Вид верхней части склона Эвереста с вершины Лхоцзе.

Стоя на вершине мира, одной ногой в Китае, а другой – в Непале, я соскреб лед с кислородной маски, повернулся боком к ветру и рассеянно уставился на необъятные просторы Тибета. На каком-то неясном, смутном уровне я понимал, что ширь земли, простирающаяся у меня под ногами, являет собой поистине захватывающее зрелище. Многие месяцы я грезил об этом миге и предвкушал бурю чувств, которая должна ему сопутствовать. Но теперь, когда я, наконец, оказался на вершине Эвереста, у меня совсем не было сил для эмоций.

Это произошло днем 10 мая 1996 года. Я не спал уже пятьдесят семь часов. Все, что мне удалось засунуть себе в рот за последние три дня, сводилось к упаковке лапши быстрого приготовления и горсти арахисовых M&M's. До этого несколько недель меня мучил сильнейший кашель, и теперь у меня так сильно болели ребра, что было сложно дышать. На высоте 8848 метров в воздухе содержалось так мало кислорода, что мои умственные способности деградировали до уровня интеллекта маленького и несообразительного ребенка. В те минуты я не был в состоянии чувствовать ничего, кроме холода и усталости.

Я достиг вершины Эвереста через несколько минут после того, как на нее поднялся русский проводник Анатолий Букреев[3], работавший с американской коммерческой экспедицией, и незадолго до того, как на вершину Эвереста взошел Энди Харрис – проводник из Новой Зеландии, работавший с экспедицией, в состав которой входил я сам. С Букреевым я был едва знаком, но за предыдущие шесть недель успел хорошо узнать Харриса. Я быстро сделал четыре снимка Харриса и Букреева, принимавших эффектные позы покорителей вершины, развернулся и стал спускаться вниз. Мои часы показывали 13.17. В общей сложности я провел на «крыше мира» менее пяти минут.

Через пару минут я остановился и сфотографировал Юго-восточный хребет, по которому мы поднимались. Наводя объектив на двух карабкающихся вверх альпинистов, я заметил то, на что раньше не обращал внимания. На юге, где всего час назад небо было совершенно чистым, облака затянули Пумори, Ама-Даблам и другие более низкие вершины, окружавшие Эверест.

Почему альпинисты не обратили внимания, что погодные условия явно ухудшаются? Почему опытные и знакомые с этими горами проводники не остановили восхождение относительно малоопытных альпинистов-любителей, которые заплатили им по шестьдесят пять тысяч долларов за человека, чтобы им помогли безопасно подняться на вершину Эвереста? Почему проводники продолжали вести людей вверх, увлекая их в смертельную ловушку?

Руководители двух экспедиций не могут ответить на эти вопросы, потому что они мертвы. Со своей стороны, я могу сказать, что ничего из того, что я увидел сразу после полудня 10 мая, не предвещало наступления сильнейшего урагана. Моему истощенному кислородным голоданием мозгу облака, появившиеся над большой ледовой долиной – Долиной Молчания[4], казались редкими, невесомыми и вполне безобидными. Они плыли, светясь в лучах полуденного солнца, и по виду ничем не отличались от невинной дымки конвективного конденсата, которая после полудня почти каждый день поднимается над долиной.

В начале спуска меня охватило сильное беспокойство, но оно не было связано с погодными условиями: индикатор на моем кислородном баллоне показывал, что он почти пуст. Надо было срочно спускаться вниз.

Верхняя оконечность Юго-восточного гребня Эвереста похожа на тонкий, состоящий из острых глыб плавник из камня и нанесенного ветром снега. Она тянется примерно полкилометра между вершиной Эвереста и расположенным чуть ниже пиком под названием Южная вершина. Переход по зубчатому гребню не представляет особых технических трудностей, но маршрут этот крайне опасен: альпиниста на открытом пространстве может сдуть сильный ветер, который здесь часто бывает. Спустившись с вершины, я в течение пятнадцати минут с предельной осторожностью аккуратно пробирался над пропастью глубиной в 2200 метров, пока не достиг знаменитой ступени Хиллари. Она представляет собой крутой, почти вертикальный склон на гребне, и для перехода по ней необходима хорошая альпинистская подготовка. Как только я пристегнулся к закрепленной там страховочной веревке и приготовился спуститься вниз ступени, мне открылось пугающее зрелище.

Десятью метрами ниже, у основания ступени Хиллари, около двух десятков человек стояли в очереди на подъем. Три альпиниста уже поднимались, держась за веревку, по которой собирался спускаться и я. Мне пришлось отстегнуть карабин от веревки и отойти в сторону.

«Столпотворение» на подъеме создавали альпинисты из трех экспедиций: команды, к которой принадлежал я (это была группа платных участников, возглавляемая известным новозеландским проводником Робом Холлом), команды американского проводника Скотта Фишера и некоммерческой экспедиции из Тайваня. Двигаясь со скоростью улитки, что на высоте свыше 8000 метров является нормой, альпинисты один за другим одолевали ступень Хиллари, в то время как я с нетерпением ожидал своей очереди.

Вскоре меня нагнал Харрис, покинувший вершину следом за мной. Желая сохранить остатки кислорода в баллоне, я попросил его залезть в мой рюкзак и перекрыть клапан на регуляторе, что он и сделал. На протяжении последующих десяти минут я чувствовал себя на удивление прекрасно. Голова прояснилась. Я даже ощутил себя менее усталым, чем до отключения кислорода. Но потом мне вдруг показалось, что я задыхаюсь. В глазах потемнело, голова закружилась. Я был на грани обморока.

Правда, был еще один баллон, ожидавший меня на Южной вершине, семьюдесятью метрами ниже, но, чтобы туда попасть, я должен был спуститься по самому опасному, открытому участку маршрута без кислородной поддержки.

В любом случае для начала надо было дождаться, пока рассосется толпа. Я сдвинул теперь уже бесполезную маску в сторону, воткнул ледоруб в промерзшую гору и присел на корточки. Пока я обменивался стандартными поздравлениями с проходящими мимо альпинистами, внутри меня все кипело.

«Да скорее же! Скорее! – мысленно подгонял я их. – Пока вы тут тормозите, я теряю клетки мозга миллионами!»

Большинство восходящих альпинистов принадлежало к группе Фишера, но почти в самом конце очереди появились двое людей из моей экспедиции – Роб Холл и Ясуко Намба. Сдержанной и замкнутой сорокасемилетней Намбе оставалось каких-то сорок минут до того, чтобы стать самой старшей среди женщин, поднявшихся на Эверест, и второй японкой, покорившей высочайшие пики на всех континентах – так называемые Семь вершин. Намба весила всего сорок шесть килограммов, но в ее тщедушном теле воробышка гнездилась невероятная решимость. С невероятным упорством она поднималась к вершине, движимая непоколебимым стремлением покорить Эверест.

Чуть позднее на верхушку ступени Хиллари взобрался Даг Хансен, еще один член нашей экспедиции. Даг был почтовым служащим из пригорода Сиэтла и моим другом на этой горе.

– Дело сделано! – прокричал я ему сквозь ветер, стараясь выглядеть бодрее, чем чувствовал себя на самом деле. Измученный Даг пробормотал из-под своей кислородной маски что-то невнятное, слабо пожал мне руку и, медленно и тяжело ступая, продолжил восхождение к вершине.

Замыкающим шел Скотт Фишер, которого я немного знал по Сиэтлу, где мы оба жили. Сила и неистощимая энергия Фишера стали легендой – в 1994 году он поднялся на Эверест, не пользуясь кислородными баллонами.

Поэтому я был удивлен, увидев, как медленно он шел и каким измученным выглядело его лицо, когда он сдвинул маску, чтобы меня поприветствовать.

– Брююююс! – с наигранной веселостью воскликнул он. Фишер часто приветствовал людей этим именем, независимо от того, как их звали на самом деле.

Когда я спросил, как у него дела, Фишер заверил, что чувствует себя прекрасно.

– Только сегодня почему-то немного тяжело идти. А так все замечательно.

Наконец ступень Хиллари освободилась, я пристегнул карабин к страховочной веревке, обошел Фишера, который пытался перевести дух, опершись на ледоруб, и перемахнул через край.

Было уже начало четвертого, когда я добрался до Южной вершины. Клубы облаков накрыли верхушку Лхоцзе (8511 метров) и начали подползать к пирамиде Эвереста. Погода уже не казалась такой солнечной и безобидной, как раньше. Я схватил полный кислородный баллон, засунул его в рюкзак, присоединил к трубке маски и поспешил вниз в сгущающиеся облака. Через минуту после того, как я сошел с Южной вершины, посыпал мелкий снег, и видимость стала нулевой.

На 122 вертикальных метра выше меня вершина все еще была освещена яркими лучами солнца, а небо было безукоризненно голубым. На вершине горы мои товарищи развлекали себя разными пустяками: запечатлевали свое прибытие на высшую точку планеты, размахивали флагами, попусту расходуя драгоценные секунды. Никто из них не подозревал, что впереди ждет суровое испытание.

Точные подробности этой истории неизвестны, потому что она стала легендой и обросла мифами. Неоспоримо лишь то, что произошла она в 1852 году, в конторе Главной службы тригонометрической топографической съемки Индии, в северной горной станции Дехрадун. Согласно наиболее правдоподобной версии событий, в кабинет главного топографа Индии сэра Эндрю Во вбежал клерк с сообщением, что бенгальский «вычислитель» Радханат Сикхдар из калькуттского топографического отделения «обнаружил самую высокую гору в мире». (Во времена Эндрю Во «вычислителями» или, как тогда говорили, «компьютерами», работали люди, а не машины.) За три года до этого полевые топографы впервые измерили угол подъема горы, которую они назвали Пиком XV, при помощи двадцатичетырехдюймового теодолита[5]. Сам Пик XV находился в Гималаях на территории закрытого королевства Непал.

До тех пор, пока Сикхдар, используя топографические данные, не рассчитал высоту горы, никто и не подозревал, что Пик XV может быть чем-либо примечателен. Угол подъема горы измеряли с шести разных точек в северной Индии, расположенных на расстоянии приблизительно ста пятидесяти километров от самого пика. Топографы видели лишь верхушку Пика XV, скрытого множеством высоких пиков на переднем плане, отчего создавалось впечатление, что некоторые из них гораздо выше. Однако тщательные тригонометрические вычисления Сикхдара (который учитывал такие факторы, как кривизна земной поверхности, атмосферная рефракция и горизонтальный угол теодолитного хода) показали, что Пик XV возвышается на 8840[6] метров (или 29 002 фута) над уровнем моря, что делало его самой высокой точкой планеты.

Через девять лет после того, как подсчеты Сикхдара высоты Пика XV проверили и перепроверили, Эндрю Во в 1865 году назвал гору Эверестом – в честь своего предшественника, главного топографа Индии сэра Джорджа Эвереста. Впрочем, англичане были далеко не первыми людьми, давшими имя этой горе.

Однако Во решил игнорировать местные топонимы (несмотря на то что официальная колониальная политика поощряла сохранение местных и освященных временем наименований), и название Эверест прижилось.

Прошло совсем немного времени после того, как человечество узнало, что Эверест является самой высокой точкой планеты, и альпинисты решили покорить его вершину. В 1909 году американский исследователь Роберт Пери вышел к Северному полюсу, а в 1911 году норвежская экспедиция под руководством Руаля Амундсена достигла Южного полюса. В этой ситуации Эверест, или, как его тогда называли, Третий полюс, остался единственным непокоренным из значимых мест Земли, и к нему стали стремиться многие исследователи. По словам Понтера О. Диренфурта, известного альпиниста и историка, описавшего первые гималайские экспедиции, покорение этой вершины стало «задачей общечеловеческого масштаба, от решения которой нельзя отказаться, каких бы потерь она ни стоила».

Многие альпинисты и знатоки гор не считают Эверест особо привлекательной вершиной. Пропорции горы слишком велики, она очень широкая в основании, и может показаться, что ее склоны являются чрезвычайно грубо высеченными. Однако то, чего Эвересту не хватает с точки зрения эстетики и изящества, он с лихвой компенсирует своими абсолютно умопомрачительными размерами.

Эверест стоит на границе Непала и Тибета, на 3660 метров возвышаясь над долиной у своего основания, и имеет вид трехгранной пирамиды из блестящего льда и темных бороздчатых скал. Первые восемь экспедиций на Эверест провели англичане. Все эти экспедиции штурмовали Эверест с северной, тибетской стороны. Это объяснялось не только тем, что именно с этой стороны было проще подступиться к горе, но и тем, что в 1921 году правительство Тибета открыло для иностранцев свои границы, долгое время находившиеся под замком, а Непал оставался по-прежнему закрытой страной.

Чтобы добраться от города Дарджилинга до подножия горы, первым покорителям Эвереста надо было преодолеть шестьсот километров по сложно проходимому тибетскому плато. Их знания пагубного воздействия больших высот на человеческий организм были минимальными, а снаряжение просто смешным по сравнению с тем, которым пользуются современные альпинисты. Тем не менее в 1924 году член третьей британской экспедиции Эдвард Феликс Нортон смог подняться до высоты 8573 метра, то есть всего 2×74 метра не дойдя до вершины. Ему пришлось развернуться из-за неимоверной усталости и снежной слепоты. Это было поистине огромное достижение, которое, возможно, никому не удалось превзойти за последующие двадцать девять лет.

Я говорю «возможно», потому что через четыре дня после попытки Нортона на штурм вершины отправились два других участника той же британской экспедиции 1924 года. Это были альпинисты Джордж Ли Мэллори и Эндрю Ирвин, они с первыми лучами солнца 8 июня вышли из высокогорного лагеря по направлению к вершине.

Имя Мэллори неразрывно связано с Эверестом – он был вдохновителем первых трех экспедиций. Именно Мэллори во время лекционного турне по Соединенным Штатам в ответ на вопрос назойливого журналиста, почему он решил подняться на Эверест, сказал свою знаменитую фразу: «Потому что он существует».

В 1924 году Джорджу Мэллори было тридцать восемь лет, он был женат, имел троих маленьких детей и работал директором школы. Выходец из высших слоев английского общества, эстет, романтик и идеалист, благодаря своей атлетической грации, светскому шарму и удивительной красоте Мэллори был любимцем интеллектуалов, таких как Литтон Стрейчи[7] и члены кружка Блумсбери[8]. Мэллори всегда был «в образе» и, сидя в палатке высоко на склоне Эвереста, читал спутникам наизусть отрывки из «Гамлета» и «Короля Лира».

8 июня 1924 года, когда Ирвин и Мэллори медленно поднимались к вершине Эвереста, ее затянуло облаками, поэтому оставшиеся в лагере члены экспедиции не могли видеть своих товарищей. В 12:50 облака на мгновение расступились, и Ноэл Одел ясно увидел силуэты Мэллори и Ирвина. Они приблизительно на пять часов выбились из графика восхождения, но «осторожно и целеустремленно» продвигались к вершине.

Мы этого не знаем, но вопрос, удалось ли им покорить Эверест или нет, обсуждают по сей день. Скорее всего, до вершины Мэллори и Ирвин так и не дошли. Доказательств, что они поднялись на пик, не существует, поэтому, по официальной версии, у нас нет оснований считать, что они покорили Эверест[9].

Через два часа после взлета рейса № 311 авиакомпании Thai Air из Бангкока в Катманду я встал с места и прошел в хвост самолета. Рядом с туалетами по правому борту располагался маленький иллюминатор, рядом с которым я присел в надежде увидеть какие-нибудь горы. И я действительно увидел горы – зубчатые пики Гималаев высились, закрывая горизонт. Так до самого конца полета я и просидел на корточках у окна, прижавшись лицом к холодному плексигласу, у большого мусорного мешка, набитого недоеденными обедами и пустыми банками из-под газировки.

Я сразу же узнал огромную и широкую гору Канченджанга, третью по высоте вершину в мире, возвышающуюся на 8586 метров над уровнем моря. Через пятнадцать минут в поле зрения появилась пятая из высочайших вершин Макалу, а затем, наконец, и легко узнаваемые очертания самого Эвереста.

Чернильночерный клин его пирамидальной верхушки выделялся из общего рельефа, возвышаясь над окружающими горными вершинами. Пик горы находился на высоте полета современных авиалайнеров, где скорость ветра составляла 120 узлов – 62 метра в секунду. Гора пропорола в небе зияющую рану, а ветер сдувал с нее миллиарды кристалликов льда, которые, словно длинный шелковый шарф, тянулись на восток. Я глядел на этот шлейф, похожий на инверсионный след, который оставляет в небе самолет, и думал, что вершина Эвереста находится на той же высоте, что и герметичный лайнер, в котором я сейчас лечу.

Через сорок минут мы приземлились в Катманду. Как только я прошел таможенный контроль и вошел в вестибюль аэропорта, ко мне, поглядывая на мои две громадные сумки со снаряжением, подошел крепкий, гладко выбритый молодой человек.

– Вы, наверное, Джон? – спросил он с сильным новозеландским акцентом, предварительно порывшись в пачке ксерокопий паспортов клиентов Роба Холла.

Он крепко пожал мне руку и представился как Энди Харрис, тридцати одного года от роду, один из проводников в команде Холла. Харрис сообщил, что этим же рейсом из Бангкока прибывает еще один клиент Холла, пятидесятитрехлетний адвокат Лу Касишке из Блумфилд-Хилз, штат Мичиган. Касишке потребовался битый час, чтобы найти свой багаж, и в ожидании его мы с Энди вспоминали сложные восхождения в Западной Канаде, в которых нам довелось участвовать, а также успели подробно обсудить преимущества горных лыж по сравнению со сноубордом.

Энтузиазм Энди по поводу альпинизма был заразительным, и его неподдельная любовь к горам вызвала во мне тоску по былым временам. Я с грустью вспомнил тот период своей жизни, когда альпинизм был для меня самым важным делом на свете, когда я оценивал себя только с высоты тех горных вершин, которые уже покорил, и планировал дальнейшее существование только с точки зрения гор, на которые в один прекрасный день собирался взобраться.

Незадолго до того как Касишке – похожий на патриция, высокий, седовласый мужчина атлетического телосложения – закончил формальности на таможне и вышел к нам, я поинтересовался у Энди, сколько раз он поднимался на Эверест.

Холл поселил нас в отеле Garuda – радушном заведении, расположенном в самом сердце Тамела, шумного туристского района Катманду, на узенькой улочке, забитой велорикшами и торговцами. Когда-то здесь гостили хиппи, но теперь в Garuda останавливались участники отправлявшихся в Гималаи экспедиций. Стены отеля были увешаны фотографиями с автографами знаменитых альпинистов, которые побывали здесь за долгие годы существования этого славного заведения: Райнхольд Месснер, Питер Хабилер, Китти Калхаун, Джон Роскелли, Джефф Лоу.

Поднимаясь по лестнице в свой номер, я обратил внимание на большой плакат с надписью «Гималайская трилогия» и видами Эвереста, Чогори (К2) и Лхоцзе, то есть первой, второй и четвертой по счету самых высоких гор мира. На переднем плане, на фоне этих величественных вершин был изображен портрет улыбающегося бородача, одетого в полную альпинистскую экипировку.

На подписи под портретом стояло имя Роба Холла. Это был рекламный плакат фирмы Холла «Консультанты по приключениям», организующей платные экспедиции на Эверест. Он был выпущен в память о впечатляющем достижении своего основателя, а именно – покорении всех этих трех вершин в течение двух месяцев в 1994 году.

Через час я встретил Холла лично. Он был тощий как жердь и ростом чуть выше 180 сантиметров. В его облике было что-то от херувима, хотя выглядел он старше своих тридцати пяти лет – может, из-за глубоких морщин в уголках глаз, а может, из-за авторитета и репутации, которыми обладал. А нем была гавайская рубашка и потертые джинсы, на одном колене которых красовалась заплатка с вышитым знаком «инь-ян». Густые непокорные каштановые волосы ниспадали на его лоб, а кустистая борода всем своим видом требовала, чтобы хозяин побыстрее сводил ее к брадобрею.

Новозеландец Холл оказался общительным, блестящим и остроумным собеседником с хорошим чувством юмора. Он рассказал длинный анекдот о французском туристе, буддистском монахе и необычайно мохнатом яке, и, дойдя до кульминационного момента, окинул нас хитрым взглядом, выдержал эффектную паузу, затем рассмеялся так громко и заразительно, словно не в силах был сдержать восторг от собственного рассказа. Я мгновенно проникся к нему симпатией.

Холл родился в семье рабочих в новозеландском городке Крайстчерч младшим из девяти детей и был воспитан в католической вере. Хотя Холл обладал острым аналитическим умом, в возрасте пятнадцати лет он бросил школу – после того как повздорил с одним слишком авторитарным учителем, и в 1976 году устроился на работу в местную компанию Alp Sports, занимавшуюся производством альпинистского снаряжения.

– Он начинал с мелких поручений: строчил на швейной машинке и так далее, в общем, делал что скажут, – вспоминает опытный альпинист и проводник Билл Аткинсон, который работал в Alp Sports в одно время с Холлом. – Но он обладал великолепными организаторскими способностями, которые проявились, когда ему было еще лет шестнадцать-семнадцать, и вскоре возглавил производственное отделение всей компании.

С детства Холл страстно увлекался треккингом в горах, а устроившись на работу в Alp Sports, занялся еще и скалолазанием и восхождением на ледники. Он быстро учился, и, по словам Аткинсона, который стал его постоянным партнером по восхождениям, «как губка впитывал навыки и перенимал мастерство».

В 1980 году в возрасте девятнадцати лет Холл присоединился к экспедиции, которая поднялась на высоту 6795 метров по сложному северному гребню вершины Ама-Даблам. Эта удивительной красоты вершина находится в двадцати двух километрах к югу от Эвереста. Холл оказался в Гималаях впервые и во время этого путешествия специально сделал крюк и дошел до базового лагеря для восхождений на Эверест. Именно тогда он принял решение, что в один прекрасный день покорит самую высокую гору в мире.

Для осуществления этого плана потребовалось десять лет и три попытки, и в мае 1990 года Холл, наконец, вышел на вершину Эвереста в качестве руководителя экспедиции, в которой участвовал Питер Хиллари, сын Эдмунда Хиллари.

К тому времени Холл стал профессиональным альпинистом. Как и большинство его коллег, он жил за счет корпоративных спонсоров, финансировавших его дорогостоящие гималайские экспедиции. Холл понимал, что чем больше внимания ему будут уделять средства массовой информации, тем легче будет уговорить корпорации выделить ему деньги. Как выяснилось, он умел себя рекламировать, поэтому его имя постоянно мелькало в газетах и журналах, а лицо периодически появлялось на телеэкранах.

В 1988 году партнером, а также ближайшим другом Холла становится проводник из Окленда по имени Гэри Болл. В 1990 году они вместе поднялись на вершину Эвереста, а по возвращении в Новую Зеландию задумали покорить, как в свое время сделал Дик Басе, все семь высочайших вершин семи континентов. При этом они решили усложнить задачу и подняться на все семь вершин в течение семи месяцев[19].

Так как они только что покорили Эверест, то есть наиболее сложную из семи вершин, Холл и Болл смогли заручиться финансовой поддержкой крупной компании Power Build, занимавшейся строительством энергетических объектов, после чего они, не теряя времени, приступили к осуществлению своего плана. 12 декабря 1990 года, всего за несколько часов до истечения семимесячного срока, Холл и Болл поднялись на пик седьмой вершины – высшей точки Антарктиды массива Винсон (5140 метров). Это достижение широко освещали СМИ в Новой Зеландии.

Несмотря на огромный успех, Холл и Болл решили трезво оценить свои долгосрочные перспективы в сфере профессионального альпинизма, существующего на деньги спонсоров.

– Чтобы регулярно получать спонсорскую поддержку компаний, – объясняет Аткинсон, – альпинист должен постоянно удивлять своими достижениями. Каждый новый подъем должен быть труднее и эффектнее предыдущего. Невозможно бесконечно играть в перегонки с самим собой и лучшими альпинистами планеты. Нельзя усложнять задачу до бесконечности, рано или поздно человек физически не сможет делать то, что делал ранее. Роб и Гэри понимали, что рано или поздно этого не выдержат, дело кончится несчастным случаем, и они погибнут. И вот тогда они и решили сменить тактику и стать высокогорными проводниками. Гид совершает не те восхождения, которые интересны лично ему, его работа – помочь другим подняться на вершину и спуститься вниз. Здесь совершенно другие задачи, но зато это более долгосрочная карьера, а не бесконечная погоня за спонсорами. Если ты предлагаешь людям хороший продукт, то тебе гарантирован неограниченный приток клиентов.

В ходе этого пиар-мероприятия под девизом «Семь вершин за семь месяцев» у Роба Холла и Гэри Болла созрел план совместного предприятия по организации платных восхождений на Семь вершин.

В самом начале деятельности «консультантам» сопутствовала удача. В мае 1992 года они вывели на вершину Эвереста шестерых клиентов. На следующий год они сопровождали группу из семи человек – тогда за один день на вершине побывало сорок альпинистов. Однако по возвращении домой после этой экспедиции их деятельность раскритиковал сэр Эдмунд Хиллари. Он осудил Холла за то, что тот способствует возрастающей коммерциализации Эвереста. Из-за того, что толпы новичков ведут на вершину за деньги, «появляется неуважительное отношение к этой горе», с возмущением говорил сэр Эдмунд.

У себя на родине Хиллари считают одним из самых уважаемых людей страны[20]. Его изрезанное морщинами лицо даже украшает пятидолларовую банкноту Новой Зеландии. Жестокая публичная критика горного полубога, одного из самых уважаемых альпинистов очень огорчила Холла, для которого Хиллари был примером для подражания в юношеские годы.

– В Новой Зеландии Хиллари считают национальным достоянием, – говорит Аткинсон. – Его слова имеют большой вес, и наверняка Робу было очень неприятно услышать критику в свой адрес именно от этого человека. Роб даже хотел выступить с публичным заявлением в свою защиту, но понял, что поднимать голос против такой уважаемой персоны – дело совершенно безнадежное.

Через пять месяцев после того, как Холла публично раскритиковал Хиллари, альпиниста постиг еще более тяжелый удар: в октябре 1993 года Еэри Болл скончался от отека головного мозга, который развился у него на большой высоте. Эта трагедия произошла во время подъема на шестую по высоте гору в мире – Дхаулагири (8222 м)[21]. Лежа в коматозном состоянии в маленькой палатке на вершине горы, Болл испустил последний вздох и умер на руках у Холла. На следующий день Холл похоронил своего друга в ледниковой расселине.

После экспедиции в интервью новозеландскому телевидению Холл угрюмо описывал, как он взял свою любимую альпинистскую веревку и спустил на ней тело Болла в глубь ледника.

– После смерти Гэри, Роб был в ужасном состоянии, – рассказывает Хелен Уилтон, которая работала у Холла менеджером базового лагеря на Эвересте в 1993, 1995 и 1996 годах. – Но виду не подавал. Он считал, что лучший способ справиться с горем – это продолжать двигаться дальше.

Холл в одиночестве продолжил управлять компанией «Консультанты по приключениям». Он планомерно совершенствовал инфраструктуру и расширял набор предлагаемых услуг, и ему, как и раньше, сопутствовал необычайный успех в организации и сопровождении экспедиций альпинистов-любителей на пики высоких и далеких гор.

В период между 1990 и 1995 годами Холл помог подняться на вершину Эвереста тридцати девяти альпинистам. Это было на три человека больше, чем общее число людей, вышедших на вершину за двадцать лет после покорения Эвереста Эдмундом Хиллари. Холл совершенно обоснованно объявил свою компанию «мировым лидером по восхождениям на Эверест, на счету которой больше подъемов, чем у любой другой организации». В брошюре, которую он рассылал потенциальным клиентам, было написано:

Тем, кто отважится идти на встречу к своей мечте, приключение подарит то, что нельзя описать словами. Мы приглашаем вас вместе с нами покорить гору вашей мечты».

В 1996 году за сопровождение на «крышу мира» Холл брал 65 000 долларов с человека. Как ни крути, это серьезные деньги, сумма, равная ипотечному кредиту за мой дом в Сиэтле, причем в эту сумму не входила стоимость перелета в Непал и затраты на личное снаряжение. По сравнению с конкурентами цены компании Холла были самым высокими, более того, некоторые из конкурентов брали ровно втрое меньше. Однако благодаря феноменальной истории успеха сопровождения клиентов на вершину у Холла не было недостатка желающих попасть в эту – восьмую для компании – экспедицию на Эверест. И если человек страстно мечтал покорить вершину мира и цена его не пугала, то «Консультанты по приключениям» оказывались его самым надежным партнером и самым очевидным выбором.

Из Луклы путь лежал на север по сумеречному ущелью, где бурным потоком неслась с ледника по засыпанному валунами руслу холодная речка Дудх-Коси. Первую ночь нашего перехода мы провели в деревушке под названием Пхакдинг.

Эта деревушка состояла из полдюжины домов и переполненных гестхаусов, в которых останавливались треккеры[22] и альпинисты, и была расположена на горизонтальном выступе склона над рекой.

С наступлением темноты подул по-зимнему холодный ветер, и утром, когда я поднимался вверх по тропе, на листьях рододендронов ярко блестел иней. Но Эверест находится на 28 градусах северной широты, то есть чуть выше тропиков, и как только солнце поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи проникли в глубь каньона, температура резко поднялась. К полудню, когда мы перешли четвертый за тот день шаткий пешеходный мост, подвешенный высоко над рекой, пот градом катился у меня по лицу, и я разделся до шортов и майки.

За мостом грунтовая тропинка отошла в сторону от берегов Дудх-Коси и стала зигзагом подниматься вверх по крутой стене каньона. Периодически на тропинке встречались небольшие рощицы благоухающих сосен. Изысканно рифленные шпили ледяных пиков Тамсерку и Кусум-Кангру пронзали небо на расстоянии более трех вертикальных километров над головой. Это был красивый край, поражавший своим величием, но вот уже много веков он не являлся дикой и неосвоенной территорией.

На каждом клочке пахотной земли были устроены террасы, на которых выращивали ячмень, гречиху или картофель. Молитвенные флажки были натянуты на веревках между склонами гор, тут и там встречались древние буддистские чортены[23] и стены, выложенные из покрытых резьбой камней мани[24], стоявшие, словно часовые, даже на самых высоких перевалах.

Когда я повернул от речки, тропа была забита треккерами, караванами яков[25], монахами в красных робах и босыми шерпами, сгибающимися под тяжестью непомерно больших и тяжелых грузов – дров, керосина и газированных прохладительных напитков.

Через полтора часа после того, как мы пересекли широкий мост через реку, я прошел через лабиринт окруженных каменными стенами загонов для яков и неожиданно оказался в центре Намче-Базара, культурного и торгового центра шерпов.

Расположенный на высоте 3450 метров над уровнем моря, Намче занимает огромный, чуть покатый и округлый участок земли, напоминающий вставленную в склон горы спутниковую тарелку. Более сотни строений, соединенных лабиринтом узких тропинок и мостиков, прилепились к скалистому склону. В районе нижней окраины города я нашел гестхаус Khumbu Lodge, поднял полог одеяла, выполнявшего функцию входной двери, и увидел своих товарищей по экспедиции, которые пили чай с лимоном за столом в углу.

Я подошел, и Роб Холл представил меня Майку Груму, третьему проводнику нашей экспедиции. Тридцатитрехлетний австралиец с морковно-рыжими волосами, худой и поджарый, как бегун-марафонец, Грум работал водопроводчиком в Брисбене и только периодически подрабатывал высокогорным гидом. В 1987 году ему пришлось провести ночь под открытым небом во время спуска с вершины Канченджанга (8586 метров), он обморозил ноги, после чего ему ампутировали все пальцы на ногах.

Несмотря на это, уже после столь печального инцидента Грум совершил восхождения на вершины Чогори, Лхоцзе, Чо-Ойю, Ама-Даблам и, в 1993 году, на Эверест, причем без баллона с кислородом.

Он был чрезвычайно спокойным и осторожным, хотя и малообщительным человеком, редко начинал разговор первым, а на все вопросы отвечал кратко и очень тихим голосом.

Во время обеда за столом беседу поддерживали главным образом три врача-клиента: Стюарт, Джон и в особенности, Бек. Как показало будущее, на протяжении почти всей экспедиции они втроем выполняли роль тамады. К счастью, Джон и Бек были очень остроумны, и вся компания смеялась до слез.

Бек, однако, имел привычку обращать свои монологи в уничижительные, едкие выступления против трусов-либералов в стиле ультраконсерватора Раша Лимбо[26].

Я в тот вечер совершил ошибку, вступив с ним в спор. В ответ на одно из его замечаний я заявил, что увеличение минимальной заработной платы было бы мудрым и даже необходимым политическим шагом. Бек оказался эрудированным и искусным оппонентом и разнес мое неуклюжее возражение в пух и прах, а мне не хватило аргументов, чтобы с ним спорить. Оставалось только замолчать, прикусив язык, и безмолвно возмущаться.

Пока он с сильнейшим техасским акцентом продолжал разглагольствовать о многочисленных примерах идиотизма в концепции государства всеобщего благоденствия, я, чтобы избежать еще большего унижения, поднялся и вышел из-за стола.

Потом, вернувшись в столовую, я подошел к хозяйке попросить пива. В этот момент хозяйка, маленькая, изящная шерпа, принимала заказ у группы американских треккеров.

– Мы хотеть есть, – вещал краснощекий мужчина неестественно громким голосом, сознательно коверкая свой родной язык и жестом рукой изображая то, что он ест. – Хотеть кар-тош-ка. Як-бур-гер. Ко-ка-ко-ла. Вы иметь?

– Не желаете ознакомиться с меню? – ответила хозяйка-шерпа на идеальном английском с легким канадским акцентом. – У нас очень богатый выбор блюд. И если вас это заинтересует, то на кухне остался свежий яблочный пирог на десерт.

Однако американский треккер, видимо, был не в состоянии понять, что эта смуглая жительница гор обратилась к нему на прекрасном, абсолютно классическом английском, и упорно продолжал изъясняться на ломаном «пиджин-инглиш»[27].

– Мень-ю. Хорошо, хорошо. Да, да, мы желать посмотреть мень-ю.

Шерпы остаются загадкой для большинства иностранцев, которые склонны смотреть на них сквозь розовые романтические очки. Люди, незнакомые с демографической ситуацией Гималаев, зачастую предполагают, что все жители Непала являются шерпами, хотя на самом деле во всем Непале не более двадцати тысяч шерпов. Государство Непал занимает площадь, равную по размерам штату Северная Каролина, в нем приблизительно двадцать миллионов жителей, являющихся представителями более пятидесяти различных этнических групп. Шерпы – это горная народность, исповедующая буддизм, а их предки переселились на юг с Тибета четыре или пять столетий назад.

Поселения шерпов разбросаны по всем Гималаям в Восточном Непале, кроме того, их довольно большие общины можно найти в индийских штатах Сикким и Дарджилинг. Однако центром страны шерпов является район Кхумбу, состоящий из нескольких долин на южном склоне Эвереста. Кхумбу – это маленький, с удивительно сложным рельефом регион, в котором совершенно отсутствуют дороги, автомобили и любые другие колесные средства передвижения.

Заниматься сельским хозяйством в высокогорных холодных долинах с отвесными склонами крайне сложно, поэтому традиционно шерпы зарабатывали на торговле между Тибетом и Индией, а также занимались выпасом яков. Когда в 1921 году британцы отправились в свою первую экспедицию к Эвересту, то решили нанимать шерпов в качестве носильщиков и помощников. В итоге это изменило культуру всего высокогорного народа.

Так как королевство Непал до 1949 года держало свои границы закрытыми, первая разведывательная, а также последующие восемь экспедиций на Эверест были вынуждены штурмовать гору с севера, через Тибет, и никогда даже близко не подходили к Кхумбу. Однако эти первые девять экспедиций отправлялись на Тибет из города Дарджилинга, куда эмигрировало много шерпов и где у местных колониальных властей они заслужили репутацию трудолюбивых, приветливых и умных людей. Кроме этого, большинство шерпов из поколения в поколение жили в деревнях, расположенных на высоте от 2700 до 4300 метров, следовательно, были физиологически адаптированы к условиям больших высот.

По рекомендации шотландского доктора А. М. Келласа, который поднимался в горы и много путешествовал вместе с шерпами, для помощи экспедиции на Эверест 1921 года в качестве носильщиков и подручных рабочих по лагерю наняли большое количество шерпов, и с тех пор, на протяжении семидесяти пяти лет, этой практике следовали почти все экспедиции.

Не берусь судить о том, хорошо это или плохо, но в течение двух последних десятилетий экономика и культура Кхумбу оказались неразрывно связанными с сезонным притоком треккеров и альпинистов, которых ежегодно приезжает около пятнадцати тысяч. Шерпы, освоившие технические навыки альпинизма и имеющие опыт работы высоко в горах – в особенности те, кто поднимался на вершину Эвереста, – пользуются большим уважением в своих общинах. При этом шерпы, ставшие звездами альпинизма, сильно рискуют жизнью.

Начиная с 1922 года, когда во время второй британской экспедиции при сходе лавины погибло семеро шерпов, на Эвересте потеряли жизни пятьдесят три представителя этой народности. Фактически это более трети всех смертей, произошедших на Эвересте.

Несмотря на очевидный риск, среди шерпов существует жестокая конкуренция за двенадцать-восемнадцать свободных мест в обычной экспедиции на Эверест. Самая жестокая конкурентная борьба происходит за пяток вакансий для высококвалифицированных шерпов-альпинистов, которые могут рассчитывать на заработок от 1400 до 2500 долларов за два месяца опасного труда – хорошие деньги в стране, прозябающей в нищете и с годовым доходом около 160 долларов на человека.

С увеличением притока западных альпинистов и треккеров в Кхумбу, как грибы, появляются все новые и новые гестхаусы и чайные, и новое строительство особенно заметно в Намче-Базаре. По пути к Намче я обгонял много носильщиков, тащивших в горы свежеотесанные бревна весом под пятьдесят килограммов каждое, которые были срублены в лесах, расположенных ниже долин. И за этот убийственный труд шерпы зарабатывают около трех долларов в день.

Тех, кто приезжает в Кхумбу на протяжении многих лет, совсем не радует туристический бум и перемены, происшедшие в этих местах, которые первые западные альпинисты считали земным раем, настоящей волшебной страной Шангри-Ла. С тех пор в ряде долин полностью вырубили леса, чтобы удовлетворить растущий спрос на дрова. Подростки, болтающиеся по салонам для игры в карром[28] в Намче, скорее всего, будут одеты в джинсы и футболки с надписью Chicago Bulls, а не в традиционную одежду. Семьи готовы целыми вечерами проводить у экрана телевизора, подключенного к видеомагнитофону, уставившись в очередной голливудский «шедевр» с участием Шварценеггера.

Вне всякого сомнения, не все перемены в культуре Кхумбу идут на пользу жителям этого района, но я ни разу не слышал, чтобы хоть один шерп горевал по этому поводу. Благодаря твердой валюте, поступающей от треккеров и альпинистов, а также дотациям международных организаций по туризму и альпинизму были построены школы и поликлиники, снизилась детская смертность, появились пешеходные мосты, а также в Намче и другие деревни провели электричество. Так что плакать западникам по поводу ушедших в прошлое старых добрых времен, когда жизнь в Кхумбу казалась намного проще и выглядела живописней, было бы верхом лицемерия и бессмысленности. Большинство людей, проживающих в этом суровом краю, судя по всему, совсем не горят желанием оказаться отрезанными от современной жизни и от поступательного развития прогресса. Шерпам меньше всего на свете нужно, чтобы их превратили в живые экспонаты антропологического музея.

Сразу же после того, как стемнело, 8 апреля возле гестхауса в Лобуче с треском ожила маленькая портативная рация Энди. Это с ним из базового лагеря связался Роб, у которого были хорошие новости. Команда из тридцати пяти шерпов, собранных из нескольких экспедиций, потратила целый день, чтобы спустить Тенцинга вниз. Прикрепив его ремнями к алюминиевой лестнице, им удалось спустить его, после чего волоком и на руках протащить по ледопаду, и теперь он находился в базовом лагере. Если погода продержится, то на рассвете прилетит вертолет и доставит его в больницу в Катманду. С очевидным облегчением Роб дал нам указание утром выходить из Лобуче и двигаться в базовый лагерь.

Все клиенты также испытали огромное облегчение от того, что Тенцинг был в безопасности. И еще все мы были несказанно рады, что можем, наконец, покинуть Лобуче. От антисанитарных условий Джон и Лу подхватили какую-то опасную кишечную инфекцию. Менеджер нашего базового лагеря Хелен мучилась от выматывающей, непроходящей головной боли, вызванной большой высотой. А мой кашель стал только сильнее после второй ночи, проведенной в задымленном помещении гестхауса.

На третью ночь я не выдержал и решил сбежать от едкого дыма. Я перебрался в разбитую рядом со зданием палатку, которую освободили Роб и Майк, ушедшие в базовый лагерь. Энди переселился в палатку вместе со мной. В два часа ночи я проснулся от того, что он резко принял сидячее положение и громко застонал.

– Эй, Гарольд, – спросил я, не вылезая из своего теплого спального мешка. – У тебя все в порядке?

– Кажется, нет. Вчерашний ужин лезет наружу.

Уже через секунду Энди отчаянно открывал застегнутый на «молнию» полог палатки. Он едва успел высунуть наружу голову, как его громко стошнило. После того, как приступ рвоты прошел, он пару минут потерянно стоял на четвереньках одной половиной корпуса на улице, другой – в палатке. А потом, как ужаленный, вскочил на ноги, быстро отбежал на несколько метров, рывком спустил штаны, и звуки извергающегося вулкана сообщили мне, что у него начался приступ диареи. Весь остаток ночи Энди провел на улице, неистово опорожняя содержимое своего пищеварительного тракта.

На следующее утро он совсем ослаб от обезвоживания организма, и его страшно трясло. Хелен предложила ему остаться в Лобуче, чтобы восстановить силы, но он наотрез отказался.

– Черта с два я останусь в этой вонючей дыре еще на одну ночь, – заявил Энди, скривив лицо и сидя на корточках. – Я иду в базовый лагерь сегодня, вместе со всеми. Даже если мне, блин, придется ползти.

К 9 утра мы упаковали свои вещи и двинулись в путь. Вся группа бодрым шагом поднималась по тропе, а мы с Хелен плелись позади всех, поддерживая Энди, который прикладывал неимоверные усилия, чтобы переставлять ноги. Он периодически останавливался и, опираясь на лыжные палки, несколько минут стоял, чтобы прийти в себя и набраться сил для следующего рывка.

На протяжении нескольких километров тропа петляла вверх-вниз по каменным россыпям морены ледника Кхумбу, после чего спускалась на сам ледник. Во многих местах большая часть поверхности льда была покрыта кусочками угля, шершавым гравием и гранитными валунами, но время от времени попадались вкрапления идеально чистого льда – полупрозрачного, промерзшего и сверкающего, как ошлифованный оникс. Талая вода ожесточенно-шумно стекала по бесчисленным поверхностным и внутренним руслам ледника, и ее пугающе гармоничное журчание отдавалось по всей площади ледника.

К вечеру мы вышли к причудливым рядам стоящих на некотором отдалении друг от друга ледяных столбов-башен (самые высокие из них были под тридцать метров), известных как Аллея призраков. Созданные яркими солнечными лучами и отливавшие радиоактивной бирюзой, башни выступали из-за окружавших их валунов, словно зубы гигантской акулы, и уходили вдаль, насколько видел глаз. Хелен, которая неоднократно бывала в этих краях, объявила, что мы близки к цели.

Через три километра, в месте, где ледник резко уходил на восток, мы дошли до гребня длинного склона, и нашему взору открылись пестрые купола нейлонового города. На засыпанном камнями льду стояло более трех сотен палаток, в которых проживали альпинисты и шерпы из четырнадцати экспедиций.

Двадцать минут потребовалось, чтобы среди этой массы палаток найти те, в которых жили члены нашей экспедиции. Наконец, когда мы преодолевали последний подъем, нам навстречу вышел Роб.

– Добро пожаловать в базовый лагерь Эвереста, – сказал он и усмехнулся.

Высотометр на моих наручных часах показывал 5365 метров.

Временный поселок, который будет служить нам домом в течение шести ближайших недель, был расположен в центре амфитеатра, образованного неприступными склонами гор. Откосы над лагерем были покрыты свисающими ледниками, с которых в любое время дня и ночи с грохотом сходили вниз мощные ледовые лавины. В полукилометре к востоку, в хаосе ледовых глыб, по узкому ущелью сползал ледопад Кхумбу, зажатый между стеной Нупцзе и западным плечом Эвереста.

Амфитеатр был обращен на юго-запад и располагался на площадке, хорошо освещенной солнечными лучами. В ясный и безветренный день после полудня было достаточно тепло, чтобы комфортно чувствовать себя на улице в одной майке. Однако, как только солнце опускалось за коническую вершину Пумори (пик высотой 7165 метров на западе от базового лагеря), температура резко падала ниже нуля. Когда я возвращался ночью в свою палатку и ложился спать, ледник скрипел и потрескивал, исполняя серенады, напоминавшие мне, что я живу на медленно движущейся ледяной реке.

Поразительным контрастом с окружавшей нас дикой природой явилась масса удобств, созданных в лагере компании «Консультанты по приключениям». Этот лагерь стал домом для четырнадцати западных гостей (шерпы называли нас либо «участниками», либо «сагибами») и для четырнадцати шерпов.

В нашей огромной брезентовой палатке-столовой стоял внушительных размеров каменный стол, стереосистема, была оборудована библиотека, и имелось электрическое освещение, питавшееся от солнечных батарей. Рядом со столовой находилась палатка со спутниковым телефоном и факсом.

Импровизированный душ представлял собой резиновый шланг и ведро с теплой водой, которую грели помощники на кухне. Свежий хлеб и овощи доставляли раз в несколько дней на спинах яков. Соблюдая давнюю традицию, появившуюся в экспедициях еще с колониальных времен, повар Чхонгба и его помощник Тенди каждое утро обходили палатки клиентов, подавая нам кружки горячего чая, приготовленного по традиционному рецепту шерпов.

Я часто слышал разговоры, что толпы альпинистов превратили Эверест в мусорную свалку, и, как многие считали, главными виновниками этого загрязнения были коммерческие экспедиции. Хотя в 1970-е и 1980-е годы базовый лагерь действительно представлял собой большую мусорную кучу, за последние годы в нем хорошо прибрались, и он стал довольно опрятным. Вне всякого сомнения, это было самое чистое поселение, которое мне довелось увидеть с тех пор, как мы покинули Намче-Базар. И уборку лагеря проводили главным образом силами коммерческих экспедиций.

Коммерческие проводники из года в год привозили клиентов на Эверест, поэтому именно они были больше заинтересованы в поддержании чистоты, чем разовые альпинисты. Во время экспедиции 1990 года Роб Холл и Гэри Болл стали организаторами уборки, в результате которой из базового лагеря вынести пять тонн мусора.

Кроме того, Холл и несколько его коллег-проводников начали работу с властями Непала в Катманду, чтобы убедить правительство принять меры, поощряющие альпинистов поддерживать на горе чистоту и порядок. К 1996 году, в дополнение к обычной плате за разрешение на восхождение, экспедиции обязали вносить залог в 4000 долларов, который возвращали только после того, как они доставляли определенное количество мусора в Намче или Катманду. С горы уносили даже бочки, в которые собирали экскременты.

В базовом лагере стояла суета, словно в муравейнике. Помещение «Консультантов по приключениям» служило своего рода штаб-квартирой всего базового лагеря, потому что никто на горе не пользовался большим доверием, чем Холл. Как только возникала какая-нибудь проблема – трудовой спор с шерпами, необходимость оказания срочной медицинской помощи, или нужно было принять важное решение по поводу стратегии восхождения, – все приходили в нашу палатку-столовую за советом к Холлу. И тот щедро делился своим опытом и мудростью даже со своими соперниками, конкурировавшими с ним за клиентов, в том числе со Скоттом Фишером.

Ранее, в 1995 году, Фишер успешно вывел своих клиентов на один из восьмитысячников[33] – Броуд-Пик (8047 метров), расположенный в Каракорумских горах на границе с Пакистаном. Фишер предпринимал четыре попытки взойти на Эверест и только один раз, в 1994 году, дошел до вершины, но не в роли проводника. Весной 1996 года он впервые приехал на Эверест в качестве руководителя коммерческой экспедиции. Как и Холл, Фишер привез группу из восьми клиентов. Лагерь Фишера, который было легко узнать по огромному рекламному баннеру Starbucks, укрепленному на гранитной глыбе размером с дом, находился в пяти минутах ходьбы от нашего лагеря вниз по леднику.

Все мужчины и женщины, выбравшие в качестве работы восхождение на высочайшие вершины мира, являются как бы членами маленького закрытого клуба. Фишер и Холл были конкурентами по бизнесу, но пути их, как выдающихся членов высокогорного братства, часто пересекались, и в каком-то смысле они считали себя друзьями. Познакомились они в 1980 годы на советском Памире и позже провели много времени вместе на Эвересте в 1989 и в 1994 годах. Сразу же после окончания экспедиции на Эверест в 1996 году они планировали объединить свои силы и попытаться подняться на Манаслу – труднодоступный пик высотой 8163 метра в Центральном Непале.

Отношения между Фишером и Холлом стали более близкими в 1992 году, когда они столкнулись друг с другом на Чогори, второй по высоте горе мира. Тогда Холл пытался подняться на вершину со своим товарищем и партнером по бизнесу Гэри Боллом. Фишер штурмовал гору в паре с выдающимся американским альпинистом Эдом Вистурсом. Спускаясь с вершины во время вьюги, Фишер, Вистурс и третий американец, Чарли Мейс, неожиданно наткнулись на Холла, с трудом тащившего еле живого Гэри, которого поразила горная болезнь. Болл находился практически без сознания и не мог передвигаться самостоятельно. В условиях сильной вьюги Фишер, Вистурс и Мейс помогли стащить Болла вниз по опасному склону горы, по которому часто сходили лавины, и спасли ему жизнь. (Спустя год Боллу было суждено умереть от этой болезни на склонах Дхаулагири.)

Фишеру было сорок лет. Он был рослым и общительным мужчиной со светлыми волосами, собранными в хвост, и обладал совершенно неуемной энергией. Четырнадцатилетним школьником – он жил в Баскинг-Ридж, штат Нью-Джерси – он увидел передачу об альпинизме и загорелся. На следующее лето он поехал в Вайоминг и записался на курсы выживания в условиях дикой природы, организованные при Национальной школе инструкторов по туризму (НШИТ). После окончания учебы он переехал на постоянное местожительство на Запад, устроился на сезонную работу инструктором НШИТ, сделал альпинизм смыслом своей жизни и уже больше никогда не сворачивал с выбранного пути.

Когда Фишеру было восемнадцать, он во время работы в НШИТ влюбился в свою студентку Джин Прайс. Через семь лет они поженились, поселились в Сиэтле, и у них родилось двое детей – Энди и Кети Роуз. (Детям было соответственно девять и пять лет, когда Скотт в 1996 году отправился на Эверест.) Прайс получила свидетельство пилота коммерческих авиалиний и стала командиром экипажа в компании Alaska Airlines. Эта престижная и хорошо оплачиваемая работа жены позволяла Фишеру все свое время посвятить альпинизму. Кроме того, ее доходы помогли Фишеру в 1994 году организовать свою компанию под названием «Горное безумие».

Когда ему было немногим более двадцати, он заработал себе репутацию альпиниста, который лихачит и слишком много рискует во время восхождений. За всю свою альпинистскую карьеру, и особенно в первые годы, он попадал во множество ситуаций, в которые не должен был попадать, и его спасало только чудо.

По меньшей мере, в двух случаях – один раз в Вайоминге, другой в Иосемите – он срывался при восхождении на скалы и падал на землю с высоты более двадцати пяти метров. Во время работы младшим инструктором на курсах школы НШИТ, находясь на хребте Уинд-Ривер без страховочной веревки, он провалился на глубину двадцать один метр на дно трещины в леднике Динвуди. Пожалуй, самым страшным было падение Фишера во времена, когда он был начинающим ледовым альпинистом: несмотря на отсутствие опыта, он решил с первого раза взойти на труднодоступный замерзший водопад Фата Невесты в каньоне Прово, штат Юта. Обгоняя на ледяной скале двух опытных альпинистов, он потерял опору на высоте тридцать метров и упал вниз.

К величайшему изумлению всех, кто наблюдал это падение, Фишер поднялся на ноги и спокойно ушел, отделавшись сравнительно легкими повреждениями. Однако, пока он летел к земле, острый штык ледоруба пропорол ему насквозь голень и вышел с другой стороны. Штык пробил в его щиколотке дыру, сквозь которую можно было засунуть карандаш. После того, как его выписали из местной больницы, Фишер не видел причин тратить свои и без того ограниченные денежные средства на дополнительное лечение, поэтому следующие полгода продолжал восхождения с открытой гноящейся раной. Через пятнадцать лет после этих событий он с гордостью показывал мне шрам – две блестящие, размером с десятицентовую монету бляшки по обе стороны его ахиллова сухожилия.

– Скотт пытался жить так, словно возможности его физического тела безграничны, – говорит о нем известный американский альпинист Дон Питерсон, который встретил Фишера вскоре после того, как тот сорвался с водопада Фата Невесты. Питерсон стал в некотором смысле наставником Фишера и часто ходил с ним в горы на протяжении следующих двадцати лет. – Скотт обладал поразительной силой воли. Его не могла остановить никакая боль – он игнорировал ее и продолжал двигаться дальше. Он не из тех, кто поворачивал обратно, потому что натер ногу. Скотт страстно мечтал стать великим, одним из лучших в мире альпинистов. Помню, что при штаб-квартире НШИТ был тренировочный зал с очень ограниченным выбором тренажеров. Так вот, Скотт регулярно ходил туда и тренировался до тех пор, пока его не начинало выворачивать наизнанку. И делал он это регулярно. В мире не так много столь целеустремленных людей.

Окружающих в Фишере привлекали его энергия, щедрость, бесхитростность, прямота и почти детский энтузиазм. Он был грубоватым и эмоциональным, не склонным к самокопанию и обладал таким общительным, притягательным характером, что моментально завоевывал друзей на всю жизнь. Сотни людей, даже те, кого он встречал не более одного-двух раз, считали его своим близким другом. Кроме того, он был удивительно красивым, обладал телосложением бодибилдера и точеным лицом кинозвезды. Он, как магнитом, притягивал к себе представительниц прекрасного пола и не пренебрегал их вниманием.

Фишер был во всех смыслах неуемным человеком, курил много марихуаны (но не во время работы) и пил, часто совсем не в меру. Задняя комната в офисе компании «Горное безумное» была своего рода его собственным тайным клубом. Уложив детей в постель, он любил закрыться в ней со своими приятелями, чтобы пустить по кругу «трубку мира» и смотреть слайды, вспоминая смелые подвиги, которые они совершили высоко в горах.

В 1980-е годы Фишер провел целый ряд весьма впечатляющих восхождений, которые помогли ему стать знаменитостью местного масштаба. Однако ему никак не удавалось стать звездой альпинизма мирового уровня. Несмотря на все свои усилия, Скотт не смог получить достаточного коммерческого финансирования, которого добились некоторые из его более знаменитых коллег. Кроме того, ему казалось, что некоторые из наиболее известных альпинистов его игнорируют и не уважают.

– Скотт хотел добиться признания, – рассказывает Джен Бромет, его рекламный агент, близкая подруга и партнер, с которой он часто тренировался. Бромет приехала с командой «Горное безумие» в базовый лагерь, из которого писала отчеты об экспедиции для онлайн-версии журнала Outside. – Он жаждал его всей душой. Он был на самом деле очень ранимым и тщеславным, о чем большинство знавших его людей и не догадывались. Он бесился от того, что ему не удавалось добиться репутации и уважения великого альпиниста. И поэтому чувствовал себя обиженным и ущемленным, что причиняло ему много боли.

К тому времени, когда весной 1996 года Фишер отправился в Непал, к нему, наконец, стало приходить то запоздалое признание, которого он, по его мнению, заслуживал. Во многом это объяснялось тем, что он в 1994 году совершил восхождение на вершину Эвереста без кислородного баллона. Кроме этого, команда Фишера, которую прозвали «Экспедицией защитников окружающей среды Сагарматхи», убрала с горы две с половиной тонны мусора, что было не только полезно для природы, но и оказалось весьма удачным пиар-ходом.

В январе 1996 года Фишер возглавил широко освещенное в СМИ восхождение на высочайшую гору Африки Килиманджаро, в результате которого было собрано полмиллиона долларов для благотворительной организации CARE («Забота»). Таким образом, в значительной степени благодаря экспедиции 1994 года, очистке горы от мусора, а также благотворительному восхождению в Африке к тому времени, как Фишер в 1996 году в очередной раз отправился на Эверест, о нем заговорили СМИ в Сиэтле. Его карьера альпиниста быстро пошла в гору.

Журналисты часто задавали Фишеру вопрос о рисках, которые он берет на себя во время восхождений, и удивлялись, как ему удается совмещать такой опасный вид деятельности с ролью мужа и отца семейства. Фишер отвечал, что теперь он гораздо реже рискует, чем во времена беспечной юности, а также что в последнее время стал гораздо более осмотрительным и консервативным альпинистом. Незадолго до отъезда на Эверест в 1996 году он так говорил журналисту из Сиэтла Брюсу Баркотту:

«Я на сто процентов уверен, что вернусь. Моя жена на сто процентов уверена, что я вернусь. Она вообще за меня не беспокоится, когда я сопровождаю группу, потому что знает, что я всегда сделаю правильный выбор.

Я считаю, что если случается трагедия, то она происходит только потому, что человек совершил ошибку. Именно фактор ошибки я и стремлюсь исключить.

В молодости со мной происходило много несчастных случаев во время восхождений. Можно как угодно эти несчастные случаи объяснять, но, в конечном счете, все сводится к ошибке».

Несмотря на все заверения Фишера, его карьера альпиниста, которому надо часто надолго уезжать из дома, тяжело сказывалась на семье. Он страстно любил своих детей и во время пребывания в Сиэтле был очень внимательным и заботливым отцом, но из-за восхождений месяцами не видел свою семью. Например, его не было дома во время празднований семи из девяти дней рождения его сына. Некоторые из его друзей считали, что ко времени отъезда Скотта на Эверест в 1996 году его брак фактически разваливался.

Однако Джин Прайс была далека от того, чтобы списывать осложнения в отношениях с мужем на его занятие альпинизмом. По ее словам, всеми своими неприятностями семейство Фишер-Прайс скорее обязано проблемам, возникшим у нее с ее работодателем.

Прайс стала жертвой предполагаемого сексуального домогательства, и в течение всего 1995 года была втянута в затратный и изматывающий судебный процесс против своего работодателя – компании Alaska Airlines. В конечном итоге стороны урегулировали возникший конфликт, но само судебное разбирательство было крайне неприятным, и, что самое важное, из-за тяжбы Прайс почти в течение года не получала зарплаты. В качестве командира корабля она зарабатывала приличные деньги, а доходы Фишера от альпинизма были явно недостаточными, чтобы заткнуть брешь в семейном бюджете.

– Впервые после нашего переезда в Сиэтл у нас появились проблемы с деньгами, – с грустью вспоминает она.

Точно так же как и большинство конкурентов, со времен основания компания «Горное безумие» была не самым прибыльным предприятием. Например, в 1995 году Фишер заработал всего около двенадцати тысяч долларов. Однако доходность компании начала увеличиваться благодаря растущей известности Фишера и усилиям его делового партнера и офис-менеджера Карен Дикинсон, чьи организаторские способности и рассудительность компенсировали склонность Фишера к спонтанным решениям и стремлению отмахнуться от проблемы.

Фишер внимательно следил за успехами Роба Холла в организации коммерческих экспедиций на Эверест и знал, что его конкурент берет за них солидные деньги, поэтому решил, что пришла пора и самому выйти на этот рынок. Фишер считал, что если позаимствует у Холла формулу успеха, то быстро сделает «Горное безумие» прибыльным предприятием.

Однако Фишера привлекали не деньги как таковые. Его мало интересовала материальная сторона этой жизни, но он стремился добиться почета и уважения и прекрасно осознавал, что в современном мире деньги являются наиболее понятным и общепринятым мерилом успеха.

В 1994 году, через несколько недель после триумфального возвращения Фишера с Эвереста, я столкнулся с ним в Сиэтле. Мы не были близко знакомы, но у нас было несколько общих друзей, и мы часто встречались на скалах или на вечеринках и мероприятиях альпинистов. В тот раз он отвел меня в сторону и начал рассказывать о своих планах организации коммерческой экспедиции на Эверест, уговаривая меня принять в ней участие и потом написать статью для журнала Outside. Когда я ответил, что мне, как человеку с весьма ограниченным опытом высокогорных восхождений, было бы безумием отважиться на штурм Эвереста, он не огласился.

– Перестань, все вечно переоценивают значение опыта. Тут, брат, важна не высота, а твое отношение. Я уверен, ты прекрасно справишься. Ты уже забирался на горы и посложнее Эвереста. Я с Эверестом полностью разобрался и знаю, как его покорить. Считай, что мы уже проложили к его вершине дорогу из желтого кирпича, как в «Волшебнике Изумрудного города».

На самом деле Скотт меня тогда очень заинтересовал своим предложением. Заинтересовал даже больше, чем я в тот момент был готов себе признаться. При этом Скотт действовал как таран и всеми силами «вписывал» меня в свою экспедицию. Потом, когда мы встречались позже, он постоянно говорил со мной об Эвересте. Он неоднократно звонил редактору Outside Брэду Вецлеру и рекламировал ему свою идею.

В январе 1996 года, в немалой степени благодаря лоббированию Фишера, журнал принял твердое решение отправить меня на Эверест – возможно, как говорил Вецлер, в составе экспедиции Фишера. Сам Скотт был совершенно уверен, что это дело уже решенное.

Однако за месяц до моего отъезда мне позвонил Вецлер и сообщил, что произошли изменения в планах: Роб Холл сделал журналу более интересное предложение. Поэтому Вецлер попросил меня присоединиться к экспедиции «Консультанты по приключениям», а не Фишера. К тому времени я уже узнал и успел полюбить Фишера и мало что слышал о Холле, поэтому изначально сдержанно отнесся к этой идее. Но после того, как один мой проверенный товарищ по альпинизму подтвердил безупречную репутацию Холла, я с энтузиазмом согласился подниматься на Эверест вместе с ним.

Уже в базовом лагере я однажды спросил Холла, почему он так хотел взять меня с собой. Тот откровенно признался, что на самом деле его интересовал не я и даже не те «бонусы» популярности, которую принесет ему статья. Он сделал это, чтобы иметь возможность дешево купить дорогостоящие рекламные полосы в Outside.

Холл объяснил: по условиям договора, он вместо обычной платы за участника экспедиции возьмет только 10 000 долларов, а остальное журнал компенсирует ему рекламными полосами.

Аудиторией Outside были хорошо обеспеченные, предприимчивые и при этом находящиеся в хорошей физической форме любители приключений. То есть именно те, кто приобретал у него услуги проводника. При этом вся аудитория проживала в США.

– Важно, что это американская аудитория. Наверное, восемьдесят-девяносто процентов потенциального рынка услуг по сопровождению экспедиций на Эверест и остальные Семь вершин приходится на Соединенные Штаты, – объяснял Холл. – По окончании этого сезона мой приятель Скотт, укрепившись в роли проводника на Эверест, получит огромное преимущество перед «Консультантами по приключениям» только потому, что находится в Штатах. Чтобы конкурировать с ним, мы должны значительно расширить нашу рекламную кампанию в Америке.

Когда в январе Фишер узнал, что Холл переманил меня в свою команду, он рвал и метал. Он так расстроился, что позвонил мне из Колорадо и заявил, что не намерен уступать победу Холлу. (Как и Холл, Фишер вовсе не пытался скрывать, что лично я его вообще не интересую, а ему нужна реклама в журнале.) Однако, в конце концов, он не смог сделать лучшего предложения журналу, чем то, что сделал Холл.

Хотя я прибыл в базовый лагерь как член экспедиции «Консультанты по приключениям», а не его «безумной» команды, Скотт, судя по всему, не держал на меня зла. Когда я спустился в его лагерь и зашел к нему, он налил мне кружку кофе и крепко обнял. Мне показалось, что он искренне рад меня видеть.

Несмотря на присутствие множества внешних атрибутов цивилизации в базовом лагере, невозможно было позабыть, что мы находимся на высоте более четырех километров над уровнем моря. После прогулки до палатки-столовой на обед мне требовалось несколько минут, чтобы отдышаться. Если я слишком резко вставал на ноги, у меня начиналось головокружение и мне становилось дурно. Раздирающий и надрывный кашель, «подарок» из Лобуче, усиливался день ото дня. Сон стал прерывистым – это самый банальный симптом слабой стадии горной болезни. Почти каждую ночь я просыпался по три-четыре раза, чувствуя, что задыхаюсь.

Порезы и царапины никак не заживали. У меня начисто пропал аппетит, и органы пищеварения, которым для усвоения пищи требовалось много кислорода, не справлялись и с тем немногим, что я умудрялся в себя засунуть, в результате чего мой организм в целях самосохранения стал поедать сам себя. Мои руки и ноги начинали постепенно и неуклонно усыхать, становясь похожими на палки.

Некоторые из моих товарищей по команде чувствовали себя в этих антисанитарных условиях и при недостатке кислорода еще хуже, чем я. Энди, Майк, Каролина, Лу, Стюарт и Джон страдали от расстройства желудка, которое постоянно выгоняло их в туалет. Хелен и Даг мучились от сильной головной боли. Даг так описывал мне свое состояние.

– Такое чувство, будто между глаз гвоздь вбили.

Это была вторая попытка Дага взойти на Эверест с Холлом. Годом раньше Холл заставил его и трех других клиентов повернуть назад всего в ста метрах от пика горы, потому что было уже поздно, а на гребне вершины лежал глубокий и рыхлый снег.

Холл уговорил его вернуться на Эверест в этом году, ему было жалко, что Даг не попал на вершину, и он значительно снизил для Хансена цену, чтобы дать ему еще один шанс.

Среди моих товарищей по команде Даг был единственным, кто неоднократно ходил в горы самостоятельно без помощи профессионального проводника. Хотя он и не принадлежал к альпинистской элите, благодаря пятнадцатилетнему опыту он был вполне способен позаботиться о себе в горах сам. Я предполагал, что если кому-нибудь из нашей экспедиции и суждено дойти до вершины, то им будет именно Даг – он был сильным, мотивированным, уже поднимался высоко в горы и совсем немного не дошел до пика Эвереста.

Дагу было без двух месяцев сорок семь лет, и последние семнадцать он был в разводе. Он признался, что у него было много романов, но все женщины уходили от него, потому что уставали бороться с горами за его внимание.

В 1996 году, за несколько недель до того, как отправиться на Эверест, Даг заехал к своему другу в Тусон, где познакомился с одной женщиной, и они полюбили друг друга. Во время нашего пребывания в базовом лагере они активно обменивались факсами, потом вдруг она замолчала.

– Похоже, что она поумнела и «слила» меня, – с грустью говорил он. – Ну а что я еще мог ожидать? Ведь она такая красивая. А я-то надеялся, что смогу удержать ее.

Чуть позже после обеда, в тот же самый день, он подбежал к моей палатке, размахивая только что полученным факсом.

– Карен-Мария пишет, что она переезжает поближе к Сиэтлу! – радостно воскликнул он. – Так что наши отношения все-таки могут оказаться чем-то серьезным. Надо поскорее покорить вершину и забыть про Эверест до того, как она передумает.

Кроме переписки со своей возлюбленной, Даг в свободные минуты писал совершенно немыслимое количество открыток для учащихся начальной школы «Восход», государственного учебного заведения в Кенте, штат Вашингтон, в котором продавались футболки, чтобы помочь финансировать его восхождение. Даг показал мне несколько открыток.

«У одних людей мечты большие, у других – маленькие. Но какими бы ни были твои мечты, главное – никогда не переставай мечтать», – писал он девочке по имени Ванесса.

Еще больше времени у Дага отнимало отправление факсов его взрослым детям: девятнадцатилетней Энджи и двадцатисемилетней Джейми, которых он воспитывал как отец-одиночка. Даг спал в соседней палатке, и каждый раз, когда приходил факс от Энджи, он, сияя, зачитывал его мне.

– Подумать только! – восклицал он. – Кто бы мог подумать, что такой маргинал, как я, может вырастить таких прекрасных детей!

В отличие от него я почти никому не посылал ни факсов, ни почтовых открыток. Я предавался размышлениям о том, как будет происходить мой подъем, особенно в так называемой Зоне смерти, которая начинается с высоты 7600 метров. У меня было больше опыта в смысле отработки техники восхождения на горы и ледники, чем у многих других клиентов и даже проводников. Но на Эвересте техническая подготовка альпиниста мало что значила. Самым важным было то, что я провел гораздо меньше времени на больших высотах, чем любой другой участник нашей экспедиции.

Даже и здесь, в базовом лагере – на одном из пальцев ноги Эвереста, если так можно выразиться, – высота над уровнем моря была больше, чем те высоты, на которые мне приходилось когда-либо подниматься.

Впрочем, Холла это нисколько не смущало. Он объяснил, что после семи экспедиций на Эверест он разработал великолепно отлаженный и необычайно эффективный план акклиматизации, который даст нам возможность адаптироваться к недостатку кислорода в атмосфере.

На высоте базового лагеря содержание кислорода в воздухе было примерно вдвое меньше, чем на уровне моря, а на вершине – в три раза меньше.

Человеческий организм имеет множество способов адаптации к условиям возрастающей высоты – от учащения дыхания и изменения уровня pH крови до резкого возрастания количества красных кровяных телец, переносящих кислород, однако адаптация организма происходит в течение нескольких недель.

Холл уверял, что после всего трех восхождений на шестьсот метров выше базового лагеря наши организмы смогут в достаточной степени адаптироваться, чтобы мы могли совершить безопасное восхождение на 8 848 метров.

– Этот метод, приятель, безотказно работал уже тридцать девять раз, – усмехнувшись, заверил меня Холл после того, как я поделился с ним сомнениями. – И не забывай, что многие из тех парней, которые поднялись со мной на вершину, были в гораздо худшей физической форме, чем ты.

Восхождение на Эверест является длительным и нудным процессом, больше похожим на гигантскую стройку, чем на альпинизм, каким я знал его ранее. С учетом обслуживающих нас шерпов, в команде Холла насчитывалось двадцать шесть человек, и обеспечить каждого едой, крышей над головой и сделать так, чтобы все мы хорошо себя чувствовали на высоте 5360 метров, в ста пятидесяти километрах пешего хода от ближайшей дороги, было задачей крайне сложной.

Однако Холл был непревзойденным организатором, и ему нравилось решать сложные задачи. В базовом лагере он сосредоточенно изучал кипы компьютерных распечаток, в которых подробно описывалась система материального и технического снабжения, а именно: меню, списки запасных частей, инструментов, медикаментов, оборудование для связи, расписание отбытия и прихода караванов яков, а также наличие свободных тягловых животных. Роб был прирожденным инженером, он любил технику, электронику и самые разные гаджеты. Например, все свое свободное время он проводил, копаясь в системе электропитания от солнечных батарей или перечитывая старые номера журнала «Популярная наука».

По традиции, установленной еще Джорджем Мэллори и большинством других исследователей Эвереста прошлых лет, стратегия Холла заключалась в том, чтобы взять гору осадой.

Шерпы должны были разбить над базовым лагерем еще четыре (каждый следующий лагерь приблизительно на 600 метров выше предыдущего). Они доставляли из лагеря в лагерь тяжелые грузы: продовольствие, топливо для кухонь и кислород до тех пор, пока все необходимое не было заготовлено на Южном седле на высоте 7920 метров. Если все пойдет в соответствии с планами Холла, то через месяц мы должны будем приступить к штурму вершины, стартовав из самого высокого, четвертого лагеря.

В обязанности клиентов не входило перетаскивание грузов[34] в расположенные выше лагеря, однако в целях акклиматизации перед штурмом вершины нам было необходимо совершить ряд восхождений выше уровня базового лагеря. Роб объявил, что первая из этих акклиматизационных вылазок состоится 13 апреля. Это будет однодневный переход в первый лагерь, расположенный на самой верхней точке ледопада Кхумбу, находящейся на 750 метров по вертикали выше базового.

В мой сорок второй день рождения, во второй половине дня 12 апреля, все занимались подготовкой альпинистского снаряжения. Казалось, что пространство вокруг палаток превратилось в развернутый среди валунов блошиный рынок дорогого спортивного снаряжения. Мы разложили свои вещи, чтобы рассортировать одежду, отрегулировать альпинистское снаряжение, прикрепить карабины для страховочных веревок и попробовать, как сидят «кошки» на ботинках («кошки» представляют собой решетку из стальных почти семисантиметровых шипов, которые крепятся к подошве каждого ботинка для устойчивости на льду).

Я был сильно удивлен и обеспокоен, когда увидел, что Бек, Стюарт и Лу распаковывают новенькие альпинистские ботинки, которые, по их словам, они надевали всего несколько раз. Я подумал, подозревают ли они, что очень сильно рискуют, собираясь подниматься на Эверест в неразношенной обуви. Двадцать лет назад я пошел в экспедицию в новых ботинках и на собственном горьком опыте узнал, что пока разносишь тяжелые и жесткие альпинистские ботинки, не один раз собьешь ноги в кровь.

Молодой канадский кардиолог Стюарт Хатчисон обнаружил, что его «кошки» вообще не подходят к его новым ботинкам. К счастью, проявив немалую изобретательность и используя свой огромный набор инструментов, Роб прикрепил к «кошкам» специальные планки, что дало возможность их использовать.

Собирая рюкзак для завтрашнего перехода, я узнал, что несколько моих товарищей по команде – из-за необходимости много времени посвящать работе или под давлением семейных обстоятельств – в прошлом году всего лишь раз или два занимались альпинизмом. Хотя все они были в прекрасной физической форме, они тренировались на тренажерах в спортзале, а не на горных склонах. Эта информация меня совершенно не порадовала. Для занятий альпинизмом хорошая физическая подготовка, бесспорно, важна, но стать хорошим альпинистом в спортзале просто невозможно.

Возможно, я отношусь к ним свысока, подумал я. В любом случае было совершенно ясно, что все мои товарищи по команде волнуются, и точно также, как и я, с нетерпением ждут завтрашнего утра, чтобы вонзить свои «кошки» в склоны настоящей горы.

Наш маршрут по нижней части горы пролегал по леднику Кхумбу. От расположенного на высоте 7000 метров бергшрунда[35], там, где проходит верхняя граница ледника, на протяжении около четырех километров в сторону относительно ровной поверхности Долины Молчания протянулась ледовая река.

Ледник медленно сползает по неровностям образующих Долину Молчания напластований и разламывается, в результате чего в нем возникает огромное количество вертикальных щелей или трещин. Некоторые из этих трещин настолько узкие, что через них можно перешагнуть, другие – шириной до двадцати пяти и глубиной более сотни метров, а длиной – около километра. Большие трещины, бесспорно, осложняют восхождение и могут представлять собой серьезную опасность, когда скрыты под настом, однако опыт альпинистов в этих местах показывает, что трещины в Долине Молчания ведут себя достаточно предсказуемо и преодолеть их вполне реально. Вот прохождение ледопада – дело гораздо более проблематичное.

За день в области ледопада ледник перемещается на 100–120 сантиметров. Ледник расположен на очень крутом склоне с изломами, и по мере его продвижения вниз на поверхности образуется множество ледяных разломов – хаотическое нагромождение гигантских неустойчивых глыб, некоторые из которых имеют высоту и размер многоэтажного дома. Эти глыбы называются сераками. Маршрут пролегает между, под и вокруг сотен этих неустойчивых башен, поэтому каждый переход через ледопад можно сравнить с игрой в русскую рулетку. Рано или поздно любой из этих сераков может упасть без предупреждения, и остается только надеяться, что ты не окажешься под ним, когда это произойдет.

Первой жертвой серака стал Джейк Бритенбах в 1963 году. Он был членом команды Хорнбейна и Ансоулда, и его раздавило свалившимся сераком. С тех пор здесь погибло еще восемнадцать альпинистов.

Зимой, до начала этого альпинистского сезона, как и в предшествующие зимы, Холл провел переговоры с руководителями всех экспедиций, планирующих восхождение на Эверест будущей весной, и они пришли к решению, что одна из команд будет нести ответственность за прокладку маршрута через ледопад и поддержание его в рабочем состоянии. За эти труды все остальные экспедиции должны выплатить ей по 2200 долларов. В последние годы экспедиции довольно часто подобным образом решали проблему создания и поддержания перехода через ледопад, но такая практика появилась относительно недавно.

Впервые одна экспедиция решила брать плату с других за переход через ледопад в 1988 году. Тогда одна богатая американская экспедиция заявила, что любая другая экспедиция, следующая по маршруту, проложенному американцами по ледопаду, должна будет заплатить чуть больше двух тысяч долларов. Участники нескольких экспедиций, совершавших в тот год восхождение, не могли согласиться с тем, что Эверест был уже не просто горой, а рыночным товаром, и поэтому были очень недовольны. И громче всех протестовал тогда Роб Холл, который возглавлял небольшую и не самым лучшим образом финансируемую экспедицию новозеландцев.

Холл возмущался, что американцы «осквернили дух горы» и занимались самым позорным вымогательством, однако чуждый сентиментальности адвокат Джим Фраш, возглавлявший американскую группу, оставался непоколебим. В конце концов Холл сквозь стиснутые зубы согласился отправить Фрашу чек и получил разрешение на проход через ледопад по проложенному американцами маршруту. (Позже Фраш утверждал, что Холл так и не прислал ему обещанных денег.)

Однако через два года Холл изменил свою точку зрения и увидел логику в том, что ледопад превратился в платную дорогу. Более того, в период с 1993 по 1995 год он вызывался прокладывать маршрут через ледопад и взимал за это плату. Весной 1996 года Роб предпочел не брать на себя ответственность за создание перехода и охотно заплатил причитающуюся с него сумму руководителю конкурирующей коммерческой экспедиции[36] – шотландскому ветерану Эвереста Мэлу Даффу, который в тот год занимался прокладкой маршрута.

Задолго до нашего прибытия в базовый лагерь команда шерпов, нанятых Даффом, проложила зигзагообразный маршрут среди сераков. Шерпы протянули более полутора километров веревок и установили около шестидесяти алюминиевых лестниц на изломах ледника. Лестницы принадлежали одному предприимчивому шерпу из деревни Горак-Шеп, который отлично зарабатывал, сдавая их каждый сезон в аренду.

И вот в субботу, 13 апреля, в 4.45 утра я стоял в промозглом предутреннем сумраке у подножия этого самого ледопада, пристегивая «кошки» к ботинкам.

Существует масса историй, как тот или иной альпинист решил остаться в своем спальном мешке, уловив подсознанием некие зловещие вибрации в атмосфере, и тем самым избежал катастрофы, которая унесла жизни его товарищей, не почувствовавших или не обративших внимания на дурное предзнаменование.

Я нисколько не сомневался, что необходимо прислушиваться к подсказкам подсознания. Пока я ждал, когда Роб выведет нас на маршрут, лед под ногами стал громко потрескивать, как будто кто-то ломал ветки, и я хмурился и вздрагивал каждый раз, когда из медленно смещающихся глубин ледника раздавался гул. Проблема состояла лишь в том, что мой внутренний голос был похож на постоянный писк маленького цыпленка – он кричал, что я умру, почти каждый раз, когда я зашнуровывал альпинистские ботинки. Поэтому я проигнорировал разыгравшиеся страсти своего богатого воображения и с мрачным выражением на лице вслед за Робом зашел в жуткий голубой лабиринт.

Хотя я еще никогда не бывал на таком страшном ледопаде, как Кхумбу, мне не раз приходилось подниматься на многие другие. Обычно они имеют вертикальные, а иногда и нависающие проходы, и их прохождение требует от альпиниста немалого мастерства при использовании ледоруба и «кошек». Недостатка в участках с крутыми подъемами на ледопаде Кхумбу не было, но все они были оборудованы лестницами или веревками или и тем и другим одновременно, и поэтому альпинист мог вполне обойтись без традиционных инструментов и применения техники ледовых восхождений.

Я быстро понял, что на Эвересте даже такой важнейший инструмент альпиниста, как веревка, использовался весьма своеобразно. Обычно альпинисты связываются по два-три человека веревкой длиной около пятидесяти метров, в результате чего каждый в связке несет личную ответственность за жизнь остальных. Восхождение в связке – дело очень серьезное и требует большого доверия альпинистов друг к другу. Однако на этом ледопаде было более целесообразно, чтобы каждый из нас поднимался самостоятельно и не был физически связан с кем-либо другим.

Шерпы Мэла Даффа закрепили стационарные веревки, протянувшиеся от самого подножия ледопада до его вершины. На поясе у меня была страховочная веревка длиной около метра, с карабином на наружном конце. Безопасность восхождения гарантировала не связка с товарищами по команде, а пристегнутый карабин страховочной веревки альпиниста к стационарно закрепленной веревке перил. Карабин скользил вдоль стационарной веревки и гарантировал безопасность во время возможного падения.

Поднимаясь таким способом, каждый из нас мог максимально быстро проходить наиболее опасные участки ледопада, не вверяя при этом свою жизнь товарищам по команде, опыт и мастерство которых были неизвестны. Как позже выяснилось, в течение всей экспедиции не было ни одного случая, чтобы я шел в связке с другим альпинистом.

Переход на ледопаде требовал применения минимума обычных технических приемов альпинизма, но для этого были нужны совершенно новые навыки – например, умудриться в альпинистских ботинках и «кошках» пройти на цыпочках по трем шатким, трясущимся лестницам, из которых был составлен один из мостов через пропасть. От одного взгляда вниз в эту пропасть все внутри сжималось. Там было много таких переправ, но привыкнуть к ним я так и не сумел.

В какой-то момент, когда я в предрассветных сумерках шатко балансировал на неустойчивой лестнице, мелкими шажками переступая с одной ступеньки на другую, лед, поддерживающий трап на другом конце расселины, задрожал, как при землетрясении. Через секунду раздался раскатистый грохот – это где-то совсем рядом надо мной упал большой серак. Я замер, сердце чуть не вырвалось из груди, но лавина льда прошла в двадцати метрах слева, вне поля зрения и не причинила мне никакого вреда. Подождав несколько минут, чтобы успокоиться, я продолжил путь к противоположному концу лестницы.

То, что ледник постоянно и зачастую весьма активно двигался, добавляло элемент непредсказуемости в каждый переход по лестницам через расселины. Так как ледник постоянно находился в движении, трещины иногда сжимались, ломая лестницы, как зубочистки, а иногда расходились, от чего концы лестницы, потеряв опору, начинали болтаться в воздухе. Под горячими лучами послеполуденного солнца лед около крепежа[37] для установки лестниц и подвешивания веревок подтаивал, и, хотя все звенья «цепи» ежедневно проверяли, всегда существовала реальная опасность, что какая-нибудь веревка под тяжестью тела выскочит из лунки, в которой крепилась.

Переходить через ледопад было страшно и совсем непросто, но при этом это вселявшее ужас место отличалось удивительной красотой и очарованием. Когда рассвет прогнал ночную тьму, изломанный ледник предстал перед моими глазами трехмерным ландшафтом неописуемой красоты. Температура была минус 14 градусов по Цельсию. Мои «кошки» с обнадеживающим хрустом вгрызались в поверхность ледника. Пристегнувшись к страховочной веревке, я петлял по лабиринту вертикальных голубых сталагмитов. Ледяные скалы с двух сторон напирали на ледник, поднимаясь вверх, словно плечи злого божества.

Мы преодолели три четверти пути до первого лагеря, и Холл во время привала заметил, что ледопад находится в лучшей форме, чем когда-либо ему довелось его видеть.

– Тропа в этом сезоне прямая, как автострада, – сказал он.

Однако чуть выше, на высоте 5790 метров, веревка вывела нас к подножию гигантского, опасно нависающего серака. Огромный, как двенадцатиэтажный дом, он накренился над нашими головами под углом тридцать градусов. Маршрут пролегал по узкому проходу, который резко поднимался вверх на нависающую грань: мы должны были подняться на эту накренившуюся башню и перелезть через нее, чтобы не рисковать и не пробираться под тоннами нависшего льда.

Я понимал, что безопасность зависит от скорости движения. Я быстрым шагом устремился к относительно безопасному гребню серака, но так как еще не успел акклиматизироваться, то мой «быстрый шаг» оказался не лучше черепашьего. Каждые четыре или пять шагов мне приходилось останавливаться, облокачиваться на веревку и жадно втягивать в себя разреженный, бедный кислородом воздух, обжигающий легкие.

Серак не обрушился, я вышел на его верхушку и, задыхаясь, свалился на его ровной вершине. Мое сердце билось, словно я бегом поднялся по лестнице на много-много этажей. Чуть позже, в 8.30 утра, я дошел до верхней оконечности самого ледопада, которая открывалась за последними сераками. Однако ощущение уверенности от достижения первого лагеря меня не успокоило, потому что я не переставал думать об оставшемся внизу зловеще наклоненном сераке, а также о том, что мне придется еще минимум семь раз пройти под этим дамокловым мечом, если я хочу подняться на вершину Эвереста. Я решил, что альпинисты, которые пренебрежительно называли этот маршрут «дорогой для яков», вне всякого сомнения, никогда не видели ледопада Кхумбу.

Перед тем как мы вышли из палаток базового лагеря, Роб объяснил, что даже если некоторым из нас не удастся дойти до первого лагеря к 10.00 утра, мы все равно начнем спуск, чтобы успеть вернуться назад до того, как полуденное солнце сделает ледопад еще более неустойчивым и опасным. В назначенный час до первого лагеря дошли только Роб, Фрэнк Фишбек, Джон Таек, Даг Хансен и я. Ясуко Намба, Стюарт Хатчисон, Бек Уэтерс и Лу Касишке в сопровождении проводников Майка Грума и Энди Харриса находились внизу, в шестидесяти вертикальных метрах от первого лагеря, когда Роб вышел с ними на связь и развернул всех назад.

Даг и Джон (пятидесяти шести лет, самый старший в нашей команде), как я и предполагал, оказались довольно крепкими орешками. Однако больше всех меня поразил Фрэнк – щеголь-издатель из Гонконга с мягким голосом. Демонстрируя навыки, приобретенные им в трех предыдущих экспедициях на Эверест, он шел медленно, но ровно, четко держал темп, а около вершины ледопада спокойно обогнал почти всех, причем никто бы и не сказал, что ему трудно дышать.

Стюарт, самый младший и по виду самый сильный платный участник во всей команде, выглядел на фоне Фрэнка весьма блекло. Он сразу взял хороший темп и вырвался вперед группы, но быстро выбился из сил и на подходе к вершине ледопада еле-еле плелся в хвосте. Лу растянул мышцу на ноге в первое утро во время перехода к базовому лагерю, поэтому шел медленно, но уверенно. А вот Бек и в особенности Ясуко, как выяснилось, оказались слабыми альпинистами.

Несколько раз казалось, что Бек и Ясуко вот-вот упадут с лестницы и провалятся в трещину, и складывалось такое ощущение, что Ясуко даже не знала, как пользоваться «кошками»[38].

В обязанности Энди, который был младшим проводником, входило сопровождение наиболее слабых и медленных клиентов, идущих в арьергарде. Энди проявил себя как талантливый и чрезвычайно внимательный тренер и целое утро обучал Ясуко основным техникам подъема по льду.

Несмотря на все недостатки членов нашей группы, на вершине ледопада Роб заявил, что он доволен действиями и подготовкой каждого из своих клиентов.

– Для первого выхода из базового лагеря все вы показали себя с самой лучшей стороны, – сказал он с отеческой гордостью. – Я считаю, в этом году у нас хорошая и сильная команда.

Весной 1996 года на склонах Эвереста точно не наблюдалось недостатка в мечтателях. Подготовка многих, кто собрался покорить его вершину, была такой же недостаточной и слабой, как моя, а то и еще слабее. Если бы мы трезво оценили собственные возможности и сопоставили их с теми сложнейшими задачами, которые ставит перед нами «крыша мира», то, возможно, поняли бы, что половина обитателей лагеря просто бредит. Но, с другой стороны, такое положение вещей было вполне предсказуемым. Эверест всегда, как магнит, притягивал к себе эксцентриков, жаждущих славы, безнадежных романтиков и других оторванных от реальности людей.

В марте 1947 года далеко не самый богатый, если не сказать бедный, канадский инженер Эрл Денман прибыл в Дарджилинг и объявил о своем намерении подняться на Эверест, несмотря на мизерный альпинистский опыт и отсутствие официального разрешения на посещение Тибета. Каким-то непонятным образом ему удалось уговорить двух шерпов его сопровождать. Этих шерпов звали Анг Дава и Тенцинг Норгей.

Тенцинг – тот самый шерп, который позднее совершит первое восхождение на Эверест вместе с Хиллари, – в 1933 году, в возрасте семнадцати лет, иммигрировал в Дарджилинг из Непала. Тенцинг надеялся наняться в экспедицию, отправляющуюся на вершину весной того же года. Ту экспедицию возглавлял известный британский альпинист Эрик Шиптон. Молодой шерп в тот раз не попал в состав экспедиции, а остался в Индии. Позже, в 1935 году Шиптон нанял его в британскую экспедицию на Эверест.

К 1947 году, когда Тенцинг согласился идти с Денманом, он уже трижды побывал на великой горе. Позднее он признавался, что понимал, насколько безрассудными были планы Денмана, но он сам не был в силах побороть притяжение Эвереста:

Пока маленькая экспедиция шла через Тибет к Эвересту, оба шерпа прониклись к канадцу любовью и уважением. Денман был неопытным, но шерпы, тем не менее, восхищались его смелостью и физической силой. Впрочем, Денман, к его чести в конце концов признал несостоятельность своих планов, когда они прибыли на склоны Эвереста и посмотрели в лицо реальности. На высоте 6700 метров они пережили ураган, Денман признал поражение, трое мужчин повернули назад и благополучно возвратились в Дарджилинг ровно через пять недель после того, как его покинули.

Меланхоличному идеалисту, англичанину Морису Уилсону повезло гораздо меньше, чем Денману. Уилсон совершил свою безрассудную попытку восхождения тринадцатью годами ранее. Как ни странно, но на это путешествие он осмелился потому, что хотел помочь всем своим братьям и сестрам на этой планете. Уилсон пришел к весьма странному заключению, что восхождение на Эверест станет лучшей рекламой его собственного убеждения – что бесчисленные болезни и недуги человечества можно излечить путем строгого поста и веры в Господа. Он решил прилететь в Тибет на маленьком аэроплане, который собирался жестко приземлить на склонах Эвереста, чтобы оттуда отправиться к вершине. Тот факт, что он абсолютно ничего не знал ни об альпинизме, ни о самолетах, он не считал серьезным препятствием для осуществления своего плана.

Уилсон купил биплан с матерчатыми крыльями, который в простонародье назывался «Цыганский мотылек», окрестил его «Изворотливый»[39] и освоил азы управления самолетом. Затем он в течение пяти недель тренировался на низких склонах гор в Сноудонии[40] и в английском округе Лейк-Дистрикт, чтобы изучить все, что, по его представлениям, необходимо знать об альпинизме. После этого, в мае 1933 года, он взлетел на своем крошечном биплане и через Каир, Тегеран и Индию направился к Эвересту.

Перед рассветом во вторник, 16 апреля, после двухдневного отдыха в базовом лагере, мы вновь двинулись вверх по ледопаду на вторую акклиматизационную вылазку. Во взволнованных чувствах, маневрируя в грозно застывшем хаосе льда, я обратил внимание, что мое дыхание уже не было таким тяжелым, как во время нашего первого подъема по леднику. Значит, мой организм начал адаптироваться к высоте. Тем не менее страх, что меня раздавит падающий серак, никуда не делся.

Я надеялся, что гигантская, нависающая под углом башня на высоте 5790 метров, которую кто-то из команды Фишера в шутку назвал «мышеловкой», к этому времени уже свалилась, но она никуда не делась и только еще сильнее накренилась. Как и в первый раз, я надрывал свою сердечно-сосудистую систему, стараясь как можно быстрее выйти из-под угрожающей тени серака, и снова повалился на колени, когда добрался до его верхушки, хватая ртом воздух и дрожа от избытка адреналина в крови.

Если во время нашей первой акклиматизационной вылазки мы пробыли в первом лагере меньше часа и сразу вернулись в базовый лагерь, то на этот раз Роб запланировал две ночевки в первом лагере во вторник и среду, а потом еще три ночевки во втором. Лишь только после этого мы должны были спуститься вниз.

В 9 утра, когда я добрался до первого лагеря, Анг Дордже[45], выполнявший функции сирдара[46] шерпов-альпинистов нашей экспедиции, расчищал площадку под палатки на промерзшем и жестком снежном склоне.

Ему было двадцать девять лет, он был стройным, с точеными чертами лица, застенчивым, с быстро переменчивым настроением и обладал поразительной физической силой. В ожидании прибытия товарищей по команде я взял лопату и начал копать, чтобы ему помочь. Через пару минут я выдохся, сел передохнуть, и шерп, увидев это, рассмеялся.

– Тебе нехорошо, Джон? – подтрунивал он надо мной. – А это только первый лагерь, шесть тысяч метров. Воздух здесь все еще очень плотный.

Анг Дордже вырос в Пангбоче – небольшом поселении, представлявшем собой несколько каменных домов и террас с картофельными полями, прилепившихся на крутом склоне горы на высоте 3960 метров. Его отец был уважаемым шерпом-альпинистом, который с малых лет обучал сына основам своей профессии – чтобы мальчик мог заработать себе на хлеб. Когда Анг Дордже был подростком, его отец ослеп от катаракты, и Дордже пришлось бросить школу, чтобы зарабатывать деньги для своей семьи.

В четыре часа утра, когда на моих наручных часах зазвенел будильник, я уже не спал. На самом деле я не спал почти всю ночь, потому что каждый вдох в скудном воздухе давался с трудом, словно я за него боролся. Настало время выползать из теплого кокона, сделанного из гагачьего пуха, на ужасный холод на высоте 6490 метров. За два дня до этого, в пятницу, 26 апреля, мы за один долгий день проделали путь из базового до второго лагеря. Это была третья и последняя акклиматизационная вылазка перед штурмом вершины. Этим утром по плану Роба мы должны подняться из второго лагеря в третий и провести там ночь на высоте 7300 метров.

Роб приказал нам быть готовыми к выходу ровно в 4.45 утра, следовательно, у меня было 45 минут, которых едва хватало, чтобы одеться, впихнуть в себя плитку шоколада, влить немного чая и пристегнуть «кошки». Посветив налобным фонарем на дешевенький термометр на моей куртке, которую я использовал как подушку, я увидел, что температура в тесной двухместной палатке была минус 14 градусов по Цельсию.

– Даг! – прокричал я бесформенному кому в спальном мешке рядом со мной. – Время подниматься на горку, красава. Ты уже проснулся?

– Проснулся? – проскрипел он усталым голосом. – С чего ты взял, что я вообще спал? Знал бы ты, как мне хреново. Че-е-ерт, у меня что-то не в порядке с горлом. Я слишком стар для таких подвигов.

За ночь наши испарения сконденсировались на ткани палатки хрупким слоем инея. Когда я привстал и начал копошиться в темноте, чтобы одеться, невозможно было не задевать низкие нейлоновые стены и крышу, и каждый раз, когда это происходило, внутри палатки начиналась пурга, покрывающая все вокруг кристаллами льда. Дрожа мелкой дрожью, я быстро натянул на себя, один за другим, три слоя ворсистого полипропиленового нижнего белья, затем верхнюю одежду из непродуваемого нейлона и после этого вставил ноги в тяжеленные неуклюжие ботинки. Затягивая шнурки, я поморщился от боли. За прошедшие две недели кончики моих пальцев растрескались и кровоточили, и в холодном воздухе их состояние неуклонно ухудшалось.

Тяжело шагая и освещая себе дорогу налобным фонарем, я вышел из лагеря. Впереди меня, пробираясь между ледяными башнями и завалами из валунов, в сторону ледника шли Роб и Фрэнк. Следующие два часа мы поднимались по склону, пологому, как горка для начинающих лыжников или сноубордистов, пока, наконец, не вышли к расщелине, являющейся верхней границей ледника Кхумбу Сразу за краем ледника поднималась стена Лхоцзе – громадное наклонное море льда, которое светилось, как темный хром, в косых лучах поднимающегося солнца. Из промороженных высот над нашим головами, словно прикрепленная к небесам, спускалась одинокая нить девятимиллиметровой веревки. Я подобрал ее нижний конец, прикрепил свой жумар[50] к этой слегка потрепанной веревке и начал подъем.

С момента выхода из лагеря мне было холодно. Я слишком легко оделся с расчетом на эффект солнечной печи, который возникал каждое утро после того, как дневное светило нагревало Долину Молчания, но этим утром

У меня в рюкзаке был еще один запасной свитер, но, чтобы его надеть, надо было сначала снять перчатки, рюкзак и ветровку, и сделать все это, зависнув на веревке. Я не хотел ничего уронить вниз, поэтому решил подождать, пока не дойду до менее крутой части стены, где смогу твердо встать, а не болтаться на страховочной веревке. Поэтому я продолжал подниматься, хотя замерзал все сильнее и сильнее.

Ветер поднимал громадные вихри снежной пыли, которые волнами ниспадали с горы, словно морской прибой, и покрывали одежду слоем изморози. На стеклах моих защитных очков нарос ледяной панцирь, сквозь который было плохо видно. Я начал терять чувствительность в ногах, и пальцы рук одеревенели. Продолжать подъем в таком состоянии было очень опасно. Я шел первым в цепочке на высоте 7010 метров, на пятнадцать минут опережая проводника Майка Грума, и решил подождать его и обсудить сложившуюся ситуацию. Но буквально перед тем, как Майк должен был добраться до меня, я услышал, что из рации за пазухой его куртки раздался голос Роба. Майк остановился, чтобы ответить.

– Роб приказывает всем спускаться вниз! – заорал Майк, пытаясь перекричать ветер. – Уходим отсюда!

К полудню мы снова вернулись во второй лагерь и стали подсчитывать наши потери. Я очень устал, но в остальном у меня все было в порядке. Врач из Австралии Джон Таек слегка обморозил кончики пальцев. А вот Дагу совсем не повезло. Когда он снял ботинки, то увидел, что отморозил несколько пальцев ног. В 1995 году на Эвересте он обморозил ноги так сильно, что ему отрезали часть ткани на большом пальце; кровообращение нарушилось, и его ноги стали крайне восприимчивыми к холоду. Теперь он снова обморозил ноги, и это серьезно уменьшало его шанс подняться на большую высоту, где температура была крайне низкой.

Однако еще хуже у Дага дело обстояло с дыхательными путями. За две недели до отъезда в Непал ему сделали несложную хирургическую операцию на горле, после которой его трахея стала чрезвычайно чувствительна. Этим утром, вдыхая обжигающе холодный воздух он, видимо, обморозил свою гортань.

– Моя песенка спета, – едва слышно шептал он. – Я даже говорить не могу. Видимо, не суждено мне подняться на Эверест.

– Что-то ты слишком рано выходишь из игры, Дуглас, – возразил Роб. – Подожди, посмотрим, как будешь чувствовать себя через пару дней. Ты у нас крепкий орешек. Думаю, после того, как придешь в себя, у тебя есть реальные шансы на успех.

Однако Робу не удалось подбодрить Дага, и тот уединился в нашей палатке и забрался с головой в спальный мешок. Мне было тяжело видеть его в таком подавленном состоянии. Мы стали с ним добрыми друзьями, и он щедро делился со мной опытом, который приобрел во время своей неудавшейся попытки восхождения на вершину в 1995 году. Я носил на шее небольшую бусину дзи – буддистский амулет, освященный ламой из монастыря Пангбоче, который подарил мне Даг в начале экспедиции. Мне почти так же хотелось, чтобы он дошел до вершины, как хотелось дойти самому.

Плохое настроение усугубилось еще больше – после конфликта между Холлом и руководителями экспедиций Тайваня и ЮАР из-за распределения ответственности за провешивание около двух километров веревки, необходимой для безопасного восхождения вверх по стене Лхоцзе. К концу апреля веревку уже навесили между верхней оконечностью Долины Молчания и третьим лагерем, то есть на половине пути вверх по стене. Чтобы завершить эту работу, Холл, Фишер, Ян Вудал, Макалу и Тодд Бурлесон (руководитель американской экспедиции «Альпийские восхождения») договорились о том, что 26 апреля один или два человека, выделенные от каждой экспедиции, совместными усилиями будут протягивать веревку по оставшейся части стены, на отрезке между третьим и четвертым лагерем, расположенным на высоте 7930 метров. Однако все получилось совсем не так, как они планировали.

Когда утром 26 апреля Анг Дордже и Лхакпа Чхири из команды Холла, проводник Анатолий Букреев из команды Фишера и шерп из команды Бурлесона вышли из второго лагеря, шерпы тайваньской и южноафриканской команд остались в своих спальниках и отказались из них вылезать. В середине дня, когда Холл прибыл во второй лагерь и узнал об этом, он немедленно схватился за рацию, чтобы узнать, почему не выдерживаются договоренности. Сирдар тайваньской команды шерп Ками Дордже многословно извинялся и обещал исправиться. Но когда Холл вызвал по рации руководителя экспедиции Вудала, южноафриканец и не собирался раскаиваться, а ответил залпом брани и оскорблений.

– Давай-ка держать себя в рамках, приятель, – убеждал его Холл. – У нас ведь есть договоренность.

На это Вудал ответил, что его шерпы остались в своих палатках только потому, что никто их не разбудил и не сказал, что требуется их помощь. Холл ответил, что Анг Дордже несколько раз пытался их поднять, но те игнорировали его просьбы.

– Либо ты, либо твой шерп нагло врет, – заявил Вудал.

Затем он пригрозил послать пару шерпов из своей команды, чтобы те «разобрались» с Ангом Дордже.

Прошло два дня после этого малоприятного разговора, но напряженные отношения между нашей экспедицией и южноафриканцами не исчезли. Нас также не радовала отрывочная информация об ухудшающемся состоянии Нгаванга Топче. Ему становилось все хуже и хуже даже на небольших высотах, и врачи сделали предварительное заключение, что его болезнь, возможно, была не просто высокогорным отеком легких, а скорее отеком легких, отягченным туберкулезом или каким-либо другим заболеванием, имевшимся у него ранее. Однако у шерпов был другой диагноз: они полагали, что одна из альпинисток из команды Фишера рассердила богиню небес Эверест-Сагарматху и что божество отомстило за это болезнью Нгаванга.

Альпинистка, которую шерпы имели в виду, состояла в интимных отношениях с членом экспедиции, совершавшей попытку восхождения на Лхоцзе. В базовом лагере, который по сути, похож на общежитие, невозможно ничего утаить, и любовные свидания в палатке альпинистки не прошли не замеченными для членов других команд, и в особенности шерпов, которые показывали на палатку пальцами и тихо посмеивались.

– [X] и [Y] готовят соус, – хихикали они и, имитируя половой акт, вставляли палец одной руки в кулак другой.

Несмотря на то, что шерпы смеялись (хотя их собственные распутные нравы были нам хорошо известны), они весьма неодобрительно относились к сексу между неженатыми парами на божественных склонах Сагарматхи. Каждый раз, когда погода портилась, кто-нибудь из шерпов показывал пальцем на сгустившиеся в небе тучи и с огромной убежденностью произносил что-то наподобие:

– Кто-то соус делал. Быть беде. Ох, сейчас будет буря.

Сэнди Питтман упоминала это суеверие в своем дневнике во время экспедиции 1994 года. В 1996-м она процитировала эту запись на сайте:

Буддизм, который практикуют в регионе Кхумбу, с сильным привкусом анимизма: шерпы почитают множество божеств и духов, которые, как они говорят, обитают в ущельях, реках и горах. И чтобы быть уверенным, что путешествие по этим коварным местам пройдет безопасно, крайне важно выразить почтение всему сонму этих божеств.

Чтобы ублажить Сагарматху, в этом году, как, впрочем, и во все остальные годы, шерпы построили в базовом лагере более десятка красивых, тщательно собранных каменных чортенов, по одному на каждую экспедицию. Наверху идеального куба высотой полтора метра, являвшегося алтарем нашего лагеря, красовался триумвират тщательно подобранных остроконечных камней, над которыми поднимался трехметровый деревянный шест с изящной веткой можжевельника. От этого шеста над нашими палатками протянули пять длинных веревок с разноцветными молитвенными флажками[51], чтобы защитить лагерь от всевозможных напастей. Каждое утро перед рассветом около чортена сирдар нашего базового лагеря (добродушный и всеми уважаемый шерпа чуть старше сорока лет по имени Анг Тшеринг) зажигал можжевеловые благовония и бубнил молитвы.

Оправляясь к ледопаду, белые альпинисты и шерпы должны были пройти сквозь сладкие облачка дыма благовоний и мимо чортена так, чтобы он был у них с правой стороны. Это была своего рода церемония благословения.

Шерпы придают огромное значение таким ритуалам, но при этом практикуемый ими буддизм является крайне гибким и недогматичным. Например, чтобы снискать благосклонность Сагарматхи, каждая команда, прежде чем в первый раз взойти на ледопад, должна была провести пуджу, или религиозную церемонию. Однако старый и сморщенный лама, который должен был провести эту пуджу, не смог в назначенный день приехать из своей дальней деревушки, поэтому Анг Тшеринг сказал, что пока можно обойтись и без пуджи, потому что Сагарматха и так понимает, что мы хотим сделать церемонию и проведем ее чуть позже.

Шерпы также без фанатизма относились к запрету на половые отношения между неженатыми парами на склонах Эвереста. На словах они поддерживали этот запрет, хотя сами далеко не всегда его соблюдали. Так, в 1996 году между шерпом и американкой из экспедиции IMAX завязался настоящий роман. Поэтому казалось крайне странным, что шерпы считают причиной болезни Нгаванга внебрачные отношения в одной из палаток команды «Горное безумие». Но когда я указал на это противоречие шерпу Лопсангу Джанбу (двадцатитрехлетнему сирдару-альпинисту из команды Фишера), он сказал, что проблема заключалась не в том, что одна из альпинисток Фишера «делала соус» в базовом лагере, а в том, что она спала со своим любовником в лагерях выше базового.

– Гора Эверест – это богиня, для меня, для каждого, – с важным видом объяснял Лопсанг через десять недель после окончания экспедиции. – Только если муж и жена спят вместе – это хорошо. Но если [X] и [Y] готовят соус, это принесет неудачу моей команде… Поэтому я говорил Скотту: пожалуйста, Скотт, ты главный. Пожалуйста, скажи [X], чтобы она не спала со своим бойфрендом во втором лагере. Пожалуйста. Но Скотт только смеялся. Сразу после того, как [X] и [Y] уединились в палатке, заболел Нгаванг Топче. И теперь он умер.

Нгаванг был дядей Лопсанга, и они были очень дружны. Лопсанг был в отряде спасателей, который спускал Нгаванга вниз по ледопаду ночью 22 апреля. Затем, когда у Нгаванга в Фериче остановилось дыхание и его надо было эвакуировать в Катманду, Лопсанг (с разрешения Фишера) бросился вниз из базового лагеря, чтобы вместе со своим дядей улететь на вертолете. В результате Лопсанг оказался в Катманду, потом ему пришлось быстро возвращаться в базовый лагерь, и он сильно переутомился и недостаточно акклиматизировался. Лопсанг устал и вымотался, и это совсем не радовало Фишера, который рассчитывал на него так же сильно, как Холл полагался на своего сирдара-альпиниста Анга Дордже.

В 1996 году на склонах Эвереста со стороны Непала собралось много знаменитых гималайских альпинистов-ветеранов: Холл, Фишер, Бришерс, Пит Шёнинг, Анг Дордже, Майк Грум, а также австриец из команды IMAX Роберт Шауэр. Кроме этого, у подножия горы было еще четверо топовых альпиниста, уже неоднократно демонстрировавших нечеловеческую выносливость на уровне выше 7900 метров.

В четверку элитных альпинистов входили Эд Вистурс – американец и главный герой фильма компании IMAX, Анатолий Букреев, проводник из Казахстана, работающий на Фишера, шерп Анг Бабу, нанятый южноафриканской экспедицией, и Лопсанг.

Лопсанг был не только общительным, красивым и чрезвычайно добрым, но и смелым до дерзости. Он вырос в регионе Ролвалинг, был единственным ребенком в семье, не пил и не курил, что среди шерпов было редким явлением. Он часто смеялся, сверкая золотым передним зубом. Несмотря на худощавость и невысокий рост, благодаря своему яркому и сильному характеру, умению работать и потрясающим физическим возможностям Лопсанг стал настоящей знаменитостью в районе Кхумбу. Фишер говорил мне, что Лопсанг имеет возможность стать «вторым Райнхольдом Месснером», имея в виду знаменитого альпиниста из Тироля, признанного величайшим покорителем Гималаев всех времен и народов.

Лопсанг проявил себя впервые в 1993 году, когда в возрасте двадцати лет его наняли в качестве носильщика для объединенной индийско-непальской экспедиции на Эверест, в состав которой входило много женщин-альпинистов, и возглавляла которую индийская альпинистка по имени Бачендри Пал. Лопсанг оказался самым молодым членом экспедиции, и первоначально ему отвели вспомогательную роль. Однако он продемонстрировал такую выдающуюся силу, что в последний момент его взяли в группу, штурмующую вершину, и 16 мая он взошел на Эверест без кислородного баллона.

Через пять месяцев после подъема на Эверест Лопсанг с японской экспедицией поднялся на вершину Чо-Ойю. Весной 1994 года он работал на Фишера в «Экспедиции защитников окружающей среды Сагарматхи» и взошел на вершину Эвереста во второй раз, опять без дополнительного кислорода. В сентябре того же года Лопсанг поднимался по Западному гребню Эвереста с норвежской экспедицией, когда на них обрушилась лавина. Лопсанг пролетел шестьдесят метров вниз по горе, но ему удалось задержать свое падение при помощи ледоруба, что спасло жизнь не только ему, но и двум товарищам, шедшим с ним в одной связке. В тот день под лавиной погиб его дядя, шерп Мингма Норбу, который шел не в связке, а один. Потеря родственника стала сильным потрясением для Лопсанга, но не остановила его альпинистскую карьеру.

В мае 1995 года он третий раз взошел на Эверест, не пользуясь кислородом, на этот раз в качестве члена экспедиции Холла. Три месяца спустя он поднялся на Броуд-Пик (8045 метров) в Пакистане, работая в команде Фишера. К тому времени, когда Лопсанг шел на Эверест с Фишером в 1996 году, он проработал с альпинистами всего три года, но за это короткое время успел принять участие в десяти экспедициях и заработал репутацию высокогорного альпиниста наивысшей квалификации.

В 1994 году, поднимаясь вместе на Эверест, Фишер и Лопсанг очень подружились и часто выказывали восхищение друг другом. Оба они обладали безграничной энергией, неотразимым обаянием и умением разбивать женские сердца. Лопсанг относился к Фишеру как к наставнику и примеру для подражания и даже стал завязывать волосы хвостиком, как это делал американец.

– Скотт очень сильный парень, я тоже очень сильный парень, – заявил мне Лопсанг без ложной скромности. – Мы хорошая команда. Скотт платит мне не так хорошо, как Роб или японцы, но мне не нужны деньги. Я работаю на будущее, а Скотт есть мое будущее. Он сказал мне: «Лопсанг, мой сильный шерп! Я сделаю тебя знаменитым!» Думаю, у Скотта в «Горном безумии» на меня большие планы.

Следующий день после нашей первой попытки добраться до третьего лагеря был напрочь испорчен ветром и диким холодом. Вся команда Холла, за исключением Дага (который остался во втором лагере, чтобы лечить больную гортань), предприняла вторую попытку. Я взбирался по полинявшей нейлоновой веревке, протянувшейся на триста метров вверх вдоль необъятного склона стены Лхоцзе. Казалось, этому подъему не будет конца, и чем выше я поднимался, тем медленнее двигался. Я подтягивал рукой в перчатке свой жумар вверх по веревке и повисал на нем, чтобы отдохнуть и сделать два обжигающих, тяжелых вдоха. Затем я поднимал левую ногу вверх, ставил «кошку» в лед и отчаянно делал два глубоких вдоха, потом приставлял правую ногу клевой, делал очень глубокий вдох и выдох, снова глубоко вдыхал и выдыхал и снова подтягивал жумар вверх по веревке.

Вот так я двигался уже три последних часа и предполагал, что буду двигаться и дальше – по крайней мере еще час, до того как смогу отдохнуть. Таким мучительным способом, перемещаясь сантиметровыми шагами, я поднимался в направлении нескольких палаток, которые, как мне сказали, поставили наверху где-то на отвесной стене.

Люди, которые не поднимаются в горы (другими словами, подавляющее большинство), склонны полагать, что этот спорт является всего лишь безрассудной и опьяняющей голову погоней за острыми ощущениями. Однако мнение том, что альпинисты – это подсаженные на адреналин наркоманы, стремящиеся получить свою дозу, является совершенно неверным, по крайней мере в случае с Эверестом. То, чем я занимался здесь, наверху, не имело почти ничего общего ни с банджи-джампингом, ни со скайдайвингом, ни с ездой на мотоцикле со скоростью 180 километров в час.

Выше комфортабельного базового лагеря экспедиция фактически превращалась в некотором роде в самоистязание. Соотношение между страданием и удовольствием было в разы сильнее смещено в сторону страдания, чем во всех других горах, на которых мне довелось побывать.

ОЧЕНЬ БЫСТРО Я ОСОЗНАЛ, ЧТО ПОДЪЕМ НА ЭВЕРЕСТ БЫЛ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ СВЯЗАН С НЕСКОНЧАЕМОЙ болью. Подвергая себя неделю за неделей изматывающему труду, скуке и страданиям, я понял, что большинство из нас, пожалуй, искали, помимо всего прочего, чего-то похожего на катарсис или молитвенный экстаз.

Бесспорно, у некоторых покорителей Эвереста присутствует и другая, более приземленная мотивация: погоня за славой, профессиональный успех, «массаж» собственного эго, прозаичное стремление к наживе или возможность похвастаться достигнутым. Однако подобные низменные мотивации присутствуют у альпинистов в гораздо меньшей мере, чем предполагают многие критики. И то, что я увидел в течение нескольких недель, заставило меня существенно изменить свое мнение о некоторых товарищах по команде.

Взять, к примеру, Бека Уэтерса, который в тот момент казался крошечной красной точкой на льду, в 150 метрах ниже меня, почти в самом конце длинной цепочки альпинистов. Мои первые впечатления о нем были далеко не самыми благоприятными: шумный и панибратски относящийся к людям патологоанатом из Далласа, менее чем посредственный альпинист. В начале общения мне показалось, что он богатый республиканец, стремящийся поставить приз за покорение Эвереста на полочку вместе со своими другими многочисленными достижениями и наградами. Однако чем лучше я его узнавал, тем больше уважения к нему испытывал.

Не обращая внимания на то, что жесткие неразношенные ботинки превратили его ноги в мясной фарш, Бек продолжал день за днем, хромая, подниматься в гору, почти не упоминая о – наверняка! – ужасной боли, которую испытывал. Он был сильным, мотивированным и терпеливым, как стоик. И то, что я вначале принял за высокомерие и излишнюю самоуверенность, все больше и больше становилось похоже на эксцентричность и избыток энергии. Этот человек, казалось, никому в мире не желал зла (за исключением Хиллари Клинтон). Жизнерадостность и безграничный оптимизм Бека оказались настолько притягательными, что я невольно почувствовал к нему большую симпатию.

Бек был сыном профессионального военного, а именно офицера ВВС, и провел свое детство в постоянных переездах с одной военной базы на другую, пока не поселился в Уичито-Фоле, где поступил в колледж. Он окончил медицинскую школу, женился, обзавелся двумя детьми, обосновался в Далласе и благополучно занялся практикой. В 1986 году, в возрасте около сорока лет, он поехал в отпуск в Колорадо, где неожиданно услышал зов вершин и записался на курсы начинающего альпиниста в национальном заповеднике «Скалистые горы».

Среди врачей часто встречаются люди, постоянно стремящиеся догнать и перегнать, переплюнуть самих себя. Бек оказался далеко не первым среди врачей, которых просто «переклинило» на новом хобби. Однако альпинизм не похож ни на гольф, ни на теннис, ни на другие игры, которыми увлекались люди его круга.

В альпинизме, кроме физического и эмоционального напряжения, существует совершенно реальный риск, поэтому любое восхождение в горы – это не просто игра. Восхождение – это сама жизнь, только в гораздо более сложных условиях, и альпинизм притягивал Бека как никакое другое занятие.

Его жене Пич новое увлечение мужа, отрывавшее его от семьи, не очень нравилось. Еще меньше ей понравилось, когда вскоре после начала занятий альпинизмом Бек объявил, что решил покорить Семь вершин.

Грандиозные намерения Бека можно назвать эгоистичными, но от этого они не станут менее серьезными. Подобную серьезность устремлений я наблюдал у адвоката из Блумфилд-Хиллз Лу Касишке, у тихой японки Ясуко Намбы, которая каждое утро ела лапшу на завтрак, и у пятидесятишестилетнего анестезиолога из Брисбена Джона Таска, который начал заниматься альпинизмом после того, как демобилизовался из армии.

– Когда я оставил службу, то понял, что совершенно потерялся в этой жизни, – жаловался Таек с сильнейшим австралийским акцентом. В армии он был не последним человеком и дослужился до звания полковника спецназа, австралийского эквивалента американских «зеленых беретов». Отслужив два срока во Вьетнаме в самый разгар войны, он оказался совершенно не подготовленным к однообразию и скуке штатской жизни. – Я с ужасом обнаружил, что не умею даже разговаривать со штатскими людьми, – продолжал он. – Мой брак распался.

Единственное, что меня ждало в этой жизни, – это длинный темный туннель, в конце которого были болезни, старость и смерть. Тогда я начал подниматься в горы, и этот спорт дал мне то, чего так не хватало мне на гражданке, – сложные задачи, дух братства и новый смысл существования.

По мере того как возрастали мои симпатии к Таску, Уэтерсу и некоторым другим товарищам по команде, я чувствовал все больший дискомфорт, вызванный моей ролью журналиста. У меня не было никаких сомнений по поводу того, что я должен откровенно написать о Холле, Фишере и Сэнди Питтман, потому что каждый из них в течение долгих лет настойчиво претендовал на внимание СМИ. Однако с клиентами экспедиции все было иначе. Когда они записывались в экспедицию Холла, никто их не предупреждал, что среди них окажется журналист, который будет постоянно делать заметки и тихо фиксировать их слова и поступки, чтобы обнажить их слабые стороны перед читательской аудиторией.

После того как экспедиция завершилась, Уэтерс давал интервью для телепередачи «Поворотный пункт». Во фрагменте интервью, который не попал в отредактированную версию для эфира, ведущий программы ABC News Форрест Сойер спросил Бека:

– Как вы отнеслись к тому, что рядом с вами был журналист?

Бек ответил:

– Это послужило только дополнительным источником стресса. Меня действительно волновал вопрос, что этот человек вернется и напишет историю, которую, возможно, прочитает пара миллионов людей. Вполне достаточно, что ты демонстрируешь себя не с самой лучшей стороны и выглядишь идиотом в глазах остальных членов своей команды. А тот факт, что кто-то может изобразить тебя на страницах журнала каким-то шутом или клоуном, действует на психику и влияет на то, каких успехов ты добиваешься на горе. Я подозревал, что присутствие журналиста может заставить людей пойти слишком далеко – дальше, чем им самим хотелось бы. Я говорю в том числе и о проводниках. Им просто необходимо было привести людей на вершину горы – ведь о них напишут, а потом будут судить на основе этой информации.

Потом Сойер спросил:

– У вас не сложилось ощущения, что присутствие журналиста создало дополнительное напряжение для Роба Холла?

Бек ответил:

– Конечно же, создало. Роб этим зарабатывал на жизнь, а для проводника нет ничего хуже, если вдруг кто-то из его клиентов пострадает… Конечно, у него был замечательный сезон за два года до этого, когда они подняли на вершину всю группу. Это был совершенно уникальный случай. И, если честно, я думаю, Холл считал нашу группу достаточно сильной, чтобы это повторить… Пожалуй, присутствие журналиста его еще сильнее подстегивало. Он знал, что о нем сообщат в новостях, напишут на страницах журналов, и ему хотелось, чтобы эти отзывы были положительными.

Поздним утром я, наконец, доплелся до третьего лагеря, который представлял собой три маленькие желтые палатки приблизительно в середине маршрута по головокружительной громаде стены Лхоцзе. Палатки прижались одна к другой на карнизе, высеченном нашими шерпами в ледяном склоне. Когда я пришел, Лхакпа Чхири и Арита все еще расчищали площадку для четвертой палатки, поэтому я снял рюкзак и помог им рубить лед. На высоте 7300 метров я мог сделать только семь-восемь ударов ледорубом, после чего должен был пару минут восстанавливать дыхание. В общем, мой посильный вклад в общее дело оказался минимальным, и где-то через час мы закончили работу.

Из нашего крошечного лагеря на карнизе, расположенном тридцатью метрами выше палаток других экспедиций, открывался потрясающий вид. В течение нескольких недель мы продвигались по территории, которую с определенной натяжкой можно назвать каньоном, а теперь впервые за все время, в поле зрения было больше неба, чем земли. Стаи невесомых кучевых облаков быстро неслись в солнечных лучах, и окружающий ландшафт покрывался пятнистым узором из их переменчивых теней. В ожидании своих товарищей по команде я сидел, свесив ноги над пропастью, и глядел на облака и оказавшиеся теперь внизу вершины высотой 6700 и более метров, которые всего месяц назад так гордо вздымались у нас над головой. Вот теперь я почувствовал, что действительно нахожусь рядом с «крышей мира».

Вершина, увенчанная нимбом конденсата, все еще находилась в полутора километрах вертикально вверх. Пик горы обдувал шквальный ветер, несущийся со скоростью сто пятьдесят километров в час, но воздух в третьем лагере был почти неподвижным, и я чуть позже почувствовал, что голова все больше и больше пьянеет от сильной солнечной радиации. По крайней мере, я надеялся, что меня развезло от жары, а не от начинающегося отека мозга.

Высокогорный отек мозга случается не так часто, как высокогорный отек легких, но представляет собой гораздо большую опасность для жизни. Это весьма странное заболевание, когда пораженные кислородным голоданием кровяные сосуды мозга начинают пропускать жидкость, что приводит к возникновению отека мозга.

Заболевание поражает человека в одночасье, практически без проявления симптомов, по которым можно было бы понять, что ты заболел. По мере увеличения внутричерепного давления двигательные и умственные функции начинают ухудшаться с ужасающей скоростью.

Я думал о высокогорном отеке мозга потому, что два дня назад клиент Фишера, сорокачетырехлетний зубной врач из Колорадо по имени Дейл Круз, заболел этой болезнью прямо здесь, в третьем лагере. Круз был давним другом Фишера, а также сильным и опытным альпинистом. 26 апреля он поднялся из второго лагеря в третий, заварил чай себе и своим товарищам по команде, а затем прилег в палатке вздремнуть.

– Я мгновенно заснул, – вспоминает Круз. – И я проспал почти двадцать четыре часа, где-то до двух часов следующего дня. Когда, наконец, меня кто-то разбудил, окружающим сразу же стало понятно, что с головой у меня не в порядке, хотя я сам этого совершенно не осознавал. Скотт сказал мне: «Мы должны немедленно спустить тебя вниз».

Крузу было невероятно трудно даже одеться. Он надел свою альпинистскую оснастку наизнанку и не застегнул пряжку, но, к счастью, Фишер и Нил Бейдлман заметили это до того, как Круз начал спуск.

– Если бы он спускался вниз на веревке в таком виде, – говорит Бейдлман, – то немедленно вылетел бы из своей оснастки и упал к подножию стены Лхоцзе.

– Было такое ощущение, словно я нахожусь в состоянии сильного опьянения, – вспоминает Круз. – Я не мог нормально идти, постоянно спотыкался и совершенно потерял способность думать или говорить. Это очень странное чувство. У меня в голове крутилось несколько слов, но я никак не мог сообразить, как их произнести. Скотт и Нил одели меня и убедились, что моя альпинистская оснастка в полном порядке, затем Скотт спустил меня вниз по веревкам.

Круз прибыл в базовый лагерь, где, по его словам, прошло еще три-четыре дня, пока он смог пройти от своей палатки до палатки-столовой, не спотыкаясь на каждом шагу.

Вечернее солнце зашло за Пумори, температура в третьем лагере упала больше чем на четырнадцать градусов, и как только воздух стал холоднее, в голове у меня прояснилось. Мои опасения по поводу того, что у меня высокогорный отека мозга, исчезли, по крайней мере, на данный конкретный момент. На следующее утро, после ужасной бессонной ночи на высоте 7300 метров, мы двинулись во второй лагерь, чтобы днем позже, 1 мая, продолжить спуск к базовому лагерю, где должны были восстановить силы и подготовиться к штурму вершины.

Наша акклиматизация официально закончилась, и я был приятно удивлен тем, что тактика Холла оказалась действенной: после трех недель пребывания на горе я обнаружил, что воздух в базовом лагере стал казаться густым и обильно насыщенным кислородом по сравнению с разреженной атмосферой в верхних лагерях.

Но самой большой проблемой оказалось состояние моей грудой клетки: сухой кашель, который я подхватил еще в Лобуче, стал таким тяжелым, что во время особо сильных приступов кашля в третьем лагере я повредил грудной хрящ. Приступы не ослабевали, и каждый раз, когда я кашлял, казалось, кто-то сильно бьет меня по ребрам.

Большинство других клиентов в базовом лагере находились в таком же плачевном состоянии, что, впрочем, было обычным явлением на склонах Эвереста. Через пять дней члены экспедиций Холла и Фишера должны были выйти из базового лагеря на штурм вершины. В надежде хоть как-то замедлить ход болезни, я решил отдыхать, жадно глотал ибупрофен и запихивал в себя максимальное количество калорий.

Холл с самого начала запланировал восхождение на 10 мая.

– Из четырех моих восхождений на Эверест, – объяснял он, – два состоялись десятого мая. Шерпы бы сказали, что десятое число является для меня «благоприятным».

Однако существовала и более прозаичная причина выбора этой даты: в ежегодном движении муссонов появлялось «окно» наиболее благоприятной погоды, и происходило это всегда 10 мая или где-то около того.

Весь апрель мощные воздушные потоки двигались в сторону Эвереста и обдували вершину с ураганной силой. Даже в те дни, когда в базовом лагере было совершенно спокойно и ярко светило солнце, с вершины ветер сдувал огромное облако снега. Мы надеялись, что в начале мая муссон из Бенгальского залива направит поток воздуха на север в сторону Тибета. Если этот год будет похож на прошлый, то в промежутке между прекратившимся ветром и вновь начавшимися муссонными бурями будет маленькое «окно» ясной тихой погоды, при которой мы сможем выйти на вершину.

Однако предсказания метеорологов ни для кого не были секретом, и каждая экспедиция надеялась выйти на вершину именно в этот период безветренной и ясной погоды. Чтобы избежать опасного скопления альпинистов на гребне вершины, Холл провел большое совещание с руководителями других экспедиций в базовом лагере. Было решено, что молодой швед Горан Кропп, который приехал на велосипеде из Стокгольма в Непал, 3 мая совершит в одиночку первую попытку. После него должна была выступать команда из Черногории. Потом, 8 и 9 мая, наступит очередь экспедиции IMAX.

Команда Холла должна была выйти на вершину 10 мая вместе с экспедицией Фишера. Альпинист-одиночка из Норвегии Питер Неби уже исчез: он тихо и незаметно покинул базовый лагерь и вернулся в Скандинавию после того, как на Юго-западной стене его чуть не убил упавший камень. Группа под руководством американских проводников Тодда Бурлесона и Пита Этанса, коммерческая команда Мэла Даффа, еще одна британская коммерческая команда и тайваньцы клятвенно пообещали не подниматься на вершину 10 мая.

Холл, которого обычно трудно было вывести из себя, пришел в ярость, когда узнал об отказе Вудала координировать действия своей экспедиции с другими.

– Ох, я даже не хочу близко к горе подходить, когда эти клоуны будут подниматься к вершине, – заметил он.

Мы отправились на штурм вершины из базового лагеря 6 мая в 4.30 утра. Пик Эвереста находился в трех километрах вертикально над нами и казался таким невообразимо далеким, что я решил думать только о втором лагере, к которому мы должны были выйти в тот день. Когда первые лучи солнца упали на ледник, я был на высоте 6100 метров, в недрах Долины Молчания, и радовался, что ледопад остался позади и мне придется проходить по нему лишь еще один раз, во время последнего спуска с горы.

Каждый раз, оказавшись в Долине Молчания, я мучился от жары, и этот переход не был исключением. Я поднимался с Энди Харрисом впереди группы и постоянно напихивал снег под шапку и шел так быстро, как только позволяли мне ноги и легкие, в надежде, что попаду в тень палатки раньше, чем умру от солнечной радиации. Время шло, солнце палило все беспощаднее, и у меня все больше и больше раскалывалась голова. Язык так распух, что было тяжело дышать ртом, и я заметил, что мысли становятся все менее ясными.

Мы с Энди приковыляли во второй лагерь в 10.30. Я более-менее пришел с себя только после того, как выпил два литра напитка для спортсменов Gatorade[52].

– Хорошо, что мы, наконец, на пути к вершине, правда? – спросил Энди.

Почти все время с начала экспедиции его мучили разные кишечные недуги, но вот сейчас, наконец, к нему, кажется, вернулись силы. Он был прирожденным учителем, одаренным удивительным терпением. Обычно ему поручали «пасти» самых медленных клиентов, тянувшихся в хвосте группы, и он был вне себя от радости, когда этим утром Роб разрешил ему пройти этот переход в своем ритме и так, как ему самому нравится. Энди был младшим проводником в команде Холла и единственным среди проводников, который еще не побывал на Эвересте, поэтому стремился хорошо зарекомендовать себя среди закаленных коллег.

– Я думаю, мы победим эту громадину, – доверительно сообщил он мне, широко улыбаясь и пристально глядя на вершину.

Чуть позднее через второй лагерь в направлении базового проследовал двадцатидевятилетний шведский альпинист-одиночка Юран Кропп, выглядевший крайне утомленным. 16 октября 1995 года он выехал из Стокгольма на сделанном на заказ велосипеде, который вез 110 килограммов снаряжения. Горан намеревался совершить путешествие от уровня моря в Швеции до вершины Эвереста и обратно, полагаясь только на свои силы, без поддержки шерпов и не пользуясь кислородными баллонами. Это была задача не из простых, однако у Кроппа были все предпосылки ее успешно решить: он побывал ранее в шести гималайских экспедициях и провел сольные восхождения на Броуд-Пик, Чо-Ойю и Чогори.

В четверг, 9 мая, после бессонной ночи в третьем лагере я выбрался из спальника вялым и апатичным. Я медленно оделся, растопил лед и вышел из палатки. К тому времени, как я упаковал рюкзак и пристегнул «кошки», большинство клиентов из группы Холла уже поднимались по протянутой веревке к четвертому лагерю. К моему удивлению, Лу Касишке и Фрэнк Фишбек были среди них. Вчера вечером они находились в таком разбитом состоянии, что мне казалось, они оба откажутся штурмовать вершину.

– Так держать, ребята! – воскликнул я, приятно удивленный тем, что мои товарищи нашли в себе силы и продолжили восхождение.

Я стал догонять свою команду и, посмотрев вниз, увидел очередь приблизительно из пятидесяти альпинистов из других экспедиций, двигающихся вверх по веревке. Ближайшие из них находились непосредственно подо мной. Мне не улыбалась перспектива застрять в пробке – это затягивало время нахождения в зоне падающих сверху камней и подвергало другим опасностям. Я решил продвинуться к началу очереди, пока это еще возможно, и прибавил шагу. Но вверх по стене Лхоцзе была протянута только одна страховочная веревка, поэтому обогнать медленных альпинистов оказалось не так просто.

Каждый раз, отстегиваясь от страховочной веревки, чтобы кого-нибудь обогнать, я вспоминал, как в Энди попал упавший с горы камень. Если я не пристегнут, то даже маленького камешка будет достаточно, чтобы сбросить меня к подножию стены Лхоцзе. Однако обгон альпинистов оказался не только опасным, но и изнуряющим занятием. Я чувствовал себя, словно пытаюсь совершить обгон на крутой горке на маломощном автомобиле, и мне приходится каждый раз «топить газ в пол», чтобы кого-нибудь обойти. После каждого такого обгона мое дыхание становилось таким тяжелым, что я опасался, что меня вырвет прямо в маску.

Я поднимался в гору, пользуясь кислородом впервые в жизни, и мне потребовалось время, чтобы к этому привыкнуть. Хотя польза от использования кислорода на этой высоте (7300 метров) была совершенно очевидной, я понял это не сразу. Когда я попытался восстановить дыхание после обгона трех альпинистов, мне показалось, что я задыхаюсь в маске, поэтому я сорвал ее с лица – только для того, чтобы понять, что без нее дышать еще труднее.

К моменту, когда я преодолел крутой обрыв из хрупкого, сыпучего известняка цвета охры, известного под названием Желтая Полоса, мне удалось пробиться к началу очереди, и теперь я мог позволить себе более комфортную скорость. Двигаясь медленно, но равномерно, я поднимался, уходя влево по траверсу через верхушку стены Лхоцзе, затем вышел на насыпь из черного сланца, называющуюся Отрог Женева[55]. Наконец я привык дышать кислородом при помощи маски и вырвался вперед, oneредив тех, кто шел за мной, более чем на час. Уединение является редкой роскошью на Эвересте, и я был рад, что имею возможность насладиться видами в гордом одиночестве.

На высоте 7900 метров я остановился на верхушке Отрога Женева, чтобы выпить немного воды и осмотреться. Разреженный воздух мерцал подобно хрусталю, так что складывалось ощущение, словно я могу дотянуться рукой до самых далеких пиков. Залитая полуденным солнцем вершина Эвереста просвечивала сквозь полупрозрачную дымку облаков. Взглянув через телеобъектив камеры в сторону верхушки Юго-восточного гребня, я с удивлением увидел четыре фигурки размером с муравьев, медленно продвигавшиеся в сторону Южной вершины. Я решил, что это альпинисты из команды Черногории. Если им повезет, они станут первой экспедицией, которая выйдет на вершину в этом году.

Это также означало, что слухи о непроходимо глубоком снеге были слегка преувеличенными, и если альпинистам удастся подняться на вершину, может, и у нас будет шанс сделать то же самое. Однако облако снега, сдуваемое с гребня вершины, было плохим признаком: черногорцы пробивались наверх, идя против сильнейшего ветра.

До нашей стартовой площадки для штурма вершины на Южном седле я добрался в 13.00. Это место представляет собой плато на высоте 7900 метров, покрытое пуленепробиваемым льдом и обдуваемыми ветром валунами. Южное седло находится в широкой впадине между громадами вершин Лхоцзе и Эвереста. Оно имеет форму неправильного четырехугольника размером примерно с четыре футбольных поля в длину и два – в ширину. Его восточный край заканчивается обрывом глубиной 2100 метров вдоль по стене Канчунг в Тибет. С другой стороны, на 1200 метров ниже, находится Долина Молчания.

Неподалеку от края этой пропасти, на самой западной оконечности седла, на клочке голой земли приютились палатки четвертого лагеря, вокруг которых валялось более тысячи пустых кислородных баллонов[56]. Если в мире и существует более унылое и негостеприимное место, то я надеюсь никогда его не увидеть.

Когда потоки воздуха сталкиваются с горным массивом Эвереста и проходят сквозь V-образный контур Южного седла, ветер усиливается до невообразимой скорости. Зачастую ветер на седле бывает даже сильнее, чем на вершине. Благодаря практически постоянным ураганным ветрам, дующим вдоль седла ранней весной, скалы и лед здесь остаются совершенно голыми, даже когда глубокий снег покрывает соседние склоны, и все, что не успело примерзнуть к земле, сдувает вниз.

Когда я дошел до четвертого лагеря, шестеро шерпов, несмотря на штормовой ветер в 25 метров в секунду, ставили палатки для группы Холла. Я помог им установить свою палатку, используя вместо колышков несколько выброшенных кислородных баллонов, которые накрыл самыми большими камнями, и после этого нырнул внутрь палатки, чтобы дождаться своих товарищей по команде и отогреть заледеневшие руки.

После обеда погода стала хуже. Пришел сирдар Фишера Лопсанг Джангбу, несущий невообразимо тяжелый груз в сорок килограммов. Почти пятнадцать килограммов из его груза приходилось на спутниковый телефон со всем необходимым оборудованием: Сэнди Питтман намеревалась отправлять свои интернет-сообщения с высоты 7900 метров.

За Южным седлом в Зоне Смерти выживание в огромной степени зависит от скорости передвижения. 10 мая каждый клиент нес из четвертого лагеря два трехкилограммовых кислородных баллона и мог еще взять третий баллон на Южной вершине, со склада, куда кислород должны были доставить шерпы. При умеренной скорости потребления, составляющей два литра в минуту, одного баллона могло хватить на пять-шесть часов. То есть у нас был запас кислорода до 16 или 17 часов. Если после этого времени кто-то из членов команды будет находиться выше Южного седла, то, в зависимости от степени акклиматизации и физического состояния, дееспособен он будет очень недолго. Сразу возрастает угроза высокогорного отека мозга или легких, гипотермии, заторможенного мышления и обморожений. Риск для жизни при отсутствии кислорода становится намного выше.

Холл, который уже четыре раза поднимался на Эверест, как никто другой понимал необходимость быстрого подъема и спуска. Понимая, что альпинистское мастерство некоторых его клиентов явно недостаточно, Холл намеревался использовать провешенные на наиболее сложных участках веревки для обеспечения безопасности и удобства нашей группы и группы Фишера. В этом году еще ни одна экспедиция не добралась до вершины, и это означало, что в самых сложных местах веревки отсутствуют.

Швед-одиночка Горан Кропп, не дошедший 3 мая до вершины 107 вертикальных, не закрепил ни одной веревки. Черногорцы, которые поднялись еще выше, провесили несколько веревок, но по неопытности исчерпали весь запас на первых 430 метрах после Южного седла, растратив их на относительно пологих склонах, где на самом деле веревки были не особо нужны. Таким образом, когда в то утро мы предприняли попытку выйти на вершину, единственными веревками, натянутыми вдоль острых скал на верхушке Юго-восточного гребня, были только старые и изношенные, которые иногда торчали из-подо льда, – все, что осталось нам от прошлых экспедиций.

Предполагая такое развитие событий, перед тем как уйти из базового лагеря, Холл и Фишер созвали собрание проводников двух команд. Они договорились, что каждая экспедиция направит из четвертого лагеря двух шерпов, в том числе и альпинистов-сирдаров Анга Дордже и Лопсанга, на полтора часа раньше основной группы. Тогда шерпы успеют закрепить веревки на наиболее не защищенных участках на верхушке горы до того, как туда придут клиенты.

– Роб очень четко объяснил, насколько это было важно, – вспоминает Бейдлман. – Он хотел любой ценой избежать потери времени, которая может возникнуть из-за заторов в узких местах.

Однако по неизвестным причинам ни один шерп не покинул Южное седло раньше нас ночью 9 мая. Может быть, сильный ураган, который не утихал до 19.30, помешал им собраться пораньше, как они рассчитывали. После экспедиции Лопсанг утверждал: в последний момент Холл и Фишер отказались от плана провешивать в опасных местах веревки до появления клиентов, потому что получили ошибочную информацию, что черногорцы уже проделали эту работу вплоть до Южной вершины.

Можно было бы допустить, что Лопсанг говорил правду, но ни Бейдлман, ни Грум, ни Букреев, то есть все три оставшихся в живых проводника, ничего не упоминали об изменениях в планах. И если от планов по провешиванию веревок сознательно отказались, то непонятно, почему Лопсанг и Анг Дордже, уходя из четвертого лагеря впереди остальных членов экспедиций, тащили по сто метров веревки каждый.

В любом случае выше 8350 метров ни одна веревка заранее не была закреплена. Когда мы с Ангом Дордже в 5.30 утра первыми дошли до Балкона, мы больше чем на час опережали группу Холла. С этого места мы могли бы легко пройти вперед и провесить веревки. Однако Роб однозначно запретил мне идти дальше, а Лопсанг был все еще далеко внизу. Он тащил Питтман в короткой связке, поэтому не было никого, кто бы мог поработать в паре с Ангом Дордже.

Тихий и слегка угрюмый, Анг Дордже казался особенно мрачным, когда мы сидели вместе и наблюдали восход солнца. Мои попытки завязать с ним разговор были безуспешны. Возможно, его мрачное настроение было следствием зубной боли, от которой он мучился последние две недели. Или он был задумчивым из-за тревожного видения, которое посетило его четыре дня назад.

В последний вечер в базовом лагере Анг и несколько других шерпов, в радостном предвкушении штурма вершины, выпили большое количество чанга – густого сладкого пива, сваренного из риса и проса. На следующее утро с сильного похмелья Анг был крайне возбужденным и перед подъемом на ледопад признался другу, что той ночью видел призраков. Анг Дордже был не только верующим, но и суеверным молодым человеком и, следовательно, не мог легко отнестись к такому знамению.

Возможно, он просто был зол на Лопсанга, которого недолюбливал и к которому относился как к клоуну. В 1995 году Холл нанял Лопсанга и Анга Дордже в свою экспедицию на Эверест, и эти два шерпа не смогли сработаться.

В тот год в день штурма команда Холла добралась до Южной вершины достаточно поздно, около 13.30. После выхода на Южную вершину обнаружилось, что на самой дальней части гребня, ведущего к вершине, лежит глубокий и неустойчивый снежный покров. Холл, чтобы определить дальнейшее состояние тропы, послал вперед новозеландского проводника Гая Коттера и Лопсанга (а не Анга Дордже), что последний, бывший тогда сирдаром шерпов-альпинистов, воспринял это как личное оскорбление.

Чуть позже, когда Лопсанг поднялся к основанию ступени Хиллари, Холл решил прекратить попытку восхождения и дал сигнал Коттеру и Лопсангу возвращаться обратно. Однако Лопсанг игнорировал приказ, отвязался от Коттера и продолжил восхождение к вершине самостоятельно. Холл разозлился на Лопсанга за то, что тот нарушил приказ, и Анг Дордже разделял чувства своего работодателем.

В этом году, даже несмотря на то что они были в разных командах, Анга Дордже снова попросили поработать вместе с Лопсангом в день штурма вершины. И в этот раз Лопсанг проявил себя не лучшим образом. В течение шести долгих недель Анг Дордже работал даже больше, чем был обязан. Теперь, судя по всему, он слишком устал, чтобы выполнять работу «за себя и за того парня». Угрюмо глядя прямо перед собой, он сидел рядом со мной в снегу в ожидании появления Лопсанга, а веревки так и оставались незакрепленными.

В результате через полтора часа продвижения вверх от Балкона, на высоте 8534 метра я попал в первый затор, где члены разных команд столкнулись с цепью массивных скалистых уступов, для безопасного прохождения которых были нужны веревки.

Клиенты около часа нетерпеливо толпились у подножия скалы, пока Бейдлман, взяв на себя обязанности отсутствующего Лопсанга, медленно провешивал веревки.

Тут нетерпеливость и техническая неопытность клиентки Холла Ясуко Намбы чуть не стали причиной несчастья. Успешная бизнес-леди, работающая в токийском отделении Federal Express, явно не вписывалась в стереотип смиренной и послушной японки средних лет. Однажды она сказала мне со смехом, что дома приготовлением еды и уборкой занимается исключительно ее муж. У себя на родине, благодаря своему стремлению покорить вершину Эвереста она стала в некотором роде знаменитостью. Если раньше она была медлительной и неуверенной в себе альпинисткой, то сегодня, в день штурма вершины, Ясуко кипела энергией как никогда.

– С момента, когда мы пришли на Южное седло, – говорит Джон Таек, который был ее соседом по палатке в четвертом лагере, – Ясуко полностью сосредоточилась на вершине. Казалось, она была в трансе.

После выхода с седла Ясуко взяла хороший темп и старалась прорваться к началу цепочки альпинистов.

Бейдлман висел на скале на высоте тридцати метров над клиентами, и нетерпеливая Ясуко слишком рано пристегнула свой жумар к болтающемуся концу веревки – до того, как проводник успел закрепить ее второй конец. Ясуко уже была готова взбираться по веревке, от чего Бейдлман неизбежно свалился бы со скалы, но в этот момент стоявший рядом Майк Грум остановил ее и отчитал за то, что она слишком торопится.

Людей на этом участке маршрута становилось все больше. Те, кто остался в конце очереди, все больше отставали. Дело шло к полудню. Три клиента Холла: Стюарт Хатчисон, Джон Таек и Лу Касишке, поднимавшиеся почти в самом хвосте вместе с Холлом, были сильно обеспокоены тем, что скорость движения замедлилась. Прямо перед ними шла команда тайваньцев, двигавшаяся исключительно медленно.

– Они шли вперед очень странно. Слишком близко друг к другу, – вспоминает Хатчисон, – почти как куски хлеба в нарезанной на столе буханке, один за другим. И это не давало нам возможности обогнать их. Мы потеряли массу времени, дожидаясь, пока они поднимутся по веревкам.

В базовом лагере перед выходом на штурм вершины Холл говорил о двух возможных временных точках, после которых надо будет разворачиваться назад, – 13.00 или 14.00. Хотя он много говорил о необходимости определить точное время начала спуска и строжайшем соблюдении графика, он так и не объявил, какое же время будет началом нашего возвращения. Все мы поняли, что Холл примет окончательное решение в день штурма вершины, с учетом погоды и других факторов, а затем сообщит нам, что назначенный час настал.

В течение всего утра 10 мая Холл так и не объявил, когда именно надо будет поворачивать назад. Консервативный Хатчисон предполагал, что мы должны будем развернуться в 13.00. Около 11 часов Холл сказал Хатчисону и Таску, что вершина все еще в трех часах ходу, после чего бросился вперед, чтобы обойти тайваньцев.

– Казалось все менее вероятным, что у нас есть шанс дойти до вершины к часу дня, то есть к назначенному времени возвращения, – говорил Хатчисон.

Последовала короткая дискуссия. Касишке сначала отказывался признать поражение, но Таек и Хатчисон убедительно объяснили ему, что времени на подъем до вершины уже не осталось. В 11:30 трое мужчин развернулись и направились вниз, а Холл послал с ними шерпов Ками и Лхакпу Чхири.

Я уверен, что трем участникам, точно так же как и Фрэнку Фишбеку, который начал спуск несколькими часами ранее, было крайне непросто принять это решение. Альпинизмом занимаются мужчины и женщины, которые привыкли упорно добиваться своих целей. На этой завершающей стадии экспедиции мы все пережили так много страданий и подвергали себя такому риску, что любые слабаки уже давно покинули бы команду и спустились вниз. Для того чтобы оказаться там, где мы оказались, надо было обладать исключительным упорством.

К сожалению, люди, склонные игнорировать личный дискомфорт и сложности, чтобы продолжать двигаться к вершине, часто склонны пренебрегать и надвигающейся опасностью.

Кроме того, выше 7900 метров граница между целеустремленностью и безрассудным стремлением выйти на вершину любой ценой становится очень зыбкой и тонкой. Именно поэтому склоны Эвереста и усеяны промерзшими трупами.

Таек, Хатчисон, Касишке и Фишбек заплатили по 70 000 долларов каждый и в течение нескольких недель пережили много страданий – ради того, чтобы получить возможность выйти на вершину. Каждый из них был амбициозным человеком, не привыкшим сдаваться и отступать. И тем не менее, столкнувшись с необходимостью принять тяжелое решение, они оказались среди тех немногих, кто сделал в тот день правильный выбор.

Чуть выше скалистого уступа, у которого Джон, Стюарт и Лу повернули обратно, провешенные веревки закончились. С этого места маршрут шел круто вверх по спрессованному ветром снежному покрову, который выводил к Южной вершине. Туда я и прибыл в 11 утра, чтобы обнаружить там второй, еще более плотный и долгий затор. Еще чуть выше, на расстоянии брошенного камня, находился вертикальный разлом ступени Хиллари, а сразу за ней – сама вершина.

Онемев от благоговения и усталости, я сделал несколько снимков, потом сел с проводниками Энди Харрисом, Нилом Бейдлманом и Анатолием Букреевым и стал ждать, пока шерпы закрепят веревку вдоль эффектно зависавшего карниза на гребне, ведущего к вершине.

Я обратил внимание, что Букреев, также как и Лопсанг, не пользовался кислородом. Несмотря на то что русский ранее дважды поднимался на Эверест без кислорода, а Лопсанг трижды, для меня стало неожиданностью, что Фишер позволил им сопровождать клиентов к вершине без кислорода. Мне казалось, это было достаточно опрометчиво. Еще меня удивило, что у Букреева нет рюкзака, – обычно проводник нес рюкзак с веревками, аптечкой, снаряжением для спасательных работ в ледниковых трещинах, дополнительной одеждой и другими предметами, необходимыми для оказания помощи клиентам в случае непредвиденных обстоятельств. Никогда раньше, до Букреева, и ни на одной горе я не видел проводника, который игнорировал бы эти правила.

Оказалось, что Букреев вышел из четвертого лагеря с рюкзаком и кислородным баллоном. Позже он рассказал мне, что хоть и не собирался использовать кислород, но хотел иметь с собой баллон на случай, если «не хватит сил» и ближе к вершине кислород ему понадобится. Однако, дойдя до Балкона, он оставил там свой рюкзак, а баллон с кислородом, маску и регулятор дал нести Бейдлману. Букреев не пользовался дополнительным кислородом и, очевидно, решил избавиться от любого груза, оставив при себе лишь самое необходимое, чтобы максимально облегчить подъем в убийственно разреженном воздухе.

Легкий ветерок, примерно десять метров в секунду, обдувал гребень, унося поземку далеко за стену Канчунг, небо над головой было ярко-голубым. Сидя на солнце на высоте 8748 метров, одетый в толстый пуховый костюм, одурев от кислородного голодания и совершенно потеряв чувство времени, я не отрывал глаз от «крыши мира». Никто из нас не обратил особого внимания на то, что Анг Дордже и другой шерп из команды Холла, Нгаванг Норбу, сидели позади нас, попивали чай из термоса и, казалось, не спешили идти выше. В конце концов, около 11.40 Бейдлман не выдержал и задал вопрос:

– Эй, Анг Дордже, ты не собираешься закреплять веревки?

– Нет, – недвусмысленно и спокойно сказал Анг Дордже. Возможно, он ответил так потому, что ни одного из шерпов Фишера рядом не было, и никто не мог помочь ему сделать эту работу.

Бейдлман начал волноваться по поводу толпы людей, собиравшейся на Южной вершине, и поэтому настоятельно рекомендовал Харрису и Букрееву самим взяться за провешивание веревок. Услышав его слова, я тут же вызвался помочь им. Бейдлман вытащил связку сорокапятиметровой веревки из своего рюкзака, я забрал другую у Анга Дордже, и в полдень вместе с Букреевым и Харрисом мы принялись закреплять веревки на гребне, ведущем к вершине. Но к тому времени мы потеряли еще один час.

Кислород из баллона на вершине Эвереста совсем не помогает чувствовать себя так, словно находишься на уровне моря. При подъеме от Южной вершины с регулятором, настроенным на поставку чуть меньше двух литров кислорода в минуту, я должен был останавливаться после каждого тяжелого шага и три или четыре раза подряд вдыхать полные легкие воздуха. Потом я делал еще один шаг и снова был вынужден останавливаться, чтобы сделать четыре глубоких вдоха. И это была максимальная скорость, с которой я мог продвигаться.

Поскольку кислородная система поставляла бедную смесь сжатого кислорода и окружающего воздуха, то, пользуясь кислородом на высоте 8840 метров, я чувствовал себя приблизительно так, как на высоте 7900 метров без кислорода. Однако баллонный кислород имел другие преимущества, которые не так просто выразить в количественном измерении.

Поднимаясь по кромке хребта, ведущего к вершине, и вдыхая кислород своими измученными легкими, я наслаждался странным и неожиданным чувством полного спокойствия. Мир за пределами моей резиновой маски был изумительно ярким, но не совсем реальным, словно перед стеклами моих защитных очков замедленно прокручивалось кино.

Через полчаса подъема от Южной вершины я прибыл к подножию ступени Хиллари. Это был самый знаменитый участок на всем маршруте восхождения, с двенадцатиметровой, почти вертикальной скалой и устрашающим на вид оледенением, но, как и любой серьезный альпинист, я очень хотел схватиться за конец веревки и первым взойти на ступень. Впрочем, было совершенно ясно, что Букреев, Бейдлман и Харрис испытывают точно такие же чувства, и с моей стороны было наивно надеяться, что они позволят клиенту выйти вперед, взять веревку и укрепить ее для восхождения на ступени.

В конце концов честь подниматься первым на этом участке досталась Букрееву – как старшему проводнику и единственному среди нас, кто уже побывал на Эвересте. Он мастерски справился с этой задачей, в то время как Бейдлман стоял внизу и травил ему веревку.

Однако все шло очень медленно, и пока Букреев осторожно взбирался по гребню ступени, я нервно посматривал на часы и размышлял, когда у меня закончится кислород. Мой первый баллон иссяк на Балконе в 7 утра, и хватило его приблизительно на семь часов. Исходя из этого, я еще на Южной вершине рассчитал, что мой второй баллон закончится около 14.00. Ранее я самонадеянно предполагал, что кислорода мне хватит, чтобы подняться на пик Эвереста и вернуться назад к Южной вершине, где я мог взять третий кислородный баллон. Но сейчас уже было больше 13 часов, и меня начали одолевать серьезные сомнения.

Наверху ступени я поделился этими соображениями с Бейдлманом и спросил, не будет ли он возражать, если я двинусь вперед к вершине и не буду останавливаться, чтобы помочь ему натянуть последний моток веревки вдоль гребня.

– Давай иди, – милостиво разрешил он. – Я разберусь с веревкой сам.

Когда я медленно и с огромным трудом проделывал несколько последних шагов к вершине, у меня было ощущение, что я нахожусь под водой и время замедлилось раза в четыре.

Я оказался наверху небольшого ледяного пятачка, украшенного выброшенным кислородным баллоном и гнутым алюминиевым шестом для топографической съемки. Ленточки священных буддистских флажков яростно хлопали на ветру. Подниматься выше было уже некуда. Далеко внизу, ниже склона, которого я никогда раньше не видел, простиралось до самого горизонта Тибетское плато – необозримое пространство коричневого цвета земли.

Можно предположить, что покорение вершины Эвереста будет сопровождаться волной эйфории. Все-таки наперекор всем стихиям и мучениям я добился того, о чем мечтал с детских лет.

В моем рюкзаке лежало знамя журнала Outside, маленький вымпел, украшенный причудливой ящерицей, которую вышила моя жена Линда, и несколько других сувениров, с которыми я планировал позировать на своих триумфальных снимках. Однако, помня о том, что мой запас кислорода на исходе, я даже не стал ничего вынимать из рюкзака и пробыл на «крыше мира» ровно столько, чтобы быстро сделать четыре снимка Энди Харриса и Анатолия Букреева, которые позировали перед топографическим маркером вершины. Сразу после этого я начал спускаться.

Приблизительно на восемнадцать метров ниже вершины я разминулся с Нилом Бейдлманом и клиентом Фишера Мартином Адамсом, выходившими на пик Эвереста. Обменявшись в честь победы рукопожатием с Нилом, я схватил полную пригоршню мелких камешков с открытого сланцевого пятна, спрятал эти драгоценные сувениры в карман пуховика и поспешил вниз по гребню.

Минутой позже я заметил, что тонкие облака нависли над долинами на юге, закрыв все, кроме самых высоких пиков. Адаме, невысокий, немного взбалмошный техасец, разбогатевший на продаже облигаций во время экономического бума восьмидесятых, был опытным авиапилотом и провел много часов, разглядывая облака из кабины самолета. Позже Адаме рассказал мне, что, дойдя до вершины, он сразу понял, что эти невинные на первый взгляд клубы испарений являлись на самом деле верхушками грозовых облаков.

– Когда смотришь из самолета на верхушки грозовых облаков, – объяснял он, – то первое, что хочется сделать, – это убраться от них куда подальше. Именно так я и поступил.

В отличие от Адамса я не привык рассматривать кучево-дождевые облака с высоты почти 9000 метров и поэтому оставался в полном неведении, что внизу уже началась буря. Вместо этого я был крайне озабочен тем, что у меня кончается кислород.

Через пятнадцать минут после ухода с пика я спустился к верхушке ступени Хиллари. Там я столкнулся с поднимающимися наверх альпинистами, они толпились у единственной веревки. Последовала вынужденная пауза в моем спуске. Пока я ждал, когда пройдет эта толпа, подошел Энди, который тоже спускался вниз.

– Джон, – попросил он, – похоже, у меня плохо идет кислород. Можешь посмотреть, не обледенел ли клапан на моей маске?

После быстрой проверки я обнаружил кусок льда, который заблокировал резиновый клапан, подающий в маску воздух из окружающей атмосферы. Я отколол его кончиком ледоруба, после чего попросил Энди оказать мне услугу и выключить мой регулятор – чтобы сэкономить кислород, пока не освободится спуск со ступени. Однако Энди вместо того, чтобы закрыть клапан, по ошибке открыл его на полную мощность, и через десять минут весь мой кислород исчез.

Я смутно помню, как Сэнди Питтман прошла мимо меня к вершине, затем через какое-то время за ней проследовали Шарлотта Фокс и Лопсанг Джангбу. Потом, чуть ниже того опасного места, где я сидел в томительном ожидании, материализовалась Ясуко. Ей не давалась последняя, самая крутая часть ступени. Пятнадцать минут я тупо наблюдал, как она старалась вскарабкаться на верхний край скалы, но у нее не хватало сил, чтобы его одолеть. Наконец Тим Мэдсен, который с нетерпением ждал прямо под Ясуко, подтолкнул ее руками под ягодицы и выпихнул наверх.

Вскоре после этого появился Роб Холл. Пытаясь не выдать свою панику, нарастающую с каждой минутой, я поблагодарил его за то, что он привел меня к вершине Эвереста.

– Да, хорошая экспедиция у нас получилась, – согласился он, но потом заметил, что Фрэнк Фишбек, Бек Уэтерс, Лу Касишке, Стюарт Хатчисон и Джон Таек развернулись и пошли назад.

Даже в своем отупевшем состоянии, вызванном кислородным голоданием, я понял, что Холл сильно разочарован тем, что пятеро из его восьми клиентов не смогли дойти до вершины. Я подозревал, что это настроение усиливал тот факт, что команда Фишера, судя по всему, выходила на вершину в полном составе.

– Как жаль, что нам не удалось вывести на вершину больше клиентов, – заметил Роб перед тем, как двинуться дальше.

Вскоре после этого подошли Адаме и Букреев. Они тоже направлялись вниз и встали чуть выше меня, чтобы подождать, пока рассосется пробка и можно будет двигаться дальше. Через минуту к толпящимся на верхушке ступени Хиллари альпинистам добавились поднявшиеся по веревке Макалу Го, Анг Дордже, несколько других шерпов, а за ними следом Даг Хансен и Скотт Фишер. И к тому времени, когда ступень Хиллари окончательно освободилась, я провел без кислорода более часа на высоте 8810 метров.

За время ожидания целые пласты коры моего головного мозга, казалось, полностью отключились. У меня сильно кружилась голова, я боялся, что могу потерять сознание, и лихорадочно рвался к Южной вершине, где меня ждал третий кислородный баллон. Преодолевая усталость и деревенея от страха, я начал спускаться вниз по закрепленной веревке. Внизу ступени меня обошли Анатолий с Мартином и стали торопливо спускаться дальше. Я продолжал с предельной осторожностью сползать по веревке, закрепленной вдоль гребня, но в пятнадцати метрах от склада с кислородными баллонами веревка закончилась, и я не решился идти дальше без кислорода.

Я увидел, что Энди Харрис на Южной вершине копается в куче оранжевых кислородных баллонов.

– Эй, Гарольд! – закричал я. – Ты не мог бы принести мне свежий баллон?

Это была очень неприятная новость. Мой мозг просто изнемогал от отсутствия кислорода. Я не знал, что делать. В этот момент меня нагнал Майк Грум, двигавшийся вниз с вершины. Майк поднимался на Эверест в 1993 году без кислорода, поэтому его не очень сильно беспокоил этот вопрос. Он отдал мне свой кислородный баллон, и мы быстро стали спускаться к Южной вершине.

Когда мы туда дошли, после проверки кислородного склада выяснилось, что там есть, по крайней мере, шесть полных баллонов. Однако Энди отказывался в это поверить. Он упорно продолжал настаивать, что все баллоны пусты, и что бы мы с Майком ни говорили, нам не удавалось его переубедить.

Чтобы узнать, сколько газа находится в баллоне, надо подсоединить его к регулятору, на котором есть измерительный прибор. Кто знает, возможно, именно так Энди и проверял баллоны на Южной вершине. После экспедиции Нил Бейдлман предположил, что регулятор Энди забился льдом, и в этом случае измерительный прибор мог показывать, что газа в баллоне нет, даже когда баллон был полон. Возможно, именно так можно было бы объяснить причину фанатичного упрямства Энди. И если его регулятор был забит и не поставлял кислород в маску, это объясняет и его явно заторможенное понимание происходящего.

Однако мысль о такой возможности, которая теперь кажется столь очевидной, в тот момент не пришла в голову ни мне, ни Майку. Вспоминая эти события, я теперь понимаю, что действия Энди были совершенно иррациональными. У Энди могла быть очень серьезная гипоксия (кислородное голодание), но так как мое собственное состояние было далеко не лучшим, я не распознал проблем с нашим проводником.

Моя неспособность увидеть очевидное в некоторой степени объясняется еще и протоколом взаимоотношений между клиентом и проводником. У нас с Энди был приблизительно одинаковый уровень физических возможностей и технической подготовки, и если бы мы участвовали в обычной альпинистской экспедиции как равные партнеры, то я бы обязательно обратил внимание на его плачевное состояние. Однако в этой экспедиции Энди играл роль гида, который никогда не ошибается и всегда заботится обо мне и других клиентах. Во время этой экспедиции всем клиентам постоянно вбивали в голову мысль, что нам никогда не следует обсуждать или сомневаться в решениях проводника.

К сожалению, мысль, что Энди мог находиться в еще худшем состоянии, чем я, и что проводник срочно нуждается в помощи, даже не появилась в моем истерзанным отсутствием кислорода мозге.

Энди продолжал утверждать, что на Южной вершине нет полных баллонов, и Майк вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами в ответ.

– Ничего страшного, Гарольд. Не стоит беспокоиться, – сказал я, повернувшись к Энди. Потом я взял новый кислородный баллон, прикрутил к нему регулятор и направился вниз с горы.

Учитывая события, развернувшиеся в последующие часы, легкость, с которой я снял с себя ответственность (а также моя неспособность понять, что Энди, возможно, находится в очень плохом состоянии), была очень серьезной ошибкой, которую я, вероятно, никогда не смогу себе простить.

Приблизительно в 15.30 я ушел с Южной вершины, ненамного опережая Майка, Ясуко и Энди, и почти сразу же спустился в плотный слой облаков. Начал падать легкий снег. В ровном, рассеянном свете я с трудом различал, где заканчивается гора и начинается небо. В такой ситуации было очень легко оступиться на краю гребня и пропасть без вести на этой горе. По мере моего продвижения вниз погодные условия только ухудшались.

У верхушки скалистых уступов Юго-восточного гребня я остановился вместе с Майком, чтобы подождать Ясуко, у которой возникли проблемы при спуске по провешенным веревкам. Майк попытался вызвать по рации Роба, но рация плохо работала, и проводник так и не смог ни с кем связаться. Майк был с Ясуко, а Роб и Энди сопровождали Дага Хансена, единственного клиента, который находился выше нас на горе, поэтому я предположил, что ситуация полностью под контролем. Когда Ясуко нагнала нас, я попросил Майка, чтобы тот разрешил мне спускаться одному.

– Давай, – ответил он. – Только не свались с карнизов.

К 16.45, дойдя до Балкона, выступа на высоте 8413 метров на Юго-восточном гребне, где мы сидели с Ангом Дордже в ожидании рассвета, я неожиданно столкнулся с Беком Уэтерсом, который в полном одиночестве, как столб, стоял в снегу и сильно дрожал. Я был уверен, что он уже давно спустился в четвертый лагерь.

– Бек! – воскликнул я. – Что ты тут делаешь?

Много лет назад Бек перенес операцию радиальной кератомии, или, проще говоря, лазерную коррекцию близорукости. В начале подъема на Эверест Бек обнаружил, что в результате этой операции из-за низкого атмосферного давления на больших высотах у него сильно ухудшилось зрение. Чем выше он поднимался, тем ниже падало атмосферное давление, и тем хуже он видел.

Днем ранее, когда мы поднимались из третьего лагеря в четвертый, Бек признался мне:

– Мое зрение настолько ухудшилось, что я ничего не вижу дальше полутора метров. Поэтому я шел впритык за Джоном Таском, и когда он поднимал ногу, я ставил свою прямо в его след.

Бек и раньше говорил, что у него есть проблемы со зрением, но вершина была так близка, что он предпочел помалкивать и не рассказывать о том, как себя чувствует, ни Робу, ни кому-либо другому. Несмотря на плохое зрение, Бек хорошо шел в гору и чувствовал себя более сильным и уверенным, чем в начале экспедиции, и, по его словам, «не торопился выходить из игры».

Поднимаясь этой ночью вверх от Южного седла, Бек не отстал от группы, потому что использовал ту же стратегию, что и ранее. Он ступал след в след за тем, кто шел впереди него. Но ко времени, когда он достиг Балкона и взошло солнце, Бек понял, что его зрение резко ухудшилось. К тому же в глаза ему попадали снежинки, он тер их рукой и поранил себе роговицу на обоих глазах.

– Один глаз был полностью закрыт пеленой, – признался Бек. – И вторым я тоже очень плохо видел. Кроме этого, я совершенно потерял восприятие глубины. Я понял, что не смогу идти дальше вверх, не подвергая опасности себя и других, поэтому рассказал Робу о том, что со мной происходит.

– Сожалею, приятель, – немедленно объявил Роб. – Но ты пойдешь вниз. Я пошлю с тобой одного из шерпов.

Но Бек еще не готов был оставить надежду покорить вершину.

– Я объяснил Робу, что существует большая вероятность того, что мое зрение улучшится, когда солнце поднимется выше и мои зрачки сузятся. Я сказал, что хочу немного подождать, потом пристроиться к кому-нибудь и идти на вершину, если начну видеть лучше.

Роб обдумал предложение Бека, затем принял решение.

– О'кей, договорились. Даю тебе полчаса, чтобы понять, как ты себя чувствуешь. Но я не могу разрешить тебе одному спускаться в четвертый лагерь. Если твое зрение не улучшится через тридцать минут, я хочу, чтобы ты оставался на этом месте до тех пор, пока я сам не спущусь с вершины, и тогда мы вместе сойдем вниз. Я совершенно серьезно: или ты идешь вниз прямо сейчас, или обещаешь мне сидеть здесь до тех пор, пока я не вернусь.

– Я пообещал это и приготовился к худшему, – рассказывал Бек, пока мы стояли на сильном ветру. – И я сдержал свое слово. Вот почему я все еще торчу здесь.

Вскоре после полудня мимо него спустились вниз Стюарт Хатчисон, Джон Таек и Лу Касишке в сопровождении шерпов Лхакпа и Ками, но Уэтерс предпочел к ним не присоединяться.

– Погода все еще была хорошая, – объяснил он. – И в тот момент я не видел никаких причин нарушать данное Робу обещание.

Но теперь становилось темно, и погода становилась все хуже.

– Пойдем вместе со мной, – уговаривал я его. – Роб появится по меньшей мере через два или три часа. Я буду твоими глазами. Я помогу тебе спуститься, не переживай.

– Спасибо, – сказал Бек. – Но я дождусь Майка. У него есть веревка, он сможет спуститься со мной на короткой страховке.

– О'кей, Бек, – ответил я. – Как скажешь. Что ж, увидимся в лагере.

Если честно, я испытал облегчение от того, что мне не придется сопровождать Бека вниз по весьма сложному участку пути, на котором большей частью не было протянуто веревок. Наступали сумерки, погода быстро ухудшалась, и мои силы были на исходе. Я все еще не чувствовал, что беда совсем близко. После разговора с Беком я даже потратил некоторое время, чтобы найти использованный кислородный баллон, который десять часов назад положил в снег по пути наверх. Я хотел унести с горы весь свой мусор, поэтому засунул баллон в рюкзак, где уже лежали два других баллона (один пустой, другой полупустой), и поспешил в сторону Южного седла, находящегося на 500 метров ниже.

Нил Бейдлман вышел на вершину в 13.25 вдвоем с клиентом Мартином Адамсом. Когда они поднялись, там уже были Энди Харрис и Анатолий Букреев, я сошел с вершины за восемь минут до этого. Бейдлман предполагал, что остальная его команда вскоре появится, поэтому он сделал несколько фотоснимков, поболтал с Букреевым и сел ждать. В 13.45 клиент Клив Шёнинг завершил подъем, достал фото жены и ребенка и со слезами на глазах радовался тому, что покорил «крышу мира».

С вершины из-за выступа на гребне плохо просматривается последняя часть маршрута. В 14.00 (то есть ко времени, назначенному для возвращения назад) Фишер и его клиенты так и не появились. Бейдлман начал беспокоиться.

Нил Бейдлман был по образованию аэрокосмическим инженером. Ему было тридцать шесть лет, он был тихим, вдумчивым и добросовестным проводником, которого любили члены его собственной команды и команды Холла. Бейдлман был также одним из самых сильных альпинистов на горе. За два года до этого вместе с Букреевым, с которым они были друзьями, Нил поднялся на гору Макалу (8480 метров) почти в рекордное время, без дополнительного кислорода и помощи шерпов.

Бейдлман познакомился с Фишером и Холлом на склонах Чогори в 1992 году, и его мастерство и легкий характер произвели на альпинистов очень хорошее впечатление. Но так как высокогорный опыт Бейдлмана был относительно небольшим (из всех высоких гималайских вершин он тогда покорил только Макалу), он оказался третьим по старшинству в команде «Горное безумие» после Фишера и Букреева. Следовательно, и денег в качестве младшего проводника он получал меньше: Бейдлман согласился быть проводником на Эвересте за 10 000, в то время как Фишер платил Букрееву 25 000 долларов.

Бейдлман, человек деликатный, прекрасно знал свое место в команде.

– Я был всего лишь третьим проводником, – рассказывал он после экспедиции. – Поэтому старался не слишком сильно «тянуть на себя одеяло». Я далеко не всегда высказывал свое мнение, когда это стоило бы делать, о чем сейчас очень сильно жалею.

Бейдлман говорил: в соответствии с туманно сформулированным Фишером планом, в день штурма вершины предполагалось, что впереди всех пойдет Лопсанг Джангбу с рацией и двумя мотками веревки, которую должен будет закрепить до прихода клиентов. Букреев и Бейдлман, которым не выдали раций, должны были идти «в середине или почти впереди, в зависимости от того, как будут двигаться клиенты, а Скотт со второй рацией должен был идти в арьергарде».

– По предложению Роба мы договорились, что в два часа дня надо начинать спуск, и все те, кто окажется дальше чем на расстоянии плевка от вершины, должны будут развернуться и двигаться назад. По идее сам Фишер должен был развернуть клиентов, – объяснял Бейдлман. – Мы об этом с ним четко договорились. Я сказал, что у меня, третьего проводника, просто язык не повернется приказывать клиентам, заплатившим по 65 000 долларов, начинать спуск вниз. Фишер согласился, что это должен сделать он сам.

Но по причинам, которые сейчас нет смысла обсуждать, все пошло не по плану. В 14.00 на вершину вышли только Букреев, Харрис, Бейдлман, Адаме, Шёнинг и я. Если бы Фишер и Холл действительно придерживались заранее оговоренных ими правил, то все остальные должны были повернуть обратно, так и не поднявшись на вершину.

Время шло, Бейдлман волновался, но не имел возможности обсудить ситуацию с Фишером, так как у него не было рации. Лопсанг, который нес рацию, был где-то внизу. Рано утром, когда Бейдлман увидел на Балконе блюющего Лопсанга, он забрал у шерпа два мотка веревки, чтобы закрепить ее выше, на крутой скале. Однако позже он пожалел, что ему «даже в голову не пришло забрать у него и рацию».

– В результате я просидел на вершине очень долго, поглядывая на часы в ожидании Скотта, – вспоминал Бейдлман. – Я хотел начинать спуск, но каждый раз, когда я вставал, чтобы уйти, кто-либо из наших клиентов переваливал через верхушку гребня, и я снова садился, чтобы его дождаться.

Сэнди Питтман появилась на финальном отрезке подъема около 14.10, чуть опережая Шарлотту Фокс, Лопсанга Джангбу, Тима Мэдсена и Лин Гаммельгард. Но Питтман двигалась очень медленно, а чуть ниже вершины неожиданно упала на колени в снег. Лопсанг подошел к ней, чтобы помочь, и обнаружил, что у нее закончился уже третий баллон кислорода. Рано утром, когда он тащил ее на короткой страховке, он поставил ей подачу кислорода на максимум (четыре литра в минуту), и поэтому Питтман относительно быстро израсходовала весь свой запас. К счастью, хотя сам Лопсанг и не пользовался кислородом, у него в рюкзаке оказался полный запасной баллон. Он подключил маску и регулятор Питтман к свежему баллону, они прошли последние несколько метров к вершине и присоединились к праздновавшим успешное восхождение альпинистам.

Приблизительно в это время на вершину пришли Роб Холл, Майк Грум и Ясуко Намба, о чем Холл и сообщил по рации Хелен Уилтон в базовом лагере.

– Роб сказал, что на вершине холодно и ветрено, – вспоминает Уилтон. – Но голос его звучал вполне бодро. Он сказал: «Вот только что в поле зрения появился Даг, я его встречу и потом сразу буду спускаться… Если от меня никаких сообщений не будет, значит, все в порядке». Уилтон передала сообщение о выходе на вершину в офис «Консультантов по приключениям» в Новой Зеландии, а также отправила несколько факсов друзьям и членам семей «восхожденцев» по всему миру с известием о триумфальной кульминации экспедиции.

Однако ни Даг Хансен, ни Скотт Фишер не достигли вершины в ближайшее время. На самом деле Фишер поднялся на вершину только в 15.40, а Хансен – после 16.00.

За день до восхождения, в четверг 9 мая, когда все мы уже добрались из третьего лагеря в четвертый, Фишер дошел до палаток на Южном седле только после 17.00. Он выглядел очень усталым, хотя и всеми силами пытался скрыть это от клиентов. Шарлотта Фокс, которая была в одной палатке с Фишером, вспоминала:

– В тот вечер я бы не сказала, что Скотт был болен. Он был очень активным и поддерживал и настраивал каждого из нас, как футбольный тренер перед важной игрой.

На самом деле напряжение последних недель изнурило Фишера – как физически, так и психологически. Хотя он обладал исключительными запасами энергии, расходовал он ее слишком расточительно, и к моменту прихода в четвертый лагерь его силы были на исходе.

– Скотт был сильной личностью, – подтверждал после экспедиции Букреев. – Но накануне восхождения он переутомился, у него было много проблем, и он потратил слишком много сил. Волнения, волнения, волнения. Скотт нервничал, но этого не показывал.

Кроме того, Фишер скрывал от всех тот факт, что он мог быть серьезно болен во время штурма вершины. В 1984 году во время экспедиции в районе горы Аннапурна (Непал) он подхватил желудочно-кишечных паразитов под названием дизентирейная амеба, от которых не мог окончательно избавиться все последующие годы. Эти паразиты поражали печень и могли совершенно непредсказуемо активизироваться, что вызывало приступы сильного физического недомогания. Фишер упомянул о своем недуге нескольким людям в базовом лагере, но утверждал, что об этом не стоит беспокоиться.

По словам Джен Бромет, когда болезнь была в активной фазе или стадии обострения (а весной 1996 года был, по-видимому, именно такой случай), Фишер «сильно потел, и его лихорадило. Эти приступы буквально валили его с ног, но они были короткими и проходили через десять или пятнадцать минут. В Сиэтле такие обострения случались с ним, может быть, раз в неделю или около того, но в состоянии стресса приступы бывали намного чаще. В базовом лагере они случались часто – через день, а иногда и каждый день».

Если Фишер и страдал от подобных приступов в четвертом лагере или выше, то он никому об этом не говорил. Фокс рассказывала, что вскоре после того, как Скотт пришел в четверг вечером в свою палатку, он «свалился спать, но не проспал и двух часов. Он проснулся в 22 часа, начал медленно готовиться к восхождению, но ушел из лагеря гораздо позже последнего из своих клиентов, проводников и шерпов».

Остается неясным, когда именно Фишер ушел из четвертого лагеря, возможно, это произошло только к часу ночи в пятницу, 10 мая. Почти все время в тот день он шел далеко позади остальных и дошел до Южной вершины только к часу дня. Я увидел его первый раз около 14.45, когда во время спуска с вершины мы с Энди Харрисом ждали на ступени Хиллари, пока рассосется толпа. Фишер был последним альпинистом, который поднялся вверх по веревке, и выглядел он чрезвычайно утомленным и изможденным.

Мы с ним обменялись приветствиями, после чего он быстро переговорил с Мартином Адамсом и Анатолием Букреевым, которые в ожидании своей очереди на спуск по ступени Хиллари стояли сразу за нами с Харрисом.

– Эй, Мартин, – сказал Фишер, не снимая кислородной маски и стараясь изобразить шутливый тон. – Как думаешь, ты сможешь покорить вершину Эвереста?

– Эй, Скотт, – отвечал Адаме слегка раздраженно – из-за того, что не услышал от Фишера никаких поздравлений. – Да я только что ее покорил.

Скотт перебросился парой слов с Букреевым. Насколько Адаме помнит тот разговор, Букреев сказал Фишеру: «Я иду вниз с Мартином». Потом Фишер тяжело двинулся в направлении вершины, а Харрис, Букреев, Адаме и я стали спускать

Бейдлман рассказывает, что в 15.10 Фишера все еще не было на вершине, и после этого добавляет:

– Я решил, что пора убираться отсюда ко всем чертям, несмотря на то что Скотт так и не появился.

И Бейдлман повел Питтман, Гаммельгард, Фокс и Мэдсена вниз по гребню вершины. Через двадцать минут спуска, прямо над ступенью Хиллари, они столкнулись с Фишером.

– Я, кажется, ничего ему тогда и не сказал, – вспоминает Бейдлман. – Он поднял руку в виде приветствия. Я видел, что ему очень тяжело, но это же был Скотт, поэтому я не стал особенно волноваться. Я думал, он быстро дойдет до вершины и нагонит нас, чтобы помочь довести клиентов вниз.

В тот момент больше всего Бейдлман волновался за Питтман.

– К тому времени все были измотаны, но Сэнди выглядела особенно уставшей. Я решил, что не должен спускать с нее глаз, чтобы она не свалилась с гребня. Поэтому я проверил, хорошо ли она пристегнута к страховочной веревке, а в местах, где веревки не было, я брал сзади за ее оснастку и крепко держал до тех пор, пока мы не доходили до следующей веревки, к которой она могла пристегнуться. Сэнди была настолько заторможенной, что я даже не уверен, понимала ли она, что я ее подстраховываю.

Чуть ниже Южной вершины, когда альпинисты спустились в плотный слой облаков со снегопадом, Питтман снова упала, после чего попросила Фокс сделать ей инъекцию стероида под названием дексаметазон. «Деке», как называют его альпинисты, временно снимает негативные эффекты воздействия большой высоты на организм. По указаниям доктора Ингрид Хант, каждый член команды Фишера имел при себе на всякий случай заранее приготовленный шприц с этим препаратом. Шприцы были упакованы в пластиковые футляры для зубных щеток и лежали у каждого под пуховиком, где они не могли замерзнуть.

– Я слегка приспустила с Сэнди штаны и воткнула иглу ей в бедро прямо через несколько слоев нижнего белья, – рассказывает Фокс.

Бейдлман немного задержался на Южной вершине, чтобы проверить, сколько осталось кислорода, и догнал их в тот момент, когда Фокс воткнула шприц в Питтман, лежавшую лицом вниз на снегу.

– Когда я подошел и увидел Сэнди и стоящую над ней со шприцом в руках Шарлотту, – рассказывает он, – то подумал: блин, ну мы попали! Я спросил у Сэнди, что случилось, но когда она попыталась мне ответить, то начала нести какую-то полную белиберду.

Бейдлман был крайне обеспокоен сложившимся положением и приказал Гаммельгард поменять ее полный кислородный баллон на почти пустой баллон Питтман. Он проверил, что подача кислорода отрегулирована на полную мощность, затем схватил находящуюся в полуобморочном состоянии Питтман за ее альпинистскую оснастку и потащил вниз по заснеженному склону Юго-восточного гребня.

– Мы вместе скользили вниз по веревке, – объяснял Бейдлман. – Я был впереди нее. Каждые пятьдесят метров я останавливался, вцепившись в веревку руками, и своим телом не давал Сэнди скользить дальше. Первый раз, когда Сэнди о меня ударилась, она пропорола своими «кошками» мой пуховик так, что перья полетели во все стороны.

К счастью, приблизительно через двадцать минут инъекция и дополнительный кислород помогли Питтман прийти в себя настолько, что она смогла продолжить спуск самостоятельно.

Около 17:00, то есть в то время, когда Бейдлман вел своих клиентов вниз по гребню, Майк Грум и Ясуко Намба добрались до Балкона, находящегося в 45 метрах ниже. От этого выступа, расположенного на высоте 8413 метров, маршрут резко поворачивал с гребня на юг, в направлении четвертого лагеря. Посмотрев в противоположном направлении вниз вдоль северного склона, Грум сквозь снег, падающий в предвечерних сумерках, заметил одинокого, сбившегося с пути альпиниста. Это был Мартин Адаме, который потерял ориентацию во время бури и начал по ошибке спускаться по стене Канчунг.

Заметив наверху Грума и Намбу, Адаме понял свою ошибку и стал медленно подниматься назад на Балкон.

– Мартин совершенно выдохся, когда поднялся назад к нам с Ясуко, – вспоминает Грум. – Его кислородная маска сдвинулась набок, и лицо было залеплено снегом. Он спросил, в каком направлении находятся палатки.

Грум показал, и Адаме сразу же пошел вниз, теперь в правильном направлении, двигаясь по тропе, которую я протоптал десятью минутами раньше.

Пока Грум ждал поднимавшегося к ним по гребню Адамса, он велел Намбе продолжать спуск, а сам начал искать чехол от фотоаппарата, который он оставил там по пути наверх. Как только Грум стал смотреть по сторонам, то сразу заметил, что на Балконе он не один.

– Этот человек был весь покрыт снегом, и сперва я принял его за кого-то из группы Фишера. Когда же он встал прямо передо мной и произнес: «Привет, Майк», – я понял, что это был Бек.

Грум, точно так же, как и я, был крайне удивлен встрече с Беком. Он пристегнул к себе техасца короткой веревкой и начал спускать его вниз к Южному седлу. Позже Грум рассказывал так:

Я должен был быть всегда уверен, что крепко воткнул острие ледоруба, что зубцы на моих «кошках» не забиты снегом и что я стою на чем-то твердом.

Бейдлман и остальные клиенты Фишера гуськом спускались вниз сквозь усиливающийся ураган, по тропе, которую я протоптал пятнадцать-двадцать минут назад. Впереди всех, сразу после меня шел Адаме, за ним Намба, потом Грум и Уэтерс, Шёнинг и Гаммельгард, Бейдлман и позади всех Питтман, Фокс и Мэдсен.

В 150 метрах выше Южного седла, там, где крутой склон из сланца сменяется более пологим снежным склоном, у Намбы закончился кислород, и миниатюрная японка села, потому что у нее не было сил двигаться дальше.

– Когда я пытался снять с нее кислородную маску, чтобы ей было легче дышать, – рассказывает Грум, – она тут же снова ее надевала. Я никак не мог убедить ее, что кислород закончился и маска ее душит. К этому времени Бек уже настолько обессилел, что не мог передвигаться самостоятельно и опирался на мое плечо. К счастью, как раз в это время нас догнал Нил.

Бейдлман, увидев, что Грум полностью занят Уэтерсом, стал тащить Намбу вниз, в направлении четвертого лагеря, хотя японка и не была членом команды Фишера.

Было уже около 18.45, и почти совсем стемнело. Из тумана появились два шерпа из команды Фишера (Таши Тшеринг и Нгаванг Дордже), после чего Бейдлман, Грум и их клиенты объединились с ними в одну группу. Хотя все они двигались очень медленно, до четвертого лагеря оставалось всего 60 метров по вертикали. К этому времени я как раз подходил к палаткам, возможно, всего на пятнадцать минут опережая первых членов из группы Бейдлмана. Но как раз в этот момент снежная буря превратилась в настоящий ураган, и видимость упала до пяти метров.

Бейдлман не хотел спускаться по опасному ледяному склону и повел группу в обход, на восток, чтобы спуститься по менее крутому склону. К 19.30 они благополучно дошли до просторного и немного покатого Южного седла. К этому времени налобные фонари работали у трех из четырех человек, потому что сели батарейки, и сами альпинисты были на грани полного изнеможения. Фокс все сильнее и сильнее висла на Мэдсене. Уэтерс и Намба не могли идти самостоятельно, и их поддерживали, соответственно, Грум и Бейдлман.

Нил Бейдлман знал, что они находились на восточной, то есть тибетской стороне седла и что палатки расположены где-то на западе. Но чтобы продвигаться в ту сторону, надо было идти против сильного ураганного ветра. Порывы ветра бросали смерзшиеся снежинки и кристаллики льда в лица и глаза альпинистов с такой неимоверной силой, что они не видели, куда идут.

– Это было ужасно больно и мучительно, – вспоминает Шёнинг. – Мы старались закрывать лицо от ветра или встать боком, и поэтому непроизвольно забирали влево, уходя в неправильном направлении… Иногда ветер нес снег с такой страшной силой, что не было видно даже собственных ног. Я боялся, что кто-нибудь сядет или отобьется от группы, после чего мы его уже никогда больше не увидим. Но когда мы дошли до плоского седла, то нас стали вести шерпы. Я подумал – они знают, где находится лагерь. Но когда шерпы остановились, а потом повернули назад, то стало ясно, что и они не представляют, где мы находимся. Вот тогда-то у меня появилось очень плохое предчувствие. Тогда я по-настоящему понял, что мы оказались в беде.

Следующие два часа Бейдлман, Грум, два шерпа и семь клиентов бродили, как слепые, в надежде случайно набрести на лагерь, от чего еще больше выматывались и переохлаждались. В какой-то момент они наткнулись на пару использованных кислородных баллонов, решили, что палатки где-то рядом, но не смогли их обнаружить.

– Царил полный хаос, – говорит Бейдлман. – Все вокруг меня расползались в разные стороны, я кричал на них, пытаясь заставить следовать за одним человеком, который бы повел всех дальше. Потом, где-то около десяти вечера, я вышел наверх небольшого возвышения и почувствовал, что стою на краю земли. Я ощущал, что между мной и пропастью всего один шаг.

Группа забрела на самую восточную часть седла и подошла к обрыву стены Канчунг глубиной более двух километров. Они уже находились на высоте четвертого лагеря, всего лишь в трехстах метрах по горизонтали от палаток[62].

– Я знал, что если мы будем и дальше вслепую блуждать в буре, – говорил Бейдлман, – то очень скоро кого-нибудь потеряем. У меня уже не было сил от того, что я тащил Ясуко. Шарлотта и Сэнди едва стояли на ногах. Поэтому я стал орать, что надо остановиться прямо здесь и ждать, пока утихнет ураган.

Бейдлман и Шёнинг поискали место, где бы можно было спрятаться от ветра, но не нашли никакого подходящего укрытия. Кислород у всех давно закончился, что уменьшало шансы альпинистов на выживание в условиях сильного ветра и сорокаградусного мороза. Укрывшись за валуном размером с посудомоечную машину, альпинисты присели в ряд на полоске зачищенного от ветра льда.

– Мы пытались согреться, тормоша друг друга, – вспоминает Бек Уэтерс. – Кто-то кричал, чтобы мы не прекращали двигать руками и ногами. Сэнди была в истерике и, не переставая, вопила: «Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!», все остальные молчали.

В это самое время, всего в трехстах метрах к западу, я лежал в своей палатке и не мог унять колотившую меня дрожь, хотя находился в спальном мешке, натянув пуховые штаны, куртку и все теплые вещи, которые у меня были. Ураган буквально рвал палатку на части. Каждый раз, когда дверь палатки открывали, мое убежище наполнялось снежной крошкой, так что все внутри покрывал трехсантиметровый слой снега. Я ничего не подозревал о трагедии, происходящей за стенами палатки, я то впадал в забытье, то снова приходил в себя. У меня был бред от усталости, обезвоживания и кислородного голодания.

В какой-то момент вечером пришел мой сосед по палатке Стюарт Хатчисон. Он сильно тряс меня и просил, чтобы я вышел с ним наружу. Он хотел, чтобы мы стучали по кастрюлям и светили фонарями в небо, чтобы помочь заблудившимся альпинистам найти дорогу к лагерю, но я был слишком слаб и мало вменяем, чтобы откликнуться.

Хатчисон вернулся в лагерь в 14.00, и поэтому у него было гораздо больше сил, чем у меня. Ему не удалось поднять меня, но он попытался растормошить клиентов и шерпов из других палаток. Однако все были слишком измотанными и замерзшими. Тогда Хатчисон вышел в бурю один.

В ту ночь он шесть раз выходил на улицу из палатки в поисках заблудившихся альпинистов, но ураган был таким свирепым, что он не отважился отойти дальше чем на несколько метров от лагеря.

– Ветер был неимоверно сильным, – вспоминает он. – Кристаллы снега летели в лицо, словно из пескоструйного пистолета. Я выдерживал на улице не более пятнадцати минут. Потом мне становилось очень холодно, и я снова возвращался в палатку.

В 6 утра 11 мая Стюарту Хатчисону удалось в конце концов растрясти и поднять меня.

– Энди нет в его палатке, – мрачно сообщил он. – И непохоже, что он ночевал в какой-нибудь другой. Я думаю, он не вернулся.

– Гарольд не вернулся? – переспросил я. – Не может быть! Я своими глазами видел, как он подошел к лагерю.

Я был совершенно шокирован и сбит с толку этой новостью, натянул ботинки и поспешил на поиски Харриса. Ветер дул так сильно, что несколько раз сбил меня с ног, но рассвет был ясным и прозрачным, а видимость – великолепной. Чуть больше часа я обыскивал всю западную половину седла, заглядывал за валуны, ощупывал искромсанные, давно заброшенные палатки, но так и не нашел никаких следов Харриса. Адреналин зашкаливал, слезы застилали глаза, но мгновенно замерзали и слепляли веки. Куда же мог пропасть Энди? Это просто в голове не укладывалось.

Я отправился к тому месту над седлом, откуда Харрис соскользнул вниз по льду, и потом методично прошел по маршруту, по которому он следовал в направлении лагеря. Его путь пролегал по широкой, почти ровной ледяной ложбине. С места, где я последний раз видел Харриса перед тем, как сгустились облака, ему надо было резко повернуть налево и пройти к палаткам десять-пятнадцать метров вверх по каменистому склону.

Однако я понимал: если Харрис не повернул налево, а продолжал двигаться прямо, вниз по ложбине, то он бы мог быстро дойти до западного края седла. (А он легко мог ошибиться в условиях ужасной метели, даже если бы не был таким усталым и отупевшим от горной болезни.) Седло заканчивалось отвесной ледяной стеной Лхоцзе, уходящей вниз на 1200 метров. Там внизу была Долина Молчания.

Я стоял, не решаясь подойти чуть ближе к краю, а потом заметил едва заметные следы «кошек» – кто-то шел здесь в направлении бездны. Я сильно подозревал, что это могли быть следы Энди Харриса.

Когда прошлым вечером я пришел в лагерь, то рассказал Хатчисону, что видел, как Харрис благополучно добрался до палаток. Хатчисон сообщил об этом в базовый лагерь, а оттуда по спутниковому телефону эту информацию передали в Новую Зеландию девушке Харриса Фионе Макферсон. Она облегченно вздохнула, узнав, что Харрис невредим и находится в четвертом лагере. Теперь жена Холла в Новой Зеландии должна была сделать невообразимое: снова позвонить Макферсон и сообщить ей, что произошла ужасная ошибка, на самом деле Энди не вернулся и, по всей вероятности, погиб. Представляя этот телефонный разговор и свою роль в происшедшем, я ощутил подступающую тошноту и упал на колени. Я стоял, скрючившись, ощущая, как порывы ледяного ветра бьют мне в спину.

После часа, проведенного в напрасных поисках Энди, я вернулся в свою палатку как раз в то время, когда по рации шел разговор между базовым лагерем и Робом Холлом. Из этого разговора я узнал, что Роб был все еще наверху, на гребне вершины, и просил о помощи. Потом Хатчисон рассказал мне, что Бек и Ясуко погибли и что Скотт Фишер тоже находится где-то наверху на горе. Вскоре после этого батареи нашей рации разрядились, и мы больше не могли связываться с другими лагерями.

Обеспокоенные тем, что потеряли с нами контакт, члены команды IMAX, находящиеся во втором лагере, позвонили в южноафриканскую команду, чьи палатки стояли на седле всего в нескольких метрах от наших.

Дэвид Бришерс, руководитель экспедиции 1МАХи альпинист, с которым я был уже двадцать лет знаком, рассказывал так:

– Мы знали, что у южноафриканцев был мощный радиопередатчик, поэтому попросили одного из членов их команды, находящегося во втором лагере, позвонить Вудалу на Южное седло и передать ему следующее: «Случилось ЧП. Там, наверху, умирают люди. Надо как-то связываться с оставшимися в живых из команды Холла, чтобы скоординировать спасательную операцию. Пожалуйста, дай Джону Кракауэру воспользоваться вашим радиопередатчиком». И, представь, Вудал отказал. Они прекрасно понимали, чем мы рискуем, но так и не дали нам свой радиопередатчик.

Сразу после экспедиции, когда я готовил статью для журнала Outside, я опросил всех, кого только смог, из команд Холла и Фишера. С большинством из этих людей я говорил по нескольку раз. Но Мартин Адаме с недоверием относился к журналистам и отказывался общаться со мной до тех пор, пока журнал не напечатал мою статью.

Когда, наконец, в середине июля я дозвонился до Адамса и он согласился со мной поговорить, я попросил его рассказать все, что он помнит о штурме вершины. Мартин был одним из наиболее сильных клиентов и в тот день шел в числе первых, в течение всего восхождения то немного обгоняя меня, то немного отставая. Он производил впечатление человека с удивительно хорошей памятью, и поэтому мне было очень интересно узнать, совпадет ли его версия событий с моей собственной.

По словам Адамса, во второй половине дня, когда он направился вниз с Балкона с высоты 8413 метров, он еще видел, что я был впереди, опережая его самого минут на пятнадцать. Но я спускался быстрее Адамса, и вскоре он потерял меня из вида.

– Когда я заметил тебя в следующий раз, было почти темно, – рассказывал он. – Ты пересекал Южное седло в тридцати метрах от палаток. Я узнал тебя по твоему яркому красному костюму.

Вскоре после этого Адаме спустился на плоский выступ, непосредственно над крутым ледяным склоном, который я прошел с огромным трудом. Там он провалился в небольшую трещину. Он смог выбраться из нее без посторонней помощи, затем упал в другую, более глубокую трещину.

– Лежа в этой трещине, я думал, что мне пришел конец, – вспоминает он. – Я долго из нее выбирался и в конце концов выбрался. Когда я вылез наверх, все мое лицо было в снегу, который быстро превратился в лед. Потом слева от себя я увидел сидящего на льду человека. У него на лбу светился фонарь, и я пошел в его направлении. Ночь еще не наступила, но было так темно, что я не мог разглядеть палатки.

– Так вот, я подошел к этому парню и спросил: «Эй, где находятся палатки?», и этот парень, кем бы он ни был, показал мне направление. Тогда я ответил, что и сам думал, что палатки находятся именно там. Потом этот парень проговорил что-то вроде: «Поосторожнее там. Склон здесь скользкий и круче, чем кажется. Может, нам вдвоем стоит принести веревку и несколько шурупов для льда». Я подумал: «Да гори все это огнем. Я пошел». Как только я сделал два или три шага, то упал и заскользил на животе вниз по льду, головой вперед. Пока я скользил, мой ледоруб зацепился за что-то, меня развернуло, и я смог остановиться у подножия этого склона. Я поднялся и побрел к палатке. Вот и вся история.

– Мартин, – спросил его я, когда он закончил свой рассказ, – а ты не думаешь, что тем парнем, которого ты там встретил, мог быть я?

– Блин, нет, – засмеялся он. – Я не знаю, кто это был, но определенно это был не ты.

И тогда я рассказал ему о своей встрече с Энди Харрисом и об ужасном ряде совпадений: я столкнулся с Харрисом приблизительно в то же время, что и Адаме с тем парнем, и приблизительно в том же месте. Мой диалог с Харрисом был ужасно похож на диалог между Адамсом и тем неизвестным. И потом Адаме съехал по льду вниз головой точно так же, как Харрис.

Мы с ним обсуждали этот эпизод в течение нескольких минут, после чего Адаме пришел к следующему заключению:

– Так, значит, там, на ледяном склоне я все-таки говорил с тобой, – изумленно признал он. – И я ошибался, считая, что видел, как ты пересекал Южное седло непосредственно перед наступлением темноты. И это означает, что Энди Харриса там вовсе не было. Ну и ну! Слушай, чувак, теперь тебе придется разъяснять этот момент.

Я был ошеломлен. Два месяца я рассказывал людям, что Харрис сорвался с края Южного седла и там нашел свою смерть, но оказалось, что все было совсем не так. Моя ошибка доставила лишние страдания Фионе Макферсон, а также родителям Энди – Рону и Мэри Харрис, его брату Дэвиду Харрису и многим друзьям Энди.

Энди был крупным мужчиной, ростом выше ста восьмидесяти сантиметров и весом около девяноста килограммов, и он говорил с сильным новозеландским акцентом. Мартин был, по крайней мере, на пятнадцать сантиметров ниже Энди, весил около шестидесяти килограммов и говорил с сильнейшим техасским акцентом.

И если Энди на самом деле не дошел до четвертого лагеря после того, как вышел на вершину, что же с ним все-таки произошло?

Скотт Фишер поднялся на вершину 10 мая около 15.40 и обнаружил, что там его ждет преданный друг и сирдар Лопсанг Джанбу Шерп достал свою портативную рацию из пуховика, вышел на связь с Ингрид Хант в базовом лагере, затем передал аппарат Фишеру.

– Мы все поднялись на вершину, – сообщил Фишер находящейся в базовом лагере Хант. – Боже, как я устал.

Через несколько минут на вершину взошел Макалу с двумя шерпами. Роб Холл тоже был там, с нетерпением поджидая появления Дага Хансена. Облака зловеще подползали к гребню вершины.

По утверждению Лопсанга, Фишер провел на пике пятнадцать-двадцать минут, неоднократно жалуясь на плохое самочувствие, чего он, прирожденный стоик, практически никогда не делал.

– Скотт сказал мне, что он слишком устал, что он болен и ему нужно лекарство для желудка, – вспоминает шерп. – Я дал ему чая, но он выпил совсем немного, только полчашки. Тогда я сказал ему: «Скотт, прошу, идем скорее вниз». И мы пошли.

Фишер отправился вниз первым около 15.55. Лопсанг объяснял: хотя Скотт пользовался кислородом во время всего восхождения, и его третий баллон, когда он уходил с вершины, был более чем на три четверти полным, по какой-то причине Фишер снял маску и перестал пользоваться кислородом.

Вскоре после того, как Фишер стал спускаться с вершины, вниз двинулся Макалу Го со своими шерпами, а за ними и Лопсанг. На вершине в полном одиночестве остался Холл, который дожидался Хансена. Чуть позже, после того как Лопсанг уже начал спускаться, где-то около 16.00 появился, наконец, Хансен. Даг мучительно и медленно перебирался через последний выступ на гребне. Увидев Хансена, Холл поторопился вниз, чтобы его встретить.

Самое позднее время возвращения, назначенное Холлом, истекло два часа назад. Холл был чрезвычайно консервативным, аккуратным и ответственным проводником. Он никогда не нарушал правила, поэтому многие его коллеги были крайне удивлены тем, он так странно повел себя и позабыл об осторожности.

Почему, недоумевали они, Роб не развернул Хансена назад раньше, сразу после того, как стало ясно, что американский альпинист не успевал подняться на вершину до назначенного времени?

Ровно за год до этого Холл повернул Хансена назад на Южной вершине в 14.30. Хансен был так близок к вершине, но не дошел до нее, что стало для него сильным ударом. Он неоднократно говорил, что вернулся на Эверест в 1996 году во многом из-за того, что его уговаривал Холл. Даг рассказывал, что Роб «раз десять» звонил ему из Новой Зеландии, убеждая попробовать еще раз. Даг очень решительно настроился, что в этом году обязательно покорит вершину.

– Я хочу сделать это и забыть про горы, – говорил он мне тремя днями ранее во втором лагере. – Я не хочу больше возвращаться сюда. Я уже слишком стар для таких подвигов.

Вполне логично предположить, что после того, как Холл так уговаривал Хансена вернуться на Эверест, ему было очень непросто во второй раз не дать своему клиенту возможность выйти на вершину.

– Очень тяжело повернуть клиента обратно, когда он находится уже высоко на горе, – объясняет новозеландский проводник Гай Коттер, поднимавшийся на Эверест с Холлом в 1992 году Коттер также работал проводником в команде Холла в 1995-м, когда Хансен делал свою первую попытку. – Когда клиент видит, что вершина близко, и принимает твердое решение до нее дойти, он может просто рассмеяться тебе в лицо и продолжить восхождение.

Американский проводник-ветеран Питер Лев так сказал в интервью журналу Climbing после трагических событий на Эвересте:

– Мы думаем, что люди платят нам за то, чтобы мы принимали правильные решения, но на самом же деле люди платят нам за то, чтобы их привели на вершину.

Как бы там ни было, Холл не повернул Хансена назад ни в 14.00, ни в 16.00, когда он встретил своего клиента чуть ниже вершины. По словам Лопсанга, Холл обнял Хансена за плечи и помог пройти последние двадцать метров к вершине. Они постояли на вершине минуту или две, а затем развернулись и начали долгий и тяжелый спуск.

Когда Лопсанг увидел, что Хансен спускается очень неуверенно и спотыкается, он задержался, чтобы удостовериться, что Даг с Робом благополучно пройдут опасный карниз чуть ниже вершины. Потом шерп поспешил вниз по гребню за Фишером, который к тому времени опережал Лопсанга более чем на тридцать минут, и оставил Хансена и Холла на верхушке ступени Хиллари.

Сразу после того, как Лопсанг скрылся внизу за ступенью, у Хансена, очевидно, закончился кислород, и он окончательно выбился из сил. Он растратил все, чтобы выйти на вершину, а для спуска энергии у него уже не осталось.

– Похожая ситуация сложилась с Дагом в 1995 году, – рассказывал Эд Вистурс, который в тот год вместе с Коттером работал проводником в команде Холла. – Он был в порядке, пока поднимался, но как только начал спускаться, то сразу сдал умственно и физически. Он превратился в зомби, словно израсходовав все свои силы.

В 16.30, а затем в 16.41 Холл сообщал по рации, что они с Хансеном находятся в критическом положении высоко на гребне вершины и им срочно нужен кислород. Два полных баллона с кислородом ждали их на Южной вершине, и если бы Холл знал об этом, он мог бы достаточно быстро туда добраться, а затем подняться назад с новым баллоном для Хансена.

Но Энди Харрис, все еще находившийся у склада кислородных баллонов на Южной вершине и пребывающий в состоянии помутнения рассудка от кислородного голодания, услышал переговоры Холла и влез в его разговор с сообщением, что все баллоны на Южной вершине пусты. То есть Харрис сказал Холлу то, что чуть раньше сообщил Майку Груму и мне.

Грум услышал по своей рации разговор между Харрисом и Холлом, когда спускался по Юго-восточному гребню с Ясуко Намбой и находился чуть выше Балкона. Он попытался связаться с Холлом, чтобы сообщить, что Харрис не прав и на самом деле на Южной вершине есть полные баллоны с кислородом. Но, как объяснял Грум: «Моя портативная рация плохо работала. Я мог принимать большинство вызовов, но практически никогда мне не удавалось ни до кого дозвониться. Пару раз, когда мне все-таки удалось связаться с Робом и я попытался сказать ему, где находятся полные баллоны, меня немедленно прерывал Энди, упорно утверждавший, что на Южной вершине нет кислорода».

Холл не был уверен, есть ли кислород на Южной вершине, поэтому принял решение остаться с Хансеном и попытаться спустить почти беспомощного клиента вниз без кислорода. Но когда они добрались до верхушки ступени Хиллари, Холл понял, что не сможет спустить Хансена по вертикальному двенадцатиметровому обрыву вниз по стене, и они встали.

– Я-то сам могу спускаться вниз, – сообщал Холл по рации, тяжело и громко дыша. – Только, черт возьми, не знаю, как мне без кислорода спустить вниз по ступени Хиллари этого парня.

Незадолго до 17.00 Грум смог, наконец, связаться с Холлом и передать ему, что на самом деле кислород на Южной вершине есть. Через пятнадцать минут после этого на Южную вершину спустился Лопсанг, где и увидел Энди Харриса[64].

К этому времени, по словам Лопсанга, Харрис уже понял, что на Южной вершине есть, по крайней мере, два полных кислородных баллона, и попросил Лопсанга помочь ему поднять кислород Холлу и Хансену на верхушку ступени Хиллари.

– Энди сказал, что заплатит мне пятьсот долларов, если я принесу кислород Робу и Дагу – вспоминал Лопсанг. – Но я должен заниматься только людьми из своей группы. Мне надо было проследить за Скоттом. Поэтому я сказал Энди: нет, мне надо быстро спускаться вниз.

В 17.30, когда Лопсанг уходил вниз с Южной вершины, он обернулся и увидел Харриса, медленно бредущего вверх по гребню вершины, чтобы помочь Холлу и Хансену. Энди был в ужасном состоянии (я видел его двумя часами ранее на Южной вершине, и уже тогда его состояние не предвещало ничего хорошего), но он РЕШИЛСЯ НА ГЕРОИЧЕСКИЙ ПОСТУПОК, КОТОРЫЙ СТОИЛ ЕМУ ЖИЗНИ.

В это время, на несколько сотен метров ниже, Скотт Фишер, быстро слабея, спускался по Юго-восточному гребню. На высоте 8530 метров он вышел к верхушке скалистых выступов и оказался перед цепочкой низких, но сложных для прохождения зубьев, торчащих вдоль гребня. Он слишком устал, чтобы справиться со спуском по провешенным веревкам, поэтому съехал вниз на попе по примыкающему снежному склону. Это было легче, чем спускаться по веревкам, но после такого спуска он оказался ниже уровня скалистых выступов, а это значило, что ему предстояло подняться на сто метров по траверсу, по колено в снегу, чтобы снова вернуться на маршрут.

Тим Мэдсен, спускавшийся с группой Бейдлмана, около 17.20 случайно взглянул наверх с Балкона и увидел, как Фишер начал подниматься по траверсу.

– Он выглядел очень усталым, – вспоминает Мэдсен. – Он делал десять шагов, потом садился и отдыхал, шагал еще немного и отдыхал снова. Он двигался крайне медленно. Но выше Фишера я разглядел Лопсанга, спускающегося по гребню, и решил, что скоро шерп догонит Фишера, позаботится о нем и все будет в порядке.

По словам Лопсанга, он догнал Фишера около 18.00, чуть выше Балкона.

– Скотт не пользовался кислородом, поэтому я надел на него маску. Он сказал: «Я очень болен, мне плохо, не могу спускаться. Я собираюсь прыгнуть». Он говорил это много раз и вел себя, как сумасшедший. Поэтому я привязал к нему веревку, чтобы он не прыгнул вниз в Тибет.

Связавшись с Фишером веревкой длиной в двадцать метров, Лопсанг убедил своего друга не прыгать, и они стали медленно двигаться по направлению к Южному седлу.

– Был очень сильный ураган, – вспоминает Лопсанг. – Бум! Бум! Два раза словно выстрелили из пистолета – это прогремел гром. Два раза молния ударила очень близко от нас со Скоттом. Очень громко и очень страшно.

На сотню метров ниже Балкона пролегал мягкий заснеженный овраг, по которому они осторожно спускались, но потом овраг сменился склоном из оголенного, сыпучего сланца. Фишер был не в состоянии справиться с этим сложным участком спуска, так как чувствовал себя слишком плохо.

– Теперь Скотт не мог идти, и у меня была большая проблема, – говорит Лопсанг. – Я попробовал нести его, но я тоже очень устал. Скотт большой, а я очень маленький, я не мог его нести. Он сказал мне: «Лопсанг, иди вниз. Ты иди вниз». Я ответил ему: «Нет, я остаюсь здесь с тобой».

Около 20.00 Лопсанг с Фишером сидели на заснеженном выступе, как вдруг из-за кромешного урагана перед ними появились Макалу lb и два шерпа. Го обессилел почти так же, как и Фишер, и тоже не мог спускаться по сложному участку со сланцевой породой, поэтому шерпы посадили его возле Лопсанга и Фишера и продолжили спуск без него.

– Я пробыл со Скоттом и Макалу час или чуть больше, – рассказывает Лопсанг. – Я сильно замерз и очень устал. Скотт говорит мне: «Иди вниз. Пришли сюда Анатолия». Тогда я говорю: «О'кей, я иду вниз, я пришлю быстрого шерпа и Анатолия». Потом я усадил Скотта поудобнее и начал спускаться.

Лопсанг оставил Фишера и Го на выступе, расположенном на 370 метров выше Южного седла, и начал спускаться сквозь ураган. Видимость была очень плохой, он отклонился от маршрута на запад и спустился ниже уровня седла, потом понял свою ошибку и стал подниматься назад, вверх по северному краю стены Лхоцзе[65], чтобы попасть в четвертый лагерь. Около полуночи Лопсанг благополучно дошел до палаток.

– Я пришел к палатке Анатолия, – сообщил Лопсанг, – и сказал ему: «Пожалуйста, поднимись наверх, Скотт очень болен, он не может идти». Потом я зашел в свою палатку, упал и уснул мертвым сном.

Во второй половине дня 10 мая давний друг Холла и Харриса, Гай Коттер, находился в нескольких километрах от базового лагеря Эвереста. Коттер тогда работал проводником в экспедиции на Пумори и слушал радиопереговоры Холла. В 14:15 он поговорил с Холлом, находящимся на вершине, и узнал, что у того все в порядке. Однако в 16.30 Холл позвонил вниз, чтобы сообщить, что у Дага закончился кислород и он не в состоянии двигаться.

Приблизительно в то же время, 10 мая в 16.00, когда обессиленный Даг Хансен, опираясь на плечо Роба Холла, вышел на вершину, три альпиниста из северной индийской провинции Ладакх передали по рации руководителю своей экспедиции, что они находятся на вершине Эвереста. Эти трое входили в состав команды, состоящей из тридцати девяти человек и организованной индо-тибетской пограничной службой. Их имена: Цеванг Саманла, Цеванг Палджор и Дордже Моруп. Они поднялись на вершину с тибетской стороны по Северо-восточному гребню, пройдя по тому знаменитому маршруту, на котором в 1924 году исчезли Джорж Мэллори и Эндрю Ирвин.

Ладакхцы вышли на штурм вершины только в 5.45 утра[67], группой из шести человек, из своего последнего лагеря, расположенного на высоте 8300 метров. К полудню, более чем за 300 вертикальных метров от вершины, они попали в те же штормовые облака, с которыми столкнулись и мы на другой стороне горы. Три члена этой команды признали свое поражение и около 14.00 повернули вниз, но Саманла, Палджор и Моруп, несмотря на ухудшающуюся погоду, продолжали двигаться вверх.

– Они заболели вершинной лихорадкой, – объяснял Харбхаджан Сингх, один из тех, кто повернул назад.

В 16.00 они достигли точки, которую ошибочно приняли за вершину. Это неудивительно, поскольку к тому времени облака так сгустились, что видимость упала до тридцати метров. Они передали по рации в свой базовый лагерь, расположенный на леднике Ронгбук, что вышли на вершину, после чего руководитель их экспедиции Мохиндор Сингх связался по спутниковому телефону с Нью-Дели и с гордостью сообщил о триумфе премьер-министру Нарасимхе Рао.

Празднуя свой успех, эти трое оставили – как они считали, на вершине – молитвенные флажки, церемониальные шарфы ката и альпинистские крюки, после чего начали спуск в условиях быстро набирающего силу урагана.

На самом деле ладакхцы дошли до высоты 8700 метров. До настоящей вершины оставалось еще около двух часов ходу, но к тому времени она была закрыта облаками. Тот факт, что ладакхцы остановились, не дойдя 150 метров до цели, объясняет, почему они не встретились с Хансеном, Холлом или Лопсангом на вершине.

Позже, когда стемнело, альпинисты, находившиеся ниже на Северо-восточном гребне, видели два светящихся налобных фонаря на высоте приблизительно 8600 метров, прямо над печально известным, опасным и крутым обрывом, именуемым Второй ступенью. Ни один из трех ладакхцев не вернулся в ту ночь в свой лагерь, и на радиосвязь они тоже больше не выходили.

На следующий день 11 мая в 1.45 пополуночи, приблизительно в то же время, когда Анатолий Букреев лихорадочно обыскивал Южное седло в поисках Сэнди Питтман, Шарлотты Фокс и Тима Мэдсена, два японских альпиниста в сопровождении трех шерпов, несмотря на ураганный ветер, вышли на штурм вершины. Они начали восхождение из того же высотного лагеря на Северо-восточном гребне, что и ладакхцы.

В 6 утра, когда японцы оказались у крутого скального выступа, который называется Первой ступенью, двадцатиоднолетний Эйсуке Сигекава и тридцатишестилетний Хироси Ханада с ужасом увидели одного из ладакхцев-альпинистов, возможно Палджора. После ночи, проведенной без укрытия и кислорода, он лежал в снегу, был страшно обморожен, но все еще жив. Альпинист едва слышно стонал. Японцы решили, что остановка и оказание помощи подвергнут опасности их собственное восхождение, и продолжили свое продвижение к вершине.

В 7.15 они вышли к подножию Второй ступени, представляющей собой головокружительно крутой утес из крошащегося сланца. Обычно его преодолевают по алюминиевой лестнице, закрепленной на утесе китайской экспедицией еще в 1975 году. Тут японские альпинисты с ужасом обнаружили, что лестница развалилась на части и местами отстает от скалы, поэтому им понадобилось полтора часа, чтобы преодолеть этот шестиметровый утес.

Прямо наверху Второй ступени они наткнулись на двух других ладакхцев, Саманлу и Морупа. Сразу после восхождения Ханады и Сигекавы британский журналист Ричард Коупер на высоте 6400 метров взял интервью у японцев. Согласно статье, опубликованной в Financial Times, один из ладакхцев был «явно близок к смерти, второй, скрючившись, сидел в снегу. Не было сказано ни слова. Не было предложено ни воды, ни еды, ни кислорода. Японцы пошли дальше и через пятьдесят метров остановились, чтобы отдохнуть и сменить кислородные баллоны».

Отвернувшись от Саманлы и Морупа, японцы возобновили свое восхождение, прошли молитвенные флажки, которые ладакхцы оставили на высоте 8700 метров, и, продемонстрировав чудеса стойкости, в условиях ураганного ветра в 11.45 утра вышли на вершину. В это время Роб Холл находился на Южной вершине и боролся за свою жизнь. Он был от японцев всего в получасе хода вниз по Юго-восточному гребню.

Возвращаясь в свой высотный лагерь по Северо-восточному гребню, японцы снова прошли мимо Саманлы и Морупа на верхушке Второй ступени.

В этот раз Моруп, судя по всему, был уже мертв, Саманла был все еще жив, но безнадежно запутался в страховочной веревке. Шерп из японской команды по имени Пасанг Ками освободил Саманлу от веревки и быстро продолжил спуск вниз по гребню. Когда японцы миновали Первую ступень – то самое место, где они во время восхождения прошли мимо Палджора, лежавшего в снегу в бредовом состоянии, то уже не обнаружили третьего ладакхца.

Через семь дней экспедиция индо-тибетской пограничной службы предприняла вторую попытку штурма вершины. Выйдя из своего высотного лагеря 17 мая в 1.15, два ладакхца и три шерпа вскоре нашли тела своих замерзших товарищей по команде. Они сообщили, что один из них, в предсмертных муках, содрал с себя почти всю одежду. Тела Саманлы, Морупа и Палджора[68] оставили на горе, там, где они погибли, а пятеро альпинистов продолжили восхождение и вышли на вершину в 7.40 утра.

Когда в воскресенье, 11 мая, около 7.30 утра, я вернулся в четвертый лагерь, то был в буквальном смысле раздавлен всем тем, что случилось и все еще происходило. Я чувствовал себя совершенно разбитым физически и эмоционально после того, как в течение часа прочесывал Южное седло в поисках Энди Харриса. Результатом этим поисков стало понимание, что Энди мертв.

Радиопереговоры с Робом Холлом, находящимся на Южной вершине, слушал мой товарищ по команде Стюарт Хатчисон. Из всего услышанного стало понятно, что руководитель нашей экспедиции попал в очень тяжелую ситуацию, а Даг Хансен погиб. Члены команды Фишера, которые заблудились и провели почти всю ночь на седле, сообщили, что Ясуко Намба и Бек Уэтерс мертвы. А Скотт Фишер и Макалу Го, находившиеся на 360 метров выше палаток, по всей видимости, тоже погибли или близки к смерти.

Мой мозг, переваривавший этот ужасающий список потерь, находился в странном состоянии отстраненности от происходящего. Я чувствовал себя так, словно я не человек, а робот. У меня исчезли все чувства, но при этом я очень чутко осознавал все происходящее, будто спрятался глубоко внутри бетонного бункера и наблюдал разворачивающуюся вокруг меня трагедию сквозь узкую амбразуру.

Я тупо всматривался в небо, и мне казалось, что оно стало неестественно тусклого синего оттенка, словно его цвет вывели отбеливателем. Зубчатый горизонт светился похожим на корону маревом, мерцавшим и пульсировавшим в моих глазах. Я всерьез задавался вопросом, не привела ли меня эта круговерть спуска в кошмарную бездну помешательства.

Программа ускоренной акклиматизации, которой следовали Холл и большинство других современных покорителей Эвереста, является на удивление эффективной. Она позволяет альпинистам приступить к штурму вершины после относительно короткого четырехнедельного пребывания на высоте больше 5200 метров, включая только одну акклиматизационную вылазку с ночевкой на высоте 7300 метров[70]. При этом данная стратегия работает только при условии, что все участники экспедиции, находящиеся выше 7300 метров, имеют неограниченный доступ к кислороду. Если этого не происходит, то никто не поручится за безопасность альпинистов.

Я стал искать членов нашей команды и обнаружил, что Фрэнк Фишбек и Лу Касишке лежат в соседней палатке. Лу бредил, кроме того, у него была снежная слепота, он ничего не видел, не мог о себе позаботиться и только что-то бессвязно бормотал. Фрэнк выглядел так, словно находился в состоянии сильнейшего шока, но он делал все, что было в его силах, и заботился о Лу. Джон Таек и Майк Грум лежали в другой палатке, казалось, они спали или были в бессознательном состоянии. Хотя и я чувствовал себя абсолютно разбитым и очень слабым, но было совершенно понятно, что все остальные, за исключением Стюарта Хатчисона, находятся в еще более плохом состоянии.

Переходя от одной палатки к другой, я пытался найти хоть немного кислорода, но все баллоны, которые мне попадались, были пусты. Я страдал от недостатка кислорода и ужасной усталости, и мое состояние только усиливало ощущение хаоса и отчаяния. Из-за шума и треска развевающегося на ветру нейлона было невозможно переговариваться между палатками. Батареи в нашем единственном оставшемся радиопередатчике были почти разряжены.

Роба и Энди не было с нами, и хотя Грум находился в лагере, его прошлая ночь была такой кошмарной, что он был полностью выведен из строя. Грум был сильно обмороженным, он лежал без чувств в своей палатке и даже не мог говорить.

Двое наших проводников пали на поле боя, а третий был не в состоянии управлять экспедицией, поэтому роль руководителя взял на себя Стюарт Хатчисон. Это был нервный и порой слишком серьезно воспринимавший себя молодой человек, выходец из высших слоев англоязычного общества в Монреале. Он был блестящим исследователем в области медицины и из-за отсутствия времени принимал участие в крупных альпинистских экспедициях не чаще одного раза в два или в три года. Во время кризисной ситуации в четвертом лагере он решил взять управление в свои руки.

Пока я приходил в себя после бесплодных поисков Энди Харриса, Хатчисон организовал команду из четырех шерпов, чтобы найти тела Уэтерса и Намбы, которые остались лежать на дальнем краю седла, там, откуда Анатолий Букреев привел Шарлотту Фокс, Сэнди Питтман и Тима Мэдсена.

Поисковая группа шерпов, возглавляемая Лхакпой Чхири, отправилась на поиски, опередив Хатчисона. Тот оказался таким заторможенным в результате кислородного голодания, что забыл надеть ботинки, и чуть было не ушел из лагеря в легких вкладышах со скользкой подошвой. Только после того, как Лхакпа обратил внимание на эту ошибку, Хатчисон вернулся, чтобы обуться. Следуя в направлении, указанном Букреевым, шерпы быстро обнаружили два тела на сером усыпанном валунами ледяном склоне, у самого края стены Канчунг. Как и многие шерпы, они испытывали суеверный страх перед мертвыми, поэтому остановились приблизительно в двадцати метрах от тел в ожидании Хатчисона.

– Оба тела были частично занесены снегом, – рассказывает Стюарт Хатчисон. – Их рюкзаки валялись в стороне, метрах в тридцати выше по склону. Лица и торсы занесло снегом, наружу торчали только руки и ноги. Ветер неистово ревел над Южным седлом.

Первое тело, к которому он подошел, оказалось телом Намбы, но Хатчисон понял, кто это, только когда, опустившись на колени и не обращая внимания на ураганный ветер, соскреб с ее лица десятисантиметровый панцирь льда.

После этого Хатчисон с ужасом обнаружил, что она все еще дышит. Ясуко потеряла обе перчатки, и ее обнаженные кисти рук, судя по всему, промерзли насквозь, до кости. Ее глаза были широко открыты, а кожа на лице была цвета белого фарфора.

– Это ужасно, – вспоминает Хатчисон. – Я был совершенно подавлен тем, что увидел. Она была при смерти. Я не знал, что делать.

Потом он подошел к Беку, который лежал метрах в шести от Намбы. Голова Бека была тоже покрыта толстой коркой льда. На его ресницах и в волосах висели льдинки размером с виноградины. Отчистив от льда лицо Бека, Хатчисон обнаружил, что техасец тоже все еще жив.

– Бек что-то бормотал, но я не мог понять, что он хочет сказать. На его правой кисти не было перчатки, и рука была самым страшным образом обморожена. Я попытался посадить его, но мне это не удалось. Он тоже был при смерти, но все еще дышал.

Хатчисон был страшно потрясен увиденным и пошел к шерпам, чтобы спросить совета у Лхакпы. Лхакпа был ветераном Эвереста, и его в одинаковой степени уважали как сами шерпы, так и белые сагибы.

Хатчисон решил, что Лхакпа прав. Это стало очень непростым решением, но выбора не было. Приходилось смириться с неизбежным концом Бека и Ясуко и использовать все ресурсы группы, чтобы помочь тем, кого можно было реально спасти. Это была классическая ситуация, когда надо было выбрать приоритеты и установить очередность оказания помощи раненым или пострадавшим, чтобы максимально увеличить число выживших.

Когда Хатчисон вернулся в лагерь, он с трудом сдерживал слезы и был похож на привидение. По его просьбе мы растормошили Таска и Грума, а затем собрались в их палатке, чтобы обсудить, что делать с Ясуко и Беком.

Последовал разговор, который был мучительным и нескладным. Мы избегали смотреть друг другу в глаза. Все же через пять минут все четверо согласились, что решение Хатчисона оставить Бека и Ясуко там, где они лежали, было правильным.

Кроме того, мы обсудили вопрос о спуске в этот же день во второй лагерь, но Таек настаивал, чтобы мы не уходили с седла, пока Холл оставался на Южной вершине.

– Я даже не хочу обсуждать наш спуск без Холла, – заявил он.

На самом деле в этом разговоре не было особого смысла, потому что Касишке и Грум были в столь плохом состоянии, что не смогли бы никуда идти.

– В тот момент меня волновало только то, чтобы с нами не повторилась история, случившаяся на Чогори в 1986 году, – говорит Хатчисон.

4 июля 1986 года семеро ветеранов Гималаев, в том числе и легендарный покоритель вершин, австриец Курт Димбергер, отправились на штурм Чогори – второй по высоте горы после Эвереста. Шестеро из них взошли на вершину, но во время спуска на верхних склонах Чогори на них налетел сильный ураган, из-за которого альпинисты были вынуждены остаться в палатках в штурмовом лагере на высоте 8000 метров. Ураган безостановочно бушевал в течение пяти дней, и альпинисты становились все слабее и слабее. Когда ураган, наконец, утих, только Димбергер и еще один человек смогли спуститься вниз живыми.

В тот день, когда мы обсуждали, что нам делать с Намбой и Уэтерсом и начинать ли спуск, Нил Бейдлман выгонял участников команды Фишера из палаток, чтобы отправить их вниз с седла.

– Все были в ужасном состоянии после предыдущей ночи, и мне нужно было приложить гигантские усилия, чтобы поднять их и вывести из палаток. Я буквально пинками заставлял некоторых людей надеть ботинки, – рассказывает он. – Но я был твердо убежден, что мы должны уходить немедленно. Нельзя оставаться на высоте 7900 метров дольше, чем это необходимо, ни к чему хорошему это не приведет. Я знал, что Скотта и Роба и пытаются спасти, поэтому все свои усилия направил на то, чтобы увести наших клиентов с седла и спустить их в один из расположенных ниже лагерей.

Букреев остался в четвертом лагере, чтобы дождаться Фишера, а Бейдлман медленно повел свою группу вниз с Южного седла. На высоте 7600 метров он остановился, чтобы сделать Питтман второй укол дексаметазона, потом все остановились на более длительное время в третьем лагере, чтобы отдохнуть и утолить жажду.

– Я был сильно удивлен, когда увидел этих ребят, – вспоминает Дэвид Бришерс, который находился тогда в третьем лагере. – По их внешнему виду можно было подумать, что они пережили пятимесячную войну. Сэнди была на грани шока и сквозь слезы повторяла: «Это было ужасно! Я просто сдалась и легла, чтобы умереть!» Казалось, что все они были в состоянии полнейшего изнеможения.

Когда уже почти стемнело и последние клиенты из группы Бейдлмана заканчивали спуск по отвесному льду в нижней части стены Лхоцзе, в 150 метрах от нижнего конца провешенных веревок появилось несколько шерпов из непальской экспедиции, организованной для очистки горы от мусора. Шерпы шли, чтобы помочь членам экспедиции. Когда группа альпинистов возобновила спуск, над ними начался камнепад. Камень размером с виноградину попал одному из шерпов прямо в затылок.

– Камень попал ему точно в затылок, – рассказывает Бейдлман, наблюдавший за этим с небольшого расстояния сверху.

– Меня чуть не вырвало, – вспоминает Клив Шёнинг. – Звук был такой, словно его ударили бейсбольной битой.

Удар был таким сильным, что от черепа шерпа откололся кусок размером с серебряную однодолларовую монету, шерп потерял сознание, у него остановилось дыхание и прекратилось сердцебиение. Он повис на веревке и начал скользить вниз, но Шёнинг перехватил тело, остановив его падение. Однако чуть позже, когда Шёнинг держал шерпа на руках, сверху свалился второй камень и снова попал шерпу прямо в затылок.

Несмотря на этот второй удар, через несколько минут пострадавший открыл рот и снова начал дышать. Бейдлман спустил его вниз к подножию стены Лхоцзе, где их встретил десяток шерпов из непальской команды, которые доставили пострадавшего во второй лагерь. По словам Бейдлмана, они с Кливом изумленно переглянулись, словно хотели друг друга спросить:

В апреле и в начале мая Роб Холл не раз выражал свою озабоченность тем, что одна или несколько менее компетентных команд могут совершить ряд грубых ошибок и попасть в беду, после чего нашей группе придется спасать их, отложив восхождение. Теперь же, по иронии судьбы, несчастье случилось именно с экспедицией Холла, и другие команды были вынуждены прийти нам на помощь.

Не выказывая никакого раздражения или недовольства, три команды: «Альпийские международные восхождения» под руководством Тодда Бурлесона, экспедиция IMAX, возглавляемая Дэвидом Бришерсом, и коммерческая экспедиция Мэла Даффа немедленно отложили свои планы по штурму вершины, чтобы помочь попавшим в беду альпинистам.

Днем в пятницу 10 мая, когда команды Холла и Фишера начали подъем из четвертого лагеря к вершине, экспедиция, возглавляемая Бурлесоном и Питом Этансом, прибыла в третий лагерь. В субботу утром, как только они узнали о произошедшей наверху трагедии, Бурлесон и Этане оставили своих клиентов на высоте 7300 метров под присмотром своего третьего проводника Джима Уильямса и двинулись вверх на Южное седло, чтобы оказать нам помощь.

В это время Бришерс, Эд Вистурс и остальные члены команды IMAX находились во втором лагере. Бришерс немедленно приостановил съемки фильма, чтобы использовать все силы своей команды для спасательной операции. Сначала он передал мне сообщение, что на Южном седле в палатках экспедиции IMAX хранятся аккумуляторы. Я нашел аккумуляторы где-то около полудня, и благодаря этому команда Холла могла возобновить радиосвязь с нижними лагерями. Бришерс также сказал, что пятьдесят баллонов кислорода, с большим трудом доставленные на высоту 7900 метров для его команды, можно использовать на седле для нужд больных альпинистов и спасателей. Хотя это могло поставить под угрозу съемки его фильма, стоившего пять с половиной миллионов долларов, он, ни секунды не колеблясь, поделился своим кислородом.

Этане и Бурлесон добрались поздним утром до четвертого лагеря и немедленно начали раздачу кислородных баллонов экспедиции 1МАХ всем, кто в них нуждался. Потом они стали ждать результатов операции шерпов по спасению Холла, Фишера и Го. В 16.35, стоя возле палатки, Бурлесон заметил человека, который медленно брел по направлению к лагерю деревянной походкой на негнущихся ногах.

– Эй, Пит, – позвал Бурлесон Этанса, – ты только посмотри. Кто-то идет в лагерь.

Обнаженная правая рука неизвестного, открытая всем ветрам и чудовищным образом обмороженная, была вытянута в некоем подобии застывшего нелепого приветствия. Кто бы это ни был, он напомнил Этансу мумию из дешевого фильма ужасов.

В предыдущую ночь, заблудившись вместе с Грумом, Бейдлманом, Намбой и другими членами группы, Уэтерс чувствовал, что замерзает все сильнее и сильнее.

– Я потерял правую перчатку, – рассказывает он. – Мое лицо заледенело. Руки замерзли. Я чувствовал, что коченею все больше, не могу сосредоточиться, в конце концов, я просто провалился в забытье.

Всю оставшуюся ночь и большую часть следующего дня оцепеневший и еле живой Бек пролежал на льду на диком ветру. Он не помнил, как Букреев приходил за Питтман, Фокс и Мэдсеном. Он также не помнил, как утром его нашел Хатчисон и очистил лед с его лица. Он пребывал в коматозном состоянии больше двенадцати часов. Потом во второй половине дня, в субботу, по какой-то невообразимой причине, свет включился внутри безжизненного мозга Бека, и к нему вернулось сознание.

– Вначале мне показалось, что я сплю, – рассказывал Бек. – Я пришел в себя, и мне показалось, что я лежу в кровати. Я не чувствовал ни холода, ни какого-либо дискомфорта. Я повернулся на бок, открыл глаза и сразу увидел свою правую руку, которая торчала прямо перед лицом. Тут я понял, что ужасно обморозился, и это вернуло меня к действительности. В конце концов, я очнулся настолько, чтобы понять, что вляпался в дерьмо так, что дальше не куда, на помощь рассчитывать не приходится, следовательно, лучшее, что я могу сделать, – это помочь себе сам.

Хотя Бек ничего не видел правым глазом, а левым мог различать окружающие предметы в радиусе не более метра, он начал двигаться прямо против ветра, сделав правильный вывод, что лагерь находится именно в том направлении.

Если бы он ошибся и пошел в противоположном направлении, то свалился бы вниз со стены Канчунг, до края которой было всего десять метров. Приблизительно через полтора часа он наткнулся на «неестественно гладкие, голубоватые камни», которые оказались палатками четвертого лагеря.

Мы с Хатчисоном находились в нашей палатке и слушали радиопереговоры с Робом Холлом на Южной вершине, когда к нам, запыхавшись, вошел Бурлесон.

– Доктор, нам срочно нужна твоя помощь! – кричал он Стюарту, едва подойдя к двери. – Собирай свои инструменты. Только что пришел Бек, и он в очень плохом состоянии.

Онемевший от новости о чудесным воскрешении Бека, Хатчисон тут же выполз наружу. Он, Этане и Бурлесон разместили Бека в одной из пустых палаток, засунули его в два спальных мешка, положили туда несколько бутылок с горячей водой и дали ему кислород.

– Тогда ни один из нас и не надеялся, что Бек переживет эту ночь, – признается Хатчисон. – Я едва смог нащупать пульс на его сонной артерии, это была так называемая «пляска сонных артерий»[71], то есть последний, предсмертный пульс человека. Казалось, он был при смерти. И даже если бы он дожил до утра, я не мог представить, как мы будем спускать его вниз.

К этому времени три шерпа, которые ушли наверх, чтобы спасти Скотта Фишера и Макалу Го, вернулись в лагерь вместе с Макалу. Они оставили Фишера на выступе, на высоте 8300 метров, потому что решили, что спасти его уже невозможно.

– Я нашел Скотта около семи часов вечера, может, в семь тридцать или в восемь, – говорит Букреев. – Было уже темно. Очень сильный ураган. На лице Фишера была кислородная маска, но баллон был пуст. Рукавиц на нем не было. Молния пуховика расстегнута, и куртка спущена с одного плеча, одна рука совсем голая. Я уже не мог ему ничем помочь. Скотт умер.

С тяжелым сердцем Букреев прикрыл лицо Фишера рюкзаком, словно саваном, и оставил его на том выступе, где он лежал. Потом он забрал фотоаппарат Скотта, его ледоруб и любимый карманный нож, который позже Бейдлман передаст девятилетнему сыну Скотта в Сиэтле, и начал спускаться вниз.

Начавшийся в субботу вечером ураган оказался даже сильнее того, что накрыл седло в предыдущую ночь.

К тому времени, когда Букреев вернулся вниз в четвертый лагерь, видимость упала до пары метров, и он с трудом нашел палатки.

Благодаря щедрости экспедиции 1МАХ я впервые за тридцать часов вдохнул баллонный кислород, после чего заснул мучительным, неспокойным сном, несмотря на страшный шум неистово хлопающей на ветру палатки. Вскоре после полуночи, когда мне приснился кошмар об Энди, в котором он падал вниз вдоль стены Лхоцзе по свисающей веревке и спрашивал, почему я не удержал ее второй конец, меня разбудил Стюарт Хатчисон.

– Джон, – кричал он сквозь рев урагана. – Я переживаю по поводу нашей палатки. Как ты думаешь, она выдержит? Ее не снесет?

Я с трудом выплывал из мрака тревожного сна, словно утопающий человек из глубин океана. Лишь только через минуту я смог сообразить, почему Стюарт так взволнован: ветер прижал к земле половину нашего укрытия, и оно неистово сотрясалось при каждом порыве ветра. Несколько шестов сильно погнулись, и в свете моего налобного фонаря было видно, что два основных шеста, казалось, вот-вот упадут. Порывы ветра нагнали внутрь палатки мелкой снежной пыли, которая покрыла все и вся. Никогда и нигде до этого я не попадал в такой сильный ураган, даже на ледяном щите Патагонии, который считается самым ветреным местом на планете. Если бы палатка развалилась до наступления утра, нам бы пришлось очень несладко.

Мы со Стюартом собрали наши ботинки и всю одежду и расположились с подветренной стороны палатки. Усевшись и уперевшись спинами в поврежденные шесты, следующие три часа, несмотря на предельную усталость, мы сопротивлялись урагану, поддерживая истерзанный нейлоновый купол так, словно это был вопрос жизни и смерти. Я подумал о Робе, находящемся наверху на Южной вершине, на высоте 8740 метров, без кислорода и без укрытия, и мне стало так невыносимо больно, что я попытался прогнать эти мысли.

Перед самым рассветом в воскресенье, 12 мая, у Стюарта закончился кислород.

– Без кислорода мне стало по-настоящему холодно, – вспоминал он. – Я начал терять чувствительность в руках и ногах. Я боялся, что не смогу в таком состоянии спуститься вниз с седла. Боялся, что если не пойду вниз этим утром, то вообще никогда уже отсюда не спущусь.

Я отдал Стюарту свой кислородный баллон, потом перерыл все вещи вокруг нас и нашел другой баллон с остатками кислорода. После чего мы начали собирать вещи и готовиться к спуску.

Когда я рискнул высунуть нос наружу, то увидел, что, по крайней мере, одну незанятую палатку унесло ветром с седла. Потом я заметил Анга Дордже, который одиноко стоял на ужасном ветру и безутешно рыдал из-за потери Роба. После экспедиции, когда я рассказал его канадской подруге Марион Бойд о том, как Анг горевал, она объяснила: «Анг Дордже считает своим предназначением в этом воплощении обеспечение безопасности людей. Мы с ним много говорили об этом. Это является его важнейшей задачей с точки зрения религии и определяет условия его следующей жизни[72].

Хотя формально Роб был руководителем экспедиции, Анг Дордже считал, что он несет ответственность за безопасность Роба, Дага Хансена и остальных. Поэтому когда они погибли, он винил себя в том, что не смог их уберечь».

Хатчисон опасался, что Анг Дордже настолько убит горем, что может отказаться идти вниз, и умолял его немедленно начать спуск с седла. В 8.30 утра сильно обмороженный Майк Грум заставил себя выйти из палатки.

Исходя из предположения, что Роб, Энди, Даг, Скотт, Ясуко и Бек уже мертвы, он собрал Хатчисона, Таска, Фишбека и Касишке и повел их вниз с седла. В связи с отсутствием других проводников я вызвался выполнять роль замыкающего.

Когда наша отчаявшаяся группа, выстроившись гуськом, медленно уходила из четвертого лагеря в сторону Отрога Женева, я набрался храбрости и решил зайти к Беку, который, как я предполагал, умер этой ночью. Я нашел его палатку, которую смял ураганный ветер, и увидел, что оба полога широко распахнуты. Однако когда я заглянул внутрь, то с ужасом обнаружил, что Бек все еще жив.

– Помощи здесь вообще не дозовешься! – сказал он и добавил, что вот уже два или три часа безрезультатно звал на помощь, но его криков не было слышно из-за воя ветра.

Бек проснулся в середине ночи и обнаружил, что крыша палатки провалилась от ветра.

– Ветер был настолько сильным, что стенку палатки прижало к моему лицу так плотно, что я едва мог дышать. Порыв ветра стих, и стенка палатки перестала меня душить, но через секунду ветер задул с новой силой, и стенка палатки ударила меня так, что я чуть не потерял сознание. Кроме этого, у меня начала опухать правая рука, на запястье которой были надеты эти идиотские наручные часы, и по мере того, как рука опухала все больше и больше, ремешок часов сжимал запястье все туже и туже, перекрывая доступ крови. Но руки у меня не действовали, поэтому я не мог снять эти проклятые часы. Я звал на помощь, но никто не пришел. Блин, это была кошмарная ночь. Чувак, ты не представляешь, как я обрадовался, когда увидел, что ты заглянул в мою палатку.

Я был в ужасе от состояния Бека, а также от того, что мы уже второй раз так непростительно и сильно его подводим, и едва не расплакался.

– Все будет хорошо, – соврал я, с трудом сдерживая рыдания и накрывая его спальным мешком. Потом я застегнул «молнию» на пологе и попытался починить палатку так, чтобы ее крыша не проваливалась. – Не беспокойся, приятель. Теперь ситуация под контролем.

Как только я сделал для Бека все, что было в моих силах, то сразу же связался по рации с доктором Маккензи в базовом лагере.

– Каролина! – кричал я на грани истерики. – Скажи, что мне делать с Беком? Он все еще жив, но мне кажется, что долго он не протянет. Он в очень плохом состоянии!

– Постарайся сохранять спокойствие, Джон, – ответила Маккензи. – Тебе надо спускаться с Майком и остальной группой. Где Пит и Тодд? Попроси их присмотреть за Беком, а сам иди вниз.

В панике я поднял Этанса и Бурлесона, и они немедленно направились в палатку Бека с термосом горячего чая. В то время как я торопливо выходил из лагеря, чтобы присоединиться к моим товарищам по команде, Этане ввел четыре миллиграмма дексаметазона в бедро умирающего техасца. Все это, конечно, было очень правильно, но мне не верилось, что это может спасти Бека.

В воскресенье утром, 12 мая, выйдя с Южного седла, я через пятнадцать минут догнал своих товарищей по коман де, которые в тот момент спускались по гребню Отрога Женева. Наша группа представляла собой грустное зрелище: все мы настолько ослабли, что нам потребовалось невероятно много времени только для того, чтобы спуститься на несколько сот метров по заснеженному склону, расположенному чуть ниже Южного седла. Но самый печальной была численность нашей группы: три дня назад, когда мы поднимались по этому гребню, нас было одиннадцать человек. Теперь вниз спускались только шестеро.

Когда я догнал Стюарта Хатчисона, он был еще на вершине Отрога и готовился к спуску по страховочным веревкам. Я обратил внимание, что он был без солнцезащитных очков. Несмотря на пасмурный день, сильное ультрафиолетовое излучение на такой высоте могло очень быстро вызвать у него снежную слепоту.

– Стюарт! – попытался я перекричать ветер, показывая на свои глаза. – Очки!

– Ах да, – ответил он утомленным голосом. – Спасибо, что напомнил. Послушай, раз уж ты здесь, может, проверишь мою оснастку? Я так устал, что еле соображаю. Буду признателен, если ты все проконтролируешь.

Я проверил его оснастку и тут же обнаружил, что пряжка была застегнута не до конца. Если бы Стюарт так пристегнулся к веревке, пряжка под тяжестью его тела тут же расстегнулась и он бы кубарем скатился вниз по стене Лхоцзе. Когда я сказал Хатчисону об этом, он ответил:

– Да? Ну я так и думал. У меня слишком замерзли руки, чтобы я мог правильно пристегнуться.

Не обращая внимания на резкий ветер, я снял перчатки, плотно затянул ремни его оснастки вокруг пояса и отправил его вниз по Отрогу вслед за остальными. Когда Стюарт пристегивался страховкой к веревкам, он бросил свой ледоруб на землю и так его и оставил.

– Стюарт! – прокричал я ему. – А ледоруб?

– Слишком устал, не могу его нести, – прокричал он в ответ. – Оставь его там.

Я и сам был таким усталым, что не стал с ним спорить. Оставив ледоруб Стюарта на земле, я пристегнулся к веревке и последовал за ним по крутому склону Отрога Женева.

Через час мы дошли до верхнего края Желтой Полосы, где образовался затор, потому что по вертикальному известняковому утесу альпинисты должны были спускаться по одному и с большой осторожностью. Пока я ждал в конце очереди, нас догнали несколько шерпов из команды Фишера. Среди них был убитый горем и усталостью Лопсанг Джамбу Я положил руку на его плечо и сказал, что очень сожалею о том, что случилось со Скоттом. Лопсанг бил себя кулаком в грудь и со слезами в голосе повторял:

– Мне очень не повезло, закончилась моя удача. Скотт погиб, это моя вина. Мне так не повезло! Я виноват! Мне очень не повезло.

Чуть не умирая от усталости, я приплелся во второй лагерь около 13.30. И хотя по всем понятиям я еще находился на большой высоте – 6500 метров, – здесь я чувствовал себя совсем не так, как на Южном седле. Убийственный ветер совершенно исчез. Я уже не дрожал от холода и не боялся обморожения. Теперь я обильно потел под лучами жаркого солнца. Наконец пропало ощущение, что я нахожусь в опасности и жизнь моя висит на волоске.

Я увидел, что нашу палатку-столовую превратили в импровизированный полевой госпиталь, в котором работали датский доктор из команды Мэла Даффа – Хенрик Иессен Хансен и Кен Камлер, американский доктор и клиент в экспедиции Тодда Бурлесона. В 15.00, когда я сидел там за чашкой чая, шестеро шерпов вошли в палатку с Макалу Го на руках, и доктора сразу же принялись за работу.

Они немедленно уложили его на пол, сняли одежду и поставили ему капельницу. Обследовав его обмороженные руки и ноги, которые были словно глянцевые и тускло блестели, Кемлер мрачно заметил: «Это самое сильное обморожение, которое я когда-либо видел». Когда он спросил Го, можно ли сфотографировать его обмороженные конечности, чтобы зафиксировать их состояние с целью дальнейшего лечения, тайваньский альпинист широко улыбнулся в знак согласия. Казалось, тайванец гордился своими ужасными ранами, демонстрируя их, как солдат шрамы.

Полтора часа спустя, когда доктора все еще были заняты Макалу, по рации раздался голос Дэвида Бришерса:

– Мы спускаемся вниз с Беком. Доставим его во второй лагерь до темноты.

Как потом рассказывал Пит Этане, вскоре после того, как Беку ввели дексаметазон, к техасцу чудесным образом вернулись силы.

– Около половины одиннадцатого мы помогли ему одеться, натянули сверху оснастку и обнаружили, что он в состоянии встать на ноги и самостоятельно идти. Ты не представляешь, как все мы были удивлены.

Они начали спускаться с седла. Этане шел прямо перед Беком, говоря ему, куда ставить ноги. Бек положил руку на плечо Этанса, а Бурлесон крепко держал техасского альпиниста сзади за ремни оснастки. Так они медленно и осторожно спускались с горы.

– Временами ему требовалась серьезная помощь, но на самом деле он передвигался гораздо лучше, чем можно было ожидать, – рассказывает Этане.

На высоте 7600 метров, у верхней части крутого известнякового утеса – Желтой Полосы, они встретились с Эдом Вистурсом и Робертом Шауэром, которые быстро спустили Бека вниз по скале. В третьем лагере к ним присоединились Бришерс, Джим Уильямс, Вейкка Густафсон и Арасели Сегарра. Восемь сильных альпинистов спустили покалеченного Бека вниз по стене Лхоцзе гораздо быстрее, чем мы проделали этот путь сегодня утром.

Узнав, что Бека спускают вниз, я пошел в свою палатку, с трудом натянул альпинистские ботинки и отправился вверх навстречу группе спасателей. Я думал, что увижу их в нижней части стены Лхоцзе. Однако я встретил их уже через двадцать минут после начала подъема от второго лагеря. Бек был на короткой страховке, но все же шел самостоятельно. Бришерс и компания спускали его по леднику в таком быстром темпе, что я едва за ними поспевал.

Бека поместили в палатке-госпитале рядом с Го, и врачи начали снимать с него одежду.

– Бог ты мой! – воскликнул доктор Кемлер, когда увидел правую руку Бека. – Да он обморозился еще сильнее, чем Макалу!

Через три часа, когда я заполз в свой спальный мешок, доктора все еще оттаивали обмороженные конечности Бека в теплой воде, работая при свете своих налобных фонарей.

На следующее утро, в понедельник 13 мая, сразу после рассвета я вышел из лагеря и, прошагав четыре километра по глубокой расщелине Долины Молчания, вышел к краю ледопада. Там, следуя инструкциям, переданным по рации из базового лагеря Гаем Коттером, я стал искать ровную площадку, которая могла бы послужить местом для посадки вертолета.

Вот уже пару дней Коттер беспрерывно звонил по спутниковому телефону, пытаясь организовать эвакуацию Бека с нижней оконечности Долины Молчания, чтобы не спускать его по опасным лестницам и веревкам ледопада – с его сильно обмороженными руками это было бы слишком сложно и рискованно.

В прошлом вертолеты уже приземлялись в Долине Молчания. В 1973 году итальянская экспедиция использовала два вертолета для доставки грузов из базового лагеря. Но это было чрезвычайно опасное мероприятие, потому что вертолет должен был лететь на предельной высоте, буквально на грани технических возможностей машины. В тот год один из арендованных итальянцами вертолетов разбился на леднике. С тех пор за все прошедшие двадцать три года никто больше не предпринимал попыток приземлиться выше ледопада.

Но Коттер не сдавался, и американское посольство уговорило непальских военных попытаться использовать вертолет для эвакуации пострадавших из Долины Молчания. В понедельник, около 8.00, когда я тщетно разыскивал подходящее место для посадки вертолета среди нагромождения сераков на краю ледопада, в моей рации прозвучал голос Коттера: «Вертолет в пути, Джон. Он прибудет с минуты на минуту. Найди побыстрее хорошую площадку для его приземления».

Я бросился наверх, надеясь обнаружить ровную площадку чуть выше ледника, и столкнулся с Беком, которого вели вниз на короткой страховке Этане, Бурлесон, Густафсон, Бришерс, Вистурс и другие члены команды IMAX, Бришерсу за время его долгой режиссерской деятельности не раз доводилось работать с разными вертолетами, поэтому он быстро нашел посадочную площадку на высоте 6050 метров. По бокам площадки зияли две огромные трещины. Я привязал шелковый церемониальный шарф ката к бамбуковой палке, чтобы можно было видеть направление ветра, а Бришерс в это время, используя в качестве краски бутылку ярко-красного лимонада, нарисовал на снегу гигантский крест в центре посадочной площадки. Через несколько минут появился Макалу lb, которого несколько шерпов тащили вниз по леднику на куске брезента. Еще через минуту мы услышали шум вертолета, который бешено молотил лопастями в разреженном воздухе.

За штурвалом оливкового цвета вертолета «Б2– Белка» сидел подполковник непальской армии Мадан Кхатри Чхетри. С вертолета заранее сняли все лишнее для данной миссии оборудование и залили минимально необходимый запас топлива. Вертолет два раза заходил на посадку, но каждый раз в последний момент взлетал вверх. Третья попытка Мадана оказалось удачной, и он посадил дрожащую «Белку» на ледник так, что хвост машины завис над бездонной трещиной. Не выключая работавшего на полных оборотах двигателя и не сводя глаз с панели управления, Мадан поднял вверх один палец, показывая нам, что может взять на борт только одного пассажира. На такой высоте лишний вес может стать причиной катастрофы при взлете.

Обмороженные ноги Го оттаяли во втором лагере, и он не мог не только идти, но и стоять, поэтому мы с Бришерсом и Этансом решили, что первым должен улететь тайваньский альпинист.

– Извини, – заорал я Беку, стараясь перекричать рев турбин. – Будем надеяться, что он прилетит еще раз.

Бек философски кивнул.

Мы подняли Го, погрузили его в вертолет, и машина тяжело оторвалась от земли. Как только «лыжи» вертолета поднялись от поверхности ледника, Мадан наклонил нос машины вперед, камнем упал за край ледопада и скрылся в тумане. Над Долиной Молчания повисла напряженная тишина.

Тридцать минут спустя, когда мы стояли у взлетной площадки и обсуждали, как спустить Бека, снизу послышался слабый звук вертолетного двигателя. Звук становился все громче и громче, и наконец мы снова увидели маленький оливковый вертолет. Мадан долетел до Долины Молчания и развернулся машину так, чтобы ее нос был направлен в сторону склона. Потом он уверенно посадил «Белку» точно на красную метку на леднике, и Бришерс с Этансом моментально погрузили на борт Бека. Через несколько секунд вертолет снова поднялся в воздух и полетел на фоне западного плеча Эвереста, словно гигантская металлическая стрекоза. Через час Бек и Макалу Го уже были в больнице в Катманду.

Когда члены команды спасателей разошлись, я еще долго сидел в одиночестве на снегу, тупо уставившись на свои ботинки и пытаясь осмыслить все, что произошло за последние семьдесят два часа.

Потеряв надежду что-либо понять, я надел рюкзак и пошел вниз к закованному злыми чарами ледопаду, обеспокоенный лишь мыслью о предстоящем мне последнем путешествии по лабиринтам разваливающихся сераков.

Спустившись утром 13 мая к подножию ледопада Кхумбу, я прошел по склону последний отрезок пути и на краю ледника встретил ждавших меня Анга Тшеринга, Гая Коттера и Каролину Маккензи. Гай всучил мне пиво, а Каролина крепко обняла. Потом я помню только то, что сел на лед, закрыл лицо руками, слезы покатились по моим щекам, и я плакал так, как не плакал с тех пор, когда был ребенком. Я был в безопасности, тяжесть напряжения предыдущих дней упала с моих плеч, и я плакал о своих погибших товарищах, плакал от благодарности за то, что остался жив, плакал, потому что мне было стыдно за то, что я выжил, а другие погибли.

Во вторник, во второй половине дня, Нил Бейдлман «председательствовал» на заупокойной службе в лагере «Горного безумия». Отец Лопсанга Джангбу, которого звали Нгаванг Сая Кая, был ламой. Под серым, как сталь, небом он жег можжевеловые благовония и бубнил буддийские молитвы. Нил сказал несколько слов, потом выступил Гай, Анатолий Букреев оплакивал гибель Скотта Фишера. Я, страшно запинаясь, произнес несколько слов в память о Даге Хансене. Пит Шёнинг попытался поднять дух собравшихся, призывая всех смотреть вперед, а не назад. Но после окончания службы, когда мы разошлись по своим палаткам, над базовым лагерем повисло похоронное уныние.

Следующим утром прилетел вертолет, чтобы эвакуировать Шарлотту Фокс и Майка Грума. У них были обморожены ноги, и двигаться дальше своим ходом им было рискованно. Потом, незадолго до полудня, Лу Касишке, Стюарт Хатчисон, Фрэнк Фишбек, Каролина Маккензи и я вышли из базового лагеря и начали наш путь домой. Хелен Уилтон и Гай Коттер остались, чтобы пронаблюдать за демонтажем лагеря «Консультантов по приключениям».

В четверг 16 мая вертолет доставил нас из Фериче в селение Сянгбоче, расположенное над Намче-Базаром. Мы должны были дождаться рейса до Катманду, и на грунтовой взлетной полосе к нам со Стюартом и Каролиной подошли трое японцев с серыми лицами. Первый из них сказал, что его зовут Мунио Нукита. Он оказался высококвалифицированным гималайским альпинистом, дважды поднявшимся на вершину Эвереста. Нукита вежливо объяснил нам, что сейчас выступает в роли проводника и переводчика двух других господ, один из которых – Кеничи Намба – муж Ясуко Намбы, а второй – ее брат. В течение сорока пяти минут они задали нам много разных вопросов, но я смог ответить далеко не на все.

К тому времени весть о гибели Ясуко Намбы облетела всю Японию. Уже 12 мая – меньше чем через двадцать четыре часа после ее смерти на Южном седле – в самом центре базового лагеря приземлился вертолет, и из него выскочили два японских журналиста в кислородных масках. Обратившись к первому, кого они там встретили – а им оказался американский альпинист Скотт Дарсни, – журналисты спросили, что он знает о смерти Ясуко. Нукита предупредил, что теперь, спустя четыре дня, в Катманду нас встретит толпа журналистов и телерепортеров, которые захотят узнать подробности о смерти японской альпинистки.

В тот же день, ближе к вечеру мы сели на борт огромного вертолета «Ми-17» и поднялись в воздух сквозь просвет в облаках. Через час вертолет приземлился в международном аэропорту Трибхуван, и когда мы вышли, то тут же оказались под прицелом многочисленных микрофонов и телекамер. Мне, как журналисту, было весьма поучительно оказаться по другую сторону информационных баррикад. Бесчисленное множество репортеров, главным образом японских, желали услышать от нас подробный отчет о трагедии с точным описанием всех действий злодеев и героев. Однако хаос и страдания, свидетелем которых я оказался, было очень трудно передать словами. Через двадцать минут перекрестного допроса на солнцепеке на взлетной полосе меня спас консул американского посольства Дэвид Скенстед, который вытащил меня из толпы журналистов и отвез в отель Garada.

После этого меня ждал еще целый ряд сложных интервью с другими репортерами, а потом допрос с пристрастием хмурых представителей непальского министерства по туризму. В пятницу вечером в Катманду я бродил по аллеям района Тамела в поисках спасения от глубочайшей депрессии. Я дал тощему непальскому мальчишке пригоршню рупий и взамен получил маленький бумажный пакетик с изображением рычащего тигра. Вскрыв пакетик в гостиничном номере, я высыпал часть его содержимого на лист папиросной бумаги. Бледно-зеленые «бошки» были покрыты клейкой смолой и пахли гнилыми фруктами. Я свернул косяк, выкурил его до конца, потом, ни в чем себе не отказывая, свернул еще один, потолще, выкурил его до половины, потушил в пепельнице, и в этот момент комната начала вращаться.

Лежа голым на кровати, я слушал доносящиеся сквозь открытое окно звуки ночи. Звонки рикш смешивались с гудками автомобилей, криками уличных торговцев, женским смехом и музыкой из соседнего бара. Распластавшись на спине, слишком укуренный, чтобы шевелиться, я закрыл глаза, предоставив липкому предмуссонному зною разливаться по моему телу. Мне казалось, что я расплавлюсь и впитаюсь в матрас. Череда причудливо разукрашенных буддистских колес Дхармы и большеносых персонажей из комиксов проплывала в неоновом свете перед моим внутренним взором.

Повернув голову, я уткнулся ухом в мокрое пятно. Оказалось, что по моему лицу обильно текут слезы и капают на простыню. Я чувствовал, как во мне клокочет обида и стыд, поднимаясь по позвоночнику откуда-то изнутри. Потом из меня хлынул неудержимый поток слез и соплей, я зарыдал и продолжал рыдать все сильнее и сильнее.

19 мая я вернулся в Штаты и привез с собой две большие сумки с вещами Дага Хансена, чтобы вернуть их тем людям, которые его любили. В аэропорту Сиэтла меня встретили его дети Энджи и Джейн, его подруга Карен-Мари, а также его друзья и родственники. При виде их слез я почувствовал себя глупым и никчемным идиотом.

Вдыхая густой воздух, напоенный запахами океана, я восхищался буйством весны в Сиэтле и, как никогда раньше, радовался очарованию влажной зелени. Терпеливо и медленно мы с Линдой начали процесс восстановления наших отношений. Двенадцать килограммов, потерянных мною в Непале, я набрал гораздо быстрее, чем хотелось бы. Простые удовольствия домашней жизни – завтрак с женой, любование заходом солнца над заливом, возможность встать посреди ночи и пойти босиком в теплую уборную – все это вызывало во мне вспышки радости, граничащей с восторгом. Но эти светлые мгновения омрачала длинная тень Эвереста, образ которой с течением времени постепенно тускнел.

Меня терзало чувство вины, и я до бесконечности откладывал звонок подруге Энди Харриса Фионе Макферсон и жене Роба Холла Джен Арнольд, пока они сами не позвонили мне из Новой Зеландии. Когда позвонила Фиона, я не смог найти слов, которые смирили бы ее гнев и объяснили смерть ее любимого. А Джен Арнольд во время разговора по большей части сама утешала меня.

Я прекрасно понимал, что восхождение на горные вершины – штука очень рискованная. Я признавал, что опасность является важной составляющей это игры, и без нее альпинизм мало бы чем отличался от сотен других пустяковых увлечений. Кому не хочется пощекотать нервы, прикоснуться к тайне смерти и хотя бы украдкой заглянуть за запретную границу жизни? Я был твердо убежден, что альпинизм – это прекрасный и замечательный вид спорта, и не вопреки, а как раз благодаря присущим ему опасностям.

Однако до моей поездки в Гималаи я никогда не видел смерть так близко. Более того, до поездки на Эверест я даже ни разу не был на похоронах! Смерть являлась для меня исключительно умозрительным понятием, пищей для абстрактных размышлений. Рано или поздно утрата подобной наивности совершенно неизбежна, но, когда это наконец произошло, шок был многократно усилен запредельным количеством смертей.

Шесть альпинистов из экспедиции Холла вышли на вершину, но только двое из них – Майк Грум и я – смогли вернуться назад. Из жизни ушли четыре члена команды, с которыми я вместе смеялся, страдал от горной болезни и вел долгие задушевные беседы. Мои действия, или, скорее, недостаток таковых, несомненно, сыграли свою роль в гибели Энди Харриса. А в те минуты, когда Ясуко Намба умирала на Южном седле, я находился всего в 300 метрах от нее. Я спрятался в палатке, позабыв о ее страданиях, и помышлял лишь о том, как спастись самому. Пятно позора на моей совести не из тех, что бесследно исчезнут через несколько месяцев горя и угрызений.

В конце концов я решил поведать о своей затянувшейся депрессии Кливу Шёнингу, который жил недалеко от меня. Клив сказал, что ему тоже очень тяжело из-за того, что на горе погибло так много людей, но, в отличие от меня, он не испытывал «комплекса вины оставшегося в живых».

– В ту ночь на Южном седле, – объяснил он, – я сделал все, что мог, чтобы спасти себя и людей, которые были рядом. К тому времени, когда мы вернулись к палаткам, у меня не осталось никаких сил. Я обморозил роговицу на одном глазу и практически ослеп. Я страдал от переохлаждения, бредил и дрожал так, что меня буквально трясло. Потеря Ясуко была для меня страшным ударом, но я не собираюсь брать на себя вину за ее смерть, потому что в душе знаю, что сделал все возможное, чтобы ее спасти. И тебе не стоит судить себя так строго. Тогда был страшный ураган. Вспомни состояние, в котором ты тогда был, и скажи – что ты мог сделать, чтобы ее спасти?

Скорее всего, ничего, согласился я. Но в отличие от Шёнинга, я никогда не буду в этом окончательно уверен. И то завидное душевное спокойствие, которого он достиг, мне остается совершенно недоступным.

МНОГИЕ СЧИТАЮТ, ЧТО ПРИ ОГРОМНОМ НАПЛЫВЕ НЕОПЫТНЫХ И НЕКВАЛИФИЦИРОВАННЫХ АЛЬПИНИСТОВ, ОСАЖДАЮЩИХ ЭВЕРЕСТ В НАШИ ДНИ, ТРАГЕДИЯ ПОДОБНОГО МАСШТАБА ДОЛЖНА БЫЛА СЛУЧИТЬСЯ ГОРАЗДО РАНЬШЕ.

Но никто не мог предположить, что такая трагедия может произойти с экспедицией, возглавляемой Робом Холлом. Холл все делал методично, аккуратно, с максимальной осторожностью, у него была продуманная система, которая должна была исключить возможность подобной катастрофы. Так что же все-таки произошло? Как можно все это объяснить – и не только родным и друзьям погибших, но и строгой и придирчивой общественности?

Вероятно, здесь сыграло роль самомнение Роба. Он стал таким уважаемым и признанным специалистом по сопровождению альпинистов самого разного уровня подготовки, что, наверное, немного зазнался. Холл не раз хвастливо заявлял, что мог бы довести до вершины чуть ли не любого мало-мальски подготовленного человека, и, казалось, его реальные успехи подтверждали, что это не голословное утверждение. Кроме прочего, он продемонстрировал замечательную способность преодолевать возникающие трудности.

Например, в 1995 году Холлу и его проводникам пришлось не только справляться с проблемами Хансена, но и спасать известную французскую альпинистку Шанталь Модюи, у которой случился обморок во время ее седьмой попытки покорения Эвереста без кислорода. Модюи потеряла сознание на высоте 8750 метров, и весь путь вниз, с Южной вершины до Южного седла, ее, по выражению Гая Коттера, пришлось тащить, «как мешок с картошкой». И когда после всех этих испытаний все альпинисты спустились с горы живыми и невредимыми, Холл мог возомнить, что для него на горе не существует неразрешимых проблем.

Необходимо отметить, что до своей последней экспедиции Холлу удивительно везло с погодой. И это тоже вполне могло пагубно повлиять на его бдительность.

Это подтверждает Дэвид Бришерс, совершивший более десятка гималайских экспедиций и трижды поднимавшийся на Эверест.

– В течение нескольких сезонов в день восхождения Роба всегда стояла прекрасная погода. На большой высоте его ни разу не накрыл ураган.

Следует подчеркнуть, что в том, что 10 мая поднялся штормовой ветер, не было ничего удивительного, потому что ураганы на Эвересте являются совершенно обычным явлением. Если бы ураган налетел двумя часами позже, то, скорее всего, все альпинисты остались бы живы. С другой стороны, если бы ураган начался хотя бы часом раньше, то вполне возможно, что погибли бы восемнадцать или двадцать человек, и я в том числе.

Временной фактор, вне всякого сомнения, сыграл в этой трагедии такую же большую роль, как и погода, и пренебрежение оговоренным временем спуска с вершины не могло пройти даром. Задержки и заторы возле страховочных веревок можно было предвидеть, а при разработке правильного графика движения их легко избежать. Но самое главное – нельзя было игнорировать заранее оговоренное время возвращения с вершины.

То, что обе экспедиции так сильно задержали свое возвращение, можно в некоторой степени объяснить соперничеством между Фишером и Холлом. До 1996 года Фишер еще никогда не водил группы на Эверест. С точки зрения бизнеса он очень стремился к тому, чтобы эта экспедиция прошла успешно. Он был сильно мотивирован, чтобы вывести своих клиентов на вершину, еще и потому, что среди них был и очень важный клиент – Сэнди Хилл Питтман.

Точно так же неудача плохо отразилась бы на бизнесе Роба Холла. Он не вывел ни одного клиента на вершину в 1995 году, и если бы то же самое повторилось в 1996-м (и если Фишеру удалось бы привести своих клиентов на вершину), то репутация компании Холла сильно пострадала.

Скотт был харизматичным человеком, и Джейн Бромет всеми силами продвигала Фишера на рынке проводников на Эверест. Фишер, не щадя сил, старался урвать кусок бизнеса Холла, и Роб это прекрасно понимал. Поэтому он не торопился разворачивать своих клиентов в ситуации, когда клиенты его конкурента по бизнесу продолжали двигаться к вершине.

Увы, все мы крепки задним умом. Некоторые альпинисты, шокированные количеством жертв, предложили принять ряд мер, позволяющих избежать подобных катастроф в будущем.

Например, прозвучало предложение ввести на Эвересте соотношение «один к одному» для проводников и клиентов. То есть каждый клиент должен подниматься в сопровождении личного проводника и идти все время в связке с ним.

Вероятно, самым простым способом уменьшения числа потерь в будущем стал бы запрет на использование баллонов с кислородом, за исключением случаев экстренной медицинской помощи. В результате этой меры небольшое количество «безбашенных» смельчаков могло бы погибнуть, поднимаясь на вершину без кислорода. Но огромному большинству среднеквалифицированных альпинистов пришлось бы повернуть назад, как только они достигли предела своих физических возможностей, а не забираться слишком высоко, туда, где у них могут начаться действительно серьезные проблемы. Если ввести запрет на использование кислорода, то на склонах Эвереста сразу станет меньше мусора и уменьшится количество желающих покорить «крышу мира». Далеко не все отважатся на покорение Эвереста в условиях, когда они не могут воспользоваться дополнительным кислородом.

Но деятельность проводников на Эвересте является весьма слабо регламентированным видом бизнеса, а занимающиеся этим вопросом бюрократы не в состоянии оценить ни квалификацию самого проводника, ни способности клиента. Кроме того, Непал и Китай, контролирующие доступ к вершине, являются крайне бедными государствами. Им нужна твердая валюта, поэтому правительства этих стран заинтересованы, чтобы выдавать как можно больше дорогостоящих разрешений на восхождение. Следовательно, крайне маловероятно, что они примут меры, которые значительно ограничат их доходы.

Анализ допущенных на Эвересте ошибок – дело весьма полезное, это могло бы помочь предотвратить в будущем подобные ошибки и гибель альпинистов на спуске. Однако не стоит себя обманывать тем, что детальное обсуждение трагических событий 1996 года поможет сократить количество жертв в целом.

Стремление составить перечень многочисленных промахов, чтобы потом «учиться на ошибках», является по большей части упражнением в самообмане. На самом деле трагическая судьба экспедиции 1996 года была во многих отношениях делом совершенно обычным. Хотя в тот весенний альпинистский сезон на Эвересте погибло рекордное число людей, 12 погибших – это только 3 процента от общего числа альпинистов (398), которые поднимались выше базового лагеря. Фактически это даже немного ниже среднеисторического показателя смертности (3,3 процента), рассчитанного за все годы покорения Эвереста. А можно посмотреть на это еще и с такой точки зрения: с 1921 по май 1996 года погибло 144 человека, а на вершину поднимались 630 раз – соотношение один к четырем. Прошлой весной 12 альпинистов погибли и 84 вышли на вершину – соотношение один к семи. Получается, что на самом деле 1996 год оказался менее опасным, чем среднестатистический год на Эвересте.

Сказать по правде, восхождение на Эверест всегда было чрезвычайно опасным предприятием и, несомненно, таким и останется – вне зависимости, будут ли в нем участвовать ведомые проводниками новички или только альпинисты-профессионалы мирового класса. Не стоит забывать, что до смерти Холла и Фишера на горе погибло много представителей альпинистской элиты, включая Питера Бордмена, Джо Таскера, Марти Хои, Джейка Бритенбаха, Мика Берка, Мишеля Парментье, Роджера Маршалла, Рея Дженета, а также Джорджа Ли Мэллори.

Что касается восхождений с проводниками, то мне очень быстро стало понятно, что в 1996 году лишь малая часть клиентов на горе (включая меня) правильно оценивала степень нашего риска: по определению, выше 7600 метров жизнь человека находится в огромной опасности. Поэтому уолтеры митти, мечтающие о покорении Эвереста, должны помнить:

Более того, события 1996 года показали, что лучшие в мире проводники порой бессильны и не могут спасти даже самих себя. Четверо моих товарищей по команде погибли не потому, что система Роба Холла была ошибочной, – на самом деле ни у кого не было системы лучше и эффективней, – просто на Эвересте все системы рано или поздно ломаются с самыми трагическими последствиями.

Занимаясь подробным «разбором полетов» и пытаясь сделать выводы из всего произошедшего, легко упустить из виду тот факт, что альпинизм не был и никогда не будет безопасным, предсказуемым и укладывающимся в рамки строгих правил занятием.

Альпинизм идеализирует рискованное поведение: это спорт, самыми знаменитыми представителями которого всегда становились те, кто шел дальше и выше остальных. Альпинистам в целом не свойственен избыток благоразумия. И это в особой степени относится к покорителям Эвереста: как показывает история, когда предоставляется шанс подняться на самую высокую точку планеты, люди на удивление быстро прекращают здраво мыслить. Спустя тридцать три года после своего восхождения на гору по Западному гребню Том Хорнбейн предостерегает: «Все то, что случилось на Эвересте в этом сезоне, несомненно, повторится снова».

Не надо далеко ходить, чтобы убедиться, что урок, который Эверест преподал нам 10 мая, не пошел впрок. Для этого достаточно вспомнить, как развивались события на горе в последующие две-три недели.

17 мая, то есть через два дня после того, как команда Холла покинула базовый лагерь, двое альпинистов, австриец Рейнхард Власич и его товарищ по команде из Венгрии, без дополнительного кислорода поднимались на гору со стороны Тибета. Они дошли до лагеря на высоте 8300 метров на Северо-восточном гребне и расположились в палатке, оставшейся после участников неудавшейся ладакхской экспедиции. На следующее утро Власич стал жаловаться, что плохо себя чувствует, и вскоре потерял сознание. Врач из Норвегии, который случайно оказался поблизости, определил, что у австрийца произошел отек легких и мозга. Хотя доктор использовал при лечении кислород и необходимые медикаменты, к полуночи Власич скончался.

Тем временем на непальской стороне Эвереста участники возглавляемой Дэвидом Бришерсом экспедиции IMAX размышляли, что делать. В проект их фильма об Эвересте инвестировали пять с половиной миллионов долларов, поэтому члены команды были мотивированы предпринять попытку восхождения. В этой экспедиции были Бришерс, Эд Вистурс и Роберт Шауэр, и эта команда была, вне всякого сомнения, сильнейшей и наиболее компетентной на горе. Хотя они отдали половину своих кислородных баллонов спасателям и терпящим бедствие альпинистам, они смогли получить достаточное количество кислорода от уходящих с горы экспедиций, восполнив тем самым большую часть того, что потеряли.

10 мая, в день, когда произошла трагедия, Пола Бартон Вистурс, жена Эда и менеджер команды IMAX в базовом лагере, дежурила у рации. Она была в дружеских отношениях с Холлом и Фишером, и случившееся потрясло ее до глубины души. Пола считала, что после такой ужасной трагедии команда IMAX должна свернуть палатки и уехать домой. Потом она услышала разговор по рации между Бришерсом и еще одним альпинистом, в котором руководитель экспедиции IMAX спокойно заявил, что его команда намерена немного отдохнуть в базовом лагере и отправиться на штурм вершины.

– После всего, что случилось, я ушам своим не поверила, когда узнала, что они решили идти на вершину, – признается Пола. – Услышав этот разговор, я в буквальном смысле сломалась.

Она так сильно расстроилась, что ушла на пять дней из базового лагеря вниз, в Тенгбоче, чтобы прийти в себя.

В среду 22 мая команда IMAX дошла до Южного седла и в ту же ночь двинулась к вершине. Погода стояла прекрасная. Эд Вистурс, который играл главную роль в фильме, взошел на вершину в четверг утром, в 11.00, не пользуясь дополнительным кислородом[73].

Через двадцать минут на вершину поднялся Бришерс, за ним последовали Арасели Сегарра, Роберт Шауэр и шерп Джемлинг Норгей, сын первопроходца Эвереста Тенцинга Норгея. Джемлинг был девятым из клана Норгеев, поднявшимся на вершину Эвереста.

В тот день на вершину вышли шестнадцать альпинистов, среди которых были швед Горан Кропп, приехавший из Стокгольма в Непал на велосипеде, а также шерп Анг Рита, для которого это был десятый подъем на пик Эвереста.

По пути на вершину Вистурс прошел мимо замерзших тел Фишера и Холла.

– Жена Фишера, Джин, и жена Холла, Джен, попросили меня принести для них что-нибудь из их личных вещей, – смущенно рассказывал Вистурс. – Я знал, что у Скотта на шее висело его обручальное кольцо, и мне очень хотелось принести его Джинни, но я не смог себя заставить копаться в одежде на его теле. Я просто не смог это сделать.

Вместо этого Вистурс, уже на пути вниз, присел на несколько минут рядом с телом Фишера.

– Эй, Скотт, как ты там? – грустно спрашивал Эд своего товарища. – Что случилось, приятель?

В пятницу, 24 мая, после обеда, когда команда IMAX спускалась из четвертого лагеря во второй, она столкнулась на Желтой Полосе с остатками южноафриканской команды – Яном Вудалом, Кэти О'Доуд, Брюсом Херродом и четырьмя шерпами. Южноафриканцы двигались на Южное седло, чтобы оттуда выходить на штурм вершины.

– Брюс был полон сил и выглядел прекрасно, – вспоминает Бришерс. – Он крепко пожал мне руку, поздравил нас и сказал, что чувствует себя замечательно. Через полчаса после встречи с Брюсом мы столкнулись с Яном и Кэти, которые в изнеможении повисли на своих ледорубах. Они выглядели просто ужасно.

– Я остановился, чтобы немного поговорить с ними, – продолжает Бришерс. – Я знал, что они были совсем неопытными, поэтому сказал им: пожалуйста, будьте осторожны. Вы слышали, что произошло наверху в начале месяца. Помните, что подъем на вершину – это легкая часть задачи, самое трудное – это спуститься вниз.

Южноафриканцы вышли на штурм вершины той же ночью. О'Доуд и Вудал ушли из палаток в 00.20 в сопровождении шерпов Пембы Тенди, Анга Дордже[74] и Джангбу, которые несли для них кислород.

Брюс Херрод, по всей видимости, вышел из палатки через несколько минут после старта основной группы, однако шел он медленно, и разрыв между ним и остальными увеличивался на протяжении всего подъема. В субботу, 25 мая, в 9.50 Вудал позвонил Патрику Конрою, оператору, дежурившему у рации в базовом лагере, и сообщил, что он стоит на «крыше мира» вместе с Пембой и что О'Доуд с Ангом Дордже и Джангбу должны подняться на вершину через пятнадцать минут. Вудал сказал, что Херрод, который шел без рации, где-то внизу, но где именно, Вудал точно не знал.

Херрод, которого я несколько раз встречал на горе, был огромным, сильным и дружелюбным мужчиной. Ему было тридцать семь лет. Несмотря на то что Брюс не имел опыта восхождений на большие высоты, он был неплохим альпинистом. Он восемнадцать месяцев работал в Антарктике на должности геофизика и являлся самым хорошо подготовленным альпинистом в команде южноафриканцев. С 1988 года Херрод начал работать фриланс-фотографом и надеялся, что восхождение на Эверест поможет ему сделать карьеру в этой творческой области.

В то время, когда Вудал и О'Доуд были на вершине, Херрод все еще находился далеко внизу и с трудом, чрезвычайно медленно продвигался вверх в полном одиночестве по Юго-восточному гребню. Около 12:30 он встретился с Вудалом, О'Доуд и тремя шерпами, которые спускались с вершины. Анг Дордже отдал Херроду рацию и объяснил, где они оставили ему полный кислородный баллон. Затем Херрод в одиночку продолжил свой путь наверх. Он дошел до вершины, когда уже было чуть больше 17.00, на семь часов позже своих товарищей по команде. Вудал и О'Доуд к тому времени уже вернулись в свои палатки на Южном седле.

Совершенно случайно, в то самое время, когда Херрод связался по рации с базовым лагерем, чтобы сообщить, что он стоит на вершине, его подруга Сью Томпсон позвонила из своей лондонской квартиры Патрику Конрою, дежурившему у спутникового телефона в базовом лагере.

– Когда Патрик сообщил мне, что Брюс находится на вершине, – вспоминает Томпсон, – я воскликнула: черт, что он делает на вершине так поздно, уже пятнадцать минут шестого! Ой, мне это совсем не нравится!

Через секунду Конрой переключил Томпсон на Херрода, стоящего на вершине Эвереста.

– По разговору было понятно, что Брюс мыслил вполне разумно, – продолжает Томпсон. – Он осознавал, что подъем занял у него слишком много времени, и говорил настолько нормально, насколько можно говорить на такой высоте, сдвинув вбок кислородную маску. Мне даже не показалось, что он задыхается или у него сбито дыхание.

Херроду понадобилось семнадцать часов, чтобы подняться с Южного седла на вершину. И хотя ветер был не очень сильный, пик затянули облака и скоро должно было стемнеть. Херрод находился на «крыше мира» в полном одиночестве, он чрезвычайно устал, к тому же у него закончился или должен был скоро закончиться кислород.

– Это было безумием – находиться на вершине так поздно, да еще и в одиночестве, – говорит его бывший товарищ по команде Энди де Клерк. – Просто с ума сойти.

Херрод был на Южном седле с вечера 9 мая до 12 мая. Он пережил свирепый ураган, слышал по рации отчаянные призывы о помощи, видел Бека Уэтерса и его ужасные обморожения. 25 мая Херрод прошел мимо трупа Скотта Фишера, а еще через несколько часов, на Южной вершине, он должен был перешагнуть через замерзшее тело Роба Холла. Судя по всему, вид этих трупов не произвел на него сильного впечатления, и, несмотря на крайне медленный темп восхождения и уже позднее временя, он упорно продолжал двигаться к вершине.

После его сообщения с вершины в 17.15 Херрод уже больше не выходил на связь.

– Мы сидели в четвертом лагере у включенной рации и ждали, что Херрод выйдет в эфир, – объясняла О'Доуд в интервью, опубликованном в Йоханнесбургской газете Mail & Guardian. – Все мы ужасно устали и в конце концов заснули. Когда на следующий день около пяти утра я проснулась, а Херрод так и не вышел на связь, я поняла, что его больше нет.

Брюс Херрод стал двенадцатым в списке погибших в том альпинистском сезоне.

Несколько человек из тех, кто был на Эвересте в прошлом мае, рассказали мне, что смогли прийти в себя после трагедии. В середине ноября я получил письмо от Лу Касишке, в котором он писал:

«Несколько месяцев ушло на то, чтобы я мог увидеть положительные аспекты в произошедшем. И эти положительные аспекты действительно есть. Эверест был самым страшным опытом во всей моей жизни. Но это было тогда. Сейчас – это сейчас. Я стараюсь сосредоточиться на позитивном. Я понял важные истины о жизни, людях и о самом себе. Я чувствую, что сейчас лучше понимаю жизнь. Сегодня я вижу вещи такими, какими никогда раньше их не видел».

Лу только что провел уик-энд вместе с Беком Уэтерсом в Далласе. После эвакуации из Долины Молчания Беку ампутировали правую руку ниже локтя. Ампутировали все пальцы на левой руке. Нос тоже ампутировали, а потом реконструировали его из тканей уха и лба. Лу рассказывал:

«Встреча с Беком была грустной, но жизнеутверждающей. Мне было больно смотреть на него: заново сделанный нос, шрамы на лице, утрата работоспособности. Бек пребывает в растерянности и не знает, сможет ли снова заниматься медициной. Но тем более удивительно увидеть, как человек может принять все это и быть готовым снова двигаться дальше. Он не сдается. Он выйдет победителем. Обо всех Бек говорит только хорошее. Он никого не винит. Ты можешь не разделять его политических взглядов, но ты разделишь гордость, которую я испытал, наблюдая, как Бек справляется со своей жизненной ситуацией. И в конце концов у Бека все будет хорошо».

То, что Бек, Лу и другие оказались в состоянии увидеть положительную сторону во всем произошедшем, приободрило меня и в то же время вызвало сильную зависть. Может быть, когда пройдет больше времени, я тоже смогу увидеть в тех событиях что-то хорошее, а не только сплошное страдание, но сейчас я не в состоянии это сделать.

Я пишу эти слова через шесть месяцев после моего возвращения из Непала. За это время прошло всего два или три часа, во время которых Эверест не заполнял все мои мысли. Передышки не было даже во сне: отрывочные сцены восхождения и последовавших событий не исчезают из моих сновидений.

После того как мою статью об экспедиции опубликовали в сентябрьском номере журнала Outside, издательство получило удивительно много писем. Многие респонденты выражали поддержку и симпатию тем из нас, кто вернулся, но в то же время в наш адрес прозвучало много острых и критических слов. Например, один юрист из Флориды писал:

«Все, что я могу сказать, так это то, что согласен с мистером Кракауэром, когда он говорит: «Мои действия, или скорее недостаток таковых, несомненно, сыграли свою роль в гибели Энди Харриса». Я также согласен с ним, когда он заявляет: «Я находился всего в 300 метрах от нее. Я спрятался в палатке, позабыв о ее страданиях…» Я не представляю, как он может со всем этим жить».

Самые рассерженные письма и те, читать которые было тяжелее всех остальных, пришли от родственников погибших. Сестра Скотта Фишера, Лиза Фишер-Лукенбах, писала:

«Судя по всему написанному, только ТЫ обладаешь сверхъестественной способностью знать, что именно происходило в умах и сердцах каждого участника экспедиции. Сейчас, когда ТЫ вернулся домой живым и невредимым, ТЫ вершишь суд над остальными, подвергая анализу мотивы поступков других людей, а также их поведение и характер. Ты высказал свое мнение о том, КАК СЛЕДОВАЛО БЫ поступать проводникам, шерпам и клиентам, и высокомерно обвиняешь их в том, что их действия были неправильными. И все это позволяет себе тот самый Джон Кракауэр, который, поняв, что надвигается страшный ураган, спрятался в палатке, чтобы спасти свою собственную шкуру…

Складывается ощущение, что только ты ЗНАЕШЬ ВСЕ. Однако ты уже один раз сильно ошибся, выдвинув ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ по поводу того, что случилось с Энди Харрисом, чем причинил много горя и боли его семье и друзьям. А теперь ты испортил репутацию Лопсангу, распространяя о нем свои сплетни.

Читая статью, я вижу, что это ТВОЕ СОБСТВЕННОЕ эго силится понять, что произошло. Анализ ситуации, критические замечания, суждения и построение гипотез не принесут тебе душевного покоя, к которому ты так стремишься. Ответов нет. Нет виноватых. Некого винить. Каждый делал все, что мог, исходя из реалий ситуации, с учетом времени и места происходящего. Никто не хотел причинить вреда никому другому. Никто не хотел умирать».

Это послание очень расстроило меня еще и потому, что получил я его вскоре после известия, что список жертв пополнился именем Лопсанга Джангбу В августе, после окончания сезона дождей в Гималаях, Лопсанг вернулся на Эверест, чтобы повести наверх через Южное седло и Юго-восточный гребень клиента из Японии. 25 сентября, когда они поднимались из третьего в четвертый лагерь, чтобы начать штурм вершины, в районе Отрога Женева Лопсанга, еще одного шерпа и французского альпиниста накрыла лавина и смела их вниз со стены Лхоцзе. Все трое погибли. У Лопсанга остались в Катманду молодая жена и двухмесячный ребенок.

Кроме этой печальной новости, были и другие. 17 мая, отдохнув всего два дня в базовом лагере после спуска с Эвереста, Анатолий Букреев совершил одиночное восхождение на вершину Лхоцзе.

– Я устал, – признался он мне, – но я сделаю это в честь Скотта.

Стремясь осуществить свою мечту о покорении всех четырнадцати восьмитысячников, в сентябре того же года Букреев отправился на Тибет и поднялся на вершину Чо-Ойю, а потом на вершину Шиша-Пангма. А в середине ноября, находясь у себя дома, в Казахстане, Анатолий попал в автокатастрофу. Водитель автобуса, в котором он ехал, погиб, а сам альпинист получил серьезную травму головы и сильно повредил один глаз.

14 октября 1996 года на форуме, где обсуждали восхождение южноафриканцев на Эверест, появился следующий пост:

Судя по всему, Эверест отравил жизни многим. Он стал причиной распада семей и отношений между людьми. Жену одного из погибших госпитализировали из-за начавшейся депрессии. Когда я последний раз говорил с одним из моих товарищей по команде, он сообщил, что его жизнь превратилась в настоящий кошмар. Этот человек рассказывал мне, что негативные последствия пережитого на горе разрушают его семейную жизнь. Он сказал, что не может сосредоточиться на работе и что посторонние люди смеются над ним и оскорбляют.

Вернувшись на Манхэттен, Сэнди Питтман обнаружила, что многие недовольные тем, что произошло на Эвересте, сделали из нее козла отпущения. В августе 1996 года журнал Vanity Fair опубликовал статью, в которой было высказано много критики в ее адрес. Телерепортеры из бульварной телепрограммы Hard Сору подкарауливали Сэнди около дверей ее собственного дома. Писатель Христофер Бакли использовал несчастья Питтман, случившиеся с ней на большой высоте, в качестве шутки в комиксе для журнала The New Yorker.

Осенью того же года, обливаясь слезами, Питтман призналась другу, что одноклассники в дорогой частной школе смеются над ее сыном и подвергают его травле. Питтман совершенно не ожидала, что ее действия на Эвересте могут вызвать такое сильное негодование общественности. Ей было очень горько от того, что она стала предметом нападок.

Я говорил с Бейдлманом после того, как мы оба вернулись домой и пришли в себя. Нил вспоминал о чувствах, которые испытывал на Южном седле, когда с группой альпинистов попал в ужасный ураган и отчаянно боролся за то, чтобы все остались живы.

– Как только небо достаточно прояснилось, чтобы мы поняли, где находится лагерь, – рассказывал он, – я почувствовал, что это затишье может быть очень коротким и надо торопиться. ВПЕРЕД! Я орал на людей, чтобы заставить их двигаться, но вскоре стало ясно, что у некоторых не осталось сил – не только чтобы идти, но даже чтобы подняться на ноги.

Люди плакали. Я слышал, как кто-то кричал: «Не дайте мне здесь умереть!» Было совершенно ясно: сейчас или никогда. Я попытался поставить на ноги Ясуко. Она ухватилась за мою руку, но была слишком слаба. Она встала только на колени, на большее у нее не хватило сил. Я начал идти и тащить ее за собой, но через пару шагов она разжала руку и упала на землю. Но я не мог останавливаться, я должен был идти. Кто-то должен был дойти до палаток и позвать на помощь, иначе погибли бы все.

Бейдлман задумался.