К Девичьей горе примыкают два жилых массива: Лысуха, с многочисленными частными домиками, и Сапёрная слободка, застроенная многоэтажками. Отделяет местных жителей от горы лишь неглубокий овраг, но для многих он является непреодолимой преградой.

Не каждый отважится спуститься в этот яр, и уж тем более подняться на гору. Поскольку все знают — место это нехорошее и лучше держаться от него подальше. В основном, сюда забредают пришлые, которые даже не догадываются о том, куда они попали. Здешние и сами сюда не ходят, и детей своих не пускают.

Лет двадцать назад, сразу же после развала социализма, на горе одна за другой стали пропадать несовершеннолетние девушки. Именно тогда местные жители и наложили табу на Девичью.

Поначалу ходили разговоры, что это бандиты так развлекаются, умыкая малолеток себе на потеху. Когда же те друг друга перестреляли, и на смену им пришли резвые строители капитализма, все стали грешить на последних, будто бы это они замешаны в пропаже девочек и продаже их за рубеж в сексуальное рабство.

Прошли годы. Малиновые пиджаки давно уже сменились на респектабельные костюмы депутатов и олигархов, а невинные девушки всё так же бесследно продолжали исчезать.

Одни обвиняли в этом сатанистов, наводнивших гору в последнее время, другие намекали, что это дело рук «чёрных» хирургов, использовавших их для трансплантации органов.

А третьи и вовсе выдумали небылицу, будто бы завелись на Девичьей горе злыдни, завлекающие невинных девиц в логово лютого зверя, у которого из огнедышащей пасти дым стелется.

Своими повадками напоминал зверь этот легендарного Змея Горыныча, который в течении многих веков терроризировал Киев в противоположной стороне, в Кирилловских пещерах, заставляя киевлян чуть ли не ежедневно поставлять ему в качестве дани юных дев.

Правда, в отличие от него змей, поселившийся на Девичьей горе, ничего себе не требовал. Подобно скорпиону, он терпеливо ждал, пока девушки сами к нему пожалуют.

Вскоре объявились и свидетельницы, впервые увидевшие того зверя воочию. Они утверждали, впрочем, что на змея он совсем не похож, и дым у него из пасти не стелется.

Зато светятся в темноте глаза его, а выглядит он, как цап, то есть как обычный горный, заросший чёрной шерстью козёл с клиновидной бородкой и изогнутыми рогами. При этом носится он по горе за девушками исключительно на задних ногах. В доказательство ими приводились даже следы его нераздвоенных копыт.

Слухи о похотливом сатире козлоногом, прозванном за горящие глаза Лучезарным, нашли живейший отклик у местных жителей. В ужасающих подробностях они принялись пересказывать их в назидание своим детям, прибавляя помимо этого ещё и жуткие истории о страже Девичьей горы, до смерти пугающего каждого, кто случайно забредёт на гору.

Совсем неподалёку отсюда находится гимназия. До Девичьей, как говорится, рукой подать, но, как ни странно, редко кто из гимназисток осмеливается нарушить запрет учителей и родителей посещать Гору. Страшилки о Лучезарном и о страже Девичьей Горы передаются ими из уст в уста.

Неслучайно поэтому у них уже в подсознании заложено: ТУДА НЕЛЬЗЯ.

Звонок на перемену, казалось бы, ничем не отличается от звонка на урок. Почему же тогда с такой радостью после нескольких секунд затишья выскакивают школьники из классных помещений в коридор? Шумя и галдя, они куда-то мчатся и, хотя одеты все по-разному, но в общей массе почти неотличимы друг от друга.

Обращают на себя внимание лишь гламурные мальчики и девочки, наряженные по последней моде, а также представители субкультур. Бросается в глаза замысловатая причёска эмо-боя с «тоннелями» в ушах, выбеленное лицо готессы, одетой во всё чёрное, или стриженая налысо голова «скина».

На первый взгляд Эмма ничем не выделяется в толпе. У неё обычные тёмно-русые волосы с несколькими осветлёнными прядями по бокам, на ней простые серые джинсы и обыкновенная розовая кофточка.

Правда, если приглядеться, можно заметить у неё пирсинг над левой ноздрёй и над правой бровью. Когда же она показывает кому-то язык, видно, что язык у неё тоже проколот.

Эмма заходит в туалет. Там у открытого окна уже вовсю дымят девчонки. Следом за ней в туалет врывается школьная уборщица.

— Да вы уже… задолбали тут курить! А ну живо… все на улицу!

Девчонки с сожалением гасят свои сигареты под струёй воды из умывальника и огрызаются:

— А че вы материтесь! Вы же в школе находитесь!

— А вы другого языка не понимаете.

Эмма выходит на школьный двор. Здание гимназии выкрашено в розовый цвет, а парадный подъезд в серый — любимые цвета Эммы.

В последний апрельский день уже горячо пригревает солнце, вовсю цветут каштаны и до сих пор желтеют одуванчики в траве. Мимо Эммы пробегает стайка девочек из младших классов. Одна из них со всего разгона наталкивается на неё.

— Блин, малявка, смотри по сторонам, когда бежишь!

— Сама смотри, блин! — отвечает малявка и бежит дальше.

Заглядевшись, Эмма сама наталкивается на кого-то. На своего «лысого монстра». Так иногда называет она Алёшу. Из-за того, что тот постоянно стрижётся налысо и из-за его вредного характера. Он учится в выпускном классе. Друзья называют его Злым, и кличка эта, как нельзя лучше, характеризует его.

— Привет, Эм.

— Привет.

Она тянется к нему, чтобы коснуться щекой его щеки, он приобнимает её за талию.

— Куда это ты направилась? — вдруг спрашивает Алёша, заметив, что задний карман её джинсов подозрительно оттопыривается. — Туда? — кивает он на гаражи, за которыми на переменах собираются на перекур все школьные курильщики и курильщицы, начиная с седьмого класса и заканчивая выпускным.

— Да, — настырно отвечает Эмма, — именно туда я и иду.

— Что у тебя там?

— Ничего.

— Покажи.

— Не покажу.

— Покажи, я сказал.

Алексей лезет к ней в карман и вытаскивает пачку сигарет.

— Ты же обещала!

— Это последний раз, — заверяет она, ни мало не смущаясь, даже не смотря на то, что так легко спалилась.

— Это уже сто последний раз, Эм! Ну, сколько можно!

— Ну, извини, Лёш.

— Ты неисправимая, — Злой со всей силы топчет ногой пачку.

— Ну что ты делаешь, монстр! — возмущается она.

— Ты — самоубийца! — заводится он. — Ты просто самоубийца! — Он поднимает с земли раздавленную пачку и, не глядя, тычет её ей в лицо. — Что здесь написано? Что здесь чёрным по белому написано, в этой траурной рамке?

— «Курение приводит к импотенции», — читает она.

— Ладно, это для пацанов, — обескуражено хмыкает он, — ну, а что обычно написано?

— «Курение убивает». Ну и что?

— То есть ты знаешь, что курение тебя убивает, и всё равно куришь?

— Да.

Злой в недоумении качает головой: подобной логики ему не постичь.

— Ладно, всё, с меня хватит! У меня этим куревом уже пропах весь дом! Мало того, что мамаша моя, так ещё и ты туда же! Короче, ещё раз увижу тебя с сигаретой…

— И чё тогда?

— Ничё. Это тебе придётся выбирать, что для тебя важнее: или я или этот кент, — отбрасывает он раздавленную пачку в сторону.

— Будешь тут мне ещё указывать! Что хочу, то и буду делать, — перебивает его Эмма, — или принимай меня такой, какая я есть.

— Или что?

— Сам знаешь что!

— Да, я знаю, — соглашается он. — Тебе проще убиться, чем измениться.

На следующей перемене Алексей идёт по коридору и замечает сидящего на подоконнике тучного подростка-увальня, явно перекормленного своими родителями.

— Привет, Добрыня!

Такую кличку Никита Дубравин получил за свой добродушный характер. Его мясистое лицо украшает кепка с прямым козырьком, сдвинутым на бок. Из ушей свисают проводки от наушников.

— Привет, Злой, — радостно кивает он.

— Ну чё, постригся?

Добрыня на мгновенье приподнимает кепку, показывая бритую налысо голову.

— Как видишь.

— Ну вот, совсем другое дело. На человека стал похож.

— Это я специально… к сегодняшнему дню.

— Короче, в двенадцать мы должны быть уже там. Так что после третьего урока срываемся.

— Ясно.

— Что слушаешь? — Злой подсаживается к нему на подоконник. — Как всегда Эминем?

— Нет, сейчас Плацебо.

Злой сует себе в ухо один из его наушников, но через минуту возвращает.

— Не, что-то не цепляет. Как группу назвали, такая и музыка.

— А что название означает?

— Ну это типа такая таблетка безвредная, — объясняет Злой. — Для внушения. Люди думают, там — лекарство, а там — пустышка. А людей надо лечить иначе. По закону диалектики.

— Как это?

— Ну есть такой закон отрицания отрицания. Человека толкаешь в пропасть — он упирается. А умоляешь: ой, не надо, не прыгай — обязательно прыгнет.

В коридоре появляется Эмма. На бедре у неё болтается сумка на длинном ремне, а изо рта у неё выглядывает палочка от чупа-чупса. Заметив Алёшу на подоконнике, она делает вид, что его не видит.

— Эм! — окликает её Злой.

Она не оборачивается. Злой срывается с подоконника и преграждает ей путь:

— Эм, подожди!

— Оставь меня в покое!

Она обходит его и продолжает путь. Злой догоняет её.

— Постой!

— Ты оставишь меня в покое? — заводится Эмма, останавливаясь.

— Не оставлю.

— Что ты хочешь?

— Посмотреть на тебя…

— Не насмотрелся ещё? — порывается она идти дальше.

— Нет, — качает он головой, — губы у тебя такие…

— Какие? — мгновенно перебивает она.

— …что их так и хочется поцеловать, — добавляет Алёша.

По лицу её скользит улыбка…

— А глаза? — спрашивает она, закусив губу.

— А глаза твои … просто сводят меня с ума.

Глаза у Эммы и, правда, немного странные. Они почти всегда широко раскрыты, как будто она чем-то напугана. Нижние веки почти не касаются края радужки. Такое выражение глаз обыкновенно бывает у людей в состоянии шока. Но у Эммы оно застыло на лице с самого рождения и не сходит с её лица даже тогда, когда она улыбается.

— Это потому что я с утра уже не курю, — смягчается она. — Как видишь, перешла на чупа-чупс.

— Прикольно, — улыбается Алексей. — А я думаю, чего это мне так хочется тебя полизать.

Он целует он её в сочные, пахнущие фруктовой карамелью губы, облизывается и добавляет:

— Полизать тебя… а не табачную фабрику.

— Ну, вот, монстр, — меняется она в лице, — ты опять всё испортил!

На большой перемене Эмма не выдерживает.

— Ань, дай сигарету! — просит она свою подружку.

— Чё, своих нет?

— Прикинь, Злой растоптал у меня всю пачку.

— Во придурок! Он хоть знает, сколько они стоят?

— Пошли, там покурим, — кивает Эмма на пустой кабинет в дальнем конце коридора, в котором уже полгода, как делается ремонт.

— Пошли.

Они заходят в кабинет, в котором, кроме двух «козлов» и голых стен, ничего нет. Анна закрывает дверь палкой от швабры, а Эмма, тем временем, открывает правую створку окна, залезает на подоконник и, подтянув к себе коленки, усаживается у открытого окна.

— Нафига? Спалишься! — предупреждает Анна, угощая Эмму сигаретой.

— А мне пофигу.

Анна щелкает зажигалкой и даёт Эмме прикурить. Затянувшись, та всё же украдкой выдыхает дым в классную комнату. Со второго этажа открывается вид на спортплощадку. Там, несмотря на перемену, мальчишки до сих пор ещё играют в футбол.

— Гад такой, — жалуется Эмма подружке, — он только и делает, что издевается надо мной.

— Так забей на него. Что он себе позволяет?

— Понимаешь, он — монстр. Он съел моё сердце. И чем больше он меня поедом ест, тем больше я от него тащусь.

— Ты что, мазохистка?

— Не знаю, а вот то, что он мне курить не даёт, это уже такая достача.

— А какое, блин, ему до этого дело?

— Прямое. Он же стрейт эдж. Прямолинейщик. Да к тому же жесткач. Входит в команду чистильщиков.

— А это кто такие?

— Ну это те, кто пристают ко всем на улице и навязывают свой ЗОЖ.

— Что ещё за ЗОЖ?

— Здоровый образ жизни. Они не бухают, не курят и не колятся. — Эмма в очередной раз украдкой затягивается и выдыхает дым в комнату. — И нифига не понимают, что быть здоровым в нездоровом обществе нельзя.

— Это точно.

— А знаешь, как я с ним познакомилась? Помнишь, год назад у нас в гимназии была акция «цветок в обмен на пачку сигарет». Они тогда подходили ко всем курящим девчонкам и давали им розочку, если они соглашались выбросить пачку. Вот я, дура, и повелась на это. А потом стала с ним встречаться.

— Да, романтично.

— Вначале так и было. А потом он стал мне всё запрещать. Всё время следит, чтобы я не пила и не курила. Ему, видите ли, нужна здоровая девушка для здорового потомства. Он не трахается с кем попало, но и сам хочет, чтобы девушка принадлежала только ему одному.

— Такой идеальный? Луч света в тёмном царстве?

— Ага. Всё время твердит мне, что не пить и не курить — сейчас это модно.

— Типа, тренд такой?

— Ага. Вести здоровый образ жизни. Быть свободным от дурмана. Не быть таким, как все. Когда все вокруг бухают и курят.

— Так в чём же дело?

— Но я не могу бросить курить. Я и хотела бы, но у меня не получается.

— Ну ясно, Тютюнник! У тебя ведь даже фамилия табачная.

— И без него я жить тоже не могу, — продолжает Эмма. — И вот из-за этого, короче, у нас все время с ним конфликты. Он меня сразу игнорит, а я в отместку вскрываю вены.

— Чё, правда?

— Вот, смотри.

Эмма закатывает рукав кофточки и показывает зарубцевавшиеся следы от порезов.

— Ни фига себе.

— Только никому об этом не трепись.

— Ты же меня знаешь.

— А недавно, короче, я наглоталась колёс, — забывшись, выдыхает она в окно целое облако дыма, — и перед тем как заснуть, послала ему прощальное смс: «Теперь ты меня уже не разбудишь. Твоя мёртвая принцесса». Прикинь, он тогда, как миленький, примчался.

Эмма вдруг прыскает со смеху. Анна, поддерживая её, также заливисто смеётся. На их смех накладывается навязчивая мелодия рингтона. В поисках телефона Эмма шарит левой рукой в сумке.

— Правда, пришлось после этого обнимать унитаз, — продолжает она с улыбкой, — но что не сделаешь, чтобы вернуть его.

Найдя, наконец, свою мобилочку, Эмма тут же прикладывает её к уху.

— Эм? — слышится в трубке вкрадчивый голос Алёши.

— Что? — весело отвечает она.

— Ты где?

— Угадай, — улыбается она.

Её коронная улыбка расползается до ямочек на щеках.

— Снова сосёшь свою соску?

— С чего ты взял? — мгновенно слетает её улыбка.

— Я вижу, ты не можешь без этого.

— Ты видишь, что я курю?

На всякий случай, она щелчком выстреливает окурок вниз.

— Вижу.

Из-за угла бойлерной, держа трубку возле уха, выходит Злой.

— Я тебя предупреждал? — с укором произносит он.

— Предупреждал…

— Я тебе говорил, что если ещё раз увижу тебя с сигаретой…

— Говорил.

Несмотря на всю трагичность ситуации, Эмма усмехается. Её смешит то, что они разговаривают по телефону на виду друг у друга.

— Теперь можешь курить, сколько захочешь! — зло доносится из трубки.

— Ладно, Эмма, я пошла, — говорит ей подружка, не желая присутствовать при разборках.

Вытащив швабру, она выходит из кабинета.

У Эммы темнеет в глазах. Когда она их открывает, в глазах её стоят слёзы. Эмма коротко всхлипывает носом, и слёзы, не удержавшись, стекают по её щекам.

— Значит, всё? — шепчет она в трубку.

— Всё, — отрезает он. — У тебя был выбор: или я или сигарета.

— Я не могу бросить вас обоих, — пытается она улыбнуться.

— Ты выбрала сигарету, — настаивает Злой.

— Блин, короче, чего ты хочешь? — всхлипывает она.

— Я не хочу тебя больше видеть! — бросает он ей в ответ.

Прекратив разговор по телефону, Злой суёт его в карман и, не глядя больше на неё, проходит мимо под окнами. Он обожает вот так демонстративно ставить точку.

— Ну и ладно, ну и пожалуйста, — обижается она, произнося свою любимую фразу.

Эмма — девушка импульсивная и непредсказуемая. Она всегда действует под влиянием момента, никогда не задумываясь о последствиях. Она поднимается и кричит ему вслед, выглядывая из окна:

— Тогда ты видишь меня, короче…в последний раз!

Обернувшись, Злой замечает, что Эмма стоит на подоконнике и, держась за раму, готовится прыгнуть вниз. Длинные волосы, свесившись, полностью скрывают её лицо.

— Обалдела? — шепчет Злой, стискивая губы и заводя глаза кверху. И тут же кричит ей, — Эм, ты чё?

— Ничё! — обиженно отвечает она, хмыкая носом.

— Совсем уже? — крутит он пальцем у виска.

— Ага!

— Ничего поэмнее не придумала?

— Неа.

— Жизнь наскучила?

— Как видишь.

— Не можешь бросить курить — проще броситься самой?

— Ты угадал, — отвечает она с надеждой, что Злой, как всегда, бросится её спасать.

Но надежда гаснет очень быстро.

— Ну и правильно, — стебётся он над ней.

Эмма наклоняется вперёд, выставляя ногу. Ещё секунда, и она сделает это.

— Дура! Ты же себе только ноги переломаешь! С крыши надо!

Эмма в ответ пожимает плечами и прыгает с подоконника на пол.

— С крыши, так с крыши, — легко соглашается она.

…В последнее время с Эммой творится что-то непонятное. Она стала очень нервной и подверженной частой смене настроения: то вдруг засмеётся, как ненормальная, то вдруг ни с того ни с сего заплачет.

В неё будто вселилась какая-то сущность, которая и заставляет её совершать безрассудные поступки. Иногда Эмма ощущает себя ангелом, иногда — демоном. Всё бы ничего, но порой эта сущность нашёптывает ей, что от демона неплохо бы избавиться. И ничего страшного не случится. Ведь твой ангел-хранитель всё равно останется с тобой.

Выйдя из пустого кабинета, Эмма выбирает в меню мобилки любимую песню, втыкает в уши наушники и включает воспроизведение. В такт первым аккордам она начинает подмахивать головой, бессмысленно глядя перед собой.

Ему важнее не я, а то, что от меня воняет табаком, думает она. Значит, он меня нисколечки не любит! Не захотел, чёрт лысый, чтобы я прыгала со второго этажа. Конечно! Зачем ему калека? Это ж придётся возить меня на кресле-каталке и подавать мне костыли, как в клипе Леди Гаги.

Эмма представляет себя в этом кресле-каталке, и ей вдруг становится жалко себя. Он хочет твоей смерти, — предупреждает её ангел-хранитель. Ну, раз хочет… — подсказывает ей демон. Эмма выходит на лестничную площадку и поднимается на третий этаж.

Злой знает, что в школе на крышу в принципе попасть невозможно. Все двери, ведущие туда, всегда закрыты на висячий замок. Но мало ли, что ещё может прийти сейчас в голову Эмме? Поэтому он, огибая флигель, спешит к главному входу, бегом несётся по коридору и буквально взлетает на третий этаж.

Можно представить его изумление, когда он видит, что решётчатая дверь на крышу широко раскрыта, а рядом на ступеньке лежит открытый висячий замок.

Взбежав по узкой лестнице, он открывает глухую металлическую дверь и оказывается на плоской, покрытой просмоленной толью, крыше. Эммы нигде не видно. Лишь в дальнем левом крыле он видит склонившегося над телевизионной антенной учителя физики.

Справа открывается вид на Сапёрную слободку, слева — на Девичью гору. Отсюда гора выглядит не самым лучшим образом. Пейзаж портят две дальние трубы ТЭЦ и пять радиовышек напротив, издалека предупреждающие о себе красными и белыми полосами.

Алексей заглядывает за правый угол лестничной надстройки и замечает там Готику — известную всей школе гимназистку, прозванную так за свою приверженность к готическому стилю. А известна она, прежде всего, тем, что ни с кем не дружит. Одетая явно не по погоде, та стоит в длиннополом пальто, прислонившись спиной к бетонной плите, и задумчиво смотрит перед собой.

Об этой гимназистке постоянно судачат на переменках и распускают самые невероятные слухи. Якобы каждый день Готика ходит на кладбище, что нет ни одного кладбища, на котором бы она не была, что у неё острые клыки, как у вампира, и этими клыками она прокусывает себе вены, а потом сама у себя пьёт кровь.

Вся в чёрном, начиная от ботинок с высокой шнуровкой и заканчивая длинными курчавыми волосами, Мария Чернавская словно излучает вокруг себя мрачную и таинственную ауру. Глаза у неё, под стать фамилии, также чёрного цвета, и в них лучше не заглядывать.

Брови, предварительно выщипанные, нарисованы чёрным карандашом. Губы накрашены блэк-помадой, а лицо явно натёрто мелом, отчего она выглядит бледной, как покойница.

Злой проходит мимо неё с таким видом, будто её здесь нет.

Она также делает вид, что его в упор не видит.

Обогнув надстройку, Алексей замечает за углом Эмму, стоящую спиной к нему у самого края крыши, возле невысокого, чисто символического бортика.

— Эм! — зовёт он.

Она не оборачивается.

Подбежав ближе, он слышит её голос, словно она что-то бормочет:

— Давай, до свиданья… да, я ненормальная…

— Эм! — осторожно говорит он.

Она не отзывается, продолжая что-то бормотать, будто не в себе:

— Ты ничего не поймёшь…

— Что я не пойму? — удивляется Алексей.

Но она будто не слышит его.

— На прощанье… я сделаю вот что! — исступлённо повторяет она, глядя перед собой. — И ты никогда не уйдёшь!

— Эм, — мягко произносит он, в любой момент готовый схватить её за руку.

Неожиданно она оглядывается.

Обнаружив рядом Алёшу, она выдёргивает из ушей наушники, и он понимает, что она всего-навсего напевала слова песни. В её глазах он видит радость и облегчение, что он, наконец, появился и в очередной раз успел прибежать, чтобы спасти её. Но именно эта радость и вызывает в нём почему-то обратную реакцию.

— Ну и что дальше? — зло спрашивает он. — Давай, давай, вперёд. Чего стоишь?

— Ты этого хочешь? — изумлённо спрашивает она.

— А мне пофигу! Хоть кури, хоть умри! Я тебя забанил!

— Забанил? Ну тогда…

Она пытается снять с безымянного пальца колечко, которое он ей недавно подарил. Но у неё не получается.

— Ничего. Потом сам снимешь. Когда меня уже не будет.

— Напугала. Отсюда всё равно не убьёшься. Уж лучше вон с Девичьей, — кивает он на Гору. — Ведь это так романтично: с обрыва прямо в речку Лыбедь вниз головой.

— Хорошо. Я так и сделаю, — обещает Эмма.

— Дура ты!

Вовсе не это он хотел от неё услышать. Злой лезет руками в задние карманы джинсов, что-то нащупывает там, и, наконец, протягивает перед ней зажатые кулаки.

— В таком случае, выбирай!

— Что тебе ещё нужно?

— Ты должна выбрать, — настаивает Злой.

— Не хочу, — мотает она головой, — не буду.

— В каком из них? — требует Злой.

— В этом! — ударяет Эмма по левому кулаку.

Злой раскрывает кулак и на ладони оказывается скомканный чёрный кулёк — тот, который обычно используют для мусора.

— А причём тут кулёк?

— А ни при чём! Ты выбрала. Теперь он твой, — протягивает он ей кулёк.

Эмма берёт его в руки.

— И чё мне с ним делать?

— Как чё? Наденешь себе на голову — чтобы страшно не было.

— Дурак, что ли?

— А потом в этом мусорном мешке можешь смело прыгать в мусоропровод со своего этажа!

— Ты полный урод. Я тебя ненавижу! — вся на нервном срыве орёт Эмма и бросает в него мобилку.

Мобилка ударяется в бетонную стену лестничной надстройки и разлетается на части. Из-за стены неожиданно появляется Готика и вступается за Эмму.

— Чего ты к ней пристал?

— Я тебе мешаю? — огрызается Злой.

— Да, мешаешь! — отзывается она.

— Пошла, ты знаешь куда! — угрожает ей Злой.

— Куда? — интересуется она.

— К себе на кладбище, чёрное чмо!

Слышно, как звенит звонок на четвёртый урок.

Учитель физики уже направляется в их сторону.

Слово «кладбище» Готика пропускает мимо ушей, а вот последнее выражение её задевает.

— Что ты сказал?

Она снимает с плеча чёрную сумку и, размахнувшись, пытается ударить его по голове.

— Сам туда же послан!

— Сдурела? — защищается он рукой, а потом сам замахивается на неё.

— Попович! Алексей! — кричит ему издали учитель физики. — Я не понял! Ты как себя ведёшь? И вообще, что вы тут делаете? Ну-ка, живо все отсюда! Вы что, звонка не слышали?

Злой спохватывается и смотрит на часы.

— Ничего, я с тобой ещё разберусь, — мстительно обещает он Готике, и первым покидает крышу.

— Спасибо, — благодарит Эмма свою защитницу, засовывая чёрный пластиковый мешок для мусора в задний карман джинсов.

— Не за что! Их надо ставить на место, иначе они сядут на голову, — советует ей Готика.

— Я не могу, — мотает Эмма головой, — и ненавижу себя за это.

Отвернув лицо и глядя с края крыши на землю, она добавляет:

— И вообще, я хочу сейчас умереть.

Готика с удивлением смотрит на Эмму. Ей хочется пожалеть её, но вместо этого она с едва заметной улыбкой иронически спрашивает:

— По-настоящему?

— Нет, — с вызовом отвечает Эмма, почувствовав в её вопросе издёвку, — понарошку!

— Всё-всё, — гонит их учитель физики, — выходите. Я закрываю дверь.

Они спускаются по лестнице.

— А тебя как зовут? — спрашивает её Готика.

— Эмма.

— Как? — удивляется Готика.

— Эм-ма, — раздельно произносит она. — Моя мать, как будто догадывалась, кем я впоследствии стану.

— Понятно.

— А тебя? — в свою очередь спрашивает Эмма.

— Вообще-то Мария, но на самом деле я — Мара.

— Мара? — удивляется Эмма.

— Да, это у меня такой ник на готическом форуме.

На лестничной клетке их пути расходятся.

— У тебя здесь сейчас урок? — спрашивает Мара-Мария.

— Здесь, — кивает Эмма.

— Ну ладно тогда, пока.

— Пока.

Эмма выходит в коридор. Готика смотрит ей вслед.

— Подожди! — окликает её Мара-Мария. — Вот, на, возьми, — достаёт она из сумки свою мобилку.

— Ты чего? Зачем? — удивляется Эмма, возвращаясь. — Не надо!

— Ты же свою разбила! А мне эта больше не нужна.

— Да, ладно, ты чего? — отказывается Эмма, — как это не нужна?

— Мне всё равно никто не звонит. И потом…мне самой некому звонить.

— Не, ты чего, я не возьму.

— Я всё равно собиралась её выкидывать!

— Ну, ладно, тогда давай, — Эмма принимает мобилку и разглядывает её, — спасибо.

— Не за что.

— Такая классная…я даже не знаю.

— Ну, вот и пользуйся! И хоть иногда … вспоминай меня при этом.

Готика спускается по ступенькам вниз. Эмма возвращается в коридор третьего этажа. На урок ей идти не хочется. Она включает по пути телефон, просматривает меню и список контактов. В нём, действительно никого нет, даже родителей. Или, возможно, она все контакты удалила.

Коридор опустел, в нём никого нет. Эмма подходит к окну и смотрит вниз. Она видит, как из парадного подъезда выходит на крыльцо Мария. Спустившись по ступенькам с крыльца, она выходит за ворота на улицу и, надев тёмные очки, сразу же сворачивает налево.

Эмма неожиданно для самой себя бросается вниз по лестнице, выскакивает из школы и устремляется вслед за Готикой.

Та ещё не успела уйти далеко.

— Мария! — зовёт её Эмма.

Готическая девушка продолжает идти, словно не слышит её. Она выглядит довольно странно для такого тёплого предмайского дня. Её чёрное длиннополое пальто, хотя и расстёгнуто нараспашку, но воротник поднят вверх, словно она зябнет от холода.

— Мария! — громче зовёт Эмма, идя вслед за ней.

Острые концы воротника, устремлённые вверх, словно шпили готического собора, лишний раз подчёркивают её стиль. На ногах — чёрные ботинки «стилы» с высокой шнуровкой. На боку болтается чёрная сумка, ремешок которой перекинут через плечо.

— Мария!

Но та не оборачивается, словно глухая, и продолжает идти своей демонстративной независимой походкой, не замечая никого и ничего вокруг.

— Мара! — почти кричит Эмма, догоняя её.

На своё готическое имя Мария, наконец, отзывается и оборачивается.

— Что? — вынимает она из уха наушник, в котором гремит музыка.

Чёрные очки и наушники мп3-плейера позволяют ей полностью отключаться от внешнего мира.

— Ты что, не слышала, что я тебя зову?

— Слышала.

— Чего ж не оборачивалась.

— Я думала, это не меня.

Эмма пытается увидеть её глаза за тёмными стёклами и не может придумать ничего лучшего, чем спросить:

— А ты сейчас куда идёшь?

Невинный, на первый взгляд вопрос явно смущает готическую девушку. Замявшись, она снимает очки, а затем водружает их себе на волосы.

— Да так, в одно место…

— Домой?

— Нет.

В распахе пальто видна ажурная чёрная блузка с жабо и рюшами и узкие чёрные джинсы, перехваченные ремнём. На шее у Готики — шипованый ошейник, явно намекающий всем, что к ней лучше не обращаться с глупыми вопросами.

— А можно я с тобой немного пройдусь?

Готика удивлённо пожимает плечами.

— Можно, если немного.

Они идут рядом. Эмма не знает, о чём ещё спросить. Разговор как-то не клеится.

— А что ты сейчас слушаешь?

— Музыку.

— А правда, что ты любишь ходить на кладбище? — спрашивает Эмма.

— Правда.

— И ты ходишь туда одна?

— Одна. Пока ещё не нашлось желающих составить мне компанию. Особенно ночью.

— Что, ты и ночью там бываешь?

— А днём там неинтересно. Слишком много народа. Зато ночью такой кайф. Представь, светит луна. Повсюду кресты и звёзды. Запах сырой земли, ветер, завывающий в деревьях, листва, шуршащая под ногами. Единственное место, где можно спокойно подумать о смысле жизни и смерти.

— А на какое кладбище ты ходишь?

— В последнее время я обожаю бывать на Зверинецком. А так, я обошла уже почти все: и Байковое, и Берковцы и Лукьяновское…

— Знаешь, если ты сейчас идёшь туда, я могла бы составить тебе компанию.

— Спасибо, конечно…за компанию, — подчёркивает Мара и вновь вынимает наушник из уха. — Но сейчас я иду не туда.

— А куда?

Мара останавливается.

— Тебе туда нельзя.

— Да, ладно. Я чё, маленькая? — обижается Эмма.

— Нет, — серьёзно отвечает Мара. — Но тебе туда нельзя.

— Скажи хоть, куда?

Мара молча качает головой: нет.

Эмма смотрит на неё умоляющим взглядом.

Мария внимательно смотрит на неё и неожиданно открывает ей свою тайну:

— Я иду на Девичью.

— Но туда же нельзя! — вырывается у Эммы.

— Вот. А о чём я тебе только что говорила?

— Ты ходишь на Девичью? — ошарашено переспрашивает Эмма.

— Только никому об этом не говори, ладно?

— Никому, клянусь. И тебе там не страшно?

— Не-а.

— Ну ты даёшь! А как же Змей этот, Люцифер?

— А он мне пофигу.

— Но там же девушки пропадают!

— Как видишь, я до сих пор ещё не пропала. И потом…я давно уже никого и ничего не боюсь.

— А я вот всего боюсь, — заявляет Эмма. — Я страшная трусиха.

— Да, я это заметила, — усмехается Мара.

— Хотя, когда случается то, чего боишься, это оказывается совсем не страшно, — философски замечает Эмма.

— Это точно! — пылко поддерживает её Мара.

Ободрённая реакцией своей новой знакомой, Эмма продолжает:

— Я, например, уже несколько раз умирала.

— Ты? — приходит черёд удивляться готической девушке.

Эмма молча задирает рукав кофточки и показывает поперечные шрамы на внутренней стороне запястья.

— А из-за чего ты всё это делаешь?

— Да так.

— Колись уже, раз начала.

— Ну, короче, жизнь — дерьмо… потому что.

— Ясно, а на самом деле?

— Ну, короче, я не знаю, почему так делаю, — серьёзно отвечает Эмма. — Умом я понимаю, конечно, чем это может закончиться. Но кто-то иной словно подталкивает меня. Это какое-то наваждение. Понимаешь…Мне сегодня даже хотелось… прыгнуть вниз.

— Что, без всякой причины?

— Ну почему без причины? Из-за любви, ясное дело, — горестно вздыхает Эмма и добавляет, — неразделенной.

— К этому монстру? — уточняет Мара.

— Ага. Я на него запала, а он меня забанил.

— За что?

— За то, что я курю. Лучше бы сам пил, да курил. Может быть, тогда бы и разрешал мне всё.

— А мне зато никто ничего не запрещает, — хвалится Мара, — что хочу, то и делаю.

— Классно тебе. У тебя, случайно, не будет сигаретки?

— А я не курю.

— Как это? — недоумевает Эмма.

— А вот так. Как видишь, не сложилось.

— Чё, серьёзно?

— Серьёзно. Со мной ведь никто не дружит. Вот и некому было научить.

— А пиво хоть пьёшь?

— Даже не пробовала ни разу.

— Да, ладно. Так не бывает.

— Бывает. Я ненавижу пиво и водку!

— Ну ты даёшь! Может, скажешь ещё, ни разу ни с кем не целовалась?

— Нет, — коротко отвечает Мария.

— А про тебя говорят, что ты чуть ли не трахаешься со всеми на могилах.

— Я слышала, что про меня говорят. Поэтому и избавила себя от общения со всеми, чтобы этого не слышать.

Мара демонстративно ускоряет шаг. Эмма догоняет её.

— Мара, извини, я не хотела тебя обидеть. Просто я хотела о тебе больше узнать. Ведь о готах всякое болтают… и что у них постоянная депрессия…

— Сейчас у всех великая депрессия, — недовольно отвечает Мария.

— Ну, это точно, — соглашается Эмма, останавливаясь возле табачного киоска, — подожди секунду.

Наклонившись к окошку, она требует:

— Пачку Марлборо.

— А тебе 18 есть? — спрашивает киоскёрша.

— А чё, я так молодо выгляжу? Женщина, вы что? Я школу уже давно закончила. И на сигареты, по крайней мере, могу себе заработать.

На тарелочке в окошке без дальнейших разговоров появляется пачка сигарет. Эмма тут же раскрывает её, вынимает сигарету, щёлкает зажигалкой и закуривает. Они идут дальше.

— А у тебя из-за чего депрессия? — продолжает Эмма прерванный разговор. — Тоже из-за любви?

— Скорей, из-за её отсутствия. Из-за того, что я никому не нужна! — резко отвечает Мара.

— Как это никому не нужна? А родителям?

— Отец бросил меня, когда мне было полгода, и с тех пор ни разу не заявился. А мать с тех пор бухает по-чёрному. И на меня ноль внимания, как будто я ей неродная. И зачем она меня только рожала? Тем более, что я её не просила.

— А как же… всё это? — кивает Эмма на дорогостоящее готическое обмундирование Мары-Марии.

— Это всё бабушка. Она единственная, кто ни в чём мне не отказывает.

Они сворачивают на улицу Столетова, деревенскую улочку, до сих пор ещё незаасфальтированную, на которой старые хибары за покосившимися деревянными оградами соседствуют с крутыми особняками за высокими кирпичными заборами.

— А мне нравится твой готический стиль. Тебе, кстати, очень идёт быть готкой, — переводит Эмма тему.

— Во-первых, не готкой, а готессой, — покоробившись, поправляет её Мара-Мария. Её всегда коробит, когда она слышит слово «готка» в свой адрес. — А, во-вторых, разве по мне не видно, что я чёрное чмо, и все, кому не лень, только и делают, что называют меня чёрным чмо?

— Просто тебя никто не понимает.

— Это точно. Со мной ведь никто и не дружит, у меня никого нет: ни друзей, ни подруг. Мне ни с кем неинтересно. Все такие тупые… Я не про тебя, — спохватывается она.

Эмма неожиданно прерывает её:

— А хочешь, я буду твоей подругой?

Мария благодарно кивает. В левом глазу её неожиданно вспыхивает слезинка. Она тут же вытирает её рукой. Готессам непозволительно плакать, в отличие от эмочек. Эмма замечает характерное движение рукой и улыбается.

— Жаль, что со мной нет моего розового платочка.

— Да это мне так …что-то…

— А знаешь, — предлагает Эмма, — если хочешь… я могу с тобой туда пойти.

— Нет, — останавливается Мара-Мария. — Тебе туда нельзя. Что скажут твои родители?

— Отец ничего не скажет. Потому что у меня его тоже нет. А мать пашет в две смены. Ей тоже не до меня. Ей лишь бы денег заработать.

— Нет. Тебе лучше вернуться. Я не могу взять на себя ответственность за тебя. Там не всё так просто.

— Но мы ведь…как бы уже подруги, — намекает Эмма. — Возьми меня с собой. Мара, ну, пожалуйста.

— Только не сегодня.

— Почему?

— Сегодня Вальпургиева ночь. И на горе будет полно народу.

— Вот и хорошо. Когда много людей, не будет так страшно.

— Наоборот. Чем больше людей — тем страшней. Ты же не знаешь, что это за люди. Среди них много тёмных.

— Но ты же сама к ним относишься.

— Я — другое дело. А новичкам туда сегодня лучше не соваться.

Улочка пошла под уклон, дома поползли вниз, — и вот уже с улицы видна зелёная верхушка Девичьей горы и пять вышек, выкрашенных в красно-белые цвета: четыре по бокам и пятая, самая высокая — в центре. Издали кажется, что они служат опорой для огромной воздушной пирамиды, чьи стены проницают.

— Да мы уже почти пришли. Вон уже Девичья видна.

— Нет, не упрашивай.

— Если хочешь знать, — обижается Эмма, — я и сама могу туда пойти… да одна боюсь.

— Ну, ладно, — соглашается Мара, — идём. Но если Девичья тебя не примет, пойдёшь домой сама. Обещаешь?

— Обещаю. А что значит, не примет?

— Скоро узнаешь.

Мара-Мария усмехается своей коронной готической ухмылкой, выдыхая беззвучное «ха-ха».

Спускаясь к яру, Эмма и Мара проходят мимо заброшенного, полуразвалившегося дома.

— Здесь давно уже никто не живёт, — констатирует Мара.

На соседнем участке, непосредственно примыкающем к яру, возводится новый дом. Пожилой каменщик, выглядывая из проёма второго этажа, провожает их странным взглядом.

— И зачем люди строятся здесь? — удивляется Эмма.

— Они скоро или умрут от рака или сойдут с ума, — замечает Мара.

Неприметная тропинка, петляющая между завалами строительного мусора, приводит их в низину, заросшую высокой травой. Здесь над ними ещё сияет солнце. Взглянув на него, девушки решительно направляются к зловещему месту. Пожилой каменщик, провожая их взглядом, замечает, как тень Девичьей Горы, двигаясь навстречу девушкам, тотчас накрывает их, как будто проглатывая две добровольные жертвы.

Ступив на Девичью Гору, Эмма и Готика словно попадают во мрак, настолько густыми оказываются кроны деревьев, нависшие над ними.

Склон горы в этом месте довольно крутой. Чтобы не соскользнуть вниз, им то и дело приходится хвататься за ветки кустарников. Метров через двадцать возле поваленного на землю граба они делают передышку. Мощные корни, выдернутые из земли, нависают над ними, как щупальца осьминога.

— А вон ещё одно, — кивает Эмма на другое, вывернутое с корнем мертвое дерево, — и вон… Почему здесь так много поваленных деревьев?

— Они бегут с Горы……- тяжело дыша, отвечает Мара.

— Бегут? — расширяются глаза у Эммы.

— Ну да. Вырывают себя с корнем и бегут отсюда. Двигаются они в основном ночью, чтобы никто не видел.

— Как это двигаются?

Мара обходит корни лежащего на земле граба.

— С помощью корней. Этого граба, например, раньше тут никогда не было, на этой тропинке. Я-то ведь здесь постоянно хожу и знаю.

— Зачем они это делают?

— Они просто не выдерживают.

— Что… не выдерживают?

— Понимаешь, — вздыхает Мара, — на Горе иногда творится такое…что не всегда понимаешь. Здесь тобой овладевает иногда просто неизъяснимый беспричинный страх. Страх животный. Боязнь всего и вся. Каждой травинки. Каждого кустика. Всё, что попадёт в поле твоего зрения. Будь то кошка или собака. Но больше всего на Девичьей надо бояться людей. Никогда не знаешь, что может быть у них на уме.

— Ты что специально меня пугаешь?

— Просто я через это уже прошла. На Девичьей всё не так, как везде. Слышишь, как здесь тихо?

— Да, — тихо отвечает Эмма и замечает, что, действительно, вокруг стоит невероятная тишина. Ни один листик на деревьях не шелохнется.

— Здесь всё имеет иное значение, — продолжает Мара.

— Как это? — поднимает брови Эмма.

Она идёт следом за Марой.

— Ну всё, что в другом месте ты не замечаешь… чему не придаёшь значения… здесь приобретает иной смысл. Каждый шорох, каждый звук… — Мара понижает голос до шёпота, — что-то значит.

Её вдруг всю передёргивает:

— Как мне тут хол-л-лодно…

— Здесь же не холодно! Чего ты? — удивляется Эмма.

— Не знаю. Мне на Девичьей всегда холодно.

— Поэтому ты и в пальто?

Откуда-то сверху раздаётся оглушительный стук.

— Что это? — испуганно спрашивает Эмма.

— Дятел. Вон… видишь.

Дятел вновь оглушительно стучит по сухой мёртвой осине.

— И что это значит? — спрашивает Эмма. — Он ведь… не просто так стучит?

— Нет. Это он предупреждает… Что мы с тобой вдвоём заходим на гору…

— А кого он предупреждает?

— Всех.

Она вдруг останавливается. Из глубокой ложбинки доносится явный шорох.

— Тише, — говорит Мара.

Шорох повторяется: из ложбинки, шелестя прошлогодними листьями, вылезает чёрная кошка.

— Кис-кис-кис! — подзывает её Эмма.

— Поосторожнее. Кошки здесь не просто кошки. А ведьмины поводыри. Если увидишь, что здесь за кем-то бегает кошка, то это, наверняка, будет те, кто продали свою душу дьяволу.

Чёрная кошка подбегает к Маре и ластится к её ногам.

— Брысь! — топает она на неё ногой.

Кошка вновь скрывается в ложбинке. Эмма и Мара поднимаются вверх по склону. За деревьями становится светлее, и вскоре крутой подъём заканчивается и начинается пологий, с перелесками.

На дальнем безлесном склоне горы видно стадо коз.

— Вон, видишь, козы пасутся, — показывает Мара.

— Вижу.

— А как ты думаешь, почему здесь пасутся именно козы? А не коровы, например.

— Не знаю, — пожимает плечами Эмма, — наверно, потому что коров поблизости не держат.

Мара усмехается, обнажая при этом острые клыки.

— Потому что коза это — символ сатаны.

Эмме становится не по себе.

— Сейчас это мирные козы, — продолжает Мара-Мария, — а ночью они превратятся в суккубов и присоединятся к ведьмам, которые слетятся сюда на шабаш.

В последний день апреля, когда Девичья гора покрывается зелёной растительностью, её посещает больше всего народу. Многие остаются здесь до темноты, чтобы в ночь на 1 мая отпраздновать Вальпургиеву ночь.

В отличие от Хеллоуина, Ноябрьского кануна Дня всех святых, когда силы зла перед наступлением зимы выходят из преисподней на поверхность, Вальпургиева ночь является последней ночью, которую празднует тьма перед тем, как вновь залечь на дно и освободить землю для торжества света.

В Майский Канун Гора становится местом шабаша ведьм и викканок. Ведьмы собираются в эту ночь, чтобы отметить свой праздник Майи и Живы, а поклонницы викки празднуют здесь Бельтейн — ночь костров.

Кроме того, Девичья манит к себе и маньяков. Забредают сюда и наркоманы, и пьяные гопники, встреча с которыми не сулит ничего хорошего. Встречаются и девственницы-самоубийцы — треть всех попыток суицида на Девичьей горе происходит именно в Майский Канун. Каждый год хотя бы одна девушка пытается покончить здесь с собой, бросаясь с лысой вершины горы вниз.

Именно в эту ночь на горе с недавних пор стали полыхать костры и раздаваться истошные вопли, сумасшедший хохот и завывания, наводящие ужас не только на окрестных жителей, но и на всех посетителей Девичьей.

Вот почему Вальпургиеву ночь так не любит местная милиция. Она денно и нощно охраняет все подступы к ней в последний день апреля, когда Девичья гора покрывается зелёной растительностью.

Женщина в красном сарафане и в белой вышиванке подходит к милиционерам.

— Извините, вы тут девушку, случайно, не видели?

— А в чём дело? — спрашивает старший сержант.

— Дочка у меня пропала, — хлюпает она носом. — Всё обыскала тут, куда делась, ума не приложу.

— Да успокойтесь вы, мамаша, — морщится младший, — не нойте, и без вас голова тут болит.

— Она, как сквозь землю, провалилась!

— Приметы? — спрашивает старший.

— В белом платье… коса до пояса, — перечисляет она.

— Нет, в таком виде мы никого не видели, — качает головой младший. — Тут в основном все в чёрном ходят.

— Ребятки, милые, помогите, — вновь наворачиваются слёзы у неё на лице.

— Чем же мы можем помочь? Мы здесь на посту.

— Кто же мне поможет тогда, если не милиция?

По дороге мимо них проходит стадо коз. Без пастуха.

— Вот так всегда, — недовольно бурчит младший сержант, — чуть что — сразу милиция. Раньше надо было думать, мамаша, да следить за своей дочкой, а не брать её с собой сюда на Девичью. Сколько лет ей?

— Пятнадцать. Зовут Зоя.

— Да она почти взрослая уже. Может, гуляет сейчас где-то с парнями, а вы нам тут голову морочите.

— Или дома сидит уже давно, — подсказывает старший сержант. — Вот если её двое суток не будет дома, тогда можете смело писать заявление.

— Понятно, — всхлипывает женщина.

— И вообще, куда вы смотрели? Как будто не знаете, что здесь всё время люди пропадают.

— Смотрите, как бы вы сами здесь не пропали! — в сердцах произносит женщина.

— А как вас, кстати, зовут? — интересуется младший сержант.

— Навка, — отвечает женщина в красном сарафане и отправляется дальше в путь.

— Куда это вы?

— Дочку искать. Обойдусь как-нибудь и без вашей помощи.

— Поосторожнее там, — советует старший. — Сегодня на Девичьей полно всяких маньяков.

— Я знаю, — отвечает Навка и идёт дальше.

Далеко внизу на дороге появляется отряд парней. Одеты они разношёрстно: кто — в джинсах и свитерах, кто — в камуфляжных штанах и куртках. Бросается лишь в глаза, что все они стрижены налысо, а штаны их завёрнуты снизу так, что полностью видны берцы — высокие шнурованные ботинки.

Идут они колонной, по выправке напоминая военизированный отряд. Правда, вместо оружия у них на плечах — лопаты, мётлы, двуручные пилы и грабли.

Возглавляет колонну парень, в котором без труда можно узнать Злого, а замыкает её увалень Добрыня, едва передвигающий ноги.

Вскоре их нагоняет велосипедист на горном байке в чёрно-красном облегающем трико с защитным шлемом на голове. Переведя цепь на самую короткую передачу, Илья Муромский с лёгкостью крутит педали, поднимаясь в гору без всяких усилий.

Старший сержант поднимает руку, и отряд из девяти человек останавливается перед ним.

— Эй, хлопцы! С какой целью пожаловали?

— Да вот, — кивает Злой на возвышающуюся поодаль груду пустых бутылок, — на уборку мусора.

— Мусора, говорите, — сомневается старший. — Что-то не похожи вы на мусорщиков. Пропуск есть?

— Какой ещё пропуск? — удивляется подъехавший на велосипеде Муромский.

— Кто у вас главный? — спрашивает у обоих младший сержант.

— Главный? — переспрашивает Муромский и зачем-то оглядывается. — Сейчас подъедет.

Но полицейские уже и сами видят, что к ним, надрывно урча, приближается снизу оранжевый большегрузный мусоровоз. Старший сержант поднимает руку, и мусоровоз останавливается.

Бригадир чистильщиков Кирила Кожумяка недовольно высовывает из кабины свою обритую налысо голову.

— В чём дело? — спрашивает он.

— Эй, мусорщики, — кричит ему старший сержант.

— Мы не мусорщики, а чистильщики, — поправляет его бригадир.

— Какая разница? — ухмыляется старший сержант.

— Большая, — веско отвечает тот.

— Это ваши люди? — спрашивает полицейский, кивая на колонну.

— Мои, — отвечает Кожумяка.

— Значит, говорите, чистильщики?

— Они самые.

— И чем собираетесь здесь заниматься?

— А разве не видно? Убирать территорию. Избавлять землю эту от ненужного ей мусора.

— Это хорошо, — как бы соглашается с ним старший сержант.

Бригадир добавляет:

— Девичью гору уже так загадили, что зайти сюда страшно.

— Это точно, — подтверждает младший сержант. — Давно уже пора.

— Короче, идём сюда навести порядок, — решительно заявляет бригадир.

— Всё это, конечно, замечательно, — мягко замечает старший сержант, — если бы не одно «но».

— Какое ещё «но»? — грозно вопрошает Кожумяка.

— День сегодня для этого, — улыбается милиционер, — не совсем подходящий.

— Это почему же?

— А то вы не знаете, — ухмыляется младший сержант, — что сегодня Вальпургиева ночь.

— Небось, сатанистов гонять пришли? — как бы между прочим, задаёт свой главный вопрос старший сержант.

— И их тоже, — честно признаётся ему Кожумяка. — С Девичьей горы давно уже пора согнать всех чёрных! Слетятся сегодня сюда, как вороньё!

— Кого выгонять — это решать нам, — чётко заявляет старший сержант.

— Так есть у вас пропуск или нет? — зачем-то вновь спрашивает младший сержант.

— А зачем? — удивляется бригадир чистильщиков.

— Значит, у вас нет пропуска? — тут же заключает старший сержант. В его глазах мгновенно вспыхивает интерес.

— Неужели для уборки мусора нужен пропуск? — недоумевает Кожумяка.

— Ничего не знаю, нам велено проверять все машины, следующие на гору, — говорит старший и приказывает младшему, — иди проверь.

Младший сержант обходит машину и, удостоверившись, что в ней ничего, кроме мусора нет, даёт отмашку.

— Ладно, проезжайте! — разрешает старший.

Тропинка приводит Эмму и Мару к старой цветущей груше. У неё широкий, как у дуба, шершавый ствол и огромное сквозное дупло. Как будто груша насквозь была прострелена когда-то пушечным ядром.

Эмма с любопытством заглядывает внутрь. На самом дне дупла она замечает сложенный вдвое листок бумаги.

— Смотри, тут какая-то записка.

— Не трогай ничего, — предупреждает её Мара.

Но поздно: Эмма уже вынула записку и разворачивает её. На листке корявыми печатными буквами написано:

«Если вы не знаете, зачем сюда идёте, лучше поверните назад».

— Странная какая-то записка, — недоумевает Эмма.

— Брось её назад!

Эмма бросает записку в дупло.

— А ты знаешь, зачем идёшь сюда? — как бы между прочим спрашивает её Мара.

— А ты? — вопросом на вопрос отвечает Эмма.

— Я знаю, — уверенно отвечает Мара.

— И я тоже… — с заминкой признаётся Эмма, — знаю.

Они идут дальше вверх по тропинке. Вскоре пологий подъём заканчивается, и девушки выходят на большую лужайку, от которой влево и право убегают узкой полосой два суходольных луга.

С высоты это выглядит, как две половинки широко раскрытых ножниц. Степные полосы как бы разрезают на части покрытую лесом платовидную верхушку горы. Вдоль всего луга, заросшего ковылём, пыреем, люцерной и пурпурной скорнозерой, цветки которой пахнут ванилью, пролегает грунтовая двухколейная дорога, длинная и прямая, как проспект.

— И куда она ведёт? — спрашивает Эмма.

— Она никуда не ведёт, — коротко отвечает Мара.

— Как это никуда?

— Это как бы граница.

— Граница?

— Ну, да. Она отделяет Девичью от остального мира. Это Прямая дорога.

— Что, она так прямо и называется?

— Ну.

— Прикольно, — удивляется Эмма и, как бы невзначай, спрашивает, показывая рукой в сторону вышек, — а Лыбедь ведь в той стороне?

— В той, — кивает Мара. — То место вообще усеяно трупами.

— Как это? — пугается Эмма.

— Там сто лет назад людей вешали, — объясняет Мара, — казнили там всяких преступников. А трупы рядом закапывали. Это была киевская Голгофа. Вон там, где сейчас стоят пять вышек, — показывает она рукой, — раньше стояли восемь виселиц. На одной из них и повесили Богрова.

— Какого ещё Богрова? Который убил Столыпина?

— Ага. Причём Столыпина похоронили в Лавре, а Богрова закопали именно здесь на Лысой горе. Он вообще был гением злодейства. Сообщил охранке, что премьер-министра убьют в оперном театре. Вот его и приставили того охранять. А Богров вместо этого приставил пистолет к его груди. Потом его так и казнили в чёрном фраке, в котором он пришёл в театр. С чёрным колпаком на голове.

— Какой ужас, — сочувственно произносит Эмма и передёргивает плечами, — то есть, получается, это и есть дорога на Голгофу?

— Да, Прямая дорога на тот свет, — кивает Мара, а затем неожиданно спрашивает, — а зачем тебе Лыбедь?

— Да так просто… короче, — вновь запинается Эмма.

— Задумала жизнь себе сделать короче?

Застигнутая врасплох, Эмма признаётся:

— Да.

— Хочешь сброситься там с обрыва?

— А… как ты догадалась?

— Ну, глядя на тебя, догадаться не трудно. Тем более, что место это всем известное. Только зря ты туда собираешься!

— Это почему же!

— Да потому что над Лыбедью нет никакого обрыва. Там густой лес и покатый спуск.

— Да ну? — сомневается Эмма. — А мне сказали, там крутой обрыв.

— Тебя ввели в заблуждение. Это всё сказочки. Может, там, кто и кидается вниз, да только никто ещё не погиб.

— Блин, — с сожалением произносит Эмма, — а я уже так настроилась!

— Ты извини, конечно, но лишать себя жизни из-за какого-то придурка — это бред. Нашла ещё причину! Брось курить — и всё, никаких проблем!

— Но в том-то и дело, что я не могу бросить. Я уже сто раз бросала. А как только у меня стресс, тут же начинаю снова, — она вновь привычно тянется в сумку за сигаретой.

— А у тебя что, сейчас, стресс?

— А ты как думала? — закуривает она. — Только я настроилась идти к этому самому обрыву, а тут такой облом.

Поднявшись на гору, бригадир приказывает чистильщикам:

— Сложить всё сюда и построиться!

Парни тут же складывают свои лопаты, мётлы, пилы и грабли на боковую полку мусоровоза и выстраиваются перед своим командиром. Потирая густые усы, Кожумяка обращается к байкеру Муромскому:

— Это все, Илюша?

— Да.

— А где остальные?

— Выбыли из строя.

— Помнится, год назад вас было в два раза больше.

— Я объехал всех, — отвечает Илья Муромский, — но за это время лишь десять человек остались трезвыми, включая меня и Злого. Остальные не выдержали.

— Ясно.

— Трое пристрастились к пиву, — продолжает отчитываться Муромский, — двое закурили, ещё двое соблазнились дурью, а один увлёкся экстази.

— Да, — недовольно тянет бригадир, — с такими темпами ещё через год в нашем городе не останется ни одного трезвого. А твоя девушка как, Алёша? — вздохнув, обращается он к Поповичу. — Удалось её вернуть на путь истинный?

Злой тяжко вздыхает и, потупив глаза, качает головой.

Стоящий с краю Добрыня разъясняет:

— У них любовный треугольник: он любит её, а она любит сигарету.

— А ты кто такой? Новенький? — замечает его Кожумяка.

— Это Никита, — представляет его Злой. — Из моей школы парень. Но все его у нас Добрыней кличут.

— Добрыней? — удивляется Кожумяка. — Это хорошо, что тебя так кличут. Готов, Добрыня, сразиться с трёхголовым Змеем-дурманом?

— Всегда готов, — добродушно пожимает плечами Добрыня.

— Ну, ладно, — вздыхает Кожумяка, — я думаю, всем ясно, зачем мы сюда собрались?

— Всем, — нестройно отвечает отряд.

— Какая перед вами на сегодня стоит задача? — останавливает бригадир свой взор на Злом.

— Очистить Девичью гору от мусора! — чётко отвечает Злой.

— А ещё? — спрашивает Кожумяка, переведя глаза на Муромского.

— Изгнать с горы всех тёмных, — бодро отвечает Илья. — А также тех, кому претит здоровый образ жизни!

— Именно! — кивает Кожумяка. — Чтобы на нашей горе было так же чисто, как у вас и у меня на голове, — потирает он ладонью свою бритую голову, — чтобы Девичья гора стала зоной, свободной от дурмана.

Кожумяка собирает пальцы в кулак и, приветственно подняв его вверх, заканчивает своё напутствие привычной речёвкой:

— Трезвости?

— Да! — хором отзываются бритоголовые парни.

— Дурману?

— Нет!

— Наркоте?

— Крест! — все парни вздымают вверх свои правые кулаки, на которых чернеет косой крест, как знак отказа от дурмана.

— Бухлу?

— Крест!!

— Табаку?

— Крест!!!

— Жизни — жизнь!

— Смерти — смерть! — глухо отзываются парни и перекрещивают перед собой сжатые в кулаки руки. Со стороны их лысые головы выглядят, как черепа перед скрещёнными костями.

— Не дадим этой трёхглавой гадине одолеть нас! — продолжает напутствие Кожумяка. — Ещё недавно Девичья гора была единственным местом, где её не было. Но теперь Змий дурмана добрался уже и сюда. Очистим гору от него!

— Очистим! — дружно отзываются чистильщики.

— А затем спалим Змия в Майском костре. Но, прежде, — добавляет Кожумяка, — необходимо найти одну девушку. То ли она пропала, непонятно, то ли её похитили. Зовут её Зоя, ей 15 лет, одета она в белое платье. Поэтому задача такая: прочесать всю гору и найти девушку. Ты, Илюша, давай дуй сейчас вперёд, объедь все боковые дорожки. Я поеду по главной.

Муромский встаёт на педали и тут же отъезжает. Кожемякин продолжает:

— А вы чуть повыше рассредоточьтесь вдоль всей дороги. И пойдёте цепью. Гой еси, добры молодцы! В путь!

Взмахом сжатого кулака указав путь, бригадир садится в машину, его помощники в комбинезонах запрыгивают на свои подножки, и оранжевый мусоровоз, взревев мотором, трогается с места. Следом за машиной двумя стройными рядами идут добрые молодцы — чистильщики Горы.

Где-то вдали едва слышно отзывается кукушка. Эмма прислушивается: протяжное «ку-ку» раздаётся всего лишь дважды.

— А это что значит? Что мне два года осталось жить? — задумывается Эмма. — Или два дня? А может быть, два часа? — улыбается она.

— Это значит, что где-то сейчас на гору зашли две ведьмы. Или две язычницы. Кукушка — это птица языческой богини Живы.

Эмма замечает впереди серую ворону, сидящую на нижней ветке граба.

— А ворона тогда кто?

— Это вестница богини смерти…Мары, — улыбается Мария.

— Так вот, что означает твоё имя?

— Да, — вздыхает Мара-Мария.

Ворона не издаёт ни звука, лишь трёт головой своей о ветку.

— Кыш! Кыш! — прогоняет её руками Эмма.

Ворона не двигается с места, лишь широко взмахивает крыльями.

— Это она так приветствует тебя, — стебётся Мара, — идущую на смерть…

Эмма недовольно поводит головой.

— Да, ладно.

— А может, и меня тоже, — добавляет Мара и усмехается своей коронной готической усмешкой, выдыхая беззвучное «ха-ха».

Вдруг, откуда ни возьмись, на проторенной Прямой дороге появляются две собаки. Осмотревшись, они тут же устремляются к девушкам: каждая — по своей колее. Обе чёрные, короткошёрстные и похожие друг на друга, как две капли воды. Видимо, из одного выводка. Приблизившись, псы начинают, рыча, скалить зубы.

Эмма цепенеет от ужаса: мороз пробегает по коже и впивается в неё ледяными иглами. Озлобленные собаки, явно, бродячие, без хозяина, и никого вокруг, кто бы мог девушкам помочь. Ни камня, ни палки под ногами, — один песок! А до ближайшего дерева метров сорок. Странно, что собаки совершенно не гавкали, а только скалили зубы, показывая клыки и всё ближе и ближе подбираясь к ним.

— Мамочки! Что делать? — отступает она на шаг. — Бежим?

— Ни в коем случае! — сохраняет спокойствие Мара. — Стой на месте.

Она наклоняется и хватает в ладони песок. Одна из собак наглеет уже настолько, что неожиданно хватает Эмму за джинсы.

— Пшла вон, гадина! — гневно кричит Мара и бросает в глаза собаке первую пригоршню песка..

Собака, взвизгнув, отскакивает, но в это время другая, изловчившись, впивается вдруг зубами в шнуровку высокого ботинка Мары. Мария швыряет в глаза этому псу вторую пригоршню песка и, отогнав его, сама переходит в наступление.

Пылая гневом, в злобной ярости она крутит сумку у себя над головой и припечатывает собак такими выражениями, что у тех даже уши отворачиваются на сторону.

Напуганные неожиданным отпором, чёрные собаки отступают, но Мару-Марию уже не остановить. Грозя растопыренными пальцами, она наступает на них, словно фурия, и гонит прочь.

— Задушу руками! Горло перегрызу!

Отбежав на безопасное расстояние, обе чёрные псины прекращают рычать, а затем и вовсе убегают по дороге дальше, как ни в чём не бывало.

Эмма задирает штанину: крови на ноге нет, лишь небольшое покраснение от укуса.

— Больно? — с участием спрашивает Мара.

— Немного, — кривится Эмма. — А тебе как?

— Да мои ботинки никакими зубами не прокусишь! Но всё равно неприятно. Чем-то мы им, видно, сегодня не понравились, — замечает она, — раньше они меня почему-то никогда не трогали.

— Да, собаки здесь не просто собаки, — иронизирует Эмма, очень похоже копируя готессу.

Мара делает вид, что не замечает иронии.

— Это внизу собаки как собаки, а здесь в них вселяется какая-то нечисть. Здесь за всякой тварью… кто-то стоит.

— Значит, это — оборотни? — потирает укушенное место Эмма.

— Это — Церберы.

— Кто?

— Церберы. Сторожевые псы.

— Блин, как они меня напугали!

— Почему-то они не захотели пускать тебя на гору. Вернее, это гора не захотела принять тебя.

— Ты так считаешь?

— Может, вернёшься? — слегка улыбается Мара.

Эмма вздыхает: она бы не прочь. После такого стресса ей опять страшно хочется курить.

— Даже не знаю, — раздумывает Эмма, опуская штанину.

— Ещё не поздно, — напоминает Мара, пряча снисходительную усмешку.

Эмма достаёт из пачки сигарету, щёлкает зажигалкой и закуривает.

— Но ведь тебя собаки тоже не захотели туда пропускать.

— Как видишь, я их не боюсь.

Эмма собак боится, поэтому шумно вздыхает.

— Ну, короче, ладно, тогда, пока. Видно, не судьба мне с тобой сегодня…

— Видно, не судьба, — пожимает плечами Мара и переходит Прямую дорогу.

Затянувшись, Эмма выдыхает дым и некоторое время стоит в раздумье. Она видит на пригорке поджидающих её собак, к которым неизвестно откуда присоединилась ещё и третья. Боязнь собак не оставляет ей другого выбора. Перспектива быть разорванной псами её вовсе не прельщает.

— Мария, подожди! — кричит Эмма в спину готессе, ещё не успевшей уйти далеко. — Я с тобой!

Мара-Мария оборачивается и безразлично пожимает плечами.

— Как хочешь.

Эмма переходит Прямую дорогу и через минуту догоняет её.

— А вот интересно, чё они, эти собаки, здесь хавают? Трупы наверное?

— Не знаю, — отвечает Мара, недовольная тем, что Эмма вернулась, — не задумывалась.

Ярко-синее безоблачное небо опрокидывается на них на лугу. Тишина. Ни единый листик, ни одна травинка не шелохнется.

— И как ты их не испугалась? — нарушает тишину Эмма.

— Не знаю, — пожимает плечами Мара.

Они идут по лугу, по зелёной травке. Луг этот представляет собой широкую степную полосу, зажатую между двумя высокими грядами леса.

— Что мне эти собаки, — добавляет Мара, — если я ночью хожу на кладбище? Я сейчас вообще ничего не боюсь.

— Что, даже смерти?

— Даже смерти, — спокойно, с лёгкой улыбкой отвечает Мара, и невозможно понять, то ли она шутит, то ли она всерьёз.

— Издеваешься, да? — не верит Эмма.

— А чего её бояться? Всё равно ведь все умрём. И чем раньше это случится, тем лучше.

— Не, лучше позже.

— Зачем? — подначивает её Мара. — Это ж сколько лет тебе придётся мучиться до старости. Уж лучше сразу, пока молодая.

— Дура ты, что ли?

— Ладно, проехали. По крайней мере, тебе это пока не грозит.

— Ты так считаешь?

— Ага, ты ещё не готова к этому.

Девушки подходят к тому месту, где Прямая дорога, меняя направление, разворачивается на сто двадцать градусов. Увлечённая разговором, Эмма даже не замечает этого.

— Слушай, но так же не бывает, чтобы ничего не бояться. Чего-то ты всё-таки боишься?

— Только одного, — усмехается Мара, — что меня заживо похоронят.

— А если серьёзно?

— Не знаю, — пожимает плечами Мария, — наверно, ещё я боюсь людей. Вернее, боюсь подпускать их к себе. Мне не хочется ни с кем общаться.

— А я, наоборот, боюсь одиночества. Я боюсь себя. Особенно, когда остаюсь одна. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом, чтобы кто-то руководил мной и избавлял страхов. Я вся состою из них.

— Ты такая-то странная. Всего боишься, а вены себе режешь…

— А! — небрежно отмахивается Эмма рукой — это так ведь … не до конца.

— Чтобы привлечь к себе внимание?

— Ага.

— Чтобы тебя пожалели?

Эмма кивает.

— А я нет, — качает головой Мара, — я, если что задумаю, меня ничто не остановит. Я всегда иду до конца.

— Смотри, какие деревья, — замечает Эмма.

Посреди зелёного луга им встречаются по пути три причудливых разноцветных дерева. Их сухие стволы, полностью лишённые коры, раскрашены масляными красками в жёлто-синие и красно-зелёные полоски.

— Кто их так раскрасил?

— Ведьмы! — отрывисто бросает Мара.

— Ведьмы? — удивляется Эмма.

— Ну да. Это место называется Ведьмин луг. Здесь они и устраивают свои шабаши.

— Здесь? — пугается Эмма.

— Да. Возле этих деревьев они и пляшут.

Внезапное видение косматых ведьм, скачущих вокруг на помелах, сдвиг, — и… они вновь исчезают. Эмма испуганно озирается по сторонам.

— Кра! — зовёт кто-то кого-то.

— Кра! — вторит кто-то рядом.

— Кар! Кар! — отзывается им кто-то вдали.

Эмма поднимает голову и видит пролетающих над чёрным лесом четырёх воронов.

— Не хватало ещё только этого, — замечает Мара.

— А что такое? — спрашивает Эмма.

— Уже прилетели сюда за чьими-то душами.

— За чьими?

— Откуда я знаю. Знаю только, что просто так вороны сюда не прилетают.

— А это что за лес? — спрашивает Эмма.

Прямо перед ними в обе стороны простирается чёрная гряда леса.

— Это не лес, — мотает головой Мара.

— А что?

— Это Мертвецкая роща.

После этих слов Эмма смотрит на чёрный лес другими глазами. Оттуда веет жутким холодом, там сумрачно, как поздним вечером, но несмотря на это Мертвецкая роща почему-то манит и словно притягивает к себе. Но войти туда невозможно. Поскольку вдоль всей прямой линии леса тянется сплошная стена из разросшихся кустарников.

— А почему она так называется?

— Потому что там мертвецы собираются, — в рифму отвечает Мара.

— Что, серьёзно? — не верит Эмма.

— Ну, не только мертвецы, — добавляет Мара. — Там собираются все тёмные.

— Но ты же сама сказала, что Девичья там, — показывает Эмма рукой на перелесок слева от Прямой дороги.

— Правильно, Девичья — там, — подтверждает Мара, — вернее, там — форт, куда и сходится обычная публика. Все те, кто не знает, что истинный центр Девичьей находится за пределами форта. Все тёмные, вернее, все знающие люди потому и собираются здесь на отшибе, чтобы быть подальше от посторонних глаз.

Мара пытливо смотрит в глаза Эммы.

— У тебя нет желания туда зайти?

Эмма отрицательно мотает головой.

— Ну как хочешь! Тогда я пойду туда сама.

— И бросишь меня здесь?

— Но ты ж не хочешь идти со мной!

Эмма тут же меняет своё решение.

— Ну ладно, пошли! — сворачивает она к лесу.

— Куда? — останавливает её Мара. — Ты что не видишь? — кивает она на сплошную стену из чагарника. — Так просто в Мертвецкую рощу не зайдёшь. Надо знать, где вход.

Они спускаются к Прямой дороге и идут по ней, каждая по своей колее. Неожиданно Эмма замечает вдалеке слева двух парней в камуфляжной форме. Они идут в их сторону на отдалении двадцати метров друг от друга.

— Кто это такие?

— Откуда я знаю.

— Где же твой вход?

— Вон там, — показывает рукой Мара, — возле того лысого дерева.

Раскидистое, полностью лишённое коры дерево, выбеленное, как сухая кость, стоит в метрах сорока от них. Неожиданно слева вдали из леса выходят ещё несколько парней в камуфляжной форме. Все они идут как бы в одну шеренгу, на одинаковом расстоянии друг от друга.

— Что-то пацаны мне эти не нравятся, — говорит Мара.

Далеко впереди к шеренге присоединяются ещё какие-то парни в белых рубахах, а сзади — те двое, которые шли по лугу.

— Скорей! — испуганно шепчет Эмма.

Они бегут к лысому дереву, каждая по своей колее. Подбежав к нему, Эмма замечает, что оно, действительно, указывает на узкий проход между кустарниками. Протиснувшись сквозь заросли лесного ореха и чагарника, гимназистки заходят в тёмный лес. Мару вдруг передёргивает от холода:

— Бр-р-р, как мне холод-д-дна, — сразу запахивает она пальто.

— Хи-хи, — нервно отзывается Эмма.

Они выходят на новую дорожку, проходящей по Мертвецкой роще параллельно Прямой дороге. Они идут по ней вперёд, то и дело, оглядываясь назад.

— Такое чувство, будто кто-то подсматривает за нами.

— Тебе не кажется, — говорит Мара. — Я когда бываю здесь, всегда чувствую на себе чей-то взгляд.

— Кто это может быть?

— Не знаю.

— А это не может быть страж горы?

Мара пожимает плечами.

— А ты хоть раз его видела?

— Кого? — не понимает Мара.

— Ну, этого стража.

— Один раз видела.

— А как он выглядит?

— Довольно необычно. В сером балахоне с капюшоном и с противогазом на лице.

— Ты чё, смеёшься надо мной?

Мара молча усмехается. Неожиданно Эмма замечает слева от тропинки неглубокую прямоугольную яму.

— Откуда здесь эта яма? — удивляется она.

— Это не яма, — отвечает Мара.

— А что?

— Вырытая могила.

— А вот ещё одна, — замечает Эмма и предполагает, — наверно, кто-то выкапывает здесь мертвецов.

— Наоборот, — качает головой Мара, — их роют себе некие личности, которые сами туда закапываются.

— А нафиг они туда закапываются? — спрашивает Эмма.

— Это ты у них сама спросишь при встрече. Насколько я понимаю, они, таким образом, получают энергию непосредственно из земли.

— Представляю, какой мощный заряд энергии они получают!

— Насчёт мощной — я согласна. Но, честно говоря, здесь такое чудесное место, что мне этой эйфории хватает с головой и без того…

Удаляясь, девушки не замечают, что за их спинами из третьей вырытой ямы поднимается некто в сером балахоне с капюшоном и с противогазом на лице.

Отряхнувшись от земли, человек в балахоне снимает с себя противогаз и, глядя вслед уходящим девушкам, глубокомысленно замечает:

— Дурные малолетки…вы еще не скоро отскребёте от себя ту «эйфорию», которую несет в себе это «чудесное место».

Эмма вновь закуривает. Мара снисходительно смотрит на неё.

— Ты так часто куришь.

— А что я могу поделать? — выдыхает Эмма дым.

— Я знаю, как тебе помочь, — неожиданно заявляет Мара.

— Как? — коротко спрашивает Эмма.

— Короче, недавно я тут со старухой одной познакомилась. Мне кажется, она настоящая ведьма. Говорит, что слепая, но я этого не заметила. Так вот, она мне кое-что рассказала и даже показала. Есть тут на Девичьей одно местечко. Вернее, два местечка. Где если, что пожелаешь, то и сбудется.

— Да, ладно. Правда, что ли?

— Откуда я знаю? Я ни разу ещё не пробовала.

— И где же места эти заветные?

— Одно — на Желанной поляне… Но это далековато отсюда.

— А другое?

— А другое… где-то рядом. Чего-то я никак его не нахожу. Дуб тут должен быть огромный.

Эмма приглядывается. В Мертвецкой роще почти все дубы-великаны.

— Да они тут все огромные.

— Тот должен быть самым большим. Его не могут обхватить и пять человек, взявшись за руки. Он самый старый на горе. Называют его «дуб-ведун». Та слепая ведьма сказала, что ему семьсот лет.

— Ну, тогда он помнит, наверно, ещё средневековых ведьм.

— Наверно. Но, оказывается, и сейчас киевские ведьмы совершают возле него свои обряды. Прикинь, насылают здесь кому-то порчу или, наоборот, избавляют от неё.

— Жуть!

— Она ещё сказала, что раз в двенадцать лет листья на этом дубу посреди лета чернеют.

— Где же он?

— Вот!

Мара показывает на приметный, стоящий в стороне от дорожки высокий, раскидистый, могучий, необъятный дуб.

— Это и есть тот самый дуб-ведун. Та женщина научила меня, как надо произносить заговор. Сперва надо его обнять.

Мара подходит к широченному дубу, и, прижавшись ладонями к шершавой коре, обнимает его, словно живого древнего ведуна. Эмма обнимает дуб с противоположной стороны. Помолчав какое-то время, Мара говорит:

— Есть на Девичь-горе дуб, под тем дубом живёт Змей! Повторяй за мной: Эй, Змей!

— Эй, Змей! — повторяет Эмма.

— Подходить ко мне не смей!

— Подходить ко мне не смей! — вторит Эмма.

— И курить мне не давай!

— И курить мне не давай! — эхом отзывается Эмма.

— С этого часа и с этой минуты. Да будет так!

— С этого часа и с этой минуту. Да будет так! — добавляет Эмма, и лицо её расплывается в довольной улыбке.

Когда школьницы возвращаются на дорожку, одна из них неожиданно замечает на дубу прибитый к стволу козлиный череп со скошенным белым лбом, со страшными чёрными глазницами и с короткими торчащими рожками.

— Смотри! — испуганно показывает Эмма рукой вверх.

Но Мара замечает вдалеке кое-что другое, что-то непонятное, напоминающее силуэты двух людей.

— Посмотри лучше туда, — толкает она локтем подругу в бок.

Эмма опускает взгляд и видит далеко впереди на дорожке две серые фигуры с очень бледными лицами, ярко контрастирующими на фоне сумрачного леса. Приглядевшись, она замечает у них вместо глаз огромные чёрные глазницы, отчего их лица кажутся ей похожими на черепа. И не только ей одной это кажется.

— Прячемся, — шепчет Мара.

Девушки тут же приседают за растущий перед ними густой куст чагарника.

— Кто это? — пугается Эмма.

— Тихо, — шепчет Мара.

Рядом они замечают неглубокую яму, похожую на давно разрытую могилу, засыпанную прошлогодними листьями.

— Я вижу, ты, действительно, боишься людей, — еле слышно произносит Эмма.

— Это не люди! — отрывисто отвечает Мара.

— А кто? — ещё больше пугается Эмма.

— Некроманты.

— Некроманты? — огромные глаза Эммы ещё больше расширяются от страха. — А кто это такие?

— Кто эти — я не знаю, — пожимает плечами Мара.

Оглянувшись, она понимают, что они попали в западню. За их спинами простирается в обе стороны колючая стена из кустарников, за которую прорваться невозможно.

— Некроманты бывают разные, — продолжает она. — Одни — просто чёрные маги. И для заклинаний вызывают здесь из могил мёртвые души. Другие — сами наполовину мертвецы.

— Нифига себе! Как это?

— Ну, они когда-то уже умерли, а потом вновь ожили, потому что их чёрные души не принял даже ад. И теперь они рыщут повсюду и забирают для подпитки энергию у всех, кого встретят на своём пути.

Эмма порывается встать и рвануть отсюда без оглядки через кустарники, стоящие стеной позади их, но Мара удерживает её.

— Куда ты?

— А куда?

— Давай в яму.

Девушки переползают в яму. Но любопытство берёт вверх, и они выглядывают из-за кромки. Им прекрасно видно отсюда, как некроманты приближаются по дорожке. Вот их серые фигуры уже мелькают в просветах между ветками чагарника. Неожиданно те останавливаются и поворачивают в их сторону свои лысые черепа с огромными чёрными глазницами.

— Ну всё, нам пипец, — шепчет Эмма, опуская голову.

Мара также опускает голову и прикладывает палец к губам.

— Тихо! Не шевелись! — еле слышно шепчет она.

Она шепчет так тихо, что Эмма понимает её скорее по губам. Но даже этого шевеления губ достаточно, чтобы некроманты сошли с дорожки и направились в их сторону. Услышав приближающиеся шаги, Эмма зажимает глаза от страха. Мара замирает от ужаса. Они в западне, деваться им некуда.

В нескольких метрах от ямы некроманты неожиданно останавливаются и озираются. Что-то, видимо, ещё привлекло их внимание. Далеко впереди на дорожке появляется велосипедист на горном «байке» в чёрно-красном облегающем трико с защитным шлемом на голове. Ничего не подозревая, Муромский катит им навстречу.

Внезапное приближение постороннего заставляют их забыть о девушках. Некроманты устремляются ему наперерез. Издалека заметив серые фигуры и их странное поведение, Муромский, на всякий случай, прибавляет скорость и проносится буквально в полуметре от них.

Но это не обескураживает некромантов. Они бросаются вслед за ним. Выглянув из ямы, Мара видит, как некроманты со всей прытью гонятся за велосипедистом по дорожке. Вскоре все вместе исчезают за деревьями.

Эмма лежит в яме ни жива, ни мертва.

— Их уже нет, — сообщает ей Мара.

Эммы выскакивает из ямы и оглядывается по сторонам.

— Погнали нафиг отсюда! Из этой долбанной Мертвецкой рощи. Пока они опять сюда не вернулись.

— Зоя! Зоя! — безутешно зовёт мать своего ребёнка.

Женщина в красном сарафане проходит мимо полуразрушенного одноэтажного строения. Внутри его на земле, усыпанной битым кирпичом и битыми бутылками вкривь и вкось валяются чёрные обугленные балки.

Одноэтажное строение примыкает к двухэтажному зданию без окон и без дверей. Крыши на доме тоже нет. Внизу на фасаде полно нарисованных черепов с костями и надписей на обшарпанных стенах.

По грунтовой дороге неспешно катит полицейский джип. Услышав шорох гравия, женщина в красном сарафане и в белой вышиванке выходит на дорогу и голосует. Джип тут же останавливается. В нём сидят два полицейских.

— Вы не видели там по дороге… случайно…девочку в белом платье… с длинной косой? — запинаясь, спрашивает она.

— Нет, а что? — спрашивает водитель.

— Дочка у меня здесь пропала.

— Как это пропала?

— Ну, как под землю провалилась. Всё время со мной была, — рассказывает Навка. — А потом… она куда-то исчезла.

— А может, это… сатанисты? — предполагает командир, заметив на стене разрушенного здания перевёрнутую пятиконечную звезду.

Навка пожимает плечами. Водитель с сочувствием смотрит на неё.

— Надо же, снова разгулялись! — заводит он машину. — Мочить их всех надо срочно!

— Не переживайте, женщина, мы обязательно её найдём, — обещает ей командир.

— И сатанистов этих найдём! — обещает ей водитель.

— Найдите, — умоляет Навка. — Я вас очень прошу.

Покинув Мертвецкую рощу, Эмма и Мара во второй раз пересекают Прямую дорогу. На противоположном краю луга они останавливаются. Вернее, их останавливает крутой обрыв. Плато, на котором они стоят, круто обрывается вниз. На глубине двадцати метров пролегает гигантский ров, за которым возвышается холм геометрически правильной формы. Такое впечатление, будто кто-то подровнял тот холм под линейку, как сверху, так и снизу.

— Какой странный холм, — замечает Эмма.

— Странный, потому что искусственный.

— Искусственный?

— Ну да. Это же насыпной вал, своего рода крепостные стены, заросшие лесом.

— Как же мы попадём в эту крепость?

— Через потерну.

— Потерну?

Эмма уже видит впереди эту потерну, вернее, вход в неё у подножия холма — чёрную арку, выглядывающую из-за деревьев. На самом же деле, потерна означает потайной выход. Она пугает издалека своей чернотой, своим непроглядным мраком, словно это вход в подземелье или хуже того, в преисподнюю.

Они спускаются в ров по покатой дорожке, так называемой аппарели, специально приспособленной для спуска вниз крепостных орудий. Подойдя ближе, они замечают, что брама, выложенная из жёлтого кирпича, как будто бы изнутри посветлела.

— Это тоннель, — объясняет причину Мара.

Тоннель по наклонной поднимается вверх и заканчивается далеко впереди арочным выходом. Яркий полуовал потусторонней жизни с травкой, с берёзкой, тот самый свет в конце тоннеля, окружённый мраком.

Они останавливаются напротив брамы. Врата, у которых нет ворот. Остались лишь крючки, на которые они прежде цеплялись.

Эмма рассматривает кирпичную кладку. Здесь чуть ли не каждый кирпич с автографом. Мара объясняет:

— Это всё часовые нацарапали, которые тут стояли.

— Людей давно нет, — удивляется Эмма, — а память о них осталась.

— Ну да. Как надгробный камень.

— Может, и мне своё имя оставить?

— Не стоит, — качает головой Мара. — Это плохая примета. Можешь назад и не вернуться.

— Кто это? — прислушивается Эмма.

Мара недоумённо пожимает плечами и всерьёз продолжает:

— Бывает, что люди заходят в эту потерну и исчезают.

Эмма усмехается:

— Хочешь сказать, что это не просто тоннель?

Мара кивает:

— Именно так. Это портал.

— В потусторонний мир? — опять усмехается Эмма.

— Видишь этот знак?

На стене отчётливо виден какой-то необычный знак: чёрный крест, составленный из четырёх стрел, направленных внутрь.

— Это знак выхода в астрал, — объясняет Мара. — Ты зря улыбаешься, я уже несколько раз видела здесь одного человека, который исчезал в тоннеле, не выходя с той стороны. Слышишь, как тут тихо?

Эмма прислушивается:

— Да, абсолютная тишина в эфире.

— Так вот, если на мобилку записать эту тишину, а потом прослушать, то можно услышать много чего интересного.

— Ну, я теперь точно туда не пойду, — то ли шутя, то ли серьёзно произносит Эмма.

— Ну, как знаешь.

Мара заходит в чрево потерны и по наклонной поднимается вверх. Но, не пройдя и десяти метров, она вдруг останавливается и дрожащим голосом произносит:

— Бррр, как мне холодддно!!!

— Хи-хи, — нервно отзывается Эмма.

Ещё через пару метров Мара восклицает:

— И кому это неймётся?

— Что там такое? — испуганно спрашивает Эмма.

Мара не отвечает и идёт дальше, но за десять метров до выхода снова останавливается и рассматривает что-то на стене.

— И у кого это руки чешутся? — отчего-то возмущается она.

Её маленький силуэт чётко вырисовывается на светлом арочном фоне. Она вновь кричит с противоположного конца потерны:

— Ты идёшь?

В аэродинамической трубе тоннеля её крик громогласно усиливается, создавая эффект иерихонской трубы, и отзывается многократным шипящим эхом:

— Ш-ш-ш-ш-ш.

— Или нет? — добавляет Мара.

— Нет…нет…нет, — отзывается эхо.

— Я боюсь, — кричит Эмма.

— Ну, как знаешь! — недовольно отвечает Мара-Мария, махая на неё рукой.

Из тоннеля опять несётся на Эмму змеиное «ш-ш-ш-ш-ш». Но как только шипение прекращается, откуда-то за спиной отчётливо доносится ещё один шорох. Эмма оглядывается и замечает на обрыве, на котором она недавно ещё стояла вместе с Марой, чёрную лохматую собаку.

Эмма смотрит в тоннель, и с ужасом замечает, что он пуст. Куда Мария могла деться за одну секунду? Испарилась что ли?

— Мара! — громко кричит эмочка.

Лишь эхо отзывается ей.

— Мара? — уже на тон тише скорее спрашивает, чем окликает она.

Эмма прислушивается. Нет ответа. Сердце Эммы ухает куда-то вниз и начинает биться часто-часто. Она вновь оглядывается и видит на покатом спуске аппарели уже двух чёрных собак. Те спускаются в ров с явным намерением вновь броситься на неё.

Собак она боится всё-таки больше, чем эту потерну. Вздохнув, Эмма заходит в жуткий тоннель. Вскоре в глаза ей бросается граффити, намалёванное, видимо, совсем недавно. Размашистыми, чуть ли не метровыми серебристо-чёрными буквами, ещё пахнущими аэрозольной краской, на покатой стене написано: ГОТАМ — МОГИЛА! Так вот что так возмутило Мару, думает Эмма. Она убыстряет шаг, стремясь, как можно скорее покинуть тоннель.

— Мара!? — кричит она, стремглав выбегая из потерны.

На выходе никого нет. Потерна выходит на Бастионный шлях, зажатый между двумя насыпными валами высотой в шесть метров. Эмма смотрит по сторонам. Ни влево, ни вправо на ближайшие сто метров никого не видно. Не могла же Мара за минуту пробежать стометровку и скрыться! Эмма понимает, что спутница ее реально исчезла.

— Мара, прекрати! Ну что за шутки! Ты где?

Эмма стоит в недоумении, растерянно озираясь по сторонам. Нет готессы и наверху на насыпи. Над входом в арку на чёрном фоне белеет цифра четыре.

Эмма смотрит вглубь этой четвёртой потерны. В глаза ей бросается ещё одно граффити, которое она не заметила, когда выбегала. И это граффити ей очень не нравится.

Раздутые, словно пузыри, буквы составляют фразу «EMО MUST DIE!». При этом буква «О», нарисованная, как серебристый воздушный шарик, взлетающий в небо, жирно перечёркнута крест-накрест чьей-то рукой, а сверху надписано «МA».

Эта надпись производит на неё неизгладимое впечатление. «Эмма маст дай, значит. Пипец», — думает Эмма. Вот, что ей суждено. Вот, что ей предначертано. ЭММА ДОЛЖНА УМЕРЕТЬ. И то, что это начертано именно здесь, в таинственном страшном тоннеле на Лысой горе, о котором она прежде даже понятия не имела, поражает её сильнее всего.

«Кому нужно, чтобы я умерла? Кто этого хочет?»

Эмма испуганно возвращается на Бастионный шлях и вновь озирается по сторонам, решая, в какую сторону пойти. Она сворачивает направо и идёт по узкому коридору между валами. Вскоре она оказывается на Перекрёстной лощине. Через сорок метров узкий левый вал заканчивается, а широкий правый уходит под углом далеко в сторону.

Бастионный шлях приводит её на огромную поляну с ветвистым дубом посередине. В отличие от прочих дубов, до сих пор ещё лишённых листьев, этот полностью уже покрыт зеленью. Неподалёку от него Эмма замечает в крепостном валу чёрную арку.

Неожиданно из неё на поляну одна за другой выбегают три чёрные собаки. Не дожидаясь, пока они заметят её, Эмма поворачивается и, что есть духу, мчится назад по дорожке. Стометровку она пробегает не меньше, чем за минуту.

Запыхавшись, она делает передышку напротив четвёртой потерны. Неожиданно на той стороне в просвете врат она замечает чей-то мелькнувший чёрный силуэт, очень похожий на силуэт Мары.

— Мара?! — кричит она.

Стремясь догнать готессу, Эмма пулей пролетает тоннель. Выбежав из арки, она оглядывается по сторонам: никого поблизости нет.

Эмма недоумённо пожимает плечами. Куда Мара могла деться? Что за чёрт! Ведь не могло же ей привидеться. Она точно видела здесь чей-то силуэт.

Эмма идёт в глубине оборонного рва по тропинке вдоль крепостного вала и вскоре находит ещё одну потерну. Перед входом в неё растёт граб с пятью стволами. Эмма пугливо заходит внутрь и прислушивается к тишине. Она вынимает из кармана мобилку, которую ей подарила Мара, выбирает в меню аудиозапись и в течении минуты терпеливо записывает тишину. Затем она нажимает на воспроизведение и внимательно прослушивает запись.

Тридцать секунд ничего не слышно.

Усмехнувшись, она собирается выключить телефон, но в то же мгновение в динамике появляется странный гул, нарастающий с каждой секундой. Затем к гудению начинают примешиваться посторонние шумы, вроде отдельных щелчков и шипения.

Внезапное усиление звука, сдвиг, — и… она слышит такое, что заставляет её вздрогнуть. На последних секундах раздаётся жуткий звук — нечто среднее между визгом и рычанием какой-то твари. Словно кто-то засвистал по-змеиному, а затем закричал по-звериному.

Чёрт знает что!

Она ясно помнит, что во время записи стояла тишина.

Получается, что телефон, действительно, воспринял то, чего не воспринимает человеческое ухо.

Эмма засовывает мобилку в задний карман джинсов и боязливо заходит внутрь потерны. Тоннель по наклонной поднимается вверх. Перед выходом она видит поляну, а на полянке пять берёз.

Внезапно во врата кто-то входит.

Чёрный силуэт на светлом фоне арки пугает Эмму настолько, что она невольно отшатывается.

— Блин, Мария! — узнаёт она в силуэте подругу.

— Что?

— Капец! Так же можно до смерти напугать!

— Неужели? — усмехается Мара.

Они обе выходят наружу.

— Ты чё, не слышала, как я тебя звала?

— Нет.

Мара вынимает из ушей наушники.

— Опять слушала свою песню?

— Я могу слушать её бесконечно.

— Где ты была?

Мара поднимает глаза кверху:

— Там.

— Ну что за шутки?

— Это потерна номер пять. Я пришла к тебе опять, — в рифму отвечает Мара.

— Куда ты пропала? Почему я тебя нигде не видела?

— Это же Девичья. Здесь всё не так, как везде.

Эмма выходит из себя:

— Ты что издеваешься? Зачем ты это делаешь?

— Что я делаю?

— Ты же прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Ты ведь хотела уйти сейчас, хотела бросить меня здесь? Так?

— Да, — честно признаётся Мара.

— Решила уйти, не попрощавшись?

— Ага.

— Зачем?

— Затем.

— Зачем? — не отстаёт Эмма.

— Зря тебя сюда с собою взяла.

— Почему зря?

— Потому что… ты мне мешаешь.

— Чем же я тебе мешаю? — обижается Эмма.

— Тем, что я привыкла быть одна.

— Ну и будь одна! Поэтому у тебя нет подруг и никогда теперь не будет.

Она отворачивается от Мары и идёт прочь от неё к дальним берёзкам.

— Постой! — кричит Мара, опомнившись. — Не уходи!

Эмма останавливается и поворачивается к ней.

— Что ещё?

— Подожди, — подходит она ближе, — я передумала.

— Мара, тебя фиг поймёшь: то уйди, то не уходи.

— Я хочу, чтобы ты осталась.

— Ну, ладно, — пожимает плечами Эмма. Ей и самой не хочется оставаться здесь одной.

— Просто у меня, реально, кроме тебя, никого нет. И мне даже проститься будет не с кем.

— А ты хочешь опять со мной проститься? — недоумевает Эмма.

— Ну, как бы да. Короче, — вздыхает Мара, — ну как бы тебе это объяснить? Дело в том, что я ещё в гимназии решила…

— Что решила? — быстро спрашивает Эмма.

— Сделать это именно сегодня.

— Что это?

И тут до Эммы внезапно доходит, о чём идёт речь. Она вспомнила недавние слова Мары, что та умрёт молодой, и поняла, наконец, зачем та отдала ей свой мобильный. Это был прощальный подарок. Мне он уже не к чему. Так вот что? Ужасная догадка прямо-таки читается на лице Эммы.

— Да, именно то, о чём ты сейчас подумала, — усмехается Мара.

Широко раскрытые глаза Эммы раскрываются ещё шире.

— Как? — только и спрашивает она.

— Вот так. Знаешь, что я для себя загадала возле дуба!

— Что?

— Тебя, Змей, я не боюсь, но тебе я покорюсь.

Не хочу я жить во сне, забери меня к себе!

— Не фига себе!

— И это уже начало действовать.

— Что действовать?

— Заклинание.

— Ну и дела! Я думала, это всё шуточки.

— Ага…шуточки.

— Но зачем это тебе?

— Да так.

— Теперь уж ты колись, раз начала.

— Оно тебе надо?

— Надо!

— Тебе это действительно интересно? — Мара облизывает губы, задумчиво глядя на Эмму. — Понимаешь, со мной происходит что-то неладное. Я не сплю ночами, мне не хочется ни есть, ни спать, я всё время плачу. Я не хочу больше так жить.

— Нашла причину! У меня та же фигня!

— Но у тебя хоть парень есть. Пускай он над тобой и издевается. Но он ведь и заботится о тебе … Я бы всё на свете отдала, — вздыхает она, — если б кто-нибудь так заботился обо мне. Но меня никто не замечает. Даже Костя.

— Кто?

— Костя Скарбник, мой одноклассник. Я каждый день вижу его в классе, а он даже не догадывается, как я его… — не договаривает она. — Он был для меня всем, ради него хотелось жить. А он … он сейчас просто убивает меня. Нет сил вообще смотреть… как он гуляет с другими…

— А ты и не смотри. Лучше бы загадала на него приворот, чтобы он глаз с тебя не сводил.

— Нет, только не это. Приворот — это против воли. А всё должно быть естественно. Он должен сам… Но я для него пустое место. Мне остаётся только одно.

— Да, ладно, из-за любви сейчас никто не умирает.

— И это говоришь ты? Кто режет себе вены?

— Но я ж не до конца, — усмехается Эмма. — Так что это тоже не причина.

— Ладно, есть ещё одна причина. И только ты сможешь её понять. Вся причина — вот здесь, — постукивает она пальчиком по вдетому в левое ухо наушнику.

— В мозгах?

— В музыке. Она, действительно, опиум. Для никого. Только для нас, — тонко цитирует Мара. — Вот скажи, что ты слушала сегодня на крыше в школе?

— Давай до свиданья. Я всегда эту песню слушаю, перед тем, как что-то сделать с собой.

— Вот! Понимаешь. У них ведь все тексты в основном про это, про суицид. И когда ты слушаешь это постоянно, это сдвигает тебе мозги. Они словно программируют тебя, словно кодируют, они так воздействуют на твою психику, что ни о чём другом ты больше не думаешь.

— Это точно.

— Это всё на уровне подсознания. Как НЛП. Понимаешь, мне хочется сделать это. Это уже стало для меня наваждением. И теперь уже ничто не сможет меня остановить.

— Делов-то! Выкинь нафиг этот плейер! Ты ж не смотришь дома телевизор? Все эти сериалы, «Дом-2» и прочую белиберду?

— Нет.

— Вот и плейер выкини!

— Если бы всё было так просто.

— А что ещё?

— Просто мне всё уже надоело.

— Что надоело?

— Всё! Я не вижу смысла в жизни, я — никто, я давно уже мертва. Ещё не начав жить, я всё уже пережила. Я всё знаю: что было, что будет. Иногда мне кажется, что мне не семнадцать, а семьдесят лет.

— Что за пургу ты несёшь?

— Просто я слишком старая для своих 17 лет. Жизнь у меня не сложилась. Поэтому я и хочу умереть, чтобы, возродившись, начать жить заново.

— Дура ты набитая!

— Нет, я не дура.

— У тебя нет ни одной причины! — разводит руками Эмма.

Мара вздыхает.

— Есть ещё одна.

— Какая?

— Веская.

— Думаешь, почему, — спрашивает Мара у Эммы, — я целыми днями гуляю по кладбищам или иду сюда на Девичью?

— Почему?

— Да потому что мне некуда больше идти. Все идут домой, а я не знаю, куда мне податься. Мне вообще не хочется домой возвращаться.

— Как это?

— А вот так. Я ж говорила тебе, у меня мать — алкоголичка. Постоянно она с кем-то бухает, постоянно в доме какие-то мужики, — то молодые, то старые. И все синие, опухшие. Постоянный мат-перемат. А сколько раз я её заставала с ними в постели. Мало того, некоторые начали уже и ко мне приставать. Я не могу больше этого выносить.

— И чё, ты не можешь с ней ничего поделать?

— Да чего я только с ней не делала, чтобы она перестала пить. И деньги забирала, и водку выливала. Да только всё напрасно. Я уже устала с ней бороться. У меня нет больше сил.

— Бедная, — жалеет её Эмма.

— Я не знаю, как мне выйти из этого. У меня нет другого выхода. Я ненавижу свою мать. Это она сделала меня такой. Это она довела меня до таких мыслей. Вчера я ей сказала, что покончу с собой, если она не бросит пить. И что? Она тут же нажралась. И до сих пор, наверно, в хлам упитая. Она ничего не понимает. Её ничем не проймёшь.

— Это такая болезнь. Она не лечится.

— Я знаю. Но мне от этого нее легче. Мне ничто не в радость. Постоянная тяжесть на сердце, постоянная головная боль. Я больше так не могу.

— Прекрати!

— Я хочу прекратить эту боль.

— Покажи мне свои зубы, — неожиданно говорит ей Эмма.

— Зачем?

— Покажи!

Мара щерит зубы: клыки у неё, действительно, выдающиеся.

— А правда, что ты сама у себя пьёшь кровь?

— Правда. А знаешь почему?

— Почему?

— Потому что я ненавижу себя. Я ненавижу свою жизнь. Я хочу себя убить.

Эмма не знает, что ещё сказать. Мара также неожиданно замолкает. На неё страшно смотреть.

— Значит, ты с самого начала шла сюда с определённой целью?

Мара молча кивает.

— И именно поэтому я здесь тебе мешаю?

Мара вновь коротко кивает. Как ещё можно отвечать на риторические вопросы?

— Зачем же ты тогда вернулась? — задаёт ей тогда Эмма настоящий вопрос.

— Я подумала, что если ты хочешь стать моей подругой… ты поможешь мне это сделать.

То, что слышит Эмма, приводит ее в состояние шока.

— Убей меня…убей себя? — повторяет она слова из той песни.

— Так ты поможешь мне? — спрашивает Мара и пытливо заглядывает ей в глаза в ожидании ответа.

Эмма отрицательно качает головой.

— Ну тогда забудь обо всём, что я сказала, — резко отвечает Мара, порываясь уйти.

— Подожди, — останавливает её Эмма, касаясь её руки.

— Что ещё?

— А как ты хочешь это сделать?

— Я сказала, забудь!

Не зная, как избавиться от Эммы, Мара решает вновь подняться на крепостной вал.

— Каким образом? — спешит за ней Эмма.

— Забудь, я сказала.

— И всё-таки? — не отстаёт Эмма.

— Отстань от меня!

— Не отстану!

Мара поднимается на вершину вала и останавливается возле цветущей груши.

— Какая разница — как?

Эмма становится рядом и, разглядывая раскинувшуюся внизу центральную поляну крепости, неожиданно замечает свисающую с груши верёвку. Верёвка раскачивается сама собой. Но рукой до неё не дотянуться. Догадка озаряет её.

— Так вот зачем тебе была нужна моя помощь?

— Ты очень догадливая девушка, — отвечает Мара, — я просто поражаюсь иногда твоей догадливости.

— Ты хочешь сделать это здесь?

— Ну что ты? — усмехается Мара. — Тут же полно людей. Нет, только не здесь. Не на этом дереве.

— А на каком?

— Не скажу.

— Ты что, издеваешься?

Мара-Мария усмехается своей коронной усмешкой: отрывистым «ха-ха».

— Эмма, короче, забудь об этом. Я всё выдумала.

— Как это выдумала?

— Специально для того, чтобы ты…ну… прониклась здесь духом Ангста.

— Ангста?

— Ну это такой… Вселенский страх, короче.

— Я уже давно им прониклась. Так значит, ты меня развела? Блин, умираю, так хочется курить. Не действует на меня этот заговор.

— Он не сразу действует.

— Жаль, что ты не куришь. Хотя…вот ты не куришь и не пьёшь, а здоровенькой умрёшь.

— Это точно, — усмехается Мара.

— Хочешь, тебя научу?

— Спасибо, не надо. Мне уже поздно учиться.

Справа от придорожного камня неподалёку от входа в потерну № 6 на полянке, окружённой берёзами, врыт шестиметровый столб. На вершине столба, символизирующего мужское достоинство, установлен венок, сплетённый из зелёных веток ивы.

От венка спускаются до земли шесть длинных разноцветных лент. Венок, символизирующий женское достоинство, установлен так, что может вращаться. От берёз, увешанных серёжками, доносится дивная музыка. Откуда она здесь? Кто-то играет на флейте?

Шесть девушек, одетых в старомодные однотонные платья, явно взятых из сундуков своих прабабушек, взявшись каждая за свою ленту, плывут по кругу вокруг столба. Под одной из берёз, прислонившись к дереву спиной, сидит длинноволосый парень. Острые, явно накладные ушки эльфа, выглядывают у него из-под волос. Он-то и играет на флейте. Его пальцы, словно заводные, снуют по ней.

В чарующие звуки старинной кельтской мелодии неожиданно вплетается надрывный тревожный зов.

— Зо-я! — безутешно зовёт где-то мать своего ребёнка. — Зо-я!

Вскоре из-за вала выходит женщина в красном сарафане. Заметив танцующих эльфиек, она направляется к ним.

— Извините, вы тут девочку не видели? — обращается она к одной их них.

Та отрицательно машет головой и идёт дальше по кругу.

— В белом платье, — не отстаёт от них мамочка.

— Нет, у нас тут все только в зелёном, — отвечает ей другая эльфийка, идущая следом, и кивает на двух маленьких зелёных человечков — мальчика и девочку, одетых в зелёные костюмчики.

— Спросите у орков, — советует ей третья эльфийка, идущая следом, — может, они знают.

— А где они? — спрашивает Навка.

— Вон там, — кивком головы показывает третья эльфийка.

Женщина в красном сарафане направляется к другой компании, разлёгшейся на траве неподалёку от потерны № 5. В отличие от эльфов, на орках надеты лишь мохнатые шкуры. В руках у них пластмассовые мечи и деревянные секиры.

— Орки, вы тут девочку в белом платье не видели?

— Нет, — небрежно отвечает один из орков.

— Дочка у меня пропала.

— Идите, идите, мамаша, — отвечает самый брутальный орк. — Не видели мы вашу дочку.

— Эх, ребята, — вздыхает она, — не в те игры вы играете и не тем богам поклоняетесь.

Заметив на валу гимназисток, женщина в красном сарафане поднимается к ним:

— Девушки…

— Да, — отвечает Эмма.

— Дочка у меня здесь пропала. Вы её, случайно не видели?

— А как она выглядит? — спрашивает Мара.

— В белом платье, с длинной косой.

Эмма отрицательно качает головой.

— А что, она заблудилась?

— Не знаю, может, и заблудилась, — пожимает плечами женщина в красном сарафане. — Зоя! Зоя! — зовёт она с вершины вала свою дочку и прислушивается.

Нет ответа. Навка вновь оборачивается к Маре и вдруг видит над её пробитой аурой чёрную сущность, невидимую никому, кроме неё. Чёрная тварь настолько разрослась и увеличилась в своих размерах, что уже не помещается в теле готессы. Обхватив Мару когтистыми лапами, нежить держится у неё на спине.

— Тебя зовут Мария?

— Да. А как вы узнали?

— Неважно. Прошу тебя, Мария, не делай этого.

— Чего этого? — спрашивает Мара-Мария.

— Того, что ты задумала.

Ошеломлённая Мара застывает на месте.

— У тебя для этого… нет никаких веских причин, — добавляет Навка.

Чёрные глаза Мары широко раскрываются. От изумления она даже теряет дар речи.

— А как…?

— Что как?

— Как вы догадались?

— А тут и догадываться нечего. Ты просто так выглядишь. Ты уже наполовину мертва. Нежить выела тебе все мозги.

Поняв, что она обнаружена, нежить испуганно поджимает хвост и стремится как можно глубже всунуться в тело своего носителя.

— Какая ещё нежить?

— Чёрная.

— Женщина, а у вас с головой всё в порядке?

— В отличие от тебя, — внимательно смотрит на неё Навка, — у меня с головою всё в порядке, Мария. Просто, кроме меня, этих тварей больше никто не видит.

Эмма судорожно щёлкает зажигалкой. Она давно уже держит во рту сигарету. Вспыхнувший огонёк озаряет её зрачки. Эмма с наслаждением затягивается. Огненно-красное пламя, разгораясь, пожирает спрессованный в сигарете табак прямо на глазах.

Навка внимательно смотрит на Эмму и вдруг невольно отстраняется.

— Тебя, кстати, это тоже касается, — говорит она Эмме.

Дымный бес сидит внутри Эммы и с явным наслаждением вдыхает поступающий в её лёгкие дым.

— Думаешь, это ты сейчас куришь?

— А кто же? — недоумевает Эмма.

— Это бес сейчас курит в тебе.

Поняв, что он обнаружен, дымный бес тут же подтягивает выше свисающий чуть ли не до земли змеиный хвост и сворачивается в клубок.

— Он использует тебя.

— Никто меня не использует. Женщина, вы чего?

— Ничего, мне вообще-то без разницы. Это тебя, в принципе, должно волновать. Это ведь ты одержима им.

— Вот только не надо меня грузить.

— Ты и так уже нагружена больше некуда. Просто не видишь этого.

— А вы, значит, её видите? — ухмыляется Эмма.

Навка кивает.

— Почему же тогда дочку свою вы не видите?

— Я не знаю, — обескуражено отвечает Навка и, тяжко вздохнув, сбегает вниз, в крепостной ров.

Изнизу она вновь кричит им:

— Уходите отсюда, девушки! Не ищите себе приключений на голову. Иначе они сами вас найдут.

— Она чё, больная? — затянувшись дымом, спрашивает Эмма.

— Я бы не сказала, — отвечает Мара.

«А может, и правда?» — доходит до Эммы, — «Может, и правда, во мне кто-то есть. Тот, кто терзал меня всё это время. Кто пытался сбросить меня с крыши, кто заставлял меня резать вены и принимать снотворные таблетки».

Эмма и Мара вновь спускаются с вала на поляну и подходят к придорожному камню.

— Он тут вместо ориентира, — объясняет Мара. — Сюда сходятся все дорожки. Поэтому все здесь обычно и назначают свои встречи.

Неожиданно на дальнем плане за деревьями показывается милицейский джип. Машина стремглав выезжает на поляну, проезжает мимо танцующих вокруг столба эльфиек, мимо придорожного камня и останавливается возле прилёгших неподалёку на травке орков.

Те почему-то бросаются бежать в разные стороны. Но из полуоткрытого окна раздаётся предупреждающий выстрел в воздух, и из салона выскакивают двое милиционеров в камуфляже.

— На место! Лежать! Вы щас у нас тут все ляжете! — грозит им один из них пистолетом.

Девушке-орку удаётся скрыться в потерну. Танцующие девушки вместе с флейтистом испуганно бросаются врассыпную к валу и, поднявшись наверх, скатываются вниз по эскарпу в ров. Эльфы с луками, оценив ситуацию, также присоединяются к ним. На валу, спрятавшись за куст, остаётся лишь одна эльфийка.

Мара и Эмма прячутся за придорожный камень, присев перед какой-то маленькой оградкой, которая вплотную примыкает к камню.

Орки понуро возвращаются на место.

— Лечь всем на землю! — приказывает им водитель.

Все, кроме одного, подчиняются приказу. Самый брутальный орк остаётся сидеть.

— Лежать — была команда! — бьёт его командир ногой в бок, — и не дергаться! Отвечайте, кто такие?

Брутальный орк, получив по почкам, хрипит:

— Орки.

— Кто? — орёт милиционер.

Брутальный орк мгновенно соображает, что милиционер вряд ли слышал когда-нибудь это слово, и тут же поправляется:

— Студенты мы!

— Какие ещё на… студенты? — орёт командир. — Сатанисты грёбаные! А ну признавайтесь, где девочка? Что вы с ней сделали?

— Какая девочка?

— В белом платье и с косой.

— С такой? — показывает руками орк-шутник, словно держа в руках палку с косой.

Командир со всей силы хватает его за волосы.

— С такой!

— Мы тут вообще такой не видели, — приподнимает голову поэт-орк. — Это женщина та в красном сарафане всё выдумала.

— Женщина выдумала, а вы, значит, правду говорите? — недоверчиво спрашивает водитель и с размаху бьёт его также в бок. — А если по почкам?

— Мы, правда, студенты! — кричит поэт-орк.

— А документы есть?

— Нет.

— Ну тогда не факт, что это правда, — говорит командир, помахивая пистолетом. — А вот то, что вы все в таких странных нарядах, явно доказывает вашу принадлежность к секте.

— Какой ещё секте? — возмущается третий лежащий, повар-орк, и также получает ногой.

— Сатанистской, твою мать! Руки всем за спину.

Покинув поляну, Эмма и Мара сворачивают налево и идут по Бастионному шляху вдоль высокого внутреннего вала. С другой стороны грунтовая дорога обрывается крутым Ведьминым яром. Оттуда и доносится вдруг противный звук, похожий то ли на писк, то ли на вой.

— Это не волки? — спрашивает Эмма.

— Откуда здесь волки? — пожимает плечами Мара.

— У-у-у-у, — протяжно завывает что-то совсем неподалёку.

— А кто ж тогда это воет?

— Откуда я знаю?

— А может, это оборотни?

— Скорее всего, — усмехается Мара.

— У меня такое впечатление, — вздыхает Эмма, — что гора эта просто переполнена всякой нечистью.

Они подходят к месту, где от Бастионного шляха ответвляется вправо тропинка, ведущая в Ведьмин яр. Оттуда и доносится вновь жуткий звук.

— Слышишь? — испуганно шепчет Эмма. — Совсем близко.

— Ага, — останавливается Мара.

— Пошли назад, — оглядывается назад Эмма.

— Щас, я только покажу тебе моё любимое местечко.

Через несколько шагов Эмма неожиданно замечает в зелёном валу, мимо которого они идут, чёрный провал очередной потерны. Правда, в отличие от других тоннелей, в конце которых виден свет, в этой потерне света не видно.

— А чё там так темно?

— Та нет выхода.

Мрак в арке, выложенной из жёлтого кирпича, начинается чуть ли не в метре от входа. Чернота на расстоянии вытянутой руки стоит такой плотной стеной, что почти осязаема. Хочется бежать отсюда без оглядки. Эмма даже отступает на шаг назад.

— Жуть.

— А мне здесь нравится. Здесь так готично. Правда, напоминает склеп?

— Скорей, вход в преисподнюю.

— Ты угадала. Видишь этот знак?

Между двумя осинами, растущими перед входом, Эмма замечает едва различимый знак: три полукруга, один другого меньше, насажены на длинную прямую линию.

— И что этот знак означает? — спрашивает она.

— Что именно здесь и живёт Змей.

— Какой ещё Змей?

— Тот самый…Лучезарный, — понизив голос, чуть ли не шёпотом уточняет Мара, — который девушек похищает..

— Ты серьёзно или прикалываешься?

— Серьёзно, — сдерживая улыбку, произносит Мара.

— Так это и есть та самая потерна, куда ты ещё ни разу не заходила?

— Да. Но сегодня мне почему-то хочется в неё зайти.

Эмма с недоумением смотрит на неё.

— И тебе не страшно?

— Сегодня мне ничего не страшно. Не хочешь составить компанию? — неожиданно предлагает ей Мара.

— Ты что? А вдруг там и действительно… этот Змей, — , - поддерживая игру, в шутку пугается Эмма, — не, я к Лучезарному не хочу.

— Идём! — усмехается Мара.

Она берёт её за руку, но Эмма тут же вырывает её.

— Нет, я туда не пойду!

— А меня чего-то так тянет туда.

— С ума сошла! А вдруг он и, правда, там. Видишь, там чьи-то глаза светятся?

Мара с заметной тревогой вглядывается во тьму, но ничего не замечает.

— Да нет там никого! Не хочешь вместе — я пойду сама.

Мара заходит в провал. Эмма хватает её за руку и тянет назад.

— Ты что, сдурела?

— Пусти! — вырывает Мара руку. — Я хочу туда зайти. И я это сделаю! Я всегда хотела это сделать.

Она вновь переходит границу, отделяющую свет от темноты.

— Снова хочешь спрятаться от меня? — кричит ей Эмма.

Через несколько шагов Мара исчезает во мраке.

— Бррр, как мне холодддно!!! — доносятся оттуда её слова.

Эмме видятся внутри чьи-то горящие глаза — две голубые точки. Она тут же бросается вслед за Марой и вскоре силой вытаскивает её за руку из черноты.

— Снова хочешь оставить меня здесь одну? Не выйдет! Я не пущу тебя туда!

— Ладно, — соглашается Мара. — Не сейчас, так позже. Но я всё равно туда зайду.

Пробки, пробки, окурки, мужские окурки и женские, с жёлтым фильтром и с белым…

А также кульки из супермаркета, скомканные салфетки, пластиковые стаканчики, пластиковые тарелочки, измазанные горчицей, испачканные кетчупом…

И бутылки, бутылки, всевозможные бутылки, от воды, от водки, от вина, от пива….

В праздники народ идёт на Девичью гору исключительно для того, чтобы напиться, нажраться и оставить свой след на ней в виде пепелищ, битого стекла, одноразовой посуды и невразумительных автографов на стенах форта.

Завалы мусора поистине впечатляют: практически на каждой поляне возвышаются терриконы стеклянных бутылок, а пластиковые бутылки и алюминиевые банки валяются практически на каждом шагу.

К двум часам дня на огромной поляне неподалёку от потерны № 8 уже повсюду видны пьяные компании. С поляны доносятся дикие крики, идиотский смех, стелется дым от костра, пахнет духмяным паленым мясом. Шампура разложены на кирпичах, вынутых, видимо, из стен потерны — больше неоткуда.

Муромский выходит на поляну с огромным чёрным пластиковым мешком в руках. Добрыня, подбирая по пути разбросанные бутылки, вбрасывает их в мешок одну за другой.

— Сколько их здесь! — удивляется он. — Ни в одном другом парке я столько не видел.

— Это всё от страха.

— Что?

— Это потому здесь так много пьют, чтобы избавиться от страха. Ведь пьяному море по колено и даже черти не страшны.

Совсем неподалёку от них гуляет большая компания — пять парней и три девушки.

— А мне ещё чё рассказывали в школе, — продолжает Добрыня. — Ходят тут по горе два ненормальных. Как увидят пьяного, то вливают ему через воронку в рот литровую бутылку водку — а это смертельная доза, между прочим, если сразу выпить без закуси. После этого тот уже не встаёт.

Из компании доносятся пьяные возгласы:

— Наливайте, сколько можно ждать!

— Между первой и второй перерывчик небольшой.

Одна из девушек кидает им опорожнённую бутылку из-под водки.

— Ей, ребята, заберите у нас ещё одну.

Добрыня подбирает брошенную бутылку, бросает её в переполненный мешок и затем помогает Муромскому оттащить его к стоящему на обочине мусоровозу.

Прибрав на поляне, Добрыня и Муромский спускаются в ров, где мусора накидано не меньше, а может быть, даже и больше. Муромский тянет за собой чёрный пластиковый мешок, а Добрыня, тот и дело нагибаясь, закидывает в него подобранные по пути пустые сигаретные пачки и бутылки.

— Я вот думаю, у нас было бы гораздо меньше работы, если бы на водочных этикетках огромными буквами писали бы «ЯД. Опасный наркотик. Употреблять только самоубийцам».

— Не поможет. Вон на сигаретных пачках давно уже печатают траурные рамки, а производство сигарет только растёт.

— Значит, спиртное и сигареты надо продавать не в магазинах, а в аптеках. И выдавать всё это только по предъявлению специальной карточки наркомана, которые уже не могут без этого.

— Ага. Тогда у нас бы все магазины станут аптеками.

Навстречу им по склону рва спускается Злой. Заметив его, Добрыня возмущается.

— Ну где ты ходишь? Мы без тебя уже три мешка отволокли.

Подобрав по пути бутылку, Злой закидывает её в мешок.

— Извините, пацаны, задержался.

Заметив на земле брошенную кем-то зажигалку, он также подбирает её.

С противоположного склона спускается в ров, неуверенно перебирая ногами, какой-то пьяный мужик. По пути он, задрав голову, прикладывается к початой бутылке водки.

Заметив алкаша, Добрыня усмехается:

— А вот была бы водка безалкогольной, как пиво, товарищ вряд ли бы так надрался!

— Ага, пил бы он её тогда! — Злой несколько раз подряд щёлкает зажигалкой. — Или ты хочешь давать её, как плацебо?

Зажигалка не даёт огня. Тем не менее, Злой зачем-то суёт её себе в карман.

— Нет, с ними надо иначе! — он решительно поднимается по склону навстречу пьяному.

— Эй, мужик, хватит бухать!

— Чё? — осоловелым взглядом смотрит на него алкаш.

— Вот скажи, нафига ты пьешь?

— Чтоб хорошо было.

— Ну так потом же будет херово.

— Так я опохмелюсь?

— А потом опять по новой?

— Ага.

— А ты не задумывался, что это специально так задумано, чтобы все шло по кругу? По змеиному кругу.

— Чё, кирнуть хочешь?

— Не хочу.

— На, кирни. Мне не жалко.

Злой принимает бутылку и переворачивает её горлышком вниз. Алкаш лишь хлопает глазами, не врубаясь, как можно таким наглым образом выливать спиртное на землю.

— Мертвое — мертвым, живое — живым, — монотонно произносит Злой при этом. — Водка — это мёртвая вода.

— Ты чё делаешь? — спохватывается мужик, когда в бутылке уже почти ничего не остаётся.

— Не видишь, что ли? Разрываю круг.

— Ты чё делаешь, гад? — выхватывает он у Злого бутылку и, запрокинув её ко рту, судорожно допивает последние капли.

Видимо, капель этих там оказывается недостаточно, поэтому он со злостью выкидывает пустую бутылку в ров.

— Да я тебя… за это! — замахивается мужик кулаком.

Злой уклоняется от удара и алкаш по инерции падает. Скатившись по крутому склону в ров, он ударяется головой о кирпич неподалёку от кострища и вырубается.

Злой спускается к алкашу и тормошит его.

— Вставай!

Тот слегка приоткрывает глаза и бормочет:

— Не, не встану. Меня не поставить на колени. Я лежал и буду лежать.

К поясу Злого приторочен рулон чёрного скотча. Оторвав два небольших куска липкой ленты, он крест-накрест приклеивает их на лоб Коляна. Крест на лбу человека означает, по его мнению, крест на нём, как на человеке. Тавро.

Мимо пьяной компании, оглядываясь по сторонам, проходит женщина в красном сарафане.

— Вы не видели здесь девушку в белом платье? — привычно спрашивает она.

Один из парней отвечает:

— В белом платье не видели, а вот в красном сарафане сама к нам пришла. Садись к нам. Веселее будет.

— У меня дочка пропала.

Второй парень машет ей рукой, как давней знакомой:

— Да успокойся ты, ничего с ней не случится. Посиди пять минут с нами.

Навка, впервые видя этого парня, мотает головой. Первый тем временем наливает в пластиковый стаканчик водку и предлагает ей.

— На, выпей. За то, чтобы она скорее нашлась.

— Я не пью.

Второй делает изумлённые глаза:

— Как это не пьёшь?

Он поднимается, берёт у приятеля стаканчик и со стаканчиком подходит к Навке.

— Ты чё, больная?

— Нет, — отвечает Навка. — Поздоровей тебя буду.

— Колян! Отстань от неё! — кричат ему из компании.

Но Колян не отстаёт.

— Не пьют сейчас только больные или те, кто замышляет какую-то пакость. Уже проверено.

Навка видит вдруг, что говорит это не он, а зелёная тварь, сидящая в нем.

— Ты ж против нас ничего не замышляешь? — говорит ей зелёная нежить.

— Нет.

— Ну, тогда не стесняйся, — ухмыляется зелёная нежить, а Колян протягивает ей стаканчик.

— Я вообще не пью, — твёрдо заявляет ей Навка. — Никогда не пила и пить не собираюсь.

— Значит, не будешь? — оскорбляется нежить в лучших чувствах.

— Нет.

— Ну, а я выпью.

Колян опрокидывает в себя стаканчик, и Навка видит, как зелёная нежить внутри его жадно поглощает горючую жидкость.

— Видел бы ты себя со стороны, — обращается к Коляну Навка, пытаясь поговорить именно с ним, а не с этой зелёной тварью. — Это ж яд! Ты же травишь себя, — предостерегает она его.

Но он её не слушает, в то время как нежить лишь поддакивает:

— Ага-ага.

Навка наклоняется к уху Коляна и шепчет ему:

— Ты просто не видишь этого, а я вижу. В тебе сидит нежить.

— Кто? — удивляется Колян.

— Зелёная тварь.

Обнаруженная сущность тут же поджимает хвост и прячет голову, не понимая, что укрыться ей от взора Навки невозможно.

— Ты одержим ею, — продолжает Навка. — Эта тварь питается исключительно алкоголем. Потому она и подсадила тебя на водку, чтобы ты постоянно её употреблял. Это не ты пьёшь водку, а она!

Зелёная нежить вдруг вскидывается вне себя от ярости:

— Ты чё мелешь? Ты чё, больная?

Не обращая на неё внимания, Навка громко шепчет Коляну в ухо:

— Она пожирает тебя изнутри! Она использует твоё тело и тем самым губит тебя. Ты просто этого не видишь!

— Чего ты грузишь меня? — отстраняется Колян. — Пошла нафиг отсюда!

— Вот-вот! Пошла нафиг! — с довольным видом кричит ей зелёная нежить.

— Я-то уйду, — говорит Навка Коляну, а затем обращается к нежити. — Только знай, что и тебе недолго осталось. Ты умрёшь вместе с ним.

— Ничего. Как-нибудь переживу. Дураков много. Тело для меня всегда найдётся. А ты иди-иди. Не порть аппетит. И не мешай процессу.

Навка уходит с поляны и, мотая головой, говорит сама себе:

— Вот так всегда! К ним с добром, им хочешь помочь, а они тебя нафиг посылают.

Откуда-то издалека доносится зловещий звук. Едва уловимый звук, чем-то похожий на писк. Порой этот писк пропадал, а порой переходил в протяжный вой. Причём, это был вой не животного, а явно искусственного происхождения.

Жуткие звуки издавал прибор Explorer SE Professional — универсальный многочастотный металлодетектор для поиска сокровищ, кладов, потерянных драгоценностей, монет, золотых самородков в техногенных отвалах и многого другого.

Цель в нём обследуется сразу всеми частотами, тут же проверяется проводимость и индуктивность металла, мощный процессор обрабатывает полученный сигнал и выводит на дисплей полную информацию о цели: тип металла, глубину залегания и размер цели.

Распознавание одного только золота и игнорирование других металлов сделали этот металлоискатель лучшим в мире. Когда он начинает жутко пищать, это означает, что под землёй находится какой-то мелкий предмет, будь то серёжка или кулончик. Когда же он зловеще воет, как волк, — под землёй скрывается явно что-то крупное.

Держит металлоискатель в руке Костя Скарбник. В другой руке у него сапёрная лопатка. Судя по тому, что пищит и воет у него постоянно, от находок, видимо, у него нет отбоя.

Глядя на процессорный блок и водя туда-сюда над землёй поисковой катушкой, он настолько увлечён поисками, что не замечает подошедших сзади к нему двух молодых людей, одетых в чёрные джинсы и чёрные футболки. Снятые белые свитера повязаны у них за рукава на поясе и свисают спереди, как запоны.

— Ну, что, копарь, как дела? — выходит один из них из-за его спины.

Скарбник тотчас выключает металлодетектор.

— А что такое? — настораживается он, выставляя вперёд сапёрную лопатку.

Незнакомец в тёмных очках пренебрежительно смотрит на него. На его чёрной футболке золотится треугольник, в который вписаны две золотые буквы S — логотип Super Snake.

Скарбник чувствует за своей спиной ещё чьё-то присутствие. Оглянувшись, он замечает лишь тень того, кто, ускользая, вновь прячется за его спину.

— Это ты могилы здесь повскрывал? — угрожающе спрашивает его незнакомец.

— Нет, не я.

— А я вижу, что ты врёшь.

Взгляд незнакомца словно пронизывает его сквозь тёмные очки.

— Как это можно видеть?

— Я вижу тебя насквозь.

Скарбник вновь оглядывается, чтобы проследить, кто скрывается у него за спиной, но это ему опять не удаётся.

— Ну, ладно, — вздыхает он. — Допустим, несколько могил, я и, правда, здесь вскрыл. Но это было давно. А сейчас я не по этим делам.

— А по каким?

— Теперь я ищу лишь то, что на поверхности. Как ни странно.

— Да, как ни странно, сейчас ты говоришь правду. И как улов?

— Да есть немного.

— А что, если не секрет? Золотишко?

Скарбник чувствует вдруг некую слабость в ногах и ясно осознаваемое им принуждение говорить только правду.

— Есть и золотишко.

— Откуда на земле может быть золотишко?

— Я и сам не знаю, — помимо воли признается Скарбник незнакомцу в том, в чём никогда бы не сознался. — Здесь очень многие теряют золотые украшения. Почему-то больше всего — колечки. Я всё это раньше собирал на пляже. Но здесь этого добра находится гораздо больше.

Скарбник чувствует, будто земля уходит у него из-под ног. Ему не видно, как второй незнакомец водит за его спиной рукой и открытой ладонью вытягивает из него энергию.

— А знаешь, почему? — спрашивает его первый.

У Скарбника подкашиваются ноги.

— Почему? — падает он на колени.

— Потому что Девичья гора взимает дань со всех, кто сюда приходит.

— Теперь буду знать, — поникает он головой.

— Давай сюда кольца! — приказывает ему незнакомец в тёмных очках.

— С какой стати? — поднимает он на мгновенье голову и вновь поникает.

Второй незнакомец выходит из-за его спины.

— Потому что всё, что здесь лежит, как на земле, так и под землёй, принадлежит нам.

— А кто вы? — еле слышно спрашивает Скарбник, приоткрывая глаза.

Незнакомцы не отвечают ему. Бесполезно отвечать тому, из кого высосана почти вся энергия.

— Вы чё, властелины Лысой горы? — из последних сил спрашивает их Скарбник и валится ничком на землю.

— Нет, мы властелины этих колец, — насмешливо отвечает один из них и шарит по карманам поверженного на землю Скарбника.

Вытащив из кармана его куртки целую жменю золотых украшений, он с интересом перебирает их на ладони. То, что ему не нравится, а именно серебряную цепочку с анхом, он запихивает назад ему в карман, а всё остальное забирает себе.

Насилу вытянув подругу из страшного тоннеля, ведущего в подземелье, Эмма уводит её назад как можно дальше от этого места. Она до сих пор держит Мару за руку, хотя та уже и не противится ей. Но не проходит и минуты, как пальцы её вновь выскальзывают из ладони Эммы.

— Подожди меня здесь, — говорит ей Мара, останавливаясь.

— Чего ещё?

Мара снимает с плеча чёрную сумку и передаёт её подруге.

— Постой здесь, пока я схожу тут…ну, — показывает она на кустики.

Эмма понимающе кивает ей, и Мара поднимается на вал.

— Только не сбеги от меня, как в прошлый раз, — предостерегает её Эмма.

— Ладно, — обещает ей сверху Мара.

Эмма стоит, озираясь по сторонам. Неожиданно слева она слышит приближающееся шарканье ног по гравию. Кто-то направляется сюда по Бастионному шляху, невидимый за поворотом.

Эмма напряжённо смотрит в ту сторону. Но в последний момент неизвестный вдруг останавливается, словно прячась за деревом. Постояв там какое-то время, он почему-то поворачивает назад. Эмма слышит теперь удаляющееся шарканье ног по гравию.

— Мара! — кричит Эмма.

Никто ей не отзывается. У Эммы лопается терпение, и она взбирается на вал. Подойдя к тем кустикам, за которыми скрылась Мария, она видит, что никого там нет и в помине.

— Мара! — зовёт она, — ты где? Что опять за шуточки?

Эмма идёт по гребню вала дальше и неожиданно замечает Мару внизу. Та висит спиной к ней на верёвке, привязанной к дереву. По-видимому, она повесилась совсем недавно, потому что её повисшее тело раскачивается с большой амплитудой.

Эмма смотрит и не знает, что делать.

— Люди! — кричит она.

Но никого из людей нет поблизости. Даже идиотского смеха наркоманов больше не слышно. Эмма срывается вниз с вала, добегает до Мары, повисшей в метре от земли, и зачем-то начинает тянуть её за ноги, не понимая, что таким образом она ещё сильнее затягивает петлю.

Но, как ни странно, ей почему-то легко удаётся стянуть её на землю. Мара валится на неё, и они обе падают.

— Ты чё, с ума сошла? Ненормальная!

Возмущённое лицо внезапно ожившей Мары возвышается над Эммой.

— Это я ненормальная? — недоумевает Эмма.

— А кто же? Ты зачем меня за ноги потащила? — в глазах Мары пляшут бесенята. — Я же на тарзанке каталась.

Она весело хохочет. Эмма озадаченно смотрит вверх, и точно: вверху болтается тарзанка. Они поднимаются с земли и отряхиваются.

— Как можно так шутить?

— Я и не думала шутить. Я всегда здесь на тарзанке катаюсь. А ты чего подумала?

— Я даже подумать ничего не успела. Ты меня чуть до инфаркта не довела!

— Инфарктов у малолеток не бывает.

— Но твоя голова ведь была в петле.

— Это тебе так показалось.

— Да тебя за такие шутки убить мало!

— Ты же только что меня спасла! — смеётся Мара.

— Она ещё и ржёт! Ну вы, готессы, и странные, — качает головой Эмма.

Они спускаются в Ведьмин яр.

— Опа, — неожиданно замирает Мара, — опять кто-то в чёрном идёт.

— Кто? — спрашивает Эмма и тут же испуганно замолкает, заметив вдалеке на дорожке высокого чернобородого мужчину в чёрном плаще до пят.

Девушки мигом приседают за оказавшимся рядом поваленным деревом. Присев на корточки, они прислоняются спиной к шершавой коре мертвого дуба и с замиранием сердца прислушиваются к приближающимся шагам на дорожке.

Неожиданно шаги смолкают. Эмма и Мара обеспокоенно поворачивают голову направо, потом налево — никого. Эмма встревожено смотрит затем на Мару, та недоумённо пожимает плечами.

Не решаясь привстать и посмотреть, где же тот мужчина, Эмма на всякий случай поднимает глаза кверху, и сердце уходит у неё в пятки: прямо над ней сверху нависает черная борода.

— Девушки, извините, — обращается к ним мужчина.

— Что? — успевает спросить Эмма.

Понимая, что в таком положении разговаривать неудобно, чернобородый обходит поваленное дерево и заходит к ним справа. Девушки, не решаясь привстать, так и остаются зачем-то сидеть на корточках.

— Я, видимо, заблудился. Не подскажите, как выйти отсюда? — спрашивает их мужчина в чёрном плаще.

— Вон, по этой тропинке идите, — показывает рукой Мара. — Она и выведет вас из Ведьминого яра.

Видя, что мужчина с крестом на груди вполне адекватный, Эмма успокаивается. Но нервное напряжение после перенесённого стресса даёт о себе знать. Вынув из пачки сигарету, она небрежно засовывает её в свой очаровательный ротик и щёлкает зажигалкой.

Прикурив, Эмма затягивается с таким наслаждением, что кончик сигареты в одно мгновенье чуть ли не на целый сантиметр становится короче, тотчас превращаясь в пепел. Задержав во рту дым, она затем с видимым удовольствием выпускает его изо рта вверх. Целый шлейф сизого дыма.

— Из Ведьминого яра? — переспрашивает чернобородый.

— Да, — кивает Мара.

На Девичьей Горе всё видится иначе. Только здесь у многих впервые открываются глаза, и многое из того, что везде уже стало привычным, здесь кажется странным и неестественным.

Вот почему огонь и дым изо рта девушки кажется чернобородому таким же странным, как и Колумбу, который впервые увидел курящих индейцев в открытой им Америке. Вот почему джинсы и брюки девушек, такие привычные за пределами горы, кажутся ему здесь, на природе, столь же неприемлемыми для женского пола, как и в церкви.

Видимо, поэтому чернобородый на всякий случай спрашивает их:

— А вы, девушки сами, часом, не ведьмы?

— Ведьмы! — шутливо отвечает Эмма. — Здесь, на Девичьей, все девушки — ведьмы!

Но мужчина шуток не понимает.

— Ага, — прикусывает он губу, соображая, что делать дальше.

Он открывает саквояж и вынимает из него кропило и пластиковую бутылку.

— А вы что, поп? — спрашивает его Мара.

— Нет, я не поп, — отвечает чернобородый и опускает саквояж на землю.

— А кто? — спрашивает Эмма и так нервно затягивается сигаретой, что от неё не остаётся и половины.

Чернобородый не спеша откручивает бутылку, а затем обильно смачивает жидкостью кропило.

— Кто же вы тогда? — спрашивает Мара.

— Я инквизитор.

Испуганно подавшись назад, девушки ударяются затылками о ствол дерева. Довольный произведённым эффектом, инквизитор так же неторопливо закручивает бутылку.

— Дядечка, вы чего? — испуганно произносит Эмма.

— Значит, говорите, ведьмы?

— Да нет, мы — не ведьмы, я просто так сказала, — тараторит Эмма, — я пошутила.

— А чего это ты вдруг так… всполошилась?

— Ничего. Я просто… — вращает Эмма своими огромными глазами, — говорю вам, мы — не ведьмы!

— А если и так, то чего вам бояться… святой воды? — слегка встряхивает он кропило.

— Да не ведьмы мы! — чуть ли не кричит Эмма. — Вы чё, совсем, блин, уже? Какая я ведьма?

— Тогда перекрестись! — советует ей инквизитор.

Держа сигарету в руке, она наскоро и мелко крестится.

— Ты крещёная?

— Да.

— А разве так крестятся, с сигаретой в руке?

Эмма тут же суёт сигарету в зубы, и широко, показательно накладывает три пальца на чело, на грудь и на плечи.

— Ты православная?

— Да.

— В церковь ходишь?

— По праздникам.

— А ты когда-нибудь видела, чтобы кто-то крестился там с сигаретой во рту?

Эмма передаёт сигарету подружке.

— Давай снова. Только встань. И крестись ниже, не на грудь, а на живот пальцы опускай.

Эмма вновь осеняет себя крестным знамением, теперь уже по всем правилам.

— И поклонись.

Эмма кланяется.

— Да, вижу теперь, что не ведьма. Но зато я вижу другое. В тебе сидит бес. Ты одержима бесом. Табак — ведь бесовское зелье. Это дьявольский «ладан», а сигарета твоя — «кадильница» темных сил. Нельзя творить молитву, выпуская дым, аки дракон. Он душит тебя этим дымом. Твоя душа задыхается. Твоему духу нечем дышать. Брось сигарету! — приказывает он Маре.

Мара мигом бросает тлеющий «бычок» на землю.

— А теперь смотри!

Он с размаху кропит «бычок», но тот, вместо того, чтобы потухнуть, неожиданно мгновенно вспыхивает огнём, будто облитый бензином.

— Видели? Видели, как горит он… этот дьявольский «ладан»… от простой «святой» водички?

Вновь взмахнув кропилом, он окропляет этой водичкой Эмму и скороговоркой читает заклинание:

— Заклинаю тя, дьявола, змея, Люцифера, князя тьмы Господом Иисусом Христом сыном Божиим и сыном Марииным, альфою и омегою, от сего часа и минуты, да изыди от сего места со всеми своими нечистыми бесами.

Эмму аж передёргивает всю от неожиданности.

— Вы чё? Чё за бред вообще?

Инквизитор опускает кропило и бутылку в саквояж, закрывает его, а затем вынимает из кармана коробок спичек.

— А сейчас увидим, как из тебя этот бес выйдет!

Эмма, унюхав на своей розовой кофточке резкий запах, чем-то напоминающий запах бензина, решает не дожидаться, пока инквизитор чиркнет спичкой, и стремглав кидается прочь от него.

Мгновенно зажженная спичка летит вслед за Эммой, но не достигает её.

— Куда ты, исчадие ада? Постой! — бросается за ней инквизитор.

— А портфель? — кричит ему Мара, отвлекая внимание. — Портфель забыли! Со своей водичкой.

Она хватает его раскрытый саквояж и бежит в другую сторону. Опомнившись, инквизитор меняет направление и бросается за ней, как волк, метнувшись за вторым зайцем.

Увидев, что инквизитор догоняет её, Мара кидает саквояж ему под ноги. Инквизитор спотыкается и летит на землю. Мара со всех ног бежит к Эмме. Поджидая её, та видит, как инквизитор поднимается с земли и грозит им пальцем.

— Ах, вы ж, дьявольские отродья! Ну вы мне ещё попадётесь!

Эмма и Мара со всех ног бросаются прочь. Оглянувшись на бегу, Мара видит, как инквизитор собирает раскиданные в траве бутылку и кропило и складывает их в саквояж.

Эмма и Мара со всех ног несутся вверх по склону.

Они бегут, не оглядываясь, стремясь убежать как можно дальше от того места, где им встретился чернобородый. Они переводят дух, лишь оказавшись на вершине холма неподалёку от разрушенного здания бывшей пожарной части.

Запыхавшись и тяжело дыша, они смотрят на тёмную впадину Ведьминого яра, в любой момент, ожидая появления инквизитора. Наконец, Эмма облегчённо вдыхает:

— Фу, слава богу, оторвались!

Мара кивает:

— Да, вроде пронесло.

Принюхавшись к рукаву своей розовой кофточки, Эмма морщит носом.

— Нифига себе, как от меня несёт бензином.

— А прикинь, как бы ты вспыхнула, если бы он попал в тебя спичкой.

— И не говори!

Эмма замечает вдруг, что ей чего-то не хватает.

— Блин, я же сумку там свою оставила!

— Ну и что? Куда она денется?

— Ага! Там же сигареты и зажигалка. А мне так хочется сейчас курить! Нифига не действует на меня это заклинание!

— Оно не сразу действует.

— Блин, и чё теперь делать? Когда я остаюсь где-то без сигарет…там, где их невозможно достать… меня всегда почему-то охватывает паника.

— Ну, хочешь, я схожу сама…

— Ага. Чтоб тебя там сожгли заживо? Там же инквизитор.

Эмма взмахивает рукой, и вдруг застывает на месте.

— Мне он ничего не сделает, — отвечает Мара. — Я же не курю.

Эмма с недоумением смотрит на свою ладонь, затем трёт пальцами безымянный палец.

— Что ещё? — спрашивает Мара.

— Блин, и кольцо ещё потеряла. В гимназии не могла его снять, а тут вдруг само слетело.

— Где ж ты могла его потерять?

— Скорей всего, когда бежали. У того дерева, где мы сидели, я помню, оно ещё было на руке…

— Дорогое?

— Ну да. Его же мне Алёша подарил.

— Ну тогда пошли его искать.

— Пошли.

Они спускаются по склону, но, не пройдя и трёх метров, вдруг замечают далеко внизу выходящего из-за деревьев инквизитора. Девушки тут же бросаются назад к развалинам пожарной части.

Забежав за угол одноэтажной пристройки, Эмма бежит дальше вдоль стены, а Мара, переведя дух, выглядывает из-за угла. Инквизитор, поднимаясь вверх по склону и размахивая саквояжем, направляется именно сюда. Оглянувшись, Эмма останавливается:

— Ну что?

Мара бросается к ней.

— Он идёт сюда!

Девушки выбегают на Бастионный шлях. Дёрнувшись направо, они затем бегут налево. Через пару секунд они останавливаются, понимая, что на дороге они будут видны, как на ладони, и тут же принимают решение обойти пожарную часть с другой стороны.

Обогнув главное двухэтажное здание части, Мара вновь выглядывает за угол и видит инквизитора там, где они только находились — возле одноэтажной пристройки. Как только чернобородый скрывается за развалинами, Мара кивает Эмме, и они, словно перепуганные цыплята, со всех ног срываются вниз по склону обратно в Ведьмин яр.

Девушки сбавляют скорость только тогда, когда пожарная часть скрывается из виду. Заметив впереди знакомое поваленное дерево, Эмма ускоряет шаг и первым делом бросается искать свою сумку.

— Есть! — восклицает она, нагибаясь к земле.

Мара удовлетворённо хмыкает:

— Ну вот, я ж говорила. Куда она денется?

Эмма раскрывает сумку и шарит в ней рукой.

— Блин, а где же сигареты?

Мара искренне удивляется.

— Там нет сигарет?

— И зажигалки тоже нет. Неужели этот гад их забрал? Блин, и чего теперь мне делать?

— Я не знаю.

— Ладно, давай колечко искать.

Согнувшись в три погибели, они принимаются искать колечко. Эмма идёт впереди, Мара за ней, они перерывают руками густую траву, перелопачивают ногами прошлогодние листья, но колечко им на глаза никак не попадается.

Под одним из кустов Мара замечает вдруг втоптанные в землю пачку сигарет и зажигалку. Она нагибается, чтобы поднять находку и одновременно зовёт Эмму, но вдруг останавливается на полпути и осекается.

Эмма тут же оборачивается.

— Что?

Мара отвечает:

— Это бесполезно.

— Что бесполезно?

— Искать это колечко.

— Почему?

— Его уже не найдешь.

Эмма вновь наклоняется к земле и продолжает рыскать пальцами в траве.

— Не могло же оно сквозь землю провалиться?

Воспользовавшись моментом, Мара тут же прикидывает находку старыми листьями и безапелляционно заявляет:

— Могло. Девичья уже давно забрала его себе.

— Как это?

— Девичья таким образом взимает дань с новичков. Все, кто впервые попадают сюда, всегда что-нибудь теряют: кто — кольца, кто — цепочки, кто — кошельки.

— Это что ж получается? Гора грабит людей на ровном месте?

— Нет, это своего рода жертвоприношение. Я, например, год назад потеряла здесь свой анх.

— Анх?

— Ну, это такой крестик с петлёй — египетский символ вечной жизни, который по иронии судьбы стал символом готов — верных почитателей смерти.

Но это разъяснение мало волнует Эмму.

— Блин, и чё мне теперь делать? Чё я теперь Лёшке скажу?

Возвращаясь, Эмма и Мара замечают лежащего на земле Скарбника.

— Костя? А ты что тут делаешь? — спрашивает Мара своего одноклассника.

— Загораю, как видишь.

— В тенёчке?

— Ага, — кивает он. — А ты как здесь оказалась?

— Да так. Вышла вот с подружкой прогуляться.

Он опять пытается подняться.

— Что, не можешь встать?

Скарбник мотает головой.

— Прикинь, какая фигня. У меня что-то вообще нет сил.

— А что случилось?

— Короче, подошли сюда два чувака. Один гад всё время отвлекал меня разговорами, а другой в это время стоял за спиной и, видимо, вампирил. Вот все силы из меня и высосал.

— Ничего, — говорит Мара. — Я знаю, как тебе помочь. Давай вон к тому дубу.

Девушки помогают ему подняться. Обхватив их руками за плечи, Скарбник с большим трудом передвигает ногами.

— А это твой? — спрашивает Мара, кивая на валяющийся рядом металлодетектор.

— Ага, — кивает он.

— Металлоискатель? — замечает Эмма.

— Да.

— Так вот где ты находишь свои драгоценности? — догадывается Мара.

— Как видишь.

Теперь она понимает, почему все в гимназии называли Скарбника Чёрным Копарём. Одноклассники уважали его за то, что он часто дарил им всякие стреляные гильзы, кокарды и пряжки, а одноклассницы обожали его, когда им перепадали какие-то старинные монетки, черепки и безделушки, найденные им якобы на раскопках.

Его пассиям, правда, доставались от Кости большей частью современные женские украшения — всякие там колечки, цепочки и кулончики, которые он якобы также находил в тех самых местах. Но где находились эти переполненные сокровищами места, он никому не рассказывал.

— Что-то уже нашёл? — интересуется у него Мара. Ей он никогда ничего не дарил.

Скарбник вздыхает.

— К сожалению, весь мой сегодняшний улов забрали эти гады. Но ничего, у меня впереди ещё весь день и вся ночь.

— А ты и ночью собрался здесь искать?

— Ну да, ведь сегодня единственный день в году, когда золото само лезет из-под земли. И чем ближе к полуночи, тем сильнее.

Девушки подводят его к ближайшему дубу.

— Обними его, — говорит ему Мара.

Скарбник прикладывает голову к шершавой коре и широко обхватывает дуб руками.

— Ну как?

— Прикольно. Такое ощущение, будто внутри что-то циркулирует.

— Это соки земли. Заряжайся давай. Ну, а мы пошли.

— Подожди, — окликает Мару Костя.

— Что ещё? — останавливается она.

— Посмотри тут у меня в кармане. Кажется, там что-то осталось.

Мара возвращается. Засунув руку в боковой карман его куртки, она вытаскивает на свет серебряную цепочку с анхом.

— Нравится?

— Не то слово, — внимательно разглядывает она петлеобразный крестик.

— Ну, тогда я дарю это тебе.

— Спасибо, — благодарит она, — а откуда он у тебя?

— Здесь нашёл неподалёку.

— С помощью той штуки?

— Да.

— Да это же мой анх! — восклицает она, — который я ещё в прошлом году потеряла.

— Не фига себе! — удивляется Скарбник. — Это ж надо!

Мара надевает анх себе на шею, Эмма заискивающе просит:

— Вот если б ты и моё колечко нашёл.

— Какое колечко?

— С розовым камешком. Я его здесь неподалёку потеряла.

— Нет, проблем. Я вот только окрепну. А где?

— Вон там. Возле того поваленного дерева.

По тропинке идут двое. С виду — обычные парень с девушкой. Молодой человек несёт в руке чёрный дипломат, на девушке надет фирменный фартук с надписью «FEMME».

— Нашла кому сбагривать свой товар, — недовольно замечает парень. — Тут же в основном, малолетки собираются!

— Как раз этот контингент и интересует меня больше всего, — отвечает девушка. — Со взрослыми сложнее. Они уже о здоровье своём начинают думать. Боятся этих предупреждений в чёрных рамках. А дети, что? Они ничего не боятся!

— А смысл? В киосках ведь отраву эту им не продадут!

— Тут, главное, сыграть на негативизме ребёнка. Когда ему говоришь, ты ещё мал, тебе ещё нельзя, потерпи, вот когда тебе стукнет 18, тогда можно. Но слыша это, он никогда не станет ждать этих трёх-четырёх лет до своего совершеннолетия и любыми путями достанет сигаретку, чтобы её попробовать. Так что, на самом деле, это вовсе не запрет, а провокация. И, попробовав только одну сигарету, он уже мой навеки. Он уже заглотил приманку вместе с крючком, — злорадно усмехается девушка.

— Тем самым ты не оставляешь ему выбора, Дэн, — замечает молодой человек.

— Михаил! — укоризненно смотрит на него девушка, которая оказывается вовсе не девушкой.

— Тьфу, Даниэла, — замечает свою оплошность молодой человек, который, на самом деле, вовсе не человек.

— О каком выборе ты говоришь, Михаил? Все знают, что курение убивает здоровье. И многие хотели бы бросить курить. Таков их осознанный выбор. Но… они продолжают курить. И ты прекрасно знаешь, почему. Потому что когда башка трещит, а уши пухнут, выбор небольшой — доставай да кури!

Навстречу им по тропинке идут две школьницы. Одна — в распахнутом чёрном пальто и с поднятым кверху воротником, другая — в розовой кофточке и серых джинсах.

— Девушки, не проходите мимо, — с ходу начинает Даниэла, — у нас сегодня презентация.

— Презентация чего? — спрашивает Мара.

— Того, без чего не может обойтись ни одна современная девушка.

— А именно? — интересуется Эмма.

— Вот я, например, наверняка, знаю, что ты не можешь обойтись без сигарет. Так?

Эмма кивает.

— Какие ты обычно куришь?

— Да у вас таких, наверно, и нет?

— У нас всякие есть.

— Что, даже и «Марлборо»?

— Даже и «Марлборо».

В подтверждение этого Михаил открывает чёрный дипломат, вынимает оттуда пачку «Марлборо» и протягивает её Эмме.

Сделав удивлённые глаза, Эмма не решается взять пачку.

— Бери, бери, — настаивает Даниэла. — Можешь всю пачку взять.

— Да? Спасибо. Блин, умираю, так хочу курить.

Эмма раскрывает пачку, вынимает сигарету и тут же автоматически суёт её в рот. Но спохватившись, через секунду забирает.

— А огоньку, случайно не будет?

— Вот огоньку не будет.

— А у вас? — спрашивает Эмма у молодого человека.

— И у меня, — отвечает Михаил.

— Мы не курим, — объясняет Даниэла.

— А… как же это? — показывает Эмма на сигарету.

— Мы только распространяем. Сегодня у нас рекламная акция.

— А-а-а, — обескуражено тянет Эмма, держа в одной руке сигарету и не имея возможности прикурить.

— Никогда не думал, что девушки сейчас курят «Марлборо», — удивляется Михаил.

— Как ни странно, — отвечает Эмма, — почти все мои подруги курят сейчас «Марлборо». Ничего другое мне почему-то в горло не лезет.

— А мне всегда казалось, — замечает Михаил, — что эти крепкие сигареты курят лишь мужчины.

— Вы ошибаетесь. Мужчины сейчас перевелись. Как и те ковбои, которые эти сигареты рекламируют.

— Ты будешь удивлен, Михаил, — замечает Даниэла, — но «Мальборо» появились 85 лет тому назад, как первые дамские сигареты. В те годы это было культурным шоком. Как если бы сейчас появились сигареты для грудных малышей.

— Я думаю, скоро такие обязательно появятся, — усмехается Михаил.

— Ну, не знаю, не знаю, — улыбается Даниэла. — А вот дамские сигареты появились благодаря феминисткам, которые хотели равноправия во всем, в том числе и во вредных привычках. Так что теперь дамы имеют то, что имеют.

— А вы, девушка, курите? — спрашивает Михаил другую девушку, которая до сих пор ещё не произнесла ни слова.

— Нет, — отвечает Мара.

— Как? — округляются у Даниэлы глаза. — Вы до сих пор ещё не курите? — обращается она к ней.

— Нет.

— Ах, какое приятное исключение. Все девушки в твоём возрасте давно уже курят, а ты нет?

— И не собираюсь.

— И что, ни разу не пробовала?

— Почему? Пробовала. Но мне не понравилось.

— Просто ты не те пробовала.

Михаил вновь раскрывает дипломат и вынимает оттуда тоненькую пачку «Вог».

— Попробуй эти, — протягивает он ей пачку. — У них такой божественный запах.

Мара отстраняется и морщит носом.

— Какой там запах? От сигарет же одна вонь. Они такие гадкие.

— Какое точное слово — гадкие, — ухмыляется Даниэла. — Но это, смотря с какой стороны. Если взять английское слово «god», что означает «бог», то «гадкие» будет означать «божественные». И у многих сигарет, действительно, божественный запах.

— У каких это, например? — усмехается Мара.

— Именно, у этих. Лёгкие как пёрышко «Vogue Arome». Эти ароматизированные сигареты предназначены специально для девушек с тонким обонянием. Закурив изящную слимс, вы мгновенно перевоплощаетесь в элегантную леди. «Мгновенье «Вог» и вечерний город в вуали ароматных обещаний».

— А причём тут вечерний город?

— Ну это такой рекламный слоган. Не желаешь попробовать? — открывает Даниэла пачку.

— О нет, спасибо.

— Табачный дым у них очень мягкий, ароматный. Настоящие дамские сигареты.

— Ну зачем вы открыли? Я же всё равно не буду курить.

— Я ж сказала, это рекламная акция, и ты совершенно бесплатно можешь их протестировать. По крайней мере, понюхать.

Мара нюхает открытую пачку и опять морщит носом.

— Не, чего-то не очень.

— Хочешь без запаха? Есть и такие.

Михаил прячет в сумку пачку «Вог» и вынимает оттуда другую тоненькую пачку.

— «Лючия» называется, — продолжает Даниэла. — Этот бренд для тех, кто хочет попробовать что-то новое. Они реально без дыма и без запаха. Их можно курить даже в квартире. Когда у твоей подруги появится зажигалка, обязательно попробуй. Бери, бери, я дарю. Как только ты их попробуешь, ты влюбишься в них! Правда, эти сигареты «только для тех, кто старше 18 лет». Но разве это причина от них отказываться?

— Нет, извините. Я не буду, — мотает Мара головой, даже не притронувшись к сигаретам.

Отказ не останавливает Даниэлу, вернее, останавливает, но только для того, чтобы достать из дипломата Михаила другую пачку.

— А взгляни на это. Видишь, какие стильные. Пачка «Гламур» выглядит как аксессуар на столике в кафе. «Гламур» станет яркой деталью в твоём гардеробе. «Гламур» подчеркнёт твою индивидуальность. Возьми в руку. Подержи в пальчиках.

Даниэла так настойчива, что Маре приходится взять пачку.

— Видишь? Видишь, как элегантно смотрится этот тонкий суперслим в твоей тонкой девичьей ручке.

Мара смотрит и тут же молча возвращает пачку назад. Но это не обескураживает Даниэлу.

— Я знаю, от каких сигарет ты не откажешься.

Михаил вновь открывает свой дипломат.

— Вот, — берет Даниэла новую пачку. — Это новая разработка «Femme», с феромонами. Мужчины просто сходят с ума по этому запаху. Как только ты их закуришь, все парни тут же побегут вслед за тобой, как ищейки. Это раньше надо было опрыскивать себя дорогими духами. А сейчас достаточно закурить «Femme», и ты будешь постоянно окружена нежным цветочным ароматом. Стоит тебе только закурить «Femme», и парень, о котором ты лишь мечтаешь, тут же окажется у твоих ног.

Этот слоган мгновенно рассеивает все предубеждения Мары относительно сигарет. Она, как бы нехотя, берёт пачку, раскрывает её, принюхивается и тень сомнения появляется на её лице. А почему бы и не попробовать? — закрадывается в её голову крамольная мысль. Но делая вид, что она ещё пока не готова к этому, Мара спрашивает:

— А нет у вас чего-то такого, но в готическом стиле?

Даниэла качает головой.

— К сожалению, нет. Это наше упущение. Возьмём на заметку. Но будь уверена, очень скоро ты будешь курить чёрные готические сигареты, из которых будет виться очень чёрный готический дым.

Мара возвращает пачку, но делает это как-то неуверенно.

— Оставь их себе, — улыбается Даниэла. — Ты можешь их и не курить, а только держать их при себе. Эффект будет тот же.

— Ну, если так. Тогда спасибо.

— Не за что.

Покинув Даниэлу и сопровождающего её молодого человека, девушки некоторое время идут молча, а потом вдруг ни с того, ни с сего прыскают со смеху.

— Понюхай, — передаёт Мара свою пачку подруге.

— Ничё так, — отвечает Эмма, понюхав. — Но я совершенно не могу курить слимсы. Я не могу ими накуриться. Они слишком тоненькие. В пальцах я должна чувствовать сигарету, а ещё лучше сигару. Чем толще, тем лучше.

— Ты же, кажется, собиралась бросать курить?

— Ах, да, блин, я уже и забыла.

Эмма оглядывается.

— Чёрт, у кого бы прикурить?

Никого вокруг. Лишь древние деревья окружают девушек со всех сторон. Могучие дубы и грабы, хоть и стоят поодаль друг от друга, но их густые кроны так плотно переплетены вверху, что почти не пропускают на землю солнечных лучей. Сплошная камуфляжная тень лежит на Ведьмином Яру.

Вдруг Эмма замечает, что от одного из грабов падает впереди на тропинку тень, хотя прочие деревья никаких теней не отбрасывают.

Эмма останавливается и замирает. Мара проходит вперёд. В сумерках только мрак является солнцем полуночи. Эмма видит, что от Мары нет никакой тени, а вот от граба тень есть, причём, чёрная-пречёрная.

Более того, зловещая тень неожиданно отделяется от граба и продолжает двигаться по дорожке сама по себе. Сердце у Эммы уходит в пятки. Приглядевшись, она замечает, что тень отбрасывает лысый дидько. Голова его похожа на обтянутый кожей череп. Одетый в сияющий смокинг, он идет навстречу девушкам. Не дожидаясь, пока дидько приблизится к ним, Эмма издали спрашивает его:

— Извините, у вас зажигалки не будет?

— Что? — недоумевает лысый.

Эмма показывая ему сигарету в своей руке.

— Прикурить… огонька у вас не найдётся?

— Найдётся, — кивает ей лысый дидько и засовывает руку во внутренний карман смокинга. — Чего-чего, а огня у меня хватает.

Эмма вставляет в губы сигарету в ожидании, что лысый тотчас поднесёт ей зажигалку, но вместо этого дидько сам наклоняется к ней. Изо рта его внезапно вылетает струйка пламени. Отпрянув, Эмма всё же успевает затянуться.

— Не фига себе, — изумляется она, выдохнув дым, — а вы что, фокусник?

Неожиданно из-за ближнего дуба появляется ещё один дидько — сивый, с косматой седой шевелюрой и кудлатой бородой, развевающейся на ветру.

— Мы оба фокусники, — отвечает сивый дидько, и, коротко дунув на сигарету, тут же тушит её.

Эмма напрасно пытается вновь затянуться.

— А как это у вас получается?

— Очень просто, — улыбается лысый и вновь даёт ей прикурить, выдохнув изо рта своего огонь, аки дракон.

Но едва Эмма успевает сделать затяжку, как сивый вновь задувает её сигарету, как свечку.

— Вы чего, издеваетесь? — возмущается Эмма, обращаясь к нему.

— Это не я издеваюсь, — оправдывается сивый и кивает на лысого, — это он, гад, надо мной издевается.

— Это кто над тобой издевается? — становится в позу лысый дидько.

— Ты! Мало того, что подставил меня этому инквизитору… Он ведь чуть заживо меня не спалил! — потирает он свою опалённую огнём бороду, — так ты снова начинаешь… огни тут метать.

— Да меня девушка попросила, — оправдывается лысый.

— Хватит с меня! Я не потерплю больше огня в моём присутствии!

— Ну, пожалуйста, — умоляет его Эмма. — Он просто даст мне прикурить. Мы с ним в сторонку отойдём… Что б вас не беспокоить.

Эмма берет за руку лысого и отводит его в сторону.

— Покажите ещё раз, как это у вас получается?

— С превеликим удовольствием, — расплывается в улыбке лысый дидько.

— Ещё раз дашь ей огоньку, я тебя съем, — тут же обещает ему сивый.

Лысый виновато разводит руками.

— Вот видите. Ну как тут можно с ним мирно сосуществовать?

— Ну, пожалуйста, — канючит Эмма. — Я только прикурю эту сигаретку. Тут и огня-то особого нет. От неё лишь один дым.

— Никакого огня! — не соглашается сивый.

— Но мне так курить хочется, — умоляет Эмма.

Лысый дидько незаметно подмигивает Эмме и показывает пальчиком: мол, подожди. Сивый, между тем, увещевает:

— Это не тебе хочется, Эмма, а той огненной твари.

— Какой ещё твари? — удивляется Эмма.

— Которая сидит в тебе. Бери лучше пример с Марии.

— А откуда вы знаете, как меня зовут? — удивляется Мара.

— Он всё знает, — отвечает за него лысый.

— А что вы ещё знаете обо мне?

— Что жить тебе осталось недолго. И всё благодаря чёрной нежити.

Пользуясь случаем, лысый дидько незаметно даёт прикурить Эмме, украдкой выпустив огненную вспышку.

— Я тебя, Вх, предупреждал! — разъярённо замечает сивый.

Он и в третий раз задувает сигарету Эммы, а затем хватает лысого за грудки.

— Йх! — шипит лысый, — что ж ты делаешь?

Эмма и Мара с ужасом видят, как сивый дидько раскрывает пасть и в одно мгновение заглатывает в неё лысую голову. Неожиданно ноги одного соединяются с ногами другого и превращаются в одно общее змеиное туловище.

Пытаясь вырваться из пасти, лысый дидько начинает рывками дёргаться и выгибать спину. А поскольку ног у него нет, а есть одно на двоих змеиное туловище, то вскоре это выгибание приводит к тому, что змея принимает форму обруча. От сильного напряжения она переливается всеми цветами радуги: от ярко-красного до дымно-фиолетового.

С ужасом видят девушки, как сивая голова не только не выпускает лысую, но даже заглатывает её в себя всё глубже и глубже. При этом змеиный обруч загорается ярким пламенем. Красные языки огня заставляют девушек отступить назад.

Раскачавшись на месте, Огненный Змий вдруг с огромной скоростью уносится вниз по тропинке и исчезает за поворотом, как будто его и не было…

Не успев прийти в себя от потрясения, Эмма замечает вдруг Алексея, выходящего из-за деревьев.

— Эмма? — удивляется он. — Я не понял. А ты как здесь оказалась?

— Ты ж сам меня сюда послал, — отвечает Эмма и цитирует его, — «чтоб было романтично. С обрыва — прямо в Лыбедь».

— Молодец, что захватила с собой подругу. Ей там самое место.

— Это тебе там самое место! — не остаётся в долгу Мария.

— Увы, мне с вами не по пути. У меня есть дела поважнее, чем лишать себя жизни в расцвете лет.

Злой замечает отсутствие на её мизинце колечка. Кроме того, он видит в руке у неё сигарету.

— А ты опять с сигаретой?

Эмма кивает, не пытаясь даже спрятать её.

— Я вижу, ты не можешь без этого.

— Как видишь.

— Ну, тогда кури. Я разрешаю.

— Ты? Разрешаешь? Мне?

Эмма не верит своим ушам. Сбывается её мечта, чтобы он ей всё разрешал.

— Тебе ж хочется?

— Хочется.

— Ну если хочется, тогда кури.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Ты не прикалываешься?

— Нет.

— Блин, Алёша, — усмехается она, — ты чего, издеваешься? Только я собралась бросить курить, а ты мне тут такое заявляешь.

— Давай, давай, не стесняйся!

— Но у меня нет зажигалки.

— У меня есть.

Он вынимает из кармана неисправную зажигалку, найденную им недавно во рву. Такое усердие удивляет Эмму.

— Тебе без разницы, что я буду курить?

— Конечно. Ведь ты такая же, как и все. Все курят, и ты вместе с ними. Поэтому ты для меня никто.

— Ах так? Тогда я уж точно закурю. Давай её сюда!

Эмма забирает у него зажигалку и одним движением большого пальца нажимает на рычаг.

— А подружка твоя не курит? — спрашивает Злой.

— Нет, — отвечает Мара.

Зажигалка почему-то не даёт огня. Встряхнув её, Эмма вновь напрасно нажимает на рычаг.

— Она, чего, не работает?

— Работает, — усмехается Злой и обращается затем к Маре, — вот ты — молодец, ты думаешь о своём здоровье, ты заботишься о здоровье своего будущего ребёнка, — улыбается он ей. — А эта дура ни о чём не думает! — делая зверское лицо, обращается он к Эмме.

— Просто у неё зависимость от курева, — защищает её Мара.

— Правильно, зависимость. Она уже не принадлежит себе, — соглашается с ней Злой, — она не свободна, она — раба дурмана, и по сути своей — она уже не человек. И даже не животное, потому что ни одно животное не пускает дым изо рта. Это неестественно, это не природно. Поэтому на тебе надо поставить крест.

Он отрывает от рулона скотча два небольших куска липкой ленты, накладывает один на другой и, не успевает Эмма опомниться, как на лбу у неё оказывается чёрный крест. Она тут же срывает его.

— Ты что, ненормальный? — огрызается Эмма. — Я видеть тебя больше не могу!

— Взаимно!

— И куритья теперь буду назло тебе.

Эмму вновь засовывает сигарету себе в губы и в третий раз нажимает на рычаг зажигалки.

Вместо пустого щелчка из зажигалки неожиданно вырывается целый столб пламени. Эмма в ужасе отшатывается, роняя сигарету. Вместе с ней летит на землю и исторгнутая из Эммы невидимая огненно-красная нежить.

— Кха-кха! Кха-кха! — заходится Эмма нескончаемым кашлем. — Пошёл ты к чёрту!

— Сама иди к нему!

Злой в сердцах бросает на землю рулон скотча и, не глядя на Эмму, проходит мимо неё, всем своим видом показывая, что она для него теперь пустое место.

Эмма смотрит ему в спину, понимая, что это уже окончательный разрыв.

— Мара, пошли отсюда. Я этого монстра больше видеть не могу.

Не дожидаясь Марии, она направляется в противоположную сторону. Исторгнутая на землю красная нежить быстро приходит в себя и, в два прыжка настигнув Эмму, вновь заскакивает ей на спину.

Через некоторое время, когда все исчезают из вида, мимо этого места, ничего не подозревая, проходит инквизитор. Заметив на траве чёрный рулон скотча, он подбирает его, засовывает в карман плаща и идёт дальше.

Эмма никак не может прийти в себя.

— Теперь уже всё! Теперь уже, точно, всё. Он поставил на мне крест.

— Да, ладно не расстраивайся ты так, — утешает её Мара.

— Теперь я назло ему буду курить! — в сердцах решает Эмма. — Доставай свою пачку.

Мара вынимает из сумки тонюсенькую эксклюзивную пачку «Femme», подаренную ей Даниэлой в рекламных целях.

— Надо было тебе сразу эти, с феромонами, закурить. Тогда бы он сейчас бегал за тобой, а не ты от него.

— Давай посидим, — предлагает Эмма.

— Давай, — соглашается Мара и присаживается рядом с ней на поваленное дерево.

Эмма раскрывает пачку, принюхивается к ней, вдыхая аромат, и, наконец, вынимает из неё изящную розовую сигаретку с красным фильтром. Отведя зажигалку в сторону, она с опаской нажимает на рычаг, и мгновенно прикурив от улётного полуметрового столба пламени, с наслаждением вдыхает дым.

— Ну как? — спрашивает её Мара.

— Ничё так, — оценивает Эмма, — только слабенькие очень. С «Марлборо» не сравнишь.

Вдали на тропинке появляется Навка. Издалека слышится её взволнованный голос. Кажется, что она говорит сама с собой.

— Мама, я уже всю гору обыскала. Ну, нет её нигде. Нужна твоя помощь! Только ты сможешь её найти.

Закончив разговор, она прячет телефон в кармашке сарафана. Приблизившись к девушкам, Навка с удивлением спрашивает их:

— А вы что, так до сих пор и не ушли отсюда?

Мара с виноватым выражением лица мотает головой.

Навка вздыхает и едва слышно произносит, глядя на курящую Эмму:

— Бедные, бедные…

— Что? — недоумённо смотрит на неё Эмма.

— Ладно, губишь себя, но зачем губить ещё и ребёнка?

— Это я, что ли, ребёнок? — возмущается Мара.

Навка качает головой:

— Я говорю об её будущем ребёнке.

Эмма чуть не давится дымом, поперхнувшись от удивления.

— А при чём тут мой будущий ребёнок?

Навка продолжает с укоризной наставлять:

— А при том. Он у тебя ещё не родился, а ты уже заранее его травишь.

— Но я не могу бросить курить! — в сердцах восклицает Эмма. — У меня не получается.

— Получится, если захочешь.

— Я очень этого хочу. Но это сильнее меня.

— Да, эта тварь сильнее тебя и коварнее. Но избавиться от неё можно.

— Как? — в отчаянии спрашивает Эмма. — Как? — вопиет её истерзанная душа.

— Очень просто. Оставь нежить голодной! Надо просто заморить её голодом. Она ж — паразит. Если ты не будешь питать её, она погибнет. Это ведь не ты куришь, это она всё время курит в тебе, проникнув в твоё тело. Это ей надо, а не тебе. И при этом она ещё и травит тебя, используя твои лёгкие. Надо дать понять этой твари, что ты, а не она — хозяин твоего тела. И не давать ей того, что она требует от тебя. Этой ежедневной пачки сигарет. Просто дай ей засохнуть!

— Если б всё было так просто, — вздыхает Эмма.

— Не бойся её. Твой страх лишь делает её сильней. Поэтому смотри на неё свысока. Её убивает презрение. Как только она начнёт искушать тебя: давай, мол, закурим, скажи себе: это не мои мысли, это её мысли. И прикажи ей: замолкни, гадина!

— Замолкни, гадина! — в сердцах повторяет Эмма.

— Вот-вот, — кивает Навка. — Надеюсь, это тебе поможет.

Вздохнув, Навка, не прощаясь, покидает их.

Глядя ей вслед, Мара пожимает плечами:

— Может, она в чём-то и права.

— Замолкни, гадина! — в сердцах отвечает ей Эмма.

Опешив, Мара с недоумением смотрит на неё.

— Ты чего!

— Да я не тебе! — отвечает Эмма и тут же начинает ныть. — Блин, так хочется курить.

— Не сдавайся!

— Это не мои мысли, это её мысли, — твердит Эмма.

— Так ей! Так ей! Чтоб она засохла, эта гадина!

— Нет, не могу, — Эмма вынимает из сумки пачку сигарет. — От нежити избавиться невозможно. Она просто пожирает меня изнутри. — Она щёлкает зажигалкой и закуривает.

Неизвестно откуда взявшийся дождь вмиг гасит её сигарету. Эмма с удивлением смотрит на небольшое облачко на ясном небе.

— Вот видишь, — усмехается Мара, — сами небеса против того, чтобы ты курила.

В очередной раз звучит противный звук рога.

— Слышишь, опять?

Эмма и Мара идут по Бастионному шляху между двух насыпных валов. Это своего рода коридор в лабиринте, из которого можно выбраться, лишь взобравшись на земляные стены.

Сзади до них доносится какой-то разговор. Довольно резкий, слова разобрать трудно, но матюки всё-таки проскальзывают. Девушки оборачиваются и видят далеко позади себя трёх странного вида бритоголовых парней в камуфляжных штанах и куртках.

Странно они выглядят оттого, что лица их закрыты камуфляжными платками, свисающими острыми концами вниз и закрывающими рот и нос. Видны только глаза парней и их бритые макушки.

— Смотри, эмо! — замечает девушек один из них.

— Это не эмо, а позёрка, — объясняет ему второй.

— А что тут делает позёрка? — недоумевает третий.

— Ты лучше спроси, что тут делает готка? — спрашивает первый.

— Какая это готка? Это — херка, — со знанием дела объясняет второй.

— Эй, херка и позёрка, чего вы тут забыли? — кричит им в спину третий.

Услышав грозный окрик, Эмма и Мара одновременно подрываются и стремглав несутся вперёд по дорожке. Когда бритоголовые исчезают за ближайшим поворотом из виду, девушки останавливаются, переводя дух, и неожиданно замечают далеко впереди идущих навстречу им по дорожке ещё одну группу скинов с такими же камуфляжными платками, закрывающими пол-лица.

Эмма застывает от неожиданности, не зная, что делать. Деваться им некуда. Они оказываются в западне: слева и справа высятся крепостные валы, а спереди и сзади надвигаются бритоголовые парни.

Мара кивает головой на правый вал.

— Давай наверх! — предлагает она.

Они отбегают на несколько метров назад, чтобы скрыться с глаз впереди идущих, и резво, как обезьяны, забираются по почти отвесному склону наверх. Кое-как вскарабкавшись на шестиметровую насыпь, они тут же прячутся за верхними кустами и оттуда, как партизаны, следят за приближающимися парнями.

Две группы бритоголовых встречаются внизу на дорожке и о чём-то переговариваются между собой. До слуха девушек долетают несколько пугающих фраз:

— Вы не видели тут парочку чёрных чмо?

— Видели!

— А где же они?

— А хер его знает. Наверно туда…

Неожиданно голоса их смолкают. Парни вдруг куда-то исчезают, хотя деваться им, казалось бы некуда.

— Куда это они пропали? — испуганно спрашивает Эмма.

— Ушли в астрал.

— Да ну тебя! Опять начинаешь?

— Как раз под нами проходит четвёртая потерна, — объясняет Мара.

И действительно, через минуту голоса парней слышны уже на другой стороне крепостного вала, ширина которого достигает сорок метров. В глубоком рву к ним присоединяется ещё парочка бритоголовых, и вскоре вся компания уходит куда-то в сторону.

— А чего ты вдруг подорвалась бежать, увидев их? — спрашивает Мара.

— Не знаю.

— Ведь в гимназии, когда к тебе пристают пацаны, ты же не бежишь от них без оглядки?

— Так то в городе. А это же Девичья Гора. Кто его знает, что им в голову здесь взбредёт.

Пройдя ещё с десяток метров, они останавливаются, как вкопанные. Сверху перед ними открывается та самая Желанная поляна. Узкая и длинная, она простирается вдаль на двести метров. Крепостной вал, сворачивая, огибает её с правой стороны, а затем уходит налево к Русалочьему яру. Далеко впереди чернеет в нём арка второй потерны. Опасаясь спускаться вниз, девушки продолжают идти по верху вала.

— Видишь вон тот дуб? — кивает Мара на раскидистый дуб, прикрывающий своими ветвями вход в тоннель.

— Вижу.

— Вот на том дубу и загадывают желания… Те, кто посвящён в это.

— Тогда побежали к нему. Может быть, этот дуб нам поможет?

Неожиданно совсем рядом внизу, чуть ли не из-под ног у них, кто-то выходит. Гимназистки тут же приседают, скрываясь за куст.

— Ц-ц! — приставляет палец к губам Мара. — Под нами третья потерна.

На поляну выходит толстый парень с рэперской кепкой на голове.

— Да это же Добрыня! — узнаёт Эмма в этом увальне знакомого парня из параллельного класса, который уже достал её в гимназии своим неизменным «эмо сакс!». Она даже привстаёт, чтобы окликнуть его, но Мара тут же осаживает её.

— Ты что! Наверняка он с ними заодно.

— Как же мы туда доберёмся? — шепчет Эмма.

— Подождём, пока он слиняет.

— А если он не слиняет?

Добрыня направляется к раскидистому дубу, возле которого и назначена сходка. Одним из первых оказавшись на поляне, он обходит его вокруг, а затем, от нечего делать, подходит к расположенной рядом потерне.

Вверху над полукруглой аркой, выщербленной разрывами от пуль, чернеет прямоугольник, в который белой краской вписана цифра 2.

Пониже видна полустёртая от времени надпись. Добрыня приглядывается, с трудом разбирая, что там написано, а написано там почему-то по-английски: PROHIBITED AREA.

— Запретная зона, — едва слышно переводит он и опускает взгляд внутрь потерны. Она похожа на вход в гигантскую ноздрю циклопа. В самом конце ноздри виден свет, небольшое полукружие потусторонней лужайки, окружённой толщей мрака. Поэтому потерна кажется Добрыне больше похожей на исполинский чёрный глаз с блестящим зелёным зрачком.

Внутри зрачка он замечает чей-то силуэт. Думая, что это кто-то из своих, Добрыня храбро заходит внутрь. Когда глаза его привыкают к темноте, он замечает в двух метрах от входа парня в широких и укороченных рэперских джинсах и в чёрной футболке. Парень спиной к нему распыляет что-то на стене баллончиком с серебристой спрей-краской.

— Эй, ты чё? — удивляется Добрыня.

Граффитчик мгновенно прекращает работу. В полумраке видны его испуганные глаза. Добрыня узнаёт Графова из параллельного класса, знакомого ему, правда, лишь наглядно.

— А ты чего тут делаешь?

— Да так, — пожимает плечами Графов.

— Ты чё это, типа райтер модный? — дружелюбно спрашивает его Добрыня.

— Типа того, — отвечает граффитчик.

— И чё рисуешь?

— Да вот, — показывает он баллончиком на стену.

На оштукатуренной поверхности покатой стены видны лишь какие-то серебристые тени.

— Чего-то не понятно ничего.

— Это — «филлинг» — основной тон. А вот как сделаю окантовку «аутлайн» — всё сразу станет ясно.

— И как это делается? Покажи. Мне всегда хотелось самому чего-нибудь такое зафигачить на стенах.

— Смотри, — райтер Графов поднимает с земли баллон с чёрной краской. — Правило первое — баллон вначале надо хорошенечко встряхнуть, — он со всей силы трясёт баллоном. — Правило второе — рука постоянно должна быть в движении.

Нажав на кеп, он ведёт струю, не останавливаясь, то поднимаясь на цыпочки, то приседая на корточки. И по стене вслед за его рукой ползёт чёткая линия, которая и становится чёрным аутлайном для серебристого филлинга. Так постепенно начинает вырисовываться первая гигантская буква — «Д».

— Ты любишь рисовать буквы?

— Да, буквы — это моя слабость.

— Они тебе чё, в гимназии не надоели?

— Неа. Когда в первом классе у нас проходили прописи, я в это время долго болел.

Появляется вторая буква — «О».

Как только Добрыня исчезает в чёрном зеве потерны, Мара кивает Эмме:

— Погнали!

Пригнувшись, они бегут по верху вала. Напротив дуба они останавливаются и оглядываются: поляна по-прежнему пуста, ни одного человека вокруг.

— Ну что, спускаемся?

— А вдруг он выйдет?

— Рискнём! — решает Мара, бросая сумку на землю и снимая с себя пальто.

Эмма также кидает свою сумку на землю и подаёт руку Маре. Без пальто та выглядит гораздо изящнее — в узких чёрных джинсах и в ажурной чёрной блузке с жабо и рюшами.

— Давай! Одна нога здесь, другая там.

Взявшись за руки, они сбегают вниз по аппарели — пологому спуску, предназначенного для спуска орудий. Неожиданно внизу у Эммы перехватывает дыхание, и голова идёт кругом. Она приседает и морщится, словно от боли.

— Что с тобой? — опускается перед ней Мара.

— Не пойму. Такое впечатление, будто кто-то под дых меня ударил.

— Такое здесь бывает. Меня тоже сейчас подташнивает. Что ты хочешь? Это ведь Поляна Желаний! В одном месте здесь чувствуешь себя, как в раю, а в другом — можно потерять сознание! Бежим скорей!

Эмма первой подбегает к раскидистому дубу. Ухватившись руками за нижний сук, она несколько раз пытается подтянуться, но у неё ничего не выходит, силы в руках не те.

— Не так! — мотает головой Мара и показывает, как надо забираться на дерево: где надо ухватиться и куда закинуть ногу. Подтянувшись, она ловко взбирается на сук. Последовав её примеру, вскоре на нижний сук усаживается и Эмма.

— Вот на этом суку и загадываются желания, — объясняет Мара и вдруг что-то замечает. — Нифига себе!

— Что? — не понимает Эмма.

— Сюда идут те пацаны!

Мара чёрной кошкой мигом взбирается на следующий сук. Эмме ничего не остаётся, как последовать за ней.

Продолжая распылять баллончиком чёрную краску, Графов делает окантовку гигантским буквам. Вслед за «О» появляется следующая буква — «Л».

— Поначалу, — рассказывает он Добрыне, — я был теггером. То есть теги повсюду ставил. Подпись свою, короче. Я постоянно носил с собой чёрный маркер и расписывался им везде, где только был, — в метро, в трамваях, на домах, в подземных переходах.

— Метил территорию?

— Ну да, у нас «на районе». А затем я стал баловаться «баблами».

— Чем?

— «Баблами». Ну, это такие, похожие на пузыри, раздутые буквы.

Появляется ещё одна буква «О».

— А сейчас я перешёл на блокбастеры. Огромные, чёткие и ясные буквы. Искусство должно быть понятно всем. Вот чего я не люблю, так это дикий стиль уайлдеров. У них столько всяких переплетений и примочек, что разобрать практически ничего нельзя.

Теперь можно прочитать уже всё слово — «ДОЛОЙ».

— Классно у тебя выходит! — восхищается Добрыня.

Графов вновь трясёт баллоном и переходит к окантовке следующего слова.

— Граффити — это свобода, — продолжает разлагольствовать он. — Если хоть раз попробуешь забомбить стену, тебя потом за уши не оттащишь, — дай только что-нибудь размалевать.

Новое слово начинается с буквы «С».

— Дай я попробую, — просит его Добрыня.

— На, — Графов передаёт баллон Добрыне.

Добрыня нажимает на кеп и, не отрываясь, ведёт чёрную линию.

— Класс! — сам себе не нарадуется Добрыня.

У него получается буква «К». Правда, не ровная и с подтёками.

— Чего-то не совсем, — критически оглядывает он свою работу.

— Как видишь, не всё так просто.

Графов забирает у него баллон и начинает вести свою линию.

— Зато ты узнал правило третье: ты никто и ничто, пока не увековечишь себя граффити. Даже после обычного тега ты уже чувствуешь себя человеком.

Появляется буква «И».

— Ты знаешь, что твоё творение увидят тысячи людей. Граффити — бессмертны. Они переживут тебя. Поэтому это и затягивает, как наркотик. От этого получаешь такой кайф! Это такой адреналин!

Появляется буква «Н».

— Когда ты ночью стоишь один на один с голой стеной и с баллоном в руке на одной из центральных улиц, а рядом проезжает ментовская машина… или разрисовываешь стекло троллебуса у всех на виду — это похоже на секс. Я сегодня даже поругался со своей девчонкой. Она умоляла меня пойти с ней погулять. Я же пошёл сюда бомбить Девичью.

Появляется буква «О».

— Здесь такая энергетика! Я тут не пишу, а просто летаю! После каждого куска, забомбленного здесь, хочется зарисовать всё на свете.

Появляется буква «В».

— Всё? — спрашивает Добрыня, прочитав слово полностью.

— Всё-всё, — восторженно продолжает парень, — весь город, всю страну, весь мир.

— Я имею в виду, ты уже закончил? — спрашивает его Добрыня.

— Ага, — отвечает Графов, — осталось только тег свой поставить.

Он вынимает из кармана джинсов чёрный маркер и расписывается внутри последней буквы.

— А теперь всё стирай! — неожиданно говорит ему Добрыня.

— Как? — недоумевает граффитчик.

— Как хочешь. Хоть руками, хоть зубами.

— А ты чё, разве скин? — начинает тот понимать.

Добрыня снимает с головы рэперскую кепку.

— Ага.

Графов видит его бритую голову и тут же бросается наутёк к ближнему выходу из потерны.

— Стой! — кидается Добрыня за ним в погоню. — Ты куда?

Выбежав из потерны на поляну, Графов оказывается в окружении целой толпы бритоголовых, лица которых закрыты платками, повязанными острым концом вниз.

— Ловите его! Держите! — кричит вдогонку Добрыня.

— Смотри, да это ж Графов! — замечает с вершины дуба Эмма.

Графов, как заяц, петляет по поляне, кидаясь то в одну сторону, то в другую, но каждый раз кто-то встаёт у него на пути. Не гоняясь за ним, бритоголовые постепенно сжимают круг. Загнанный граффитчик, пытаясь прорваться между двумя парнями в камуфляже, получает подсечку и падает. Злой наваливается на него и скручивает ему руки.

— А что он сделал? — спрашивает кто-то у Добрыни.

— Что он натворил-то? — спрашивает у него Муромский.

— Сами полюбуйтесь, — кивает Добрыня на вход в арку.

Толпа во главе с Муромским заходит в потерну.

— Нифига себе! Да он просто офигел! — раздаётся оттуда.

Полюбовавшись творением Графова, Муромский подбирает с земли баллон и вместе с товарищами возвращается на поляну.

— Так это ты здесь на Девичьей всё изрисовал? — обращается он к граффитчику, которого удерживает Злой.

Графов молчит, отвернув голову. Добрыня отвечает за него:

— Мне он сказал, что это его работа.

— Ну, гад, — бросается к нему Муромский, — сейчас я тебе этот баллон в задницу засуну!

— Подожди, — останавливает его Злой и приказывает граффитчику, — снимай джинсы.

Графов не двигается.

— Снимай джинсы, я сказал! Сам снимай!

Окружённый толпой, Графов понимает, что деваться некуда, и снимает свои широкие рэперские джинсы. При этом из кармана у него вываливается чёрный маркер.

— А теперь футболку.

Графов стаскивает с себя чёрную футболку и кидает её рядом.

— Ложись на землю!

Графов не двигается. Муромский заряжает ему ногой в спину, и тот, как подкошенный, ничком падает на землю. Злой подходит ближе и начинает трясти над ним баллон.

— Мало того, что эти гады изгадили своими графитями весь город, — приговаривает он.

— Ну да, — поддакивает кто-то, — всю набережную испоганили, все дома, все подъезды.

— Это точно, — соглашается с ним другой, — они уже даже в деревнях уже все дома изрисовали.

— Скоро они уже до наших квартир доберутся! — заводится третий. — Испишут все наши спальни и ванные своими тэгами сраными.

— Снимайте с него трусы! — заключает Злой, заканчивая взбалтывать краску в баллоне.

С граффитчика снимают трусы, двое держат его за руки за ноги, и Злой приступает к работе. Нажав на кеп, он оставляет вначале на спине Графов свой автограф «здесь был Злой» и, наконец, задумавшись на секунду, проставляет дату «30.04.11.»

Затем остальные по очереди берут баллон с чёрной краской и оставляют на нём свои автографы.

После трёхминутного живописания всё тело Графова остаётся исписанным. Даже худые руки и ноги его изрисованы маркером. После чего графитчика пинают в зад и под улюлюканье выдворяют с поляны.

Злой кричит ему на прощание:

— Только смотри не стирай! Как только смоешь, мы снова тебя разрисуем. Так что милости просим на Девичью!

Находясь под дубом и улюлюкая вслед расписанному с ног до головы граффитчику, убегающему во вторую потерну, бритоголовые даже и не подозревают, что рядом над их головами скрываются среди ветвей две девичьи фигуры.

Эмма и Мара-Мария сидят на самом верху раскидистого дуба, по обе стороны от ствола, похожие издали на ворон. Неожиданно они замечают внизу проезжающий по Бастионному шляху оранжевый мусоровоз.

Свернув на поляну, машина останавливается неподалёку от дуба. Из кабины выскакивает бригадир.

— Все собрались? — спрашивает он.

— Все, — отвечает за всех Муромский.

Кожемякин поднимает голову и обводит взглядом небольшую горстку собравшихся.

— Вот, что я вам скажу, хлопцы, — обращается он к ним точно так же, как если бы Тарас Бульба обращался к своим товарищам. — Нас немного. Остались только вы да я. И вот спрашиваю я, а кому ещё, как не вам и мне, трезвым и видящим правду воевать с поганым Змеем-дурманом? И отвечаю. Больше не кому. Если не мы, то кто? — взмахивает он кулаком.

— Верно! — ответствуют ему многие из собравшихся.

— Вы видите, какой сегодня на Девичьей невиданный слёт нечистой силы. Но знайте, что сегодня последний день, когда эта нечисть торжествует. Торжествует перед тем, как уйти под землю и затаиться там, чтобы переждать летнее время. Наше солнце всё выше, а лето всё ближе. Сегодня ночью мы должны спалить всю эту нечисть на Майском костре.

— Твоя правда, бригадир, — кивает Злой.

— Сейчас же приступайте к работе. Костёр поставим там, на Ведьмином лугу, — показывает Кожемякин рукой, — и такой высокий, чтобы видно его было всем и отовсюду. За работу!

Убедившись, что поляна опустела, девушки решают спуститься вниз. Но, оказывается, спуститься с дуба — это совсем не то же самое, что подняться на него. От одного взгляда вниз у Эммы начинает кружиться голова.

— Мамочки, как же я теперь слезу?

— Но ты же как-то залезла сюда? — усмехается Мара.

— Это я от страха сюда залезла. И тем более, я вниз тогда не смотрела.

— А ты и сейчас вниз не смотри.

— Как же я тогда слезу, если не буду смотреть. Нет, ни за что, — мотает головой Эмма. — Теперь меня только пожарные снимут отсюда.

— Ну, тогда оставайся здесь и жди пожарных. А я полезла.

Без особых усилий Мара умудряется спуститься с одной боковой ветки на другую.

— Видишь, у меня получилось. Хватайся руками там и спускайся.

— Я боюсь.

Эмма судорожно хватается руками за ветку и вслепую, не глядя вниз, съезжает ногами по стволу.

— Ниже! — командует Мара.

Скользя по стволу, ноги Эммы пропускают ветку.

— Всё! — вскрикивает она, повисая на руках, — мне пипец!

Мара, находясь ниже, заводит её болтающиеся в воздухе ноги на расположенную рядом другую боковую ветку.

Почувствовав опору, Эмма открывает глаза.

— Блин, чуть не грохнулась, — смотрит она вниз.

Вскоре они вновь оказываются на том самом нижнем суку, с которого начался их подъём. Эмма первой загадывает своё желание.

— Девичья гора! Избавь меня от нежити! Да будет так.

То же самое собирается повторить и Мара. Но неожиданно она замечает, что, напротив, на валу появляются двое бритоголовых. Обнаружив в кустах брошенное пальто и две сумки, они замечают на дубу и их хозяек.

— Вон они! — кричит один из них.

Не раздумывая, девушки одновременно прыгают с нижнего сука на землю и бегут прочь с поляны. Чистильщики бросаются вслед за ними в погоню.

Перескочив Бастионный шлях, девушки мчатся по тропинке вниз. За поворотом они резко кидаются в сторону и бегом поднимаются вверх по склону. Спрятавшись за ближайшим, метровым в диаметре, грабом, они видят, что скины пробегают внизу, не заметив их.

Девушки поднимаются ещё выше и неожиданно выходят на небольшую полянку, освещённую солнцем. Прямо перед ними чернеет вдалеке вход в ещё одну потерну. Только в отличие от других, вход в неё очень узкий и выглядит как-то странно. Приглядевшись, Эмма замечает, что арка имеет перевёрнутый вид — овал её расположен внизу, на земле, а вверху она представляет обычный прямоугольный дверной проём.

— А это что ещё за потерна?

— Это первые врата, — объясняет Мара.

Приближаясь к перевёрнутой арке, девушки замечают на самом верху крепостного вала какую-то странную фигуру. Странность её заключается не в том, что она обращена к ним спиной, и не в том, что она одета в чёрный фрак, а в том, что голова её скрыта чёрным колпаком, и фигура эта не стоит, а движется. Фрак с длинными фалдами пятится к ним, спускаясь по склону, словно рак.

Девушки в растерянности останавливаются. Вместе с ними останавливается и странная фигура.

— Кто это? — пугается Эмма.

— Откуда я знаю? — отвечает Мара.

Она делает шаг вперёд, фрак также приходит в движение, но задом наперёд.

— Бежим туда! — кивает она Эмме.

Они забегают в потерну, которая под крутым наклоном спускается вниз.

— Бррр! Как тут хол-л-лодно, — дрожащим голосом произносит на бегу Мара.

— Да ну тебя! — прикрикивает на неё Эмма.

Пробежав метров пять, она оглядывается: в проёме стоит тёмный силуэт.

— Осторожно! — запоздало кричит ей Мара. — Тут ступени.

Ступеней, составленных из бетонных плит, в полумраке совсем не видно, поэтому Эмма спотыкается и падает. Мара подаёт ей руку.

— Ты в порядке?

— Да.

— Давай скорее!

Добежав до середины тоннеля, они оглядываются и видят, что чёрного силуэта на входе уже нет. Девушки облегчённо вздыхают, и вдруг с ужасом замечают, что он, оказывается, поджидает их уже на выходе.

Эмма и Мара застывают в растерянности, не понимая, как могла эта странная особа перенестись так быстро на противоположный конец потерны.

— Эй! — кричит Мара, — ты кто?

Особа почему-то не утруждает себя ответом.

— Чего тебе нужно от нас? — истерично кричит Эмма.

Чёрный силуэт безмолвствует.

— Ты кто? — вновь кричит Мара.

И неожиданно приходит ответ:

— О-о-о…

Девушки испуганно озираются: стон исходит не от фигуры, он идёт откуда-то сзади. Через секунду стон повторяется. Девушки вертят головой: на этот раз он идёт сверху.

— У-у-у…

На второй стон накладывается третий, идущий теперь уже из-под земли:

— И-и-и…

И вот уже жалостные стоны несутся к ним со всех сторон: а-а-а, о-о-о, у-у-у, и-и-и…Девушкам кажется, что они слышат сотни голосов. Вопли раздаются со всех сторон, накладываясь друг на друга и создавая невообразимую какофонию ужаса.

Они не знают, что первая потерна — это единственная потерна, в которой можно услышать вой Горы. Правда, немногие выдерживают его дольше минуты. Потусторонние голоса свели тут с ума ни одного стоящего на вахте часового.

Девушки понимают: чтобы не сойти с ума, им самим необходимо вопить, что есть мочи. И они голосят так, как только могут голосить перепуганные до смерти девушки. Закрыв глаза, они орут, словно их режут. От такого крика оживают покойники. Выдержать такие вопли не сможет никто. Закончив кричать и открыв глаза, они видят, что на входе и на выходе никого нет.

Эмма и Мара бегут к выходу. Выбежав из потерны на дно широкого охранного рва, они с облегчением переводят дух. Человек во фраке с колпаком на голове исчез.

На широкой лужайке они замечают пепелище и два бревна рядом. Видно кто-то недавно устраивал тут посиделки возле костра.

На противоположной стороне рва расположен крутой склон так называемого контрэскарпа, подняться на который проблематично, настолько тот крутой. Но неподалёку девушки замечают боковую дорожку, так называемую аппарель по которой защитники крепости спускали в ров орудия и сами сбегали вниз, чтобы спрятаться за защитным валом.

К этой аппарели девушки и направляются. Солнце светит им в спину. Неожиданно они замечают, что к их двум теням присоединяется ещё одна, довольно длинная. Они оглядываются и столбенеют. Позади них на валу вновь стоит та самая фигура во фраке.

Только на этот раз она стоит к ним лицом. Видна белая сорочка между лацканами пиджака, а вот само лицо скрыто чёрным колпаком.

— Мамочки, опять, — едва слышно шепчет Эмма.

Девушки, как по команде, стремглав бросаются к аппарели. Человек с колпаком на голове, стремительно спустившись с вала, кидается вслед за ними.

Неожиданно Эмма вновь спотыкается и падает. Помогая ей подняться, Мара боковым зрением замечает, что странная фигура также почему-то останавливается. Человек с колпаком на голове не приближается к ним, словно сохраняя дистанцию. Он стоит совсем рядом, в пяти метрах от них, готовый в любой момент начать движение.

Приглядевшись к нему, Мара замирает в испуге. Увидев испуг на лице Мары, Эмма оглядывается и с ужасом замечает, что чёрный колпак у человека во фраке перехвачен на шее толстой верёвкой. Обрывок верёвки свисает перед сорочкой, как галстук.

— Кто это? — отчаянным шёпотом спрашивает она. — Страж горы?

Мара согласно кивает.

— Или Богров? — неожиданно догадывается Эмма.

Мара подтверждает её догадку, шепча в ответ:

— Богров и есть страж горы..

Эмма в страхе пятится к совсем уже близкой аппарели.

Страж горы также делает шаг вперёд по направлению к ней.

— Стой, не двигайся! — приказывает ей Мара. — Я поняла. Он двигается лишь тогда, когда мы двигаемся.

— Так что, мы так и будем стоять?

— Так и будем.

— Я не могу уже смотреть на него.

Она вновь отступает на шаг. Человек в колпаке на шаг к ней приближается.

— Я боюсь, — вся дрожит она.

— Не бойся. Страж горы это — страх. Страх идёт за тобой. От него никуда не денешься. Куда ты, туда и он. Стой, и он тебя не тронет.

— Я не могу, — вновь отступает назад Эмма.

Наступая, человек с петлёй на шее приближается к стоящей на месте Маре. Вот он уже совсем близко. Мара от ужаса закрывает глаза и даже задерживает дыхание. Потеряв к ней интерес, Богров направляется к отступающей Эмме.

Когда Мара открывает глаза, то видит, что Эмма бежит вверх по аппарели, а страж летит вслед за ней.

— Стой, — кричит Мара.

Но кричать бесполезно. Вне себя от ужаса, Эмма бежит прочь отсюда. Мара бросается вслед за ними вдогонку.

Эмма оглядывается и краем глаза замечает у себя за спиной призрак убийцы Столыпина. Страж горы всё так же неотступно преследует её.

Страх преследования гонит Эмму вперёд. Она спускается к перелеску, за которым встаёт тёмная гряда векового леса. Ноги сами собой несут её в Мертвецкую рощу. Маре ничего не остаётся, как только следовать за ними.

Бегущих девушек случайно замечает стоящий на опушке Злой. Заподозрив неладное, он бросает засохшее дерево и устремляется вслед за ними, в результате чего бегущих становится четверо.

Всё быстрее мелькают деревья у Эммы перед глазами, всё ближе становится прерывистое дыхание безликого стража у неё за спиной, и всё меньше остаётся у неё сил.

Вот уже отчётливо слышен гул от пролегающей где-то рядом автотрассы. По-видимому, край Горы совсем близко. Тропинка, огибающая окопы, оставшиеся ещё с войны, приводит Эмму на маленькую полянку, с которой открывается живописный вид.

Внизу видна трасса, по которой с шумом несутся машины, а слева два дома-башни, словно парящие над лесом. Засмотревшись на них, Эмма совсем не смотрит под ноги. Ей почему-то кажется, что за краем лужайки последует пологий спуск.

— Стой! — кричит ей вдогонку Мара.

Гонимая стражем, Эмма ничего не слышит и продолжает бежать, не замечая, что в двух метрах от неё трава на поляне заканчивается и начинается отвесный, почти вертикальный обрыв.

— Стой! Там обрыв!

От открывшейся перед глазами пропасти ноги у Эммы подкашиваются, и, заваливаясь на бок, она едва успевает схватиться руками за траву.

Страж горы исчезает так же внезапно, как и появился. Как будто его и не было. Со своей задачей пугать до смерти каждого, кто ступит на гору, он справился.

Трава с корнем остаётся у Эммы в руках, она скользит вниз, ноги её повисают над обрывом. Красная нежить, не удержавшись, соскальзывает с её плеч, но в последнюю секунду успевает схватиться за её левую туфельку. Мара хватает Эмму за руку и из последних сил буквально вытягивает её из пропасти. Туфелька, не удержавшись, слетает с ноги вместе с повисшей на ней нежитью. Через несколько секунд изнизу доносится глухой стук от упавшей туфельки.

Придя в себя, Эмма и Мара подползают к самому краю обрыва и заглядывают вниз. С высоты семидесяти метров открывается внизу хозяйственный двор с постройками, с игрушечными трейлерами на стоянке и с крошечными собачками возле забора. Почуяв посторонних, они с лаем бросаются к тому месту, где лежит туфелька.

— Тот самый обрыв? — спрашивает Эмма.

— Ага, — кивает Мара.

— Не очень-то тут и романтично, — замечает Эмма.

— Зато все проблемы решаются здесь мгновенно и практично, — каламбурит Мара. — Если упадёшь — костей уж точно не соберёшь.

— Это точно, — кивает Эмма.

— Ещё чуть-чуть, и ты бы грохнулась вслед за своей туфлёй.

— Зря ты меня спасла, — вздыхает Эмма.

— Почему зря?

— Потому что я никогда не смогу бросить курить. А он… никогда уже ко мне не вернётся. Он поставил на мне крест. Всё кончено.

Эмма снимает с ноги вторую туфельки и кидает её вниз. Собаки разбегаются внизу, а потом опять сбегаются.

— Дура ты. Он к тебе вернётся, вот увидишь.

Мара вздыхает и поднимается на ноги.

— А вот меня на этой земле уж точно ничего не держит.

Стоя на краю пропасти, она вновь заглядывает вниз и как бы, между прочим, замечает:

— Одна секунда и всё.

— Ты чё, сдурела? — вскакивает на ноги Эмма и хватает её за руку. — Что за шутки!

Ещё секунду назад Мара даже не думала об этом. Будучи максималисткой, она лишь рефлексировала, как обычно рефлексируют девушки в её возрасте, играя словами и не задумываясь над последствиями. Но слово за слово, и ответная реакция подруги вынуждает её действовать так, будто она настроена всерьёз.

— Это не шутки. Шутки уже закончились.

— Я тебя не отпущу! — ещё крепче сжимает её руку Эмма.

— И что дальше? — Мара даже не пытается вырваться. — Это ж ничего не решит. Ты ж не будешь всё время держать меня за руку?

— Буду.

— Всё время?

— Да. Пока ты не передумаешь.

— Я не передумаю.

— Ну, тогда, — вздыхает Эмма, словно принимая важное решение, — даай сделаем это вместе.

— Как это вместе? — недоумевает Мара.

Приходит и ей черёд удивляться. Решение Эммы совершенно не вписывается в её планы.

— А вот так, как сейчас, взявшись за руки.

— С ума сошла! — отбрасывает Мара назад её руку.

— Нет, я серьёзно.

— Дура, что ли?

— Мне одной будет стрёмно. А за компанию…

— Нет! — вновь обрывает её Мара. — Я не могу взять тебя за компанию. Я не могу взять на себя такую ответственность. Ещё подумают, что я подстрекала тебя. Что я убийца.

— Я и сама могу вслед за тобой. И тогда ты уже точно меня не остановишь.

Мара внимательно смотрит на неё и протягивает ей руку.

— Ладно. Давай.

Эмма берёт её за руку.

— А если кто-то из нас в последний момент испугается? — спрашивает она.

— Я не испугаюсь, — уверенно отвечает Мара.

— Давай лучше свяжем их, — предлагает Эмма.

— Чем?

— Да хотя бы этим проводком.

Отсоединив от мобильного телефона чёрный проводок с наушниками, Эмма плотно обматывает им прижатое к её левому запястью правое запястье Мары, а затем с большим трудом завязывает концы его на узел.

— Ну вот, так будет надёжнее.

— Давай отойдём немного… для разбега, — предлагает Мара.

— Давай.

Они отходят назад на пять метров.

— Ты готова? — спрашивает Мара.

— Готова.

— Уверена?

— Да.

— На счёт два — бежим, — Мара начинает отсчёт. — Раз. Два.

— Подожди, — останавливает её Эмма.

— Что ещё?

— Я не могу с открытыми глазами. Мне надо чем-то их закрыть.

Чтобы не бояться, надо просто ничего не видеть.

— Чем ты их закроешь? — теряет терпение Мара.

— У меня есть кулёк, — вспоминает Эмма.

Левой рукой она вытаскивает из заднего кармана джинсов смятый кулёк для мусора, который в гимназии вручил ей Злой. Встряхнув его, она надевает кулёк себе на голову.

— Теперь готова? — усмехается Мара.

— Готова, — кивает Эмма.

— Уверена? — улыбается Мара.

— Да, — подтверждает Эмма.

— Тогда, полетели? — глаза Мары сияют.

— Полетели! — радостно соглашается с ней Эмма.

— Готс андед! — восклицает вдруг Мара.

— Что? — не понимает Эмма.

— Готы бессмертны!

— Я — тоже, — добавляет Эмма.

Мара закрывает глаза, и они разбегаются. Она, как ведущая, тянет Эмму за собой, но ноги у той почему-то вдруг начинают заплетаться и сами собой уводят в сторону от обрыва.

Эмма чувствует, как на неё внезапно наваливаются тысячи бесплотных духов. Они, как грозди повисают у неё на руках и ногах, не давая шагу ступить. Потеряв ощущение пространства, Эмма спотыкается и падает, увлекая за собой Мару.

— Блин, что ж ты делаешь! — разъярённо кричит на неё Мара, пробуя подняться. — Вставай!

— Я не могу! — кричит Эмма. — Я не хочу!

— Как это не хочу? — недоумевает Мара.

Замкнутое пространство мешка мешает понять Эмме, что происходит. Она рывком стягивает его прочь и видит, что до края обрыва осталось всего полметра — совсем рукой подать.

— Вставай! — требует Мара.

— Я передумала.

— Передумала?

— Я не хочу умирать.

— Но мы же решили.

— И не хочу, чтобы и ты… — отчётливо произносит Эмма.

— К чему тогда был этот спектакль? — доходит, наконец, до Мары.

Она поднимается на колени и на корточках пытается передвинуться ближе к краю, подтягивая за собой Эмму.

— Я просто хотела тебя проучить! Что жизнью нельзя так просто кидаться.

— Я всё равно сделаю это, — упрямо повторяет Мара.

— Я не пущу тебя туда, — упирается Эмма. — А если ты потянешь меня за собой, ты точно будешь убийцей.

— Не буду.

Мара наклоняется к правой руке, которая стала ей обузой, и пытается левой рукой и зубами развязать узел, связывающий их обоих.

— Сейчас я развяжу этот клятый узел, и всё равно уйду туда сама.

— Тебе помочь?

Неожиданно за их спинами вырастает Алексей.

Эмма и Мара идут по тропинке. Девушки по-прежнему привязаны друг к другу. Злой следует за ними.

— Ты же сказал, что забанил меня? — достаёт Эмма Злого. — Чего ты сюда примчался?

— Чтобы в очередной раз убедиться, какая ты дура. Не желаешь сигаретку?

— Не желаю, — шмыгает носом Эмма.

— А что такоё? — ёрничает Злой, — бросила курить?

— Да, бросила, — с вызовом отвечает Эмма и впервые замечает, что ей, действительно, не хочется сейчас курить.

— В какой по счёту раз? — не верит ей Злой.

— Куда ты нас ведёшь? — обозлённо спрашивает Мара.

— Вперёд, — отзывается Злой и вновь обращается к Эмме. — Ну ты, больная! Мало того, что сама, так ещё и чёрное чмо с собой в пропасть потащила!

— Что ты сказал? — напрягаясь, поворачивает к нему голову Мара.

— Что слышала!

Девушки останавливаются и неловко разворачиваются к нему.

— Как ты её назвал? — подступает к нему Эмма.

— Чёрное…

Злой не успевает закончить, потому что получает сильнейшую оплеуху. Правая рука-то у Эммы свободна.

— Ещё раз так меня назовёшь, — наступает на него Мара, — я тебе всю башку твою лысую проломлю!

— Тихо ты, тихо!

— Она не чмо, — наставительно говорит ему Эмма, — запомни: она — не чмо.

Отступив на шаг, Злой держится рукой за покрасневшую щёку.

— И это награда за то, что я вас спас?

— Тебя никто не просил нас спасать.

— Я вижу, вы уже успели подружиться. Но чтоб настолько!

— Лучше развяжи нас, — просит его Эмма.

— Ага, — усмехается Алексей, — и вы тут же побежите назад в пропасть.

— Не побежим, — уверяет его Эмма, — у меня рука уже затекла.

— Ничего, — говорит ей Злой, — зпто будешь целее.

Впереди на тропинке появляется идущий им навстречу парень с металлоискателем на плече.

— Где ты ходите? — недовольно обращается он к девушкам, подойдя ближе. — Сколько можно вас искать?

— А в чём дело? — недоумённо смотрит на него Алексей.

— Да тут кое-кто колечко потерял, — тонко намекает Скарбник. — А я его нашёл.

Он вынимает из кармана золотое колечко с розовым камешком и показывает его Эмме.

— Твоё?

— Моё, — кивает Эмма. — Вернее, его, — кивает она на Злого. — Можешь забрать его себе, — говорит она Алексею.

Алексей забирает колечко у Скарбника и внимательно разглядывает его. Затем он неожиданно хватает Эмму за руку — ту самую, которая дала ему оплеуху, и, не обращая внимания на сопротивление, вновь надевает колечко ей на безымянный палец.

— Ну, зачем? — наконец, смиряется Эмма.

— Ну ты ж ведь сказала… что бросила курить.

— Ну, сказала.

— И клянёшься никогда больше? — с надеждой спрашивает он.

Эмма утвердительно кивает головой:

— Угу.

— Вот и молодец. Давай я тебя за это поцелую. Я так давно уже не лизал твои губки.

Смешно облизнувшись, Алексей наклоняется к Эмме. В предвкушении поцелуя он даже закрывает глаза. Но она неожиданно отталкивает его и в сердцах бросает:

— Замолкни, гадина!

Опешив, Алексей в недоумении смотрит на неё.

— Ты чего?

Красная нежить, сидящая в Эмме, в ответ лишь ухмыляется, в очередной раз напоминая ей о своём присутствии. Однажды поселившись, паразит этот никогда самовольно не оставит тело своего носителя. Состроив рожу, тварь издевательски машет ей изнутри когтистой лапой:

«Избавиться от меня невозможно, детка!»

«Ну это мы ещё посмотрим», — мысленно обещает ей Эмма, а вслух произносит, обращаясь к Алексею:

— Да это я не тебе.

И сама целует его в губы.