Мэтти не терпелось покончить с ужином. Он хотел поскорее его приготовить, съесть и пойти. Вот бы он уже был взрослый! (Ведь взрослые сами решают, когда есть — да и вообще стоит ли тратить время на еду.) У него было дело, и это дело пугало его. Время шло, страх все нарастал.

Мэтти уже не был мальчиком, но и мужчиной он пока не стал. Он привык мерить свой рост по окну. Когда-то он едва дотягивался до рамы — упирался в нее, чувствуя лбом дерево. Но теперь так вырос, что мог без труда заглядывать в дом, а сделав пару шагов назад, в траву, он видел свое отражение. Ему казалось, что его лицо становится более взрослым, хотя он по-прежнему с удовольствием корчил рожи своему отражению. Его голос стал грубеть.

Он жил в доме слепого, которого все называли Видящий, и помогал ему. Он делал уборку, хотя уборка — это так скучно. Но слепой говорил, что без нее нельзя. Так что Мэтти каждый день подметал дощатый пол и расправлял покрывала на кроватях: тщательно — на постели слепого, равнодушно и небрежно — на своей, в комнате рядом с кухней. Готовили они по очереди. Мужчина посмеивался над стряпней Мэтти и пытался давать ему советы, но Мэтти не хватало терпения и он не думал о тонкостях сочетаний трав.

— Достаточно просто положить все в горшок, — настаивал Мэтти. — Все равно в животе все перемешается.

Это был давний спор двух друзей. Видящий усмехнулся.

— Вот понюхай, — и он взял с доски и протянул ему на ладони светло-зеленый росток.

Мэтти старательно понюхал его.

— Это зеленый лук, — сказал он, пожав плечами. — Можно просто бросить его в кастрюлю. Или так съесть, — добавил мальчик. — Но тогда будет вонять изо рта. А одна девочка пообещала поцеловать меня, если от меня будет приятно пахнуть. Но мне кажется, она просто дразнится.

Слепой улыбнулся, повернувшись в сторону мальчика.

— Дразнить — это часть удовольствия, которое предшествует поцелую, — сказал он Мэтти, который тут же покраснел от смущения. — Ты мог бы выторговать поцелуй за что-нибудь, — предложил мужчина со смешком. — Что бы ты отдал? Удочку?

— Не надо! Не шути про торг.

— Ты прав. Зря это я. Когда-то это было веселое занятие. Но теперь — ты прав, Мэтти, — смеяться над этим не получается.

— В прошлый раз на Торжище ходил Рамон с родителями. Но он ничего не рассказывает.

— Вот и мы не будем об этом. Что там масло, разошлось на сковородке?

Мэтти посмотрел. Золотисто-коричневое сливочное масло слегка пузырилось.

— Да.

— Тогда клади лук. И мешай, чтобы не подгорел.

Мэтти послушался.

— А теперь понюхай, — сказал слепой.

Мэтти понюхал. Слегка припущенный лук издавал аромат, от которого у него потекли слюнки.

— Ну что, лучше, чем сырой? — спросил Видящий.

— Но сколько хлопот! — воскликнул Мэтти. — Готовить — такая морока!

— Добавь сахара, всего одну-две щепотки. Дай потомиться еще минуту, а потом клади кролика. И не будь таким нетерпеливым, Мэтти. Вечно ты хочешь побыстрее, а в этом деле нельзя торопиться.

— Надо успеть до темноты — кое-чего проверить. Хочу добраться до поляны, пока не стемнело.

Слепой засмеялся. Он взял со стола кусочки кролика, и Мэтти в какой уж раз удивился точности движений его рук и тому, как хорошо он помнит, где что лежит. Он наблюдал за тем, как мужчина ловко обсыпает мясо мукой и кладет его на сковородку. Мясо зашкворчало, и блюдо запахло по-новому. Слепой добавил пригоршню трав.

— Тебе-то все равно, светло или темно на улице, — жалобно проговорил Мэтти. — Но мне для моих дел нужен свет.

— Что это за дела такие? — спросил Видящий и добавил: — Когда мясо подрумянится, добавь немного бульона, чтобы не пригорело.

Мэтти так и сделал. Он наклонил над сковородкой кастрюлю, где они отваривали кролика, и темная жидкость подхватила лук и травы, которые закружились вокруг кусочков мяса. Мэтти уже знал, что теперь нужно накрыть сковородку крышкой и убавить огонь. Еда в сковородке тихонько булькала, а он начал расставлять тарелки на столе, за которым им предстояло поужинать.

Он надеялся, что слепой забудет про свой вопрос о «делах». Ему совсем не хотелось отвечать на него. Мэтти очень занимало то, что он спрятал на поляне. Но и пугало, потому что он еще не понимал, что это такое. Ему подумалось: вдруг он сможет это обменять?

— Ты слышал, что случилось с Собирателем прошлой ночью? Он не успел вернуться вовремя.

Рамон и Мэтти, оба с удочками, шли на рыбалку, и Рамона распирало от этих новостей.

Мэтти вздрогнул. Значит, Собирателя забрал Лес. Это был веселый человек, который любил детей и животных, все время улыбался и громогласно шутил.

Рамон говорил важным тоном: ведь он сообщал новости. Мэтти очень любил своего друга, но иногда думал, что в конце концов его настоящим именем станет Хвастун.

— Откуда ты знаешь?

— Его нашли вчера вечером на тропинке за школой. По дороге домой я услышал какой-то шум. Я видел, как принесли его тело.

— Я тоже слышал шум. Мы с Видящим так и подумали, что это кого-то забрали.

Накануне, когда Мэтти вернулся домой, слепой расстилал постель, внимательно прислушиваясь к стенаниям — было слышно, что много людей оплакивают кого-то.

— Кого-то потеряли, — сказал озабоченно слепой, который уже сидел на кровати, одетый в ночную рубашку, и расшнуровывал ботинки.

— Сообщить об этом Вождю?

— Он уже сам услышал. Это ведь голошение.

— Может, и нам пойти? — спросил его Мэтти.

С одной стороны, ему хотелось туда, ведь он никогда не был на голошении. С другой — он испытал облегчение, когда слепой покачал головой.

— Там достаточно людей. Я слышу по меньшей мере двенадцать голосов.

Как всегда, Мэтти был поражен способностями слепого. Сам-то он слышал лишь воющий хор.

— Двенадцать? — спросил он, а затем поддразнил: — Ты уверен, что их там не одиннадцать и не тринадцать?

— Я слышу по меньшей мере семь женских голосов разного тембра, — ответил мужчина, не замечая шутки. — И, кажется, пять мужских, хотя один довольно юный, возможно, твоего возраста. Голос пока не очень низкий, потом он станет ниже. Может, это твой друг. Как его там зовут?

— Рамон?

— Да, кажется, я слышу голос Рамона. Такой хриплый.

— У него кашель. Он лечится травами.

Вспомнив теперь об этом разговоре, Мэтти спросил:

— А ты тоже голосил? Кажется, мы слышали твой голос.

— Да, там хватало людей, но я был рядом, и мне разрешили голосить с ними. Но у меня кашель, так что я был не в голосе. Я пошел потому, что хотел увидеть тело. Я никогда раньше не видел.

— Да видел, конечно! Мы же вместе смотрели, как хоронили Хранителя Запасов. А еще ты видел ту девочку, которая упала в реку, и ее достали, когда она утонула. Я помню, ты тоже был там.

— Я говорю про опутанных, — пояснил Рамон. — Мертвых-то я, конечно, видал. Но опутанного — первый раз.

Мэтти тоже никогда не видел опутанных, только слышал про них. Такое случалось очень редко, и он уже начал думать, что это миф, что-то из прошлого.

— И как? Говорят, что-то жуткое.

Рамон кивнул.

— Точно. Как будто вьюны сначала схватили его за горло и сильно дернули. Бедный Собиратель! Он схватил их, хотел освободиться, но они обвили и его руки тоже. Он был весь опутан. А выражение на лице — ужас! Глаза открыты, а эти веточки заползли под веки. И во рту тоже они. Даже вокруг языка, я сам видел.

Мэтти поежился.

— Он был такой хороший, — проговорил он. — Он всегда бросал нам ягоды, когда возвращался со сбора. Я раскрывал рот, а он пытался попасть. Если я ловил, он радовался и давал мне еще.

— И мне тоже, — грустно сказал Рамон. — А у его жены недавно родился ребенок. Кто-то сказал, что поэтому он и пошел. Он хотел рассказать своей семье о ребенке.

— А что, он разве не знал, что может произойти? Разве он не получал Предупреждений?

Рамон вдруг закашлялся. Согнувшись пополам, он тяжело дышал. Затем выпрямился и пожал плечами.

— Жена говорит, что нет. Когда родился первый ребенок, он тоже ходил, и ничего не было. Никаких Предупреждений.

Мэтти задумался. Наверное, Собиратель просто не заметил Предупреждения. Первые Предупреждения обычно незаметные. Жаль было этого доброго, счастливого человека, у которого остались двое детей. Мэтти знал: Лес всегда дает Предупреждения. Он столько раз в него входил и всякий раз был осторожен. Если бы он получил хотя бы одно Предупреждение, пусть даже самое незначительное, больше в Лес не пошел бы. Слепой возвращался в Лес только однажды, чтобы попасть в свое родное селение, где потребовалась его мудрость. Он благополучно вернулся, хотя на обратном пути получил небольшое Предупреждение: его неожиданно и больно уколол вроде бы безобидный отросток. Конечно, он его не видел, хотя потом говорил, что почувствовал, как тот выдвинулся на него. Слепой это понял благодаря своему знанию, за которое его называли Видящим. Но поводырем с ним был Мэтти, тогда совсем еще мальчик; и Мэтти точно видел, как этот отросток появился, вырос, заострился, нацелился и воткнулся. Никаких сомнений: это было Предупреждение. Слепому больше нельзя возвращаться в Лес. Время, когда он мог туда пойти, закончилось.

А вот Мэтти Предупреждений никогда не получал. Он вновь и вновь входил в Лес, бродил по его тропинкам, разговаривал с его обитателями. Он понимал, что Лес почему-то выделил его. С первого раза, когда он совсем маленьким ушел из дома, где с ним жестоко обращались, и стал ходить по Лесу, прошло много лет — шесть, если быть точным.

— Я туда никогда не пойду, — твердо сказал Рамон. — Теперь-то уж точно, когда я увидел, что он сделал с Собирателем.

— Ну, тебе и не надо туда идти, — заметил Мэтти. — Ты родился в Деревне. Это случается только с теми, кто пытается вернуться туда, откуда они ушли.

— То есть с такими, как ты?

— С такими, как я, только я осторожен.

— Не буду даже и пробовать. Может, здесь порыбачим? — спросил Рамон, чтобы сменить тему. — Я дальше не пойду. Что-то я стал уставать в последнее время.

Они неторопливо подошли к реке, обогнув кукурузное поле, и вышли на заросший травой берег, где часто рыбачили вместе.

— В прошлый раз мы тут много поймали. Мама сделала рыбу на обед, но ее было так много, что я доедал ее, когда играл в «Игровую машину» после еды.

Опять «Игровая машина»! Рамон так часто о ней говорит. А может, ему больше подойдет имя Выпендрежник, подумал Мэтти. Или Бахвал. Ему уже надоело слушать про «Игровую машину». Впрочем, он немного завидовал.

— Давай тут, — сказал Мэтти.

Он сполз по скользкому берегу к тому месту, где из воды выступал валун, достаточно большой, чтобы стоять на нем. Оба мальчика взобрались на огромный камень и устроились на его вершине, готовя снасти, чтобы забросить их и поймать лосося.

За их спинами продолжалась тихая и мирная повседневная жизнь Деревни. Этим утром похоронили Собирателя. На пороге своего дома его вдова укачивала младенца, а ребенок постарше играл у ее ног. Ее утешали женщины, которые с вязанием и вышивкой сидели рядом и говорили только о хорошем.

В школе учитель по имени Ментор мягко поучал непослушного мальчика восьми лет по имени Гэйб, который слишком много играл и слишком мало учился, и поэтому ему требовалась помощь. Дочь Ментора Джин продавала цветы и свежеиспеченный хлеб за своим прилавком на рынке, одновременно заигрывая с проходившими мимо неловкими серьезными мальчиками и смеясь над ними.

Слепой шел по деревенским проулкам, прислушиваясь к местным жителям, оценивая состояние каждого из встреченных. Каждый столб изгороди, каждый перекресток, каждый голос, каждый запах и каждая тень были ему знакомы. Если что-то было не так, он старался это исправить.

Из окна своего дома высокий молодой человек, которого все звали Вождь, смотрел на мирную и веселую жизнь Деревни, на любимый им народ, который избрал его своим правителем и защитником. Он пришел сюда мальчиком, с огромным трудом найдя дорогу. В Музее, в стеклянной витрине, хранились остатки сломанных санок. На табличке рядом было написано, что именно с ними Вождь пришел в Деревню. В Музее хранилось много таких реликвий, потому что у всех, кто не родился в Деревне, была своя история о том, как они оказались здесь. Была здесь рассказана и история Видящего: о том, как его, полумертвого, вынесли с того места, где враги оставили его с вырванными глазами, лишив на родине всякого будущего.

В витринах Музея были выставлены сапоги и посохи, велосипеды и кресло-каталка. Но именно эти выкрашенные красным санки почему-то стали символом отваги и надежды. Вождь был молод, он воплощал в себе эти качества. Он никогда не хотел вернуться назад. Теперь это был его дом, его народ. Как всегда по вечерам, он стоял у окна и смотрел. Его глаза были пронзительно-голубого цвета.

Он с благодарностью смотрел на идущего по проулкам слепого человека.

Он мог заглянуть за порог дома, где молодая женщина укачивала ребенка и оплакивала своего мужа. «Плачь тише», — думал он.

Он мог посмотреть за кукурузное поле, где два мальчика, Мэтти и Рамон, подергивают леску в речной воде. «Хорошей рыбалки», — думал он.

Он мог заглянуть за рыночную площадь, на кладбище, где было похоронено изувеченное тело Собирателя. «Покойся с миром», — думал он.

Наконец он взглянул на окраину Деревни, туда, где тропа входила в Лес и терялась в его траурной тени. Вождь что-то видел сквозь эту тень, но пока не мог понять что. Все было размыто, но ясно было одно: в Лесу есть что-то, и это что-то бередило разум Вождя, беспокоило его. Он не мог сказать, хорошо это или плохо. Пока не мог.

— Вот бы у нас была «Игровая машина», — проговорил Мэтти с деланной небрежностью. — Нам бы тогда никогда не было скучно по вечерам.

— А разве нам с тобой по вечерам скучно, Мэтти? Мне казалось, тебе нравится читать вместе.

Видящий усмехнулся и поправился:

— Прости, я хотел сказать, тебе нравится читать мне, а мне — слушать тебя. Это мое любимое время суток.

Мэтти пожал плечами.

— Нет, ну, мне нравится читать тебе, Видящий. Но это не так захватывает.

— Что ж, может, стоит взять другую книгу? Последняя — как она называлась, Мэтти? — как-то не очень быстро у нас пошла. «Моби Дик», вот как она называлась.

— Она была ничего, — согласился Мэтти. — Но слишком уж длинная.

— Ну, возьми в библиотеке что-нибудь повеселее.

— А я рассказывал тебе, как работает «Игровая машина»? Вот где веселье!

Слепой усмехнулся. Он уже не раз все это слышал.

— Сбегай-ка в огород, принеси кочан салата, а я почищу рыбу. Пока она будет готовиться, сможешь сделать салат.

— А еще, — громко продолжил Мэтти на пороге, — это было бы хорошее завершение ужина. Сладость. Что-то вроде десерта. Я говорил, как «Игровая машина» выдает победителю леденец?

— Посмотри заодно, не созрел ли помидор. Только выбери сладкий, — попросил Видящий, посмеиваясь.

— Бывают мятные, — продолжал Мэтти, — или кислые, или мармелад.

В огороде он вырвал с корнем кочан салата. Подумав, снял с плети росший по соседству огурец и нарвал листьев базилика. Вернувшись на кухню, положил овощи в раковину и стал мыть, не особо стараясь.

— Кислые бывают разного цвета, у каждого аромата свой цвет, — объявил он. — Но, кажется, тебя это вряд ли заинтересует.

Вздохнув, Мэтти огляделся. Хотя слепой не видел его жеста, он все равно показал рукой в сторону стены, украшенной цветным гобеленом. Это был подарок дочери слепого. Мэтти часто останавливался перед ним и разглядывал искусную вышивку, изображавшую густой лес между двумя деревнями. Это была география его жизни и жизни слепого, потому что оба они с великими трудностями перебрались из одной деревни в другую.

— «Игровую машину» мы поставим здесь, — решил Мэтти. — Будет очень удобно. Исключительно удобно, — добавил он, зная, что слепому нравилось, когда он расширял свой словарный запас.

Видящий подошел к раковине, отложил овощи в сторону и стал мыть стейки из семги.

— И тогда мы прекратим — или даже выменяем на что-нибудь — чтение и музыку, а взамен получим исключительное веселье дергать ручку и смотреть, как механизм выплевывает кислые леденцы? — спросил он.

Если так смотреть на машину, то она выглядит не очень привлекательной, подумал Мэтти.

— Ну, — сказал он, — это здорово.

— Здорово, — повторил слепой. — Плита готова? А сковорода?

Мэтти посмотрел на плиту.

— Минуту, — он начал ворошить дрова, чтобы поднялось пламя. Затем поставил сковороду на плиту.

— Я сделаю рыбу, а ты займись салатом. — И добавил с улыбкой: — Я принес немного базилика. Ведь ты такой салатный мастер. Он здесь, рядом с салатом.

Мэтти стал смотреть, как ловкие руки слепого нашли базилик и стали рвать листья и бросать их в миску.

Затем он взял рыбу и, помешав масло, положил ее в сковороду. Кухню мгновенно наполнил запах жареной семги.

За окном смеркалось. Мэтти подкрутил фитилек лампы и зажег ее.

— Знаешь, — продолжил он, — когда выигрываешь сладость, раздается звонок и загорается цветной огонек. Конечно, тебе-то это неважно, но некоторым из нас очень бы понравилось…

— Мэтти-Мэтти-Мэтти, — вздохнул слепой, — смотри лучше за рыбой. Она очень быстро жарится. И когда она будет готова, никакого звонка не будет. Кроме того, не забывай, что эту машину они на что-то обменяли. Цена могла быть высокой.

— А иногда выпадает лакричный леденец… — предпринял Мэтти последнюю попытку.

— А ты знаешь, на что ее обменяли? Рамон не говорил тебе?

— Нет, никто никогда об этом не говорит.

— Может, он и сам не знает. Может, родители ему не сказали. Наверное, так и надо.

Мэтти снял сковороду, наклонил ее, и куски рыбы один за другим соскользнули на две подставленные тарелки. Он поставил тарелки на стол и принес миску с салатом.

— Все готово, — сказал он.

Слепой подошел к хлебнице и взял из нее два толстых ломтя, от которых исходил запах свежеиспеченного хлеба.

— Я купил их на рынке утром у дочери Ментора, — сказал он. — Она будет кому-то хорошей женой. Скажи, она такая же красивая, как мне кажется по ее голосу?

Но Мэтти было не сбить напоминанием о дочери Ментора.

— Скажи, когда следующее Торжище? — спросил он, когда они сели за стол.

— Ты еще слишком маленький.

— Я слышал, что оно скоро.

— Не обращай внимания. Ты все равно еще слишком маленький.

— Но я вырасту. И я хочу посмотреть.

Слепой покачал головой.

— Это будет тяжелое зрелище. Ешь рыбу, Мэтти, пока не остыла.

Мэтти поковырял семгу вилкой. Он понял, что разговор о торге закончен. Слепой ни разу не торговал и гордился этим. Но Мэтти считал, что когда-нибудь обязательно попробует. Возможно, не ради «Игровой машины». Он еще много чего хотел. Он просто должен был узнать, как устроена торговля.

Он решил, что всё выяснит. Но пока его смущало другое. Мэтти так беспокоило новое умение, что он даже боялся говорить о нем со слепым.

Вождь призвал Мэтти, чтобы тот передал послание.

Мэтти нравилось бывать в доме Вождя из-за лестницы. В других домах (но не у слепого с Мэтти) тоже были лестницы, но лестница у Вождя была винтовая, и это завораживало Мэтти — он очень полюбил ходить по ней вверх и вниз. А еще ему нравилось бывать у Вождя из-за книг. У других тоже были книги, у самого Мэтти было несколько учебников, а еще он постоянно брал книги в библиотеке, чтобы по вечерам читать их слепому, и это занятие нравилось обоим.

Но в доме Вождя, который жил один, было такое скопление книг, которого Мэтти никогда не видел. Весь первый этаж, за исключением кухни, был заставлен полками, а полки были наполнены всевозможными книгами. Вождь разрешал Мэтти их брать и разглядывать. Были тут, конечно, повести, как те, что он встречал в библиотеке. Были книги по истории, подобные тем, которые он изучал в школе, причем в лучших из них было полно карт, рассказывающих, как мир изменился за века. В некоторых были блестящие страницы с рисунками, изображающими никогда не виденные Мэтти пейзажи, странно одетых людей и сражения, было много изображений спокойной женщины, держащей на руках младенца. Были и книги, написанные на других языках и в далекие времена.

Вождь криво усмехнулся, когда Мэтти показал ему страницу, написанную на непонятном языке.

— Это называется греческий, — пояснил он. — Я могу прочесть на нем несколько слов. Но там, где я жил в детстве, нам не разрешалось обучаться таким вещам. Поэтому в свободное время ко мне приходит Ментор и учит языкам. Но, — вздохнул он, — у меня так мало свободного времени. Может, когда состарюсь, займусь учебой. Я бы очень хотел.

Мэтти поставил книгу на место и осторожно провел рукой по кожаным корешкам соседних книг.

— Если вам не разрешалось учиться, почему разрешили взять книги с собой? — спросил он.

Вождь засмеялся.

— Ты видел маленькие санки? — напомнил он.

— В Музее?

— Да, это с ними я пришел сюда. С ними все так носятся, что мне прямо неловко. Но тем не менее я пришел сюда с этими санками. Отчаявшийся, полумертвый мальчик. Какие там книги! Книги привезли позже. Никогда в жизни я не удивлялся так, как в тот день, когда приехали книги.

Мэтти оглянулся на тысячи книг. Несмотря на то что Мэтти был сильным, он сам за один раз смог бы взять не больше десятка, ну, дюжины книг.

— А как их вам привезли?

— По реке на барже. Неожиданно появилась баржа. На борту — огромные деревянные ящики, и каждый наполнен книгами. До этого я все время боялся. Прошел год, потом два, но я по-прежнему боялся, что они все равно придут за мной, схватят и казнят, потому что еще никому до меня не удавалось уйти из того селения. И только когда я увидел книги, я понял, что все изменилось, что я свободен и что там, откуда я пришел, начались перемены к лучшему. Вероятно, книги стали чем-то вроде прощения.

— То есть вы могли вернуться, — подытожил Мэтти, — но было уже поздно? Лес сделал вам Предупреждение?

— Нет. Но зачем бы мне было возвращаться? Я, как и все, нашел здесь свой дом. Вот почему у нас тут есть Музей, Мэтти, он напоминает нам о том, как мы все сюда пришли и зачем: чтобы начать жизнь с чистого листа, создать новое место, опираясь на то, что мы вынесли и узнали в старом.

— Дочь учителя сказала, что у ее собаки три щенка и я могу себе взять одного, когда он подрастет, если захочу.

— Разве она не обещала поцеловать тебя? А теперь щенка? На твоем месте я бы сначала добился поцелуя, Мэтти, — улыбнулся слепой, высвобождая из земли свеклу и кладя ее в корзину. Они вместе были в огороде.

— Я скучаю по своей собаке. Она была умная, — Мэтти посмотрел в сторону изгороди, возле которой два года назад они похоронили Прута.

— Ты прав, Мэтти, твоя собачка была хорошим товарищем долгие годы. Было бы неплохо завести щенка, — мягко проговорил слепой.

— Я бы смог выучить его, чтобы он стал твоим поводырем.

— Мне не нужен поводырь. А вот смог бы ты выучить его готовить?

— Только не свеклу, — сказал Мэтти, скорчив гримасу и бросая очередную свеклу в корзину.

— Новые идут! И с ними одна симпатичная девочка!

Рамон звал Мэтти, но сам не остановился: он бежал мимо него к входу в Деревню, куда уже подходили новенькие. При входе было написано «Добро пожаловать!», но многие из прибывших читать не умели. Как и Мэтти в свое время — эти слова были для него бессмыслицей.

— Я видел табличку, но не мог прочитать, — сказал он однажды Видящему, — а ты мог прочитать, но не видел.

— Что ж, выходит, мы с тобой два сапога пара. Неудивительно, что мы неплохо ладим, — засмеялся слепой.

— Можно мне пойти? Я почти закончил.

Когда Рамон пробегал мимо них, Мэтти и слепой работали в огороде, выдирая последние переросшие плети гороха. Время сбора урожая уже давно прошло. Лето подходило к концу. Скоро они начнут закладывать на хранение корнеплоды.

— Конечно! И я с тобой пойду. Нужно поприветствовать их.

Они быстро вытерли грязные руки и, закрыв калитку, вышли на улицу и поспешили вслед за Рамоном. Вход в Деревню был недалеко, и вновь прибывшие уже собрались там. В прошлом новенькие обычно приходили поодиночке или попарно, но теперь они стали прибывать группами: часто целыми семьями, уставшими, преодолевшими огромные расстояния и испуганными от пережитого страха, от опасностей и ужаса. Но при этом многие были исполнены надежд и явно испытывали облегчение, когда видели, что их встречают улыбками. Жители Деревни гордились этой традицией; чтобы поприветствовать новеньких, многие из них оставляли свою работу.

Часто новенькие хромали или страдали от болезней. Некоторые были изуродованы — ранены или от рождения. Многие дети были без родителей. Их всех приветствовали.

Мэтти присоединился к выстроившейся полукругом толпе и широко улыбался новеньким, пока принимающие по очереди записывали их имена и назначали помощников, которые отводили их в свои дома, чтобы помочь устроиться. Он вроде бы заметил девочку, о которой говорил Рамон: тоненькую, симпатичную, примерно их возраста. Ее лицо было испачкано, а волосы спутаны. Она держала за руку младшего ребенка, глаза которого были густо покрыты желтым гноем. С таким заболеванием приходили многие новенькие, и их быстро лечили травяными отварами. Он видел, что девочка беспокоится за ребенка, и постарался успокаивающе улыбнуться ей.

В этот раз их было больше, чем обычно.

— Их много, — прошептал Мэтти слепому.

— Да, я слышу. Интересно, не потому ли это, что до них дошли слухи о том, что мы собираемся закрываться?

В это время они услышали какой-то звук. К входу приближалась небольшая толпа. Мэтти знал этих людей — их вел Ментор, — которые распевали: «Закрыть. Закрыть. Хватит. Хватит».

Толпа приветствующих не знала, что делать. Все продолжали улыбаться новеньким и тянулись пожать им руки. Но от пения всем было неловко.

Наконец посреди всеобщего смятения появился Вождь. Видимо, кто-то послал за ним. Толпа расступилась, чтобы дать ему пройти, а поющие замолкли.

Голос Вождя, как обычно, был спокойным. Сначала он обратился к новеньким и поприветствовал их. Он собирался сделать это позже, когда их разместят и накормят, но теперь решил успокоить их поскорее.

— Все мы когда-то были новенькими. Все, кроме тех, кто родился здесь. Мы знаем, через что вы прошли. Вы больше не будете голодать. Вы больше не будете жить при несправедливой власти. Вас больше не будут преследовать. Вы сделали нам честь, что пришли сюда. Добро пожаловать в ваш новый дом. Добро пожаловать в Деревню.

Он обратился к принимающим и сказал:

— Запишите их позднее. Они устали. Отведите по домам, чтобы они могли помыться и поесть. Дайте им немного отдохнуть.

Принимающие окружили новеньких и увели их.

Затем Вождь обратился к тем, кто остался:

— Спасибо вам за то, что вы пришли поприветствовать их. Это одно из важнейших дел жителей Деревни. А вы, возражающие! Ментор! — Он посмотрел на группу протестующих. — У вас, конечно, есть право выражать несогласие, и вы это знаете. Право не соглашаться — это одна из главных свобод у нас. Но собрание состоится через четыре дня. Позвольте мне предложить вам: вместо того чтобы смущать и пугать новеньких, которые только пришли, усталые и встревоженные, давайте дождемся решения собрания. Даже те из вас, кто хочет закрыть Деревню для новеньких, даже вы цените спокойствие и доброе отношение друг к другу, которое мы всегда здесь проповедовали. Ментор! Кажется, ты тут главный. У тебя есть что сказать?

Мэтти посмотрел на Ментора, учителя, такого важного для него человека. Ментор думал. Мэтти привык его видеть глубоко погруженным в раздумья, потому что обычно он так себя вел в классе. Он всегда тщательно обдумывал каждый ответ, даже отвечая на глупейший вопрос, заданный самым юным учеником.

Странно, подумал Мэтти, родимое пятно на щеке Ментора кажется светлее. Обычно оно было густо-красного цвета. Теперь же оно казалось едва розовым, словно бы побледнело. Но сейчас конец лета. Возможно, решил Мэтти, Ментор просто загорел, как и он сам. От этого родимое пятно стало незаметнее.

Но Мэтти все равно что-то беспокоило. Что-то еще с Ментором сегодня было не так. Он не мог определить, что именно. Может, Ментор казался немного выше? Это было бы очень странно, думал Мэтти. Он всегда ходил, немного сутулясь, опустив плечи. Люди говорили, что после смерти любимой жены, когда Джин только родилась, он ужасно постарел от горя.

Сегодня он стоял выпрямившись, а его плечи были развернуты. Так что он казался выше, но на самом деле выше не стал, решил Мэтти облегченно. Все дело было в осанке.

— Да, — обратился Ментор к Вождю, — посмотрим, что решит собрание.

Мэтти показалось, что и голос учителя звучит по-другому. Он заметил, что Вождь тоже с удивлением посмотрел на Ментора, словно увидел в нем что-то новое. Но теперь все поворачивались и уходили, толпа рассеивалась, люди возвращались к своим каждодневным делам. Мэтти побежал, чтобы догнать слепого, который уже шел привычной дорогой домой.

За его спиной кто-то выкрикнул:

— Не забывайте, Торжище завтра!

Торжище. Ему о стольком пришлось передумать, что он совершенно забыл о Торжище.

Он решил пойти.

Был ранний вечер, все только что поужинали, и многие, как и Мэтти, спешили по переулку к тому месту, где проходило Торжище. Встречая соседей, он кивал им и махал тем, кого видел издалека. Люди кивали и махали ему в ответ, но в их приветствиях не было привычной легкости и добродушия. Все были сосредоточены, необычно серьезны и даже встревожены — редкость для Деревни.

«Неудивительно, что Видящий не хотел, чтобы я пошел, — подумал Мэтти, подходя. — Что-то здесь не то».

Слышался приглушенный шум. Бормотание. Люди перешептывались. Совсем было не похоже на Рыночный день с его смехом, разговорами и торговлей: добродушным торгом, хрюканьем свиней, заботливым кудахтаньем кур и писком цыплят. Сегодня слышался только тихий нервный шепот толпы.

Мэтти втиснулся в группу людей, собравшихся возле помоста, простого деревянного сооружения, похожего на сцену, которое использовалось, когда люди собирались вместе. Предстоящее собрание, на котором будет обсуждаться закрытие Деревни, тоже пройдет здесь, и Вождь будет стоять на сцене и следить за тем, чтобы все шло согласно порядку.

Еще здесь была крыша, которая защищала собравшихся от дождя, а зимой тут устанавливали стены. Сегодня, поскольку дни стояли еще теплые, вечерний ветерок свободно задувал под крышу. Он колыхал волосы Мэтти. Чувствовался запах растущих вокруг сосен.

Он протиснулся к Ментору, надеясь встретить Джин, которой нигде не было видно. Ментор глянул с высоты своего роста и улыбнулся.

— Мэтти! — сказал он. — Какая неожиданность! Тебя никогда тут не было.

— Да, — сказал Мэтти. — Но мне нечем торговать.

Школьный учитель нежно обнял его за плечи, и Мэтти впервые почувствовал, что тот еще и похудел.

— Э, — сказал Ментор, — ты удивишься, но у всех есть чем торговать.

— У Джин вот есть цветы, — сказал Мэтти, надеясь поговорить о дочери Ментора. — Но она продает их на рынке. Для этого ей не нужно Торжище. А еще, — добавил он, — она обещала мне щенка. Хорошо бы она ничего не торговала себе за него.

Ментор рассмеялся.

— Нет, щенок твой, Мэтти. И чем раньше ты его заберешь, тем лучше. Он такой шкода, вот только сегодня утром мои ботинки сгрыз.

Мэтти вдруг показалось, что все идет как всегда: Ментор был добр и весел, все тот же учитель и отец, каким был все эти годы. Его рука привычно лежала на плече Мэтти.

Но тут Мэтти задумался: а почему Ментор оказался здесь? Зачем вообще все оказались здесь? Никто же ничего не принес с собой на обмен. Он оглянулся, ища подтверждения своей догадке. Люди напряженно стояли, их руки были прижаты к телу или сложены на груди. Некоторые перешептывались. Мэтти заметил молодую семью, жившую на той же улице, что они со слепым. Муж и жена тихо разговаривали, кажется, ссорились, при этом женщину явно тревожили слова мужа. Но и у них, как у Мэтти, Ментора и у всех остальных, руки были пусты. Никто ничего не принес на обмен.

Наступила тишина, и толпа расступилась перед высоким темноволосым человеком, который широкими шагами направлялся к сцене. Его звали Ведущий Торгов. Люди говорили, что он, уже под этим именем, пришел в Деревню несколько лет назад и принес с собой знания о торговле из того места, откуда был родом. Мэтти часто встречал его в Деревне и знал, что он отвечает за Торжище и следит за порядком после него, заходя в дома тех, кто заключил сделку. Заходил он и к Рамону после того, как его родители выменяли «Игровую машину». Сегодня у него в руках была только толстая книга, которую Мэтти никогда не видел.

Ментор убрал руку с плеча Мэтти, и все его внимание переключилось на сцену, где уже стоял Ведущий Торгов.

— Торжище начинается, — объявил он. У него был громкий голос и небольшой акцент, как у большинства жителей Деревни, сохранявших в речи следы родного языка. Толпа совершенно затихла. Прекратилось даже самое тихое перешептывание. Где-то в задних рядах заплакала женщина. Ведущий Торгов приподнялся на носки, но несколько человек уже уводили ее прочь.

Ментор даже не взглянул в сторону плачущей. Теперь Мэтти наблюдал за ним. Выражение его лица слегка изменилось, но в вечерних сумерках Мэтти не мог уловить, в чем состояла перемена.

А еще учитель, обычно спокойный, теперь был напряжен, тревожен и явно чего-то ждал.

— Кто первый? — спросил Ведущий Торгов, и Мэтти увидел, что Ментор поднял руку и стал ей неистово трясти, как ученик, который жаждет ответить у доски.

— Я! Я! — требовательно выкрикнул учитель, расталкивая людей перед собой, чтобы его заметили.

Щенок был готов. И Мэтти тоже. Его первая собака, которая была ему другом все детство, прожила счастливую насыщенную жизнь, умерла во сне и была с почестями и грустью похоронена за огородом. Мэтти, скучая по Пруту, долгое время не хотел заводить новую собаку. Но теперь пришла пора. Когда Джин позвала его забирать щенка, — она сказала, чтобы он приходил немедленно, потому что ее отец был в бешенстве от собачьих проделок, — он бегом побежал к ней.

В доме Ментора он не был с прошлой недели, когда было Торжище. Ухоженный цветник, как всегда, пышно рос, цвели поздние розы, набухали бутоны осенних астр. Там он и застал Джин, которая, стоя на коленях, копалась совком в клумбе. Она посмотрела на него снизу, улыбнулась, но это была не та игривая, полная кокетства улыбочка, от которой он чуть не сходил с ума. Сегодня Джин выглядела подавленной.

— Он заперт в чулане, — сказала она Мэтти про щенка. — Ты захватил веревку, чтобы довести его до дома?

— Зачем она мне? Он сам пойдет. Я умею ладить с собаками.

Джин вздохнула, отложила совок и вытерла лоб, оставив на нем земляное пятно, которое показалось Мэтти очень привлекательным.

— Вот бы и мне научиться. Он совершенно неуправляем. Он так быстро растет, такой сильный и решительный. Совершенно вывел из себя отца, он хочет поскорее избавиться от этого дикаря.

Мэтти улыбнулся.

— Ментору приходится общаться со множеством дикарей в школе. Я и сам когда-то был дикарем, а приручил меня именно он.

Джин тоже улыбнулась.

— Я помню, каким ужасным оборванцем ты был, когда пришел в Деревню, Мэтти.

— Я называл себя Свирепейшим из Свирепых.

— Ты таким и был, — сказала Джин со смешком. — А теперь вот и твой щенок.

— Отец дома?

— Нет, он, как обычно, навещает вдову Хранителя Запасов, — ответила Джин со вздохом.

— Она хорошая женщина.

Джин кивнула.

— Да. Она мне нравится. Но знаешь, Мэтти…

Мэтти, который до этого стоял, присел на траву.

— Что?

— Можно я скажу тебе, что меня беспокоит?

Его захлестнула волна нежности к Джин. Ему давно нравились ее девчачье притворство, легкомысленность, очарование и лукавство. Но теперь он впервые почувствовал что-то новое. За всем этим он увидел молодую женщину. Джин, с ее спадающими на испачканный лоб кудрями, показалась Мэтту самым красивым человеком, которого он когда-либо видел. И теперь она говорила с ним, не дурачась и ребячась, как она это делала раньше, а разумно, по-взрослому и огорченно.

Он внезапно почувствовал, что любит ее, и это чувство он никогда не испытывал раньше.

— Я про отца, — сказала она тихо.

— Он меняется, да?

Мэтти и сам удивился: он еще не успел сформулировать эту мысль для себя, он никогда не говорил об этом вслух, а теперь вот взял и сказал. Он испытал странное чувство облегчения.

Джин тихонько заплакала.

— Да, — сказала она, — он обменял свою сущность.

— Обменял? — Мэтти не ожидал такого ответа, потому что не додумался до этого. — Обменял на что? — спросил он в ужасе и понял, что повторяет слова Ведущего Торгов.

— На вдову Хранителя Запасов, — сказала Джин, плача. — Он хотел, чтобы она полюбила его, вот и обменял. Он становится выше и сильнее. У него лысина заросла волосами, Мэтти. А родимое пятно исчезло.

«Ну конечно же! Точно!» — подумал Мэтти и сказал:

— Я заметил, но я не понимал.

Он обнял всхлипывающую девушку за плечи. Наконец она успокоилась.

— Я не знала, что он так одинок. Если бы я знала…

— Так вот почему… — Мэтти пытался привести мысли в порядок.

— Щенок. Раньше он бы полюбил такого шкодливого щенка, как он полюбил тебя, Мэтти. Я окончательно поняла это вчера, когда он ударил щенка ногой. До этого я только подозревала.

Джин вытерла глаза рукой и оставила на лице еще один очаровательный грязный след.

— А еще прошение! — добавил Мэтти, внезапно вспомнив.

— Да, отец всегда приветствовал новеньких. Это была самая прекрасная его черта — как он заботился обо всех и помогал им учиться. Но теперь…

Из чулана послышался громкий скулеж и поскребывание.

— Выпусти его, Джин, пока отец не вернулся.

Она подошла к двери чулана, открыла ее и, хотя лицо у нее было заплаканное, улыбнулась при виде подвижного неуклюжего щенка, который вырвался наружу, прыгнул в объятия Мэтти и стал лизать ему щеки. Его белый хвост бешено вращался.

— Мне надо подумать, — сказал Мэтти, успокаивающе почесывая щенку подбородок.

— О чем? Тут ничего не поделаешь. Сделка заключается навечно. Даже если такая ерунда, как «Игровая машина», сломается или надоест, ничего нельзя исправить.

Он подумал, не стоит ли рассказать ей. Она же видела, как его сила подействовала на щенка и его мать, хоть и не поняла. Теперь же, если захочет, он может все ей объяснить. Но он пока не мог решиться. Он еще не знал, как далеко распространяются его способности, и не хотел давать ложную надежду своей возлюбленной. Восстановить душу и саму сущность человека, отменить неотменимую сделку — это могло значительно превосходить возможности Мэтти.

Поэтому он молча повел щенка домой.

В Деревне много говорили о предстоящем собрании. Мэтти слышал, как повсюду люди бурно обсуждают прошение.

Теперь последних прибывших можно было увидеть в Деревне то тут, то там. Их раны были промыты, одежда выстирана, волосы расчесаны, с лиц исчез страх, да и держали они себя уже не так робко, а скорее спокойно. Их дети вместе с детьми других жителей Деревни носились по переулкам и тропкам, играя в салки и прятки. При их виде Мэтти вспомнил свое детство, свою напускную храбрость, за которой скрывались чудовищные страдания. До того как пришел в Деревню, он не верил, что хоть кому-то может быть интересен, но и потом он далеко не сразу поверил в доброту ее обитателей.

Мэтти шел на рынок за хлебом, а Шкода прыгал вокруг его ног.

— Доброе утро! — весело обратился он к встречной женщине. Это была одна из новеньких, на церемонии встречи он запомнил ее большие глаза на изможденном лице. У нее был шрам, возможно, от плохо залеченной раны, одна рука у нее была немного вывернута и плохо действовала.

Но сегодня, неторопливо идя по тропе, она выглядела расслабленной. Она улыбнулась в ответ на приветствие Мэтти.

— Стой, Шкода! Лежать! — закричал Мэтти на щенка, который подпрыгнул и стал трепать край ее поношенной юбки. Шкода неохотно послушался хозяина.

Женщина наклонилась и погладила щенка по голове.

— Ничего страшного, — проговорила она мягко, — у меня тоже когда-то была собака. Пришлось ее оставить.

У нее был небольшой акцент. Как и многие жители Деревни, она принесла из своих мест особую манеру говорить.

— Вы устроились?

— Да, — ответила она, — люди очень добры ко мне. Они терпеливы со мной. Я ранена, а еще мне придется кое-чему заново выучиться. На это потребуется время.

— Терпение здесь ценится, потому что у нас в Деревне так много людей с разными трудностями, — начал объяснять Мэтти. — Мой отец… — Он запнулся и поправился: — Ну, то есть человек, с которым мы живем. Его зовут Видящий. Наверное, вы видели его. Он слепой. Он прекрасно ходит по всем тропинкам. Но когда он только прибыл и только лишился глаз…

— У меня есть одно опасение, — неожиданно сказала женщина, и он понял, что это опасение касается не качества тропинок и не указателей, ведущих к домам. Он почувствовал, что она обеспокоена.

— О любых опасениях вы можете рассказать Вождю.

Она покачала головой.

— Вдруг ты сначала сможешь объяснить? Я по поводу закрытия Деревни. Я слышала о прошении.

— Но ведь вы же уже здесь! — успокоил ее Мэтти. — Вам не надо беспокоиться. Вы теперь — часть нас. Никто вас не вышлет отсюда.

— Я привела с собой своего сына, Владика. Он примерно твоего возраста. Может быть, ты его видел?

Мэтти покачал головой. Нет, он не видел мальчика. Новеньких была большая толпа. Он не понял, почему женщина беспокоится за своего сына. Может, он никак не может привыкнуть к Деревне? С новенькими это случается. Вот и Мэтти был таким.

— Когда я пришел, — сказал он, — я был испуган. А еще, наверное, одинок. И я плохо себя вел. Я врал и воровал. Но смотрите — сейчас со мной все хорошо. А скоро у меня должно появиться настоящее имя.

— Нет, нет! Мой мальчик хорошо себя ведет, — ответила она. — Он не врет и не ворует. Он сильный и бодрый. Он уже работает в поле, а скоро пойдет в школу.

— Ну, тогда и не надо за него волноваться.

Она опять покачала головой.

— Я беспокоюсь не за него. А за других. Я привела Владика, но мне пришлось оставить других детей. Мы с сыном пошли первыми, чтобы найти дорогу. Остальных приведет моя сестра, когда я тут обустроюсь, — ее голос прервался. — Но теперь я слышу, люди говорят, что граница будет закрыта. Я не знаю, что делать. Я думаю, мне надо пойти обратно. Оставить здесь Владика, пусть он обживается тут, а я пойду к своим малышам.

Мэтти задумался. Он не знал, что ответить. Можно ли ей уйти? Вроде она была тут совсем не долго, так что уйти было не поздно. Конечно, Лес пока не задушит бедную женщину. Но если она уйдет, то куда вернется? Он не знал, откуда у женщины раны. Но он знал, что в некоторых местах, как, например, в том, где раньше жил он сам, людей жесточайше наказывали. Он взглянул на ее шрамы, на ее вывихнутую руку и решил, что ее могли побить камнями.

Конечно, она хотела переправить своих детей в безопасность, в Деревню.

— Голосование завтра, — объяснил Мэтти. — Вы и я пока не можем голосовать, потому что у нас нет настоящих имен. Но мы можем пойти и послушать обсуждение. И можем даже что-нибудь сказать сами. И следить за голосованием.

Он рассказал ей, как найти сцену, возле которой соберутся люди. Здоровой рукой женщина тепло пожала ладонь Мэтти в знак благодарности, повернулась и пошла прочь.

На рынке он купил каравай хлеба у Джин, которая завернула его в бумагу и подложила туда распустившуюся хризантему. Она улыбнулась Шкоде, наклонилась и дала ему слизать крошки со своих пальцев.

— Ты идешь завтра на собрание? — спросил у нее Мэтти.

— Наверное, да. Отец только о нем и говорит, — сказала Джин со вздохом и стала перекладывать свой товар на прилавке. — А ведь когда-то он говорил о книгах и стихах, — добавила она с неожиданным надрывом. — Я помню, когда я была маленькая, когда умерла мама, он рассказывал мне истории и читал стихи за ужином. А позднее стал рассказывать о тех, кто их сочинил. А когда мы начали изучать их в школе — ты помнишь, Мэтти, уроки по литературе? — все это было мне очень хорошо знакомо, потому что он выучил меня, хотя я об этом не подозревала.

Мэтти помнил.

— Он читал на разные голоса. Помнишь леди Макбет? «Прочь, проклятое пятно! Прочь, говорю!»[1] — он постарался изобразить загробный, но одновременно царственный голос, которым читал Ментор.

Джин улыбнулась.

— А Макдуф! Я всегда плакала, когда отец читал монолог Макдуфа о смерти его жены и детей.

Мэтти тоже помнил его. Стоя за хлебным прилавком, Мэтти и Джин хором декламировали, а Шкода прыгал вокруг их ног:

Потом Джин отвернулась и продолжила раскладывать хлеб на прилавке, хотя ее мысли были где-то далеко. Наконец она взглянула на Мэтти и сказала задумчиво:

— Это было так важно для него, он хотел, чтобы это было важно и для меня — поэзия и речь, с помощью которых мы напоминаем себе, как прожить жизнь правильно… — В ее голосе появилась горечь. — А теперь он говорит только о жене Хранителя Запасов и о том, чтобы закрыть Деревню. Что случилось с моим отцом?

Мэтти покачал головой: у него не было ответа.

Знаменитый монолог Макдуфа напомнил ему о женщине, которую он встретил по дороге и которая боялась за будущее своих детей. «Все крошечки мои»…

И вдруг ему показалось, что все они обречены.

Он совершенно забыл про свои способности. Он забыл про лягушку.

Собрание, на котором предстояло обсудить и поставить на голосование прошение, началось, как обычно, спокойно и в соответствии с установленным порядком. Вождь встал на сцену, сильным чистым голосом зачитал прошение и открыл прения. Жители по очереди начали высказывать свои мнения.

На собрание пришли и новенькие. Мэтти заметил женщину, встреченную им накануне, а рядом с ней высокого светловолосого мальчика, должно быть Владика. Они стояли среди других новеньких, державшихся отдельно, потому что они еще не могли голосовать.

Совсем маленькие дети, которым все это было скучно, играли среди растущих поблизости сосен. Мэтти когда-то был таким, как они, — он был новеньким и не интересовался обсуждениями. Но теперь он стоял рядом с Видящим и другими взрослыми. И внимательно слушал. Он даже не взял с собой Шкоду, который обычно везде его сопровождал. Сегодня щенка оставили дома — когда они уходили, он скулил за закрытой дверью.

Теперь, когда жители Деревни собрались, стало очевидно, что происходит что-то ужасное, и от этого было страшно. Торжище было вечером, когда уже стемнело, поэтому Мэтти не заметил многих, он обращал внимание только на тех, кто подходил к сцене, как Ментор и женщина, почему-то жестоко обращавшаяся со своим мужем, когда они шли домой.

Но теперь был ясный день. Мэтти сумел рассмотреть всех и, к своему ужасу, увидел перемены.

Рядом с ним стоял его друг Рамон с родителями и младшей сестрой. Это его мать тогда хотела выторговать меховую куртку, но получила отказ. У них была «Игровая машина», так что одну сделку они уже заключили. Мэтти внимательно рассматривал семью своего друга. Он не видел Рамона с тех пор, как на днях предложил ему пойти на рыбалку, но ему сказали, что он плохо себя чувствует.

Рамон взглянул на Мэтти и улыбнулся. Но Мэтти понял, что его друг действительно болен, и у него перехватило дыхание. С лица Рамона пропал румянец и загар, он похудел и посерел. Стоявшая рядом сестра тоже казалась нездоровой; у нее как будто ввалились глаза, Мэтти слышал, как она кашляет.

Он помнил, что раньше, когда девочка так кашляла, мать наклонялась к ней и успокаивала. Но теперь Мэтти видел, что мать грубо потрясла ее за плечо и зашипела: «Ш-ш-ш!»

Люди говорили по очереди, и Мэтти по их словам понимал, кто из них заключил сделку. Некоторые из самых трудолюбивых, добрых и надежных людей теперь выходили на сцену и выкрикивали требования закрыть границы, чтобы «нам» (Мэтти поежился, слыша это «нам») не пришлось больше делиться.

«Рыба нужна нам самим».

«Наша школа слишком маленькая, чтобы принять и их детей. Только наших!»

«Да они даже говорить нормально не умеют. Мы не понимаем их».

«Им слишком много нужно. Мы не хотим заботиться о них».

И наконец: «Мы слишком долго это терпели».

Иногда на сцену выходил какой-нибудь житель Деревни, который не заключал сделок. Такие говорили об истории Деревни, о том, что все местные жители бежали от бедности и жестокости, а их охотно пустили в новое место.

Слепой выразительно описал день, когда его, полумертвого, жители Деревни принесли сюда, а потом долгие месяцы выхаживали до тех пор, пока он, пусть и слепой, нашел здесь свой новый дом. Мэтти подумывал, не стоит ли и ему выступить. Он хотел, потому что Деревня и для него стала настоящим домом и спасла его, но застеснялся. Но тут слепой заговорил за него:

— Мой мальчик пришел сюда шесть лет назад. Многие из вас помнят, каким был Мэтти тогда. Он дрался, ругался и воровал.

Мэтти понравилось, что он сказал «мой мальчик» — слепой так раньше не говорил. Но при этом смутился, оттого что все к нему повернулись.

— Деревня изменила его и сделала тем, кто он сейчас, — добавил слепой. — Скоро он получит настоящее имя.

Мэтти вдруг захотелось, чтобы Вождь, который все еще стоял на сцене, поднял руку, призвал к тишине, вызвал Мэтти, положил ладонь ему на лоб и объявил его настоящее имя. Иногда он так делал.

Вестник. У Мэтти перехватило дух, он очень хотел, чтобы так все и было.

Но вместо этого раздался другой голос:

— Я помню, каким он был! Если мы закроем границы, то нам больше не придется этого делать! Не придется иметь дело с ворами и бахвалами и теми, кто разводит на себе вшей. Мэтти, когда пришел, был вшивый!

Мэтти повернулся и посмотрел. Это была женщина. Он был потрясен. Как будто ему неожиданно дали пощечину. Это была их соседка, та самая женщина, которая сшила ему одежду, когда он только появился в Деревне. Он помнил, как стоял в своих лохмотьях, а эта женщина снимала с него мерку, затем надела наперсток и стала шить. Тогда у нее был мягкий голос, она что-то ласково ему говорила, пока шила.

Теперь у нее была швейная машинка, очень непростая, и множество рулонов ткани, из которых она шила изысканную одежду. А одежду для Мэтти, простую и грубую, теперь шил слепой.

Значит, и она заключила сделку и теперь обратилась против не только него самого, но и против всех новеньких.

Она подначила остальных, и теперь много людей кричали: «Закройте Деревню! Закройте границу!»

Мэтти никогда не видел Вождя таким огорченным.

— Спрячь их под рубашкой, Мэтти, чтобы они не истрепались. Тебя ждет долгая дорога.

Мэтти взял толстый конверт с посланиями и положил его туда, куда велел Вождь, — на грудь под рубашку. Он подумал, что потом, когда соберет все, что нужно в дорогу, он найдет конверту более подходящее место, но не стал говорить об этом Вождю. Он положит его вместе с едой в дорогу, в одеяло. Конечно, там, под рубашкой — самое надежное и чистое место. Но место на груди предназначалось для Шкоды.

За три недели он не успел бы побывать во всех селениях. До некоторых из них добираться надо было много дней, а в какие-то не попасть без лодки. Но Мэтти не разрешалось плавать по воде. Для этого был человек по имени Лодочник, который развозил сообщения и товары этим путем.

Так что было принято решение повесить объявления на всех тропах, ведущих через Лес, чтобы все новенькие могли их заметить и повернуть обратно. Мэтти единственному были известны все тропки, он один не боялся ходить в это опасное место — в Лес. Вот он и развесит там объявления. И заодно сходит в деревню, где жил когда-то. Связь между Деревней и тем селением была уже давно налажена. Теперь они узнают о новом решении.

Вождь стоял у окна, как он часто делал, и глядел на Деревню и людей внизу. Мэтти ждал. Он торопился уйти, чтобы начать свой поход, но чувствовал, что Вождь хочет что-то ему сказать, что-то, чего он еще не говорил.

Наконец Вождь повернулся к Мэтти, который стоял рядом с ним.

— Он сказал тебе, что я заглядываю за предел, да?

— Да, он говорит, что у вас особый дар. И у его дочери тоже.

— Его дочь… Это девочка Кира, которая помогла тебе покинуть твое селение? Он никогда не говорит о ней.

— Эти разговоры очень его огорчают. Но он все время думает о ней.

— И ты говоришь, что у нее тоже есть дар?

— Да, но у нее другой. Каждый дар особый, так говорит Видящий.

«Интересно, а ты знаешь о моем даре?» — подумал Мэтти. Но спрашивать не пришлось.

Словно прочитав мысли Мэтти, Вождь сказал:

— Я знаю о твоем даре.

Мэтти вздрогнул.

Этот дар все еще пугал его.

— Я никому не говорил, — сказал он извиняющимся тоном. — Не говорил даже Видящему. Я не хотел ничего утаивать. Но я все еще пытаюсь понять, что это. Я стараюсь выкинуть это из головы, забыть, что он есть во мне. Но он сам появляется. Я чувствую, как он растет. Я не знаю, как остановить это.

— И не надо. Если он появляется сам, значит, так надо. Значит, кому-то нужен твой дар.

— Лягушке? Сначала это была лягушка!

— Это чтобы ты мог увидеть его. Он всегда начинается с чего-то незначительного. Вот я, например. Знаешь, что я увидел, первый раз заглянув за предел? Яблоко.

Несмотря на важность этого разговора, Мэтти хихикнул. Лягушка и яблоко. А еще щенок, вспомнил он.

— Дождись, когда он понадобится по-настоящему. Не трать дар понапрасну.

— Но как я узнаю?

Вождь улыбнулся. Он дружески погладил Мэтти по плечу.

— Ты узнаешь, — сказал он.

Мэтти оглянулся в поисках Шкоды и увидел, что тот заснул, свернувшись в углу.

— Мне пора. Я еще не собрал вещи. И я хочу зайти по дороге к Джин и сказать, куда я иду, чтобы она не искала меня.

Вождь продолжал уютно обнимать его за плечи.

— Подожди, Мэтти, — проговорил он. — Я хочу…

Затем он вновь взглянул в окно. Мэтти никуда не уходил, не понимая, чего ждать. Но тут он что-то почувствовал. Вес руки, которой его обнимал молодой человек, изменился. Это уже больше не было человеческое тело. Она жила энергией. Мэтти чувствовал, что сила исходит от руки и от всего тела Вождя одновременно. Он понял, что так работает дар Вождя.

Наконец спустя несколько мгновений, показавшихся невыносимыми, Вождь убрал руку с плеча. Вождь выдохнул и немного ссутулился. Мэтти усадил его, истощенного и тяжело дышащего, на стул.

— Лес становится гуще, — сказал Вождь, когда к нему вернулась способность говорить.

Мэтти не знал, что это значит. Эти слова звучали зловеще. Но когда он взглянул в окно на полосу подлеска и елок на границе Леса, то ничего особенного не заметил.

— Я сам до конца не понимаю, — проговорил Вождь, — но я вижу, что Лес густеет, как… — Он задумался. — Я хотел сказать, как сгусток крови. Какой-то болезненный застой.

Мэтти вновь посмотрел в окно.

— Деревья ничуть не изменились, Вождь. Хотя гроза собирается. Ветер слышно. А еще, смотрите, небо потемнело. Может, вы это увидели?

Вождь с сомнением покачал головой.

— Нет. Я видел именно Лес. Я точно знаю. Это трудно описать, Мэтти, но я хотел посмотреть через Лес, чтобы почувствовать дочь Видящего. И было очень, очень трудно пробиться. Лес был… ну, в общем, густой. Наверное, тебе лучше не ходить, Мэтти. Мне жаль. Я знаю, тебе нравятся эти путешествия и ты гордишься тем, что кроме тебя никто так не может. Но, мне кажется, в этот раз в Лесу тебя ждет опасность.

Сердце Мэтти оборвалось. Он так надеялся, что за этот поход ему дадут его настоящее имя — Вестник. И в то же время ему показалось, что Вождь может быть прав.

Но затем он вспомнил.

— Вождь, я же должен!

— Нет, мы можем развесить объявления у входа в Деревню. Конечно, новеньким придется поворачивать назад после ужасно долгого пути, и это трагедия. Но…

— Но дело не в объявлениях! Дело в дочери Видящего! Я обещал ему, что приведу Киру домой. Это будет последняя возможность для нее. И последняя возможность для него быть с ней.

— А она захочет пойти?

— Конечно, да. Она давно собиралась. И семьи у нее там нет. Она уже достаточно взрослая, чтобы замуж выходить, но ее там никто не любит. У нее нога вывихнута. Она ходит с палкой.

Вождь несколько раз глубоко вздохнул.

— Мэтти, — сказал он, — я попробую еще раз заглянуть за предел Леса. Я постараюсь увидеть дочь Видящего и понять, что ей нужно. Побудь со мной, потому что от того, что я увижу, будет зависеть, получится у тебя этот поход или нет. Но имей в виду: два раза подряд делать это очень трудно. Не пугайся, если увидишь что-то странное.

Он снова встал и подошел к окну. Мэтти, понимая, что сейчас ничем не может быть полезен, отошел к углу, где спал Шкода, и сел рядом со щенком. Он увидел, что тело Вождя напряглось, как будто от боли. Он услышал его тяжелое дыхание и тихий стон.

Глаза молодого человека были открыты, но он видел ими не то, что обычно, — не комнату или пейзаж за окном. Он ушел, весь целиком, далеко, и Мэтти не мог видеть куда, и никто не мог за ним последовать.

От него как будто исходил мерцающий свет.

Наконец он, дрожа, повалился на стул, пытаясь отдышаться.

Мэтти подошел к нему, встал рядом и стал ждать, пока Вождь отдохнет. Он вспомнил, что чувствовал сам, когда вылечил щенка и его мать, и как сильно ему хотелось спать.

— Я добрался до нее, — сказал Вождь, когда к нему вернулась способность говорить.

— А она знала, что вы там? Она могла вас почувствовать?

Вождь покачал головой.

— Нет. Чтобы сообщить ей обо мне, потребовалось бы больше сил, чем у меня есть. Это так далеко, а Лес теперь такой густой.

Вдруг Мэтти пришла идея.

— Вождь, а вы не думаете, что два дара могли бы встретиться?

Вождь, который все еще тяжело дышал, пристально посмотрел на него.

— Что ты хочешь сказать?

— Еще сам не знаю. Но что, если вы бы могли пройти полпути, а полпути — она? И тогда бы вы встретились где-то посередине, каждый со своим даром. Было бы не так тяжело, если бы надо было пройти только половину пути. Если бы вы именно встретились.

Глаза Вождя теперь были закрыты.

— Я не знаю, Мэтти, — проговорил он.

Мэтти стал ждать, но Вождь больше ничего не сказал. Спустя какое-то время Мэтти решил, что тот заснул.

— Шкода! — позвал он, и щенок проснулся, отряхнулся и подошел к нему. — Вождь, — обратился к нему Мэтти, наклоняясь вплотную, — я пойду. Я пойду за дочерью слепого.

— Будь очень осторожен, — пробормотал Вождь, не открывая глаз. — Теперь там опасно.

— Я всегда осторожный.

— Не трать свой дар. Не трать попусту.

— Не буду, — ответил Мэтти, хотя и не понимал, что эти слова значат.

— Мэтти…

— Да? — Он уже стоял на краю лестницы, держа в руках Шкоду, который пока не мог самостоятельно спускаться.

— Она красивая, да?

Мэтти пожал плечами. Он понял, что Вождь говорит про Киру, но дочь слепого была его старше. Она была как старшая сестра для него. В том селении никто не называл ее красивой. Из-за ее увечья к ней относились с презрением.

— У нее вывихнута нога, — напомнил он Вождю. — Ей приходится опираться на палку при ходьбе.

— Да, — проговорил Вождь. — Она очень красивая.

Но его голоса было уже почти не расслышать, и через секунду он заснул. Мэтти со Шкодой на руках сбежал вниз по лестнице.

Шкода боялся темноты. Мэтти не замечал этого раньше, потому что по ночам они всегда были дома, а там горела масляная лампа. Он слегка усмехнулся, заметив, что, когда наступила ночь и Лес потемнел, щенок заскулил от страха. Он взял его на руки и стал успокаивающе приговаривать, но чувствовал, что тело щенка все еще дрожит.

Что ж, подумал Мэтти, все равно пора спать. Он был недалеко от поляны, где встретил ту лягушку; может, она и сейчас там. Он осторожно прошел по мягкому мху, прижимая Шкоду к груди и нащупывая ногами дорогу. Затем присел возле шишковатого корня высокого дерева и снял рюкзак. Он развернул одеяло, покормил Шкоду несколькими кусочками хлеба, сам погрыз корочку, а затем свернулся вместе со щенком и погрузился в сон.

— Черререк.

— Черререк.

Шкода поднял голову. Его нос двигался, а уши приподнялись от любопытства. Но потом он спрятал голову в сгибе Мэттиного локтя. И вскоре тоже заснул.

Каким все-таки самодовольным и наглым он был мальчишкой! У него не было отца, а мать, нищая и озлобленная, с трудом добывала еду для детей, которых она не хотела и не любила. Сам же Мэтти по мелочи воровал и отчаянно хулиганил. Большую часть времени он проводил в разношерстном обществе чумазых пацанов, которые готовы были на все, чтобы выжить. Грубость, царившая в селении, научила его красть и врать; если бы он вырос там, то оказался бы в тюрьме или еще чего похуже.

Но в Мэтти всегда было что-то доброе, даже несмотря на то, что он старался это скрыть. Он любил свою собаку, раненую дворняжку, которую он нашел и выходил. И в конце концов он полюбил и увечную девушку по имени Кира, которая никогда не видела своего отца, а ее мать умерла, оставив ее сиротой.

Она с улыбкой звала его чумазик и закадычный друг. Она заставила его отмыться, научила хорошо себя вести и рассказывала истории.

— Я Свирепейший из Свирепых! — однажды похвастался он ей.

— Ты чумазейший из чумазых, — ответила она со смехом и впервые в жизни отправила его в ванну. Он сопротивлялся и ругался, но на самом деле ему понравилась теплая вода. Он никогда не любил мыло, хотя Кира дала ему собственный кусок. Но он чувствовал, как многолетние наслоения грязи слезают с него, и понимал, что может стать чище, лучше.

Бродяжничая как обычно, Мэтти изучил запутанные тропы Леса. Однажды он впервые оказался в Деревне и познакомился со слепым.

— Она жива? — спросил, не веря, слепой. — Моя дочь жива?

Возвращаться Видящему было очень опасно. Те, кто несколько лет назад попытался убить его, кто оставил его умирать, думали, что добились своего. Слепого бы немедленно убили, если бы обнаружили, что он вернулся. Но Мэтти, мастер уловок, привел его тайно, ночью, и они первый раз встретились с дочерью. Он видел, как Кира узнала разломанный камень, который слепой носил как амулет и который совпал с ее собственным кусочком камня, доставшимся ей от матери. Мэтти видел, как слепой трогает лицо дочери, узнает ее, и молча наблюдал за тем, как они горюют по матери Киры, а их сердца соединяются в этой утрате.

На следующий день, когда стемнело, он повел слепого обратно. Но Кира не захотела пойти с ними. Тогда было еще рано.

— Наступит день, когда я приду, — сказала она Мэтти и отцу, которые уговаривали ее пойти с ними в Деревню. — Пока есть время. И у меня есть дела тут.

— Наверное, есть какой-то молодой человек, — сказал слепой Мэтти, когда они отправились в путь без нее. — У нее такой возраст.

— Не-а, — сказал Мэтти презрительно, — это не про Киру. У нее есть идеи получше. В любом случае, — добавил он, — у нее жуть калечная нога. Повезло еще, что ее не отдали тварям. Хотели ведь. Оставили только потому, что она умела делать то, что им нужно было.

— Что именно?

— Она цветы выращивает и…

— Ее мама тоже выращивала.

— Да, мама и научила ее, а еще делать из них цвета.

— Красители?

— Да, она красит нить, а затем делает из нее картинки. Никто так не умеет. У нее словно волшебство в пальцах, так говорят. И для этого она им нужна.

— Ее очень уважали бы в Деревне. Не только за ее талант, но и за вывихнутую ногу.

— Поворачивай тут.

Мэтти взял слепого за руку и направил его в нужную сторону, туда, куда сворачивала тропа.

— Осторожно, тут корни.

Он заметил, что один корень приподнялся и слегка хлестнул слепого по ноге, обутой в сандалию. Это очень напугало Мэтти, он боялся всю обратную дорогу, потому что по опыту знал: Лес дает слепому небольшое Предупреждение. Больше он не впустит его.

— Она придет, когда будет готова, — успокоил он отца Киры. — А пока я буду вашим связным.

Но Киру он не видел уже два года.

К его удивлению, Кира сказала «нет». Не про то, что пора уходить, — про это он еще с ней не заговаривал, — а про то, чтобы выпрямить, вылечить ее ногу.

— Мэтти, я такая, какая я есть, — ответила она. — И такой я была всегда.

Она смотрела на него с любовью. Но голос ее был твердым. Стемнело. Огонь мерцал в очаге, она зажгла масляные лампы. Мэтти жалел, что с ними нет слепого, который играл бы на своем инструменте, потому что тихие и сложные аккорды всегда приносили им умиротворение, когда они проводили вечера вместе. Он хотел, чтобы и Кира услышала эту музыку и почувствовала, как от нее становится хорошо.

Он еще не говорил, что ей надо вернуться с ним. За ужином Кира болтала о том, как все изменилось в ее селении, как теперь все стало лучше, но он едва слушал. Он раздумывал, что ей сказать и как. Времени было очень мало, а Мэтти понимал, что это предложение нужно сделать так, чтобы убедить ее. И тут она заговорила про свое увечье. Она описывала маленький гобелен, вышитый в подарок ее другу Томасу, резчику по дереву, который недавно женился.

— Все было готово, я свернула его и украсила цветами, — говорила она. — И в тот день я взяла его с собой и пошла на свадьбу. Но перед этим был дождь, тропинки были мокрыми, я поскользнулась и уронила гобелен прямехонько в лужу! — смеялась Кира. — К счастью, было еще время, так что я вернулась и смогла почистить его. Никто ничего не заметил. Когда на улице мокро, с моей палкой и ногой очень неудобно, — добавила она. — Палка так и не научилась преодолевать грязь.

Она потянулась к чайнику и налила обоим в кружки еще чаю.

Неожиданно для себя он выпалил:

— Я могу поправить твою ногу.

Повисла полная тишина. Слышно было только шипение и треск дров в камине. Кира пристально посмотрела на Мэтти.

— Я могу, — сказал он, помедлив, — у меня есть дар. Твой отец говорит, что и у тебя тоже есть дар, так что ты поймешь.

— Да, есть, — согласилась Кира. — Он всегда у меня был. Но мой дар не позволяет мне вправлять то, что вывихнуто.

— Я знаю, твой отец говорил мне, что у тебя другое.

Кира посмотрела на свои руки, которые обхватили кружку с чаем. Она положила руки на стол и перевернула их ладонями кверху. Мэтти видел узкие ладони и сильные пальцы с кончиками, огрубевшими от работы в саду, за станком и с иголками, которыми она вышивала свои сложные и красивые гобелены.

— Мой дар в моих руках, — проговорила она тихо. — Он проявляется, когда я что-то делаю. Мои руки…

Он знал, что не стоит прерывать, но времени было так мало. Поэтому он прервал ее, извинившись.

— Кира, расскажи мне, пожалуйста, про твой дар позже. Сейчас нужно сделать что-то важное и решить. Давай покажу тебе кое-что. Мой дар тоже в руках.

Он не собирался этого делать, но чувствовал, что так правильно. На столе лежал острый нож, которым он резал хлеб на ужин. Мэтти взял его, наклонился и поднял штанину на левой ноге. Кира в смятении смотрела. Быстро и без колебаний он ткнул себя в колено. Темная красная кровь тонкой волнистой струйкой потекла по ноге.

— Ой! — воскликнула Кира. Она смотрела на него, прижав руки к лицу. — Зачем ты…

Мэтти сглотнул слюну, глубоко вздохнул, закрыл глаза и положил обе руки на раненое колено. Он чувствовал, что начинается. Кровь в его венах стала пульсировать, по всему телу прошла дрожь, и он почувствовал, как из его рук выходит сила и входит в рану. Длилось все это не дольше нескольких секунд.

Он заморгал и убрал руки. Они были слегка испачканы кровью. Полоска крови на ноге уже начинала подсыхать.

— Мэтти! Да что же такое ты?..

Он сделал ей знак рукой, и Кира, наклонившись, стала внимательно рассматривать колено. Затем взяла со стола плетеную салфетку, смочила ее в своем чае и вытерла ногу влажной тканью. Полоска крови пропала. Колено было гладким, шрама не было. Она пристально смотрела на колено, затем прикусила губу, выпрямилась и поправила ему штанину.

— Понятно, — только и сказала она.

Мэтти постарался сбросить с себя накатившую волну усталости.

— Это была очень маленькая ранка, — объяснил он. — Это я для того, чтобы показать тебе, что я могу. Сил на это ушло немного. Но я делал и более серьезные вещи, Кира. С другими. У них были серьезные раны.

— С людьми?

— Пока нет. Но я могу. Я чувствую это, Кира. Когда у тебя дар, ты знаешь.

Она кивнула.

— Да, это так.

Она взглянула на свои руки, лежавшие на столе и все еще державшие влажную ткань.

— Кира, для твоей ноги потребуется много сил. Потом мне придется отсыпаться, наверное, целый день или дольше. А времени у меня мало.

Она озадаченно посмотрела на него.

— Какого времени?

— Потом объясню. Но сейчас, наверное, мы можем начинать. Если я сделаю все сейчас, я буду спать всю ночь и часть утра. А за это время ты привыкнешь к тому, что теперь ты нормальная.

— Я и есть нормальная.

— Ну, я хотел сказать, у тебя будут две здоровые ноги. Ты даже не представляешь, насколько легче тебе будет ходить. Но придется привыкнуть.

Она посмотрела ему в глаза. Затем опустила взгляд на свою увечную ногу.

— Значит, ты ляжешь на тахту, а я поставлю стул рядом с тобой. — Мэтти начал готовиться и разминать руки. Он сделал несколько глубоких вдохов и почувствовал прилив сил. Силы полностью вернулись к нему. Ранка на колене на самом деле была крошечной.

Он встал, взял деревянный стул и пододвинул его к тахте, на которой спал перед этим. Он поправил подушки, чтобы Кире было поудобнее. Он услышал, как за его спиной Кира тоже встала со своего стула и прошла через комнату. Оглянувшись, он с удивлением увидел, что она отнесла кружки к раковине и собиралась их мыть, словно бы ничего не произошло.

— Кира!

Она взглянула на него. Слегка нахмурилась. А потом сказала «нет».

Спорить с ней было совершенно бесполезно. Мэтти быстро оставил попытки.

Наконец он передвинул свой стул так, чтобы можно было сидеть возле огня. Теперь по вечерам уже было прохладно, лето кончалось. В Лесу по ночам уже было совсем холодно: во время своего путешествия он просыпался продрогшим. Сидеть у огня было очень приятно.

Кира взяла маленькую деревянную рамку с недоконченной вышивкой и туго растянула ткань. Она подошла к стулу, подвинула к нему корзинку с яркими нитями. Затем прислонила палку рядом с камином, села и взяла в пальцы нить, которая уже была наготове с вдетой зеленой ниткой, шедшей к ткани.

— Я пойду с тобой, — сказала она неожиданно тихим голосом, — но я пойду такая, какая я есть. Со своей ногой. Со своей палкой.

Мэтти удивленно уставился на нее. Откуда она узнала? Ведь он еще не спрашивал ее, а только собирался.

— Я как раз хотел объяснить, — сказал он после долгой паузы. — Я хотел убедить тебя. Как?..

— Я начала тебе рассказывать про свой дар, — ответила она. — О том, что умеют мои руки. Придвинь стул поближе, и теперь я покажу тебе.

Он послушно придвинул грубый деревянный стул к ней. Она наклонила вышивку так, чтобы он мог видеть. Как и красочный гобелен на стене у слепого, это тоже был пейзаж. Стежки были крошечные и сложные, у каждого цвета было много оттенков, так что темно-зеленый постепенно переходил в более светлый оттенок, а затем к еще более светлому, в конце концов становясь светло-желтым. Цвета складывались в причудливые деревья, на которых можно было различить бесчисленные крошечные листья.

— Это Лес, — узнал Мэтти.

Кира кивнула.

— Смотри, что за ним, — она показала пальцем на правый верхний угол, где Лес расступался и появлялись малюсенькие дома, а вокруг них — извилистые дорожки.

Ему показалось, что он узнал дом, в котором живет со слепым, хотя его едва можно было заметить.

— Деревня, — сказал он, разглядывая вышивку и восхищаясь ее искусностью.

— Я вновь и вновь вышиваю эту сцену, — сказала Кира, — а иногда — не всегда — мои руки начинают двигаться как будто сами. Как будто у нитей появляется своя сила.

Он наклонился поближе, чтобы еще лучше разглядеть вышивку. Крошечные детали поразили его.

— Мэтти, — проговорила она, — этого еще никто не видел, но вот прямо сейчас я чувствую это руками. Смотри.

Он стал пристально смотреть, как ее правая рука взяла иглу с зеленой нитью. Она воткнула ее в ткань там, где была незаконченная вышивка на краю Леса. Внезапно обе ее руки стали слегка подрагивать. Они светились. Он уже видел такое раньше, в тот день, когда Вождь стоял у окна и собирался с силами, чтобы заглянуть за предел.

Он посмотрел на ее лицо: глаза ее были закрыты. Но руки теперь двигались очень быстро. Они вновь и вновь опускались в корзину, меняли нити так быстро, что он не успевал уследить за движениями, а игла втыкалась в ткань, втыкалась в ткань и втыкалась в ткань.

Время словно остановилось. Огонь продолжал потрескивать и шипеть. Шкода, лежавший возле очага, вздохнул во сне. Мэтти безмолвно сидел и глядел на светящиеся руки. Как будто за одно мгновение проходили часы, дни и целые недели. Сегодня, завтра и вчера слились воедино и помещались теперь в этих руках, которые двигались, и двигались, и двигались, хотя глаза были закрыты, а огонь все еще горел и собака все еще спала.

Затем все кончилось.

Кира открыла глаза, села прямо и расправила плечи.

— Я от этого устаю, — объяснила она, но он и так знал. — Вот теперь смотри. Быстрее, потому что все потускнеет.

Он наклонился вперед и увидел, что теперь в нижней части вышивки в Лес входили два крошечных человечка. В том, у которого был за спиной рюкзак, он узнал себя. Он даже разглядел надорванный рукав своей куртки. За ним, тщательно вышитый нитками коричневых оттенков, бежал, задрав хвост, Шкода. А за Шкодой шла Кира в синем платье, с палкой под мышкой и завязанными в хвост темными волосами.

Верхняя часть вышивки тоже изменилась. Теперь рядом со своим домом он увидел фигурку слепого. Он стоял как человек, который чего-то ждет.

И тут Мэтти разглядел толпы людей на границе Деревни. Они несли огромные бревна. Один из них — он был похож на Ментора — давал указания. Они готовились строить стену.

Мэтти откинулся назад и потрясенно заморгал, затем вновь наклонился. Он хотел рассмотреть на вышивке Джин. Но теперь детали расплылись. Он по-прежнему видел цветные стежки, но это уже был простой — искусный и красивый, но простой — пейзаж. Он еще видел какое-то время людей, теперь не таких объемных и без деталей, но они резко побледнели и пропали.

Кира положила рамку с вышивкой на пол и встала со стула.

— Надо будет выйти утром, — сказала она. — Я приготовлю еду.

Мэтти все еще не оправился от увиденного.

— Я не понимаю, — сказал он.

— А ты понимаешь, что произошло, когда ты воткнул нож в колено, а затем закрыл глаза и вылечил рану?

— Нет, — признался он, — не понимаю. Это мой дар. Вот и все.

— Ну вот, — сказала Кира буднично, — а это мой. Мои руки делают образы будущего. Вчера утром эта же вышивка показала мне, как ты выходишь из Леса. И вот днем я открыла дверь — и ты был там, — она усмехнулась. — Правда, я не видела Шкоду. Это был приятный сюрприз.

Услышав свое имя, пес проснулся и посмотрел на нее. Затем подошел, чтобы она его погладила.

— Пока ты спал, — продолжила она, — я снова села за вышивку и увидела, что меня ждет отец. Это было только что, днем. Теперь они начали таскать бревна, чтобы сделать стену. И ты заметил, Мэтти, как изменился Лес?

Он покачал головой.

— Я смотрел на людей.

— Лес становится гуще. Так что надо торопиться, Мэтти.

Как странно. Ведь то же самое увидел Вождь.

— Кира, — сказал Мэтти.

— Да?

Она вытаскивала еду из шкафа.

— А ты не видела молодого человека с голубыми глазами? Примерно твоего возраста? Мы зовем его Вождь.

Она постояла, раздумывая. Прядь темных волос упала ей на лицо, и она поправила ее рукой. Затем покачала головой.

— Нет, — проговорила она, — но я чувствовала его.

Они проснулись рано. Солнце только начало подниматься, в окна Мэтти видел залитый янтарным светом сад. Густой вьюн, окутавший высокую деревянную решетку, который накануне, когда он только пришел, был просто зеленым, теперь был весь покрыт раскрывшимися сине-белыми цветами. За ним на высоких стеблях трепетали от утреннего ветерка крошечные цветки астры, темно-розовые с желтой серединой.

Почувствовав, что Кира рядом, он обернулся и увидел, что она тоже смотрит в окно.

— Тебе непросто будет оставить это, — заметил он.

Но она улыбнулась и покачала головой.

— Время пришло. Я всегда знала, что пора настанет. Я давно сказала об этом отцу.

— Он говорит, что там у тебя тоже будет сад. Он просил передать тебе это.

Он кивнула.

— Ешь быстрее, Мэтти, и пойдем. Шкоду я уже покормила.

— Я потом наловлю рыбы, — сказал Мэтти. — Шкода ее не ест, а мы с тобой будем. А еще есть ягоды и орехи. Так что можешь не беречь это. Ешь все что хочешь.

Кира кивнула и надкусила темно-красное яблоко, которое он ей протянул.

— И надо разгрузить твой рюкзак. Тогда сможем идти быстрее, — заметила она.

Они сидели на одеяле там, где Мэтти выбрал место для первой ночевки. За день они прошли довольно много. Он был удивлен тем, как хорошо ей удавалось идти.

— Нет, Шкода, мою палку не трогай, — Кира мягко бранила щенка за то, что тот хотел погрызть ее палку. — Вот, — сказала она, взяла с земли ветку, бросила псу, и тот, игриво рыча, умчался с ней прочь, надеясь, что кто-нибудь побежит за ним вдогонку. Но поскольку никто не сдвинулся с места, он лег и набросился на палку, как воин, срывая кору своими маленькими острыми зубами.

Мэтти бросил несколько сухих прутьев в костер, который он развел. Теперь уже было почти совсем темно, холодало.

— Мы много прошли сегодня, — сказал он Кире. — Ты поразительно хорошо справляешься. Я думал, из-за твоей ноги…

— Ну я же привыкла. Я всегда так ходила. — Кира развязала свои кожаные сандалии и стала растирать ноги. — Но я, конечно, устала. И смотри-ка: у меня кровь. — Она наклонилась и, зажав в кулак край юбки, вытерла им кровоточащую мозоль на ступне. — Когда придем, я выкину это платье, — улыбнулась она. — Там у вас есть ткань, чтобы можно было сшить новое?

Мэтти кивнул.

— Тканей полно на рынке. А еще сможешь что-нибудь одолжить у моей подружки Джин. Она примерно твоего роста.

Кира взглянула на него.

— Джин? — сказала она. — Ты не говорил о ней раньше.

Он улыбнулся и порадовался тому, что было темно, потому что его лицо сделалось пунцовым. То, что он покраснел, очень удивило его. Что происходит? Он знает Джин много лет. Когда он только пришел в Деревню, они вместе играли. Однажды он попытался удивить и напугать ее змеей, но выяснилось, что ей нравятся садовые ужи.

Он пожал плечами в ответ.

— Она моя подруга. Она красивая, — добавил он и низко наклонился, смутившись от того, что сказал. Он думал, сейчас Кира начнет над ним смеяться. Но она почти не слушала его, изучая свои ноги, и даже при мерцающем свете костра он видел, что ее ступни сильно изрезаны и кровоточат.

Она смочила край платья в воде, которую они налили для Шкоды, и протерла раны. В свете огня Мэтти увидел, что она морщится.

— Сильно поранилась? — спросил он.

— Все будет хорошо. У меня с собой травяная мазь, намажусь ей.

Она достала из кармана небольшой мешочек, открыла его и стала обрабатывать места уколов и порезов.

— Может, у тебя что-то не так с обувью? — спросил он, взглянув на кожаные сандалии, аккуратно поставленные рядом с ней. У них была твердая подошва, и выглядели они вполне удобными.

— Нет, с обувью все в порядке. Хотя странно. Пока мы шли, приходилось все время останавливаться и отрывать от них разные ростки. Ты тоже, наверное, заметил, — она рассмеялась. — Как будто растения сами тянутся, чтобы схватить меня. — Она втерла в свои раны еще немного мази. — И цеплялись они довольно сильно. Может, завтра оберну ноги какой-нибудь тканью, а сверху надену сандалии.

— Хорошая мысль.

Мэтти не хотел показывать виду, как его обеспокоила эта новость. Он подбросил еще дров в костер, затем поставил вокруг него несколько камней, чтобы огонь не перекинулся дальше.

— Надо спать, а завтра встанем пораньше.

Вскоре они уже лежали на земле, свернувшись: Мэтти и Кира, а между ними — Шкода. Все трое были накрыты одеялом. Мэтти прислушивался к ровному дыханию Киры — она заснула почти мгновенно. Он чувствовал, как Шкода дергается в своем щенячьем сне, наверное, ему снились птицы и бурундуки. Он слышал, как потрескивают ветки в затухающем и покрывающемся пеплом костре. Он слышал порхание и ухание совы, которая бросилась на землю, и затем писк обреченного грызуна, попавшего в ее когти.

Оттуда, куда они шли теперь, веяло гадким запахом, окутавшим середину Леса. По расчетам Мэтти, до середины они доберутся не раньше чем через три дня. Его удивило то, что омерзительный запах разложения чувствовался уже сейчас. Когда наконец он заснул, ему все время снилось что-то про разложение и надвигающуюся страшную опасность.

К вечеру второго дня Мэтти был совершенно без сил, хотя знал, что до самого страшного еще один день пути. Его руки, обожженные соком, покрылись сочащимися волдырями, распухли и горели. Тропинка почти совсем заросла, и кусты цеплялись за него, царапали воспаленные ожоги, и он уже еле сдерживался, чтобы не всхлипывать от боли.

Он больше не мог обманывать Киру и говорить, что все в порядке. Он сказал ей правду.

— И что же нам делать? — спросила она.

— Я не знаю, — ответил он. — Наверное, можно попробовать пойти назад, но ты видишь — сзади тропинка уже полностью заросла. Не думаю, что мы сможем найти дорогу, да и второй раз я точно не пройду через эти вьюны. Посмотри на мои руки.

Он осторожно закатал свои изъеденные рукава и показал ей руки. Кира ахнула. Они уже не напоминали человеческие конечности. Они раздулись до такой степени, что кожа начала лопаться, а из трещин текла желтоватая жидкость.

— Мы уже приближаемся к середине, — объяснил он, — а когда пройдем ее, то начнем двигаться из Леса. Но нам еще долго идти, и, скорее всего, будет хуже, чем сейчас.

Стиснув зубы, бледная и испуганная, она пошла за ним, потому что выбора не было.

Когда наконец они пришли к пруду, где Мэтти обычно наполнял свою флягу и иногда ловил рыбу, он увидел, что вода застоялась. Чистая и прохладная вода теперь стала темной, в ней плавали мертвые насекомые, а запах был такой, что он мог только догадываться о его причинах.

Так что теперь их мучила жажда.

Дождь прекратился, но одежда их была липкой и холодной.

Запах усилился еще больше.

Кира помазала им обоим под носом и сделала повязки на лица, чтобы оградиться от запаха. Шкода прятался у Мэтти за пазухой.

Внезапно тропинка, та самая тропинка, по которой он всегда ходил, уперлась в болото, которого тут никогда не было. Из блестящей жижи рос рогоз с его острыми, похожими на ножи листьями. Обходного пути не было. Мэтти пристально смотрел на болото и пытался решить, что делать дальше.

— Кира, я срежу толстый стебель вьюна и сделаю из него веревку. Мы обвяжемся ей, чтобы, если кто-нибудь вдруг застрянет…

Нелепо сгибая свою распухшую руку, он достал нож и срезал длинную толстую плеть.

— Я привяжу ее, — сказала Кира, — я умею. Я столько узлов завязала на шерсти и нитках.

Гибкой плетью она ловко обвязала его за пояс, а затем и себя.

— Видишь, — проговорила она, — это быстро.

Она затянула узлы, и он увидел, что она мастерски связала их между собой, оставив достаточный кусок вьюна между ними.

— Я пойду первым, — сказал Мэтти, — буду нащупывать дорогу. Больше всего я боюсь…

Кира кивнула.

— Я знаю, трясины.

— Да. Если я начну тонуть, тебе придется сильно тянуть меня, чтобы помочь выбраться. И я тоже буду вытягивать тебя.

Пядь за пядью они пробирались через болото, высматривая кочки и наступая на них, проверяя, не сильно ли их засосет, когда оказывались в густой жиже. Острые, как ножи, листья рогоза беспощадно впивались в их ноги, а на свежую кровь налетали комары. Они по очереди выдергивали друг друга из засасывающей их жижи. Болото засосало и сорвало с ног сначала одну, а потом вторую Кирину сандалию.

Обувь Мэтти чудесным образом оставалась на его ногах. Она была покрыта толстым слоем грязи, так что казалось, что на нем тяжеленные сапоги, когда наконец он выбрался на другой берег болота. Он подождал, подтягивая веревку и помогая Кире тоже выбраться на берег.

Затем он разрезал ножом плеть, которой они были обвязаны.

— Смотри! — показал он на свои ноги, облепленные грязью, которая уже начинала высыхать и превращаться в корку. Ему на секунду почему-то стало смешно при виде таких нелепых сапог.

Но тут он увидел босые ноги Киры и вздрогнул. Они были все изранены, сочились кровью из открывшихся старых ран и из новых порезов от рогоза. Мэтти спустился в болото, набрал в ладони жидкой грязи и осторожно намазал ее ступни и ноги, чтобы с помощью этой густой и прохладной жижи остановить кровотечение и снять боль.

Сквозь кроны деревьев он посмотрел на небо, чтобы понять, который час. Переход через болото занял у них много времени. Руки служили ему плохо, но он все еще мог держать ими нож. Кира села на корточки рядом с ним, пытаясь отдышаться. Из-за вони дышать было трудно, он чувствовал, как задыхается щенок у него за пазухой.

Он заставил себя говорить уверенно.

— Иди за мной, — сказал он, — кажется, середина прямо перед нами. Скоро стемнеет. Надо будет найти место для ночлега, и завтра утром мы начнем последний отрезок пути. Тебя ждет отец.

Он медленно пошел вперед, и Кира встала на свои израненные ноги и последовала за ним.

С тех пор как Вождь ушел, слепой остался наедине со своим страхом. Он вернулся домой, чтобы ждать там. По дороге он встретил рабочих, готовившихся возводить стену вокруг Деревни.

В огороде за маленьким домом, в котором он так долго счастливо жил вместе с Мэтти, он чувствовал запах свежей земли. Накануне он начал копать грядки для цветов дочери, переворачивая землю лопатой и вытаскивая сорную траву.

Зашла Джин, чтобы узнать, как дела у Мэтти. Ей очень понравилась работа Видящего, и она сказала, что принесет ему семена своих цветов. И тогда, сказала она, у них будут одинаковые цветники. Ей очень хотелось познакомиться с дочерью слепого. У нее никогда не было старшей сестры, и, возможно, Кира станет для нее сестрой. Он расслышал в ее голосе улыбку.

Но это было накануне, и тогда, думая, что это правда, он сказал Джин, что с путешественниками все в порядке и они скоро будут дома.

Нынешним же утром Вождь, долго простояв без движения у окна, сказал ему правду.

Слепой заплакал от боли.

— Оба? Оба моих ребенка?

Обычно Вождю нужно было отдохнуть после того, как он заглядывал за предел. Но теперь он не мог терять время. Слепой слышал, как он ходит по комнате и собирает вещи.

— Не говори в Деревне, что я ушел, — сказал ему Вождь.

— Ушел? Что ты делаешь? — слепой все еще не мог прийти в себя от услышанного.

— Иду спасать их, конечно. Но я не доверяю этим строителям стены. Если они узнают, что я ушел и не буду напоминать всем о решении, боюсь, они начнут строить раньше. Не хочу вернуться и остаться снаружи.

— А ты сможешь пройти мимо них незамеченным?

— Да, я знаю обходной путь. К тому же они так поглощены своей работой, что не обратят на меня внимания. В любом случае меня они хотят увидеть в последнюю очередь. Они знают, что я думаю по поводу стены.

Уверенный голос Вождя вселил надежду в слепого, и он успокоился. «Иду спасать их, конечно». Так он сказал. Возможно, так и выйдет.

— У тебя есть еда? Теплая куртка? Оружие? Вероятно, тебе понадобится оружие, хотя мне неприятно об этом думать.

Но Вождь ответил отрицательно.

— Наш дар — вот наше оружие, — сказал он.

И поспешил вниз по лестнице.

Теперь, дома, слепого охватило отчаяние. Он подошел к стене рядом с кухней и потрогал края висящего на ней гобелена, который сделала для него Кира. Он пробежался пальцами по нему, чувствуя стежки, которыми был вышит пейзаж. Он и до этого не раз трогал эти крошечные стежки, потому что всегда касался гобелена, когда скучал по Кире. Теперь же, этим неспокойным утром, он чувствовал под пальцами только узелки и запутанные нитки. Он чувствовал смерть, слышал ее отвратительный запах.

Ночь подходила к концу, а они все еще были живы. Мэтти проснулся на рассвете и обнаружил, что так и лежит, свернувшись, там, где их свалил сон, когда они из последних сил старались пройти как можно больше.

— Кира. — Его голос был хриплым, горло пересохло, но она услышала его, пошевелилась и открыла глаза.

— Я плохо вижу, — прошептала она, — все расплывается.

— Ты можешь сесть?

Она попыталась и застонала.

— Такая слабость, — ответила она, — сейчас.

Она глубоко вздохнула и, с трудом опираясь руками о землю, заставила себя сесть.

— Что у тебя на лице? — спросила она.

Он потрогал верхнюю губу, на которую она указывала, посмотрел на нее и увидел, что она в крови.

— Кровь из носа, — сказал он озадаченно.

Она протянула ему тряпку, которой накануне закрывала лицо, и он приложил ее к носу, чтобы остановить кровь.

— Сможешь идти? — спросил он спустя какое-то время.

Она покачала головой.

— Мне очень жаль. Мне очень жаль, Мэтти.

Он не был удивлен. К ночи, разорвав ее платье, колючие ветки добрались до ее ног, и теперь он видел, что она страшно изранена. Раны были глубокие, в них он различал мышцы и сухожилия — они блестели желтым и розовым, это была красота разрушения.

Мэтти и сам теперь если б и мог идти, то ковыляя. Его руки были полностью выведены из строя, ладони напоминали гигантские лапы. Он не мог как следует удерживать нож в руках.

Про Шкоду трудно было что-то сказать. Щенок неподвижно лежал у него на груди.

Он вяло смотрел, как коричневая ящерица с юрким язычком, волоча за собой хвост, карабкается по их одеялу.

— Ты иди, — прошептала Кира, легла и закрыла глаза. — А я просто посплю.

Он неловко протянул свои израненные руки к ее рюкзаку, который лежал рядом с ней там, где она уронила его накануне. Сквозь боль он понял, что пальцы все еще слушаются его, хотя и двигаются очень неловко. Он открыл рюкзак и вытащил рамку с вышивкой. Преодолевая боль, медленно он вставил нитку в иголку. Затем стал трясти ее.

— Не надо. Я не хочу просыпаться.

— Кира, — позвал он, — возьми это.

Он протянул ей рамку.

— Попробуй еще раз. Пожалуйста. Посмотри, где Вождь, если можешь.

Она посмотрела, моргая, на рамку так, словно не узнавала ее. Мэтти вложил ей иголку в правую руку. Он начал что-то вспоминать. Он однажды что-то такое говорил Вождю о встрече на полпути.

Но она вновь закрыла глаза. Он громко заговорил с ней:

— Кира! Воткни иголку в ткань. И попробуй встретить его. Попробуй, Кира!

Кира вздохнула и слабым движением воткнула иголку в вышивку, которую он держал перед ней. Ничего не произошло. Ничего не изменилось.

— Еще раз! — умолял он.

Он увидел, что ее руки задрожали и начали светиться.

— Что ты видишь? — хрипло спросил ее Мэтти.

Но Кира ответила не сразу. Ее глаза были закрыты, а пальцы двигались как во сне. Иголка входила в ткань и выходила из нее, входила и выходила.

Он поднял голову и попробовал осмотреться. Но его глаза заплыли, а когда он поднялся, кровь все еще текла из носа. Поэтому он застонал и вновь лег. Когда он ложился, то почувствовал, как слабое тельце щенка пошевелилось у него за пазухой.

Мэтти никогда не чувствовал такой всеобъемлющей грусти. Его первая собака умерла в старости, мирно и в полной готовности к этому. Но Шкода был всего лишь щенком, он только начинал знакомиться с жизнью. Он был таким веселым, любопытным и игривым. Казалось невозможным, что совсем скоро он станет безжизненным тельцем.

Но это так, подумал он. Все вызывало у него грусть: Деревня, которая больше не была такой прекрасной, как раньше, Кира, которая не была молодой энергичной женщиной, которую он всегда знал. А Вождь? Он стал думать о том, что сейчас происходит с ним.

Вдруг Кира как будто очнулась. Она зашептала:

— Он идет. Он близко.

Ее голос звучал прямо за ним, совсем близко от ушей Мэтти, потому что он лежал, свернувшись рядом с ней. Но в то же время голос доносился издалека, как будто она удалялась от него.

Сначала было едва заметное чувство. Оно отличалось от того, что в тот момент чувствовало его тело: от невыносимого жжения в руках и ладонях, мучительной рези от язв в высохшем рту, горячечного пульсирующего шума в голове.

Это был только шепот, намекающий на его силу. Он почувствовал ее в кончиках пальцев, в завитках узоров на их подушечках. Она двигалась по рукам, пока он недвижно лежал в грязи.

И хотя его била болезненная дрожь, он чувствовал, что его кровь начала нагреваться и двигаться быстрее. Он лежал без движения. Внутри него густая темная жидкость скользила по вьющимся венам. Она входила в его сердце, содрогалась в нем и двигалась дальше через лабиринт мускулов, собирая энергию, которую ей слабо отдавали едва работающие легкие. Он чувствовал, как энергия входит в его артерии. В самой крови он чувствовал отдельные клетки, видел их цвет и призмы молекул, из которых они состоят, и все это теперь пришло в движение и набиралось сил.

Он чувствовал, что каждый из миллионов его нервов напитан энергией, готовой вырваться. Волокна его мышц напряглись.

Тяжело дыша, Мэтти призвал свой дар. Было неясно, куда направить его. Он просто вцепился в землю, чувствуя, как сила из его рук входит, пульсируя, в разрушенный мир. Он вдруг почувствовал, что избран именно для этого.

Рядом с ним Кира стала дышать спокойнее. То, что было больше похоже на кому, теперь стало обычным сном.

Недалеко от них Вождь осторожно приподнял одну ногу и увидел, что она освободилась от опутывающего его вьюна. Он открыл глаза.

Где-то в Деревне подул ветерок. Он пролетел через окна дома, где жил Рамон и его семья. Рамон вдруг сел в постели, где он вот уже несколько дней болел, и понял, что жар уходит.

Слепой почувствовал, что ветерок раскрыл окна и приподнял один край висевшего на стене гобелена. Он стал щупать ткань и понял, что стежки стали такими же ровными, как раньше.

Мэтти застонал и еще крепче вцепился руками в землю. Теперь вся его сила, и кровь, и дыхание входили в землю. Его мозг и душа стали частью земли. Он стал подниматься. Он парил, бестелесный, наблюдая за своей напряженно дергающейся человеческой оболочкой. Он охотно отдался этому, обменял себя на все, что любит и ценит, и почувствовал свободу.

Здесь и далее цитаты в переводе М. Лозинского.

Из стихотворения А. Э. Хаусмана «Спортсмену, умирающему молодым» (перевод Г. Бена).