Селена как раз пересекала рыночную площадь, когда произошел несчастный случай. Она редко здесь бывала, в северной части города, где тянулись роскошные широкие улицы и где жили богатые люди. В этот жаркий июльский день она пришла сюда, чтобы отыскать лавку, в которой продавались редкие целебные травы. Ее матери понадобилась белена для приготовления снотворного напитка. Травы, которые Мера не могла сама вырастить на своих грядках или купить на большом рынке в центре города, Селене приходилось приобретать у грека Паксиса. Вот так и случилось, что она шла по рыночной площади именно в тот момент, когда произошло несчастье с торговцем коврами.

Селена видела, как это случилось. Торговец хорошенько закрепил несколько ковров на спине осла и наклонился, чтобы поднять свисающий конец веревки. В этот момент животное вдруг вскинулось, и сильный удар пришелся торговцу прямо в висок.

На какое-то мгновение Селена в ужасе застыла, глядя на происходящее, а потом бросилась к пострадавшему. Забыв о корзине с ее драгоценным содержимым, она присела подле мужчины, потерявшего сознание, и положила его голову себе на колени. Он истекал кровью, и его лицо стало серым.

Несколько прохожих остановились и с любопытством смотрели на происходящее, но ни один не сделал попытки помочь. Селена окинула взглядом стоящих вокруг.

— П-помогите, — закричала она, — он р-р-ра…

Ее лицо перекосилось от напрасных усилий выговорить слова.

Люди вокруг уставились на нее. Она поняла по выражениям их лиц, о чем они думали — слабоумная! Даже сказать-то ничего не может!

— Он р-ранен, — выговорила она, наконец. Ее руки были в крови пострадавшего.

— Ему уже ничем не поможешь, — сказал торговец сукном, который прибежал из своей лавки и теперь перебирал дорогие ковры и раздумывал, как бы их присвоить себе. — Власти позаботятся о том, чтобы его похоронили.

— Он ж-жив, — возразила Селена, однако окружающие уже потеряли интерес к происходящему и отвернулись. Напрасно Селена кричала, что они должны все-таки помочь, что они должны хоть что-нибудь сделать.

— В чем дело? — вдруг спросил кто-то рядом.

Селена подняла голову. Перед ней стоял мужчина благородного вида в белой тоге гражданина Римской империи, очевидно житель этого квартала.

— Его л-лягнул ос-сел, — ответила она, изо всех сил стараясь произносить слова как можно отчетливее, — и п-попал в г-голову.

Незнакомец внимательно смотрел на нее. Складка между бровями придавала его лицу мрачное выражение, но глаза казались добрыми. Какое-то время он молча разглядывал ее — глаза, умоляющие о помощи, рот, измученный безуспешными попытками выговаривать слова, а потом сказал:

— Ну хорошо, — затем присел и быстро осмотрел раненого. — Пойдем со мной. Может быть, мы сможем его спасти.

Незнакомец сделал знак крепкому рабу, сопровождавшему его, и тот взгромоздил пострадавшего на свои широкие плечи. Мужчины быстрым шагом пошли вниз по улице. Селена шагала рядом, она была уже достаточно большой, чтобы поспевать за ними. Селена даже не вспомнила о корзине, брошенной ею посреди площади и теперь ставшей добычей нищего. Не думала она и о матери, которая ждала белладонну в бедном квартале Антиохии.

Они вошли через ворота в высокой стене в сад, где росло множество цветов. Селена никогда еще не видела такого роскошного дома с такими большими, просторными комнатами. Еще никогда не ступала ее нога по такому полу, выложенному мозаикой. Поглядывая на гладкие блестящие мраморные стены, Селена неотступно следовала за господином и его слугой, которые, пройдя через атриум, вошли в отдельные покои. В этом просторном помещении, превосходившем своими размерами дом Селены, не было почти никакой обстановки — лишь кровать, несколько стульев и столов с позолоченными ножками.

После того как раб опустил раненого на кровать и подложил ему подушку под голову, незнакомец снял тогу и занялся раной на голове торговца.

— Меня зовут Андреас, — сказал он Селене, — я врач.

Раб выдвинул ящик стола, налил воды в раковину, расстелил простыни и приготовил инструменты. Селена смотрела во все глаза, как врач обрил голову больного, а затем обработал рану вином и уксусом.

Пока они работали, Селена осмотрелась. Какая огромная разница в сравнении с той комнатой, в которой Мера лечила своих больных. Дом, состоявший всего из одной комнаты, с трудом вмещал в себя то, что ей было необходимо для оказания неотложной помощи: на стенах висели костыли, на полках полно было разных банок и горшков, с низкого потолка свисали коренья, повсюду громоздились стопки мисок, плошек, тазиков, в каждом углу лежал перевязочный материал. Двери этого уютного дома всегда были открыты для больных и хворых из бедного квартала Антиохии. Селена жила здесь с самого своего рождения и все свои неполные шестнадцать лет не видела ничего другого.

Но эта комната! Большая и светлая, со сверкающим полом и окном, через которое лился солнечный свет, маленькие столики, на которых были удобно разложены инструменты, а рядом аккуратно в ряд стояли баночки и мисочки. В углу — статуя Эскулапа, бога медицины. Наверное, это лечебный кабинет греческого врача, подумала Селена. Она уже была наслышана о большой учености этих врачей. Увидев же, как уверенно Андреас разрезал кожу на голове пострадавшего, она поняла, что не ошиблась. Может быть, этот человек получил образование в самой Александрии. Вдруг Андреас прервался и поискал глазами Селену.

— Ты можешь подождать в атриуме. Мой раб позовет тебя, когда я закончу.

Но она покачала головой и осталась.

Он смерил ее беглым взглядом, полным удивления, и снова углубился в работу.

— Сначала мы должны установить, имеет ли место перелом.

Он говорил по-гречески, на языке образованных людей, который Селене редко приходилось слышать в своем квартале.

— А чтобы найти место перелома, нанесем здесь вот это…

Когда Андреас начал наносить на вскрытый череп густую черную мазь, Селена подошла поближе. С затаенным восторгом наблюдала она за движениями этого высокого стройного человека. Подождав немного, пока мазь впитается, Андреас снял остатки салфеткой.

— Вот, — сказал он и показал на черную линию на черепе, — здесь перелом. Видишь, как вдавлена там кость? Она давит на мозг. Если не устранить давление, он умрет.

Селена стояла, как зачарованная. Она уже много лет помогала матери ухаживать за больными и ранеными и за это время многое видела и многому научилась, но ей еще ни разу не доводилось присутствовать при такой операции.

Андреас взял инструмент, похожий на сверло, что-то подобное Селена и ее мать использовали, чтобы разжечь огонь.

— Малахус, — приказал он рабу, — подержи мне его, пожалуйста.

Изумленная Селена наблюдала за спокойными, уверенными движениями рук врача, который работал, прерываясь время от времени, чтобы Малахус мог промыть рану водой. Наконец Андреас выпустил инструмент из рук.

— Вот она, песчинка, которая могла его убить или парализовать на всю жизнь, — сказал он.

И Селена увидела ее. Зажатая между костью черепа и мозгом, как в гнезде, лежала песчинка — семя злого духа, попавшее в копыто осла. Девушка была поражена. Когда Мере приносили пациентов с подобными повреждениями, она обычно накладывала на рану компресс — кашицу из опия и хлеба, читала молитву, давала больному амулет и отправляла обратно. Большинство пациентов с подобными ранами умирали.

Селена напряженно ожидала — неужели она станет сейчас свидетельницей чуда?

Андреас взял инструмент, похожий на лопаточку, ввел его осторожно под череп и приподнял кость, давившую на мозг. Мужчина сразу же глубоко вздохнул, на его лице появился румянец, дыхание стало глубже.

Андреас сосредоточенно работал. Его лицо казалось суровым из-за глубокой складки, образовавшейся между сдвинутыми бровями.

Плотно сжатые губы, крупный нос с горбинкой, строгий овал, подчеркнутый темной бородкой, — во всем его облике чувствовалось необычайное напряжение. Про себя Селена решила, что ему, наверное, лет тридцать, хотя на висках Андреаса уже появилась первая седина.

Он вытащил песчинку, ничего не задев, и все же из раны тут же хлынула кровь. Не обращая на это никакого внимания, Андреас спокойно продолжал работать, по-прежнему сохраняя молчание. Его лицо было серьезно, но вместе с тем в нем не было ни тени страха, хотя Селене все время почему-то казалось, что он вот-вот бросит инструменты и скажет:

— Нет, здесь уже ничего нельзя сделать!

Однако Андреас действовал четко и сосредоточенно, сконцентрировав все свое внимание, все свои силы, всю свою энергию на пациенте.

Постепенно кровотечение уменьшилось, и Андреас отложил инструменты. Он промыл рану вином, заполнил щель растопленным пчелиным воском и стянул кожу по краям раны. Затем, помыв руки, он сказал Селене:

— Если в течение трех дней он придет в сознание, то будет жить. Если нет, то умрет.

Всего одно мгновение смотрела Селена ему в глаза. Как ей хотелось найти слова, чтобы ясно и четко сформулировать все те вопросы, которые роились в ее голове.

Вдруг мужчина на кушетке закричал и начал изо всех сил размахивать руками. Раб Малахус, который как раз перевязывал ему голову, отскочил назад.

— Припадок, — сказал Андреас и бросился к кровати. Он попытался схватить мужчину за руки, но ему это никак не удавалось. — Принеси веревки, — приказал он Малахусу, — и позови Полибия, нам нужна помощь.

Больной бился в судорогах, как будто в него вселился злой дух. Андреас старался удержать его, чтобы он случайно не упал с кровати, однако тот все время вырывался Его голова ударялась о подголовник с такой силой, что рана открылась и начала кровоточить под повязкой Из его рта вырвалось странное рычание, на шее от напряжения проступили вены.

Наконец Малахус привел раба исполинского роста. И только втроем им удалось привязать руки и ноги раненого к кровати. Но даже тогда припадок не прошел. Пытаясь избавиться от сковывавших его пут, больной неистовствовал так, что казалось, будто сейчас он что-нибудь себе сломает.

— Здесь ничего не поделаешь, — сказал Андреас, — он убьет себя сам. — Его голос звучал подавленно.

Селена внимательно посмотрела на него, на мгновение их взгляды встретились, потом она снова перевела взгляд на больного Может быть, еще получится…

Не говоря ни слова, она подошла к кровати больного. Она закрыла глаза и вызвала в своем воображении образ золотистого огня, горящего спокойно и ровно. Всеми чувствами отдалась она видению ровно горящего пламени, пока не почувствовала его тепло и не услышала его легкое потрескивание. Концентрируясь на пламени, которое рождалось из глубины ее души, Селена замедлила дыхание и расслабила тело. Ей казалось, что все это длилось несколько часов, на самом же деле весь этот процесс занял всего лишь несколько секунд.

Со стороны это выглядело так, будто она погрузилась в сон. Ничто не отражалось на ее лице — все, что происходило у нее внутри, все это собирание внутренних сил оставалось скрытым от посторонних глаз. Не понимая, что происходит, Андреас и рабы следили за тем, как Селена, все еще будто погруженная в сон, медленно вытянула руки ладонями вниз над бившимся в судорогах больным. Какое-то время она подержала их так, а потом принялась водить руками над бьющимся телом, не касаясь его. Сначала это были просто плавные движения, затем она принялась описывать руками небольшие круги, которые постепенно становились все шире и шире, пока не получился один большой круг, как бы обнимавший собою все тело больного.

Селена видела только пламя и ничего кроме пламени. Точно так же, как Андреас всю силу своих знаний направлял на операцию, так и Селена теперь всю силу своей жизненной энергии направила на образ огня. И когда ей удалось слиться с этим образом, тепло пламени устремилось из ее души в ее руки и через них излилось на измученное тело больного.

Андреас с любопытством разглядывал покачивающуюся фигуру девушки. Он рассматривал ее лицо — выступающие скулы, пухлые губы, лицо, которое всего лишь несколько минут назад выражало смущение и страх, а сейчас светилось спокойной радостью. Она держала руки над больным до тех пор, пока он, обессилевший, не начал расслабляться, а затем успокоился и наконец погрузился в сон.

Селена открыла глаза и заморгала, будто только проснулась.

Андреас потер лоб:

— Что это ты делала?

Ее робость вернулась к ней, и она опять стала избегать его взгляда. Она не привыкла разговаривать с незнакомыми людьми. Обыкновенно, услышав из ее изящных уст нечленораздельную речь, они сначала просто удивлялись. Недоумение сменялось раздражением, за которым неизменно следовало презрение — чего, мол, разговаривать с дурочкой. Вообще-то уже давно можно было бы и привыкнуть, ведь сколько ей пришлось вынести насмешек и издевательств от своих сверстников, а как ее шпыняют, стоит ей появиться на рынке. Мать говорила ей, что ее врожденная немота, которую удалось отчасти излечить, — знак особой любви богов.

К удивлению Селены, красивое лицо греческого врача имело совсем не такое выражение, какое она привыкла видеть у людей, пытавшихся заговорить с ней. Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза, которые были одновременно строгими и добрыми, и увидела в них глубокую человечность.

— Я п-п-показала ем-му дорог-гу ко сн-ну, — сказала она.

— Как?

Селена говорила очень медленно. Ей было нелегко произносить все слова так, чтобы ее поняли. У нее не получалось быстро, и поэтому ее собеседники обычно заканчивали за нее предложения.

— М-моя м-мама н-научила м-меня этому.

Андреас поднял одну бровь.

— Она целит-тельница.

Андреас задумался на минуту. Потом вспомнил об открывшейся ране торговца коврами, шагнул к кровати, снял повязку, пропитанную кровью, и сделал промывание. Покончив с этим, он взял ржавое копье и соскоблил ножом ржавчину с острия прямо на открытую рану.

— Ржавчина ускорит заживление, — объяснил он, заметив вопросительный взгляд Селены. — Известно, что на железных и медных рудниках язвы у рабов заживают быстрее, чем где бы то ни было. Почему так происходит, никто, конечно, не знает.

Он снова перевязал голову торговца, опустил ее осторожно на подголовник и опять повернулся к Селене.

— Скажи-ка, что ты сделала, чтобы его успокоить? Как это получилось?

Охваченная новым приступом робости, Селена уставилась в пол.

— Я н-ничего не д-делала, — ответила она, — я просто при-при-… — она сжала руки в кулаки, — привела в порядок его энергию.

— И это приносит исцеление?

Она покачала головой:

— Это не исцеляет. Это только п-помогает.

— Это всегда действует?

— Нет.

— Но как, — допытывался он, — как ты это делаешь?

Селена все еще смотрела в пол.

— Это ст-тарый способ. При этом в-видишь ог-гонь.

Андреас внимательно рассматривал ее. Она была красива. Некий смутный образ возник перед его внутренним взором, воспоминание о редком цветке, который он видел однажды и который назывался мальвой. У Селены были красивые черты лица, но самым красивым на этом лице были губы. Какая жестокая ирония, подумал он, что эти прекрасные губы так плохо справляются со своей задачей. Она не была немой, это он видел, когда она говорила.

Торговец коврами громко захрапел. Андреас улыбнулся и сказал:

— Твой огонь, похоже, обладает магической силой.

Селена робко подняла глаза и увидела, как улыбка изменила его лицо. Он вдруг стал выглядеть гораздо моложе.

Дефект речи, думал Андреас, скорее всего, врожденный, наверное, в раннем детстве его как-то исправили, но, очевидно, слишком поздно и без последующих систематических занятий. Можно себе представить, как девочка страдает от этого недостатка. Она действительно была красива, но ее робость доходила до боязливости.

Тень пробежала по лицу Андреаса, и глубокая складка снова пролегла между бровями, придав ему суровое выражение. Какое мне до этого дело? — спрашивал он себя, ведь уже много лет назад достиг он того состояния, когда его уже ничто не могло тронуть.

Легкий ветерок подул через окно, и тонкий занавес заколыхался. В жарком дыхании лета благоухание распустившихся цветов смешалось с ароматом горящей древесины и запахом зеленой реки, несущей свои волны навстречу морю. Ветер пронесся, вздыхая, через весь дом Андреаса и вывел его из задумчивости.

— Тебе нужна помощь, чтобы перенести твоего друга, — сказал он и сделал знак Малахусу, — мой раб тебе поможет.

Селена бросила на него непонимающий взгляд.

— Наверное, ты хочешь, чтобы его отнесли домой, — добавил Андреас.

— Д-домой?

— Ну да, конечно. Ему нужно лежать, пока он не поправится. А ты как думала?

Селена была в замешательстве.

— Я н-не зн-наю. Я н-не знаю, кто он.

Андреас был сбит с толку.

— Ты его совсем не знаешь?

— Я к-как раз шла через пл-л… — Селена в ужасе прижала ладонь ко рту, — моя корзина!

— Ты хочешь сказать, что ты этого человека совсем не знаешь? Почему же ты звала на помощь?

— Моя корзина, — закричала она опять, — н-наши послед-дние деньги… лекарства…

Теперь в его голосе появилось нетерпение.

— Если уж ты не знаешь этого человека, то я его уж и подавно не знаю. Почему тогда мы здесь? И почему я делал ему операцию?

Селена взглянула на спящего:

— Он же б-был ранен.

— Он был ранен, — повторил Андреас, не веря своим ушам, и увидел, что его раб улыбается.

Его лицо еще больше помрачнело.

— Потратить впустую полдня неизвестно на кого, — бормотал он, — и что мне теперь с ним делать?

Селена не отвечала. Нетерпение Андреаса переросло в раздражение.

— Ты что, думала, что я оставлю его здесь? Я не беру пациентов к себе в дом. Это в обязанности врача не входит. Я его прооперировал. Теперь его семья должна позаботиться о его выздоровлении.

Лицо Селены выражало сомнение.

— Н-но я н-не знаю его сем-мью.

Андреас пристально посмотрел на нее. Неужели этого ребенка так волновала судьба совершенно незнакомого ей человека? Откуда в ней это сострадание? Давно не встречался он с таким простодушием. Давным-давно. В последний раз это было в Коринфе, когда он рассматривал собственное отражение на водной глади пруда, это было лицо незрелого юнца, детское безбородое лицо мальчика, стоящего на пороге прозрения.

Андреас сдержал нарастающий гнев. Эта девочка, такая еще доверчивая и неиспорченная, каким и он был когда-то, была теперь на пороге прозрения, она остановилась на рыночной площади и преодолела свою робость, чтобы помочь совершенно чужому человеку.

Селена видела выражение его лица, и вопрос, который мучил ее уже давно, вновь всплыл в ее голове. Это был вопрос, на который, казалось, нет ответа: что делают с больными и ранеными после того, как проведена операция, но они еще не вполне здоровы.

В доме матери она постоянно была свидетельницей этого: незнакомцы приходили к ней за помощью, и у них не было никого, кто мог бы за ними потом ухаживать. Это были одинокие люди — вдовы, не имеющие родных, одинокие инвалиды. Всем им оказывала Мера помощь, но не было никого, кому было до них после этого дело. А на улицах! Особенно в грязном квартале в гавани, где дети слонялись толпами, где проститутки рожали детей в темных переулках, где безымянные матросы болели и умирали на холодной мостовой. Эти люди были предоставлены смерти, потому что у них не было никого, кто беспокоился бы о них, потому что не было на земле места, где они могли бы найти убежище. Селена сказала:

— Пожалуйста, не мог бы ты его…

Андреас молча смотрел на нее и упрекал себя за то, что позволил втянуть себя в эту историю. Но потом он смягчился от ее умоляющего взгляда.

— Ну хорошо, — сказал он наконец, — я пошлю Малахуса на рыночную площадь, чтобы он навел там справки. Может быть, там кто-нибудь знает этого человека. А пока, — Андреас взял свою белую тогу и накинул ее на плечи, — он может остаться здесь под присмотром моих рабов.

Селена благодарно улыбнулась.

«В ней есть что-то притягательное, — думал Андреас, — но невозможно определить, что именно. Она явно не из богатых — это видно по ее одежде. Интересно, сколько ей лет? Наверное, еще нет и шестнадцати, на ней было платье до колена, какие обычно носят дети. Но, вероятно, уже близок день, когда она облачится в столу и паллу, которые носят взрослые женщины». И снова, словно подчиняясь неведомой силе, взгляд Андреаса вернулся к ее красивым губам, которые манили скрытой в них чувственностью. И снова вспомнилась ему мальва, которую он однажды видел. Полные алые губы придавали ее лицу экзотическую соблазнительную привлекательность, особую прелесть, перед которой трудно было устоять. Злую шутку сыграли с ней боги, превратив этот рот, самое красивое, что было в девушке, в самый большой ее изъян. Как будто они хотели посмеяться над ее красотой. Он вдруг почувствовал, что судьба этой девушки небезразлична ему. Почему, он и сам не знал. Неожиданно для себя он спросил:

— А что ты потеряла на рынке?

— Траву, белладонну, — ответила она и подняла два пальца, чтобы показать, сколько было травы Андреас повернулся к Малахусу:

— Дай ей то, что ей нужно. И корзину в придачу.

— Слушаюсь, господин, — ответил удивленный раб и подошел к полке, на которой рядами стояли банки.

Лицо Андреаса вновь стало строгим, к нему вернулось выражение задумчивости, делавшее его старше. Но его голос звучал по-доброму.

— Впредь будь осторожнее с теми, кому помогаешь. Ближние наши не всегда безобидны, в чужом доме может быть отнюдь не безопасно.

Покраснев, Селена взяла корзину, которую ей протянул Малахус, поблагодарила Андреаса и поспешила домой.

Андреас стоял и прислушивался к удаляющимся шагам. Потом он покачал головой. Необычный день. Сначала прооперировал незнакомца, который, вероятно, никогда за это не заплатит, а потом снабдил весьма дорогим лекарством девушку, которой он был этим обязан. А в качестве вознаграждения не получил ничего, и даже — он вспомнил об этом только сейчас — не узнал ее имени.

— Вот! Видишь, дочка? — шептала Мера, и Селена наклонилась поближе, чтобы глазами проследить за спекулумом, который не позволял закрыться маточному зеву.

— Это маточный зев, — бормотала Мера, — благословенные врата, через которые мы все приходим в этот мир. Видишь нитку, которой я несколько месяцев назад обвязала маточный зев, грозивший открыться раньше, чем ребенок созреет. Следи хорошенько за тем, что я делаю.

Селену всегда поражали знания и мудрость матери. Казалось, Мера знает все, что вообще можно было знать о рождении и жизни. Она знала травы, которые помогали зачать бесплодным женщинам, она знала мази, предохраняющие от оплодотворения, она знала лунные циклы и дни, благоприятные для зачатия и родов, она знала, какой амулет лучше всего защитит неродившегося ребенка, она даже умела делать аборты женщинам, которым нельзя было иметь детей, не причиняя при этом вреда их здоровью. Как раз сегодня Селена наблюдала, как Мера ввела бамбуковую лучину в лоно женщины, чье здоровье было настолько хрупким, что она не перенесла бы родов. Бамбуковая лучинка, объясняла Мера, вводится в зев матки, там впитывает в себя влагу тела беременной женщины и при этом вытягивается так, что зев открывается.

Роженица, которой Мера и Селена в этот вечер помогали на последней стадии схваток, была молодой женщиной. В прошлом году она перенесла три выкидыша и уже потеряла всякую надежду родить ребенка. Ее молодой муж, шатерщик, мечтавший о сыне, который позже мог бы продолжить его дело, подвергался нападкам братьев, требовавших, чтобы он развелся и взял себе новую жену.

Вот почему молодая женщина на втором месяце беременности пришла к Мере. Она боялась потерять и этого ребенка. Это была ее последняя надежда. И Мера зашила зев матки и предписала молодой женщине постельный режим на всю зиму и весну.

И вот девять месяцев позади. Молодая женщина лежала на кушетке, а рядом, взволнованный и испуганный, сидел ее муж, шатерщик.

— Сейчас мы должны быть внимательными, — сказала тихо Мера, — держи лампу ровно, дочка. Мне нужно разрезать нить.

Каждое слово, произнесенное Мерой, каждое движение, сделанное ею, запечатлевалось в памяти Селены. С трех лет, едва она только научилась отличать целебный лист мяты от смертоносного листа наперстянки, Селена работала бок о бок с матерью. Также и в этот вечер, с того момента, как они прибыли в дом шатерщика, Селена помогала во всех приготовлениях. Она зажгла святой огонь Исиды, накалила медные инструменты, чтобы изгнать злых духов болезни, помолилась Гекате, богине, помогающей при родах, попросила ее защитить эту молодую мать, и, наконец, расстелила простыни и тряпки, которые должны были принять новорожденного.

Затем, тщательно вымыв руки, Селена принялась за работу. Ее четко очерченное лицо казалось высеченным из черного и коричневого камня. В то время, как женщина, стеная, судорожно хватала мужа за руки, Мера твердой рукой провела длинные щипцы над складкой спекулума и поймала конец нитки медным зубчиком. Она взяла длинный нож и на секунду остановилась.

Матка шевелилась, как живой организм. При каждом сокращении головка ребенка упиралась в закрытый маточный зев. Роженица вскрикнула и попыталась приподнять бедра. Селене пришлось несколько раз передвигать лампу. Она твердо держала спекулум для матери. Всего лишь тонкая перегородка мягкой плоти отделяла острый нож от нежной головки неродившегося младенца.

— Держи ее крепко и спокойно, — велела Мера бледному супругу, — сейчас будем резать. Ждать больше нельзя.

Сердце Селены готово было выскочить из груди. Сколько бы раз она ни присутствовала при родах, она никогда не смогла бы воспринимать это как что-то обыденное. Каждые роды проходили по-разному, каждый раз возникали свои сложности, и каждый раз она воспринимала их как некое чудо. Этот ребенок мог задохнуться во чреве матери, умереть в напрасных усилиях на пути к жизни.

Весь город за пределами дома шатерщика безмолвствовал в жаркой летней ночи. Жители цветущего торгового города Антиохии спали, многие из них — на крышах домов, в то время как Мера, египтянка-целительница, выполняла свою повседневную работу, в которой было столько от сотворения чуда.

Взгляд молодого супруга застыл от страха. Лоб его покрылся капельками пота. Селена улыбнулась, чтобы подбодрить его, и осторожно коснулась его руки. Иногда при родах мужчины страдают так же сильно, как их жены, они испытывают глубокое потрясение и вместе с тем чувствуют себя беспомощными перед лицом этой величайшей тайны. Селене не раз приходилось видеть, как мужчины, присутствовавшие при родах, теряли сознание, большинство же предпочитало ждать за дверью, лучше всего — в обществе друзей. Этот молодой человек был хорошим мужем. Конечно, он был напуган, и ему явно хотелось убежать прочь отсюда, и все же он оставался со своей женой и пытался хоть как-то помочь ей в этот трудный час.

Селена еще раз слегка коснулась его руки, чтобы утешить. Он взглянул на нее, судорожно сглотнул и кивнул.

Взгляд Меры был спокоен. Она держалась прямо, ее грудь едва поднималась и опускалась при дыхании. Одно неверное движение ножом — и все пропало.

Вдруг на одно мгновение матка расслабилась, и она увидела, как головка ребенка двинулась назад. Быстрым движением она перерезала нить.

Женщина вскрикнула. Мера быстро убрала инструменты и приготовилась принимать роды. Селена подошла к кровати, опустилась на колени и приложила ко лбу молодой женщины влажное полотенце. Теперь схватки повторялись так часто, что едва ли оставалось время перевести дух. Селена положила голову женщины к себе на колени, закрыла глаза и вызвала огонь. Она не могла произнести утешающие и подбадривающие слова — она не обладала даром мягкой успокаивающей речи, которой владели другие целительницы. Но в молчании за нее говорили ее руки. Ее длинные холодные пальцы излучали силу и спокойствие.

Женщина издала последний дикий крик, и в то же мгновение ребенок выскользнул прямо в ждущие руки Меры. Здоровый мальчик, который тут же начал кричать. Все облегченно засмеялись, тише всех — супруг, который нежно обнял свою жену.

Лишь со второй стражей Мера и Селена вернулись домой. Вернувшись в свой дом, Мера сразу же подошла к шкафу, чтобы налить себе чего-нибудь попить, а Селена пошла мыть инструменты и наводить порядок в их травяной аптеке.

Она была усталая, но возбужденная. Разбирая спорынью и морозник, она думала совсем о другом: в мыслях она перенеслась в роскошную виллу в верхней части города, где в этот день Андреас, врач, совершил чудо.

Она представляла его себе ясно и отчетливо, так, будто он стоял перед ней в свете лампы: вьющиеся темно-каштановые волосы, мягко спадавшие на лицо, золотая кайма на тунике, мускулистые ноги, сильные руки. Снова видела она перед собой серо-голубые глаза, выражение которых так плохо вязалось с его лицом. И она спрашивала себя, что могло с ним случиться, что сделало его таким суровым.

Селена бросила взгляд на мать, хлопотавшую у шкафа, и задумалась, стоит ли ей говорить об Андреасе. Она так много хотела знать. Новые, неведомые ей чувства шевелились в ее душе и смущали ее покой. Она не могла понять, отчего ей никак не удается сосредоточиться на работе. Как ни старалась она направить свои мысли на инструменты, красивое лицо греческого врача все время вставало перед ее глазами.

Селена до сих пор ни разу не сталкивалась напрямую с мужчинами. Конечно, она помогала Мере и тогда, когда та пользовала мужчин, но этим ее контакты с особами противоположного пола и ограничивались. Мальчики ее квартала не замечали ее. Она была симпатичной, но чтобы разговаривать с нею, нужно было обладать немалым терпением, а это им было не по силам.

Селена видела, как ее мать налила себе что-то из кувшина в кубок и выпила. Мера все знает, думала Селена. Не было такого, чего бы ее мать не знала или не смогла бы объяснить. И все же…

Селена никогда не слышала, чтобы ее мать говорила о любви, о мужчинах или о замужестве. Она рассказывала маленькой Селене о ее отце, рыбаке, который погиб во время кораблекрушения еще до того, как она родилась. Но кроме того, Мере нечего было сказать на эту тему. Иногда мужчины проявляли интерес к Мере — они приходили в дом с подарками. Однако Мера дружелюбно, но твердо отвергала их всех.

Селена начала полировать вымытые инструменты. Вообще-то она об этом никогда не думала. Если она и размышляла о будущем, то всегда представляла себе, что будет жить так же, как Мера: скромно, уединенно в маленьком домике, занимаясь травами и больными.

Заворачивая инструменты в мягкое полотенце и складывая их на место, Селена спрашивала себя, женат ли Андреас, живет ли он один в этом большом доме.

Как терпеливо он ждал, когда она говорила! Ни разу не закончил он предложение за нее, как это делали другие, ни разу не почувствовала она, что он не принимает ее всерьез. Красивое имя — Андреас. Как хотелось бы ей произнести его вслух, чтобы почувствовать на языке его вкус. Селена знала — когда она ляжет в постель, то долго не сможет заснуть в этот вечер, она будет лежать и заново переживать каждое мгновение сегодняшнего дня.

В тени алькова, там, где они обычно готовили еду, наблюдала Мера за дочерью, потихоньку прикладывая кувшин к губам. Потом она вытерла рот тыльной стороной ладони, поставила кувшин и закрыла глаза. Она почувствовала, как сильное лекарство разлилось по венам, и уже заранее знала, какое облегчение оно ей принесет. «Боль отступит, и еще одну ночь я смогу провести спокойно», — думала Мера.

Но сколько мне еще осталось, продолжала размышлять Мера, ставя кувшин в тайник. Скоро придется увеличить дозу, и тогда она уже не сможет скрывать свою болезнь от Селены.

Ветер, завывавший на пустынных улицах, напомнил Мере о той ночи почти шестнадцать лет назад, когда ветер принес к ней в дом беженцев, которые пришли неизвестно откуда. Все чаще в последнее время вспоминала она те дни, и знала почему: те сны вернулись, те жуткие кошмары, которые тревожили ее сон в первые дни после того, как ей удалось бежать из Пальмиры, — сны о солдатах в красной форме, что врываются в дом, хватают Селену и уводят ее в ночь. Иногда Мере снилось, что они убили девочку, иногда они исчезали вместе с ней в непроглядной тьме. Всякий раз Мера просыпалась от ужаса, с бешено колотящимся сердцем, вся мокрая от пота.

Много лет назад сны прекратились, и она забыла о них, но теперь они вернулись, сны, казавшиеся такими реальными, что Мера боялась засыпать.

Что же они значат? Почему они вернулись после такого длинного перерыва? Может быть, причиной был приближающийся день рождения Селены, день, когда она перешагнет порог, отделяющий жизнь взрослого человека от детства?

Может быть, сны были предостережением богов? Если да, то от чего они предостерегали?

Стоя в темноте алькова в ожидании, когда же подействует лекарство, Мера размышляла о себе и своей жизни.

В свои пятьдесят один она была высокой и стройной, красивой женщиной, хотя жизнь и не щадила ее. Она была тяжелой, эта жизнь, полная странствий, когда ей приходилось кочевать с места на место и все время осваиваться в новых городах, где она находила лишь мимолетную любовь в объятиях мужчин, чьи имена она уже давно не помнила. Почти всю свою тяжелую жизнь ломала она голову над тем, в чем же состоит ее предназначение, и ждала, когда же откроет ей богиня, почему призвала она Меру стать целительницей, избавляющей от страданий душу и тело.

Почему ей был доверен этот ребенок? Может быть, вся ее жизнь была только подготовкой к тому, чтобы вырастить эту сироту. И сама Селена была окружена тайной, разгадать которую даже Мера, такая мудрая и опытная, не могла.

Скудным было ее имущество, завещанное девочке, которое Мера взяла с собой из домика в Пальмире: кольцо, локон убитого римлянина, кусочек покрывала, в которое был завернут ее брат-близнец. Вот и все, что могло бы хоть как-то помочь установить личность девочки.

Но что за всем этим стояло, Мера не в силах была разгадать. И все же она хранила эти реликвии до того дня, когда сможет передать их Селене, и тогда девочке уже самой придется искать ответы на все вопросы.

В надежном месте — в маленькой шкатулке — лежала роза из слоновой кости. Много лет назад в городе Библ Мера получила ее в качестве платы за лечение от одного благодарного пациента. Эта роза была величиной со сливу, настоящее произведение искусства, вырезанное из лучших пород слоновой кости. Внутри она была полая, вот там и хранила Мера кольцо, локон и кусочек покрывала. В течение всех этих лет она не раз вынимала розу из шкатулки, чтобы показать Селене, какое у них есть сокровище. Однако, когда Селена захотела знать, что хранится внутри розы, Мера ответила, что она узнает об этом, когда станет постарше, в день своего шестнадцатилетия, в день, когда она, как это принято, пройдет через обряд посвящения в женщины.

Что я скажу ей в этот день? — думала Мера, глядя, как Селена ставит на место ящик с лекарствами. Придется сказать ей правду о том, что я ей не родная мать.

И снова в памяти Меры всплыла та ночь, почти шестнадцать лет назад. Поспешное бегство из хижины, которая пять лет служила ей домом. Как она упаковала в ящик все самое необходимое: травы и лекарства, инструменты и свитки с магическими заклинаниями, как отправилась на север с ребенком в корзине, притороченной к седлу старого осла. Это было долгое и утомительное путешествие в одиночестве и страхе. Она петляла, чтобы замести следы на случай, если их будут преследовать солдаты в красной форме; в городах и оазисах останавливались они только затем, чтобы немного передохнуть, а потом снова трогались в путь. Она старалась держаться караванов, что двигались на запад, она делила воду с жителями пустыни, молилась в святхилища чужих богов, пока не добралась до цветущего города Антиохии, раскинувшегося в зеленой долине реки Оронто. Здесь наконец звезды сказали ей, что их странствия окончены, здесь ребенок будет в безопасности.

Так и было. Почти шестнадцать лет Селена была здесь в безопасности, она росла и училась у Меры, наполняя ее одинокую жизнь нежной любовью.

Теперь все это скоро закончится. Времени осталось мало, гнетущее чувство усилилось при мысли об этом. Через несколько дней состоится первый праздник — самый значительный в жизни любой девушки, когда она снимает детское платье, облачается в столу, длинное одеяние взрослой женщины, и приносит локон девичьих волос в жертву богам, оберегающим домашний очаг.

Обычно обряд облачения заканчивался большим праздником в присутствии друзей и родственников. Селене же предстоял дополнительный ритуал. В первую ночь полнолуния после ее дня рождения, через двадцать восемь дней, как подсчитала Мера, Селена вместе с матерью поднимется в горы и будет там посвящена в высшие тайны.

Мера научила Селену всему, что знала о врачевании — древней науке, которая передавалась из поколения в поколение, от матери к дочери. Теперь же Селене предстоит пройти через ритуал, который откроет ей высшие тайны, подобно тому, как прошла через это и сама Мера много лет назад в египетской пустыне. Недостаточно было просто знать травы и их применение. Мудрая женщина должна стать частью духа богини, которой ведомы все тайны целительства.

«Ничто не сможет помешать посвящению. Даже моя смерть», — подумала Мера.

Она закрыла глаза и попыталась вызвать образ огня души, чтобы ускорить действие опиума. Но она была слишком напряжена, и ее мысли слишком были заняты земными заботами. Она беспокоилась за Селену и ее будущее. Она знала, что смерть уже не за горами, очень скоро она умрет. И останется Селена совсем одна на свете. Готова ли девочка к этому? Как выживет этот ребенок, который все еще боится говорить?

Когда Селена родилась, язык у нее не двигался, так как он сросся с гортанью. Селене было уже семь лет, когда Мера нашла врача, который был достаточно образован, чтобы решиться на сложную операцию и освободить язык. До того дня Селена вообще не говорила, но даже после помощи врача ей с трудом удалось научиться говорить. Дети смеялись над ней, а у взрослых не хватало терпения выслушивать ее до конца, так что в результате она так и не научилась нормально говорить, и все старания Меры пошли насмарку. Внешний мир безжалостно уничтожил то немногое, чему Мера научила девочку. Вот так и получилось, что и сегодня, за двадцать дней до своего шестнадцатилетия и вступления во взрослую жизнь, Селена все еще мучительно страдала от своей робости и застенчивости.

«Святая Исида, — молилась Мера, — позволь мне пожить еще немного, не призывай меня к себе, пока я не передам Селене силу своего духа. Дай мне время, чтобы ввести ее в мир женщин, в мир самостоятельной жизни. И еще я прошу тебя, святая Исида, не допусти, чтобы она утратила свою невинность до дня посвящения в высшие тайны…»

Лицо Меры омрачилось при воспоминании о том, в каком возбуждении вернулась в этот день Селена из города. Корзина у нее в руке была не та, с которой она ушла утром, да и белены там было гораздо больше, чем она могла купить на те деньги, которые у нее были. Селена рассказала какую-то запутанную историю о мужчине, которого лягнул осел, о состоятельном греческом враче и чудесном исцелении. Никогда прежде не видела Мера свою дочь в таком возбуждении.

— Сн-начала он н-нагрел инструменты в огне, — выдавила из себя Селена, — а еще он пом-мыл руки, прежде чем приступать к операции.

— Ну хорошо, — заинтересовалась Мера. — А этот огонь, он был из храма? Ведь не всякий огонь помогает. Ты говоришь, там не было никаких курений? Какие же амулеты вложил он в повязку? Какие молитвы он прочитал? Какие боги присутствовали в комнате?

Мера была убеждена, что даже самый лучший врач, не заручись он поддержкой богов, ничего не добьется. А нож? Зачем ему понадобился нож? Конечно, если вскрывать нарыв или снимать шов с зева матки — тогда другое дело. Но вонзить нож в человеческую плоть! — какая дерзость, какое кощунство. Мера полагалась на травы и заговоры, но вонзать нож в человеческое тело — это делают только шарлатаны и глупцы, жаждущие славы.

Выйдя из алькова, чтобы отправиться спать, она опять вспомнила лицо Селены, каким оно было, когда та говорила о греческом враче. Это было совсем новое выражение лица, какого Мера никогда прежде не видела, и мысль об этом вновь напомнила Мере, что время не терпит. Селена должна прийти к посвящению с чистой душой, чистым сердцем и чистым телом. Ничто не должно отвлекать ее, ни одна мысль о плотских радостях. Пост, молитва и медитации предшествуют ритуалу, чтобы девочка смогла достичь высшего сознания. Придется особенно тщательно оберегать Селену в эти оставшиеся двадцать восемь дней.

Устало вздохнув, Мера вытянулась на своей циновке. Это был долгий день. Утром она вправила сломанную руку жене торговца рыбой и наложила шину. Это была правая рука, как это часто случается у женщин. Женщина утверждала, что сломала руку, упав с лестницы, но Мера знала правду: руку она сломала, подняв ее для защиты от разбушевавшегося мужа. Сколько раз уже Мера лечила такие травмы.

После жены торговца рыбой ей пришлось вскрывать нарыв, затем промывать воспалившееся ухо, а после обеда делать аборт. И все это сегодня она делала одна, без дочери, чье отзывчивое сердце вот уже в который раз побудило ее, забыв обо всем на свете, броситься на помощь к совершенно незнакомому человеку.

Селена чувствовала себя обязанной помогать каждому пострадавшему, встретившемуся ей на пути, независимо от того, насколько целесообразны ее усилия. Когда она была еще совсем маленькой, она приносила домой больных животных, строила им домики и выхаживала их прежде чем отпустить на волю. А потом она укладывала своих кукол в маленькие кроватки и перевязывала им руки и ноги. Откуда у Селены возникла эта идея о доме, в котором больные жили бы все вместе, Мера не знала.

Мера уставилась в темноту, и в этой темноте она видела свое будущее — смерть. А я думала, что у меня еще впереди годы. Но судьба распорядилась иначе.

Опухоль на боку, появившаяся неожиданно и довольно быстро выросшая, напомнила Мере о бренности бытия и о том, что человек смертен. Прежде жизнь текла спокойно, как река, сейчас же время будто сжалось, казалось, дни понеслись так же стремительно, как воды бурного горного ручья.

Нужно пойти в храм и расспросить оракула, подумала она. Я должна знать, какое будущее готовят Селене звезды.

Они сидели в таверне на одной из портовых улиц увеселительного квартала Антиохии, где проститутки вывешивали над своими дверями красные фонари, чтобы прибывающие моряки знали, что двери этих домов для них открыты.

Андреас и капитан Насо заняли место в углу таверны, в стороне от пьяных гуляк, и смотрели на двух обнаженных танцовщиц, двигавшихся на сцене под звуки флейты и цимбал. Андреас наблюдал за представлением без особого интереса. Хотя для него, врача, обнаженное женское тело не представляло ничего таинственного, подобные откровенные сцены обычно не оставляли его равнодушным. Во время путешествий Андреас не раз бывал в обществе танцовщиц. И все же в этот вечер, как он ни старался, он не мог отдаться царившему вокруг веселью. Он не мог выкинуть из головы девушку с рыночной площади.

Большей частью в таверне толпились моряки — шумная, любящая выпить орава матросов; одни из них только вернулись из долгого плавания, другие как раз собирались в путь и теперь кутили здесь напоследок. Со всех частей света прибывали они в богатый портовый город Антиохию, мужчины, которые умели сочинять самые невероятные истории. Мужчины с огромными желаниями, но скромными потребностями. Это были люди без дома, люди, отвергнутые всеми, но именно среди них чувствовал себя Андреас как дома. Именно поэтому искал он общества угловатого, почерневшего на солнце Насо, который славился своим носом, по слухам, самым большим в Сирии. Трижды за последнее время заключали Андреас и Насо свой необычный контракт, и в этот вечер они встретились в таверне, чтобы обсудить условия четвертого.

Капитан опорожнил кувшин и потребовал еще один. Насо заметил, что Андреас, как обычно, все еще сидел с первым кувшином пива, да и от того едва пригубил. Несмотря на долгое знакомство и множество приключений, пережитых вместе, молчаливый врач оставался для капитана загадкой.

Он не имел ни малейшего представления о том, что заставляло Андреаса снова и снова отправляться в море. Казалось, будто какая-то неведомая сила гонит его, вынуждает его делать это. Трижды за последние годы Насо был свидетелем такого странного поведения. Врач запирал свой дом, отказывался от всех пациентов, чтобы отправиться в плавание к далеким берегам на корабле Насо. Здесь он бывал по-прежнему замкнут и молчалив, и лишь какая-то неведомая затаенная страсть читалась в его глазах. Неделями стоял он, почти не двигаясь, на палубе, устремив взгляд вдаль, всегда в стороне, всегда в одиночестве, он даже никогда не участвовал в трапезе команды. И всегда в тот момент, когда Насо уже начинал беспокоиться, как бы Андреас не прыгнул за борт, наступала перемена. Андреас вдруг становился общительным, много говорил, обедал вместе со всеми и под конец возвращался домой, будто очистившись изнутри.

И теперь его снова сжигала изнутри та самая лихорадка. Насо видел это. Он знал это выражение лица, и он видел его в Александрии, в Библе и в Цезарее, в тех портовых городах, где останавливался странствующий врач. Услышав в прошлом году, что Андреас купил дом в Антиохии, Насо решил, что теперь его друг остепенится, успокоится, что он женится и создаст семью.

Но сейчас, всего лишь несколько месяцев спустя после покупки нового роскошного дома, Андреас снова здесь, в гавани, в поисках корабля, который увезет его к далеким берегам.

Насо никогда не приходило в голову спросить о том, какая сила вновь и вновь гонит его в море. Он знал выражение, бывшее в ходу у врачей: «Врач, исцели себя сам», но подозревал, что эту рану не излечить мазями и бальзамами.

— Мы выходим в море на рассвете, с отливом, — заметил Насо, когда девушка принесла ему новую порцию пива. Он взял с тарелки одну колбаску, завернул ее в хлебную лепешку и затолкал ее в рот. — На этот раз мы пойдем до Геркулесовых столбов и дальше. Это тебя устроит, Андреас?

Андреас кивнул. Конечная цель плавания была ему всегда безразлична, важно было само плавание. Он сказал своему рабу Малахусу, что на этот раз, возможно, будет отсутствовать полгода. Малахус, которому была хорошо знакома странная потребность господина время от времени выходить в море, будет в его отсутствие присматривать за домом.

— Ты не хочешь развлечься? — спросил Насо, который уже сделал свой выбор. — Пройдет много времени, прежде чем мы снова увидим женщин.

Но Андреас только покачал головой. В этот вечер его интересовала только одна женщина, точнее, девушка. Девушка с дефектом речи, которая привела к нему в дом торговца коврами.

Потирая лоб, Андреас огляделся в таверне, пытаясь прогнать мысль о девушке.

«Почему?» — думал Андреас. В своих путешествиях он встречал много женщин, но ни одна из них не производила на него такого впечатления, как эта девушка, еще почти ребенок.

Потому что она другая, ответило его сердце, а разум возражал: нет. В основе своей женщины все одинаковы. Он знал это как врач и как мужчина.

— Вон та положила на тебя глаз, — заметил Насо и подтолкнул Андреаса.

Андреас поднял глаза и увидел в дальнем конце зала молоденькую проститутку, которая рассматривала его с нескрываемым интересом. Она была довольно высокой для женщины, у нее была белая кожа, черные как смоль волосы и алые губы. Она напомнила ему о…

— Ну доставь же себе удовольствие, — подзадоривал Насо, жуя вторую колбаску.

Андреас опустил взгляд. Воспоминание о красивых зовущих губах не отпускало его. Как же ее имя? Как ее звали?

Когда он опять поднял глаза, то увидел проститутку, которая протискивалась сквозь толпу, с улыбкой отбиваясь от тянущихся к ней рук. Насо сразу заметил жадный блеск ее глаз, она определенно знала, что здесь ее ждет богатый улов. Такие мужчины, как этот врач, с ухоженными руками и благородным лицом, — редкие гости в этой части города.

Андреас наблюдал за девушкой, но, увидев ее поближе, был разочарован. Белая кожа оказалась ненастоящей — всего лишь толстый слой рисовой пудры, тонкие губы намазаны красной помадой, чтобы придать им пухлость, которой они не обладали. Андреасу было достаточно одного взгляда, чтобы увидеть всю ее прежнюю жизнь — тяжелый труд и дурное обращение — и оценить ее будущее. Ужасная болезнь подтачивала ее изнутри. «Знает ли она, — спрашивал он себя, — как коротка ее жизнь? Знает ли, что дни ее сочтены?»

Девушка уже было задрала платье, чтобы сесть голым задом ему на колени, но Андреас тут же встал, сухо попрощавшись с капитаном, и сказал:

— На рассвете я буду на корабле.

Обескураженной девушке он сунул в руку золотую монету, первую в ее жизни.

Ночной воздух был горячим и тяжелым. Стояло лето, и воды Оронто лениво катились к морю. Андреас огляделся. Фонари и факелы в дверях и окнах освещали улицу. Андреас натянул на плечи тогу и отправился в путь вдоль реки, и, так как знал по опыту, что лучше избегать темных мест, держался освещенных и оживленных улиц. Он знавал гавани многих торговых городов Римской империи — они везде были одинаковыми.

Андреас погрузился в размышления. Беспокойство опять охватило его. На этот раз раньше, чем прежде. Раньше он мог жить два-три года до того, как в его крови накопится ад, который должен быть смыт солеными водами моря. На этот раз не прошло и года с его последнего плавания. И виной тому — эта девушка.

Когда она ушла, а торговца коврами унесли в домик для рабов, к своему изумлению и досаде Андреас понял, что не может забыть девушку. В этот день, когда она стояла перед ним, такая красивая и робкая, и мучительно боролась за каждое слово, Андреас был тронут. Но он закалил себя с годами и не позволял себе нежных чувств. Твердость — это безопасность. Чувства всегда несут в себе угрозу спокойствию духа. Вот почему он хладнокровно позволил ей уйти, а на следующее утро послал Малахуса отыскать Насо.

Не будь Насо в городе, его устроил бы любой другой капитан, главное, чтобы его корабль отплывал в дальние дали. Но, к счастью, Насо был в Антиохии и собирался на следующий день отправляться к британским берегам. И на рассвете Андреас будет на этом корабле.

Внезапный вопль, за которым последовали громкие крики, вывел его из раздумий. Обернувшись, он увидел человека, выбегающего из переулка.

— Помогите! — крикнул он и вцепился в запястье Андреаса рукой, перепачканной кровью. — Мой друг ранен. Он истекает кровью.

Андреас бросил недоверчивый взгляд через плечо мужчины и увидел в конце переулка, в тени, мужчину, лежавшего на земле, который прижимал руку к кровоточившему уху.

— Что случилось? — спросил он.

— На нас напали. Мы с другом хотели сократить путь, и тут они напали на нас. Они отрезали ему ухо.

Андреас посмотрел мужчине в лицо, серое от ужаса, затем на человека, лежавшего в луже крови на дороге. Только хотел отвернуться, и вдруг снова увидел перед собой заикающуюся девочку, умоляющую прохожих помочь раненому незнакомцу.

— Я врач, — сказал Андреас, поддавшись импульсу, — посмотрим, могу ли чем-нибудь помочь.

— Да благословят тебя боги за это! — крикнул мужчина и побежал вниз по переулку. Андреас присел рядом с пострадавшим и увидел, что незнакомец тяжело ранен.

— Успокойся, приятель, — сказал он. — Я врач. Я тебе помогу.

И тут мужчина, который все еще стоял, сказал тихим угрожающим голосом:

— Я тебе сам помогу. Теперь будешь делать то, что я тебе скажу.

Андреас поднял голову и увидел окровавленный нож. В этот момент он понял, что попался на одну из самых старых в мире уловок. Мужчина, плавающий в крови, был первой жертвой, и его использовали, чтобы заманить вторую. Андреас похолодел.

— Можешь забрать мои деньги, — сказал он как можно спокойнее.

Но грабитель уже занес руку. Нож сверкнул, опускаясь на лицо Андреаса.

За секунду до того, как он опустился, перед тем, как звезды и фонари утонули в ночи, Андреас подумал: «Вот и настал этот час, после всех этих лет…»

Мера угрюмо шла вслед за факельщиком вниз по темной улице. Она не хотела в этот вечер выходить из дома. Она как раз занималась подготовкой дня рождения и посвящения Селены, которые должны были состояться через двадцать дней. Времени осталось очень мало, и она не могла терять его даром. Но, увидев в свете, падающем из открытой двери, худенькое личико маленькой девочки, которую в прошлом году она вылечила от воспаления легких, и услышав мольбы этого ребенка пойти с ней в гавань, потому что Насо, капитану, нужна ее помощь, Мера не выдержала, сердце ее смягчилось. Прежде всего она целительница. Она связана священной клятвой, данной богине.

Комната девицы располагалась внизу у реки, в одном из тех полуразвалившихся домов, которые часто обваливались вместе со всеми своими жителями. Мера поднялась вслед за факельщиком по узкой каменной лестнице, наверху ее ждала девушка. За ее спиной с мрачной миной стоял огромный неуклюжий мужчина — капитан, сделала вывод Мера, разглядев его одежду.

— Спасибо, что пришла, матушка, — прошептала шлюха, используя традиционное обращение. — Он здесь, в комнате.

Острый взгляд Меры отметил все с первого взгляда — нищую клетушку, лампу, которая ужасно дымила, потому что была наполнена дешевым оливковым маслом, бледность девушки и, наконец, мужчину, лежавшего неподвижно на циновке.

— Он собирался плыть со мной, — объяснил Насо в то время как Мера опустилась на колени рядом с его другом, — на него напали грабители.

— Он жив? — спросила девушка, которую звали Зоя.

Мера осторожно приложила пальцы к шее раненого и нащупала слабый пульс.

— Да, — ответила она и сделала знак факельщику дать ей ящик с лекарствами, который он все еще держал в руках. Это был ящик, сделанный из древесины кедра, в которой были вырезаны священные знаки.

— Теперь ступай домой, сын мой, — сказала она, — спасибо, что проводил меня. Ложись спать и скажи отцу, что завтра утром в знак благодарности я вытащу ему гнилой зуб.

Она склонилась над раненым и сняла с него тунику. Увидев цепь на его груди, она остановилась и приподняла ее к свету, чтобы хорошенько рассмотреть. К ней было прикреплено око Гора — знак египетского бога целительского искусства. Мера бросила вопросительный взгляд на капитана:

— Он врач?

— Да, и он должен на рассвете выйти со мной в море.

Мера тряхнула головой:

— Ничего не удастся. Его ударили по голове.

Насо озлобленно выругался.

— Тогда мне здесь нечего делать, — пробормотал он и собрался идти.

— Подожди, — Зоя схватила его за руку. — Ты не можешь оставить его здесь.

Насо вырвал руку:

— Я должен позаботиться о своем корабле, девочка.

— Но я не могу держать его здесь! — выкрикнула она. — Сюда я привожу своих клиентов.

Он посмотрел на Меру сверху вниз:

— Ты можешь взять его к себе, матушка?

— Его нельзя двигать.

Насо покачался растерянно на своих крепких ногах. Он понятия не имел, где живет Андреас. После короткого размышления, он вытащил из-за пояса маленький кожаный кошелек.

— Вот. — Он бросил его девушке. — Возьми это в уплату. Он дал мне это за путешествие на моем корабле.

Зоя открыла кошелек и вытаращила глаза, увидев монеты. Она бросила взгляд на Андреаса, на целительницу и поспешно пересчитала деньги.

— Хорошо, — сказала она, — пусть остается.

Мера попросила чашу воды, достала из ящика лекарства и чистые тряпки, все это время думая о недошитой столе, оставшейся дома, женском одеянии, которое Селена должна будет надеть на празднике облачения, и о розе из слоновой кости, которую ей еще нужно отдать ювелиру, чтобы тот прикрепил к ней цепочку. Успеет ли она все это сделать? Да еще свитки со священными формулами, которые она хотела успеть написать для Селены? Двадцать дней — это так мало, а боли, терзавшие ее тело, все усиливались.

— Я вылечу его, — сказала она девушке и капитану, — хоть он и незнакомец, но все же врач, а значит — мой брат.

Зоя сидела на полу, скрестив ноги, и в который раз пересчитывала монеты. Не для того чтобы узнать их стоимость, это она уже давно знала. Она сосчитала монеты еще два дня назад, когда ей принесли незнакомца. У Зои была и другая причина, чтобы раскладывать монеты на полу: серебро — сюда, медь — туда, тоскливо водя по каждой пальцем. Монеты олицетворяли для нее новую жизнь. Они избавляли ее от нынешнего нищенского существования. Они могли ее освободить.

Загвоздка была лишь в том, что они ей не принадлежали.

Насо дал их ей в оплату за то, чтобы она приютила раненого грека. Но даже глупец увидел бы, что их ценность значительно превосходила то, что делала Зоя. Одна-единственная монета соответствовала ее заработку за целый год, а полный кошелек — за всю ее жизнь, недостойную, унизительную жизнь в страхе одиночества. Стоило Зое только заглянуть в темный туннель своего будущего, и она увидела бы мужчин — черствых и бесчувственных, некоторые из них были дружелюбны, большинство же — жестоки, она увидела бы болезни, бедность и безнадежность, а в конце туннеля — одинокую старую женщину, выпрашивающую глоток пива в кабаках у пристани. А эти монеты давали возможность начать новую жизнь, в уважении и благополучии, она поселилась бы в маленьком домике, возможно на Сицилии, ухаживала бы за садом, а по утрам сплетничала с соседками у колодца. Она могла бы начать все сначала. Она могла похоронить Зою — шлюху и вновь воскреснуть честной молодой вдовой, потерявшей мужа в море. Она ходила бы по улицам с высоко поднятой головой, а ночью спала бы как порядочная женщина в нормальной кровати. От этой картины у нее замерло сердце.

Она бросила взгляд на спящего незнакомца. Два дня он спал, почти не просыпаясь, благодаря болеутоляющим средствам, которые дала ему знахарка. Он бредил, а в те редкие моменты, когда приходил в себя, не знал, где находится; но вскоре, как объяснила девушке целительница, пелена спадет и он окончательно придет в себя. Тогда он, видимо, пошлет за своей семьей, его заберут домой, чтобы выхаживать в домашней постели.

«И он заберет свои монеты», — думала Зоя.

Она разглядывала его из-под прикрытых век. Она думала о его цепочке. Глаз какого-то бога, сказала знахарка, сделан из золота и ляпис-лазури, и уж, конечно, в два раза дороже, чем все содержимое кошелька. Завладев цепью и кошельком, она могла сразу же начать новую жизнь.

Какое ей дело до того, что она бросит здесь беспомощного больного одного. Несомненно, он скоро очнется и позовет на помощь, рано или поздно его кто-нибудь найдет. Его потеря — ее удача. Зоя улыбнулась. Решение принято — сегодня ночью она отправится в путь.

Собрав монеты и ссыпав их опять в кожаный кошелек, она собрала свои скудные пожитки в кучу и завязала их в узелок. Она была готова уйти, оставалось только одно — нужно было снять с незнакомца цепь. Но, обернувшись, Зоя увидела, что он не спит.

Он сел на постели. Они уставились друг на друга сквозь ночь, освещенную луной, — Зоя, недоверчиво прижавшая свой узел к груди, и незнакомец, удивленно поднявший брови. За последние два дня, пока он спал, Зоя едва ли бросила на него хоть один взгляд, сейчас же она заметила, как он красив.

— Где я? — спросил он.

Чувство, прежде незнакомое Зое, охватило ее, и она содрогнулась. Он был таким беспомощным.

— Ты в моем доме, — ответила она.

— Кто ты?

— Ты не помнишь? — Зоя осторожно подошла к нему и остановилась в свете луны, падавшем через окно.

— Я тебя знаю? — спросил он.

Зоя задумалась. Он потерял память? Целительница говорила, что это возможно. Если так, то, может, и о монетах он тоже забыл?

— Мы встретились два дня назад, — сказала она.

Он поднял руку и смущенно потер лоб.

— Что произошло?

— На тебя напали грабители. В гавани, в переулке.

Складка у него между бровями углубилась. Он так напряженно рассматривал Зою, что она невольно подтянула повыше край паллы на груди.

То, как она стояла, пристально глядя на него, показалось ему знакомым.

— На рыночной площади, — произнес он медленно, — торговец коврами. Там была одна девушка…

Зоя затаила дыхание.

— Это ты?

Она заколебалась. Она играла так много ролей. Грустные пьяные мужчины приходили к ней со своим одиночеством, потому что они тосковали по Битии, Деборе или о Лотус, и в объятиях Зои они искали больше, чем просто удовлетворение похоти, — им нужно было воплощение мечты, желания, последней надежды. Многие ночи лежала она на циновке не как Зоя, девка, а как жена, которой давно нет, как любовь юности из далекого прошлого, иногда как чужая жена, а бывало даже и как мать. Так что если этот смущенный незнакомец хочет видеть в ней девушку, которую случайно повстречал на рыночной площади, кому навредит, если она ему подыграет и тем самым сделает его счастливее?

— Да, — ответила она, — это я.

— Ты ушла, не сказав, как тебя зовут, — пробормотал он и опять потер лоб.

Он все еще не понимал, где находится и почему у него так болит голова. Ему казалось, будто он забыл что-то очень важное. Насо… Все так неясно. У него раскалывалась голова и болело все тело. Он поднял глаза на девушку, стоявшую в лунном свете. Кожа у нее была молочно-белого цвета, а темные волосы сливались с ночью. Неужели это действительно она, та девушка с рыночной площади?

Андреас еще больше запутался. Он видел сны, неясные сны, перетекавшие один в другой. Что они могли означать? Египетская целительница с холодными и нежными руками, Насо и тарелка, полная колбасок, корзина белладонны. Что все это значит?

Девушка подошла поближе и опустилась на колени рядом с ним. У нее был мелодичный голос.

— Ты меня искал?

Андреасу казалось, что да.

— Да.

— Значит, теперь ты меня нашел. — Она улыбнулась.

Андреас поймал ее за руку и, вздохнув, позволил себя уложить. Нет, что-то тут не так. Но он был не в состоянии думать. Он чувствовал себя ужасно слабым. Малахус! Где Малахус? И эта девушка, выдающая себя за другую, — теперь он ясно видел, что она — не та девушка с рыночной площади. Его веки отяжелели.

Он еще раз вздохнул и провалился в благотворный сон.

Немного позже Зоя стояла у окна и смотрела в ночь, поверх крыш и домов, на реку, сверкающую вдали серебром. Когда она сказала незнакомцу, что она девушка с рыночной площади, он долго смотрел на нее, взглядом умоляя сказать ему правду. А теперь он заснул, спокойнее, чем прежде, как показалось Зое, и она опять была одна и чувствовала холод и пустоту одиночества.

Она была смущена не меньше, чем незнакомец. Это был такой мужчина, каких она еще не встречала. Ей казалось, что она знает мужчин и видит насквозь все их мысли, тайны и хитрости. Но Андреас не подходил ни под одну из тех категорий, на которые она привыкла делить мужчин с того самого момента, когда десятилетней девочкой впервые продала свое тело. Больше всего ее поразила сила его нежности. Когда он взял ее за руку и не отпускал несколько мгновений, ей показалось, будто ударило током. Нежное прикосновение поразило ее больше, чем что-либо прежде. Зоя, которая со стороны мужчин знала только насилие и превосходство, не могла соотнести мягкость и доверчивость незнакомца со своими представлениями о мужчинах. Она не выдержала его взгляда, открыто говорившего о боли и беспомощности, и отвернулась.

В тот момент, когда Зоя отошла от окна и взглянула на Андреаса, на нее вдруг нахлынула какая-то теплая волна — это было материнское чувство и горячее желание одновременно. Впервые за годы отвращения и мерзости она почувствовала страстное желание к мужчине. Ей больше не нужен был домик в Сицилии, теперь ее интересовал только этот мужчина. Представления о свободе и благополучии, еще недавно занимавшие ее, теперь были вытеснены портретом этого мужчины, представлением о том, как она завоюет любовь через благодарность. Зоя, девка, которая только что научилась мечтать, в своей наивности представляла себе долгую счастливую жизнь рядом с этим кротким незнакомцем.

Она знала, что ей делать. Она подарит ему новые воспоминания. Она скажет, что ее зовут Титус. Да, пожалуй, это красивое имя. Титус — это звучит неплохо. Она скажет, что они были обручены и собирались вместе уехать.

Селена с надеждой всматривалась в горизонт, вверх и вниз по улице. Но никто не появлялся. Разочарованная, она вернулась домой и опять принялась за работу над своим ящиком для лекарств. Он был сделан из эбенового дерева, как и ящик ее матери, и украшен мозаикой из слоновой кости. В нем было много выдвижных ящичков и отделений для разных снадобий и инструментов, и к нему был прикреплен широкий кожаный ремень, так чтобы его удобно было нести на плече. Мера подарила его Селене на ее шестнадцатилетие.

Праздник посвящения в женщины, этот старый обычай, сохранившийся со времен основания Рима, должен был вот-вот начаться. Селена оставит детство позади и обрежет волосы, чтобы принести их в жертву Исиде, а после этого состоится званый обед, который устроила Мера.

Селена подняла голову и взглянула озабоченно на богато накрытый стол. Обычай также требовал щедро угостить и напоить друзей и родственников, которые придут поздравить виновницу торжества. На празднике Эстер месяц назад пришло так много гостей, что пришлось вынести на улицу столы с закусками. Мера целыми днями готовила и пекла, чтобы угостить как следует гостей, она даже купила двух уток, которые в другой ситуации были бы непозволительной роскошью. Пожалуй, тут слишком много еды, грустно думала Селена, которая уже была готова оставить всякую надежду на гостей и поздравления.

Она, вздохнув, вернулась к работе. Как и в ящике у матери, в ее ящике для лекарств хранились бинты и мази, материалы для накладывания швов и иголки, да к тому же кремень. И все же никаких хирургических инструментов, ибо Мера верила, что человек не вправе резать живую плоть. Нож в ящике Меры служил лишь для вскрытия нарывов, а иглы — для сшивания открытых ран. С инструментами, которые Селена видела в доме Андреаса, эти приспособления не шли ни в какое сравнение. У него были бронзовые скальпели, зажимы для кровеносных сосудов, щипцы для дробления камней в мочевом пузыре.

Наверное, было бы чудесно работать такими инструментами, думала она, ставя на место в ящик бутылочку с экстрактом наперстянки. Как чудесно иметь такие ловкие руки! Последние три недели, с того самого дня, когда Селена побывала в доме греческого врача, она едва ли была способна думать о чем-нибудь еще.

Но, конечно, ее мысли занимали не только и не столько эти замечательные инструменты, сколько этот человек. Она все время представляла себе его красивое лицо, и каждую ночь, прежде чем заснуть, она вновь и вновь переживала события того дня.

Однажды, примерно через неделю после того происшествия, Селена собрала все свое мужество и пошла искать его дом. Но она их так и не нашла — те ворота в стене, такой же как все другие. И у нее не хватило смелости порасспросить у людей.

Услышав шаги на улице, она вскочила и подбежала к двери, но это был всего лишь прохожий.

Мере пришлось занять денег, чтобы купить угощения. Накрытые полотенцем, на тарелке лежали круглые лепешки, на которые можно было положить оливки, лук, кусочки баранины, рис или мед. Один крестьянин, сыну которого Мера лечила глаз, дал ей три больших куска сыра, а вино, стоявшее на столе в амфоре, она получила у торговца в обмен на обещание, что целый год будет оказывать его семье медицинскую помощь совершенно бесплатно. Там были финики, яблоки и даже дорогие апельсины, разложенные с любовью и прикрытые от пыли и мух.

Они придут, пыталась утешить себя Селена. Еще есть время.

Она была дома одна. Мера ушла на улицу ювелиров, чтобы забрать розу из слоновой кости, которая наконец была готова. Несколько дней назад Мера отнесла ее ювелиру, чтобы тот просверлил дырку в листочке и Селена смогла бы, пропустив через нее цепочку, носить розу на шее, как кулон. Этим утром ювелир прислал раба с сообщением, что кулон готов, и Мера сразу же пошла за ней, конечно предварительно дав наставления Селене о том, как встречать гостей.

«Гости? — думала Селена, глядя на дверь. — Какие гости? Если никто не придет, ей придется праздновать облачение совсем одной».

Она подумала о новой столе, над которой Мера работала много ночей и которая теперь лежала в сундуке, аккуратно сложенная. Ткань подарил караванщик, которого Мера вылечила от застарелого кашля. Это был сливово-синий хлопок высочайшего качества. По подолу и вдоль рукавов Мера вышила голубые цветы. На закате Селена впервые наденет длинное женское платье, а поверх — бледно-голубую длинную накидку, которую обычно носили женщины.

По традиции отец принимал дочь в семью по окончании праздника посвящения во взрослую жизнь. И братья должны были обрезать пряди волос, которые затем приносили в жертву богам, хранящим домашний очаг. Но Селену, у которой не было ни отца, ни братьев, примет Мера, ее мать заколет ей повыше волосы, как взрослой женщине, хотя вообще-то это работа сестер.

Селена с тоской вспоминала праздник облачения Эстер в прошлом месяце. Пришло так много гостей, было так весело! Шесть теток, три сестры и четыре кузины сопровождали Эстер в верхнюю часть дома, чтобы помочь ей сменить одежду маленькой девочки на столу, желтую, как подсолнух. Когда она вышла, кругом стало тихо. Тогда к ней подошел отец, обнял ее и поцеловал и поприветствовал от имени всей семьи.

Когда все ее поздравили, вокруг столпились братья с ножницами в руках. Они поддразнивали ее, будто хотели обрезать ей все волосы, а Эстер отбивалась, хихикая и краснея. Затем последовало торжественное возложение прядей ее волос на алтарь богов, хранивших домашний очаг. Потом волосы Эстер положили в сосуд, где уже хранились пряди ее старших сестер, матери и бабушки.

Селена, которая пришла на праздник одна, потому что Меру вызвали принимать роды, хлопала в ладоши и улыбалась, распираемая завистью и горячим желанием оказаться на месте подруги. Жених Эстер тоже присутствовал на празднике, это был симпатичный молодой человек с плечами, прямыми, как стрелы, и глазами такими же зелеными, как трава весной.

Теперь Эстер стала взрослой и у нее появились обязанности женщины — прясть, ткать, ухаживать за домашним алтарем. Теперь, когда она шла по улице, край столы прикрывал ей лодыжки, а голова была стыдливо прикрыта паллой. Эстер с мужеством и достоинством оставила позади детство.

Шорох у двери заставил Селену обернуться. Но это был всего лишь ветер.

Селена понимала, что ее праздник облачения — больше формальность, обусловленная традициями, чем действительный переход из одной фазы жизни в другую. Так как она жила с матерью вдвоем и у нее не было ни отца, ни братьев, она уже в очень раннем возрасте начала выполнять взрослые обязанности, научилась прясть, ткать, наполнять маленький домашний ларчик Исиды, и, более того, она полола грядки с целебными травами, готовила лекарства и помогала матери с пациентами.

И все же это не преуменьшало значения праздника в глазах Селены. Уже многие годы мечтала она об этом дне, с тех пор, как маленькой девочкой побывала на подобном празднике, на который ее пригласили не потому, что были приглашены все дети из округи, а потому, что там была ее мать, Мера, а в их квартале все очень уважали египтянку-целительницу. На таких праздниках Селена всегда стояла одна, в стороне от всех остальных, и с завистью смотрела, как молодые женщины надевают такое желанное длинное платье и принимают поцелуй гордого отца.

— Селена, девочка! Пришел великий день!

Она резко повернулась. В дверях стояла толстая жена пекаря.

— Д-добро п-пожаловать, — выговорила Селена, захлопнула ящик с лекарствами и пошла навстречу гостье, — пожалуйста, вх-х…

Женщина вошла с раскаленного солнцем воздуха в прохладу дома и, прищурившись, осмотрелась.

— Где твоя мать?

— Выш-ш…

— Вышла?

Селена кивнула.

— В такой важный день? Куда же она пошла?

— З-за м-моей ц-цеп…

— За твоей цепочкой? Значит, она готова?

Селена опять кивнула, указала на стол и лучший стул в доме, на который женщина тут же уселась, взяв со стола горсть оливок.

— Г-где…

— Мой муж? Он не может прийти. Опять эти ночки.

Селена была разочарована. Ее не особенно волновал пекарь, но все-таки было бы одним гостем больше.

— Когда ушла твоя мать?

— Сег-годня ут-т…

— А, сегодня утром. Тогда должна уже скоро прийти. Уже полдень.

Селене вовсе не нужно было напоминать, который час. На празднике Эстер к полудню было уже так много гостей, что некоторые даже стояли на улице.

Возникла пауза, жена пекаря уплетала оливки и разглядывала угощения, стоявшие на столе. Волнение Селены усиливалось. Мысль о том, что может вообще никто больше не прийти, подавляла ее. Ну, по крайней мере, некоторые из тех, кого лечила Мера, все-таки придут. Девушек же своего возраста она не ждала.

Еще ребенком Селена была исключена из всех уличных игр, потому что другие дети считали ее медлительной и глупой. Потом девочки не хотели иметь с ней дела, потому что заикающаяся Селена была всегда одета намного беднее, чем другие дети в этом квартале. Ее мать, это всем было известно, все свои деньги тратила на лекарства, вместо того чтобы покупать девочке наряды. Девочки-подростки, собравшись в стайки, хихикали и смеялись над поношенной одеждой Селены и ее сандалиями из ситника, похожими на те, что носят самые бедные крестьяне. Когда она к ним приближалась, они замолкали, а когда она пыталась говорить, они смеялись украдкой. А к тому времени, когда они вышли из этого жестокого возраста и, наверное, созрели для того, чтобы проявлять к Селене дружеское сочувствие, пропасть между ними была уже слишком велика и перекинуть мостик стало уже невозможно. Она какая-то странная, шептались девочки между собой. Люди видели, как она рвала траву в лунном свете; она никогда не раскрывала рта; и, конечно, все видели, как Селена с закрытыми глазами вытянула руки над старым Кико, бывшим солдатом, у которого начался приступ падучей, и как приступ вдруг прекратился.

Так и случилось, что, прожив почти шестнадцать лет на этой маленькой перенаселенной улице, Селена была здесь всем чужой. И если уж они и не придут к ней на праздник, то не из неприязни или нелюбви, а потому, что это просто никому не пришло бы в голову.

Но ее мать все-таки пользовалась всеобщим уважением, поэтому несколько гостей все же пришло: молодой шатерщик и его жена с трехнедельным сыном, вдова, которой Мера регулярно лечила суставы, калека-сукновал, которому Мера когда-то лечила его больную ногу и который теперь сидел на рыночной площади, прося милостыню, и старый Кико, солдат-эпилептик. Жалкая компания, конечно, но Селена была рада и благодарна, что хоть кто-то пришел.

Она как раз обносила гостей блюдом с шафрановым пирогом, когда через открытую дверь в дом упала тень. Все обернулись посмотреть, кто еще пришел, и в одно мгновение стихли все разговоры.

Гости, и Селена вместе с ними, онемев, уставились на знатного господина, стоявшего на пороге.

Андреас.

Селена заморгала, будто не могла поверить своим глазам.

И вдруг видение заговорило:

— Мне сказали, что это дом Меры, целительницы.

Остальные так и остались в онемении, но Селена поставила блюдо с пирогом и подошла к нему.

— Да, — сказала она, — эт-то ее д-дом. Д-добро пожал-ловать.

Теперь настал черед Андреаса онеметь от изумления.

— Ты?

Они молча смотрели друг на друга. Селена все еще не могла поверить, что перед ней стоит он, тот мужчина, о котором она мечтала все эти три недели. А Андреас думал: я все-таки нашел тебя, потеряв уже всякую надежду.

Селена наконец пришла в себя.

— П-пожалуйста, вх-х… — лепетала она, смущаясь и злясь на то, что язык ее не слушался.

Андреас вошел.

— Эт-то мои д-друзья, — объяснила Селена и указала на шестерых гостей, которые все еще сидели, раскрыв рты, будто пораженные молнией.

— Я Андреас, — представился он в то время, как каждый из шестерых гостей вспоминал, когда в последний раз в их обществе появлялся такой знатный господин.

Старый солдат поспешно вскочил и предложил господину табуретку, но Андреас, поблагодарив, отказался.

Одежду, какую носил Андреас, они могли видеть разве что в цирке, когда издалека любовались аристократами в их частных ложах. Даже сборщик налогов не одевался так изысканно. Все гости дивились на цвета лаванды тунику с золотой каймой, на тогу, белую, как цветы, на кожаные сандалии, зашнурованные до колен, на ухоженные вьющиеся волосы, на тщательно подстриженные бакенбарды. Кем мог быть этот элегантный господин, почтивший Селену в этот день своим вниманием?

Он повернулся к девушке:

— Я ищу Меру. Она твоя мать?

— Да.

Андреас кивнул. Иногда судьба совершает неожиданные витки.

— Как тебя зовут?

— Сел-лена.

Он улыбнулся:

— Теперь я знаю, кто ты.

В руках он держал красивый алебастровый кувшин, содержимое которого испускало сладкий запах, который все хорошо знали. Это был запах вытяжки из мирры, очень дорогой лекарственной настойки.

Андреас передал Селене сосуд и сказал тихо:

— Я хотел подарить это твоей матери. Она помогла мне, когда я был ранен.

Когда девушка робко брала кувшин, их пальцы соприкоснулись, по телу Селены пробежала дрожь. Она поспешно отвернулась, чтобы поставить сосуд на полку, туда, где его все могли видеть, спрашивая при этом себя, почувствовал ли он эту искру? Она надеялась на это от всей души. Затем она опять повернулась к нему и сказала медленно, так отчетливо, как только могла:

— Т-ты был ранен?

— Это произошло в порту. Почти три недели назад. Меня ударили по голове. А твоя мать меня выходила.

Селена вспомнила ту ночь. Капитан прислал за ее матерью.

Андреас сделал еще один шаг.

— Я очнулся в чужой комнате, — рассказывал он, приглушив голос и глядя внимательно на нее, — там была одна девушка. Я думал, что это ты.

Селена, зачарованная его взглядом и его близостью, не замечала, как гости начали удивленно переглядываться. Андреас разговаривал с ней так доверительно, будто они были одни.

— А потом ко мне вернулась память, и я понял, что это не ты. Я уже боялся, что больше никогда тебя не найду. — Он прервался и посмотрел изучающе в ее глаза. — Ты помнишь нашу встречу? Когда случилось несчастье с торговцем коврами?

Она кивнула.

— Он уже выздоровел и вернулся к себе в Дамаск. Когда он благодарил меня за исцеление, я сказал, что ему нужно благодарить девушку, имени которой я не знаю.

Селена не могла говорить. Она утонула в его глазах.

Наконец, заскрипели ножки стульев, кто-то кашлянул. Будто очнувшись ото сна, Андреас отвел от Селены глаза.

— Кажется, я не вовремя, — промолвил он, — у тебя гости, — его взгляд упал на щедро накрытый стол. — Я приду в другой раз, — добавил он и повернулся к двери.

— Подожди! — Селена схватила его за руку. — Н-не…

Андреас взглянул сначала на руку, лежавшую на его запястье, потом на красивый рот, пытавшийся выговорить слова.

— Н-не… — лепетала Селена. Ее лицо исказилось, будто пронзенное болью.

Андреас ждал.

— Н-не ух-х…

— Она хочет сказать тебе, чтобы ты не уходил, — вмешалась жена пекаря. Андреас бросил на нее холодный взгляд. Потом спросил Селену:

— А что вы празднуете?

Селена потерла лоб, злясь на богов за то, что они наделили ее таким недостатком. Ей так много нужно было сказать: сегодня мой день рождения. Мне шестнадцать лет. Сегодня состоится мой обряд посвящения. Подняв на него глаза, Селена с удивлением поняла, что Андреас уже обо всем догадался. Но он хотел, чтобы она сказала сама.

— М-мой д-день рожд-дения, — объяснила она, — посв-вящение.

Улыбка у него на лице стала еще шире.

— Это было бы для меня честью, если, конечно, я не помешаю. Я также очень хотел бы выразить благодарность твоей матери.

Началась сумятица. Гости повскакивали со своих мест, чтобы предложить господину стул и угостить его чем-нибудь.

В это время на улице поднялся переполох. Эстер, так шикарно отпраздновавшая свое посвящение в женщины месяц назад, была в саду в то время, когда Андреас шел к дому Меры. Эстер бросила работу и некоторое время с любопытством смотрела вслед благородно одетому господину и была совсем озадачена, увидев, что он вошел в дом Меры. Прошло несколько минут, а он так больше и не вышел. Это уже было больше, чем могло выдержать ее любопытство. Сообщив новость матери и сестрам, — богатый человек, совершенно определенно, да еще и с подарком! — Эстер помчалась к дому своей лучшей подруги Альмы, которая недавно вышла замуж и ждала ребенка.

— У нее праздник посвящения, — воскликнула Альма, обрадовавшись хоть какому-то развлечению в ее однообразной жизни, — это, наверное, гость. Кто он такой?

— Вообще-то я не хотела идти…

— Но ведь она была на наших праздниках…

— Ну ладно, сделаем Селене приятное. Это самое малое, что мы можем для нее сделать.

В то время как Эстер и Альма шли к дому Меры, жена пекаря спешила к себе домой, проворно шевеля ногами, чтобы прервать дремоту мужа и сообщить, что он непременно должен пойти на праздник, там ведь такой благородный господин, почтивший Селену в этот великий день.

Новость быстро распространилась по всему кварталу, и когда Мера, уставшая и измученная болями, завернула на свою маленькую улицу, гул голосов и смех раздавались уже на весь квартал. Какая-то вечеринка, подумалось ей, и Мера задумалась, у кого бы это могло быть, а через несколько минут увидела толпу людей перед своим домом, в палисаднике, людей, которых она знала и для которых, казалось, несмотря на жару летнего полудня, лучшим развлечением были еда и питье.

Мера остановилась, озадаченная. Что случилось? Неужели все эти люди пришли на праздник Селены? Их было даже больше, чем на празднике Эстер, который долго еще служил предметом разговоров соседей.

Когда она подошла к воротам сада, друзья и соседи поприветствовали ее, все были уже слегка навеселе. Онемев от удивления, Мера протиснулась в дом, полный смеющихся и болтающих людей.

Угощений на столе значительно поубавилось, первые подносы были уже пусты, там даже появился кувшин с вином, которого она никогда не видела. Все выкрикивали приветствия и поздравляли Меру с удавшимся праздником. Она смущенно поискала глазами Селену и увидела дочь с пылающими щеками и сияющими глазами в центре всеобщего внимания. Рядом с ней стоял высокий мужчина, который показался ей знакомым.

Протискиваясь среди гостей, она повторяла:

— Да, это великий день. — Она пыталась вспомнить, где видела этого человека. Ну конечно, это же тот раненый, которого она выхаживала в комнатке той девки в устье реки! Он, видимо, навел справки о том, как ее зовут и где она живет, и пришел поблагодарить ее. Теперь-то Мере стало ясно, почему так много соседей собралось на праздник облачения ее дочери.

Если он действительно пришел поблагодарить ее, она могла бы быть благодарна ему вдвойне. Потому что, без сомнения, именно его благородный облик заманил сюда любопытных соседей.

Едва заметив Меру, Андреас прервался, не закончив фразы, повернулся к ней и почтительно поклонился.

— Матушка, я Андреас, — сказал он. — Я пришел поблагодарить тебя за то, что ты для меня сделала.

Глаза Меры сияли, и на минуту она забыла о мучивших ее болях.

— Это была честь для меня помочь тебе, Андреас.

— М-мама! — закричала Селена. — Взгляни! — Она сияла с полки алебастровый кувшин, чтобы показать ей.

Мера уловила запах раньше, чем прикоснулась к подарку. Мирра. Бальзам, творящий чудеса, который она никогда не могла себе позволить и который ей так пригодится! Меру переполняла благодарность.

Но пока Селена возбужденно объясняла, что это тот самый врач, о котором она рассказывала, пока она, смеясь, спрашивала, не чудесное ли это совпадение, радость матери постепенно превратилась в обеспокоенность. Она увидела пылающие щеки Селены, она заметила сияющие глаза, непринужденный поток слов своей дочери и поняла, что произошло.

Селена влюблена!

Прежде чем она успела собраться с мыслями, гости увели ее в сторону от дочери и опасного незнакомца, жена пекаря взяла ее за одну руку, старая вдова — за другую, и они принялись убеждать ее, какой великий сегодня день и как она может гордиться своей дочерью. Мера рассеянно кивала и благодарила, пытаясь увидеть между головами гостей Селену, смотревшую на врача взглядом, не оставлявшим никакого сомнения о тех чувствах, которые охватили ее.

Праздник становился все оживленнее. Гости убегали, чтобы принести еще вина и угощений. Появились музыканты и начали играть на арфах и флейтах, но музыка была едва слышна в общем шуме и смехе. Все хотели занять место поближе к блистательному незнакомцу, Эстер и Альма флиртовали с ним. И вот наконец, когда солнце склонилось к западному горизонту, наступил тот момент, когда Селена должна была покинуть гостей, чтобы надеть женское платье и подготовиться непосредственно к церемонии.

Так как в доме была всего одна комната, Мера проводила Селену на крышу, где они летом обычно готовили и спали. Беседка из розмарина скроет Селену от любопытных взглядов, когда она будет переодеваться.

Мать и дочь стояли в золотом свете заходящего солнца. Тут и там над крышами поднимался дым от труб, и весь город был окутан легкой серой дымкой. Только высокие здания храмов просвечивали сквозь эту пелену и светились, как заколдованные, в чистом сиянии вечернего солнца.

Селена едва могла стоять спокойно, пока Мера одевала ее.

— Разве эт-то н-не ч… — пыталась она произнести, пока Мера стягивала с нее изношенное старое платье через голову, — р-разве Анд-дреас н-не…

Она ополоснулась в тазу с чистой водой и надела новую рубашку. Мера молча достала из сундука сливово-синюю столу. Снизу доносился шум праздника. Все с нетерпением ожидали появления Селены.

Меру обуревали сомнения. С одной стороны, она была рада и благодарна, что получился такой замечательный праздник, с другой стороны, ее очень беспокоил Андреас, который и был причиной успеха.

Через восемь дней наступит полнолуние. Эту ночь Мера и Селена проведут в близлежащих горах, в одиноком стане, где они будут поститься, молиться и разговаривать с богиней с глазу на глаз. В этой глуши Селена будет посвящена в целительницы. И там Мера скажет ей правду о ее происхождении, она откроет розу из слоновой кости, и с этого момента Селена сможет сама отправиться на поиски своих корней.

До этого дня все шло по плану.

Прошедшие двадцать дней были посвящены учению и передаче опыта. Мера торопилась передать своей дочери все свои земные знания. Через восемь дней она получит также духовные знания, и тогда, надеялась Мера, она сможет умереть в мире, исполнив свой долг. А теперь вдруг появилось препятствие. Именно в этот решающий и очень важный момент своей жизни Селена влюбилась.

— Селена, сегодня вечером ты должна думать о другом, — сказала Мера, помогая дочери надеть столу, — ты должна думать о серьезности сегодняшнего дня. Ты больше не девочка, Селена, а взрослая женщина. И не обычная женщина, а целительница, которая не может вести обычную жизнь. Ты должна думать о долге, который тебе предстоит выполнить.

— А я х-хочу д-думать т-только об Андреасе!

Мера сжала губы. Двадцать дней назад она испросила разрешения задать вопросы пророку в храме. Ей нужно было знать, что готовят звезды ее дочери. Она должна была узнать правду перед смертью о том, что ждет Селену в будущем. Но ей велено было прийти еще раз через двадцать семь дней. Она умоляла жреца принять ее раньше, но тот не дал на это согласия. Она не могла выбирать время расспросов оракула.

Боль пронзила тело Меры. Она сжала зубы. Но Селена ничего не заметила, — она не знала, как близка смерть матери.

В тот момент, когда стола скользнула через голову и, ласково прикоснувшись, обняла ее тело, Селена притихла. Такая благородная ткань никогда еще не касалась ее кожи. Кайма, на которой плясали бледно-голубые цветы, чуть-чуть не доставала до пола. Рукава, широкие и струящиеся, местами подобранные по внешнему шву, колыхались вокруг ее рук, как тонкое дыхание. Она завязала на талии плетеный шнур из пеньки, окрашенной в синий цвет, и перекрестила его на груди.

Наконец, Мера повесила ей на шею розу. Она светилась на темной синеве столы, каждый тонко вырезанный лепесточек четко выделялся. Отверстие на обратной стороне кулона было запечатано глиной. Настанет день, и роза будет открыта. В тот день, когда Селена и ее мать поднимутся на гору Силпиус, которая смотрит на Антиохию сверху вниз.

Наконец, Мера причесала длинные черные волосы Селены, которые в этот день она распустила в последний раз. Потом отступила, чтобы полюбоваться дочерью. На мгновение ее охватила грусть.

Ты пришла ко мне в бездетности и одиночестве, думала Мера, и слезы брызнули у нее из глаз. Мы очень недолго были вместе, любимая доченька, но я не сожалею ни об одном миге из этих шестнадцати лет.

Перед ее глазами как молния пронеслось лицо умирающего римлянина, так живо, будто он лежал перед ней. Она происходит от богов, сказал он. Кольцо ей все расскажет. Оно приведет ее к ее предназначению.

Мера хотела удержать видение, хотела крикнуть: кто ты? Но лицо растаяло в туманном вечернем свете.

Голоса гостей смолкли, когда Мера наконец появилась в дверях. Все обернулась, ожидая Селену.

У многих замерло дыхание, когда Селена вошла в комнату. Эстер и Альма, стоявшие рядом с Андреасом, вытаращили глаза, увидев голубую столу. Где мать Селены взяла такую столу? Откуда у нее может быть столько денег? И обе думали: моя не была вышита цветами…

Селена нерешительно вошла с робкой улыбкой на губах, опустив глаза долу. Мера заметила, как вытянулись лица гостей, и у нее опять подступили слезы. Теперь они наконец увидели ее дочь такой, какая она была в действительности — красивая, чистая душа. Эти люди, которые презирали Селену за ее заикание, которые предупреждали Меру, что ее дочери никогда не найти хорошего жениха, все эти люди, которые едва замечали ее дочь, — вы бы только видели их лица в этот момент!

Потом взгляд Меры скользнул к Андреасу, и ее радость умерла. Она достаточно знала мужчин, чтобы правильно истолковать выражение его лица, и ей вдруг стало страшно. Она не могла допустить, чтобы Андреас приближался к Селене…

Несколько мгновений стояла мертвая тишина, потом Мера подошла к дочери, обняла ее и поцеловала. Гости хлопали и выкрикивали поздравления. Через плечо Меры Селена искала взглядом Андреаса. Он стоял безмолвно и неподвижно и смотрел на Селену горящими глазами. Ни намека на улыбку не было на его лице. Темные глаза под сдвинутыми бровями смотрели с тем задумчивым выражением, которое она хорошо знала.

Мера отпустила дочь и вытерла слезы с лица. Потом она взяла с полки нож, чтобы отрезать пряди волос Селены и принести их в жертву богам домашнего очага. Но когда она его подняла и собралась было произнести традиционные слова, к ней подошел Андреас.

— По обычаю, это должны взять на себя братья, — сказал он и протянул руку.

Мера посмотрела на него удивленно и неуверенно вложила нож ему в руку.

Андреас подошел совсем близко к Селене и сказал тихо:

— Представь себе на минуту, что я твой брат.

Когда его руки коснулись ее волос, Селена закрыла глаза, а Мера, глядя, как падают к руку молодому человеку черные локоны, думала: он заберет ее у меня.

Когда она возложила локон на маленький домашний алтарь, музыканты снова заиграли, вино снова полилось рекой. Голоса и смех наполнили жаркую летнюю ночь.

Селена отошла от ларца. Она не могла смотреть в глаза Андреасу. Ей казалось, что это сон и что в любой момент она может проснуться серым утром в горьком разочаровании.

Кто-то принес стул, и Селена торжественно опустилась на него. Мать принесла гребень и шпильки для последнего ритуала — закалывания волос на взрослый манер.

Эстер и Альма, которые были озабочены тем, чтобы обратить на себя внимание благородного господина, настояли на том, чтобы этот ритуал доверили им, ведь это — традиционная задача сестер. Мера вновь отступила, передав дочь в руки других, и опять втайне наблюдала за Андреасом.

Он заберет ее у меня, думала она. Он заставит ее изменить богам и долгу. Мне доверили эту девочку. Боги избрали меня, чтобы оберегать ее. У нее долг перед ними, она должна отправиться на поиски, чтобы узнать, кто она. И никто, ничто не имеет права помешать ей в этом.

Через семь дней, утешала себя Мера, оракул скажет мне, что нужно делать.

Когда Эстер и Альма отошли, все похвалили их работу. Это была гладкая прическа. Теперь все ритуалы были завершены, и соседи приняли Селену как взрослую женщину.

Селена восседала на своем стуле с пылающими щеками и сияющими глазами, как королева.

Ей казалось, будто она вышла из своего тела и стояла рядом с молодой женщиной с искусно заколотыми волосами, одетой в столу, на темной синеве которой светилась белая роза как звезда, и эта женщина была центром всеобщей радости.

— Теперь ты должна сказать несколько слов, Селена, и пожелать всем спокойной ночи, — тихо сказала Мера, коснувшись ее руки. Селена будто очнулась ото сна.

Она в ужасе смотрела на мать. Сказать несколько слов? Перед всеми этими людьми?

— Всего несколько слов благодарности, — сказала Мера.

— Н-но…

— Селена, — продолжала Мера тихо, но настойчиво, — встань и вырази свою благодарность.

— Я н-не могу, — шептала Селена.

Вдруг рядом с ней оказался Андреас.

— Ей нужно глотнуть свежего воздуха, — объяснил он Мере, — ей нужна минутка покоя от шума и возбуждения. — Он предложил Селене руку, девушка с благодарностью приняла ее. Гости смотрели им вслед, когда они выходили, Альма и Эстер обменялись понимающими взглядами, а Мера осталась одна.

Селена и Андреас поднялись на крышу, которая казалась мирным островком под сверкающими звездами.

— Селена, — произнес Андреас, — ты не бойся. Ты можешь говорить!

— Н-но я н-не м…

— Подожди, — продолжал он. Он смотрел в глаза, полные ожидания, и сам себе удивлялся. Много лет прошло с тех пор, когда он в последний раз открылся другому человеку, и был так глубоко задет и оскорблен, что после этого больше никого не допускал к своему сердцу. Он закрылся для всех чувств, так как думал, что еще одно такое оскорбление уничтожит его.

И сейчас он стоял здесь, на крыше бедного дома, держа осторожно в ладонях лицо этой робкой девушки, которую он едва знал, и говорил:

— Я знаю, ты можешь говорить, Селена.

— К-как? — спросила она.

— Ты обладаешь способностью лечить других, сейчас ты должна вылечить себя. Вспомни случай с торговцем коврами.

— Да?

— Примени эту силу к себе.

Селена удивленно посмотрела на него. Она никогда не думала о том, чтобы попробовать это.

— Н-но к-как? — спросила она.

— Каждый раз, когда ты пытаешься говорить, ты концентрируешься на словах, именно поэтому ты начинаешь заикаться. Ты слишком напрягаешься. Думай не о том, что ты хочешь сказать, а о чем-нибудь другом. Тогда слова польются сами. Ты должна видеть людей, с которыми разговариваешь, но не направляй свой внутренний глаз на них. Встань рядом с собой. Что ты там видела в тот день, когда случилось несчастье с торговцем? Кажется, огонь? Представь себе этот огонь, сконцентрируйся на нем, и ни на чем другом, и тогда говори.

Селена смотрела ему в глаза как зачарованная. Так и говорила ей Мера, когда много лет назад учила ее этому древнему методу.

— Представь себе его сейчас, — тихо сказал врач.

Она закрыла глаза и снова открыла их. Она увидела пламя и успокоилась. Селена открыла рот и произнесла:

— Я попробую, Андреас. Я попробую ради тебя.

Праздник подходил к концу, и все снова собрались в доме. Стало так тихо, что слышно стало герольда, объявившего смену ночного караула. Селена взглянула на гостей и заговорила спокойно, не заикаясь. Она поблагодарила всех; называя каждого по имени, и, наконец, благословили всех. Когда она закончила, никто не шевельнулся. Все стояли тихо, будто онемев.

Потом некоторые зашевелились, словно очнулись от колдовского сна, а вслед за ними и остальные. Гости попрощались, взяли свои накидки и ушли в ночь.

Эстер сказала:

— Селена, я сейчас как раз тку один образец. Мне бы очень хотелось знать, понравится ли он тебе.

А Альма спросила:

— Можно, я как-нибудь зайду к тебе?

Когда прощалась жена пекаря, у нее на лице было совсем новое выражение, а симпатичный молодой человек, сын торговца оливками, робко спросил Селену, можно ли как-нибудь пригласить ее погулять.

Андреас ушел последним, после того как Мера еще раз поблагодарила его за помощь, а он еще раз поздравил Селену. По дороге он думал о долгой ночи, которая предстояла ему.

Он знал, что не сможет уснуть.

— Смерть твоя близка, дочь моя, — сказала пророчица.

Мера кивнула:

— Да, матушка, я знаю.

— А твоя дочь об этом не догадывается?

— Нет.

Глубокая мудрость светилась в старых глазах пророчицы.

— Почему ты не сказала ей, что умираешь?

— Я хотела оградить ее от забот и страха, чтобы ее душа и сердце были свободны в день посвящения в тайны богини.

Пророчица кивнула и отвернулась от Меры, чтобы выглянуть в окно на передний двор храма. Это был серый, пасмурный день, типичный для августа. Издалека надвигалась гроза. Несколько просителей шли через двор, чтобы принести дары богине. Посреди двора стоял священный камень — мощная глыба, говорили, будто к нему прикасалась сама богиня. Матери приводили детей и били их головами о камень в надежде вразумить их.

Пророчица опять взглянула на Меру:

— Когда состоится ее посвящение?

— Завтра. Мы идем в горы.

Пророчица одобрительно кивнула. Эта целительница была благочестивой и верной дочерью богини. Там, наверху, в чистом разреженном воздухе гор, охранявших Антиохию, она соединит свою собственную дочь с Великой Матерью.

— Она готова? — спросила пророчица.

Мера подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Это была старая женщина, маленькая и хрупкая, закутанная в черные одежды, а сверху — черная паранджа. Мера чувствовала себя совсем незначительной рядом с ней, старухи, работавшие в доме богини, приписывали ей огромную власть. Как и жрицы Минервы и Софии, женщины, служившие Исиде, были в том возрасте, когда лунная река уже иссякала, что позволяло им сохранить в себе мудрость луны.

— Я не знаю, — тихо ответила Мера на вопрос пророчицы, — она должна быть готова. Я ее хорошо подготовила, но…

Пророчица помолчала, ожидая продолжения.

— Но теперь появился мужчина.

— Ты знаешь, что твоя дочь должна прийти к посвящению чистой и нетронутой.

— Я запретила ей видеться с ним.

— Она подчиняется?

Мера заломила руки. Нет, думала она. Шестнадцать лет Селена была хорошей, послушной дочерью. Но сейчас она ускользает из дому и бежит в верхнюю часть города.

— Знает ли она, как это опасно? — спросила жрица, словно прочитав мысли. Меры.

— Я предупреждала ее. Вечером, в день облачения, семь дней назад, когда мы были одни, я дала ей наставления. Но ей кажется, что она любит этого человека, матушка. Ее мысли уклоняются от моего учения. Она думает только о нем, говорит только о нем…

Пророчица вскинула руки.

— Твоя дочь — не обычный ребенок, — сказала она. — Ее ждет предназначение. Ты сказало мне, что она происходит от богов и ее доверили твоему попечению. Не бойся, дочь моя, богиня направит и научит ее. — Прорицательница прервалась и посмотрела испытующе в лицо Мере. — Это не все, — продолжала она, — этот мужчина пугает тебя. Почему?

— Потому что он сбивает мою дочь с правильного пути и отчуждает ее от истинного учения. Он хирург, матушка. Он исцеляет ужасными методами. Не испросив помощи богини, не зажигая священного огня, не молясь. Он опасен, матушка. Он все разрушит, все, что я пыталась до нее донести. — Голос Меры стал тише. — В опасности не столько невинность ее тела, матушка, но невинность ее души.

Прорицательница хранила молчание.

— Что мне делать? — Мера наклонилась. — Ты можешь мне сказать, что говорят звезды?

Пророчица спросила в ответ:

— Под какими звездами она родилась?

— Она родилась под знаком Льва при растущей Венере в знаке Девы.

— В котором часу?

— Я… этого я не знаю, матушка. Это были слишком поспешные роды. Ее родители были беглецами.

— Ты же знаешь, мы должны точно знать ее гороскоп, дочь моя. В ее доме могло быть много планет. Мы должны знать, какая из осей гороскопа ближе всех к ней.

Это Мера уже знала. За прошедшие шестнадцать лет она не один раз пыталась прояснить значение звезд, но все напрасно.

— Но и это еще не все, — заметила пророчица, — скажи теперь, о чем ты умолчала?

— За несколько минут до появления на свет Селены родился ее брат-близнец. Родители назвали его Гелиос.

Брови прорицательницы поползли вверх.

— Гелиос и Селена? Солнце и луна? — Глаза жрицы будто были направлены внутрь, когда она размышляла. — Девочка должна найти брата, — сказала она, — потому что он — ее вторая половинка. Это жизненно важно, чтобы они соединились Ты знаешь, где он?

Мера покачала головой.

— Дай мне теперь прядь ее волос.

У Меры был с собой локон, который Андреас отрезал у Селены, она взяла его из ларца Исиды, Мера положила его в ладонь пророчицы.

Служительница Исиды долго сидела молча в тени каморки, затянутой дымом ладана, прежде чем снова заговорить.

— Шестнадцать лет, — произнесла она, — выкармливала ты этого ребенка, теперь пришло время отпустить ее идти своей дорогой.

Мера ждала. Когда пророчица замолчала, она наклонилась, движимая страхом и беспокойством, и сказала:

— Ты можешь мне сказать, кто она, прежде чем я умру, матушка?

— Этого я не могу сделать. Это девочка должна выяснить сама. В этом — предназначение всей ее жизни. Но ее путь начинается не в Антиохии. Ты должна отвезти ее туда, где началась ее жизнь, на место ее рождения. Оттуда дальше ее поведет богиня.

Мера недоверчиво посмотрела на старую женщину. Отвезти ее назад! В Пальмиру!

— Но, матушка, это очень дальнее путешествие. Это было бы слишком утомительно для меня.

— Так должно быть, дочь моя. Ты больше не увидишь Пальмиры, но ты должна увезти девочку в пустыню, чтобы она начала искать истинные пути, которые приведут ее к ее предназначению. Вы отправитесь сегодня же вечером. Луна полная, это подходящее время, — сказала прорицательница, — луна покажет вам дорогу.

Меру будто оглушили. Она молча наблюдала, как жрица медленно поднялась со стула и подошла к закрытой нише в стене. Она достала из ниши какой-то предмет и положила его на стол перед Мерой.

— Дай это своей дочери, — произнесла она, — когда-нибудь это спасет ей жизнь.

Это был кусок серы, которую обычно зажигали в комнате больного для изгнания злых духов. Неужели это означает, что Селену в будущем ждет какая-то ужасная болезнь? — думала Мера.

— Это все, чем я могу тебе помочь, — сказала прорицательница и вновь с муками опустилась на стул. — Тебе много надо сделать, если ты хочешь подчиниться богине и еще сегодня вместе с дочерью покинуть Антиохию. Отправляйтесь на восходе луны.

— Primum non nocere, — тихо произнес Андреас, втирая в ухо пациента обезболивающую мазь, — это означает: «Прежде всего, не причини вреда». Это главная заповедь врачей.

Спящий пациент лежал на кушетке в лечебном кабинете в доме Андреаса. Волосы вокруг его уха были острижены, голова была обращена в сторону. В свете летнего солнца, струящегося через окно, Селена отчетливо увидела деформированную мочку уха.

Этот мужчина был рабом, которому теперь дали свободу. Он принес Андреасу свое освободительное письмо в доказательство того, что имеет право на восстановление формы мочки.

Дырка в ухе была знаком рабства. Обычно дырка делалась шилом на рынке рабов, когда раб был еще молодым, но из-за вдетого в нее тяжелого кольца дырка в мочке уродливо деформировалась, и эта деформация выдавала в человеке раба даже после его освобождения. Андреас был одним из тех немногих врачей, которые владели искусством возвращать таким мочкам первоначальную форму. И этим утром он показывал Селене, как делается такая операция.

Девушка стояла рядом с ним, а когда взяла в руку скальпель, он правильно положил его ей в ладонь.

— Сначала режешь здесь, — говорил он, направляя ее руку. Сразу после разреза Андреас остановил кровотечение горячей палочкой для прижигания, — сейчас думай о том, что тебе сказал. Края раны должны быть открытыми и ровными, иначе они не срастутся.

Рука Селены была тверда, когда она обрезала края раны. Она черпала спокойствие из близости Андреаса и из того пламени, которое она ясно видела в своем воображении. Ее взгляд был очень внимателен, губы плотно сжаты в напряженном внимании, а Андреас, наблюдавший за ней, чувствовал, что его сердце может вот-вот ускользнуть от него.

— Научи меня всему, что ты знаешь, — сказала ему недавно Селена. Два привычных слова «научи меня» — и стена была разрушена.

— Теперь прижми, — сказал Андреас и протянул руку поверх рук Селены, чтобы вытереть кровь, — а теперь шов.

Она взяла изогнутую рыбью косточку, на конце которой была привязана шелковая нить, а Андреас вел ее руку, пока она сшивала края раны.

— Края должны точно совпадать, — объяснял Андреас, — иначе они не срастутся. Наш пациент хочет, чтобы никто не заметил, что раньше он был рабом, и наш долг — выполнить его желание.

Селеной овладело ужасное волнение, как всегда при приближении конца хирургической операции. В начале вмешательства она всегда была только смущена и удивлена, потому что была не способна видеть то, что Андреас, судя по всему, видел — новую форму, безупречно зажившую и сросшуюся. Во время самой операции она была слишком увлечена, чтобы быть в состоянии думать о чем-то еще, кроме того, что она делает. И все же в конце операции, когда с помощью Андреаса она придавала плоти форму и зашивала ее, как кусок ткани, Селена видела наконец то, что Андреас представлял себе с самого начала, и это чудо приводило ее в необычайное возбуждение.

На следующее утро после праздника облачения, когда Андреас впервые показал ей, как нужно правильно держать скальпель, и положил свою руку поверх ее руки, чтобы направить ее, Селену вдруг охватило чувство, будто она дома. Это казалось таким естественным — держать в руке нож, делать надрезы, а затем сшивать поврежденную плоть. Она была убеждена, что это — ее призвание.

У нее не было никаких сомнений в том, что в тот волшебный вечер семь дней назад она сделала шаг гораздо более значительный, чем просто шаг от девушки к женщине. Андреас открыл перед ней ворота в мир, где возможности помогать и исцелять далеко выходили за пределы того, чему учила ее Мера. Селена хотела научиться всему, что этот мир мог ей предложить, и соединить это с тем, что она уже знала и умела.

— Теперь ржавчина, — сказал Андреас и протянул Селене острие копья.

Осторожно перевязывая голову освобожденного раба, она слушала Андреаса.

— Сейчас пусть он поспит, а потом он сможет пойти домой. Через два дня он должен прийти еще раз, чтобы сменить повязку. И тогда уже будет видно, появилось ли на ухе воспаление. Через восемь дней мы снимем швы — и он здоров.

Андреас стал мыть руки.

В медицинской практике для Андреаса уже давно не было чудес. Он работал врачом, потому что это было то, что он хорошо умел делать. И все же очень не хватало страсти, чувства удовлетворения от того, что делаешь что-то осмысленное. Один день был похож на другой, одна болезнь — такая же, как и предшествовавшая ей. Однако, когда он начал учить Селену, в нем вновь зажглась искра. Он заметил, что он хороший учитель. В те дни, когда он учил и наставлял Селену, он чувствовал себя более живым, чем когда-либо в жизни, каждое утро он просыпался в нетерпении, окрыленный желанием видеть Селену.

Он не замечал, что пристально смотрит на нее, пока она вдруг не подняла голову и не улыбнулась ему.

Тогда, семь дней назад, вместе с чувством в нем проснулось и страстное желание, которое — Андреас верил в это — он давно в себе убил. Он знал, что должен быть очень осторожен, встречаясь с Селеной.

Больше всего ему хотелось сразу же заключить ее в объятия. Он открыл ей ворота в другие миры, теперь он хотел показать ей любовь. Иногда желание становилось таким сильным, что появлялась боль. Но тогда он вспоминал о ее юности, ее невинности и о том, что связь между ними, как бы она ни была глубока и прочна, возникла еще совсем недавно. Конечно, ему казалось, что они знакомы уже многие годы. Но все же ниточка, связавшая их, была еще слишком тонкой и непрочной и поэтому требовала осторожного и нежного обращения.

Вопрос был также и в том, чего хотела Селена. Андреас был старше ее на четырнадцать лет, хотя, конечно, такая разница в возрасте не обязательно была бы препятствием для брака, ведь было же достаточно хороших браков между молодыми девушками и зрелыми мужчинами.

Но и в других отношениях он был старше. Он много путешествовал по белу свету. Селена, напротив, до сего дня была защищена от жестокостей жизни.

Каким она его видела? Когда она смотрела на него с нескрываемой симпатией, была ли это любовь школьницы к учителю, или любовь сестры к брату, или вообще то, от чего предостерегают боги, — любовь дочери к отцу? Что произойдет, если он решится открыть ей свои чувства? Не ужаснет ли это ее и не разорвет ли тонкую ниточку, связывающую их?

Суматоха на улице прервала его размышления. Он подошел к окну и выглянул.

— Что там? — спросила Селена и тоже подбежала к окну.

Дикая толпа людей появлялась из-за угла и двигалась с криками мимо дома Андреаса. Это было похоже на процессию. Участники украсили себя гирляндами из цветов и венками из желудей. Музыканты, играющие на флейтах и барабанах, сопровождали процессию, к которой присоединялись все новые и новые люди.

И тут взгляд Андреаса упал на статую в натуральную величину, которую несли в задних рядах процессии.

— Они чествуют бога Августа, празднуя его день рождения.

— Куда они идут?

— Я думаю, к Дафне. Там обычно чествуют богов. Сегодня они преклоняются перед Августом.

— Но ведь Август мертв? — спросила Селена, которая припоминала, что в Риме в это время правил другой император по имени Тиберий.

— Да, Август умер шестнадцать лет назад.

— Тогда почему они празднуют его день рождения?

— Потому что он бог.

Селена рассматривала статую, которую проносили мимо, и думала, что Август, пожалуй, был красивым мужчиной, если изображение соответствовало действительности.

— Но если он был человеком, то как же он теперь может быть богом?

— Народ обожествил его.

— Он обладает такой властью?

— В Риме правит толпа, Селена. Она обладает могуществом создавать или низвергать богов. Семья Клавдия царствует только потому, что толпа это позволяет. Она и Юлия Цезаря возвела в боги. И не стоит удивляться, если Тиберий еще при жизни станет богом.

Селена была поражена. Что это за люди, которых называют богами и которые в далеком Риме занимают императорский дворец?

— Хочешь пойти на праздник? — спросил Андреас.

Селена задумалась. В этот день она смогла прийти к Андреасу только потому, что ее мать пошла в храм Исиды, чтобы задать вопросы оракулу. Она запретила Селене приходить сюда. Но как она могла не прийти?

Зоя смотрела им вслед, и слезы ревности и ярости лились у нее из глаз. Она видела, как Андреас с девушкой присоединились к процессии, которая двигалась вниз по улице, и стояла у окна, пока не исчез последний человек и снова не воцарилась тишина. Никогда еще за всю свою двадцатидвухлетнюю жизнь в нищете и унижении, в одиночестве и несчастье, никогда не осознавала она так мучительно несправедливость жизни, как в эти минуты.

Она должна была пойти с ним на праздник, она предоставила ему свою кровать и приняла его, когда он был ранен. Именно она послала за целительницей, она сидела у его постели, пока он не пришел в себя. Это она предавалась самым прекрасным мечтам о совместной жизни с ним.

И они почти исполнились. Он очнулся в ее комнате и несколько мгновений смотрел на нее нежно и трогательно. Впервые в жизни ее сердце смягчилось. Но когда он снова проснулся на следующий день, то потребовал человека по имени Малахус, его унесли и оставили ее наедине с разрушенными мечтами.

Но через несколько дней она получила от Андреаса приглашение. Он велел привести ее к себе в дом и вознаградить за то, что она приютила его. Прежняя Зоя попросила бы денег и отплыла на Сицилию, где купила бы домик с садиком. Новая же Зоя, ослепленная любовью, попросила разрешения остаться в доме Андреаса в качестве прислуги. Теперь у нее была своя маленькая комнатка, она носила приличное платье, получала жалованье за свою службу. Теперь о ней заботились и уважали.

Но все это теперь ничего не значило для Зои. Важно было только то, что она была рядом с Андреасом.

Какое-то время для нее было раем на земле наливать ему вино, ставить ему в комнату цветы, постоянно заботиться о его удобстве. До того момента, пока не появилась эта девчонка.

Зоя была неглупа. Она знала, что означает это выражение лица, которое появлялось у ее господина, когда он смотрел на девушку. Зоя сама смотрела на Андреаса таким взглядом, да только он ничего не замечал.

Но она твердо решила не сдаваться. Наконец-то она нашла мужчину, ради которого стоило бороться и приносить себя в жертву, и она не побоится ни одного, ни другого, чтобы завоевать Андреаса.

Зоя отвернулась от окна, когда на улице опять стало тихо, и не заметила, что за ней тоже наблюдают. Ее преследовал жадными взглядами Малахус.

Жестокая ирония и проклятие судьбы, что человек так поздно встретил в жизни любовь, что он должен был влюбиться непременно в ту девушку, которая была так молода и бессердечна, что эта любовь приносила ему больше огорчений, чем радости. Малахус знал, как к нему относится Зоя, она однажды сказала экономке, что он похож на танцующего медведя, который все время неуклюже следует за своим хозяином. Малахус не мог отрицать, что он большой и неуклюжий, что не умеет говорить красивых слов. Но сердце его было большим, и, кроме того, он был надежным и верным. Он не знал, догадывалась ли Зоя о его любви, видимо нет, иначе она не была бы с ним так жестока. По своей наивности Малахус надеялся, что она была бы с ним дружелюбнее, если бы знала, как он к ней относится, и что когда-нибудь она ответит ему взаимностью.

Но пока я раб, этого не будет, думал несчастный Малахус, глядя ей вслед. Она не полюбит меня, пока в моем ухе висит рабская серьга.

Впервые в жизни Малахус проклинал свою долю. Он хотел быть свободным. Только тогда мог он завоевать Зою. Все подарки, которые он делал Зое, — финики, шейный платок, браслет, стоивший ему целого состояния, приняла она с холодным равнодушием, которое очень его огорчило. Но свободу, самостоятельность человека и мужчины она, конечно, оценит, а чтобы добиться ее, ему придется выкупиться у Андреаса, у господина, которого он никогда прежде и не думал покидать.

Для любого раба было очень важно иметь на старости лет хороший приют, и Малахус был здесь в лучшем положении, чем другие. Андреас не издевался над своей прислугой, он был дружелюбным, великодушным и оставлял у себя старых рабов, даже когда они больше не могли принести ему пользы. Он заботился о том, чтобы им было где спать и что поесть, и заботился о них, когда те болели. Раньше Малахус радовался предстоящей беззаботной старости под крышей Андреаса. Но теперь все было иначе. Он должен был получить свободу. Он смог бы выкупиться из этого дома, который десять лет служил ему пристанищем, и, как свободный человек, попытаться идти своей дорогой.

Вздохнув, Малахус отвернулся. Оставалось одно серьезное препятствие осуществлению его плана. Зоя положила глаз на хозяина. Малахус, конечно, знал, что это безнадежно, что ни одной женщине не удалось еще завоевать сердце Андреаса. Только Малахус, который еще тогда, в Александрии, появился у Андреаса, знал, что Андреас недоступен, как самая далекая звезда. И только Малахус знал почему. И все же Зоя страстно желала господина, и, пока все ее мечты были об Андреасе и это было Малахусу ясно, — она не смогла бы оценить его любви.

Но все же была одна надежда. Четыре дня назад Малахус узнал, что Насо, капитан, снова в Антиохии. По какой-то причине он прервал свое путешествие в Британию и вернулся назад. Может быть, надеялся Малахус, на этот раз Андреас, который три недели назад не смог уехать из-за ранения, выйдет в море с Насо.

Малахус был полон надежд. Он знал, что Андреас не сможет устоять перед соблазном такого путешествия.

Поток чествующих, двигавшихся по улицам Антиохии, шумно вылился из южных ворот города на улицу, ведущую к Дафне. Эти огромные массивные ворота служили началом и концом пути многих караванов, окрестности превратились в один сплошной лагерь: шатры, верблюды, ослы и мулы, насколько хватало глаз.

Подгоняемая временем и наказом оракула, Мера спешила сквозь этот хаос из людей и животных в надежде найти караван, который отправляется в этот же вечер. Покинув храм, она сразу вернулась домой и не удивилась, не найдя там Селены. Конечно, она снова ушла к Андреасу. В спешке Мера собрала все, что обладало хоть какой-то ценностью: алебастровый кувшин с миррой, вторую пару сандалий, черепаховый гребень. Единственную настоящую ценность, которая у нее когда-либо была, она подарила дочери, и с того дня Селена никогда не снимала розу из слоновой кости. Правда, розу Мера и так не продала бы, выручки от остальных предметов хватило, чтобы оплатить их долгое путешествие на восток, в пустыню, обратно в Пальмиру.

Кругом на поле расположились караваны, одни только что пришли, другие должны были вот-вот отправиться. Лагерь представлял собой гигантский водоворот, в котором кружились путешественники, торговцы и животные. Прижав руку к нестерпимо ноющему боку и задыхаясь от боли, Мера спешила от одного шатра к другому, от одной палатки к другой и задавала везде один и тот же вопрос. Чтобы выполнить указание оракула, она должна была найти караван, который еще сегодня вечером отправится в далекое путешествие на восток. Она не обратила внимания на веселую шумную процессию, которая проходила мимо. Она не видела своей дочери и Андреаса, которые, держась за руки, шли вместе с поющей толпой.

Процессия двигалась к месту, которое называли гротом Дафны, потому что здесь, согласно легенде, Дафна превратилась в лавровое дерево, чтобы уйти от преследований Аполлона. Все, кто приходил сюда, обычно искали дерево, которое когда-то было нимфой, то же самое делала и Селена, крепко держа за руку Андреаса.

Дойдя до грота, процессия распалась. Изображение Августа поставили на маленький холмик, а люди вокруг начали танцевать. Несмотря на то что начало темнеть и воздух стал влажным, веселому празднеству все не было конца.

Селене казалось, что она попала в какой-то волшебный мир в то время, как она шла с Андреасом по благоухающей зеленой роще. Она была беззаботна и безмятежна, она не думала ни о медицине, ни о болезнях, и, уж конечно, она не думала о предстоящем ей посвящении в высшие тайны. В этот момент ее занимала лишь судьба Дафны, которая превратилась в дерево, потому что хотела ускользнуть от Аполлона, воспылавшего к ней страстной любовью.

Селена спрашивала себя: почему Дафна бежала от страсти? Я бы не стала этого делать, думала она. Если Андреас возжелает меня…

Она незаметно бросила на него взгляд. Он был красив и силен. Она его так любила, что у нее захватывало дух. Что думал о ней Андреас? Может быть, она казалась ему слишком юной для любви и страсти? Может быть, она для него всего лишь ученица и предмет опеки?

— Представь себе на минуту, что я твой брат, — сказал он ей тогда, на празднике облачения. Неужели это все, что он от нее хотел?

Ей так хотелось, чтобы он ее обнял, она так хотела бы рассказать ему о своих чувствах. Но каждый раз, когда она собиралась дать ему знак, ее вдруг охватывал страх, и она отказывалась от этой мысли. Дружба между ними возникла так недавно. Она не хотела рисковать ею.

Когда упали первые капли дождя, Селена и Андреас удивленно посмотрели друг на друга. И в следующий момент небеса разверзлись, и на землю обрушился ливень, который рассеял толпу. Андреас взял Селену за руку, и они побежали под защиту старого раскидистого дерева с густой листвой.

Селена смотрела, смеясь, на потоки дождя. Когда сквозь листья начали просачиваться первые капли, Андреас снял свою тогу, накинул ее на плечи Селене и прижал ее к себе. Она затихла и, глядя на дождь, льющийся снаружи, думала только о его руке, обнимающей ее плечи.

Андреас тоже молчал. Дождь все не прекращался, и через какое-то время он потянул Селену вниз, к земле, и они уселись у ствола дерева, поджав под себя ноги.

— В Александрии дождь льет так же, — сказал Андреас.

Его тон заставил Селену обернуться и посмотреть на него. Его лицо было очень близко к ее лицу, он смотрел прямо перед собой.

— Дождь напоминает мне кое-кого, кого я знал в Александрии, — тихо произнес он, все еще глядя вперед, — не знаю, почему я именно сейчас о нем вспомнил, после стольких лет. Это был юноша, с которым я познакомился, когда изучал медицину. Мы учились вместе.

Селена ощутила, как вздох расправил грудь Андреаса, а на выдохе она снова сжалась. Казалось, его рука на ее плече стала тяжелее.

— Ему было девятнадцать, когда мы познакомились. Он был из Коринфа, как и я. Он был тихим и замкнутым, и люди дивились на него. По ночам он часто просыпался от собственного крика.

Селена рассматривала профиль Андреаса. Она никогда не была так близко к нему.

— Расскажи мне о нем, — попросила она.

Казалось, Андреас не слышал ее. Он напряженно смотрел на дождь, будто что-то искал. Наконец, он произнес:

— Однажды этот юноша рассказал мне необычайную историю.

Он был единственным ребенком в семье и жил с родителями в Коринфе, рассказывал Андреас. Его отец был весьма посредственным врачом, его мать была добросердечной женщиной, в чьем присутствии любой чувствовал себя уютно. Мальчик с детства учился у своего отца, и у него не было больших стремлений, нежели стать хорошим деревенским врачом. Пока он не встретил женщину.

— Кажется, — продолжал он, — ее звали Гестия. По его словам, он безумно в нее влюбился. Тогда ему было шестнадцать, и у него совсем не было жизненного опыта. Гестия была старше, и у нее уже были мужчины. Он часами слонялся перед ее домом только ради того, чтобы изредка видеть ее, и дарил ей маленькие подарки. Гестия не поощряла его, но все же и не отвергала. Она относилась к нему как к преданной комнатной собачке. Однажды вечером, рассказал он мне, он ворвался в ее дом и признался в страстной любви. Гестия его не оттолкнула и не высмеяла. То, что она сделала, было еще хуже для него: она была просто дружелюбна.

Его любовь превратилась в одержимость. Он запустил свои домашние дела, день и ночь он думал только о том, как завоевать Гестию. И однажды он нашел решение. Он видел, что подобных ей женщин можно впечатлить богатством, что богатые мужчины пользовались большей их благосклонностью, чем бедные. По своей наивности юноша был убежден, что она вняла бы его чувствам, если бы он был достаточно богат.

Он знал, что жизнь сельского врача ее не удовлетворит, и ему также было ясно, что она не будет ждать, пока он разбогатеет. Ему нужно было богатство сейчас. И он знал, как его добыть.

Юноша слышал об охотниках за янтарем, которые, рискуя жизнью, плавали на край света в поисках янтаря. Всем известно, что янтарь принадлежит к числу ценнейших товаров в мире, маленькая фигурка, вырезанная из янтаря, стоила столько же, сколько стоило шесть рабов. Итак, юноша решил наняться на судно, которое отправлялось к берегам, богатым янтарем, там усердно поработать и вернуться к Гестии богатым человеком…

Андреас прервал рассказ. Когда пауза слишком затянулась, Селена повернула голову, чтобы взглянуть на него. Глубокая складка между бровей исчезла. Его лицо было спокойно и ничего не выражало, глаза были устремлены вдаль. Когда он снова заговорил, казалось, что его голос доносился издалека. Он рассказал ей, как юноша пошел к Гестии и поведал ей о своих планах. Впервые за все время Гестия воодушевила его. Она обещала его ждать и сказала, что, если он действительно вернется с янтарем, она подарит ему совершенно особенную дружбу. Родителям он ничего не сказал о своих намерениях. Однажды туманной ночью он выскользнул из дома и отправился в гавань, где один капитан как раз набирал команду для плавания за янтарем.

Когда капитан объявил юноше, что тот слишком юн и неопытен для такого рода предприятий, молодой человек поклялся богами, что он будет работать усерднее любого другого члена команды. Капитан увидел страсть в глазах юноши и завербовал его, а затем объяснил ему условия договора.

— На всем белом свете нет более тщательно скрываемой тайны, — продолжал Андреас, — нежели местонахождение янтарных берегов. Те немногие, кто снаряжает корабли за сокровищами, озабочены тем, чтобы любой ценой сохранить тайну, но, зная, как простые матросы любят болтать о своих похождениях, они придумали, как принудить команду к вечному молчанию.

Каждый член команды должен был подписать договор. На том листке были написаны имена родственников и близких людей матроса, которых он оставляет на берегу. Подписавший такой документ знает, что это страховка от предательства. Если какой-нибудь моряк заговорит и начнет хвастаться своими знаниями — не важно, в каком из портов мира — это непременно раскроется. И тогда глава предприятия потребует расплаты с тех, чьи имена написаны в договоре. Юноша рассказал мне, что написал имена своих родителей и описал местонахождение их дома в Коринфе.

Юноша, согласно рассказу Андреаса, отправился в море на следующий день, не простившись с родителями, потому что ему было очень стыдно. Его гнали в море лишь страсть к Гестии и мечты о богатстве. Путешествие, полное приключений и зашедшее гораздо дальше Геркулесовых колонн, до дальних северных морей, длилось два года, и за эти два года юноша превратился в мужчину…

Глядя на капли дождя, падавшие все реже, и прислушиваясь к тихому голосу Андреаса, Селена представляла себе морские волны, высокие, как горы, она видела морских чудовищ и окутанный туманом остров, населенный дикарями с голубой кожей. Она страдала морской болезнью, которая сводила с ума мужчин, ее мучила ужасная жажда, когда запасы воды на корабле подошли к концу, она представляла себе мужчин, умирающих от цинги, она видела, как они дрались за кусочек гнилого мяса. Она слышала смертоносное пение сирен, завлекающее корабли на подводные скалы, и ощущала холодную воду ледяного моря, в которой отмерзали пальцы рук и ног матросов. Она сама переживала в душе сомнение и одиночество, которые мучили юношу.

— Они нашли янтарь, — продолжал Андреас, — и набили им корабль так, что он едва не трещал по швам. И отправились они в долгое плавание на родину, значительно уменьшившийся экипаж на перегруженном, практически неуправляемом корабле. Когда они наконец пришвартовались в Коринфе, они не узнавали друг друга, но они были богаты, обеспечены до конца дней своих.

Юноша, которому теперь было восемнадцать, хотя и выглядел он гораздо старше и стал уже более зрелым, сразу пошел к дому Гестии. Ни одной ночи из этих двух бесконечно длинных, ужасных лет он не спал без ножа в руке, он часто плакал ночи напролет, иногда он едва мог держаться на ногах от голода и слабости, все это время только мысль о Гестии удерживала его в жизни. А теперь, когда он увидел, что в ее доме живут чужие люди, которые купили его почти два года назад и не знали, где теперь его прежние владельцы, он чуть не лишился рассудка.

Целый год он везде ее разыскивал, но так и не нашел. И однажды вечером, сидя в одном из кабаков в порту, он напился до беспамятства. И излил всю свою боль и горе, и, сам того не осознавая, выболтал всем, кто хотел слушать, тайну янтарных россыпей у далеких берегов, там, где холодный Рейн выливает свои воды в Северное море. Придя в себя, он понял, что натворил, да было поздно.

Андреас глубоко вздохнул и прижал ее к себе так сильно, что его пальцы впились ей в руку.

— Конечно, следовало наказать одного в назидание другим. Однажды ночью к родителям юноши пришли люди. Дом разворовали и разрушили. А на следующий день поползли слухи о скандальной практике некоего местного врача. Говорили, что при аборте под его ножом умерла молодая девушка.

Андреас продолжал надтреснутым голосом:

— Ты же знаешь, Селена, что врач может своим умением не только спасти жизнь, но и отнять ее. Когда молодой человек вернулся, то увидел своих родителей в гробу. И он был единственным, кто пришел почтить их память. В доме родителей юношу ожидало письмо. Должно быть, он выучил его наизусть, потому что процитировал мне его дословно.

«Мы узнали о твоем несчастии, когда было уже слишком поздно, и не смогли тебе помочь, — было написано в письме, — не скорби о нас, сын, так как вся жизнь — праздная суета, и мы уходим из нее с облегчением. Помни, что мы всегда тебя любили».

Молодой человек отправился в Александрию и начал изучать медицину. Там мы и познакомились, и он рассказал мне свою историю.

Когда Андреас замолчал, Селена повернулась к нему и спросила:

— А что стало с тем юношей?

— У него появилась страсть к кораблям. Он часто ходил в гавань и часами только и делал, что смотрел в море. И однажды, вскоре после того, как он произнес клятву Гиппократа, должно быть, пришел подходящий корабль. Молодой человек взошел на борт и, ни разу не обернувшись, ушел в плавание, чтобы никогда больше не вернуться…

Селена как зачарованная смотрела на застывшее лицо Андреаса. Она чувствовала сквозь тонкую ткань туники, как бьется его сердце. Его дыхание стало спокойным, как будто он заснул.

Она хотела ему что-нибудь сказать, но не знала — что.

— Это очень грустная история, — произнесла она наконец.

Он посмотрел на нее, и в его серо-голубых глазах она увидела собственное отражение и еще что-то — морские глубины и течения.

Андреас потянулся, будто очнулся от глубокого сна. Он поднял руку и положил ее ей на щеку.

— Ты ведь другая, правда? — сказал он. — Что я сделал, чтобы заслужить тебя? Почему вдруг боги улыбнулись мне? Это пугает меня.

Селена прижалась к нему.

— Не бойся, Андреас, — прошептала она и прижалась губами к его шее.

Поцелуй, в котором встретились их губы, был нежным, даже каким-то неуверенным, будто каждый из них боялся, что другой может неожиданно ускользнуть — как Дафна от Аполлона, — по когда Селена обвила руками шею Андреаса, поцелуй наполнился страстью и уверенностью. Андреас осторожно положил Селену на влажную траву, а его тога защитила их от дождя.

Они долго целовали и ласкали друг друга, но когда Селена со стоном выгнула спину, Андреас отпрянул.

— Не сейчас, — резко сказал он.

Она села.

— Андреас…

Он коснулся ее губ кончиком пальца.

— У нас есть время, Селена. Много времени. У нас вся жизнь впереди.

— Я люблю тебя, Андреас.

Он, улыбаясь, погладил ее по волосам.

— Мы пришли издалека, Селена. Мы пришли из дальних далей, ты и я, из миров, которые очень далеки друг от друга, так же далеки, как звезды. Мы как два странника на земле, только что родившихся, только мы вдвоем, ты и я, — он испытующе взглянул ей в глаза, — я люблю тебя, Селена. Это любовь, которая заключает в себе больше, чем просто влечение мужчины к женщине, хотя, должен тебе признаться, меня очень к тебе влечет. Ты вошла в мою жизнь и разбудила меня. Я не жил, Селена, я просто существовал. Но ты внесла смысл в мою жизнь. Я хотел научить тебя, Селена. Сначала тебя. А потом других, — он говорил страстно, с горящим взглядом, — теперь мы вместе, и ничто нас теперь не разлучит. Я больше не выйду в море. Все эти путешествия, эти вечные поиски! Я не знаю, что я искал, я только знал, что должен наказать себя жестокостью жизни в морских странствиях. Но я знаю, что теперь все это позади. Я прощен. Мне даровали тебя, а вместе с тобой мне дали второй шанс. Селена, ты моя жизнь, моя душа.

Он поднял руку к шее, где на золотой цепи висело око Гора, полученное им в день произнесения клятвы Гиппократа. Он снял цепь и надел ее Селене на шею.

— Это самое ценное, что у меня есть. Это мое обещание тебе, которое свяжет нас.

— А это мое обещание тебе, Андреас, — сказала Селена и сняла свою цепочку, на которой висела роза из слоновой кости. Надевая ее Андреасу на шею, она произнесла:

— Моя мать сказала, что эта роза заключает в себе все мое существо. Поэтому я дарю ее тебе, Андреас, как отдала бы себя.

Он заключил ее в объятия и крепко прижал к груди. И они смотрели на дождь, ливший вокруг.

— Пальмира! Что ты такое говоришь?!

Мера не ответила. Она носилась по дому, собирая последние вещи в корзину, которую она могла взять в путешествие с караваном.

— Скажи же что-нибудь! — кричала Селена.

Вернувшись от Дафны, она застала мать за упаковкой вещей. Сначала она думала, что Мера собирает корзину для двухдневной поездки в горы, но, увидев свитки и рецепты, хлеб и сыр в таком количестве, которого хватило бы на целую неделю, она в ужасе спросила мать, что та собирается делать.

— Мы уезжаем, — сказала Мера, — сегодня. Мы отправляемся с караваном в Пальмиру.

— Мама, — воскликнула Селена и схватила мать за руку, чтобы заставить ее наконец остановиться, — зачем нам в Пальмиру?

— Это приказ богов. Оракул сообщил мне об этом сегодня днем.

— Но зачем, мама? Почему в Пальмиру? Это ведь за сотни миль отсюда. Нам придется пересечь пустыню. Нас не будет здесь несколько недель.

Меня не будет уже через несколько дней, думала Мера. А ты, дочь моя, больше никогда сюда не вернешься.

— Я же тебе сказала. Богиня так повелела.

Селену будто ударили. Она отпустила Меру и покачала головой.

— Нет, я не поеду.

— У тебя нет выбора.

— Я выхожу замуж за Андреаса.

— Ты не выйдешь замуж за Андреаса, — возразила Мера так яростно, что Селена в ужасе отпрянула. Сверкая глазами, Мера повторила: — Ты поедешь в Пальмиру, как сказала богиня. Ты подчинишься.

— Но Пальмира, мама! Почему именно Пальмира?

Мера вернулась к корзине, захлопнула крышку и завязала веревку.

— Потому что в Пальмире тебя ждет предназначение.

— Моё предназначение — Андреас.

Мера резко обернулась и вызывающе взглянула на дочь.

— Послушай, Селена, — спокойно сказала она, — я и не надеялась, что ты поедешь с радостью. Меня и саму пугает это путешествие. Но у нас нет выбора. Ты принадлежишь богам, Селена. Ты пришла от них, и к ним ты должна вернуться. Ты должна делать то, что тебе приказано.

Селене казалось, что комната закружилась вокруг нее.

— Что… что ты хочешь этим сказать?

— Я скажу тебе, когда придет время. А теперь возьми свою накидку. Мы должны отправиться немедленно.

— Мне нужно предупредить Андреаса.

— У нас нет для этого времени, — Мера мгновенно схватила Селену за руку, — ты ничего не скажешь Андреасу.

— Я должна.

— Ему нет места в твоей жизни. Ты должна его забыть.

Ужас и недоверие отразились на лице Селены. Она видела смертельную серьезность в глазах матери, и ей казалось, что мир вокруг нее непременно должен обрушиться.

— Нет! — закричала она и попыталась вырваться.

— Селена, ты обязана меня слушаться, а тем более богиню.

— Я не поеду, мама.

Их взгляды скрестились. Но Мера предвидела это и была готова.

— Ты должна ехать, — тихо сказала она, — это мое последнее желание.

— Что ты имеешь в виду?

— Я скоро умру, дочка.

Мера опустила руку Селены и приложила ее к тому месту, где твердое образование, которое уже стало величиной с апельсин, натягивало ткань.

Селена вскрикнула.

— Я скрывала это от тебя, — сказала Мера и отвернулась, — потому что не хотела, чтобы ты волновалась. Я хотела, чтобы ты могла сконцентрироваться на предстоящем тебе посвящении и на том, что тебе предстоит связать свою судьбу с богиней. Но теперь у меня нет выбора. Богиня повелевает, чтобы я сопровождала тебя в пустыне под Пальмирой и там дала тебе последние наставления, — она повернулась к Селене и взглянула ей прямо в глаза, — у меня осталось всего несколько дней. Мое предназначение исполнено, а исполнение своего ты должна теперь взять на себя. Я обещала богине, что мы отправимся в Пальмиру сегодня, пока я еще жива.

Мысли проносились в голове Селены быстрее ветра. Андреас — она должна его предупредить.

— Давай, дочка. Мы должны поторопиться.

— Но что мы будем делать в Пальмире?

— Богиня даст тебе знать, что ты должна делать. Вот твоя накидка, Селена. Возьми свой ящик с лекарствами.

Селена будто окаменела. Похоже, ее мать выжила из ума.

— Но я сразу же вернусь назад, мама, — сказала она, — я вернусь к Андреасу.

— Если такова твоя судьба. Я, во всяком случае, в это не верю.

— Я сама буду творить свою судьбу.

Мера ждала, стоя в дверях.

— Решение принимаешь не ты, Селена. Пойдем же. У нас мало времени.

Они поспешили вниз по улице на юг, сопровождаемые заходящим солнцем, вышедшим недавно из-за облаков. Она не обернулась взглянуть на маленький домик, он уже сослужил свою службу. Мера была уверена, что ни она, ни Селена больше никогда его не увидят.

В лагере караванов царил хаос. Только что пришел караван из Дамаска, состоявший из пятисот верблюдов. И еще один караван должен был вот-вот отправиться в Иерусалим. Селена шла за матерью сквозь шумную толпу. Она крепко прижимала к себе ящик с лекарствами, висевший на ремне, перекинутом через плечо, и шла, спотыкаясь, за матерью, а в голове у нее роились тысячи вопросов. Что ей делать? Неужели действительно смерть матери так близка? И почему им нужно ехать именно в Пальмиру?

— Ну вот мы и пришли, — сказала наконец задыхающаяся Мера, ставя тяжелую корзину на землю, — у нас один осел на двоих.

Селена оглядела стоянку сквозь дымовую завесу. Она видела, как люди собирали шатры, озабоченно суетились вокруг, чтобы наполнить водой кувшины и загрузить своих вьючных животных. Казалось, что ее оглушили. Она не могла поверить, что это правда. Андреас!

Она видела, как ее мать выпрямилась, прижав руку к боку. Она сказала, что скоро умрет.

Селена схватила ее за руку.

— Мама, — произнесла она.

— Еще какое-то время я протяну, дочка. Но опиум больше не действует.

Тут Селена вспомнила, как мать часто вставала попить по ночам. Селена думала, что ее просто мучила жажда.

— Мама, — крикнула она в ужасе, — ты слишком больна для такого путешествия!

— Иначе нельзя, Селена. Подожди здесь минутку. Мне нужно еще кое-что уладить.

Слезы жгли Селене глаза, когда она смотрела на мать. Та спешила к человеку, вокруг которого толпилось много народу, и каждый старался перекричать другого. Селена слышала что-то о праве на воду в оазисах. Но ее это не интересовало. Она видела только, как ковыляла ее мать, как судорожно она вцепилась в бок, и она поняла, что это правда. Смерть матери близка.

Еще секунду Селена постояла, потом развернулась и бросилась бежать, не разбирая дороги в этой сутолоке, перепрыгивая через коробки и узлы, огибая шатры и отдыхающих животных. Андреас, Андреас, колотилось ее сердце.

Когда Селена добежала до той улицы в верхней части города, небо уже потемнело и над крышами уже блестела только что взошедшая луна.

Уедет ли Мера без нее? Нет. Но Селена знала — если она вовремя не вернется, караван уйдет, а Мера останется одна в ночном лагере, полном бродяг и воров. Мера тем временем, конечно, уже заметила, что ее дочь исчезла. Она, наверное, ужасно испугалась. Мы с Андреасом должны как можно быстрей вернуться к ней.

Он обязательно отговорит Меру от этого безумия. А если нет, то поедет с ними в Пальмиру. Андреас!

Селена так дернула колокольчик, будто речь шла о жизни и смерти, а когда ворота открылись, ей пришлось немного отдышаться, прежде чем она смогла говорить.

— Мне нужно поговорить с твоим господином, — выпалила она возбужденно, — это срочно.

Зоя посмотрела на нее холодно и изучающе, на ее дорожную накидку, на красивый ящик для лекарств из эбенового дерева и слоновой кости, заметила и ее возбуждение, и сказала:

— Моего господина нет дома.

— Нет дома? Но ведь он должен быть дома.

— Он ушел.

— Куда?

— В гавань. К капитану корабля.

Селена растерялась. У нее больше не было времени его искать. В любой момент караван может тронуться. Ей нужно было бежать назад. Она торопливо опустила ящик с плеча, присела рядом и открыла крышку. Зоя, стоя перед ней, смотрела, как та достала из ящика глиняную дощечку, вроде тех, на которых врачи пишут рецепты. Она плюнула на чернильную подушку, немного повозила по ней пером.

— Передай это своему господину, — сказала Селена, черкнув что-то на дощечке. Там было написано:

«Мы на пути в Пальмиру. Мы путешествуем с караваном под знаком Марса. Следуй за нами. Моя мать при смерти. — Она задумалась, но потом дописала: — Люблю»!

Закрыв ящик и подняв его снова на плечо, она протянула дощечку служанке.

— Ты знаешь, кто я, не так ли? Скажи своему господину, что я была здесь. И отдай ему это, как только он вернется. Это срочно.

Зоя взяла дощечку.

— «Как только он вернется», — повторила она и шагнула назад, чтобы закрыть ворота.

— И скажи ему, — поспешно добавила Селена, — что я и моя мать едем в Пальмиру. Скажи ему, что он должен ехать за мной.

Зоя кивнула, закрыла дверь и прислушалась к затихающим шагам Селены. Когда все стихло, Зоя взглянула на дощечку, бросила ее на садовую дорожку, раздавила, растоптала ее каблуком, а потом подмела тропинку.

Андреас поднял глаза от письменного стола и посмотрел сквозь открытое окно. Над крышами появилась белая сияющая луна. Ему показалось, что звонил колокольчик у ворот. Он подождал с пером в руке. Если бы действительно кто-то пришел, скорее всего какой-нибудь пациент, ему сразу же сообщили бы.

Он прислушался. В доме все было тихо. Никто не пришел за ним. Наверное, это был соседский колокольчик, сказал себе Андреас, и снова склонился над чистым, еще не исписанным свитком на своем столе.

Он купил его сегодня вечером, когда они вернулись с Селеной от Дафны, — первое приобретение в его новой жизни. Да, этот свиток был для него символом новой жизни. Он собирался положить начало учебнику по медицине. Начало их совместного с Селеной будущего.

Андреас знал, что любовь Селены вдохновит и воодушевит его на великие дела. При этой мысли его охватило возбуждение. Это было такое исполинское начинание, что даже страшно было взяться за него. Селена снова научила его доверию.

На одно мгновение он закрыл глаза. Его охватила такая радость, что, казалось, сердце его разорвется. Потом он снова открыл глаза и написал первые слова на чистом свитке: «De Medicina». Шороха поспешных шагов, удалявшихся по улице, он не слышал.

У Казлаха, лейб-медика царицы Магны, было в жизни только две цели: стать любовником царицы и добиться вечной жизни.

Будучи лейб-медиком Лаши, Казлах был единственным при дворе, кому разрешалось смотреть королеве прямо в глаза. Это он и делал, говоря и обдумывая при этом, как бы попасть в королевскую постель.

— Нам нужны девственницы, — голос Лаши разрезал ночь, освещенную мерцающими свечами, — девственницы. Они излечат царя от импотенции.

Казлах сомневался в этом. Неспособность царя Заббая к соитию нельзя было устранить обычными средствами возбуждения. Девственницы, ради всех святых, для мужчины, у которого более сотни наложниц! И все же лейб-медик не осмеливался перечить царице. А точнее, это говорила не царица, а сама великая богиня.

Великая богиня была известна под именами Аллат, Аллах или Алла, а также как Утренняя звезда и Пожирающая своих любовников. Первоначально она жила в Саве, вдали от Аравии, но несколько веков назад ее привезли в Магну, на север, арабские кочевники, странствующие по огромной пустыне. В этом экзотическом городе на Евфрате богиня Аллат отдавала приказы устами Лаши, царицы Магны.

— Это желание богини, — сказала царица Казлаху, — царя нужно омолодить. Ему еще рано умирать.

Казлах погладил свою острую бородку, глядя на царицу, которая сегодня предстала в ипостаси Пожирающей и съедала на своем пути ночь и звезды. Главная задача Казлаха, как лейб-медика, состояла именно в том, чтобы сохранять жизнь царя. Хотя царь Заббай и находился в преклонном возрасте, но все же он был здоров и полон сил. И если он должен был преждевременно умереть, то уж, конечно, не естественной смертью, а по религиозным причинам: царя-импотента должно было умертвить.

Этот обычай брал свое начало еще в глубокой древности, в эпоху матриархата, когда мужчин устраняли, как только они исполнили свое предназначение. Старинное поверье, известное всем на свете, гласило, что замена старого короля молодым обеспечивает силу и бессмертие народа. В старинном городе Магне, в шестидесяти километрах от Пальмиры, царь Заббай, прожив жизнь в распутстве и роскоши, достиг той точки, когда как мужчина он стал бесполезным, и все шушукались во дворце, что недалек тот час, когда его заменят.

И все же никто во дворце, и меньше всех, конечно, сам царь Заббай, не хотел отдавать корону более молодому преемнику. Лейб-медик и другие высокопоставленные придворные были довольны тем, что этот царь не препятствовал их интригам, да и царица Лаша, неограниченная властительница, не имела желания делить трон с каким-нибудь тщеславным молодым человеком.

Поэтому все были единодушны в том, что мужскую силу царя нужно восстановить любой ценой.

Лейб-медик оставил свое наблюдение за ночным небом и снова взглянул на царицу. Будучи слепой на один глаз, она все же обладала какой-то суровой, почти вызывающей страх красотой. К тому же она была необычной женщиной. Необычной была и любовь Казлаха к ней. Человеческая теплота и симпатия были ему чужды. Им руководило стремление завоевывать, порабощать и владеть тем, что казалось недоступным. Ему хотелось обладать самой королевой, богиней во плоти.

— А говорит ли что-нибудь богиня о том, как это следует осуществить? — спросил он.

Выражение единственного глаза Лаши стало суровым и ледяным.

— Это твои проблемы, Казлах.

Казлах, высокий и стройный мужчина, с резкими чертами лица, несколько мгновений смотрел ей в глаза, потом отвернулся. Ему следовало быть осторожнее. Все, ради чего он работал, для чего плел интриги, да, и даже убивал, теперь висело на волоске. Впервые за годы его пребывания при дворе царица оказала ему высочайшее доверие и теперь связывала с ним все свои надежды. Может быть, теперь освободится путь к высшей его цели — царским спальным покоям.

Казлах ходил туда-сюда, погрузившись в раздумья. Лаша наблюдала за ним, она испытывала к нему полуненависть-полувосхищение, к этому врачу, от которого за многие годы она против своей воли стала слишком зависимой. Он был тщеславным, а тщеславным людям нельзя доверять. Лаша помнила тот день, когда Казлах, еще новичок при дворе, ползал перед ней, унижаясь и пресмыкаясь, когда он еще не смел смотреть ей в глаза. Но то, что другим сулило смерть, ему было теперь разрешено. Благодаря многолетним интригам сын бедуинов вознесся теперь на головокружительную высоту. На своем пути к власти Казлах овладел тайнами врачевания и за эти годы благодаря своей проницательности и расчетливости добился того, что царская семья и все придворные, жившие во дворце, попали к нему в зависимость. Лаша могла его ненавидеть, но она нуждалась в его помощи.

— Хорошо. Значит, девственницы, — произнес наконец Казлах и склонился перед царицей, — наверное, белые девственницы с чистой безупречной кожей. Может быть, они смогут возбудить царя.

Ледяное лицо Лаши выражало негодование. Где в этой стране палящего солнца и раскаленных ветров можно найти девушек с молочно-белой кожей?

— Пошли человека в Пальмиру, — произнесла она через несколько минут холодного молчания, — там живет один работорговец, который промышляет на караванных путях.

— Моя царица, но ведь пути охраняются римскими стражниками.

— Стража не может быть сразу везде.

— А пальмирская охрана пустыни? Эти торговцы из оазисов так ревностно охраняют караванные пути, как отец охраняет дочь, потому что если они не смогут обеспечить безопасность путей, Пальмира потеряет господствующее положение среди центров торговли. И тогда она опять достанется лишь песку и сфинксам. Скорее уж кто-нибудь осмелится перекрыть водоснабжение, чем угрожать путешественнику на пальмирских путях.

Лаша сощурила свой здоровый глаз, пристально посмотрела на немилого ее сердцу советника.

— Я слышала, что этот человек в Пальмире очень ловок. Он нападает быстро и внезапно и исчезает в пустыне как джинн. И он знает, кого следует подкупить. Это должно быть сделано, Казлах…

Тон, которым были произнесены последние слова, заставил врача промолчать. Лаша была не в том настроении, чтобы терпеть возражения, и Казлах знал почему. Царица не могла простить Казлаху, что ему до сих пор не удалось вылечить ее сына от лихорадки.

Во дворце уже строили самые смелые предположения о судьбе Казлаха. Что будет с лейб-медиком, если юный принц умрет? — спрашивали себя люди.

Несмотря на теплую августовскую ночь, Казлаха пробирал озноб. Он не хотел думать об этом. Царица вовсе не слыла жалостливой или способной к сочувствию. Она придумает для него какое-нибудь ужасное наказание, в этом он не сомневался.

— Ну хорошо, моя царица, — подчинился он наконец, — как зовут этого пальмирянина?

— Вот, — удовлетворенно произнес старый римлянин, — что ты думаешь об этом?

Селена взглянула на пламя, взвившееся чудесным образом ввысь из кучи поленьев. Но ничего не сказала.

Игнатий посмотрел на прозрачный камень, который держал в руке, и пожал плечами. Большинство людей очень впечатляло, когда он зажигал огонь с помощью этого чудесного камня. Но у этой девушки было мало общего с толпой зевак, которая его обычно окружала. Во-первых, причиной тому была умирающая мать, за которую она чувствовала себя ответственной, а во-вторых, она как будто была одержима мыслью о том, что кто-то едет за ней. Игнатий заметил, что всю дорогу, с тех пор как они покинули Антиохию, девушка то и дело оглядывается, будто кого-то высматривает, будто ждет кого-то. Ему стало ее жаль и захотелось сделать ей подарок.

— Возьми этот камень, дитя мое, — сказал он дружелюбно, — он твой.

Селена взяла его и подвинула поближе ящик из эбенового дерева и слоновой кости, с которым никогда не расставалась. Она подняла крышку и положила туда камень, снова закрыла и опять уставилась на огонь большими серьезными глазами.

Игнатий подружился с этой девушкой и ее больной матерью, пока караван спускался длинными витками с отвесных ливанских гор. Когда через неделю после отъезда из Антиохии закончились их скудные припасы хлеба и сыра, Игнатий, старый римский юрист, отошедший от дел и направлявшийся теперь к сыну и невестке, взял на себя заботу о женщинах. Каждый вечер, когда путешественники разбивали лагерь, Игнатий складывал костер из своих запасов древесного угля и поджигал его с помощью того прозрачного камня, который, если держать его над древесным углем таким образом, чтобы он собирал лучи заходящего солнца, чудесным образом порождал огонь.

Когда солнце медленно склонялось к западному горизонту, в огромном лагере, сопровождаемом тысячей верблюдов, повсеместно зажигались костры. Они находились в необжитой дикой местности. Оставив позади зеленые горы, караван прокладывал себе путь через степную равнину, высохшую пустыню, где росла только сухая трава и колючий одеревеневший кустарник, место жительства кочующего народа — бедуинов. Пальмира возвышалась на восточной окраине этой пустынной местности, а по ту сторону оазиса, далеко на восток и на юг, до самой Аравии, раскинулась сирийская пустыня, необитаемая и безжизненная. А по другую сторону от нее расположился старинный город Магна, где царствовала царица Лаша.

Но по дорогам пустыни двигались и другие караваны, с людьми из стран, о которых никто никогда не слышал. Они путешествовали на кораблях из Персидского залива вверх по Евфрату, затем через Магну и дальше через пустыню на запад — караваны из Китая, везущие шелк, нефрит и пряности, караваны, шедшие из средиземноморских стран с шерстью алого цвета и сирийским стеклом. И арабские караваны шли этими путями, они шли с юга, из Мекки, где богиню Аллат воплощал серп луны, где женщин от макушки до пят скрывали черные одежды с одной лишь узкой прорезью для глаз.

— Я купил для нас рыбы, — сказал Игнатий, — очень хорошей, — добавил он в надежде уговорить Селену немного поесть. — Я старый человек и не могу оставить старых привычек. — Он улыбнулся. — Сегодня день Венеры, последний день недели. Мы, римляне, почитаем эту богиню, и поэтому мы едим в этот день только рыбу. Это старый обычай, а я всегда чту старые обычаи.

Селена не ответила. У нее было тяжело на сердце. Она не понимала, почему не появляется Андреас, почему он все еще не догнал караван. Прошло уже две недели с тех пор, как они покинули Антиохию. Она беспрестанно оглядывалась и всматривалась в даль, тоскуя и беспокоясь о нем. Она чувствовала себя вялой и безучастной, словно в ее душе образовалась смертельная рана. Не существовало мазей и бальзамов, способных исцелить тоску, только Андреас мог сделать это своей улыбкой, прикосновением, своей любовью. Селена видела его лицо в пламени лагерного костра — скоро он приедет и заберет ее отсюда.

Дела у них обстояли неважно. Деньги кончились. В начале путешествия мать заплатила пошлину, обеспечивавшую им право на осла и на воду в оазисах. Но когда все их запасы были на исходе, уже через несколько дней после отъезда, Селене пришлось покупать еду у спутников, которые заламывали непомерную цену. Иногда в качестве оплаты она могла предложить медицинскую помощь, как в случае с молодой сирийкой, у которой начались преждевременные схватки. Селена прописала ей кубок вина через каждый час, чтобы предотвратить преждевременные роды, и средство, ко всеобщему изумлению, подействовало — схватки прекратились. Благодарный супруг дал Селене хлеба и рыбы на три дня. Но и от этого уже ничего не осталось.

Селена отвернулась от костра и взглянула на спящую Меру. День ото дня ее матери становилось все хуже. Уже два дня она ничего не ела. Селену охватывал ужас, когда она молча смотрела на нее. Я теряю ее, думала она. Моя мать умрет в этой ужасной пустыне.

Андреас, Андреас! Неужели и тебя я потеряла?

Селена взглянула в ту сторону, откуда они пришли. Над пустыней уже опустилась ночь. Она так напряженно вглядывалась в сумерки, будто этим могла вызвать видение одинокого всадника, галопом приближавшегося к лагерю.

К ней прикоснулась чья-то рука. Обернувшись, она увидела добрые глаза старого Игнатия. Ему казалось, будто он знает, что ее угнетает. От него не укрылось и то, что мать ее медленно угасала.

Игнатий был участливым и великодушным человеком. Он принял Селену и Меру в свое скромное общество, состоявшее из двенадцати рабов и восьми верблюдов, и взял их под свою защиту. Он немало странствовал в своей жизни и знал, какой опасности подвергаются женщины, когда осмеливаются путешествовать в одиночку.

— Я боюсь, Игнатий, — призналась Селена сдавленным голосом, — луна убывает. Наступает время, когда больные и старики чаще всего умирают. Я боюсь, моя мать не доедет до Пальмиры. Я думаю, что завтра она не сможет продолжать путешествие. Мы должны остаться и передохнуть.

Игнатий серьезно кивнул. Ему уже приходила в голову эта мысль.

— Хорошо, — сказал он и положил рыбину, — я думаю, настало время поговорить мне с караванщиком. Посмотрим, не предоставит ли он в ваше распоряжение верблюда, проводников и воду.

— Думаешь, он пойдет на это?

Игнатий, улыбаясь, встал.

— Поступки человеческие предсказуемы так же, как рост дерева.

Селена с сомнением смотрела ему вслед, когда он шел вперед между кострами и шатрами. Она всего несколько раз мельком видела караванщика, и он не показался ей великодушным человеком.

Игнатий вернулся очень быстро. Он снова уселся на свою табуретку и взял деревянный походный кубок — в дорогу никто никогда не брал дорогой утвари, все обходились самыми простыми вещами.

— Я проклинаю эти времена и людей, создавших их, — проворчал он, потом налил вина богам пустыни, а остаток выпил сам.

— Игнатий, что…

— Я только попросил его дать вам разрешение пользоваться правом на воду, когда вы будете в оазисах. В конце концов, вы заплатили за него, а договор к чему-то обязывает.

— А он не хочет его выполнять?

— Этот человек — подлый скупердяй.

— Что же мне делать? — в отчаянии спросила Селена. — Моя мать не может дальше ехать. Ей нужно передохнуть.

— Успокойся, дитя мое. — И, пожалев о том, что напугал ее, погладил Селену по руке, пытаясь успокоить. — Все не так плохо. До города нам осталось всего два дня. На пути большое движение. Вы не останетесь одни.

— И все же мне страшно.

— Тебе нечего бояться. Дороги безопасны. Конных лучников пальмирской полиции пустыни боятся все бандиты. — Игнатий откинулся назад, наблюдая за Селеной, чье бледное лицо освещалось пламенем огня. — Не волнуйся, дитя мое, — тихо сказал он и положил ей руку на запястье, — я останусь с вами. Я позабочусь о тебе и твоей матери.

Хотя она и была дочерью богини и, как таковая, якобы обладала неограниченной властью, в этот момент царица Лаша чувствовала себя обессиленной. Она стояла на коленях у ложи сына, мучимого лихорадкой, и ничего не могла поделать, чтобы вырвать его из смертельных объятий болезни.

Врачи и придворные толпились позади, нервничая и робея. Они испробовали все средства, чтобы подавить лихорадку принца, но ничего не действовало. Царица пылала от ярости так же, как пылало тело ее больного сына.

Она подняла голову и пристально посмотрела единственным зрячим глазом на врачей.

— Где Казлах?

Врачи переглянулись:

— Он в храме, царица.

Она вскинула брови:

— Он умоляет богиню сохранить жизнь моему сыну?

Страх, такой же ледяной, как воды Евфрата, пробежал по жилам придворных.

— Речь… э-э… идет о делах царя, царица.

— Приведите его. Если мой сын умрет, он умрет не один, — она устало поднялась, — а теперь все вон отсюда.

Она вышла на балкон, откуда виднелась река, перекатывающая свои воды в лунном свете. Царица Лаша взглянула вниз, на вавилонскую иву, и почувствовала себя несчастной и подавленной. Многие годы она распоряжалась смертью, а теперь казалось, что смерть управляет ею. Она любила сына больше всего на свете.

Она медленно подняла глаза к серебряной богине на небе и принялась молиться:

— Великая Мать, не дай умереть моему сыну…

Селена взглянула на серп луны на черном небе и зашептала:

— Великая Мать, сохрани жизнь моей матери.

Она сидела на земле и держала на коленях голову Меры. Несколько минут назад она влила ей в рот пару капель воды, которая успокоила ужасный приступ кашля. Селена боялась ее шевелить. Вскоре после полуночи Мера открыла глаза и взглянула на дочь.

— Пора, — тихо произнесла она, — час моей смерти близок.

— Нет, мама…

— Да, девочка моя, — возразила Мера между вдохами, дававшимися ей с трудом, — пришло время правды. Поэтому послушай меня. Послушай меня внимательно. Мне нужно сказать тебе нечто очень важное, и мне очень тяжело говорить. Мне не суждено увидеть Пальмиру, дочь моя. Я выполнила свою задачу. Моя работа завершена. Я привезла тебя назад…

— Мамочка, — бормотала Селена, гладя Меру по волосам, — я не понимаю, о чем ты говоришь. Что ты имеешь в виду, говоря, что ты привезла меня назад?

— Шестнадцать лет назад… Ты избранная…

Взгляд Селены задержался на посиневших губах матери, в то время как она силилась понять смысл, скрытый за ее словами.

Избранная? — думала Селена. — Избранная для чего?

— Твой отец… — выдохнула Мера, — он сказал, что ты происходишь от богов. Что ты принадлежишь им.

Селена непонимающе уставилась на Меру. Много лет назад Мера рассказывала ей о рыбаке, погибшем до ее рождения. После этого они больше никогда о нем не говорили. Как могло прийти в голову простому рыбаку утверждать, что его дитя происходит от богов?

Слезы брызнули у Меры из глаз, и она прокляла тело, предавшее ее, ставшее ее врагом. Я должна была сказать ей раньше, когда у меня еще были силы. Почему я так долго откладывала и не говорила правду?

Мера закрыла глаза. Она знала ответ. Потому что я боялась. Я хотела, чтобы она чуть дольше оставалась моей. Я хотела, чтобы еще пару дней она побыла моей дочерью. Я не хотела смотреть на нее и знать, что она больше не думает обо мне, а думает о другой женщине, той бедной молодой женщине, которую солдаты увели сразу после родов. Мне было бы невыносимо смотреть на дочь и знать, что я ей больше не мать.

— Селена, ты была самым прекрасным в моей жизни. Ты пришла ко мне, когда я была совсем одна. Я была эгоистичной. Я хотела, чтобы ты была только моей. Но я знала, что когда-нибудь боги предъявят мне свои права на тебя. Они отметили тебя при рождении, и сегодня на тебе есть этот знак. Каждый раз, когда ты проклинаешь свой язык, а я знаю, что ты это делаешь, думай о том, что такой тебя сотворили боги и что это знак их расположения к тебе.

Голос Меры угас. Селена ошеломленно смотрела на нее и ждала.

Игнатий лежал по другую сторону костра и наблюдал за неясными фигурами. Два дня пришло с тех пор, как караван оставил их на пути в Пальмиру, небольшую группу из пятнадцати человек, восьми верблюдов и одного усталого осла. Когда огромный караван исчез из виду и улеглась пыль из-под копыт последних верблюдов, сирийская пустыня показалась еще более ужасной и угрожающей, чем прежде. Игнатий носил теперь за ремнем кинжал и своим рабам тоже приказал вооружиться.

Хотя девушка и утверждала, что за ними следует друг и в любую минуту может появиться, но Игнатий в это не верил. Если бы друг действительно был в пути, то он их давно бы уже догнал.

— Ты избранная, Селена, — голос Меры был тихим, как дыхание, — ты особенная. Тебе уготована особая судьба, предназначение, к которому я готовила тебя шестнадцать лет и которое теперь ты должна найти сама.

Селена непонимающе покачала головой:

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, мама.

— Послушай меня, дочка. Послушай меня. Ты должна сейчас узнать правду.

Пока Селена, опустив голову, смотрела на потрескавшиеся губы матери, с трудом выговаривавшие слова, грозная тишина пустыни постепенно уступила место завыванию бушующего урагана. Мера так живо изобразила события той ночи шестнадцать лет назад, что Селена будто видела все своими глазами: благородного римлянина и его молодую жену, маленький дом Меры на окраине города, рождение мальчика, получившего имя Гелиос, и рождение второго ребенка, угрожающее жизни матери, — рождение девочки по имени Селена. Она видела, как в дом ворвались римские солдаты, как Мера спряталась в кладовке, как она после ухода солдат по указу умирающего римлянина сняла с его пальца золотое кольцо.

— Он сказал… что ты происходишь от богов, Селена. Богиня дала мне тебя в моем одиночестве, а за это я исполняю теперь свою часть договора. Я привезла тебя, как наказал оракул, обратно, в Пальмиру, где начинается путь, который приведет тебя к твоему предназначению.

Селена онемела, не в состоянии воспринять невероятную историю своего рождения.

Мера подняла дрожащую руку:

— Время пришло, Селена. Дай мне розу.

— Розу?

— Цепочку. Которую я надела тебе в день облачения. Сейчас ты должна увидеть, что лежит там внутри, и я должна тебе объяснить, что означает ее содержимое.

— Но… у меня больше нет розы, мама. Я ее подарила.

Мера в ужасе открыла глаза:

— Ты… ее подарила? Селена, что ты говоришь?

Селена прижала руку к груди, сквозь ткань одежды она нащупала цепь Андреаса.

— Я подарила ее Андреасу. Мы обручились. Он дал мне свое око Гора, а я…

Изо рта Меры вырвался вопль, зловеще прозвучавший в ночи. Верблюды беспокойно фыркали. Игнатий и его рабы в ужасе подняли головы.

— Что я наделала! — застонала Мера и ударила себя в грудь обессилевшим кулаком. — Что я наделала! Из-за своего страха и глупости я оставила тебя в неведении. Я давно должна была сказать тебе правду. Что я наделала!

Мера, всхлипывая, рассказала дочери о золотом кольце, которое, по словам умирающего римлянина, должно было все рассказать девочке о ее происхождении и предназначении. На нем было тиснение — лицо и незнакомый росчерк, который Мера не могла разобрать.

— Дай это ей, когда она подрастет, — сказал римлянин, — это приведет ее к тому, что ей предназначено.

— Что же теперь укажет тебе путь, когда у тебя нет больше кольца? — в слезах спросила Мера. — В розе еще был локон твоего отца и кусочек покрывала, в которое был заверну твой брат. Это могущественные нити, Селена, единственные на всем свете, которые связывают тебя с твоей семьей. А теперь их нет. Ты отрезана от своих родных. О, что я наделала!

Селена вспомнила, как она повесила розу на грудь Андреасу. Она отдала ему больше, чем себя, она отдала в его руки свою судьбу.

— Послушай, дитя мое. Ты должна вернуться в Антиохию и забрать цепочку. Открой розу, Селена. Посмотри на кольцо…

Селена уставилась на мать. Вернуться в Антиохию, к Андреасу.

— Селена, обещай мне, — Мера вцепилась в запястье девочки с неожиданной силой, — дочка, Исида — твоя богиня. Она избрала тебя. Ты должна узнать, для чего ты избрана. Это твой долг. Ты должна узнать, кто ты. Ты должна разыскать своего брата, чтобы вы могли воссоединиться.

Мера снова замолчала, она была слишком слаба, чтобы говорить. Она закрыла глаза, и казалось, будто она спит. Селена долго сидела неподвижно, держа на коленях голову спящей матери. Чувства захлестнули ее, ее затрясло, как в лихорадке, и жгучие слезы застлали ее взор.

— Ты ненастоящая моя мать? — беззвучно спросила она спящую в ее руках. — Но кто же тогда…

Селена подняла голову и посмотрела на горизонт, уносясь взглядом через пустыню, туда, за голые холмы. За этими холмами расположился город, где она родилась, — Пальмира.

Там ли она еще, моя настоящая мать? А мой брат-близнец Гелиос?

Найдет ли меня там Андреас, в этом городе? Поедет ли он меня искать? Или мне следует сейчас же развернуться и отправиться обратно в Антиохию, не думая о матери и брате, которые, возможно, все еще живут в этом чужом городе.

Селена заплакала. Она не могла поверить, что эта добрая женщина — не ее мать. Эта женщина осушала ее детские слезы и развеивала ее детские страхи, она рассказывала ей о циклах луны и движении звезд. Эта женщина посвятила ее в тайны целительского искусства, она показала ей путь к своей сущности и научила вызывать огонь души.

И эта простая, любящая женщина ночи напролет сидела над синей столой, чтобы ее дочь в самый важный день в жизни молодой девушки могла предстать в своей истинной красоте.

Нет, подумала Селена, судьба ждет ее не в этом чужом, незнакомом городе. Она ждет ее в Антиохии, ее судьба — Андреас.

Когда Мера вновь попыталась заговорить, Селена погладила ее горячий лоб и сказала тихо:

— Не напрягайся, мама.

— Меня ожидает не что иное, как сон, дочка. Пожалуйста, обещай мне, что ты пройдешь те пути, которые я тебе показала, обещай, что будешь почитать древнее искусство исцеления и что ты никогда не забудешь о богине. Теперь ты должна взять на себя ответственность за себя и свое особое предназначение, Селена. Обещай мне это, дочка.

Селена, заливаясь слезами, взяла руку матери и пообещала.

— Хорошо, — облегченно шепнула Мера, — теперь приготовь мне могилу.

— Нет!

— Мертвые разлагаются быстрее при лунном свете, чем на солнце, я учила тебя этому. Поторопись. Осталось немного времени.

Все еще в слезах, Селена осторожно встала и мягко опустила Меру на расстеленную паллу. Она собралась было идти, но Мера остановила ее.

— Глупо бояться смерти, дочка, — сказала она нежно, — умереть — это все равно что уснуть. Когда я проснусь, то соединюсь с Великой Матерью. Ты и я, дитя мое, увидимся снова при воскресении. Это обещает нам богиня. Я буду ждать тебя…

И все же Мера чувствовала сожаление, лежа в тишине и прислушиваясь к шуршанию песка, в котором ей копали могилу. Если бы только она могла пожить подольше и узнать, кто есть на самом деле ее дочь, увидеть, что ей предназначено совершить. Впервые в жизни Мере было тяжело следовать завету богини.

В последние мгновения жизни на Меру снизошло озарение, и перед ней предстало ясное видение. Повернув голову, она бросила полный любви взгляд на плачущую Селену и подумала: когда-нибудь ты вернешься в Антиохию и будешь разыскивать своего любимого Андреаса. Но это будет совсем не так, как тебе сейчас кажется, это будет совсем иначе, нежели ты вообще можешь себе представить…

Перед самым рассветом Мера в последний раз говорила со своей дочерью.

— Храни дружбу с Исидой, — сказала она и умерла.

Нападение было внезапным. Они как раз нагружали последнего верблюда, когда Игнатий сказал:

— Я ничуть не сомневаюсь, что сразу по прибытии в Пальмиру ты найдешь караван, идущий в Антиохию. А я позабочусь о том, чтобы ты могла путешествовать без проблем и чтобы тебя не надули.

В сумерках наступающего дня Селена положила последний камень на могилу Меры и направилась в лагерь, откуда она собиралась доехать с Игнатием до Пальмиры, чтобы уже там найти караван в Антиохию. Она шла и представляла себе, как удивится Андреас, когда они встретятся на дороге, но именно в этот момент рядом с нею упала первая стрела.

Казалось, они возникли ниоткуда, выскочили будто из-под земли — орда всадников-великанов, грохочущим галопом напавших на маленький лагерь. Рабы Игнатия запаниковали и бросились врассыпную, первая стрела вонзилась в спину старой женщины, вторая попала в старика.

В первый момент Селена будто окаменела, а потом прошептала:

— Джинн, — и бросилась бежать.

Налетчики выстроились в круг, их огромные изогнутые сабли сверкали в лучах заходящего солнца, когда они взлетали вверх, чтобы обрушиться на кучку путешественников. На их головах были надеты черные тюрбаны, их лица были скрыты под черными платками, под густыми бровями сверкали демонические глаза, их пронзительные крики разрывали воздух.

Селена в растерянности поискала глазами Игнатия. Верблюды вырвались и вот-вот норовили ее затоптать. Рабы один за другим падали на землю под ударами ятаганов, как падают колосья пшеницы под взмахами косы. Песок и грязь взвились одним темным облаком, отовсюду неслись оглушительные крики и стоны раненых.

Вдруг Селена почувствовала, как кто-то схватил ее за руку и потянул в сторону. Это был Игнатий, тащивший ее за собой.

— Режь их лошадей, — рявкнул он и вложил ей нож в руку. Селена в ужасе уставилась на широкий клинок, а в следующий момент увидела, как Игнатий бросился перерезать сухожилия на передних ногах вставшей на дыбы лошади. Он промахнулся, и сабля разбойника оставила в его руке глубокую рану.

— Игнатий! — закричала Селена и хотела было броситься к нему, но тут примчалась следующая лошадь, она неслась прямо на Селену, сверкающие глаза всадника сверлили ее насквозь, а она стояла как вкопанная. Только когда всадник оказался совсем рядом и уже занес свою саблю для смертоносного удара, она прыгнула вперед, будто какая-то неведомая сила подтолкнула ее, и вонзила нож по самую рукоять в плоть коня. Животное пронзительно заржало и встало на дыбы.

Всадник упал, а Игнатий, взяв себя в руки, бросился на него и перерезал бандиту горло.

Все мысли и чувства словно исчезли. Тело Селены двигалось будто само по себе, а душа ее застыла от ужаса. Громко всхлипывая, она как безумная размахивала руками и все кружилась на одном месте, беспорядочно нанося удары вправо и влево, а вокруг были только кровь, крики и тучи песка.

И вдруг все кончилось. В одно мгновение стало так тихо, что тяжелое дыхание лошадей и бряцание их сбруи показались оглушающими. Она лежала, прижавшись к мертвому верблюду, радом валялся окровавленный нож. И тут она увидела Игнатия, он лежал в луже собственной крови. Он был мертв.

Чей-то грубый окрик прервал тишину. Селена ничего не поняла, так как не знала этого языка. И в следующий момент ей всунули в рот кляп и связали. Она не могла сопротивляться, когда один из разбойников поднял ее и закинул на спину лошади, будто какой-то мешок с зерном. Затем вся банда диким галопом поскакала прочь.

Кроме Селены пощадили также шестерых рабынь Игнатия, все они были молоды, мужчин и старух оставили в пустыне. Пленников повезли через скалистые горы, к северу от Пальмиры и дальше, на восток, в далекую пустыню, раскинувшуюся в стороне от всех путей и от Пальмиры.

Последней мыслью Селены перед тем, как она провалилась в благодатную темноту, была мысль об Андреасе.

Казлах взвесил на руке кошелек с золотом и смерил гостя расчетливым взглядом.

— Остальное получишь, когда подтвердится, что среди пленных есть девственницы.

Гость, покрытый слоем пыли от долгой скачки, жадно смотрел на кошелек.

— Четыре из них совсем юны, господин. Они, без сомнения, нетронуты. Что касается остальных… — Он пожал плечами.

— Это я выясню, когда осмотрю их. А пока возьми аванс, — Казлах бросил кошелек на пол, — после осмотра я пришлю тебе с рабом остальные деньги. Не показывайся больше во дворце.

Мужчина недоверчиво сощурил глаза. Мог ли он положиться на Казлаха, не скажет ли тот потом, что среди девушек не оказалось девственниц? Согласно его приказу, он должен был молниеносно напасть и исчезнуть с украденными девушками, прежде чем ветер нападения долетит до полиции. Но он не устоял перед искушением и прихватил, как ему казалось, совершенно необычное сокровище.

— Господин, — сказал он, поднимая с пола кошелек, — может быть, тебя заинтересует товар другого рода?

Казлах взглянул на него с презрением. Нападение на беззащитных женщин было еще не самым худшим деянием из тех, которыми славился пальмирянин. Поговаривали, будто он не гнушается и детьми, особенно мальчиками. Казлах предпочел бы вообще не иметь с ним никаких дел, но царица Лаша настояла, чтобы это малоприятное дело он взял под свою личную ответственность.

— Сделка завершена. Исчезни.

— Я хотел бы показать тебе кое-что совершенно особенное — нечто действительно очень интересное.

— Если ты сию секунду не исчезнешь, я велю тебя вышвырнуть, и тогда ты уже не увидишь остальных денег.

Пальмирянин развернулся, открыл дверь и сделал знак группе людей, ожидавших снаружи. Через минуту он снова повернулся к Казлаху, держа большой мешок из грубой кожи.

Раздражение лейб-медика достигло предела.

— Что это?

— Не хочешь взглянуть на это? — Пальмирянин вытащил мешок на середину комнаты, развязал его, осторожно сунул туда руку и вытащил ящик из эбенового дерева, инкрустированный слоновой костью.

Казлаха разобрало любопытство. Пальмирянин поставил ящик на стол, открыл крышку и изучающе взглянул в лицо врача.

— Это ящик с лекарствами, — заметил пальмирянин, — видишь? Очевидно, что он принадлежал состоятельному и знающему врачу.

Казлах осмотрел ряды маленьких баночек, чистых свитков папируса, ступку с пестиком, выдвижные ящички, тщательно исписанные египетскими иероглифами, материал для сшивания ран, иглы из косточек рыб. Обладателем этого ящика мог быть только очень образованный врач.

— Откуда это у тебя? — спросил наконец Казлах.

— Я нашел это при нападении на пути из Антиохии. Группа путешественников состояла из старого римлянина и его свиты. Несомненно, он и был врачом и, видимо, собирался остановиться в Пальмире.

Казлах кивнул. В Пальмире было больше врачей, чем где-либо в мире, даже больше, чем в Риме. Старый римлянин был бы там всего лишь одной рыбкой из многих в переполненном пруду, но уж, конечно, рыбкой не маленькой.

Казлах вытянул длинный тонкий палец и прикоснулся к каждому предмету, хранившемуся в ящике, будто зачарованный возможностями, открывающимися перед ним: прозрачный камень, кусочек серы, маленькая фигурка Исиды. Казлах хорошо понимал: в этом ящике было то, что можно было собрать за многие годы учения и практики.

Он вытащил один из маленьких флакончиков, открыл пробку и понюхал. Вещество, содержавшееся во флакончике, было ему незнакомо. Он осторожно поставил бутылочку на место и задумчиво посмотрел на ящик. Безусловно, он принадлежал врачу, получившему образование в Египте, нигде не готовили лучших врачей, чем в Египте.

В нем проснулась зависть — зависть к человеку, которому принадлежал этот ящик, к его образованию, которое он действительно мог получить в Александрии. Казлах никогда не имел счастья получить подобное образование. Все свои знания он завоевал, украл, коварно присвоил. Будучи новичком при дворе, Казлах заметил, какой властью обладал там лейб-медик, властью даже над царем и царицей, которые так же были подвержены болям и болезням, как и самые низкие из их подданных. Основы своих знаний в области медицины он получил от Малала, потом он испробовал свои знания и теории на придворных. Этот аптечный ящик поведал Казлаху о человеке, который пользовался преимуществами, от которых Казлаху пришлось отказаться. Это наполнило его завистью и злобой.

После недолгих размышлений лейб-медик подошел к ширме в дальнем конце комнаты, достал второй кошелек с золотом, чуть поменьше.

— Я покупаю этот ящик, — сказал он и бросил кошелек на стол.

Селена не знала, где находится. Первым ее ощущением была ужасная боль в руках, спине и ногах. Медленно приходя в себя, она почувствовала, что лежит на соломенной циновке. Хотелось пить. Она открыла глаза и увидела совсем рядом каменные стены, до них можно было дотронуться, если вытянуть руку.

Когда она попыталась сесть, из ее уст вырвался стон. Казалось, что пол поплыл у нее под ногами. Она снова опустилась на циновку и долго лежала, устремив взгляд в потолок, пытаясь привести в порядок перепутанные картины, всплывавшие у нее в памяти. Она вспомнила о смерти Меры, о вероломном нападении, скачку через пустыню, будто в кошмарном сне.

Услышав приглушенные всхлипы, она повернула голову и поразилась тому, что увидела. Она находилась в большой чистой комнате, пол которой был устлан коврами. Солнечный свет падал через окошко высоко под потолком. В центре комнаты стояли раковины с водой, чистыми салфетками и низкий стол с разными яствами.

Все это Селена заметила с первого взгляда, прежде чем взглянуть в другую сторону, на всех тех молодых женщин, которые сидели на корточках или лежали у стены, многие из них, с растерянными взглядами, тихо плакали и стонали.

Одна из женщин, в такой одежде, какой Селена никогда раньше не видела — в шароварах и широкой блузе, — встала и подошла к плачущей девушке. Она опустилась рядом с ней на колени заговорила на незнакомом языке, осторожно ощупывая ее при этом руками. Плачущая девушка вскрикнула от боли, и странно одетая молодая женщина убрала руку. Она была в крови.

Селена еще раз попыталась встать, очень медленно, что на этот раз ей удалось, и при этом у нее не закружилась голова. Прижав руку к ребру, причинявшему боль, она пересекла комнату.

Осмотрев рану на руке плачущей девушки, Селена сказала:

— Плохо дело. Нам нужно… — у нее вдруг закружилась голова, и она не смогла закончить фразу. Она прижала руку ко лбу и подождала, пока пройдет тошнота, — нам нужно остановить кровотечение, — выговорила она, — и промыть рану.

Девушка в странном одеянии непонимающе уставилась на Селену. Потом вскочила, будто внезапно поняла, о чем идет речь, и принесла раковину с водой. Вода была ароматизирована, как поняла Селена, а салфетки были сотканы из тончайшего льна. Слишком хорошо для пленных, подумала она и приготовилась обработать рану.

Когда незнакомец вошел в комнату, все девушки проснулись и попытались выяснить, что случилось и где они находятся, почему их всех держат в этом необычном помещении, Селена могла разговаривать лишь с теми женщинами, которые были рабынями Игнатия, так как языка других она не знала. И все-таки хрупкой девушке в шароварах удалось ей сообщить, что ее родина далеко на востоке, по ту сторону Инда, и что зовут ее Самия.

Казлах поискал среди аккуратно расставленных пузырьков в ящике и нашел синюю бутылочку с изображением жабы, символа Гекаты.

Сначала он испробовал средство на человеке, приговоренном к смертной казни и ожидавшем исполнения приговора. Убедившись, что у осужденного после приема нескольких капель горькой микстуры не наступило ухудшения, Казлах дал лекарство рабу, постоянно страдавшему лихорадкой. Лишь убедившись, что его лихорадка прошла, лейб-медик решил прописать настойку принцу.

Час был уже поздний, и в спальных покоях принца толпились безмолвные зрители. Жрицы Аллат размахивали сосудами с фимиамом, окутавшим всю комнату облаком терпкого дыма, и под звуки тамбурина выкрикивали все имена богини, призывая ее на помощь. А царица Лаша сидела у ложа сына, следя единственным зрячим глазом за каждым движением Казлаха.

На плечи он накинул шкуру леопарда. Блестящие черные волосы были гладко зачесаны назад на его маленькой голове. Неподвижно, будто в трансе, он сидел, склонившись над спящим принцем, и смотрел на него, не отрываясь и почти не дыша.

Из темноты по ту сторону окна, занавешенного тонкой, словно паутина, тканью, доносились крики ночных птиц. Полированный пол был залит отражавшимся от звезд светом. Над кронами пальм виднелся лунный серп Аллат. И в колеблющемся от ветра воздухе чувствовался запах полноводного Евфрата.

Первую дозу таинственного лекарства принцу влили по капле на закате. Все собравшиеся вокруг напряженно наблюдали за происходящим и видели, как мальчик инстинктивно сделал глотательное движение.

Казлах понятия не имел, какое количество настойки следовало дать больному, но все же не осмелился далее расспрашивать пленницу, потому что боялся, что она заупрямится и вообще больше ничего не скажет. Он, конечно, мог подвергнуть ее пытке, но где гарантия, что она будет говорить правду? Этим самым она могла сделать Казлаха невольным убийцей принца. Лучше держать ее взаперти. Если действовать правильно, то со временем можно будет вытянуть из нее все знания, а когда не останется ничего, чему она могла бы его научить, он ее убьет, чтобы уничтожить все следы ее существования и обеспечить сохранность тайны ящика с лекарствами.

Лаша сидела в зале, наполненном дымом фимиама, уставившись в одну точку. Казлах знал, что если и сейчас он не справится, то еще до рассвета умрет тысячей смертей. А если произойдет чудо и мальчик поправится…

Тихий вздох пролетел по залу, такой свежий, будто вздохнула сама река. Тяжелая пелена сна, под которой принц мог вот-вот задохнуться, казалось, спала. Казлах наклонился еще ниже и положил узкую длинную ладонь на царственный лоб. Потом снова схватил синий флакончик. Никто не знал, откуда он появился, никто не знал о ящике с лекарствами. Ни о девушке, его тайной пленнице.

Казлах поставил флакончик на стол и выпрямился. Все взоры устремились на чело ребенка. Звуки тамбурина и заклинаний стихли. Сосуды с фимиамом застыли в воздухе. Придворные стояли, будто окаменев. Их глаза наполнил страх. Если принц умрет, гнев царицы никого не пощадит.

Худенькое тельце под шелковым покрывалом шевельнулось, веки задрожали. Принц открыл глаза, посмотрел на царицу, свою мать.

— Мама… — произнес он.

Глаза Андреаса притягивали Селену. Они обладали магической властью, противостоять которой она была не в силах, даже если бы того хотела. Они были серо-голубого цвета, цвета штормового неба, и на них падала тень темных, сердито сдвинутых бровей, и все же, как ни странно, взгляд его был исполнен доброты и участия, его глаза были зеркалом нежной и любящей души.

Андреас притянул Селену к себе. Они крепко держались за руки. Их сердца начали биться быстрее, их дыхание стало прерывистым. В страстном желании она подняла голову и потянулись к нему губами. Андреас поцеловал ее, и она зашептала:

— Возьми меня, возьми меня скорей.

Страшный грохот разбудил ее. Она в ужасе села, не зная, ни где она, ни что с ней, но уже в следующую минуту поняла, что это был лишь сон. Она взглянула на окно. Шел дождь, гром-то и разбудил ее. Ежась от холода, она закуталась в тонкое одеяло и встала.

Многие побывали тут до того, как привели сюда Селену. Кто-то сделал выемку в стене под окном, чтобы можно было опереться ногой и дотянуться до зарешеченного окна и выглянуть наружу. Селена подтянулась повыше и увидела город с домами, которые, казалось, склонились и втянули головы в плечи, пытаясь спрятаться от шумного дождя. Прижав лицо к решетке, Селена бормотала:

— Андреас, любимый. Мы целуемся только в моих снах.

Уже девяносто дней подряд Селена стояла у окошка, прижимаясь лицом к железным прутьям, не спуская глаз с городских ворот и оживленной дороги, ведущей в далекую пустыню. Она непрерывно искала глазами одинокого всадника, которого все еще ждала. Он приедет, говорила она сама себе, крепко сжимая прутья решетки, пока руки не начинали кровоточить, а плечи не начинали ныть от боли. Селена была уверена, что Андреас последовал за ней из Антиохии в Пальмиру и слышал о нападении на один из лагерей. Девушка думала, что, не найдя ее в Пальмире, Андреас обыщет всю пустыню. Прошло уже три месяца, но ведь Пальмира очень далеко отсюда. Рано или поздно — в это Селена твердо верила — он сюда придет, поэтому она должна была его высматривать и быть готовой.

И все же в этот день Селена едва ли могла что-нибудь видеть сквозь потоки дождя, на улице копошилось всего несколько расплывчатых фигур. Взгляд Селены блуждал по улицам, изгибы и пересечения которых глубоко врезались ей в память, и посылала свою фантазию по пути, который она выбрала для побега. Ее мысли спешили по узким извилистым переулкам, перепрыгивали через стены и заборы и неслись в пустыню, навстречу Андреасу.

«Где в этот момент может быть Андреас? — думала она. — Может быть, он уже сидит здесь, на улице с яркими крышами, и греет руки у костра?»

Селена чувствовала, что холодный дождь так и норовит проникнуть ей в душу и утопить ее уверенность, но не могла этого допустить. Она вызвала образ пламени души и всю свою энергию направила на то, чтобы это пламя горело как можно ярче и не затухало. Она знала, что если сейчас предаться сомнениям — все пропало. Она должна сохранить бодрость духа и энергию ради Андреаса, ради Меры, чье завещание в смертный час разбудило в ней неведомые силы.

Ты избранная…

Ее взгляд был устремлен на пальмы, сгибавшиеся под натиском бури, но она не видела. Пред ее глазами проносились другие картины: роза из слоновой кости, золотое кольцо, брат-близнец по имени Гелиос, Андреас.

Селена выпустила из рук железные прутья и скользнула на пол. Она ходила по узкой каморке взад и вперед, чтобы не замерзнуть.

Она была одна. Других девушек, одну за другой, увели, одних к рабам, других, как Самию, индианку, за недолгое время заключения ставшую ей подругой, — в царский гарем. Наконец, и саму Селену перевели из большой светлой комнаты в эту отвратительную конуру.

Уже три месяца она влачила жалкое существование в этой каменной камере, она не знала, кто те люди, что держат ее взаперти, не знала, где находится и что предуготовила ей судьба. Она знала только одно: сдаваться нельзя. Она должна выдержать, сбежать, найти дорогу к Андреасу и найти свое предназначение.

Единственным утешением в этом мраке было для нее око Гора, которое она носила под одеждой и которое так никто и не обнаружил. Ее ящик пропал, единственное осязаемое напоминание о прошлом, о матери и о том, чему она училась, о священном искусстве исцеления. У Селены было такое чувство, что у нее украли все, что составляло ее личность и смысл ее существования. Но в те минуты, когда, казалось, боль ее вот-вот одолеет, ей стоило только положить ладонь на око Гора и она тотчас чувствовала облегчение. В цепочке жила душа Андреаса.

За дверью каморки вдруг послышались шаги, прервавшие ее хождение. Дрожа от холода и скрестив руки на груди, она остановилась и прислушалась. Ей стало страшно.

Неужели это опять ее истязатель? Человек, который мучил и пытал ее. Селена никогда не знала, когда он появится, иногда он приходил утром, иногда среди ночи, и всегда задавал вопросы.

— Что это значит? — спрашивал он и совал ей под нос клочок папируса.

Или:

— Скажи-ка, что это за порошок.

Селена знала, за чем он охотится — за ее врачебными тайнами. И она также знала, что только благодаря своим знаниям она до сих пор еще жива, они защищали ее от его ужасных угроз.

— Если ты не ответишь на мои вопросы, — предупреждал он в первый день ее пребывания в камере, — тебя отведут в гарем. Царь возьмет тебя, а когда ты ему надоешь, то тобой сможет пользоваться каждый, кто захочет. Ты будешь отвечать на все мои вопросы, понятно?

Эти угрозы повергли ее в ужас. Мысль о том, что мужчины будут пользоваться ею и передавать друг другу как вещь и в конце концов вышвырнут, потрясла ее до глубины души и одновременно вызвала отвращение. Как это возможно, спрашивала себя она, сбитая с толку, что один и тот же акт — соединения мужчины с женщиной — может служить двум совершенно противоположным целям?

Она тосковала по соединению с Андреасом, она видела это во сне, она почти все время думала об этом. Принять его в себя, ощутить его силу и огонь.

Селена прижала обе руки к животу. Шаги перед дверью камеры смолкли. Ключ со скрипом повернулся в замке.

Она принадлежит Андреасу. Он единственный мужчина, которому она когда-нибудь отдастся.

Дверь распахнулась, и незнакомец вошел в комнату. В одной руке он держал теплое одеяло. В другой — кубок.

Селена отшатнулась.

— Тебе холодно? — спросил он.

Она кивнула.

— Хочешь одеяло?

Она взглянула на мягкое шерстяное одеяло красно-золотого цвета, цвета полыхающего огня. О, как чудесно было бы закутаться в мягкое одеяло, наконец-то снова согреться. Она опять кивнула.

Он протянул ей кубок:

— Скажи, что это.

Прижавшись спиной к стене, Селена наклонилась и заглянула в кубок. Там лежало несколько листочков, источавших тонкий лимонный запах. Хотелось бы ей знать, откуда он взял эти листочки и почему для него так важно узнать все о них.

— Это лимонная мелисса, — сказала она.

— Для чего ее используют?

Его вопросы всегда удивляли ее. Откуда он знал, что речь идет о целебных растениях или травах, если очевидно, что он понятия не имеет, что это такое и что с этим делать?

— Чай из лимонной мелиссы успокаивающе действует на сердце и общее состояние, — ответила она.

— Это все?

Она снова взглянула на одеяло. Ее пальцы ужасно замерзли и потеряли чувствительность, а конечности ныли от холода.

Она в его руках. Только для того, чтобы продемонстрировать ей свое могущество, он заставил ее голодать в этой каморке. А потом он пришел с едой и вопросами. Когда она не смогла сказать, что излечит царя от импотенции, он приказал унести из каморки соломенный матрац, и ей пришлось спать на холодном камне.

Селена взглянула на двух стражников, стоявших позади него и преграждавших путь в коридор, а в конце коридора — на свободу. Если бы она просто могла убежать…

— Если мелиссу втирать в больное место, — произнесла она наконец, — она смягчает суставные боли и боли при ушибах.

Лицо с заостренными чертами было таким загадочным, будто маска, вырезанная из камня. И все же в глубине холодных как лед глаз Селена увидела ужасное одиночество, но незнакомец, конечно, не догадывался, что другие могли это видеть.

Ей было его жалко, и она его боялась. Она знала, что когда-нибудь придет день, когда у него больше не останется вопросов. Ей нужно бежать, прежде чем этот день придет, она должна как-то предупредить Андреаса.

— Пожалуйста, скажите, где я? Что это за город?

Казлах отвернулся, вышел из камеры, дал знак стражникам запереть дверь. Когда в коридоре все стихло и Селена осталась одна в темноте, она увидела, что одеяло он так и унес.

Королева Лаша стремилась к бессмертию, точнее, она намеревалась править и на небе, как царица над всеми богами.

Вера Лаши в загробную жизнь была столь же тверда и непоколебима, как стены ее громадного дворца. Она верила в семь сфер неба, в божественный суд, в кару небесную и воздаяние, равно как и в могущество богов. Боги жили в самой верхней сфере неба, высоко над небесным куполом, и жизнь их исполнена была вечного блаженства. Лаша знала, что как королева после смерти она, разумеется, будет принята в одну из высших сфер, но этого ей было мало. Она стремилась к самой вершине величия. Сами боги примут ее как свою.

Почти все время в своей земной жизни она отдавала приготовлениям к следующей жизни. В день коронации в возрасте двенадцати лет она начала строительство своей гробницы. С тех пор не прошло ни дня, чтобы она не посетила свое последнее пристанище.

Это должна быть такая же великолепная гробница, как у Клеопатры в Александрии, которая, по слухам, была даже роскошнее, чем гробница величайших фараонов. Это должен быть не просто дом вечности, а дворец, роскошное здание со множеством комнат, с ваннами и тронным залом, с сотней рабов, которых живьем замуруют здесь в день ее захоронения, с тем чтобы они могли служить ей в следующей жизни. Но не только гробница Лаши должна быть великолепнее, чем у ее матери и всех легендарных персидских королей, когда она уйдет в вечность; ее сокровищница тоже должна быть самой роскошной.

Лаша, которая полдня провела на строительной площадке, где она следила за работой каменотесов и советовалась со строителями, сидела теперь, полная дум, в своих покоях. По возвращении во дворец она получила дурное известие из гарема. Девственницы, которых три месяца назад поймали и привезли в Магну, не смогли излечить короля от импотенции.

Она боялась, что ей придется взять себе нового супруга. Этого нельзя было допустить ни в коем случае. Ведь своей цели — царствовать на небесах вместе с богами — Лаша могла достичь, только если она будет самой богатой среди богов. А сокровища, которые она тайно собрала в одном месте, ей удастся сохранить, только если старый Заббай останется ее супругом.

Муж Лаши не заботился о жизни после смерти и божественных почестях. Он был безбожным сластолюбцем, который жил только удовлетворением своей похоти. Когда она двенадцатилетней девочкой, не знавшей любви, оказалась в объятиях мужа, оставивших ее совершенно холодной, так что ему вскоре пришлось искать удовлетворения на стороне, — с того самого времени Лаша начала, не торопясь и тщательно все обдумывая, собирать сокровища для загробной жизни. Каждый раз, выступая против других государств и возвращаясь с богатой добычей, Заббай интересовался лишь девушками и женщинами, взятыми в плен. Когда вассальные короли Магны платили дань, он не обращал внимания ни на золото, ни на драгоценные камни, а был жаден лишь до подарков из плоти и крови. Все богатства стекались к королеве, которая теперь была одной из самых богатых женщин в мире.

Но мир этого не знал. Другим властителям нравится блистать своими богатствами, а Лаша собирала сокровища лишь для следующей жизни. Во дворце было достаточно богатств и роскоши, чтобы впечатлять врага или друга и поддержать Заббая в хорошем настроении, все же богатства, которые помимо этого стекались в Магну, отправлялись непосредственно в сокровищницу гробницы, день и ночь охраняемую стражниками, лишенными языков, чтобы Лаша могла в день смерти вознестись в седьмую сферу и ослепить своими богатствами богов.

Только таким образом могла она обеспечить себе место среди богов. Они примут ее в свои ряды и возведут на трон, провозгласив владычицей небес, чье сияние ярче, чем сияние Исиды и Иштар.

Но теперь…

Заббай был импотентом. Это означало, что его придется устранить. Дело в том, что царь-импотент приносит несчастье всему городу. Плодовитость царя связана с плодовитостью его народа; если она иссякает, умирает и город. А если Заббай будет устранен, Лаше придется взять себе нового мужа, молодого принца на вершине его мужской силы, который, несомненно, из честолюбия тут же обратит свои взоры на гробницу Лаши, чтобы употребить ее сокровища, которые она так тщательно собирала на свои нужды.

Она сжала руку в кулак и яростно ударила по подлокотнику кресла. Как глупа и недальновидна была она, отказываясь из чувства противоречия исполнять свои царские обязанности. Много лет назад она могла зачать ребенка с Заббаем, наследника мужского пола, который сейчас был бы достаточно взрослым, чтобы занять место отца — под руководством матери, разумеется. Но она ждала слишком долго, свой долг она исполнила лишь тогда, когда главная жрица сказала ей, что так велела богиня. Это единственное слияние с Заббаем принесло плоды. Она зачала и родила сына, но он все же был слишком юн, чтобы заменить отца.

— Моя царица!

Лаша подняла глаза. Главная жрица Аллат вошла в комнату.

— Зачем ты беспокоишь меня сегодня?

Жрица старалась держаться сбоку, чтобы не стоять прямо перед царицей.

Всякий раз, когда та принимала ее, она садилась так, чтобы был виден только здоровый глаз. Если кто-то осмеливался смотреть ей в лицо, и особенно на большой изумруд, скрывавший слепой глаз, он приговаривался к смерти, так сильно было тщеславие царицы.

— Я пришла спросить тебя: что происходит с твоим царственным супругом? Народ Магны волнуется. Его импотенцию воспринимают как дурной знак.

Лаша не ответила. Закутавшись в шелк, украшенный драгоценными камнями, она сидела на троне, положив ноги на подушку, и неотрывно смотрела на мрачную тень, которая, казалось, подтрунивала над ней.

— Я пришла спросить: собираешься ли ты предоставить ему также и последнюю девственницу?

Царица вскочила.

— Что ты там несешь? — воскликнула она.

— Я говорю о последней девушке, — видимо, ее придерживают для особой цели.

Теперь Лаша смотрела прямо на жрицу, и та опустила глаза.

— В башне, — объяснила жрица, — держат молодую, очень красивую девушку, на долю которой, видимо, выпало особое предназначение. Никому не дозволено ее видеть.

— Откуда ты знаешь?

Жрица пожала плечами.

— У меня много друзей, моя царица. Среди тех, кто готовит пленнице еду, и тех, кто день и ночь охраняет ее камеру.

«И враги у меня есть, — думала она, — об уничтожении которых я позабочусь». Она завидовала власти Казлаха и надеялась, что эти сведения, за которые она заплатила высокую цену, — именно то оружие, которое ей нужно, чтобы устранить его.

— Кто упрятал ее туда? — спросила царица.

— Казлах, моя царица.

— Приведи ее ко мне, — тихо сказала царица Лаша.

— Мне нужен огонь из храма Исиды, — наказала Селена рабыне, которую дали в ее распоряжение.

Немая рабыня знаками дала ей понять, что Исиду в Магне не почитают, и показала на серп луны, символ Аллат, висевший у нее на шее.

— Тогда принеси огонь вашего бога.

Селене стоило невероятных усилий, чтобы сделать все необходимые приготовления. Она так нервничала, что у нее тряслись руки.

Это мог быть только знак богов! Знак того, что они освободят ее из этого заточения и укажут путь к свободе. Ее молитвы услышаны! Вернуть человеку зрение — значит, совершить великое чудо! Селена не сомневалась, что царица вознаградит ее за это.

«Я попрошу свободу, — думала она про себя, когда мыла руки и готовила иглы и медикаменты. — Я попрошу, чтобы меня отвезли на дорогу в Антиохию, и я смогу вернуться к Андреасу».

У Селены стало так радостно на душе оттого, что она сможет наконец покинуть это место, этого человека, который мучил ее три месяца. От возбуждения девушка с трудом могла сосредоточиться на работе. Но она знала, что должна взять себя в руки, потому что свободу ей подарят лишь в том случае, если операция пройдет успешно.

А Селена еще никогда не делала подобных операций.

С нежностью потрогала она пузырьки в ящике, каждый из них был для нее как вновь обретенный друг: бутылочка с тимьяновым маслом, маленький мешочек с корнями одуванчика, драгоценные цветки лаванды, высушенные и сложенные в деревянной коробочке.

Теперь она знала, что все травы, которые Казлах показывал во время своих визитов, были взяты из ее собственного ящика, просто она не узнала в них именно те травы, которые сама с любовью собрала и сохранила. Листья козельца везде одинаковы, и когда Казлах показал их и спросил, для чего они используются, Селена сказала:

— Его используют для компрессов при резаных ранах и ожогах. — Объясняя, она не знала, что говорит о листочках того растения, которое собирала и обрывала собственными руками.

Когда рабыня вернулась из храма со священным огнем, Селена наполнила водой кубок и нагрела его на этом огне. После того как вода закипела, она бросила туда семян фенхеля.

— Святой дух фенхеля, яви свою целебную силу в этом чае, — сказала она и отставила кубок в сторону, чтобы остудить чай. Он понадобится ей только после операции, чтобы промыть глаз и предотвратить воспаление.

Она взяла в руки иглу. Ей еще не приходилось работать с ней, хотя она не раз помогала Мере, когда та удаляла пациенту катаракту. Задумчиво смотрела она на длинную, тонкую иглу, лежавшую у нее ее ладони, легкую, как крыло мотылька, и в то же время тяжелую, как стены этого дворца. Этим тончайшим инструментом из твердой бронзы она либо вернет королеве зрение, либо убьет ее.

Селена положила иглу рядом с огнем. Если ее рука будет тверда и уверенна и операция пройдет успешно, то скоро она уже будет на пути домой. Но если она сделает ошибку, то будет обречена.

Селена подняла руку к груди и прижала к оку Гора. Если я и вправду послана богами, думала девушка, пусть они сегодня вечером ведут мою руку. Вы не могли послать меня сюда, чтобы оставить здесь умирать. У меня есть предназначение. Я должна вернуться к Андреасу. А для этого путь к свободе должен быть для меня открыт.

Селена снова взяла в руку иглу и ввела ее в пламя огня.

— Святой дух огня, — пробормотала она, — очисти эту иглу и прогони злых духов, приносящих болезнь и смерть.

Девушка закрыла глаза и собрала все свои душевные силы, чтобы направить их в руки. Ей казалось, будто она родилась во второй раз, будто все время заточения было только дурным сном, всего лишь подготовкой к тому, что ждало ее впереди.

И вдруг Селена поняла, что эти три месяца и были ее посвящением, которое она с матерью должна была пройти высоко в горах у Антиохии. Теперь она поняла, что боги привели ее в этот дворец, чтобы подготовить к последнему ритуалу: ей предстояло впервые в жизни совсем одной, без посторонней помощи, проявить свое искусство, которое она до сих пор изучала. Теперь никто не мог ее поддержать, ни Мера, ни Андреас. Это был шаг к независимости, к самостоятельной целительской деятельности.

— Это называется катаракта, — сказал Казлах гнусавым голосом, когда Селена вошла в спальные покои, — это пелена на зрачке, которая мешает глазу видеть.

Когда Лаша очнулась, все еще немного пьяная от наркоза, введенного ей, она осторожно ощупала лицо и поняла, что изумруд вновь прикреплен у нее над глазом. И тут она почувствовала, как хорошо знакомая рука сжала ее запястье. Это был Казлах.

— Что случилось? — спросила Лаша.

— Все позади.

— Все прошло успешно?

— Это ты должна сказать нам, моя царица.

Опираясь на двух придворных дам, она села в постели и потребовала зеркало.

Застыв от напряжения, Селена смотрела из своего угла, как с глаза королевы удалили изумруд. Лаша взяла в правую руку блестящее медное зеркало, левой она крепко держала масляную лампу поднеся ее поближе к лицу, и открыла глаза.

С криком она бросила зеркало и взмахнула рукой перед лицом.

Среди собравшихся придворных пробежала волна страха.

— Как больно! — закричала Лаша, прижав руку к левому глазу. — Ужасно больно! — кричала царица.

Селена пришла в ужас. У нее не должно быть боли, пронеслось в ее голове. Операция прошла без крови, глаз не задет. По крайней мере, когда она в последний раз осматривала глаз, он был невредим, но с того момента прошел час, а за этот промежуток времени, пока все ждали, когда царица очнется, Селена заметила, что Казлах неоднократно склонялся над лицом пациентки, — судя по всему, чтобы получше разглядеть глаз.

— Дайте мне зеркало, — приказала Лаша, взяв себя в руки.

— Моя царица, очевидно, операция не удалась.

Лаша требовательно протянула руки, и ей передали зеркало. На этот раз она открыла глаза в естественном освещении помещения. Она вздрогнула, но зеркало не опустила. А открыв глаза в третий раз, сказала:

— Боль прошла. Это просто свет лампы резал мне глаза. — После небольшой паузы она добавила: — Это чудо. Я вижу.

Возбужденный гул голосов последовал за ее словами, но королева тут же заставила их замолчать.

— За то, что ты сделала, — сказала она Селене, — боги благословят тебя. Подойди поближе, дитя мое, я хочу тебя вознаградить.

Сердце Селены радостно забилось. Завтра, предвкушала она. Я попрошу, чтобы мне разрешили отправиться завтра на рассвете.

— Раз Аллат так милостива, — сказала царица Лаша, — и в благодарность за то, что ты для меня сделала, ты умрешь безболезненно.

Селена уставилась на нее, ничего не понимая. Потирая лоб, Казлах дал знак стражникам у дверей, и в следующее мгновение ее схватили сильные руки. Пока один из стражников вязал Селену по рукам и ногам, другой достал короткий нож и обрезал ее длинные волосы. Все произошло так быстро, что Селена едва успела понять, что произошло.

Ее бросили на колени перед царицей и сунули в руки кубок, содержавший вино, смешанное со снотворным.

— Тебе повезло. О да, тебе повезло, — сказала царица, в то время как Селена смотрела на нее, не веря своим ушам.

Казлах, стоявший рядом с царицей, бросил на Селену взгляд, объяснявший все, — если такая, как ты, прикасается к царскому телу, она приговорена.

— Подожди, — сказала Селена, которая вдруг поняла, что случилось.

Но царица ее не слушала. Она вознесла руки и обратилась с молитвой к великой богине, в то время как два стражника заняли свои места справа и слева от Селены. Она видела, как один из них поигрывал мечом.

— Нет, — бормотала Селена, когда тяжелая рука наклоняла ее голову. Краем глаза она видела, что ее волосы, обрезанные грубой рукой, едва доставали щек, и ощутила затылком холод. Ей собирались отрубить голову.

— Пожалуйста, — прошептала она и увидела на блестящем мраморном полу огромную черную тень поднимающегося меча. Ощутив легкое, холодное прикосновение клинка, она покачнулась под тяжестью невыполненного удара.

И тогда она услышала, как царица сказала:

— Поднимись, Фортуна. — И стражники освободили ее от оков.

Сбитая с толку, она неподвижно смотрела на царицу, а стражники в это время помогали Лаше подняться на ноги и поддерживали ее, потому что ноги отказывались держать женщину.

— Селена из Антиохии мертва, — объявила царица властным голосом, — запишите это, — она кивнула писцам, — в этот день родилась Фортуна из Магны. Подойди сюда, дитя мое.

Поддерживаемая стражниками, Селена заковыляла к трону и остановилась, словно оглушенная, перед царицей, которая спустилась к ней и теперь рассматривала свою новоиспеченную подданную двумя чистыми и зоркими глазами.

— Я назвала тебя Фортуной, потому что ты принесла мне счастье. Теперь ты будешь носить это имя. Селена мертва, ты родилась заново.

Золотая цепь, на которой капельками висели рубины, сверкала в руке царицы. Она надела ее Селене на шею, символ «обезглавливания», которому Селена только что подверглась.

Потом Лаша отступила и, к ужасу Селены, объявила, громким голосом:

— Отныне ты всегда будешь при мне. Фортуна из Магны, сегодня начинается новая жизнь для тебя в моем доме.

Побег.

Это было единственное, о чем Селена могла думать. Прочь из Магны, назад, к Андреасу, назад, на дорогу, которая приведет ее туда, где ей предназначено быть судьбою.

Риск был велик. Ее могли схватить еще до того, как она успеет выбраться за пределы дворца. Каждого, кто осмеливался идти против ее воли, Лаша наказывала самым суровым образом. Селена слишком хорошо помнила, какая судьба постигла молодую горничную и офицера царской охраны, осмелившихся бежать, — молодого человека кастрировали, а девушку похоронили заживо. И даже если удастся бежать из дворца, там, снаружи, ее ждет огромная, безжалостная пустыня.

И все же Селена хотела попытаться. Царица и армия немых стражников не смогут помешать ей продолжить путь, который должен был привести ее к тому, что было предназначено ей судьбою. Ты избрана богами, так говорила ей Мера. И тот римлянин, который умер у Меры на руках, он ведь тоже сказал, что ей определено особое предназначение в этом мире.

И как я должна исполнить свое предназначение в этой тюрьме, спрашивала она себя, торопясь в гарем. Лечить воображаемые болезни разжиревших придворных не имело ничего общего с искусством исцеления. Селена была убеждена, что она рождена творить настоящее добро, дабы исполнить свое священное предназначение. Она поняла это в тот день, когда Андреас открыл ей ворота в новый мир. Но ей никогда не удастся исполнить эту мечту, если она не вернется к нему и золотому кольцу, которое, по словам Меры, должно было ей все объяснить.

Лаша развлекалась с одним из своих любовников, молодым человеком, которого привезли из города и с которым она собиралась провести остаток дня. Селена всегда пользовалась этим обстоятельством, чтобы сбегать в королевский гарем и побыть со своей единственной подругой Самией, индианкой, которую два года назад взяли в плен, так же как теперь и ее саму. Здесь, в уединении, где их никто не мог побеспокоить, — рабы и рабыни Селены не имели доступа в эту часть гарема, а все остальные женщины, спасаясь от невыносимого полуденного зноя, спали в этот послеобеденный час, — подруги обычно обсуждали план побега.

Селена нашла Самию через месяц после своей «смертной казни», в то время как весь дворец был занят приготовлениями к дню зимнего солнцестояния. Как и другие пленницы, Самия оказалась не в состоянии излечить короля от импотенции и поэтому была отправлена в гарем, где и жила теперь, забытая всеми. Почти с первой же встречи девушки начали составлять план побега и с тех пор почти ни о чем больше не говорили.

Селена огляделась. На каждом шагу во дворце ее подстерегали враги и шпионы. Даже несмотря на покровительство царицы, она не могла чувствовать себя в безопасности, ибо у нее был враг, почти такой же могущественный, как и сама Лаша, враг, у которого в каждом уголке дворца было по шпиону и который только и ждал, чтобы отомстить девушке, унизившей его публично, — Казлах, лейб-медик.

Солнечный свет лился через открытую дверь, мимо которой проходила Селена. И вдруг ее охватила глубокая печаль. Вид летнего сада по ту сторону ворот напомнил ей о том дне, когда она встретила Андреаса. Она стояла на пороге своего шестнадцатилетия и верила, что впереди ее ждет чудесная жизнь. А потом? Ее мечта лопнула, и судьба повернулась так, что она очутилась в плену.

«А что стало с моим любимым? — думала она. — Что он сделал, когда обнаружил, что меня нет? Ищет ли он меня еще? Может, он меня уже забыл? Нет, он меня не забудет, мы навеки связаны друг с другом».

Люди, проходившие мимо, почтительно приветствовали Селену, направлявшуюся в гарем, ведь она была как-никак личной врачевательницей царицы. Внешне Селена ничем не отличалась от остальных обитательниц царского дворца. Как и все женщины, она носила платок, скрывавший нижнюю половину ее лица, — свидетельство арабского влияния на Магну. У нее снова отросли волосы до плеч. Заплетенные в тугие косы и уложенные на затылке, они были скрыты под голубым покрывалом цвета лаванды. Ее лоб украшала золотая цепочка, увешанная золотыми монетами, длинное широкое платье было подвязано на талии поясом, расшитым драгоценными камнями. По велению царицы Селена начала пользоваться косметикой.

Перед самым гаремом она замедлила шаг, так что не ожидавшие этого рабыни, следовавшие за ней, налетели друг на друга. Эти рабыни сопровождали ее повсюду, в любое время суток они были рядом, наблюдали и шпионили за ней, докладывая царице обо всем, что она делала. Одна из рабынь — Селена не знала, кто именно, — нашла письмо, которое она написала Андреасу и хотела переправить за пределы дворца, чтобы там передать путешественнику, едущему в Антиохию. Рабыня отдала письмо Лаше. С тех пор Селену ни на минуту не оставляли одну.

Два стражника распахнули перед ней створки дверей, потом открылись внутренние ворота, охраняемые евнухами. Селена оставила рабынь в коридоре и вошла, наконец, одна, в роскошную комнату, залитую светом послеобеденного солнца.

Она сняла платок и улыбнулась красивому молодому евнуху в ответ на его приветствие. Его звали Дарий, он был взят во дворец евнухом совсем недавно и теперь входил в число тех, кто охранял наложниц. Он пробыл здесь всего только несколько недель, но и этого времени оказалось достаточно, чтобы заставить биться чаще истосковавшиеся по любви сердца.

Еще в раннем детстве Дария продали в рабство. Единственное, что осталось от того времени, — это смутное воспоминание о цветущем саде, о поющей женщине и о зеленой реке по ту сторону какой-то стены. И только один сон преследовал его постоянно: снова и снова ему снилось, будто чьи-то большие крепкие руки хватают его, накидывают на голову мешок, сажают на лошадь, которая несет его далеко-далеко от зеленой реки. Потом он видит себя среди других мальчиков, как все они сбились в кучу, а потом этот ужасный, постоянно повторяющийся кошмар — кровь, текущая потоками, убийственная боль, и вот он с ужасом обнаруживает, что его зверски изуродовали. Все это случилось так давно, что он уже точно не помнил, что было во сне, а что наяву. Теперь для него существовала только реальность настоящего — после долгих лет странствий от одного хозяина к другому этот чувствительный молодой человек, видевший в будущем лишь мрак бесконечных лет одиночества, осел на какое-то время в царском гареме Магны.

Селене от всего сердца было жаль евнуха, которому приходилось страдать не только от самой неволи, но и от козней женщин, которых он охранял. Как он ничего не мог поделать со своим мягким характером и со своей юношеской красотой, так и несчастные женщины гарема ничего не могли поделать со своей неудовлетворенной страстью, со своим жгучим желанием.

Гарем одновременно очаровывал и отталкивал Селену. Женщины жили здесь как в золотой клетке. Многие из них, с тех пор как их в детстве привезли сюда, ни шагу не ступили за порог тяжелой запертой двери; многие из них, родившиеся в гареме, вообще не знали ничего иного, кроме клочка голубого неба над внутренним двором. Здесь жили молодые и старые женщины, красивые и уродливые, умные и глупые, и все они не имели других проблем, кроме одной — какой платок сегодня выбрать. С одной стороны, избалованные, с другой — презираемые, так они и жили, проводя день за днем в играх и болтовне, растили своих детей и томились от скуки. Такому привлекательному молодому человеку ничего не стоило бы извлечь пользу из этой ситуации. Некоторые евнухи, с умом даря свою благосклонность, научились обеспечивать себе комфортную жизнь. Некоторые женщины в гареме, дочери или сестры восточных правителей, располагали огромными богатствами и властью. Дарий был одним из тех кастратов, которые были способны к сексуальным отношениям, Заббаю же было безразлично, были ли у его наложниц любовники, главное, чтобы они не беременели.

И все же Дарий не позволял втягивать себя в придворные интриги и не продавал свое расположение той, кто предложит самую высокую цену. Потому что в ту ночь, когда его, измученного и униженного, привезли во дворец, он впервые в жизни влюбился.

Он поприветствовал Селену дружеским рукопожатием.

— Все в порядке? — спросила Селена и озабоченно огляделась.

Он кивнул и сказал, что Самия ждет ее у пруда с лотосами.

Дарий, как и большинство придворных, испытывал определенное благоговение перед Селеной. Правда, его еще не было тогда в Магне, когда она сделала операцию царице, а затем исцелила царя от импотенции, но он много слышал о том, как эта молодая девушка из Антиохии вернула царю здоровье. Во дворце ходили слухи, что в жилах Фортуны течет кровь древней египетской волшебницы.

Селена помахала подруге, поджидавшей ее в другом конце двора. Именно Самия помогала Селене в ту первую жуткую ночь во дворце, когда нужно было оказывать первую помощь девушкам, попавшим в плен. Именно Самия делила с Селеной боль и страх, когда одну за другой девушек уводили к царю, пока и ее тоже не увели. Перед тем как расстаться, девушки крепко обнялись, обливаясь слезами, и с тех пор между ними установилась прочная внутренняя связь, которая сохранилась и месяцы спустя. Самия была, после Меры, первой подругой Селены.

После того как они обнялись и поцеловались, Селена села у пруда, ей не терпелось рассказать последние новости. Печальное выражение в глазах подруги она заметила не сразу.

— Они приезжают через две недели, — торопливо сообщила Селена и бросила осторожный взгляд через плечо. Дарий стоял на страже у арки ворот. — Посольство из Рима. С большой свитой. Говорят, им отдадут новый флигель дворца. Ты только подумай, Самия! Во дворце поднимется страшный переполох и суета. И тут уже нам непременно представится какая-нибудь возможность бежать.

Когда Самия подняла глаза, Селена поняла, что та недавно плакала.

— Про римское посольство я все уже знаю, — сказала Самия еле слышно. Она смотрела куда-то мимо Селены, ее взгляд был устремлен к Дарию. — Они заберут Дария.

Селена в ужасе обернулась, только теперь она поняла, почему у Дария было такое несчастное выражение лица.

— Зачем? — спросила она и наклонилась поближе к Самии. — Зачем он им?

Слезы опять брызнули у Самии из глаз.

— Царь хочет подарить императору Тиберию двадцать женщин из своего гарема. А Дарий будет их сопровождать.

Селена в ужасе отшатнулась:

— В Рим? Дария увезут в Рим?

Она вспомнила тот вечер четыре месяца назад, когда впервые встретила Дария. Тогда ей передали по тайной цепочке — через евнуха, стражника и горничную, — что Самия просит ее немедленно прийти, и тотчас же отправилась в гарем, осторожно пробираясь по темным переходам, молясь только о том, чтобы царица не проснулась и не хватилась ее. Здесь, в дальнем углу сада, она нашла свою подругу, которая, не обращая внимания на дождь, сидела под ивой и держала на коленях голову молодого человека, потерявшего сознание. Это, как объяснила она Селене, был евнух, прибывший вчера в гарем. Он пытался повеситься на шелковом платке. Самия первой обнаружила и спасла его. Потом Селена ухаживала за ним вместе с Самией, пока он не выздоровел.

Селена очень привязалась к этой влюбленной паре, делившей с ней ее заточение. Самия и Дарий были единственными, кто знал ее историю, кто знал про Андреаса и ее веру в свое особое предназначение. Они были единственными, кто звал ее Селеной, а не Фортуной, именем, которое она ненавидела. То, что они знали ее тайну и звали ее настоящим именем, давало Селене ощущение, что она сохранила самое себя и свое прошлое, которое Лаша хотела у нее украсть.

— Может быть, все-таки удастся как-нибудь устроить, чтобы ты поехала вместе с ним, — сказала Селена, которую никогда не покидала боль разлуки с Андреасом.

Но Самия покачала головой:

— Нет, не удастся. Боги покинули меня.

— Попробуй как-нибудь затесаться в толпе, их же будет много, и поедешь вместе с ним в Рим, — прошептала Селена.

— Поедут только двадцать наложниц. Стражник пересчитает их и, конечно, заметит, что среди них одна лишняя.

— Тогда поменяйся с кем-нибудь. Дай денег.

Самия опять покачала головой:

— Селена, я все это уже перепробовала. Всех переспросила. Все хотят ехать сами. Никто ни за какие деньги не хочет поменяться со мной. Они хотят увидеть Рим.

Селена опять обернулась и взглянула на Дария.

В тот день, когда его привезли во дворец, все его тело было синим от тумаков и щипков, которыми наградили его стражники. Женщины, жадные до новостей и происшествий, обступили его со всех сторон, чтобы получше разглядеть. Они стояли и беззастенчиво обсуждали его, еще больше унижая своими замечаниями и домыслами. Единственное, чего он хотел, — это поскорее покончить с этой жалкой жизнью. Ночью он выскользнул из гарема, чтобы повеситься. Но за четыре месяца, прошедших с тех пор, Самия и Селена снова научили его любить и доверять, радоваться жизни и надеяться на лучшее. Теперь же, если Дария увезут в Рим, у них больше не будет будущего.

— Я придумала, — выпалила Селена. — Ты не можешь присоединиться к отъезжающим, так как это бросится в глаза. Значит, ты должна остаться здесь, а это означает разлуку с Дарием.

— Я все это знаю, Селена.

— Тогда слушай внимательно. Ведь если Дарий останется здесь, вас не разлучат.

— Но он должен ехать. Ему приказали.

— Он останется, а я поеду вместо него.

— Ты? — Самия уставилась на нее. — Нет, ничего не получится.

— Почему не получится? Мы с ним почти одного роста и сходного телосложения. Ночью темно, и все кажутся одинаковыми. К тому же тут будет такая неразбериха — солдаты поведут женщин к лодке, которая должна ждать их на реке, будут стоять страшные крики, вопли, слезы расставания, а я там, среди них…

— Селена, ты сошла с ума, — тихо сказала Самия, но ее голос выдал волнение.

Селена шепотом изложила Самии свой план. Все будет совершенно просто. Никто не заметит, что евнух, сопровождающий женщин, натянул на голову капюшон своего походного плаща. Конечно, женщин будут поторапливать, чтобы кто-нибудь вдруг не сбежал. К тому же будет темно, потому что корабль должен отправиться в полночь.

— Но, Селена, — вставила Самия, — неужели ты действительно собираешься ехать переодетой до самого Рима? Тебя обязательно обнаружат.

— Я не собираюсь ехать в Рим, — возразила Селена. — Я покину корабль при первой же возможности, даже если мне придется прыгать за борт. Единственное, что мне нужно, — выбраться за пределы дворца.

После долгих препирательств Самия и Дарий наконец согласились с планом. В ночь отправки Селену под каким-нибудь предлогом вызовут в гарем. Вечером она подмешает Лаше что-нибудь в вино, чтобы она заснула и никто не хватился бы Селены до рассвета. И пока путешественники будут разбираться — с рабами, багажом и стражей, — Селена и Дарий поменяются одеждой. После этого он спрячется где-нибудь во дворце — укромных уголков там достаточно — и разработает какой-нибудь план их побега с Самией из Магны.

— Где ты была? — спросила царица. — Я звала тебя.

— Прости, моя царица, — ответила Селена и поставила свой ящик с лекарствами на стол, — мне нужно было немного размяться.

Лаша, одетая в драгоценный пурпурный шелк и напудренная золотой пылью, дотягивалась на своем ложе.

— Ты двигаешься достаточно. Дай мне что-нибудь от боли. Мое ежемесячное недомогание наступило неожиданно, и теперь у меня тянет низ живота.

Радуясь, что она может чем-то заняться и тем самым хоть как-то скрыть овладевшее ею возбуждение, Селена открыла свой ящик.

Лаша вступила в ту фазу жизни, когда течения, вызванные луной, постепенно иссякают, и ее цикл стал нерегулярным.

Пока Селена возилась со своим ящиком, она огляделась в этих шикарно убранных спальных покоях в поисках юноши, с которым Лаша провела вторую половину дня. Она понятия не имела, что делали с мужчинами после свидания с царицей, обычно Лаша только один раз использовала каждого юношу. В свои семьи они, конечно, потом не возвращались.

Капнув несколько капель напитка Гекаты в кубок вина, Селена выглянула на террасу. Только однажды выходила она в город, когда Лаша наносила визит в стаи бедуинов, остановившихся на лето в одном из близлежащих оазисов. До Лаши дошли слухи о необычных танцовщицах, которые умели, лежа на спине, с помощью одних лишь мускулов живота перелить вино из одного кубка в другой. Она захотела увидеть это собственными глазами. Всякий раз, когда на Лашу нападало такое настроение, что ей непременно нужно было посмотреть необычное представление или какую-нибудь редкость, — она обычно выезжала из дворца с большой свитой. Не меньше двухсот человек сопровождали ее в таких поездках.

Селена в тот день путешествовала в закрытых носилках, следовавших за царским паланкином, и пока процессия двигалась через весь город, она то и дело приподнимала занавес, чтобы выглянуть наружу.

То, что она увидела, наполнило ее ужасом.

После долгих месяцев жизни в роскоши и изобилии Селена не могла поверить своим глазам, увидев грязь и нищету на улицах Магны. Одна картина особенно глубоко врезалась ей в память и теперь всплывала перед ее глазами всякий раз, когда она протягивала царице кубок: орущая, возбужденная толпа, собравшаяся у дворцовых ворот, — инвалиды и попрошайки, маленькие девочки с тощими младенцами на худых руках, мужчины без ног или без рук, с гноящимися глазами, с распухшими от болезни лицами. Все они толпились перед дворцом, обманывая себя надеждой, что близость к царице, этой богине во плоти, излечит их.

Позже Селена узнала, что в Магне нет места, куда эти люди могли бы обратиться в случае крайней необходимости. Здесь не было храма Эскулапа, где больной мог бы найти убежище на ночь и предаться надежде, что во сне к нему придет бог и исцелит его. Только богатые могли позволить себе личного врача, у остальных же — людей среднего класса, так же как и у бедных, — не было никого, кому они могли бы довериться в случае недомогания или болезни.

— Ты что, заснула? — спросила Лаша.

Селена покачала головой, пытаясь поскорее избавиться от гнетущих воспоминаний. В Антиохии она тоже задумывалась о судьбе больных, но там у них был хоть кто-то, к кому они могли обратиться за помощью: храм Эскулапа, маленький домик Меры, вилла Андреаса, врача.

Здесь я могла бы помочь, подумала Селена и взяла у царицы кубок, чтобы ополоснуть его. Если бы я была там, на улице, я действительно могла бы лечить, вместо того чтобы сидеть в этой клетке и творить «чудеса».

Излечение царя Заббая от импотенции не было чудом, но об этом знала только Селена. Даже Казлах, лейб-медик, не понял, что причиной заболевания царя было всего-навсего ожирение.

Мера описывала Селене болезнь, которую греки называли diabetes mellitus, к симптомам которой относились частое мочеиспускание и сильный запах меда от мочи. Если болезнь начиналась в детстве, это означало верную смерть, если она проявлялась лишь в зрелом возрасте, то часто можно было остановить ее развитие за счет снижения веса больного.

По причинам, до сих пор неизвестным, объясняла Мера дочери, ожирение у взрослых приводит иногда к заболеванию диабетом. Поэтому снижение веса во многих случаях может привести к остановке развития болезни.

Когда Селена впервые осматривала царя в присутствии семидесяти слуг, врачей и придворных, она не могла понять, чего ему не хватает. Но когда ей описали симптомы — чрезмерная жажда, постоянное чувство голода, частое мочеиспускание, — Селена вспомнила то, чему ее учила Мера. Она исследовала мочу царя и установила, что она сладкая, как мед. Заббай действительно страдал диабетом, а так как Селена знала, что эта болезнь может привести к импотенции, она сказала себе: если вылечить эту болезнь, то, вероятно, можно избавиться и от импотенции.

Так что Заббаю была предписана строгая диета. Постепенно жир начал спадать, и уже через шесть месяцев, впервые за последние два года, он снова смог познать женщину.

Селена совершала и другие чудеса. Старого визиря царицы уже много месяцев мучил ужасный зуд на голове. Селена вылечила его с помощью лечебной смеси из серы и кедрового масла, у главного евнуха, которому она прописала напиток Гекаты, перестали болеть суставы, а принц избавился от поноса, после того как сел на предписанную ею рисовую диету.

Было во дворце и несколько серьезных больных, которым Селена была бы рада помочь, но большинство недомоганий, от которых страдали придворные, оказывались в конце концов надуманными, и происходили они по большей части от скуки и безделья. Живя во дворце, она чувствовала, будто ей навязали роль волшебницы, но ничего не могла с этим поделать, там же, на улице, она могла исполнить свое предназначение и принести пользу.

Царица не отрываясь смотрела на Селену. Она гордилась красотой своих глаз и после удачной операции начала делать их еще больше и красивее с помощью капель белладонны из ящика Селены. Этот наркотик увеличивал зрачок, это придавало глазам Лаши несколько странное выражение — казалось, будто эти глаза могли видеть больше, чем другие.

Лаша рассматривала Селену со смесью зависти и злости. Эта скромная девушка обладала большой властью, которую Лаше и самой хотелось бы иметь.

Не властью над жизнью и смертью — это у Лаши уже было, — а властью над болью, которую она считала гораздо более важной. Одной стороной этой власти Лаша уже обладала — властью причинять боль. Но эта девочка, жившая до сих пор среди беднейших из бедняков, обладала особой властью, которая могла приносить облегчение от боли, а это было нечто гораздо более удивительное.

«Она еще не знает, — думала Лаша, — какую власть надо мной получила — ведь девчонка может даровать мне облегчение от боли, а может и отказать в нем. Она не подозревает, что я — пленница, пленница боли, которая овладевает моим телом. Ничто, даже смерть, не пугает меня так, как непрекращающаяся боль. Эта девка из помойной канавы, невежественная и мудрая одновременно, понятия не имеет, на какие высоты могла бы вскарабкаться, используя свою власть. Но когда-нибудь она это поймет. Когда она станет старше, она поймет, насколько бессильна я перед слабостью своей плоти, и когда этот день придет, наши роли поменяются. Тогда она станет властительницей, а я — ее подданной. Попытается ли она когда-нибудь обратить свою власть против меня?»

— Фортуна, — сказала Лаша резким голосом, — римляне прибывают через две недели. Ты, конечно, уже слышала об этом, ведь у этих стен есть не только уши, но и языки. И когда они будут здесь, во дворце начнется большой переполох. Ты ведь не будешь делать глупости, Фортуна? Тебе ведь не придет в голову попытаться убежать?

Она заметила, как застыла Селена. «Значит, я права», — подумала она.

— Я беспокоюсь за тебя, дитя мое, — продолжала Лаша, поднимаясь с ложа, — иногда я боюсь, что одиночество слишком угнетает тебя. Я вижу отчаяние и смятение в твоих глазах. Ведь тебе уже почти восемнадцать. А ты все еще девственница, не так ли?

Селена хорошо знала эти убийственные интонации Лаши. Она знала, что в этот момент в ней говорит ее коварство. И не только коварство, здесь было что-то еще…

Я спасла жизнь ее сыну, думала Селена. Я вернула ей зрение. Я излечила ее супруга от импотенции, так что ей не пришлось брать себе нового мужа. А она меня ненавидит. Она ненавидит меня за то, за что должна быть мне благодарна. Царица — моя должница, но именно мне приходится платить.

— Я просто подумала, Фортуна, что тебе нужно общество. Ты слишком много бываешь одна.

— Я никогда не бываю одна, моя царица, — осторожно возразила Селена, — у меня много рабов.

— Я говорю о настоящем обществе. О человеке, с которым ты сможешь разделить все. Тебе нужен муж.

Селена не выдержала.

— Нет! — закричала она в порыве и тотчас пожалела об этом.

Лаша улыбнулась. Она нашла, что искала, — больное место Селены.

— Ты молода, Фортуна, — сказала она. — Хотя ты и располагаешь богатыми знаниями в целительском искусстве, которое тебе передала твоя мать, но во многих других отношениях ты все еще маленький ребенок. Это мой долг, я считаю это своей прямой обязанностью позаботиться о том, чтобы у тебя была нормальная жизнь. Ведь твое нынешнее положение действительно неестественно. Восемнадцать лет, и до сих пор ни один мужчина не прикасался к тебе.

Лаша внимательно посмотрела Селене в глаза.

«Это неправда, — думала Селена упрямо, — ко мне прикасался единственный мужчина, который мне нужен, — Андреас».

— Дело в том, — продолжала Лаша, не отрывая от Селены взгляда искусственно увеличенных глаз, — что кое-кто во дворце сватался к тебе.

Селена ошеломленно смотрела на нее.

— Один благородный господин, мой придворный, просит твоей руки. Он хотел бы, чтобы ты стала его женой, Фортуна.

Лаша замолчала, в зале повисла тишина. Она нарочно выдержала паузу, чтобы придать больше веса своей следующей фразе:

— К тебе действительно благоволит удача, что и подтверждает имя, которое я тебе дала, — добавила тогда Лаша, — потому что мужчина, который посватался к тебе, — не простой смертный, Фортуна. Это сам лейб-медик. Благородный Казлах.

Селена покачнулась, но вовремя ухватилась за стол.

— Лейб-медик будет хорошим мужем для тебя, дитя мое, — продолжала Лаша, — у вас общие интересы. Вы могли бы учиться друг у друга и делиться своими знаниями. Он гораздо старше и мудрее тебя. Только подумай, какие это дает тебе преимущества.

Селена отвернулась, взглянула на открытую дверь, на ограду террасы, отделявшую ее от свободы. По другую сторону стены нес свои воды Евфрат.

Но там она больше не видела стену, а видела Казлаха, его высокую, сухопарую фигуру в одеждах цвета полночной синевы. Он наказывал раба, который посмел пролить каплю вина на подол его тоги. Раб был музыкантом, кротким арфистом, единственным богатством которого был слух. Из своего набора инструментов Казлах взял длинную иглу и проколол рабу с обеих сторон барабанные перепонки.

Селена взглянула на каменную ограду. «Я могу убежать прямо сейчас, перепрыгнуть через ограду, броситься в реку и уплыть на свободу».

«Безумие, — ответила она сама себе. — Если меня поймают и приведут обратно, то я навсегда лишусь надежды снова увидеть Андреаса. Я должна быть осторожна. Через две недели двадцать женщин увезут в полночь из гарема на корабль. И я буду среди них».

Селена знала, почему Казлах просил ее руки. Она думала о пышно разросшихся лесах, обрамлявших берега реки по ту сторону стен дворца. Лейб-медик понятия не имел о том, что объект его страстных стремлений — напиток Гекаты — можно было получить из коры этих деревьев.

То, что Селене два года удавалось сохранить тайну приготовления этого вожделенного средства, сохранило ей жизнь. За это время ей пришлось несколько раз восполнять голубую бутылочку. Заранее зная, что среди ее рабов были шпионы Казлаха, которые непременно доложат ему, как готовится этот напиток, она всегда требовала целый список ингредиентов, из которых лишь некоторые действительно были нужны, большинство же служило просто для отвода глаз. Приготовление же самого напитка она превращала в сложнейший, запутанный ритуал, так что никто из наблюдавших за ней не смог бы разобраться в этой таинственной и совершенно бессмысленной церемонии или припомнить потом, сколько, что и как она замешивала. Вот так и получилось, что Казлах до сих пор не знал тайны этого рецепта, а Селена все еще была жива.

Для нее было важно, чтобы он никогда не проник в эту тайну.

— Ты дрожишь. — Лаша подошла сзади. — Тебя возбуждает мысль о том, Фортуна, что ты станешь женой Казлаха. Ходят слухи, что он великолепный любовник, очень опытный в самом изысканном искусстве любви. Представь себе, я слышала, что он любит…

— Моя царица, — Селена повернулась, — я еще не готова к браку. Я недостойна стать женой лейб-медика.

Лаша улыбнулась.

— Гм, может быть, ты права, — согласилась она, удовлетворенно вздохнув, — по крайней мере, сейчас. Но ты же понимаешь, если у тебя в голове глупости, например, если ты подумываешь о побеге, я узнаю об этом прежде, чем ты успеешь сделать первый шаг, поверь мне. И тогда мне не останется ничего иного, как удовлетворить просьбу Казлаха. Он позаботится о том, чтобы ты больше не думала о побеге. Казлах научит тебя послушанию, Фортуна, это я тебе обещаю.

Селена посмотрела на царицу и съежилась под ее ледяным взглядом. Потом она вспомнила о Самии и Дарии и подумала, что должна как-то выбраться отсюда.

Когда посреди ночи раздался стук в дверь, прервавший мучительное бессонное ожидание, Селена торопливо оделась, взяла свой ящик и последовала за молчаливым стражником по пустынному коридору. Лишь некоторое время спустя она заметила, что тут что-то не так.

— Мы ведь идем не в гарем, — сказала она своему проводнику. Он только непонимающе взглянул на нее и пошел дальше. Он и не мог ей сказать, куда ведет ее, даже если бы захотел, все дворцовые стражники были немые. Стук в дверь, кивок, требовавший, чтобы она следовала за ним, были единственными знаками, которые он подал, когда пришел за Селеной.

Удивленная и немного испуганная, она шла за ним по безлюдным коридорам, галереям и переходам, мимо пустых комнат, и, наконец, вниз по каменной лестнице в ту часть дворца, где она никогда прежде не бывала. Беспокоясь все больше и больше, она спрашивала себя, куда ее ведут. Воздух стал холодным и сырым, стены и пол — неровными. Когда стражник наконец остановился, Селена знала, что находится далеко от центра дворца и так же далеко от гарема.

Простая деревянная дверь открылась, и Селена вошла в маленькую комнату, хорошо освещенную факелами, прикрепленными к стенам. В помещении стояли только стол и кресло. Пол был посыпан песком, воздух — влажный, значит, река где-то рядом.

Когда дверь захлопнулась за ней, Селена остановилась. Перед ее удивленным взором предстала небольшая группа людей в центре комнаты. В единственном кресле неподвижно сидел молодой человек, его руки и ноги были привязаны, голова — наклонена назад, рот открыт. Позади него стоял неприятного вида старик, в котором Селена узнала одного из придворных врачей, а перед креслом, склонившись над лишившимся сознания юношей, стоял Казлах.

Он не обращал внимания на то, что пришла Селена, а сконцентрировался на своей работе. Селена понятия не имела о том, что он делал. Казалось, что он возится с чем-то на шее спящего человека.

Селена молча рассматривала высокого сухощавого юношу, неподвижно лежавшего в дрожащем свете факелов, окутанного такой глубокой тишиной, какая бывает только в могиле. Два стражника охраняли вторую дверь в другом конце комнаты. Больше там никого не было. Почему ее привели сюда?

Она вспомнила о Дарии, — за это время он, без сомнения, уже послал за ней и ждал ее прихода в гареме. Смертельный ужас пронзил ее. Казлах знает про наш план, пронеслось у нее в голове. Поэтому он и приказал привести меня сюда.

Знает или нет? Или, может, это только случайное совпадение?

Когда Казлах наконец отошел от спящего и повернулся к ней, на его тонких губах играла холодная улыбка.

— Ты, наверное, задумывалась о том, где мы берем наших немых, Фортуна, — сказал он елейным голосом, — и тебе, конечно, хочется, чтобы тебя посвятили в тайну.

Ужасное предчувствие сдавило Селене горло. Что он такое говорит? С чего ей думать о немых? Она никогда не выказывала ни малейшего интереса.

Ее взгляд метнулся к спящему юноше, и она заметила, что ассистирующий врач собирался перевязать ему шею. На одно мгновение у нее перехватило дыхание. На салфетках виднелись пятна крови.

Казлах кивнул стражникам, и они освободили юношу от ремней, связывавших его, чтобы затем унести его из комнаты.

— Подойди поближе, Фортуна, — потребовал Казлах. В его голосе послышались повелительные нотки.

Охваченная внезапным страхом, Селена помедлила.

Казлах вопросительно поднял бровь.

— Извини, Казлах, но царица рассердится, если проснется и увидит, что меня нет.

— Царица крепко спит, Фортуна. Ты же сама знаешь.

У Селены перехватило дыхание. Ей показалось, что комната закачалась и голые стены чуть было не стиснули ее.

— Подойди сюда, Фортуна, — сказал Казлах, — пришло время посвятить тебя в одну из изысканнейших тайн Магны.

Когда Селена подошла к нему, дверь открылась и стражники внесли женщину. Она была черной, как эбеновое дерево, из которого был сделан ящик Селены для лекарств, а в ее глазах отражался смертельный страх. Пока стражники пристегивали ее к стулу, Казлах говорил:

— Это рабыня из Африки. Мы не знаем ее имени, потому что она говорит на примитивном диалекте. Скоро и на нем она не будет говорить.

Взгляд Селены встретился со взглядом испуганной женщины, и на одно мгновение их сердца забились согласно, охваченные единым ужасом. Затем ассистирующий врач принудил рабыню глотнуть из кубка, который он прижал к ее губам. Это длилось недолго, потом ее голова упала на грудь.

— Жертва должна быть без сознания, Фортуна, — заметил Казлах. Он кивнул второму врачу, который наклонил голову женщины назад и пристегнул к креслу. — Шея должна быть совершенно расслаблена. Если есть хоть малейшее напряжение, возникает опасность перерезать один из кровеносных сосудов, который находится на шее, и тогда мы потеряем раба. — На тонких губах мелькнула улыбка. — В этом деле нельзя позволить себе неловкость.

Селена стояла будто оглушенная. Откуда-то из коридоров дворца раздался громкий голос ночного стражника, который выкрикивал полночь. Она думала о Дарии, который теперь-то уже наверняка, испуганный, искал ее, и чувствовала, как всю ее охватывает леденящий душу страх.

— А теперь посмотри сюда, Фортуна, — сказал Казлах приглушенным голосом, и ее взгляд против воли скользнул к его длинным тонким рукам, которые держали маленькую серебряную стрелу.

С трепещущим сердцем наблюдала Селена за тем, как Казлах сначала исследовал шею спящей женщины, а потом приложил острие тонкой, но прочной стрелы к горлу сбоку.

На мгновение Казлах будто застыл, а затем вонзил ее, быстро и уверенно, и Селена увидела крошечную рану, из которой просочилась капелька крови.

— Дело здесь только в умении, Фортуна, — заметил Казлах, прикладывая стрелу к шее с другой стороны, и снова вонзил ее. — В горле есть один нерв, который отвечает за функцию речи. Как это происходит, неизвестно, но если его повредить, а я только что сделал это, можно распрощаться с речью. И все же следует быть осторожным, чтобы не повредить один из крупных кровеносных сосудов, которые находятся по обе стороны от нерва.

Селена застыла в немом ужасе и не отрываясь смотрела на черную рабыню, которую, после того как ей перевязали горло, освободили от оков и унесли из комнаты.

— Посмотри-ка повнимательней на этот инструмент, Фортуна, — приказал Казлах и протянул его на ладони, — посмотри, как тонко отточено острие стрелы. Какое острое! Эта операция известна только в Магне. Варварские народы заставляют своих рабов молчать, вырезая им языки, но как мерзко это потом выглядит! И какие мрачные звуки издают потом рабы! Наши рабы, Фортуна, не оскорбляют ни слуха, ни глаз.

И снова холодная улыбка, но только голос стал чуть мягче.

— Ты действительно можешь считать себя счастливой, Фортуна, потому что я дам тебе урок этого редкого искусства.

Снова открылась дверь, и стражники ввели еще одного раба, на этот раз светловолосого. Это был настоящий гигант, казалось, что он с легкостью может стряхнуть обоих стражников, и все же он шел между ними, как побитая собака.

— Это необычный экземпляр, — сказал Казлах, в то время как руки и ноги раба привязывали к креслу, — он из долины Рейна в Германии. Его взяли в плен во время последнего похода римские легионеры и привезли сюда. Его зовут Вульф.

Волосы цвета пшеницы доставали рабу до бедер. Его одежда была самым странным из всего, что ей когда-либо приходилось видеть, — сапоги и штаны из меха. Торс же его был обнажен, только какая-то простенькая цепочка висела на его мускулистой шее. Его лицо поразило Селену больше всего — бородатое, испещренное шрамами лицо, ярко-голубые глаза, смотревшие из-под нависших густых светлых бровей. Он был молод и, судя по осанке, свиреп и горд.

— Мы думали, что с ним у нас будут трудности, — заметил Казлах, ожидая, пока ассистент добавит в вино снотворного, — но он оказался очень покладистым. Ты должна понять, Фортуна, что он мучается от стыда за то, что выжил в битве, в то время как его собратья пали на поле брани. Мне доложили, что он был предводителем своего народа и воспитывался с верой в то, что настоящий мужчина должен погибнуть с мечом в руке. Так что, можно сказать, этот варвар в каком-то смысле умер, когда римляне взяли его в плен живым.

Селене хотелось отвернуться, но она не могла оторвать взгляд от этих голубых глаз, глядевших на нее. Когда Казлах вложил, ей в руку серебряную стрелу, она заметила, как вспыхнули его холодные глаза. Он знает, что с ним собираются сделать, подумала Селена.

— Я не могу, — зашептала она.

Когда она подошла к варвару поближе, она почувствовала запах пота и грязи, прилипшей к его телу. Она видела, как напряглись мускулы под кожей, покрытой шрамами. И все же, казалось, страх неведом этому воину.

— Ты не можешь требовать от меня, чтобы я провела такую операцию, господин!

— Ты должна этому научиться, Фортуна. У нас достаточно рабов, на которых ты можешь потренироваться. — Казлах подошел вплотную к ней, почти коснувшись ее, и его голос стал мерзко-сладким: — Мы должны помогать друг другу в нашей высокой профессии, Фортуна. Я хочу посвятить тебя в свои тайны, и за это ты посвятишь меня в свои. Почему ты медлишь, Фортуна?

— Он… — она едва могла дышать, — мы должны ему позволить помолиться сначала своему богу.

— Своему богу! — воскликнул Казлах презрительно. — Это неотесанному-то варвару? Вот его знак. — Он указал на деревянный крест в форме буквы Т, который висел на кожаном шнурке на шее германца. — Бог Один, — добавил он пренебрежительно.

Селена не в силах была оторваться от голубых глаз, которые неотрывно смотрели на нее, и в них она прочла чувства, обуревавшие молодого воина. Он все-таки боится, подумала она.

Ей вдруг захотелось сказать что-нибудь варвару, как-то утешить его, чтобы уменьшить его страх. Я тоже когда-то была немой, думала она. Мой язык не шевелился, и я не могла говорить. А когда мой язык освободили, я боялась говорить. Андреас освободил меня. Мысль о том, что теперь она по приказу Казлаха должна будет обречь другого человека на безмолвие, наполнила Селену ужасом и отвращением.

Казлах склонился над германцем, а другой врач приложил к его губам кубок с вином. Но варвар отказался пить.

— Ну и ладно, — сказал Казлах высокомерно, — если ему так хочется, то пусть остается в сознании. Давай приступай к делу, Фортуна. Делай, как я тебе показал.

Селена встала рядом с варваром и решительно посмотрела на него. Я боюсь точно так же, как и ты, сказала она ему беззвучно. Послушай, если можешь.

Она подняла стрелу так, чтобы раб по имени Вульф мог видеть, и прижала палец к губам. Она могла только надеяться, что он поймет этот жест — хранить молчание. Ледяные голубые глаза посмотрели на нее. Селена поморщила лоб от напряжения, пытаясь сообщить ему о своем плане. Она плотно сжала губы и снова приложила к ним палец. И все же ничто во взгляде раба не выдавало его понимания.

— Найди трахеи, — приказал Казлах, — теперь нащупай пульс. Да, точно посередине. Это маленькая точка. А теперь будь очень осторожна.

Селена склонилась над варваром как можно ниже, так что их лица почти касались друг друга. Ее платок соскользнул ему на плечо и закрыл его шею от посторонних взглядов. Пока ассистент держал светловолосую голову, Селена ощупала пальцами левой руки шею Вульфа, а правой подняла стрелу. Она уставилась на грязную светлую кожу, не зная, что делать.

Но у нее не было выбора. Будто бы пытаясь правильно найти точку, она слегка наклонилась в сторону, так что Казлаху ничего не было видно, и осторожно царапнула бледную кожу кончиком стрелы. Германец вздрогнул. Когда из раны выступила капля крови, Селена отошла в сторону.

Казлах бросил взгляд на каплю крови и сказал:

— Хорошо. А теперь с другой стороны. Нужно разорвать оба нерва.

Ассистент повернул голову раба в другую сторону. Селена склонилась над ним, царапнула кожу и опять выпрямилась.

Глаза Казлаха выдали легкое удивление, неприязненное изумление ее ловкостью.

Селена взяла бинт и поспешно перевязала шею варвару. Теперь она могла только молиться о том, чтобы он понял ее предупреждение и не выдал их обоих, начав вдруг говорить.

— Я сделала то, что ты велел, — произнесла она, повернувшись к Казлаху, в то время как Вульфа выносили из комнаты, — могу ли я теперь вернуться к себе? На нас обоих обрушится гнев царицы, если она проснется и не найдет меня на месте.

Казлах улыбнулся:

— Мы оба знаем, что этого не произойдет, не так ли? Еще один урок, и ты можешь идти.

Он кивнул стражнику.

— Ты провела эту операцию без ошибок, но, я думаю, ты не осознаешь до конца всей опасности, связанной с такой операцией. И поэтому я продемонстрирую тебе, что может произойти, если операцию провести недостаточно аккуратно.

Селена была в панике. Она быстро соображала.

Который час? Есть ли еще время, чтобы попасть в гарем и поменяться с Дарием? Откуда Казлах знал о снотворном в вине королевы?

Мать Исида, молилась она в отчаянии. Избавь меня от этого ужаса.

Но когда принесли следующую жертву, все молитвы умерли в ее сердце. Она знала только одно, что в эту ночь случится все самое страшное, что только может быть. Из этого ужаса не было выхода и не было от него спасения.

Следующей жертвой оказался Дарий.

— А теперь следи за мной внимательно, — сказал Казлах, пока Дария привязывали, — потому что этот урок будет особенно поучительным для тебя.

Евнух уставился на Селену. Он не сопротивлялся, когда ассистирующий врач крепко взял его голову в руки.

— Не стоит тратить хорошее вино на этого парня, — объяснил Казлах, потом подошел вплотную к креслу и взял в руку иглу.

Селена смотрела, будто парализованная, как лейб-медик ощупывал длинными пальцами шею Дария, а когда он нашел нужное место, кожа между большим и указательным пальцами натянулась.

— Видишь, Фортуна, — сказал он тихо, — речевой нерв находится здесь, в опасной близости с кровеносными сосудами. Многолетний опыт позволяет мне провести эту процедуру тысячу раз без единой ошибки. Но так как для тебя эта операция совершенно новая, следует показать тебе, что может произойти в случае неудачи. Сейчас ты все увидишь.

— Нет! — закричала Селена, но, когда она захотела выхватить стрелу из его рук, один из стражников, стоявших у дверей, бросился ей наперерез и удержал ее.

— Я же сказал, Фортуна, это будет хороший урок для тебя, — только и заметил Казлах.

— Нет! — снова закричала она, пытаясь вырваться из рук стражников. — Не делай этого. Я умоляю тебя. Я сделаю все, что ты хочешь, Казлах. Все. Только, пожалуйста, не делай этого.

Но стрела уже вонзилась в горло.

Казлах отошел на шаг назад.

— Есть люди, Фортуна, которые утверждают, что артерии несут воздух. Но, как видишь, эта артерия, ведущая от сердца к мозгу, несет кровь.

— Пожалуйста… — продолжала умолять она.

Когда Казлах увидел, как девушка обмякла на руках стражника, он дал знак отпустить ее. Но как только хватка ослабла, Селена бросилась к Дарию и прижала руку к его шее, истекающей кровью. Она как безумная схватила бинт, но Казлах поймал ее и оттолкнул. Селена потеряла равновесие и, не удержавшись, упала на него. Казлах крепко прижал ее к своему костлявому телу. Изо всех сил она пыталась вырваться. Ее мутило от отвращения.

— Однажды, — зашептал Казлах ей прямо в ухо, — ты будешь принадлежать мне, я тебе это обещаю. А когда это произойдет, ты будешь мне повиноваться. Тогда у тебя больше не будет тайн от меня, потому что, как супруг, я буду иметь право наказывать тебя, и никто не посмеет вмешаться. И поверь мне, я знаю такие наказания, каких ты даже и представить себе не можешь.

Селена смотрела только на Дария. Его голова слабо шевельнулась в руках ассистента, но потом глаза его закрылись, он потерял сознание и вскоре испустил дух.

— Неужели ты могла подумать, — бормотал Казлах, — что я позволю тебе уйти? Твой дурацкий план никогда бы не удался. Не сказать ли мне царице о том, что ты намеревалась сделать? Что ты усыпила ее, чтобы получить возможность бежать? Тогда мы могли бы пожениться прямо завтра. И тогда ты поймешь настоящее значение слова «наказание». А может быть, нам лучше совершить обмен?

Селена смотрела неподвижным взглядом на безжизненное тело Дария. Она чувствовала, как жизненные силы медленно уходят из ее собственного тела.

— Ты совершил ошибку, господин, — безжизненным голосом сказала она, обливаясь слезами, — тебе не следовало убивать моего друга. Потому что теперь ты никогда не узнаешь то, что ты хочешь знать. Ты можешь сообщить все царице, ты можешь делать все, что хочешь. Я никогда не забуду эту ночь. Воспоминание о ней даст мне силы, чтобы никогда и ни за что не покориться тебе.

Царь Заббай умер совершенно неожиданно, ночью, во сне. Во дворце царил переполох. Жрица храма богини Аллат постилась и вела разговор с богиней, в то время как совершались жертвоприношения и народ погрузился в молитвы.

Наконец богиня дала ответ: был такой древний священный ритуал, который совершался некогда на всем Востоке. Этот ритуал пришел из эпохи матриархата. Если царица вдруг лишалась супруга, то она могла выбрать себе нового мужа из благородной семьи, молодого человека подобающего происхождения и красивого телосложения, известного своей силой и мужеством. Она могла взять его в супруги только на одну ночь, на следующее утро его нужно было принести в жертву и напоить его кровью землю, чтобы сделать ее плодородной.

Нашли кандидата, и начались приготовления.

Три дня заклинали жрецы и жрицы Аллат небесную владычицу, богиню Луны, покровительницу мертвых и неродившихся, дабы благословила она соединение Лаши с ее жертвенным супругом. Они приносили богатые жертвенные дары, фрукты и мед ей, дарительнице жизни, которая изливала свой мягкий свет из своего звездного царства, и просили ее благословения для королевы Лаши и Магны, священного лунного города. Все во дворце, от самого низкого раба до самого высокопоставленного сановника, приняли участие в празднествах: все носили выданные им лунные амулеты, старые верования возродились и строго соблюдались, — например, табу knaibut, запрещавшее отбрасывать тень на священные реликвии. Празднование распространилось за пределы дворца, в город: уличные торговцы продавали статуэтки лунной богини, молодожены покупали маленькие кувшинчики с лунной росой, которую добавляли в ванну, чтобы умножить собственную плодовитость, беременные женщины, чье разрешение было близко, пили травяные чаи с целью вызвать преждевременные схватки, чтобы их дети родились в счастливую ночь полнолуния.

Вокруг храмов Аллат, от самых маленьких алтарей в городе до гигантского капища Аллат с колоннами у дворца, день и ночь толпились просители. Воздух был напоен песнопениями молящихся и дымом от сжигаемых жертвоприношений. А в самой глубине дворца, в анфиладе комнат, оставленной исключительно для священного ритуала, совершалось между тем чудесное превращение царицы из смертной в богиню во плоти на земле.

В другой части дворца совершались приготовления иного рода.

Селена еще раз проверила свой ящик с лекарствами. В последнее время она почти не спала, а днем почти ничего не ела. После той ужасной ночи ее держали запертой в ее собственной комнате. День и ночь ее охраняли, и у нее не было ни малейшей возможности свободно погулять. И все же в этом мраке был проблеск надежды. При слиянии Лаши со своим принцем-супругом мог присутствовать только один человек — тот, который должен убить мужчину после того, как он соединится с царицей в «браке». И для этой цели Лаша выбрала Селену.

Селена захлопнула ящик и вышла в свой маленький садик. Стояла жаркая влажная ночь, напоенная запахом спелых фруктов. Белое сияние полной луны, отбрасывавшей четкие черные тени на светящуюся в темноте белую стену, залило сад таинственным светом, так что он казался заколдованным. Селена приложила руку к золотому оку Гора и произнесла про себя: я клянусь нашей любовью, Андреас, и душой моего отца, которого я не знала, и моими предками, которых я когда-нибудь надеюсь найти, что сегодня ночью я совершу побег. Это моя последняя надежда.

У Селены был план.

Два дня назад пришли жрицы, чтобы проводить ее в свадебные покои, которые находились глубоко под храмом Аллат. Там должен был свершиться ритуал соития и затем — смерти. Небольшая комната, построенная сотни лет назад, уже долго не использовалась по назначению, теперь же ее вымыли и освятили и поставили здесь священную кровать. На глаза Селене наложили повязку, прежде чем провести ее из комнаты по всему дворцу, потом вывели на улицу и опять по затхлым сырым коридорам, вниз по лестнице в священную камеру, где ее поджидал Казлах, чтобы дать последние наставления.

— Ты стоишь здесь, Фортуна. — Он показал ей точное место. — Когда приведут супруга, ты очистишь его знаком богини. Потом царица будет танцевать для него, потом ты поможешь ей взойти на ложе и подготовиться. Когда она даст тебе знак, что акт совершен, ты убьешь ритуального царя этим кинжалом.

Он дал ей длинный золотой нож, который теперь лежал у нее в ящике, орудие смерти среди других орудий, служивших жизни. Когда ее, опять с завязанными глазами, привели обратно, у нее появилась идея. Она знала, что ее умышленно вели в обход, чтобы она не узнала дорогу. Она подозревала, что ее несколько раз провели одними и теми же коридорами, вверх и вниз, прежде чем подвести наконец к двери, ведущей наружу, предположительно переходу от дворца к храму. Раньше, когда она принимала участие в различных празднествах, она видела много дверей, которые скорее всего вели в бесконечные лабиринты коридоров. Она знала, открой она не ту дверь, и попадет в лабиринт под храмом, заблудится там и, вероятно, целыми днями будет бродить в темноте и, может быть, никогда оттуда не выйдет. Но если как-нибудь отметить нужную дверь…

На этот раз побег должен состояться. Селена не могла забыть мертвого Дария, который все время стоял у нее перед глазами, не могла забыть и следующего утра, когда узнала, что Самия повесилась на одном из деревьев сада гарема.

В дверь постучали. За ней пришли жрицы в белых одеждах, благоухающие священными маслами. Селене снова завязали глаза. Дорогу через дворец она уже знала, но это знание было для нее бесполезным, потому что она не собиралась возвращаться в свою комнату. Только выйдя на улицу, Селена собрала все свои силы и сосредоточилась. Ей показалось, будто она чувствует дыхание ветра с реки, когда она про себя считала шаги: ровно сто шагов, прежде чем ее ввели в следующую дверь.

Когда дверь за ней захлопнулась, Селена споткнулась и уронила ящик с лекарствами. Раздался грохот от удара о каменный пол, и крышка открылась. Бутылочки, коробочки, бинты — все раскатилось в разные стороны. Жрицы вскрикнули от ужаса — это мог быть только дурной знак, но прежде чем они успели что-то решить, Селена уже ползала на коленях, пытаясь быстро все собрать. Жрицы бросились помогать ей, но получилось только хуже, потому что Селена как будто совсем потеряла голову и вместо того, чтобы поскорее собрать все в ящик, все растеряла. Бутылочки ускользали от нее, цепочка порвалась, и жемчужины раскатились в разные стороны. Селена возбужденно кричала, что, дескать, нужно все собрать до последней капли, перепуганные жрицы не знали уже, что и делать, — воспользовавшись всеобщей суматохой, Селена быстро отвернулась от своих проводниц и вытащила из-за пояса то, что долго там прятала. Жрицы обыскали все вокруг, собирая растерянные предметы, и теперь, переругиваясь, пытались быстро уложить их в ящик, а Селена в это время натирала камень куском серы, она терла до тех пор, пока не появились искры. Как только ей это удалось, она вскочила и дала знак своим спутницам, что можно идти дальше. И вновь ведомая жрицами, Селена заспешила прочь от куска серы. Она не ведала, что именно в этот момент исполнилось предсказание прорицательницы из храма Исиды в Антиохии.

Они бежали и бежали, она не знала, сколько они уже пробежали, пока не начали валиться с ног. Это оказалось удивительно просто — уйти из окрестностей дворца, — все внимание было сосредоточено на храме. Но в городе им следовало быть осторожнее. Они крались по темным улицам Магны так же, как прежде крались по мрачным коридорам лабиринта — на ощупь, прислушиваясь на каждом повороте, пока не достигли городских ворот. Ворота оказались запертыми на ночь, но Вульф с помощью украденной веревки вскарабкался на стену и подсадил Селену.

По ту сторону стены раскинулась широкая пустыня, таившая в себе немало опасностей.

Они передвигались перебежками, потому что знали, как ярко освещает их полная луна, как легко заметить их в этом свете. Когда они наконец добрались до голых скал за чертой города, они услышали вдали звуки труб, возвещавших тревогу. Погоня началась. Они оба знали, что Лаша не успокоится, пока их не найдут.

Скалистые ущелья уходили к юго-востоку от Магны, образуя могучий горный хребет с бесчисленными пещерами и расселинами.

Из последних сил они продолжали свой путь, все дальше и дальше в горы; они вышли на голое плато, а потом снова спустились и оказались в глубоком ущелье, там они обнаружили небольшое отверстие в скале, которое оказалось входом в большую пещеру.

Беглецы без слов забрались внутрь, упали на песок и вытянули ноющие конечности. Селена больше не могла двинуться с места, она хотела только спать, но Вульф поднял ее и, качаясь, унес вглубь пещеры, где их не так легко было найти. Там он опустил ее на землю и прикрыл своим телом. Через секунду они уже спали.

Забытый ящик с лекарствами остался у узкого входа в пещеру.

Фатма уже беспокоилась. Праздник начался на закате, а Уммы, целительницы, все еще нет. Умма непременно хотела научиться получать ланолин из овечьей шерсти. В качестве ответной услуги она собиралась посвятить Фатму в некоторые тайны своего чудесного ящика. Но теперь женщины уже принялись за работу, которая служила поводом для праздника. Фатма не могла понять, почему Уммы все нет.

Извинившись перед сестрами и кузинами, которые, смеясь и распевая песни, сидели вокруг чана с водой и мяли овечью шерсть, она встала, подошла к двери шатра и выглянула наружу. Внимательным взглядом она окинула лагерь, расположившийся в пустыне. Забывчивость и неточность были несвойственны Умме.

Она не уставала дивиться на эту молодую женщину, которая поражала ее своей неутолимой жаждой знаний. Все, что было ей ново, она хотела понять и изучить, и когда, наконец, несколько дней назад племя бедуинов достигло этого летнего лагеря и приступило к стрижке овец, Умма пришла к Фатме и спросила, не могут ли женщины ее племени показать ей, как из овечьей шерсти вытягивают воск и в каком соотношении смешивают этот воск с животным жиром, готовя таким образом основу для мазей и кремов. Так как получение ланолина было женским делом, которым обыкновенно занимались раз в году, женщины всегда превращали это в веселый праздник. Они собирались в одном шатре вокруг чана с водой и мыли шерсть, пили вино и болтали. В этот раз и Умму пригласили на этот праздник, она должна была помочь в чистке шерсти, а потом снять жир с поверхности воды, что требовало определенной ловкости.

Но время шло, женщины работали и веселились уже давно, а Уммы все не было.

Уже полтора года Умма и ее странный светловолосый спутник жили в племени Фатмы, с того дня, когда их обоих нашли под открытым небом в пустыне, умирающих от голода и жажды, совсем обессилевших. И за эти полтора года Умма ни разу не упустила возможности поучиться у бедуинов. Где же она сейчас?

Фатма снова поискала ее глазами по всему лагерю.

Они разбили свои шатры в большом оазисе, недалеко от города Вавилона: несколько кланов бедуинов, караваны и путешественники-одиночки. Они делились друг с другом водой и финиками, которые росли здесь в изобилии. Почти тысяча человек и вдвое больше животных. Дым от сотни костров поднимался над шатрами в воздух, гул голосов, песнопения и смех раздавались весь вечер. Может быть, Умма наткнулась на солдат? Может быть, она почуяла опасность и притаилась в укромном месте? Или, в надежде спрашивала себя Фатма, она нашла наконец возможность побега, которую так давно искала?

Фатма знала, что ее юную подругу преследовали и что она была одержима какой-то мечтой о своем особом предназначении, кроме того, она была одержима любовью к мужчине, с которым ее жестоко разлучили. Однажды ночью, когда все уже спали, она с горящими глазами рассказала Фатме свою историю.

— Я видела так много беспомощных людей, — страстно говорила она, — людей, нуждающихся в уходе и лечении, у которых никого нет, кто мог бы им помочь, и нет места, которое могло бы стать для них убежищем. Это мое предназначение, Фатма, — помогать этим людям. Работать вместе с Андреасом.

Фатма покачала головой. От всего сердца ей было жаль обоих молодых людей. Они не знали ни минуты покоя или мира и жили в постоянном страхе, что их найдут, они постоянно искали возможность побега. Они стремились продолжить свой путь, они так хотели вернуться к своим семьям, к людям, которых они любили. Какая ужасная жизнь у бедняжки!

Из глубины палатки донесся смех. Потирая лоб, она еще раз окинула взглядом лагерь. Аллат, не допусти, чтобы с моей подругой что-нибудь случилось!

Какое-то ужасное проклятие как черная тень преследует Умму и Вульфа. Муж Фатмы рассказал ей о царском указе, о котором он слышал, когда однажды вечером, полтора года назад, загонял своих овец на ночь в хлев. Солдаты ехали мимо, как он рассказывал, и расспрашивали о двух беглецах, ускользнувших из дворца Магны, далеко на севере. За их поимку обещали высокое вознаграждение, любому же, кто предоставит им убежище, грозила страшная кара. Всю же невероятную историю бедуины узнали несколько дней спустя, когда нашли в пустыне и приютили беглецов, изголодавшихся, изможденных и сожженных солнцем.

Бедняжка Умма, думала Фатма. Разгневать такую жестокую царицу, и, что еще хуже, — ей приходится жить вдали от родины, без семьи. Бедуины, для которых семейные узы значили все, считали величайшим несчастьем Уммы то, что она не знала своих родителей, что она потеряла не только отца и мать, но и брата. Мужа, говорили арабские женщины, можно всегда найти, сына можно всегда родить, но брата заменить невозможно.

Если бы Фатма могла помочь Умме! Как-никак она была шейхой, мудрейшей женщиной рода, и поэтому обладала огромной властью. Никогда она не забудет, как Умма спасла жизнь ее новорожденному ребенку полтора года назад. Совсем измученная схватками и тяжелыми родами этого позднего ребенка — Фатме шел уже сороковой год, — она отвернулась от младенца, когда целительница хотела приложить его к ее груди. И тут Умма приняла решение и вмешалась. Она взяла младенца, который родился раньше срока и был слишком слаб, и привязала его длинным куском ткани к груди Фатмы так, чтобы он не упал и мог сосать грудь, пока Фатма спала. На следующее утро, когда она проснулась, ребенок спокойно спал у неё на груди. И теперь она любила этого ребенка больше всех остальных детей.

Женщины позвали Фатму в шатер. Пришло время снимать жир с воды. Сестра Фатмы затянула песню, и другие женщины, хлопая, поддержали ее. Чудесный аромат наполнил вдруг вечер — это пахло миндальное масло, которое нагревали, чтобы потом смешать его с ланолином, так делалась основа целебных мазей.

Фатма в последний раз огляделась в поисках Уммы и вошла в шатер.

Селена сидела в своем укрытии. Ни в коем случае не хотела она, чтобы ее увидели. Она знала, что уже поздно и что она пропустила мытье шерсти в шатре Фатмы, но ей хотелось дослушать этот разговор. Это могло означать возможность побега и выживания для нее и для Вульфа.

Она притаилась за толстым стволом финиковой пальмы. Мужчины не замечали ее, а если бы даже и заметили, то увидели бы всего лишь одну из многих арабских женщин: черное одеяние оставляло открытыми только глаза и руки. Но путешественники из Иерусалима ее просто не замечали.

Днем Селена наблюдала издалека, как они в свете огня демонстрировали свое магическое искусство. В любом лагере пустыни были свои фокусники и факиры, которые показывали свое искусство за обед или пару монет. Эти двое превращали деревянные палки в змей, а змей — обратно в деревянные палки. Селену они нисколько не интересовали, пока она случайно не услышала, как они объясняли кому-то, что едут в Вавилон, и для этого есть определенная причина.

Теперь Селена сидела на корточках за пальмой, напряженная, сгорая от любопытства, и прислушивалась к их разговору. Легкий ветер доносил до ее слуха слова фокусников, ее сердце билось все быстрее и быстрее.

Им нужно было попасть на цирковой корабль, который скоро отправлялся из Вавилона в Армению.

«Армения, — возбужденно думала Селена. — Страна, лежащая далеко на севере. Возможно ли это? Неужели она наконец нашла путь к спасению?» Селена не стала терять времени. Услышав то, что хотела знать, она поспешила из своего укрытия через весь лагерь к шатру, который она делила вместе с Вульфом. Если то, что она слышала, — правда, то уже на рассвете они покинут этот лагерь и двинутся в сторону дома.

После побега из Магны Селена и Вульф уходили все дальше и дальше на восток, в то время как им нужно было на запад. Но у них совсем не было выбора. Солдаты Лаши блокировали пути на запад, — об этом они очень скоро узнали. Казалось, будто через всю пустыню, от Евфрата до Аравии, протянулась невидимая стена. Сначала Лаша выслала небольшой отряд, который должен был разузнать все о беглецах, а через несколько месяцев, после свадьбы с молодым честолюбивым принцем, она послала по их следу почти всю свою армию.

Все дороги охранялись, путешественников останавливали и допрашивали, все караваны обыскивали. Однажды и караван Фатмы остановили, но мужчины — свирепые воины, если их разозлить, — прогнали солдат. Селена и Вульф вскоре поняли, что самое безопасное — отдать свои жизни в руки этих кочевников. Но племя двигалось на восток и уводило беглецов все дальше и дальше от родных мест.

Нам ведь нужно на запад, кричала душа Селены всякий раз, когда лагерь собирали и караван на рассвете отправлялся в путь. Эти люди следовали древними путями, и их невозможно было убедить изменить маршрут.

Вот так и случилось, что теперь они остановились в оазисе недалеко от Вавилона, чтобы провести здесь лето, подстричь своих овец и дать время только что родившимся ягнятам подрасти и окрепнуть. Именно теперь Селена и Вульф должны попытаться вырваться на свободу. Должна же быть хоть какая-то дыра в сети Лаши, через которую они смогут уйти, чтобы затем, сделав большой крюк, отправиться на запад безопасным путем.

Человек из Иерусалима сказал, что цирковые корабли повезут целую толпу комедиантов, фокусников и артистов вверх по Евфрату в Армению, находившуюся далеко за пределами владений Лаши. Мы должны попытаться!

Идя через лагерь, Селена взглянула на небо и нашла, как учила ее Фатма, Большую Медведицу, которую бедуины почитали как богиню, как дарующую жизнь и владеющую миром. В эту ночь хвост божественной Медведицы указывал на восток — это означало, что пришла весна.

Фатма, гордая и умная женщина, которую считали главой рода, за эти месяцы посвятила Селену в практические знания арабских женщин, которые передавались от матери к дочери на протяжении веков. Фатма могла читать знаки, она знала множество действенных заговоров, могла предсказывать погоду. Барашки на небе, объясняла она Селене, предвещают дождь в течение дня, низко летающие летучие мыши предвещали бурю. Фатма научила Селену готовить средство от головной боли из фиников и показала, как из папируса скрутить тампон, который можно применять во время кровотечений, вызываемых луной. Все знания, которые Селена получила от Фатмы, она хотела взять с собой и разделить их с Андреасом.

Селена прижала руки к груди и нащупала под платьем око Гора, теплое и утешающее. Пусть мы далеко друг от друга, любимый. Но мы все же связаны.

В последний раз взглянув на ночное небо, она вошла в шатер, который она делила с Вульфом. Это было типичное жилище бедуинов, сотканное из козьей шерсти и разделенное на две части. Мужская половина располагалась с подветренной стороны, как повелевал закон гостеприимства. Здесь всегда горел маленький костер на случай, если заглянет гость. В женских покоях Вульф и Селена хранили свои скромные пожитки, здесь же они и спали.

Одевались они тоже как бедуины. Вульф носил длинное платье, сверху — накидку, а на голове — большой платок, подвязанный кожаным шнурком. Когда они кочевали от одного источника к другому, что бедуины обычно делали зимой, Вульф всегда натягивал уголок своего головного платка, так что, если не считать голубых глаз, выглядел он так же, как и другие мужчины племени.

Жить в пустыне было нелегко — ежедневная борьба с засухой, песком и ветром, скудная пища, состоявшая из простокваши, сыра и сухих фруктов, и все же здесь, среди бедуинов, Селена и Вульф чувствовали себя в безопасности. Их приняли в племя как своих, несмотря на то что внешне они отличались от бедуинов — белокожие, рослые, Селена и Вульф выделялись среди худых и не слишком высоких арабов, которым нисколько не мешало то, что они почитают других богов и соблюдают иные традиции, хотя их несколько удивляло, что Селена и Вульф не прошли обряд обрезания.

— У меня новости, — сказала Селена, войдя в шатер и сняв чадру. Вульф, который чинил верблюжьи седла, оторвался от работы и посмотрел на нее. Ее лицо раскраснелось, глаза возбужденно блестели.

— Я случайно услышала разговор о короле Армении. Говорят, он живет во дворце, похожем на крепость. Он страшно богат, но страдает от одиночества, потому что его королевство лежит далеко в горах. Раз в год король посылает гонцов, чтобы они собрали разного рода фокусников и артистов и привезли их к нему во дворец. В Вавилоне стоят семь кораблей, чтобы принять на борт всех, кто может хоть чем-то развлечь короля Армении. Их хорошо охраняют, и они пользуются королевским покровительством. Завтра в полдень корабли отправляются. Может быть, нам удастся поехать с ними, Вульф. Ты можешь исполнить свой танец охотника, а я, может быть, удивлю их, когда разожгу огонь прозрачным камнем.

Вульф задумался.

— Мимо Магны корабли пройдут? — спросил он.

— Они пойдут вверх по Евфрату, а Магна находится как раз на этой реке, так что они неизбежно должны проплыть мимо дворца Лаши. Но на корабле будет такое столпотворение, — продолжала убеждать Вульфа Селена, — там будет полно народу, со всех концов света, так что нас вряд ли кто сможет заметить. К северу от Магны проходит граница Киликии, — объясняла она возбужденно, — солдаты Лаши не смеют ее переступать, так как это враждебное ей королевство. А за Киликией лежит Армения. Оттуда ведет безопасный путь домой.

Селена села перед ним на корточки и взяла его за руки.

— Вульф, — сказала она тихо, но настойчиво, — мы должны попытаться. Может быть, это знак богов — ворота на запад, которые открываются всего лишь на мгновение, а потом опять захлопнутся.

Вульф не отрываясь смотрел на ее красивые губы, пока она говорила. Он их рассматривал уже несколько месяцев, пока она пыталась обучить его греческому языку, без которого здесь, на востоке, было не обойтись. И однажды вечером, внимательно следя за тем, как ее губы выговаривали незнакомые слова, он вдруг представил себе, как приятно было бы их поцеловать.

— Да, — сказал он и перевел взгляд с губ на глаза, — да, я думаю, мы можем сделать это.

— Мы должны сделать это, — прошептала она и сжала его руки.

Они молча сидели друг против друга, объединенные возродившейся надеждой. Завтра! — думали оба, и их сердца начинали биться быстрее.

Вдруг Селена резко отпустила руки Вульфа и отвернулась.

«В Армении я распрощаюсь с тобой навсегда», — подумала она грустно.

Расставание с этим человеком, с которым она полтора года делила изгнание, будет нелегким для нее. Ни на мгновение не бросил он ее на произвол судьбы, пока они бок о бок бежали по вражеской земле, он нес ее на руках, когда она, обессилев, не могла больше передвигать ноги, он утешал ее, когда она сомневалась, он согревал ее своим телом холодными ночами. Она рассказала ему об Антиохии, и об Андреасе, и о судьбе, которая звала ее. Вульф в свою очередь рассказал ей о своей родине на Рейне, о своей жене и маленьком сыне, которых он оставил и без которых очень тосковал.

Селена испытывала к Вульфу нежность и была ему предана всем сердцем, она чувствовала себя с ним в безопасности и одновременно испытывала потребность защищать его. Его внешность, его закаленное борьбой и усеянное шрамами тело воина были обманчивыми. У этого человека была нежная душа, и он нередко, особенно во время уроков греческого, своим доверием и старанием угодить ей напоминал маленького мальчика. Теперь она знала, каков он на самом деле — нежный отец и муж, любящий защитник своей семьи в далеких лесах Германии.

Селена понимала, что двигало Вульфом, — жажда мести. В его памяти неугасимо отпечаталось лицо римского офицера, который со своим войском ворвался в его леса и вырезал весь народ Вульфа. Это лицо заставляло его жить прошедшие полтора года, хотя в минуты отчаяния он был уже близок к тому, чтобы сдаться. Каждый раз, когда он произносил имя этого римлянина, в глазах вспыхивал огонь — Гай Ватиний был тем человеком, которого он ненавидел всем сердцем.

Это он, человек с узким продолговатым лицом и жестокими глазами, появился на белом скакуне. Он учинил насилие над Фридой, женой Вульфа, он уничтожил лес, он сровнял с землей его деревню, заковал мужчин в цепи, оставил женщин и детей без опоры.

Селена вспомнила одну из ночей полтора года назад. Они спали в пустыне, крепко прижавшись друг к другу на ледяном ночном ветру. Вдруг Вульф заворочался, а потом стал громко кричать и бить вокруг себя руками, как будто тонет. Селена испугалась и прижалась к нему еще крепче, пытаясь успокоить его, пока он наконец не очнулся от кошмара и имя Гая Ватиния не смолкло на его губах.

Она любила Вульфа, она любила его за доброту и мягкость, и она знала, что эта любовь — не измена Андреасу. Она любила Вульфа совсем иначе. Ее чувство к Андреасу было страстью, которой она не сможет испытать более ни к одному человеку, он разбудил ее душу и тело. Она чувствовала, что связана с ним духовно, и не сомневалась, что скоро будет связана с ним и телесно. Чувство, которое она испытывала к Вульфу, скорее напоминало нежную дружбу. Они так много пережили вместе, он заботился о ней, а она — о нем. Селене очень хотелось обнять его и ощутить, как он обнимает ее в ответ, поцеловать его, чтобы показать, как он ей дорог, и чтобы смягчить боль, которая давила на него.

Но она знала, что вся любовь Вульфа отдана Фриде, его жене. Воспоминание о ней не покидало его никогда, он часто говорил о том дне, когда вновь соединится с ней. Селена не могла себе представить, чтобы у него появилась потребность в другой женщине. Поэтому и таила она от него свои чувства и желания.

Вульф встал, чтобы разжечь огонь. Ночной ветер, несмотря на теплое время года, был еще холодным. Он с грустью думал о том, что в его родных краях сейчас празднуют весну.

Время на чужбине казалось ему бесконечным. Он был пленником в стране, в которой никогда не слышали о его богах Одине, Торе и Вальдуре. Они ничего не знали ни о великанах Иггдрасиле и Ангрбоде, ни о волке Фенрисе, который сидел на цепи в преисподней. Они также не знали, что облака на небе — это волосы убитого великана Имира, а звезды — золотые слезы Фригг.

Вульф страшно тосковал по родине. Ему не хватало деревьев и снега, охоты на кабана, людей своей общины. И надежной, мудрой любви Фриды.

Всякий раз, когда отчаяние, казалось, уже было невыносимым, он строил из камней маленький алтарь и молился Одину. И в молитве вновь оживали воспоминания о жестоком вторжении римлян на его родину. Он вызывал в памяти лицо Гая Ватиния и вновь переживал ужас той последней ночи: пылающий огонь, пронзительные крики и холодное равнодушие на лице римского генерала. И тогда вновь закипевшая злоба придавала ему новые силы и решительность. Месть Гаю Ватинию! Потом на какое-то время он успокаивался и принимал как судьбу свои скитания, и что он снова и снова был вынужден раскалять свою душу на наковальне Одина, дабы она всегда была готова к отмщению. Но вечером его снова охватывало желание, его снова тянуло к Селене. Обычно они сидели вместе у костра, и он наблюдал, как пляшет огонь в ее глазах, или лежал на своей циновке и прислушивался к ее ровному дыханию. Ему все время страстно хотелось сократить расстояние, разделявшее их, сжать Селену в объятиях и любить ее.

Ему казалось, будто он провел с Селеной всю жизнь. Как это было бы чудесно когда-нибудь дать выход своим чувствам! Это было не то глубокое чувство, которое он испытывал к Фриде, а нежная привязанность, которая каждый раз давала о себе знать, когда Селена улыбалась или прикасалась к нему. Но Вульф знал о том враче-греке в Антиохии, с которым Селену связала судьба, и о том, что она принадлежала ему душой и телом. Вульф боялся оскорбить или разочаровать ее, если приблизится к ней.

Селена снова надела чадру, которая скрывала ее красивое лицо и делала из нее безымянную жительницу пустыни. Арабы звали ее Уммой. Вульф знал, что она была счастлива, когда он называл ее Селеной.

— Я пойду к Фатме, — сказала она, — и расскажу ей о нашем плане отправиться утром в дорогу.

Когда Селена ушла, Вульф снова предался своим размышлениям. Завтра они отправятся на один из кораблей, идущих в Армению, а когда прибудут в ту далекую страну, он без труда доберется оттуда до своих родных мест. Он вернется к Фриде и сыну Эйнару, который за это время уже превратился в мужчину. И он прольет своим мечом кровь Гая Ватиния.

Когда Селена вернулась в шатер, они решили встать на рассвете и, попрощавшись с Фатмой и всем ее родом, отправиться в путь в сторону Вавилона.

Селена погасила лампу, свисавшую с потолка, и юркнула, не раздеваясь, под одеяло. Они лежали на циновках, разделенных всего лишь узкой полоской. Достаточно было протянуть руки, чтобы прикоснуться друг к другу. Но они этого не делали, потому что каждый из них думал, что другому это не понравится. Они лежали в темноте и оба думали о том далеком дне, когда они будут в Армении, когда их пути, наконец, разойдутся.

Они были все время настороже и ни на шаг не отходили друг от друга, когда старались затеряться в толпе, которая двигалась через огромные ворота Иштар с их голубыми изразцами, сверкавшими на утреннем солнце. Селене, которая видела в жизни только маленькие дома Антиохии, а с Магной познакомилась лишь через окно башни, Вавилон показался громадным. Вульф, видавший большие города только с борта корабля, перевозившего рабов, не мог поверить своим глазам. Уже сам лагерь, который римляне раскинули при нападении на прирейнские долины, был таким впечатляющим, что германцы приняли туземцев за богов. Но эти стены, эти сооружения, подпираемые колоннами и контрфорсами, величественно возвышавшиеся над Евфратом, должно быть, построены великанами. Вульф, прищурившись, взглянул наверх и различил в сторожевых башнях темные тени лучников.

Селена все время смотрела на дорогу. Вавилон был далеко от Магны, но она знала, что такое гнев Лаши. Разъярившаяся царица Магны несомненно от горизонта до горизонта раскинула свои сети на двух людей, которые осквернили ритуал в храме и вынудили ее взять нового супруга. Селена и Вульф слышали о расточительстве нового короля, который опустошил сокровищницу гробницы Лаши, чтобы вырыть озера и построить роскошные корабли. План Лаши проникнуть в седьмую сферу властительницей рухнул. Селена знала, что она отдаст все, чтобы найти беглецов, которые были в этом повинны.

Но на улицах Вавилона она не встречала солдат с серпом — символом Магны — на щитах, и римские солдаты ей тоже не попадались.

И все же и здесь их поджидала опасность. Селена и Вульф, спрятав ящик с лекарствами в кожаный мешок, держались наиболее оживленных улиц, ведущих к реке, где, по рассказам людей из Иерусалима, у подножия храма Мардука стояли на якоре семь кораблей, отправляющихся в Армению. Увидев солдат, они ныряли под арку или в боковой переулок. Даже одежда бедуинов не могла скрыть великанский рост и сложение Вульфа, он возвышался над здешними мужчинами более чем на голову.

В беззвучной молитве Селена обратилась к богине, умоляя ее помочь им беспрепятственно достичь реки. Селена инстинктивно подняла руку и прижала ее к оку Гора под своими одеждами. Там же она нащупала амулет, который ей подарила Фатма, когда они прощались этим утром. Арабы называли его «шамрах»; это был трилистник клевера, символ трех фаз богини луны, который защищал своего владельца от опасностей и несчастий.

Увлекаемые толпой, Селена и Вульф вошли еще в одни ворота и попали на огромную площадь.

Они озадаченно остановились.

— Что это? — спросила Селена шепотом, но ошарашенный Вульф ничего не ответил, только покачал головой.

Площадь раскинулась у подножия небесной горы, которая выделялась своим темно-коричневым цветом на фоне неба цвета слоновой кости. Башня называлась Ба-Бел, что означало божественные ворота, и площадь гудела от людских голосов. Люди продвигались к стенам, скапливались вокруг фонтана в центре площади, они лежали и сидели на циновках, на соломе или на голом полу, везде. Повсюду стоял оглушительный гомон, многоголосый хор людских страданий.

Медленно, постоянно озираясь, Селена и Вульф продвигались все дальше. Мужчины стояли, прислонившись к стене, плачущие дети лежали на покрывалах, молодые женщины сидели на корточках, стыдливо опустив головы. Там почти некуда было ступить — так близко друг к другу лежали люди на глиняных кирпичах площади — больные и калеки, мужчины и женщины, от мала до велика. Те, у кого еще хватало сил, тянули руки, чтобы подергать за подол одежды прохожего, другие еле слышно звали на помощь.

У многих больных висели таблички на шее либо на больной части тела, на табличке было написано имя человека и род заболевания. «Небе из Урука, — было написано на одной из них, — ожог». Или: «Шимакс из Вавилона, плотник, у которого отнялась одна рука». Те, кто не умел писать, рисовали картинки, сообщавшие о болезни, — сердце, сыпь, опухоль. Самые бедные просто обвязывали кусочками ткани голову, руку или колено.

Когда Вульф и Селена подошли к фонтану, Селена воскликнула:

— О, что же это за место?

Она произнесла это громко, чтобы Вульф мог расслышать ее, и тут же кто-то у нее за спиной крикнул:

— Вы, должно быть, нездешние, если не знаете площади Гилгамеш. Она известна во всем мире.

Селена обернулась. Мужчина позади нее, видный и хорошо одетый, встал со скамеечки. Но прежде чем встать, он протянул кубок воды женщине, лежавшей рядом с ним на покрывале.

— Это моя жена, — сказал он. — Вы можете помочь?

Селена взглянула на женщину, от которой остались лишь кожа да кости. Она лежала под светлым весенним небом, рядом с мужчиной, чесавшим гноящийся нарыв на ноге.

— Почему ты привел сюда свою жену? — спросила Селена. — Почему здесь собрались все эти люди?

Он непонимающе посмотрел на нее:

— Она больна! Куда же еще я мог привести ее?

— Но почему именно сюда, в это ужасное место? Почему не к врачу?

— Обратиться к врачу было бы богохульством, а мы, жители Вавилона, — люди благочестивые. Обращение к врачу — это вызов богам, поэтому мы приводим наших больных на площадь Гилгамеш и просим богов о помощи. Ты видишь, у каждого таблички.

Он показал на свою жену, на вздувшемся животе которой лежала глиняная табличка с надписью «Я Нанна, мой ребенок умер внутри меня».

— Мы приходим сюда в надежде, — объяснил мужчина, — что боги пошлют сюда людей, которые когда-то страдали тем же и знают средство исцеления.

Селена огляделась и заметила то, на что прежде не обратила внимания: рядом со многими больными стояли или сидели на коленях люди, которые что-то говорили больным или предлагали какие-то средства. Но далеко не у каждого был кто-то, кто заботился о нем.

— Разве это не то же самое, что обратиться к врачу? — спросила она.

— Нет, это совсем другое, — возразил мужчина, слегка раздражаясь, — если обращаешься к врачу, значит, ты протестуешь против приговора богов, это попытка отменить его с помощью человеческого вмешательства. Но ведь только боги сами могут отменить наказание.

— Наказание за что?

— За грехи, конечно.

Селена опять взглянула на лежащую без сознания женщину.

— А твоя жена? Какой грех совершила она?

Лицо мужчины омрачилось.

— Ребенок, видимо, был не мой, раз боги его взяли себе.

Селена уставилась на него:

— Ты хочешь сказать, что она прелюбодействовала?

— Она отпирается. Но что же еще может означать смерть неродившегося ребенка?

Селена опустилась на колени рядом с женщиной и осторожно приложила руку к ее животу. Она сразу почувствовала, что там нет жизни. Лоб женщины был удивительно холодным и сухим. Пульс был учащенным, а дыхание затрудненным. Селене хотелось бы осмотреть ее более внимательно, но не здесь, в этом публичном месте. Она встала и бросила взгляд на Вульфа, который, похоже, уже нервничал.

— Мне хотелось бы ей помочь. Может быть, еще можно кое-что сделать.

Мужчина смерил ее недоверчивым взглядом:

— Что, например?

Селена помедлила. Необходимо извлечь ребенка. Селена только однажды, много лет назад, видела, как Мера совершала эту операцию.

— Так ты можешь помочь моей жене или нет? — спросил мужчина грубо.

Не успела Селена ответить, как Вульф схватил ее за руку и бросил на нее предупреждающий взгляд.

— Я не верю, что вас послали боги, — резко заметил мужчина и посмотрел на их бедуинскую одежду и тюки путешественников.

— Не прикасайтесь к моей жене. Убирайтесь отсюда. Прочь!

Селена хотела возразить, но Вульф уже тянул ее в сторону. Он сказал, что им нужно к реке. Что уже поздно.

Но уже через пару шагов Селена опять остановилась и огляделась. Она увидела мужчину с больной ногой, пытавшегося передвигаться с помощью клюки, она увидела женщину, склонившуюся над больным ребенком, подростка, сидевшего прислонившись к ограде фонтана и вытянув перед собой безжизненные ноги, — он был мертв.

— Вульф, это ужасно, — шептала она.

Он поднял глаза к солнцу. Оно приближалось к зениту. Скоро полдень.

— Нам пора идти, — сказал он и снова взял ее за руку.

— Пожалуйста, — раздался тоненький голосок. Селена опустила взгляд и увидела маленькую девочку, цеплявшуюся за ее подол. — Помоги моей маме.

Селена последовала за ней к молодой женщине, которая лежала на покрывале, прижав руки к низу живота, и стонала.

— Что случилось? — спросила Селена, присев рядом и пощупав ее горячий лоб.

— Это случилось ночью, — ответила девочка, — совершенно неожиданно. Отец привел нас сюда, но ему нужно работать. Пожалуйста, помоги моей маме.

— У тебя есть кровотечение? — спросила Селена молодую женщину, осторожно нажимая на точку около паха. Женщина вскрикнула от боли.

— Да, есть, — сказала она, — а лунное кровотечение в последний раз было два месяца назад. — Селена в задумчивости покачалась на пятках. Затем она попросила у Вульфа свой ящик с лекарствами. Он неохотно протянул ей то, что она просила, глядя на стражников, охраняющих ворота, которые соединяли улицы с площадью.

Селена налила в кубок вина с опиумом и поднесла его к губам женщины. Потом она встала и произнесла так тихо, чтобы только Вульф мог расслышать ее:

— С этим я ничего не могу сделать. Это ребенок, развивающийся вне матки. Она скоро умрет, но опиум по крайней мере снимет боль.

Мужчина, который издалека наблюдал за Селеной, встал, опираясь на костыль, и заковылял к ней. На шее у него висела табличка с надписью «Подагра». Пока Селена насыпала в кубок толченый безвременник — старинное средство от подагры, — к ней подошел еще один человек, к уху которого была прикреплена табличка с надписью «Тугой на ухо». Не успела Селена осмотреть его, как за руку ее схватила полная женщина и попросила что-нибудь от артрита.

Увидев толпу, обступившую Селену, Вульф, недолго думая, схватил ее за руку и потащил за собой. Только он собрался обратить ее внимание на солдат, патрулировавших на площади, как Селену остановил какой-то мужчина, состоятельный на вид.

— Взгляни, пожалуйста, на мою жену, — сказал он и показал пальцем, унизанным кольцами, на статную матрону, которая сидела на стуле в окружении группы людей, очевидно — членов ее семьи.

— У нее болит голова, — озабоченно пояснил мужчина, — а из левого глаза у нее сыплются искры.

Селена знала, что это такое. Злой дух отложил яйцо в мозгу женщины. С этим недугом она ничего не могла сделать. В лучшем случае здесь помог бы Андреас.

— Селена, — произнес Вульф тихо, но строго.

Когда она посмотрела на него, он молча кивнул в сторону площади, где двое стражников уже начали проявлять к ним интерес. Вульф схватил ящик с лекарствами, засунул его в кожаный мешок, перекинул мешок через плечо и взял Селену за руку.

Они прошли несколько шагов, и тут Селена услышала, как один прохожий посоветовал больному с гнойником чай из олеандра.

— Нет, — закричала она, — олеандр — это яд!

В ту же секунду к ней подошла красивая молодая женщина, одетая как жрица храма любви, и поспешно сказала:

— У моей сестры уже четыре дня схватки. Пойдем, пожалуйста, со мной, она там, под аркой.

— Нет, — произнес Вульф, заметив, что оба стражника медленно пробираются через площадь. Он потянул Селену дальше.

— Может быть, это ничего не значит, — сказал он ей на ухо, — но они видели твой ящик и видели, как ты осматривала женщину с ребенком.

Селена бросила взгляд через плечо Вульфа. Солдаты приближались к ним уверенными шагами. Они уже были около благочестивого вавилонянина, который сидел на коленях рядом со своей женой и прижимался лицом к ее распухшему телу.

— Он обязательно скажет им, что мы нездешние, — предположил Вульф, — он опишет тебя, Селена, и твой ящик тоже.

Мысль об этом привела Селену в ужас, и она ускорила шаг, не обращая внимания на крики людей, моливших о помощи, тянувших к ней руки со всех сторон. Вульф еще раз обернулся и заметил, что стражники, которые уже побеседовали с вавилонянином, решительно направляются к ним через площадь.

На востоке от площади отделялись несколько узких, темных, извилистых переулков. Если бы они могли добраться до лабиринта переулков и побежать изо всех сил, то, возможно, им удалось бы оторваться от стражников и успеть на один из кораблей, где с ними уже ничего не могло случиться.

Быстро пробираясь между больными, Селена пыталась убедить себя в том, что им совершенно нечего бояться, что эти люди наблюдали за ними просто из любопытства, а сейчас идут через площадь, занятые своими делами.

— Стоять! — раздался крик у нее за спиной.

Они обернулись.

— Эй, вы, двое! Стоять! — закричали стражники, и один из них вытащил стрелу из колчана, висевшего у него за спиной.

— Идем, — тихо сказал Вульф, и они нырнули в тень ближайшего переулка.

Злобные крики позади усилились. Селена и Вульф бросились бежать. Они неслись между лавками, мимо фонтана, через древние арки. Они слышали стук подбитых гвоздями сандалий — это стражники бросились вдогонку за ними. Люди испуганно отскакивали в сторону при виде бедуинов, продирающихся сквозь толпу. Одни выкрикивали им вслед ругательства, другие подзадоривали. Дети и куры рассыпались перед ними, где-то опрокинулся стол с финиками. Селена потеряла свой узелок, сворачивая за угол, она хотела вернуться, но Вульф тянул ее дальше.

Она наступила себе на подол и, недолго думая, подняла его и понеслась дальше, сверкая голыми ногами. Вульф скинул черный капюшон, его светлые волосы развевались и блестели на солнце. Стражники что-то кричали им вслед, но они бежали и бежали дальше. Задыхаясь, они мчались по лабиринтам улиц, петляли и карабкались через стены, опрокидывали бочки и корзины, чтобы преградить путь преследователям. Но стражники, знавшие город лучше беглецов, неумолимо приближались.

Селена вбежала в какую-то дверь вслед за Вульфом, а через мгновение над ее головой просвистела стрела, вонзившись в дверной косяк. Они пробежали через сад, перелезли через стену и опять пересекли сад, а потом снова нырнули в извилистый переулок. Ящик с лекарствами Вульф все время держал в руках, но свой узел теперь и он потерял. Длинное платье трепыхалось на ветру, обвивая его ноги, и мешало двигаться. Один раз Селена упала, и он подхватил ее, не останавливаясь. Вторая стрела пролетела всего лишь на волосок от плеча Вульфа, а третья чуть не застряла в чадре Селены. Когда они наконец добежали до реки, Вульф остановился, чтобы оглядеться, а заметив, что последний корабль как раз отчаливает, он опять схватил Селену за руку и понесся к нему.

Беглецы уже были на сходнях, когда в ногу Селене вонзилась стрела. Она вскрикнула и упала, прижимая обе руки к бедру.

— Помоги мне, — выпалила она в отчаянии, — не оставляй меня им на растерзание, я должна… уехать отсюда.

Вульф отломил торчавший конец стрелы, подхватил девушку на руки и побежал дальше. Стражники уже наступали им на пятки, когда они добежали до конца сходней. В общей суматохе отчаливания судна никто из его пассажиров не заметил, что происходит. Вульф забросил мешок с ящиком на борт, потом перенес Селену через поручни. Когда он перелезал, вслед за ней, стрела просвистела прямо у его ноги.

Сходни убрали, и корабль отчалил от берега.

— Стоять! — орали стражники. — Остановите судно, именем царской охраны!

Капитан, увидев форму стражников и натянутые стрелы, поспешил отдать приказ бросить канат на набережную, и матросы побежали на нос корабля, чтобы подтянуть его к берегу.

Вульф и Селена, стоя в толпе на палубе, с ужасом наблюдали за тем, как снова приставили сходни. Вульф быстро сорвал с себя черное платье и начал делать то же самое с Селеной. Когда ткань задела торчащий из ее бедра конец стрелы, Селена вскрикнула. Все пассажиры обернулись и с открытыми ртами уставились на нее. Они видели, как Вульф стянул мешок с ящика и бросил его вместе с черными одеждами в открытый люк. Потом он поднял Селену на руки и перенес ее на борт корабля, обращенный к реке.

Все сразу поняли, что эти двое попали в беду, и потому толпа сомкнулась в плотное кольцо, преграждая путь блюстителям порядка, которых все эти циркачи и артисты не слишком-то жаловали.

Два карлика помогли Вульфу и Селене спуститься к воде, а фокусник следом передал им ящик. Какая-то жутко толстая женщина с обезьяной на плече ловко загородила путь стражникам.

Селена и Вульф висели, уцепившись за поручни и погрузившись в воду, и ящик покачивался на волнах рядом с ними.

Два акробата, заметив, в каком отчаянном положении находятся беглецы в воде, перегнулись через поручни и срезали маленький круглый плотик, который был там прикреплен. Он с плеском плюхнулся в воду. Вульф кивком поблагодарил акробатов, поймал плотик и поднял на него Селену и ее ящик. Через одно мгновение сверху слетела ярко-красная дорожная накидка. Вульф заплыл за плот и сильно забил ногами, чтобы подальше оттолкнуть плот от корабля.

Не упуская из виду армянский корабль, он толкал плот по воде изо всех сил, пока они не скрылись за камышами. Там он сделал короткую передышку. Селена лежала тихо, прижав обе руки к раненому бедру. Он накрыл ее красной накидкой и поплыл дальше — прочь от Вавилона.

Прежде чем свернуть в изгибе реки, Вульф в последний раз обернулся и увидел, что люди на корабле указывают на север. Убедившись, что преследователей направили по ложному следу, он взобрался на плот и, совершенно изможденный, лег отдохнуть. Течение реки уносило плот все дальше и дальше на юго-восток.

Только когда уже опустились вечерние сумерки, Вульф отважился причалить к берегу, прикрытому зарослями камыша. Вся река была усеяна лодками, которые бросили здесь якорь на ночь и теперь, покачивались на волнах, освещенные фонарями. Вульф собрал камни и глину для маленького очага, в котором он развел костер из сухих веток. В ящике Селены он нашел керамическую лампочку с льняным фитилем, наполненную оливковым маслом, такую маленькую, что она свободно помещалась на его ладони, и зажег ее.

Селена не спала. Она лежала и слабо постанывала. Когда Вульф хотел остановиться ранним вечером, чтобы осмотреть ее рану, она настояла, чтобы он не спешил с этим, она считала, что до наступления темноты им нужно как можно дальше уплыть от Вавилона. Теперь, после нескольких часов плавания, они были уже достаточно далеко от города, но не исключено, что берега реки охранялись солдатами. Безопасность давали только камыши и ночь.

Вульф опустился на колени, чтобы осмотреть рану. Обломленный конец стрелы, торчавший из ноги, выглядел безобидно, но Вульф знал, что его необходимо удалить как можно быстрее. Он с облегчением заметил, что из раны сочится кровь светло-коричневого цвета. «Черная кровь» означала бы, что стрела отравлена. Теперь Вульфу нужно было решить, как ее вытащить.

Будь он в своих родных местах, он сначала определил бы точное положение острия стрелы с помощью магнита, но в ящике у Селены магнита он не нашел. Потом, чтобы быстро вытащить стрелу, он привязал бы ее обломанный конец к узде лошади, а затем так напугал бы ее, что она дернула бы головой и вырвала стрелу, или можно было привязать обломок к молодому дереву, пригнув его к земле, а потом резко отпустить. Но на этом болотистом берегу реки не было ни лошадей, ни деревьев. Вульф знал, что ему не оставалось ничего иного, как вытаскивать стрелу собственными руками.

Селена открыла глаза и увидела тревогу в глазах Вульфа. Она знала, что его беспокоит. Существовало лишь одно средство.

— Протолкни ее, — зашептала Селена, — толкай, пока стрела не покажется с другой стороны, и оттуда вытащи ее. Это единственный способ…

Вульф положил ей руку на лоб и попросил помолчать. Ему нужно было подумать. Способ, предложенный Селеной, был очень опасен. Вульф знал это точно. Острие стрелы могло надеть нерв, и тогда нога будет парализована, или повредить кровеносный сосуд, и тогда Селена умрет от потери крови.

Вульф поставил перед собой ящик Селены. Дома он воспользовался бы сосновой иглой, чтобы нащупать наконечник стрелы, сейчас же он выбрал длинный серебряный зонд. Прежде чем, приступить к работе, он приподнял Селену — ее голова теперь покоилась на сгибе его локтя — и дал ей выпить опиума. Потом он положил ее поудобнее на бок, накрыл красной накидкой и сунул в руку статуэтку Исиды.

Обратившись с короткой молитвой к Одину, он склонился над бедром Селены, чтобы найти наконечник стрелы. Едва только зонд коснулся тела, она вскрикнула. Вульф хотел дать ей еще опиума, но она не могла глотать. Ее дыхание стало неровным, лицо исказила боль.

— Быстрее, — выдохнула она, — протолкни ее.

Вульф опять взялся дрожащей рукой за зонд. Решившись действовать своим методом, он достал из ящика целый бинт и сунул Селене в зубы. Если она будет кричать, он приглушит звуки.

Потом он приступил к зондированию. Он много раз видел, как это делают, и даже однажды испытал на себе. Но дома рядом всегда была мудрая женщина со своими травами и курениями, дома раненого клали на мягкий мех и обогревали утешающим огнем. Жрицы Великой Матери сжигали злых духов, а раненому давали выпить медового вина, чтобы приглушить боль. Здесь он мог положиться лишь на самого себя. Никто не мог ему помочь, некому было утешить и успокоить Селену.

С четвертого раза он все же обнаружил наконечник. Вульф обозначил его положение каплями крови на белой коже Селены. Потом присел на корточки и осмотрел рану.

Есть лишь одно средство удалить стрелу, не разрывая рану еще больше, — если воспользоваться пером орла. Вульф взглянул на небо, будто одной лишь силой желания мог наколдовать появление этой мощной птицы. Он с удовольствием заметил, что там появились звезды. Ночь была очень тихой, лишь поскрипывали доски плота да вода плескалась. То и дело раздавались голоса людей с других лодок, смех, звенящие напевы арфы.

Он опустил взгляд на лицо Селены. Ее глаза были закрыты. Она прерывисто дышала через бинт во рту.

Вульф снова порылся в ящике. Многие предметы, лежавшие в нем, он уже видел много раз за то время, пока они жили у бедуинов, когда она лечила больных, но с большинством из них он просто не знал, что делать. Он доставал предметы один за другим и снова клал на место — прозрачный камень, флакончики с маслами и мазями, рыбьи иглы для наложения швов, коробочки с сухими травами. Он не нашел то, что искал. Наконец, он сорвал стебель камыша и попытался расщепить его посередине, но тот был еще слишком зеленым и распался на волокна. Вульф искал что-нибудь круглое, длинное и полое — оболочку для остьев стрелы. Отчаявшись, он снова склонился над ящиком.

И тут он заметил коробочку с письменными принадлежностями, прикрепленную к внутренней стороне крышки. Он открыл ее и с облегчением увидел перо, судя по всему — гусиное. Вытащив его, он разрезал его поперек, получились две полые трубочки. Теперь он мог надеяться, что они достаточно прочны.

Прежде чем вернуться к ране, он смочил бинт опиумом и снова сунул его Селене в рот. Селена испуганно смотрела на него.

— Сейчас я ее вытащу, — сказал он тихо.

Она бессильно покачала головой.

— Я не буду делать того, что ты хочешь, Селена, — твердо произнес он, — я не буду проталкивать ее. Я сделаю то, чему меня научил отец. Это больно, но быстро и аккуратно.

Несколько секунд она молча смотрела на него, потом кивнула.

Вульф подвинул лампу поближе, склоняясь ниже над воспаленным бедром. Обломок стрелы торчал всего лишь на толщину пальца. Если он случайно протолкнет ее дальше, то, чтобы вытащить стрелу, ему придется разрезать ногу Селене.

Он так осторожно взялся за работу, будто приближался к бабочке на цветке. Конец трубочки коснулся открытой раны и скользнул внутрь. Селена застонала и слегка дернулась, но Вульф крепко держал ее ногу, запуская вторую половинку пера в рану; он ощутил, как она едва коснулась остьев стрелы и как скользнула поверх них, будто чехол.

Он сделал паузу и провел рукой по вспотевшему лбу. Ночной воздух веял прохладой, но Вульфу было жарко, несмотря на то что на нем была надета всего лишь набедренная повязка. Он снова взглянул на Селену. Она опять закрыла глаза. Лицо ее было бледным и влажным. Она дрожала под красной накидкой, хотя ночной воздух обдувал лишь поврежденную ногу.

Он осмотрел обломок стрелы, торчавший из бедра. Если решительно за него взяться, если его рука не дрогнет, когда он будет тащить, то Селене недолго придется терпеть боль и не придется еще больше разрывать рану.

Вульф осторожно положил обе руки на холодное бедро. Пару раз глубоко вздохнув, он крепко сжал левой рукой трубочки пера, а правой взялся за обломок стрелы.

Селена безжизненно откинула голову, и бинт выпал у нее изо рта.

Резким рывком Вульф вырвал стрелу. Селена громко вскрикнула. Он с быстротой молнии зажал ей рот и обнял ее. Она, всхлипнув, прижалась к его груди. Он принялся убеждать ее, покачивая и гладя, что все позади, прислушиваясь одновременно к звукам в ночи и всматриваясь в темноту.

— Ради всех святых! — кричали акушерки и, подняв руки, отходили от королевского ложа. — Вы только взгляните, ее матка вышла вместе с ребенком. Смотрите, он все еще внутри.

Доктор Чандра стоял в углу и задумчиво поглаживал густую бороду. Обычно он не помогал при родах, и сейчас он был здесь только потому, что этого захотел король. Эта молодая принцесса была одной из его любимых жен. Теперь, заметив смятение женщин, Чандра подошел поближе к кровати, прикрытой балдахином.

Его черные миндалевидные глаза внимательно рассматривали новорожденного, который лежал на простыне в прозрачной оболочке, потом ткнул тонкую кожу острым коричневым пальцем. Она разорвалась, и вода хлынула из нее. Но это была не матка принцессы, как все теперь увидели, а послед, — хорошая примета.

Акушерки радостно закричали и бросились к кровати, чтобы вновь заняться выполнением своих обязанностей. Чандра легким кивком попрощался с женщинами, пожелал им доброго вечера и поспешил прочь. Он обещал королю без промедления доложить астрологам о рождении ребенка, чтобы они могли составить по звездам его гороскоп.

Маленький и пухленький доктор Чандра, одетый в лимонно-желтый шелк и такого же цвета тюрбан, задумчиво шагал по коридорам дворца. Что это могло значить? — думал он. За долгие годы практики он ни разу не встречался ни с чем подобным. Младенец лежал в своей прозрачной кожуре, похожий на розовую креветку. Он никогда не сможет забыть увиденное.

Солнце село, пришла ночь, но на шпилях дворцовых башен, возвышавшихся над парком, еще играли лучи заходящего солнца. Купола и минареты чернели на фоне синего ночного неба, где уже мерцали первые звезды, а башни, которые, казалось, достигали облаков, все еще пламенели в свете уходящего дня.

Какую картину увидел бы человек, думал доктор Чандра, если бы мог взобраться на самый верх? Докуда хватило бы глаз? Как далеко могла бы улететь его душа? Это было еще одно удивительное чудо в день, который и без того был полон чудес.

Рождение юного принца в «рубашке» не было первым чудом за этот день. На самом деле день уже начался с чуда, с невероятного предсказания астролога, которое тот сделал вскоре после восхода солнца. Позади был длинный рабочий день — прием больных, обход, а потом роды, — и все это время доктор Чандра ни на минуту не забывал о предсказании.

Он пришел в обсерваторию и обнаружил, что слуга-китаец, уже ожидает его. Он неохотно вошел в деревянный ящик — это адское изобретение Нимрода, предназначенное для того, чтобы никто не мог потревожить его во время работы в башне. Доктор Чандра до сего дня так и не привык к летающему ящику. Китаец старательно вращал ручку, так, что тот поднялся от земли. Пока ящик, покачиваемый ветром, поднимался все выше и выше, доктор Чандра стоял с закрытыми глазами и крепко держался за поручни. По прибытии наверх китаец проводил врача через не менее пугающий навесной мост, с которого открывался вид на близлежащие горы и высокие ворота, исписанные загадочными знаками.

Когда доктор Чандра вошел через ворота в круглый зал, китаец поклонился и бесшумно удалился.

Это было царство астролога, где тот обитал уже многие годы. Но большой круглый зал был не самой высокой точкой башни Нимрода, к вершине башни вела лестница из пятидесяти двух ступеней. Там, наверху, под куполообразной крышей, расположилась старая обсерватория, где Нимрод в этот момент прислушивался к пению звезд.

Врач-индус с нетерпением взглянул на позолоченный купол, усыпанный сверкающими драгоценными камнями, из которых были выложены созвездия. Нимрод, бывало, проводил там, наверху, по многу часов подряд.

Небо и звезды — это все, что знал Нимрод, и он знал это лучше, чем кто-либо другой, он был Даниилом всей Персии, последним из святых Даниилов, чья династия брала начало еще во времена царя Навуходоносора, когда Даниилы (от Дан-Ила, античного финикийского бога) были пророками. Нимрод не был пророком, но мог предсказывать будущее, ведь оно было написано звездами. Без совета Нимрода не делалось ничего, шла ли речь о правительственных делах или частных обстоятельствах; при дворе даже не открывали кувшин вина, не спросив Нимрода, благоприятны ли звезды. И астролог редко ошибался.

Доктор Чандра нервно шагал туда-сюда по круглому залу. Он хотел получше разузнать о невероятном пророчестве, которое Нимрод сделал сегодня утром.

Он заявил, что я, прожив в этих стенах тридцать шесть лет, уеду и никогда больше не вернусь!

Нимрод тем временем сидел наверху, в своей башне, подняв глаза к звездам, и шевелил губами, уже в который раз беззвучно повторяя слова какой-то песни. Весь день, с раннего утра, он все мерил и высчитывал, конфигурации и гороскопы, оппозиции и конъюнкции. Он писал и чертил, и листы пергамента валялись у его ног как осенние листья, рисунки треугольников и шестиугольников, математические таблицы, изображения символов звезд и планет. Снова и снова изучал и читал он их здесь, наверху, в темноте ночи, сначала беззвучно, потом шепотом и, наконец, во весь голос, будто слуху он доверял больше, чем глазам. Ведь то, что он узнал сейчас, его совершенно ошеломило.

Он погрузился в молитвы, он молился, надеясь успокоиться, надеясь получить знак богов, что результаты, полученные им, неверны. Но что толку от всех этих беззвучных молитв, творимых устами? Молитва должна идти из сердца, а сердце Нимрода упрямо молчало.

Он честно старался верить. Он отчаянно хотел снова поверить, так, как он верил много зим назад, когда он был молод душой и телом и до фанатизма почитал богов. Но с течением времени Нимрод начал сомневаться в богах, и, наконец, совсем потерял веру. Он сделал то, что делали многие верующие, боявшиеся совсем отвергнуть богов, — он превратил веру в научное исследование и начал их изучать. При этом он совершил ужасное открытие: чем больше он их изучал, тем меньше он в них верил. Пока не настал день — когда это случилось? когда ему было пятьдесят? или семьдесят? — когда Нимрод в очередной раз взобрался по этим пятидесяти двум ступеням и понял: их не существует!

Беззвучная песня оборвалась. Нимрод опустил дрожащие руки и уставился на звезды, будто увидел их впервые. Звезды — это единственное, что имеет значение, только они существуют, эти медленно описывающие круги, холодные как лед огни, разбросанные на черном небе, более древние, чем сама Земля. Эти звезды определяли участь людей. Нимрод твердо верил, что не боги, появившиеся в человеческом воображении, а звезды и их расположение правят течением человеческой жизни. Не маленькие каменные статуи, которые разобьются, если их бросить. Звезды — это божества, их и почитал астролог Нимрод.

Чуть позже, дойдя до подножия винтовой лестницы, он прислонился к стене, чтобы перевести дыхание. Свои труды он прижимал к груди, как ребенка. Он закрыл глаза и вздохнул. Как часто его умение видеть будущее заставляло его страдать, ибо то, что он видел, причиняло ему ужасную боль. Он поклялся себе не говорить своему старому другу о том, что он прочел в звездах, в это утро он и так сказал уже слишком много. Доктор Чандра наверняка уже здесь, в круглом зале, пришел, чтобы расспросить его поподробнее. Предлогом для его прихода будет сообщение о рождении принца, думал Нимрод, который слишком хорошо знал своего друга. Я знаю, чего он на самом деле хочет, но я ему этого не скажу.

Он еще раз глубоко вздохнул, потом оттолкнулся от стены и пошел в зал, грустно размышляя о том, что звезды, видимо, сыграли шутку со стариком, который каким-то образом пропустил свидание со смертью.

Врач и астролог официально раскланялись, хотя были друзьями уже тридцать лет. Полноватый врач с кожей оливкового цвета и густой бородой казался карликом рядом с подтянутым и необычайно высоким астрологом. Казалось, будто постоянное обращение к звездам вытянуло его. Какое бы разное впечатление они ни производили, все же они были родственными душами — с тех пор как доктор Чандра приехал из Индии, они частенько проводили вечера за разговорами или за шахматами и были единодушны в своем убеждении, что умственно и духовно они превосходят любого на земле.

Доктор Чандра рассказал о необычном рождении принца, а Нимрод тут же принялся составлять звездную карту ребенка. Понаблюдав какое-то время за астрологом, доктор Чандра понял, что сейчас его друг слишком увлечен, чтобы расспрашивать его о роковом пророчестве, которое тот сделал сегодня утром.

— Друг мой, — сказал Нимрод, — звезды говорят, что в Персию приедет четырехглазый человек, который положит конец твоему пребыванию здесь.

А что еще могло означать это предсказание, говорил себе в тысячный раз доктор Чандра, как не долгое путешествие?

Увидев, что загадочное пророчество в этот вечер не прояснится, доктор Чандра тихо ушел, и через несколько минут он уже покачивался в ящике Нимрода, двигаясь по направлению к земле.

Обойдя своих пациентов и справившись о состоянии новорожденного принца, доктор Чандра отправился в то крыло дворца, куда мало кто захаживал, и постучался в одну из дверей. Его ввели в уединенно расположенные комнаты пациентки, которая вела здесь жизнь отшельницы, принцессы, которую называли Достойной Сожаления, единственной пациентки, которую доктор Чандра не мог исцелить, и не стал бы, даже если бы это было в его власти.

Селена открыла глаза и посмотрела на потолок. Она повернула голову и увидела, что циновка Вульфа пуста. Она подумала, что он опять пошел в город, чтобы найти проводника, который мог бы показать им дорогу в Персеполис.

Селена попыталась встать, и ее лицо исказилось от боли. Первые минуты после пробуждения всегда были ужасны. Она заставляла себя вставать, — если бы она этого не делала, боль утихла бы. Именно об этом она впервые поспорила с Вульфом. Причалив к этому персидскому берегу, он сразу отыскал постоялый двор и отнес туда Селену. Ей ни в коем случае нельзя было выходить, считал он, потому что ее рана на ноге еще не затянулась. Ей необходим был покой. Селена же, которая не могла смириться с жизнью в клетке, возражала, утверждая, что ноге необходимо движение. Так они какое-то время продолжали препираться, пока, наконец, Вульф не победил. Он собственными глазами видел, как близка была к смерти Селена. Теперь он обращался с ней так, будто она могла разбиться, как хрупкая ваза. Селена помылась, оделась и съела завтрак, который ей приготовил Вульф. Потом она вышла на балкон, где у нее сушились рассыпанные на солнце цветки иссопа. На одно мгновение она остановилась и помассировала бедро. Вульф прав, она еще не совсем здорова.

«Я была одной ногой в могиле, но сумела вырваться, — думала она. — Что это была за сила, что вернула меня?»

Она отогнала от себя эти мысли и решила разложить травы для своей аптечки. Она очень осторожно отделила цветки и побеги от листьев. Синие цветки и нежные побеги, заваренные кипятком, давали благотворный грудной чай на зиму. Из маленьких благоухающих листьев добывали эфирные масла и ароматические вещества, которые на рынке можно было бы обменять на другие товары. В этот самый момент Вульф предлагал прозрачный огненный камень из ее ящика проводнику с вьючным ослом. Кроме ее снадобий и инструментов, это было единственным ценным предметом из всего, что у них осталось.

У нее, конечно, еще было око Гора, которое четыре зимы назад Андреас надел ей на шею и которое она постоянно носила под одеждой. Она была готова продать и цепочку, но только в самом крайнем случае.

До сих пор Вульфу удавалось совершать удачные сделки, сначала с жителями болота в дельте Евфрата: он работал на них, за это они ухаживали за Селеной, пока она не набралась сил. Потом, когда она уже могла ковылять с костылем и настояла на отъезде, так как все еще боялась преследования вавилонских солдат, Вульф предложил капитану какого-то корабля, страдавшему, как и все моряки, воспалением десен и цингой, специальную мазь, за это капитан взял их с собой в Персию. А здесь, в портовом городе на западном побережье Персии, Вульфу удалось выторговать пропитание и жилье, и теперь он искал проводника в Персеполис, город в горах, где они, как уверял их капитан, смогут найти безопасный путь домой.

Селена подняла лицо к жаркому солнцу. Как странно, думала она, что это же самое солнце дарит свой свет и тем людям, которые ей кажутся такими чужими и непонятными, как будто они прибыли с другой планеты. Какая ирония судьбы в том, что, несмотря на их отчаянные усилия попасть на запад, они продвигались все дальше и дальше на восток. Четыре месяца назад они бежали из Вавилона, и течение Евфрата отнесло их на юго-восток до самого Персидского залива. Оттуда они отправились в Персию. А теперь им снова нужно было на восток.

— Персеполис — огромный и могущественный город, — рассказывал капитан, — там возможно все. В Персеполисе вы сможете заработать денег и обеспечить себе безопасный путь домой.

Поэтому теперь им нужно было попасть в Персеполис, на северо-восток, через опасные горы этой незнакомой страны персов. А расстояние до Антиохии станет еще больше.

Селена, наслаждаясь солнечным теплом, отдалась своим мыслям. Капитан корабля, который был совершенно счастлив оттого, что мазь ему действительно сразу помогла, предложил им в благодарность за это любую помощь. Тогда-то и воспользовалась Селена последним клочком папируса, чтобы написать письмо Андреасу. Капитан обещал на обратном пути по Евфрату передать его капитану какого-нибудь торгового судна или караванщику, идущему в Антиохию. Шанс, что Андреас получит письмо, был очень мал, но Селена все же надеялась.

«Андреас не должен меня забыть. Я должна дать ему знать, что жива. Чтобы он ждал меня».

Услышав звук открывающейся двери, Селена обернулась. Вульф вошел в комнату. Снова и снова она задавала себе вопрос: не он ли вытащил ее из могилы, не его ли призыв услышала она?

Она была так близка к тому, чтобы расстаться с этой жизнью, — один вздох, один удар сердца отделял ее от перехода в мир иной, но какая-то непостижимая сила вернула ее, и болезненное, стремительное улучшение сопровождалось навязчивыми видениями.

В этих видениях она наконец совершенно ясно узнала смысл своей жизни.

Теперь я все понимаю, думала она, вставая поприветствовать Вульфа. Теперь я знаю: то, что я оказалась в Персии, не случайность, а судьба.

Четыре года подряд, занимаясь целительством, Селена пыталась соединить учение матери и Андреаса в единое целое. Но в своих лихорадочных снах на реке Селена увидела гораздо более обширную картину. Ей еще так много следовало изучить, мир так огромен и многообразен. Селена вдруг поняла смысл своих скитаний, она вдруг поняла, что ее предназначение в том, чтобы со всех уголков земли собрать все знания и умения и научиться делить это сокровище со всем миром.

Селена пришла в себя на реке, увидела, в каком направлении несла их река — все еще на восток, — и поняла, что это не случайность. Теперь она знала, что боги определяют ее путь.

Это подготовка к великой работе, которая ждет меня. К моменту воссоединения с Андреасом я буду богата знаниями, полученными со всего мира. И вместе мы приложим эти знания там, где это необходимо.

И теперь Селена знала, что пребывание в Персии — очередной шаг на ее пути к совершенству, шаг, который она должна была сделать, прежде чем боги сочтут ее готовой и позволят ей отправиться домой.

— Как ты чувствуешь себя сегодня? — спросил Вульф.

— С каждым днем все лучше и лучше. А как твои дела? Тебе повезло сегодня?

Вульф колебался. Как ответить на этот вопрос? Он надеялся начать путь на запад до того, как выпадет снег, а это значило, что ему нужно было как можно скорее отправиться в дорогу. Ему придется оставить Селену. Этим утром он нашел проводника, человека с тремя ослами, который был готов проводить их до Персеполиса. А там…

— Ты нашел кого-то? — не отставала от него Селена.

Он беспокоился за нее. Несмотря на то что она постоянно утверждала, что ей с каждым днем все лучше, он не был уверен, что она в состоянии совершить такое путешествие.

— Да, — ответил он наконец, — он хорошо знает дорогу и может доставить нас туда за десять дней.

— Тогда мы должны отправиться немедленно.

Она быстро захромала через всю комнату и взяла узлы, которые принес Вульф, провизию на двести дней путешествия в горы Загрос — яйца, яблоки, рис, лепешки и соленую рыбу. Они отправятся ночью, потому что «летом никто не ездит по этой стране в дневное время, разве что сумасшедшие и греки», — сказал проводник, намекая на Александра Македонского, который сделал это триста лет назад, захватив Персию.

Вульф наблюдал, как Селена рассматривала покупки, и его охватила грусть. Он вспомнил ее страх и отчаяние во время путешествия вниз по реке, когда он правил плотом по течению реки, не отрывая глаз от Селены, мечущейся в лихорадке.

Вульф в те дни почти не спал. Ночью он сжимал ее в объятиях и звал по имени, но он не в силах был остановить болезнь, которая могла унести ее. Бывали минуты, когда он проклинал Одина и чуть не выбросил в реку свой деревянный крест, потом снова так отчаянно молился, что истер колени в кровь.

И именно в момент наивысшего отчаяния, когда жизнь Селены, казалось, висела на волоске, они добрались до местности, где Евфрат и Тигр впадают в море. В низине дельты реки, они встретили людей, которые жили здесь с древнейших времен и звались жителями болот.

Селена бросила изучение припасов и встала.

— Чем ты все это оплатил? — спросила она Вульфа удивленно, подняв новое полотно для перевязочного материала, пакетики с корой бузины и сухими листьями базилика. — Ты же не мог выручить все это за огненный камень.

Он отвернулся и вышел на балкон.

Жители болот выходили Селену. Женщины в своих необычных хижинах, похожих на туннели, давали Селене свои снадобья, пока Вульф вместе с мужчинами делал вылазки на каноэ и ловил уток и цапель в камышах с помощью силков. Так было до тех пор, пока однажды он не вернулся в хижину и не увидел, с каким аппетитом она поглощает рис.

— Как тебе удалось все это купить, Вульф? — снова спросила Селена.

Темные крыши портового города сверкали на солнце. На закате, сказал проводник, они отправятся в путь. И через десять дней будут в Персеполисе. Десять дней…

Вульф так сильно ухватился за перила балкона, что чуть не сломал их. Он должен отогнать от себя эти мысли. Важно только будущее. Будущее — это единственное, что имеет значение. Возвращение домой. К Фриде, к Эйнару, к своему народу, которому нужен вождь, чтобы объединиться для новой войны с римлянами.

Назад, к Рейну, где он найдет Гая Ватиния и отомстит ему, — он себе в этом поклялся.

— Вульф! — опять спросила Селена. — Чем ты заплатил за это?

Только бы еще раз подержать ее в объятиях, прежде чем мы навсегда расстанемся. Ему всего лишь один раз хотелось попробовать вкус ее губ, ощутить ее тело…

Он резко обернулся и сорвал платок с головы.

Селену будто ударила молния. Светлые волосы Вульфа, доходившие ему до колеи, были теперь коротко острижены.

— Я продал их, — сказал он, — на площади, человеку, который делает парики. Он увидел меня и предложил за них много денег. Он сказал, что светлые волосы нынче в моде.

Вульф взял пояс и вытащил кожаный кошелек.

— Даже еще осталось немного. На это мы можем найти кого-нибудь в Персеполисе, кто поведет нас дальше.

Селена подняла руку и хотела коснуться его волос, но он отпрянул.

— Они опять вырастут.

Она наблюдала, как он ходит по комнате и собирает вещи. Ей так хотелось сказать ему что-нибудь. Но говорить было больше нечего. В Персеполисе их пути навсегда разойдутся. Их совместный путь завершится, она всегда это знала.

Сны, которые преследовали ее во время борьбы со смертью, указали ей путь и придали новых сил. Только физически она была еще так слаба, что не могла сразу отправиться в путь, болезнь еще брала свое. Но теперь, после нескольких недель отдыха, Селена достаточно окрепла, чтобы отправиться в дорогу, и она очень торопилась начать новый путь. На западе ее ждало предназначение.

— На помощь! — кричала бегущая девушка. — Помогите! Помогите!

Она неслась по одному из множества уединенных садиков дворца, по зеленым, гладким газонам, засеянным летними цветами, которые были такими же яркими и великолепными, как ковры, которыми славилась Персия. Она бежала так, будто речь шла о ее жизни, и все время испуганно озиралась.

За ней бежал мужчина. Увидев, что он приближается, она снова закричала и побежала еще быстрее. Но она была маленькой и хрупкой, и было видно, как расстояние между ней и ее преследователем, длинноногим и рослым, быстро уменьшалось.

Принцесса Рани, Достойная Сожаления, незаметно наблюдала из укрытия террасы эту сцену.

Девушка перелетела через газон, обегая кусты, понеслась по извилистым дорожкам, перепрыгивая через цветочные клумбы. Ее шаровары ярко-оранжевого цвета, раздувавшиеся на ветру, намокли под струями фонтана. С ее длинной, такой же оранжевой, блузы отлетела пуговица, так что показался верх груди.

— На помощь! — снова закричала она. Но это не помогло. Сад был со всех сторон окружен стенами, выхода не было, и здесь не было людей, только молчаливая зрительница принцесса Рани, которая спряталась за решеткой, увитой зеленью.

Наконец, совсем отчаявшись, девушка прыгнула в цветущие кусты мирты и, задыхаясь, притаилась там, прижавшись к земле.

Мужчина остановился и огляделся. Он стоял, подбоченившись, и смотрел по сторонам. Когда он мельком взглянул в сторону принцессы Рани, та заметила, что мужчина красив. «Благородный, судя по величине изумруда на его тюрбане», — думала она. Это был красивый молодой аристократ с широкими плечами и хорошей осанкой, под его шелковой рубахой чувствовалось крепкое мускулистое тело. Рани не сомневалась в его намерениях. «Осознает ли девушка, — подумала принцесса, — что для защиты она выбрала именно мирту?» Мирта была священным деревом Венеры, римской богини любви.

Мужчина ждал. Вдруг девушка выскочила из кустов как заяц. Мужчина подбежал и хотел схватить ее, но поймал лишь ее платок. Прижав руки к лицу и крича, девушка помчалась дальше через газон. Мужчина ринулся следом.

Принцесса Рани слышала, как вошла Мико, ее старая служанка. Старуха остановилась подле и ничего не говорила, а лишь молча наблюдала вместе с Рани за парой на газоне.

Наконец, мужчина настиг девушку. Он поймал ее, закружил, схватил за руки и поцеловал в губы.

Мико испустила возглас неодобрения.

Двое молодых людей по ту сторону решетки, смеясь, упали в траву. Девушка обвила руками шею мужчины, и, когда ее возбужденный смех залил тишину, принцесса Рани отвела взгляд. Мико зашторила решетку.

— Почему ты все время смотришь на них? Это причиняет тебе лишь боль и грусть, а ты все равно смотришь.

— Мне доставляет немного радости, — возразила Рани, но это звучало не очень убедительно, — видеть, как другие наслаждаются тем, что мне недоступно.

Мико бросила на госпожу красноречивый взгляд. Рани знала, что у нее на уме. Да, так должно быть. Рани осталась при своем мнении. Я делаю это для доктора Чандры.

Когда наконец стих смех молодой пары, Рани откинула голову и взглянула на небо. Она думала о том, что там, снаружи, занимаются, чем-то, чего она никогда не знала и никогда не узнает. Ее охватила тихая грусть.

«Любовь, — подумала она. — Почти каждому смертному даровано право насладиться хоть раз этим чувством. Даже у старой Мико был когда-то муж».

«Но я приняла решение много лет назад, — думала Рани, — и буду его выполнять. Я и дальше буду платить свою цену».

Она снова подумала о странном предсказании астролога, которое тот сделал накануне утром. Жизнь доктора Чандры в этих стенах скоро закончится, сообщил Нимрод ко всеобщему изумлению. Индийский доктор подряд тридцать лет выполнял свои обязанности во дворце, и уже никто не верил, что он когда-нибудь уедет. А причиной его отъезда, добавил астролог, станет четырехглазый человек.

Рани закрыла глаза. На ее террасе было тихо и мирно. В этот отдаленный уголок Дворца Удовольствий, расположенного высоко в персидских горах, не проникали музыка и смех, наполнявшие день и ночь все остальные комнаты. Рани сама выбрала для себя уединение: с одной стороны, она не хотела напоминаний о своем недуге, с другой — она не хотела беспокоить окружающих напоминанием о себе. Она знала, что ее называют Достойной Сожаления. Люди начали передавать это имя из уст в уста еще тридцать лет назад, когда всем врачам во дворце пришлось признать, что они бессильны излечить ее.

Хотя и была одинокой ее жизнь, которую она делила теперь с несколькими рабами и домашними животными, Рани все же жила среди нормальных, здоровых людей. Здесь она была в безопасности, и ее тайны тоже были в безопасности.

По крайней мере, так было до сих пор. До этого ошарашивающего и обескураживающего предсказания астролога о том, что доктор Чандра скоро покинет дворец.

«Возможно ли это?» — спрашивала себя Рани с бьющимся сердцем. После столь долгого пребывания здесь, через тридцать лет после того, как доктор Чандра появился здесь в день ее восемнадцатилетия, теперь он должен уйти?

«Что же будет тогда со мной?»

Рани, мягкая и спокойная женщина с парализованными ногами, долгие годы жившая здесь замкнуто и одиноко, впервые в жизни испытала страх.

И Нимрод наверху, в своей башне, озабоченно думал о докторе Чандре. Звезды возвещали будущее и никогда не лгали. Но они не всегда сообщали все факты. Нимрод отчаянно стукнул рукой по рабочему столу, так что подпрыгнули карты и инструменты. Когда и при каких обстоятельствах доктор Чандра покинет дворец в горах? И кто этот четырехглазый человек, который, по предсказанию звезд, должен появиться здесь?

Он выпустил из рук перо и снова склонился над своими картами.

Значит, наконец пришел этот день? День, когда ему придется покинуть башню. Он знал, что здесь, наверху, он больше не найдет ответов, звезды ему поведали все, что они готовы были поведать. Ответы на остальные вопросы он должен найти в другом месте. Там, снаружи, за пределами башни, которую Нимрод не покидал уже многие годы подобно тому, как принцесса Рани не покидала свои покои.

Ему нужен был ягненок. Здоровый ягненок определенного возраста и определенного цвета. Он не мог быть уверен, что кто-то из дворца принесет ему то, что нужно. Нет, это слишком важное дело. Нимроду лично придется отправиться на поиски. Затем он исследует животное и по его печени узнает будущее доктора Чандры.

Они отправились в дорогу, когда лучи заходящего солнца еще отражались в их в глазах. Они шли по старой Королевской улице, проложенной сотни лет назад Киром, первым царем персов. Мало-помалу плоское побережье превратилось в чуть округлившиеся холмы, ведущие путешественников к крутым отвесным горам Загрос. Воздух становился все более разреженным и прохладным. Через десять дней после того, как они начали свой путь, они достигли так называемых Персидских ворот, где триста лет назад Александр Великий участвовал в жестокой битве.

Несмотря на нелегкое путешествие, Селена была бодра, будто неведомая сила воодушевляла ее. Казалось, что здесь, наверху, звезды светят ярче, а луна, залившая серебряным светом дубовую рощу, — большой и упругой. Воздух опьянял своей прозрачностью и чистотой. Селена чувствовала себя необыкновенно взволнованной, когда вместе с Вульфом, проводником и его ослами шла через перевал, освещенный луной. Скоро они достигнут цели своего путешествия, за этой возвышенностью они увидят Персеполис, откуда через пару дней начнут свое путешествие домой, на запад.

Она очень хорошо представляла себе Персеполис, который им подробно описал капитан во время их плавания к персидским берегам.

— Он расположен на террасе, искусно обнесенной стенами, посреди гор, — сказал он, — это единственный сад такого рода — с деревьями, цветами и травами. Там текут каналы и водные потоки, там есть дикие птицы и ручные газели. Дворцы богачей сверкают на солнце. Когда вы это увидите, у вас замрет дыхание.

Добравшись до вершины, они остановились, чтобы оглядеться. Они были еще слишком высоко, чтобы можно было хоть что-нибудь как следует разглядеть, но Селена отчетливо видела перед собою огромный дворец из камня и кедрового дерева, раскрашенный в яркие цвета и увешанный золотыми кистями. Персеполис, думала она радостно. Еще один шаг на пути к ее предназначению, это боги привели ее сюда.

Вскоре спуск по восточному склону был уже позади, и они уже шли по дороге к плато. Была полночь, и луна светила высоко в небе. Казалось, их путь освещает факел. И пока они шагали вперед по Королевской улице, Селеной овладело необъяснимое чувство.

Тишина, казавшаяся неестественной, тяжело повисла над долиной, будто невидимая Божья рука накрыла ущелье и отделила его от остального мира. Стук ослиных копыт раздавался в тишине. Селена и Вульф начали осматриваться, сначала сбитые с толку, потом все больше и больше волнуясь. Когда они переходили реку Пулвар по старому деревянному мосту, проводник рассказал о Сикандере — Александре Великом, — который давным-давно завоевал эту страну и, желая показать свою власть, поджег эту крепость и наблюдал, как горел Персеполис, пока от него не остался только пепел.

Не веря глазам своим, Селена смотрела на груду камней, на осыпавшиеся стены, на обрушившиеся колонны, которые были когда-то частью дворца Дария Великого. Здесь не было ни садов, ни деревьев, ни цветов, ни даже травы — только голая бурая земля, неплодородная, будто боги прокляли ее.

Проводник продолжал свой рассказ, а Селена и Вульф молча шли за ним до ворот Ксеркса. Здесь не блистало золото, не было даже ярко разрисованных колонн, которые сияли в лунном свете. Капитан рассказывал им то, что слышал от других. Он никогда не был в Персеполисе.

— О Вульф, — зашептала Селена, — это мертвый город. Здесь нет людей.

Вульф взглянул на те немногие колонны, что еще стояли. Что за боги могли построить этот город и так немилостиво позволили ему позорно пасть?

— Вульф, — разочарованно произнесла Селена, — мы пришли в мертвый город. Здесь ничего нет. Почему же боги привели нас сюда, где нет ничего, кроме развалин и смерти? Теперь нам нужно идти дальше, в какой-нибудь другой город. Ах, я так устала от скитаний…

Совсем вымотанная, она неожиданно прижалась к Вульфу, который обнял ее в ответ. Проводник нашел в руинах место для ночлега и отправился туда со своими ослами.

Селена и Вульф стояли, крепко прижавшись друг к другу в холоде ночи. Они так устали, они проделали такой долгий путь, они так надеялись, а теперь поняли, что им придется идти дальше, в другой город, по другому пути.

Усталые и разочарованные, они неподвижно стояли, обнявшись, как будто хотели поддержать друг друга. Вульф осторожно начал гладить Селену по волосам, и руки Селены обвили его шею. Их губы встретились в нежном и ласковом поцелуе. В нем не было настойчивости, не было жаркой страсти. Они обнимали друг друга, движимые теплым чувством, которое было бальзамом для их измученных душ.

В свете звезд и луны, падавшем на руины, они опустились на землю и любили друг друга всю ночь, забыв на какое-то время об одиночестве, тоске и отчаянии.

Солнце поднялось над восточными вершинами, и через несколько мгновений долину залило блестящим светом. Прохладный ветер, который вскоре станет сухим и раскаленным, овевал их лица, пока они шли через руины города. Они видели покрытые копотью колонны и превратившуюся в уголь кедровую древесину мощных свай, обрушившихся в преисподней, созданной факелом Александра. Они видели растрескавшиеся стены из темного известняка, которые искусные каменотесы украсили картинами застывшей процессии давно забытых людей.

Проводник подошел к ним со своими ослами. Им следовало найти тенистое убежище на день, сказал он, так как жара вскоре станет невыносимой. Но когда он засобирался в обратный путь, Вульф и Селена запротестовали. Это не путь домой. Не могут ли они двинуться на север, спрашивали они. Нет ли на севере Персии дороги на запад, в Армению? Проводник задумчиво почесал голову и сказал:

— Та дорога ведет на север, в старинный Дворец Удовольствий. А оттуда есть путь на запад, до самой Европы, как я слышал.

Вульф и Селена слышали о дворце и знали, что он находится в конце быстрой и безопасной дороги. Лучше избрать этот путь, чем вернуться, рискуя попасть прямо в лапы солдатам Лаши.

Проводник не согласился проводить их дальше и не оставил им осла. Вульф и Селена поблагодарили его, попрощались и на свой страх и риск одни отправились через развалины города.

Им предстоял еще день пути до Дворца Удовольствий, расположенного в северных горах, когда, остановившись в тени дубовой рощи, они неожиданно увидели седовласого мужчину, который появился из-за скал. Он бежал прямо на них, но, судя по всему, их не видел, так как взгляд его был устремлен на ягненка, который резвился неподалеку от него. Шапка слетела с его головы, и его длинные седые волосы развевались на ветру как шлейф. Селена начала смеяться над этой комичной сценой. Но тут Вульф схватил ее за руку и показал на тень, быстро скользнувшую по земле и приближавшуюся к старику.

Селена в ужасе посмотрела наверх. Как раз в этот момент огромная птица бросилась вниз и напала на старика. Селена и Вульф вскочили на ноги и бросились помогать старику.

Тот упал на колени, подняв руки и пытаясь защититься от огромной птицы, которая била его когтями по голове.

В одно мгновение Вульф оказался возле старика, он схватил сокола, поначалу яростно отбивавшегося, а потом все же отпустившего свою жертву, чтобы подняться ввысь, хлопая своими сильными крыльями.

Селена опустилась на колени рядом со стариком и осмотрела его кровоточившую голову, в то время как Вульф уже открывал аптечный ящик. Она работала быстро, пытаясь остановить кровотечение, затем промыла рану, зашила ее и перевязала. Когда она закончила, Вульф как раз собирался спросить, что она теперь намерена делать со стариком, который лежал без сознания, и в этот момент увидел удивительную картину у подножия холма. Вульф заметил происходящее одновременно с Селеной и медленно встал.

По дороге двигалась роскошная процессия, которая состояла из более чем сотни людей, все в богатых одеждах, некоторые верхом на лошадях, остальные — на слонах. Они шли медленно и размеренно под чистый звон сотен колокольчиков и остановились, не дойдя нескольких метров до Вульфа и Селены.

Не говоря ни слова, один из всадников спрыгнул с коня и подошел к ним. Он опустился на колени рядом со стариком, осмотрел его, потом отвернулся и крикнул что-то на языке, которого Селена не понимала.

Тем временем подошло четверо мужчин с носилками. Они осторожно положили на них старика.

Возглавлял процессию высокий темнокожий мужчина на огромном слоне, выкрашенном в желтый цвет. Остановившись, он смотрел теперь на Вульфа и Селену с невозмутимым выражением лица. Селена не могла оторвать взгляда от сокола, сидевшего у него на вытянутой руке. Это был тот самый сокол, который напал на старика. Все перья и когти у него были в крови, на голове его топорщился хохолок.

Шестеро солдат из процессии бросились к Селене и Вульфу, окружили их, подвели к лошади и приказали взобраться на нее.

Какой-то мужчина вошел к ним в комнату. На нем было коричневое шелковое одеяние и золотисто-желтый тюрбан. Он представился как врач Сингх.

— Почему вы держите нас взаперти? — спросил Вульф. — Мы не сделали ничего дурного.

Напуганный ростом и сложением варвара, Сингх отступил на шаг.

— Уверяю вас, вы не пленники. Вы наши гости.

— Но вы запираете дверь.

— Только ради вашей безопасности.

— Как себя чувствует старик? — спросила Селена.

Врач бросил на нее такой взгляд, будто был поражен тем, что она осмелилась вставить слово. Потом он повернулся к Вульфу и сказал:

— Ты должен понимать: сложилась щекотливая и очень необычная ситуация. Во всей Персии только брахману дозволено прикасаться к Даниилу; если это делает кто-то другой, его наказывают. Но ты спас ему жизнь. Мы решили подождать и посмотреть на состояние здоровья Даниила. Он пришел в себя и хочет тебя видеть.

— Значит, ему лучше? — опять вставила Селена.

Сингх вновь удостоил ее лишь беглым взглядом, прежде чем снова обратиться к Вульфу.

— «Старик», которого ты спас, — наш астролог. Его преждевременная смерть была бы горем для всего народа. А теперь я попрошу тебя следовать за мной.

— Куда ты собираешься вести нас? — спросил Вульф.

— К астрологу. Он хочет видеть человека, который спас ему жизнь.

Селена собралась было направиться к двери вместе с Вульфом, но Сингх произнес:

— Твоя женщина не пойдет. Она останется здесь.

— Но это она спасла старика, а не я!

Брови Сингха поползли вверх.

— Как? Это невозможно.

— Она целительница.

Врач раскрыл рот от удивления:

— И она… прикоснулась к астрологу?

— Я же должна была прикоснуться, чтобы… — начала было Селена, но врач грубым жестом заставил ее молчать.

— Это очень странно. На это мы не рассчитывали, — объяснил он раздраженно. — Я должен подумать, что нам делать.

С этими словами он поспешил уйти.

Вернувшись чуть позже, он сообщил:

— Женщина тоже может пойти.

Он провел их по лабиринту коридоров в комнату, которую скромно назвал павильоном. Селена изумленно огляделась. В большом зале вдоль стены стояли в ряд лежанки, в стене напротив была широкая дверь, ведущая на террасу. Все лежанки были заняты. Селена заметила, что здесь лежали в основном больные и раненые. Цветочные гирлянды украшали стены и потолок, у каждого ложа стоял прислоненный к стене меч, воздух был наполнен курениями фимиама.

Пациенты лежали на белых простынях, их головы покоились на белых подушках. На маленьких столиках между лежанками стояли раковины с водой, бинтами и курительными палочками, служительницы стояли, склонившись над пациентами, — мыли их, меняли повязки, кормили, смеялись и беспрерывно шутили. Некоторые из сиделок даже пели, а посреди зала стоял мужчина и что-то говорил, — судя по всеобщему смеху, рассказывал какую-то смешную историю.

На последнем ложе Селена увидела старика, которого лекарь Сингх представил как Нимрода, придворного астролога. Три красивые женщины сидели у его ложа. Они пели и отстукивали в ладоши ритм. Когда глаза Нимрода закрылись, одна из них склонилась над ним и ударила по щеке. Он тотчас же снова открыл глаза.

— Что они делают? — спросила Селена, остановившись в ногах Нимрода.

Сингх ответил с явной неохотой:

— Они не дают ему уснуть. Если ты целительница, то должна знать, что больному нельзя спать днем.

Не обращая внимания на пренебрежение в его голосе, Селена спросила:

— Как называется это место?

— Павильон.

— Но что это такое?

Сингх потер лоб. Они с Селеной говорили по-гречески, но на этом языке ему не приходило в голову подходящее слово для описания этого помещения. Наконец, он решил назвать его на санскрите.

— Мы называем это чикисакой. Это место, где мы ухаживаем за нашими больными и ранеными. Как это называется у тебя на родине?

Селена потрясла головой. Ей тоже не приходило в голову подходящее слово. Причиной тому — отсутствие мест, кроме храма Эскулапа, где ухаживали за больными.

— У нас нет ничего подобного, — сказала она.

Его лицо выразило презрение. «Чужаки, — думал он. Странно, что астролог желает говорить с ними».

Он отвернулся и подошел к ложу, где все еще сидели три поющие женщины. Пока он, склонившись, разговаривал с астрологом на своем языке, Селена еще раз огляделась в этом удивительном зале, и тут заметила в углу маленького пухленького человека, который рассматривал ее. Его лицо почти полностью было скрыто густой черной бородой, над которой сверкала пара недоверчивых глаз.

— Теперь ты можешь подойти к Даниилу, — грубо сказал Сингх, — но ненадолго.

Селена сверху вниз посмотрела на землистое лицо. Они должны были дать ему поспать, думала она обеспокоенно, и ей хотелось, чтобы певуньи удалились.

— Приветствую тебя, — тихо произнесла она, — я Селена.

Мутные глаза уставились на нее.

— Ты спасла мне жизнь? — спросил Нимрод скрипучим голосом.

— Я и мой друг, — ответила она, жестом показывая на Вульфа. — Он прогнал сокола. А я позаботилась о твоих ранах.

Нимрод вздохнул:

— Этот проклятый сокол перепутал мою голову с зайцем. Это была моя ошибка. Мне не следовало присоединяться к охотничьей компании Мудры.

Было видно, что он очень слаб и что разговор заставляет его напрягаться. Селена подняла руку, чтобы пощупать его лоб.

— Нет! — резко крикнул Сингх.

Она удивленно посмотрела на него.

— Тебе нельзя трогать Даниила.

— Но мне нужно проверить его состояние. У него нездоровый цвет лица. Позволь мне осмотреть его рану.

— Тебе нельзя прикасаться к нему.

— Но ведь я к нему уже прикасалась!

— Твое присутствие здесь мешает всем. Уходи!

Селена молча уставилась на врача. Взглянув мельком через его плечо, она увидела, что чернобородый мужчина все еще стоит в углу и наблюдает за ней.

— Но это же смеш…

— Иди! — рявкнул на нее Сингх и дал знак стражникам.

Выходя из зала, Селена видела, что врачеватель подошел к бородатому в углу и заговорил с ним.

Лежа на диване и опираясь на шелковые подушки, Рани с нескрываемым любопытством рассматривала незнакомцев. Необычное создание эта девушка — светлая кожа и черные, как вороново крыло, волосы! И к тому же она была высокого роста. Рани прикинула, что если бы она могла встать, то была бы ей по плечо. Еще более странным казался ее спутник. Эти волосы, светлые, как солнце! Рани слышала о таких светловолосых людях, но не думала, что ей когда-нибудь доведется увидеть их.

— Мне доложили, что вы спасли жизнь нашему придворному астрологу, — сказала она дружелюбно. — За это мы, конечно, благодарны вам, я и весь двор. И, конечно же, боги.

Селена невольно вспомнила покои Лаши в Магне. Помещения, в которых жила принцесса, были гораздо роскошнее, чем все, что она видела в Магне. В мраморный пол были вставлены золотые плиты, неизвестные птицы гордо расхаживали туда-сюда, раскрыв длинные хвосты из великолепно раскрашенных перьев. Когда одна из них, белая, подняла перья хвоста и раскрыла их, получился такой роскошный белый веер, что Селена от восторга захлопала в ладоши.

— Вы пришли издалека, — улыбаясь, сказала Рани, — что привело вас в Персию?

Селена оторвала взгляд от павлинов и с минуту изучала принцессу. Она была маленькой и темнокожей, как и другие жители дворца, но в ее обращении не чувствовалось высокомерия, которое старались выказать остальные. Селена подумала о ногах принцессы, спрятанных под сатиновым покрывалом.

— Мы искали дорогу домой, но сбились с пути. Судьба завела нас сюда.

Рани понимающе кивнула. Она никогда не забудет, что и ее тридцать шесть лет назад судьба сбила с пути; она до сих пор считала это подлым ударом, которого она никогда не сможет ей простить.

— Доктор Чандра рассказал мне о том, как вы ходили в павильон. Он сказал, что ты хотела дотронуться до астролога. Разве ты не знаешь, что женщинам это запрещено? Нимрод принадлежит к касте брахманов.

Селена вспомнила утренний визит в павильон. Кто такой доктор Чандра? Она вспомнила маленького бородатого человека, который наблюдал за ней.

— Не вменяйте мне в вину мое незнание, ваше высочество, — ответила она. — В нашем мире нет таких запретов. Я прошу прощения, если нарушила ваши обычаи. Мой друг и я просто хотели бы как можно быстрее продолжить наш путь. Мы слышали, что отсюда есть дорога на запад.

— Доктор Чандра сообщил, что ты умело обработала рану Нимрода и что ты утверждала, будто ты целительница. Это верно?

— Да, я немного разбираюсь во врачевании.

Рани окинула ее задумчивым взглядом:

— У тебя на родине женщинам разрешают заниматься целительством?

— Ну конечно, — ответила Селена, удивленная вопросом.

Рани изумленно покачала головой:

— Я так мало знаю о мире. И у меня не бывает гостей. Все новости я узнаю от доктора Чандры. Он мой единственный друг и личный врач.

Селена машинально взглянула на сатиновое покрывало, которое скрывало безжизненные ноги, а Рани сказала:

— Я парализована уже тридцать шесть лет.

Какое-то время черные, обрамленные густыми ресницами миндалевидные глаза Рани сверлили Селену взглядом, и той показалось, что этим взглядом она хочет еще что-то сказать. Но минута прошла, и Рани отвела взгляд.

— Я хотела бы узнать о тебе побольше, — сказала она, — в этой части света женщинам не позволено изучать медицину. Мы даже не умеем читать и писать. А ты знаешь грамоту?

— Да, — ответила Селена.

Рани вздохнула:

— Это, должно быть, замечательный мир, где женщины пользуются такой свободой.

Она хлопнула в ладоши, так что золотые браслеты на ее руках зазвенели. Через мгновение появилась рабыня с подносом, который она поставила перед гостями и при этом удивленно уставилась на Вульфа.

— Такой человек, как ты, здесь редкость, — заметила Рани, когда служанка удалилась, и дала гостям знак угощаться вином и сладостями. — Скоро соберутся люди поглазеть на тебя. Так же было и тогда, когда здесь были римляне.

— Римляне? — спросила Селена. — Так далеко на востоке?

— Мы находимся в Парфянском царстве, а Парфенон силен и могуществен, но римские аристократы жадные, они хотели и Персию взять под свое крыло всем нам на погибель. Три месяца назад здесь, во дворце, гостила римская делегация. С добрыми намерениями, как они утверждали. С дипломатической миссией. Но главой делегации был один из их генералов, военный! Твердый, жестокий человек по имени Гай Ватиний.

Вульф встрепенулся:

— Гай Ватиний?

— Ты слышал о нем? — спросила Рани.

— Гай Ватиний был здесь? — воскликнула Селена. Она взглянула на Вульфа. — Неужели это тот самый человек?

— Он командует армией на Рейне, — заметила Рани.

Вульф вскочил:

— Когда он отбыл отсюда? По какой дороге?

— Успокойся, друг мой. При этом дворе есть люди, которые скажут тебе все, что ты хочешь знать. Я сама ни разу не видела римлян, доктор Чандра сообщил мне об их визите. Но я знаю, что генерал уехал три месяца назад и что он собирался обратно на Рейн.

Селена взглянула на Вульфа, который стоял, сжав кулаки. В его голубых глазах полыхал ледяной огонь.

— Теперь я вижу, — медленно произнесла Рани, разглядывая лица своих гостей, — то, что вы приехали в Персию, — не случайность. Вас привели сюда боги, и на это у них были веские причины.

Она сомкнула веки и подумала, что, может быть, кто-то из этих двоих и есть тот человек, чей приход возвестили звезды, тот, кто положит конец жизни доктора Чандры в этом дворце?

— Я прошу тебя нанести мне еще один визит, прежде чем вы покинете Персию, — попросила она Селену, — я хотела бы послушать, как женщины в вашем мире становятся целительницами.

Но взгляд Селены все еще был направлен на Вульфа.

— Мы торопимся, ваше высочество. Мы не можем здесь долго оставаться.

— Ты тоже отправляешься к Рейну?

Только теперь Селена посмотрела на Рани. Ее голос дрожал, когда она отвечала:

— Мне нужно домой, в Сирию. Там меня ждет мое предназначение.

— Твое предназначение?

Селена вкратце рассказала ей о встрече со смертью на Евфрате и о видениях, посетивших ее в лихорадке. Ей было нелегко донести до другого человека, как в этих видениях она еще раз пережила моменты своего прошлого, которые благодаря снам приобрели новое значение: торговец коврами из Дамаска, который чуть было не умер на улице, толпа больных и раненых перед воротами дворца Магны, ужасная площадь Гилгамеш в Вавилоне. Каждый из этих эпизодов снова ожил в ее памяти, и на этот раз она поняла их истинное значение в своей жизни.

— Раньше я действовала не задумываясь, — страстно объясняла она Рани, — я просто применяла знания, которые мне передала моя мать. Но, переживая вновь эти моменты в своих снах, я увидела их другими глазами, будто это была не я.

Надо сказать, что женщина, вырастившая меня, не была моей матерью. Мой отец умер в ту ночь, когда я родилась, и он сказал целительнице, что меня ждет предназначение, которое я должна найти. Эти видения были откровением для меня: я вдруг поняла, что мое призвание, сделавшее меня целительницей, и мое сокровенное желание — разгадать тайну моего происхождения, эти две как будто разные вещи составляют одно неразрывное целое. Боги поведали мне об этом! Предназначенный мне путь напрямую связан с тайной моего происхождения, с тем, кто я есть. И когда я разгадаю тайну, мое предназначение и мои знания объединятся во мне, чтобы я могла исполнить то, для чего была рождена.

Рани посмотрела на Селену таким взглядом, будто смотрела в дальнюю даль сквозь нее.

— По-моему, твоя сила исцеления исходит не из того, чему тебя научили, а изнутри, из твоей души, — тихо сказала она, — как будто ты целительница от рождения.

— Да, — спокойно ответила Селена, глядя в глаза принцессы.

Рани улыбнулась:

— А знаешь ли ты, каково предназначение, которое боги приготовили тебе?

— Я думаю, — спокойно ответила Селена, — моя задача — собирать со всего мира знания, которые могут помочь исцелять больных и страждущих, и применить их там, где люди больше всего в них нуждаются.

— И где это?

— Этого я не знаю.

— Тогда тебе следует вернуться на родину и делать то, в чем твое предназначение. Я завидую тебе.

Грустью повеяло от последних слов принцессы. Селена огляделась в роскошной комнате с шелковыми гобеленами, золотыми светильниками и гордыми павлинами и не смогла понять этой грусти. Ее взгляд скользнул, наконец, обратно к маленькой женщине на диване.

— Ты не хочешь, чтобы я осмотрела твои ноги? — спросила она. — Я знаю, что другие врачи их уже осматривали, но все же…

— Ты можешь это сделать. Но вылечить меня невозможно.

Вульф вышел в сад принцессы, его взгляд блуждал по цветам и деревьям, но видел он лишь лицо Гая Ватиния. Селена между тем откинула сатиновое покрывало, которое скрывало маленькие коричневые ноги принцессы.

— Я принадлежу к одной из самых благородных семейств Индии, — рассказывала Рани, наблюдая за тем, как Селена ощупывает ее стопы, — и когда мне было двенадцать лет, отец обручил меня с персидским принцем. Меня привезли сюда из долины Ганга, чтобы выдать замуж за человека, которого я никогда не видела. Я должна была стать одной из множества его жен и провести остаток жизни среди чужих людей, при чужом дворе. Накануне свадьбы меня свалила лихорадка. Она продолжалась несколько дней, а когда я мало-помалу выздоровела, то поняла, что в моих ногах больше нет жизни.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спросила Селена и легонько ущипнула ее.

— Нет. Принц отказался жениться на мне, а отец отказался принять меня назад. Меня привезли сюда и забыли. Шесть лет назад мне было ужасно одиноко — моим единственным другом был Нимрод, который научил меня читать и писать, чтобы у меня было хоть какое-то развлечение. Когда мне было восемнадцать, приехал доктор Чандра. Он так же, как и я, из долины Ганга.

Селена приподняла правую ногу Рани и провела ногтем большого пальца по голой ступне. Пальцы сжались. Она приподняла левую и проделала то же самое, и пальцы опять сжались. Селена удивленно поморщила лоб.

Когда ноги ее были вновь накрыты покрывалом, Рани произнесла:

— Вот видишь! Это болезнь позвоночника. Это неизлечимо. Но я благодарна тебе за то, что ты хотела помочь. Ты зайдешь ко мне еще раз перед отъездом?

Когда они шли по коридору к себе в комнату, Селена тихо сказала Вульфу:

— Здесь происходит нечто странное. Ноги принцессы в полном порядке. Она вполне может ходить.

Тогда Селена подумала о докторе Чандре, спрашивая себя, что это за таинственная власть, которую тот имел над принцессой.

К радости Селены, ей разрешили бывать в павильоне, более того, ее даже попросили об этом. И она с радостью воспользовалась этой возможностью, так как знала, что сможет там многому научиться.

В то время как Вульф часами сидел, склонившись над картами и разговаривая с людьми, которые знали пути на запад, Селена все дни проводила в чикисаке. Она узнала, что это пристанище для больных не было чем-то особенным, подобные приюты существовали повсюду в Индии и Персии. Изначально, как ей объяснили, они были созданы Буддой, который учил своих приверженцев заботиться о больных и страждущих.

Селена узнала, что кровати были обращены к востоку, чтобы больные могли выражать свое почтение небесным духам, обитавшим в той части небесной сферы; меч, прислоненный к стене подле кровати, предназначался для того, чтобы убеждать злых духов в решимости пациентов снова стать здоровыми. Цветочные гирлянды должны были подтвердить волю и решимость больного не позволять болезням и страданиям победить себя, смех и песни мешали злым духам украсть у пациента жизнь.

Многое из того, с чем здесь познакомилась Селена, ей было не по душе, но, с другой стороны, многое ей и нравилось: то, что больные лежали не на циновках, а на лежанках, что ухаживали за ними самые образованные сиделки, что все больные находились в одном доме, так чтобы врачи могли наиболее эффективно применять свое искусство. Всего этого на западе не было, не было даже в храме Эскулапа.

Селена также открыла для себя новые медицинские приемы, некоторые из них были просто поразительны.

Однажды вечером она стала свидетелем того, как доктор Чандра лечил раны на коже, используя при этом больших муравьев и жуков. Он позволил Селене наблюдать за происходящим и даже давал объяснения по ходу работы.

— Как только ланки жуков прижмут края рапы друг к другу, жуку откручивают тельце, следя за тем, чтобы голова и челюсти жука остались плотно прищемленными. Их удаляют, когда рана затянется.

У доктора Чандры был странный голос, и во время разговора он никогда не смотрел Селене прямо в глаза, а поглядывал время от времени искоса. Трудно было догадаться, о чем он думает. Пару раз она поймала на себе его пристальный взгляд, и, прежде чем Чандра успел отвести глаза, она попыталась разгадать этот взгляд. Что было в нем? Недоверие? Любопытство? Ревность?

Доктор Чандра был единственным другом принцессы Рани, единственным, кто ее посещал. Селена раздумывала иногда, почему он никогда не заходил к Рани при ней? Может быть, они были любовниками? Не обижается ли он на Селену за ее вторжение в личную жизнь принцессы? Знал ли он, как знала Селена, что физически ее ноги в полном порядке?

Может быть, он был причиной неспособности принцессы пользоваться своими ногами?

Как бы то ни было, но врачом он был отличным, — это Селена поняла и старалась как можно большему у него научиться.

На площади Гилгамеш в Вавилоне, рассказала Селена Рани как-то вечером, когда они вместе пили чай, все больные и инвалиды собираются вместе, как в вашей чикисаке. Им всем оказывается помощь, но в том, как это делается, нет никакой системы, никакого порядка, и часто помощь оборачивается вредом. Многие больные просто ждут своей смерти. В наших храмах Эскулапа в Сирии ищущий помощи платит жрецу какую-то мелочь, и за это он может провести ночь в приюте. Если во сне к больному является Бог, то он исцеляется. Если нет, больной уходит ни с чем. Бог может явиться в облике врача или жреца, но все зависит от умения врача, и пациент всегда очень рискует.

— Значит, ты одобряешь наш метод?

— Создание чикисаки — да. Дома, в Антиохии, моей матери приходилось обегать весь город, чтобы проведать пациентов. Многие из них были одиноки, и о них некому было позаботиться, даже за теми, у кого были деньги, ухаживали люди, ничего не смыслящие в медицине. У нас не было обученных сиделок, как в вашем павильоне. Однажды мне привиделся во сне большой дом, похожий на храм или дворец. И я услышала голос, или это были мои собственные мысли, он произнес: «Алебастровые стены, они светятся на солнце».

— Что это значит?

— Сначала я думала, что заглянула в будущее и увидела дом, в котором когда-нибудь побываю. Когда я пришла сюда, в этот дворец, я подумала, что это дом из моего видения. Но теперь я больше в это не верю. Я даже думаю, что это, возможно, не была картина реального места, а скорее это была какая-то идея. Когда я увидела павильон и услышала о вашей чикисаке, мне стало ясно — когда-нибудь я сама создам такую чикисаку в Антиохии, где больные и инвалиды найдут уход и покой.

Рани вздохнула. Она восхищалась высокими целями Селены и завидовала тому, что она может достичь эти цели. Как бы я могла прожить свою жизнь, родись я не в этом мире, а в вашем!

На улице начался мелкий дождик. Селена отставила свою чашку и подошла к шелковым шторам.

— Когда вы отправляетесь в путь? — спросила принцесса.

— Завтра.

— Значит, вы выяснили, какой дорогой вам нужно идти?

Селена ответила, не оборачиваясь, будто обращалась к дождю:

— Мы присоединимся к каравану человека по имени Гупта. Он хорошо знает дороги Армении и заплатил за покровительство горным разбойникам. Он обещал, что мы дойдем до Черного моря в целости и сохранности.

— А потом?

Селена еще какое-то время смотрела на дождь, а потом повернулась к Рани:

— Там, на берегу, Вульф найдет себе корабль, который доставит его через все море до Дуная. А я отправлюсь дальше на юг, в Киликию. Еще до наступления весны я буду в Антиохии.

Женщины посмотрели друг на друга.

— Мне будет не хватать тебя, — сказала Рани.

— Мне тебя тоже.

Рани опустила веки. Она думала было уговорить Селену еще какое-то время побыть в Персии, но знала ее историю, она знала об Андреасе, о розе из слоновой кости, которая хранила тайну рождения Селены, знала и об обещании, данном умирающей Мере, найти свою судьбу. Ее ждет большое будущее, и Рани не имеет права ни на один-единственный день отдалять это будущее. У нее самой нет будущего и никогда не было. С момента рождения, так как она родилась девочкой, ее путь был предопределен — замужество, дети, прозябание в невежестве.

Рани уже давно прокляла свою судьбу. Но с годами гнев и горечь утихли, а она научилась быть благодарной за то, что имела. Хотя у нее и не было ни мужа, ни детей и в этом месте к ней относились как к бесполезному существу, не стоящему внимания, но все же она жила, могла читать книги и могла поддержать разговор с каким-нибудь ученым человеком. Но пребывание Селены в ее дворце снова разожгло пламя гнева. Привязанная к своей кровати и к этой уединенной части дворца, Рани проклинала свою судьбу.

А еще она думала: я ошиблась. Селена — не та, чье появление возвестили звезды. Она не та, кто уведет отсюда доктора Чандру.

Женщины опять замолчали. Принцесса лежала на своем ложе. Селена сидела в другом конце комнаты и смотрела на дождь. Физически они были рядом, но души их были далеко друг от друга. В то время как Рани уже грустила о предстоящей потере только что приобретенной подруги, Селена внутренне сопротивлялась решению, которое ей предстояло принять.

«Потому что теперь я не могу больше продолжать свой путь с Вульфом, — думала она безутешно. — Еще вчера я могла поехать с ним в Армению, но сегодня все изменилось».

Она обернулась и посмотрела на Рани, спрашивая себя, может ли она ей довериться, попросить совета. За несколько недель пребывания во дворце Селена научилась ценить спокойную силу и мудрость Рани. Долгие годы быть закованной в неподвижное тело. Жить в полном одиночестве — такую судьбу, думала Селена, могла победить только женщина с великой внутренней силой.

Как только можно выдержать такую жизнь? — думала Селена, разглядывая маленькую круглую головку Рани с седеющими черными волосами, собранными на затылке. Как можно тридцать лет жить в замкнутом пространстве и принимать у себя только одного человека?

Ее мысли снова обратились к доктору Чандре. Такой тихий и ненавязчивый, он все же не выходил у Селены из головы.

За эти недели он почти не говорил с Селеной. Она предположила, что причина была в том, что обратиться к такой женщине, как она, иностранке низкого происхождения, было ниже его достоинства. Но в то же время она его очень интересовала. Селена знала об этом. Когда бы она ни пришла в павильон, доктор Чандра был там, стоял молча в своем углу и наблюдал за ней. И почти каждый вечер, когда Селена заходила к принцессе, та задавала ей вопросы о том, что она видела и делала в течение дня в павильоне, о том, что наблюдал Чандра и о чем уже доложил ей.

Как и в тот вечер, когда она пыталась помочь Нимроду своим «внутренним прикосновением». Рана на его голове совсем зажила, но из-за долгого лежания в его легких скопилась вода. Старания врачей и сиделок ни к чему не привели, астролог постоянно кашлял и при каждом вздохе подозрительно хрипел. Так как лекарства и паровые бани, похоже, не помогали, Селена предложила попробовать «внутреннее прикосновение», заметив, конечно, что этот способ не всегда помогает.

Она подошла к кровати астролога, вытянула руки и мысленно вызвала картину огня. Почувствовав в себе силу огня, она начала описывать руками круги над его телом. «Внутреннее прикосновение» успокоило Нимрода. Он стал реже кашлять, легче дышать, и через несколько дней его легкие снова были сухими и он был на пути к выздоровлению.

Селена вскоре заметила, что Рани испытывает жгучий интерес к целительству и что она уже много знает в этой области. Однажды Селена стала свидетельницей того, как в павильон привели овцу. Ее подвели к пациенту, который подул ей в ноздри. Потом животное увели. Вечером Селена спросила Рани, что это значит.

— Это способ поставить сложный диагноз, — объяснила Рани, — овцу потом ведут в храм и забивают. Ее печень осматривают и устанавливают, чем болен пациент.

— Ты хорошо разбираешься в медицине, — заметила Селена, но Рани возразила:

— Мой единственный друг — врач.

Теперь, когда Селена подошла к ней, та спросила:

— Вы действительно собираетесь отправиться в путь в такую ужасную погоду?

— Другого выхода у нас нет, иначе зима застанет нас в пути.

Селена поднесла к губам чашку с чаем, но снова отставила ее в сторону.

— Рани, — сказала она, — мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что случилось?

— У меня будет ребенок, — тихо ответила Селена.

Рани удивленно посмотрела на нее, а потом с жаром схватила ее руку:

— Боги благословили тебя, дитя мое. Это ведь не повод грустить!

— Нет, Рани, это не так. Потому что теперь я не могу ехать вместе с Вульфом. Я больше не могу путешествовать.

Смех Рани стих.

— Понимаю. Конечно. Но что сказал на это Вульф?

— Я ему еще не сказала.

— Почему?

— Потому что он останется, если узнает, что я беременна. Тогда он не поедет с Гуптой.

— Вы ведь можете поехать вместе, когда ребенок родится.

Селена покачала головой:

— Это будет утомительное путешествие. Маленький ребенок был бы только помехой. Нам пришлось бы ждать, пока ребенок будет в состоянии вынести все тяготы такого путешествия. И куда бы мы отправились? И что это была бы за семья? Вульфа ждут жена и сын, к которым он должен вернуться. А мне нужно назад, в Антиохию, к Андреасу. И как бы мы жили с ребенком? Так нельзя. Нам с Вульфом не суждено быть всегда вместе.

В глазах Селены блеснули слезы. Рани взглянула на нее с сочувствием.

— Тогда ты не должна ничего говорить ему, — осторожно высказалась она. — Ради его и ради своего блага. Тебе нужно найти предлог, чтобы остаться здесь. Ты должна настоять, чтобы он ехал один.

— Я не могу скрывать это от него, — сказала Селена дрожащим голосом, — он имеет право знать.

Лицо Рани помрачнело. Тайны, думала она. Я храню свою тайну уже тридцать шесть лет. Только один-единственный человек знает об этом. Нимрод. Нимрод знает…

— Было бы эгоистично с моей стороны рассказать все Вульфу, — пробормотала Селена, — потому что я знаю — тогда он останется со мной. Если он узнает о ребенке, он не покинет Персию. Но он должен ехать назад, к своему народу, который нуждается в нем. А я должна вернуться в Сирию и найти Андреаса. Я люблю Вульфа, Рани, но Андреасу я принадлежу душой и телом. Они — как небо и земля, и я люблю их по-разному. Вульф был мне другом и спутником в скитаниях, он спас мне жизнь, и я его спасла. Связь между нами совершенно особого рода. Но наши судьбы не связаны между собой. Ах, Рани, что же мне делать?

Рани не ответила. Она смотрела на Селену так озадаченно, будто только что поняла нечто поразительное. Когда она наконец заговорила, ее голос был похож на шепот.

— Ради всех святых, так это все-таки ты…

Селена непонимающе смотрела на нее.

— Ты — конец доктора Чандры, — выпалила Рани. — Селена, что ты собираешься делать после рождения ребенка? Куда ты отправишься?

— В Антиохию. Но только когда ребенок наберется сил. Я сразу же отправлюсь на юг, потому что солдаты Лаши не ищут одинокую женщину с маленьким ребенком.

— Возьми меня с собой!

— Взять тебя с собой?

— Да, возьми меня с собой на запад, Селена. Помоги мне бежать из этой тюрьмы! Я хочу увидеть запад, я хочу увидеть твой мир, Селена. Послушай! — Рани говорила быстро, так что ее лицо раскраснелось. — Нимрод сказал, что в этом дворце появится четырехглазый человек и положит конец жизни доктора Чандры в этих стенах. Ты этот человек, Селена. Ты и ребенок, которого ты носишь под сердцем, вместе у вас четыре глаза.

Селена была озадачена.

— Но какое отношение имеет ко мне доктор Чандра?

— Ты же собираешься уехать отсюда, верно? Если я поеду с тобой, доктор Чандра прекратит свое существование и предсказание исполнится.

— Я вообще ничего не понимаю.

Рани хлопнула в ладоши. Мико, старая служанка, вошла в комнату. Принцесса сказала ей что-то на своем языке, и Мико недоуменно уставилась на нее. Потом Рани опять обратилась к Селене:

— Сейчас я открою тебе тайну, которую знает только Нимрод.

Мико вышла и вернулась через несколько минут с узлом в руках, положила его Рани на кровать и снова удалилась. Озадаченная Селена ждала, что будет дальше. Вдруг Рани откинула сатиновое покрывало и опустила ноги на пол.

— Вот, — произнесла она, развязывая узел, — это доктор Чандра.

Селена, онемев, наблюдала за происходящим. Поверх аккуратно сложенного платья, которое она видела в павильоне, — лимонно-желтой накидки и такого же цвета тюрбана — лежала густая черная борода.

— Посмотри, — сказала Рани и поднесла бороду к своему лицу. — Теперь ты понимаешь?

Селена вытаращила глаза.

— Ты? — выпалила она. — Ты и есть доктор Чандра?

Рани встала, бросив на кровать фальшивую бороду, и подошла к двери, которая вела в сад.

— Сколько себя помню, я всегда хотела лечить людей, — сказала она, глядя на дождь. — Еще будучи ребенком, когда я находила больных или раненых животных, я брала их к себе и ухаживала за ними. Я не могла понять, почему женщина недостойна заниматься врачеванием.

Я была упрямым ребенком. Я воевала со своим отцом. Я хотела учиться в одной из больших медицинских школ в Мадрасе или Пешаваре. Когда он сообщил мне, что я должна выйти замуж за персидского принца, я закрылась в комнате и отказалась есть. Я хотела умереть с голоду. Мне было двенадцать лет, и я точно знала, чем я хочу заниматься в жизни.

Рани обернулась и, улыбаясь, посмотрела на Селену.

— Выйти замуж за жирного принца и нарожать кучу детей не входило в мои планы.

Селена слушала ее как завороженная. Когда Рани рассказала о своем обмане — о том, что тридцать шесть лет она вела двойную жизнь, — ей все стало ясно: откуда у Рани были такие знания в области медицины, откуда она знала все, что Селена делала в павильоне, почему доктор Чандра так редко говорил с ней.

— Я следила за тем, чтобы никто не видел меня в обоих обличьях, — объяснила Рани. — Те, кто работал вместе с доктором Чандрой, никогда не видели принцессу. Кроме Нимрода только вы, ты и Вульф, видели меня и как принцессу, и как доктора Чандру.

Услышав все это, Селена рассказала Рани, как она была удивлена ее параличом, и объяснила ей опыт со стопой, которому ее научил Андреас.

— Если погладить здоровую ногу, пальцы рефлекторно сжимаются. С парализованной ногой этого не происходит. И твои пальцы сжались. Это озадачило меня.

Селена встала и подошла к Рани, стоявшей возле двери.

— Что случилось, когда тебя привезли сюда? — спросила она.

— Сначала я хотела бежать, — ответила Рани, — я хотела переодеться мальчиком и странствовать по свету, — она вздохнула, — но меня заперли в комнате до свадьбы. Тогда я выдумала лихорадку, а потом притворилась, будто не владею ногами. Я знала, что тогда буду уже не нужна моему мужу.

Она обернулась к Селене:

— О рефлексе стоп, что ты мне сейчас рассказала, здесь в Персии ничего не знают. На мое счастье, наверное. Иначе мой обман давно бы раскрылся. Я позволила врачам щипать меня и колоть иглами, пока меня наконец не оставили в покое и не забыли. Принц женился на другой, а я стала Достойной Сожаления.

Тихий голос Рани смешался с шепотом дождя, падавшего на траву и листья. Она рассказывала о первых шести годах своего одиночества, о том, как она подружилась с астрологом, когда он пришел составлять ее гороскоп, как он научил ее читать и писать, и как она, наконец, в день своего восемнадцатилетия создала доктора Чандру, чтобы свободно передвигаться по дворцу.

— Нимрод помог мне. Он снабдил меня мужской одеждой и фальшивой бородой и ввел меня в павильон как доктора Чандру. Я держалась в стороне, мало говорила, ограничивалась лишь наблюдением и учением. Собственно говоря, мой план был уйти под видом доктора Чандры из дворца и отправиться по центрам науки. Но до этого как-то не дошло.

Ее двойная жизнь во дворце начала доставлять ей удовольствие: днем — уважаемый врач, который мог пользоваться всеми привилегиями мужчины, ночью — избалованная принцесса.

— Мои рабыни не допускали до меня посетителей, утверждая, что я сплю днем. Но по сути меня и так все забыли. Лишь немногие пытались повидаться со мной. Это была идеальная ситуация. Я могла учиться, а больше мне ничего и не было нужно. Я могла заниматься тем, что было запрещено женщинам: книгами, врачеванием, звездами в небесной обсерватории Нимрода. Ценой тому была моя жизнь нормальной женщины. Я знала с самого начала, что, вступив на этот путь, я должна буду отказаться от любви, брака, детей. Наказанием мне была бы смерть, если бы открылось, что я переодевалась мужчиной.

Селена грустно вздохнула.

— Однажды, когда я чуть было не влюбилась — в то время один врач в павильоне начал угрожать моему спокойствию, — я убила в себе это чувство. Никто ничего не заметил, и меньше всех — молодой врач, которому предназначалась моя любовь. Он покинул дворец через несколько лет.

— Почему ты так и не уехала? — спросила Селена.

Рани посмотрела на нее:

— Зачем мне было уезжать? Через некоторое время жизнь начала казаться мне идеальной, так что мир за пределами этих стен перестал привлекать меня. Но теперь он опять начал манить. Очень сильно. И этим я обязана тебе, Селена. Теперь я понимаю, что изучила все, что могла здесь изучить. Пришло время выйти в свет. Когда Нимрод сообщил мне, что звезды возвещают мне конец этой жизни, я очень испугалась. Я спрашивала себя, должна ли я уехать отсюда или, может быть, умереть? И тогда появилась ты, — она коснулась руки Селены, — ты напомнила мне давно забытые детские мечты. Стать целительницей и увидеть мир.

Ее карие глаза увлажнились.

— Селена, — настойчиво зашептала она, — я так много хочу увидеть, так много сделать. Я так много могу узнать и так много могу предложить. Мне сорок восемь лет, пришло время начать жить. Селена, возьми меня с собой.

Селена и Вульф проспорили всю ночь, и теперь они прощались. В конце концов Вульф сдался. Селена хотела остаться в Персии и только весной отправиться на юг. Но ему нужно было ехать. Гай Ватиний снова был на Рейне, Вульф отсутствовал уже слишком долго.

— Ты должен следовать своей судьбе, — сказала ему Селена, — а я — своей.

Они поспорили и поплакали, а теперь, когда восточный горизонт окрашивался в розовый цвет, они в последний раз держали друг друга в объятиях.

Крепко прижимая его к себе, Селена думала: это не только начало нового дня, это еще и начало новой жизни. Напиши письмо Андреасу, уговаривала ее Рани. Мы пошлем его с королевским послом. Я дам указание найти Андреаса в Антиохии. Самое позднее весной ты уже получишь ответ, Селена.

Селена положила голову Вульфа к себе на плечо и заплакала. Она уже ощущала, как эти два года, проведенные вместе, начали ускользать от нее. Она еще сжимала его в объятиях и ощущала его близость, но он, казалось, уже начал растворяться в ее будущих воспоминаниях.

Дорогой мой друг в нужде и скитаниях, шептала ее душа, ты всегда останешься со мной, в моем сердце и в ребенке, которого я ношу под сердцем…

По улицам на веревке вели девушку со связанными за спиной руками. Злобная толпа шла за ней, ругая и кидая в нее камнями.

Селена, знавшая, что сейчас произойдет, остановилась и с растущим беспокойством поискала глазами в толпе Рани и Ульрику. С тех пор как они приехали в Иерусалим, их уже несколько раз разлучали, но на этот раз она по-настоящему забеспокоилась. Ей не нравился этот шумный, гудящий голосами людей город, и взрывоопасное настроение населения пугало ее.

— Рани! — громко крикнула она, увидев их наконец. — Ульрика! Я здесь.

Но толпа, преследовавшая связанную девушку, разделила их. Селена помахала рукой, она хотела дать знак Рани и Ульрике оставаться на месте, но те ее не видели, и их все дальше уносило потоком людей. Нет! — в ужасе думала Селена. Ульрика не должна видеть этого.

Праздник весны стал причиной того, что в Иерусалиме так много народу. Иудейский ландшафт за пределами городских стен был раскрашен в яркие весенние цвета. Дикие тюльпаны, желтые крокусы, кроваво-красные ветреницы цвели на лугах, крестьяне стригли фруктовые деревья в садах, которые уже стояли в цвету, на финиковых пальмах появились маленькие зеленые фрукты. Город наполнили потоки пилигримов, заполонившие таверны и постоялые дворы, в воздухе витало возбуждение.

«Что могла сделать эта девушка, — думала Селена, — если ее тащат по улицам, как преступницу?»

Она пыталась протиснуться сквозь толпу, поближе к Рани и дочери, но тщетно. И вдруг, к ее ужасу, кто-то вложил ей в руку камень.

— Рани! — снова закричала она, но толпа, достигнув конца улицы, устремилась к маленькой площади, увлекая за собой Селену. Головы Рани и Ульрики вдруг исчезли из виду.

Возбужденно крича, люди протискивались к маленькой, залитой солнцем площади, а связанную девушку приставили к стене.

— Нет! — прошептала Селена, отчаянно пытаясь прорваться сквозь толпу. Кто-то чуть было не сорвал с ее плеча ящик с лекарствами, и она прижала его покрепче к груди. Она нигде не могла найти Рани, и Ульрика тоже исчезла.

В свободном пространстве, которое толпа оставила вокруг девушки, стоял человек и громовым голосом обращался к людям. Он использовал такие слова, как «шлюха», «грешница», «предательница», и толпа вторила ему. Охваченная новой волной страха, Селена удвоила свои усилия прорваться к дочери. Но ряды мужчин и женщин, да даже детей, были так плотно сомкнуты, что нечего было и думать о том, чтобы протиснуться вперед.

Она против своей воли повернула голову и посмотрела на свободный пятачок, где с опущенной головой у стены стояла девушка. Она совсем еще ребенок, подумала Селена.

Мужчина, который обращался к толпе, с пеной у рта выкрикнул слова проклятия. Селена расслышала только обрывки слов. «Закон», разобрала она, и «Священное писание». Потом она увидела, как мужчина покинул свое место и присоединился к толпе.

Сразу после этого полетел первый камень. Он не попал в девушку, все еще стоявшую с опущенной головой и связанными за спиной руками. Следующий камень попал ей в плечо. Она не пыталась защищаться.

Потом полетели и другие камни. Многие летели мимо, но некоторые попадали в цель. Селене показалось, будто светлый весенний город вдруг потемнел. Она увидела, как с виду немощная старая женщина в переднем ряду напирающей толпы подняла руку и бросила камень, который попал девушке прямо в лицо. Лицо старухи исказила гримаса, выражавшая то ли боль, то ли радость.

Град из камней участился. Девушка упала на колени. Ее лоб кровоточил.

— Шлюха! — орала толпа. — Предательница!

И тут из боковой улицы на площадь вбежали двое римских солдат в развевающихся красных накидках со сверкающими мечами в руках. Прикрываясь щитами, они ворвались в центр града камней и, громко крича, попытались утихомирить толпу. Но, похоже, их появление лишь раззадорило народ. Толпа качнулась вперед, будто хотела проглотить солдат, и откатилась назад, когда на нее угрожающе направили мечи.

Обезумев от страха, Селена оглядывалась в поисках Рани и Ульрики. Она ощущала вокруг ад ненависти как что-то материальное. Один из солдат закрыл девушку своим телом. Неожиданно со всех сторон начали появляться новые и новые солдаты, красные накидки развевались на ветру, щиты и мечи сверкали на солнце. Люди запаниковали и, крича, бросились врассыпную. Селена, прижатая к стене, стояла, не в состоянии пошевелиться, пока мимо нее проносились мужчины и женщины, как стадо одичавших животных. За несколько минут площадь опустела и стало тихо.

— Ульрика! — крикнула Селена, чуть ли не всхлипывая, увидев наконец Рани и девочку, выходивших из ниши в воротах.

— Мама! — Маленькая девочка бегом пересекла площадь и бросилась в объятия матери.

За ней едва поспевала Рани. Она хромала.

— Все в порядке? — спросила Селена Ульрику.

— О да, мамочка. — Щеки Ульрики пылали, светло-голубые глаза сверкали от возбуждения. Селена вздохнула с облегчением — девочка мало что видела и почти ничего не поняла.

Оглядевшись в поисках Рани, Селена увидела, что ее подруга идет через всю площадь к истерически рыдающей девушке, которой только что перерезали веревки, связывавшие ей руки. Как только ее руки оказались свободными, она бросилась к солдату, лежавшему без сознания на мостовой. Именно он защищал ее своим телом от камней. Он потерял шлем, и в его голове зияла глубокая рана.

— Все в порядке, — сказал один из подошедших к ней солдат, седовласый ветеран, и попытался увести девушку от своего товарища.

— Он мертв! — всхлипнула она. — Корнелий мертв!

Рани опустилась рядом с ней на колени и осмотрела лежавшего на земле солдата.

— Нет, — сказала она на ломаном арамейском, — он жив. Но ему нужно немедленно оказать помощь.

— С этим мы справимся, — приветливо сказал ветеран и дал знак двум солдатам, чтобы те унесли товарища.

— Мы можем помочь, — предложила Селена, которая сидела рядом с плачущей девушкой, пытаясь успокоить ее.

— Нет, нет, все в порядке. В этом нет необходимости. Мы уже приняли меры. Вы, двое, пойдемте с нами.

Когда рыдающая девушка хотела последовать за солдатами, Селена и Рани взяли ее под руки и повели к небольшому фонтану. Там они промыли ей раны и смазали их целебными бальзамами.

Когда девушка наконец перестала плакать, они узнали, что ее зовут Элизабет, а Корнелий, раненый солдат, — тот человек, которого она любила.

— Но они узнали об этом, — сказала она и опять зарыдала. — У них нет права осуждать меня. Этого нет в законе. Но они ненавидят римлян, и поэтому я для них — предательница.

Они проводили ее домой. Она жила неподалеку от площади, а когда они подошли к ее домику, Элизабет пригласила их войти.

— Вы были так добры ко мне. Вы даже пытались помочь Корнелию.

Но Селена, видя, что солнце уже садится, возразила:

— Мы благодарны тебе, но нам нужно еще найти пристанище на ночь. Мы недавно прибыли в Иерусалим.

— О, теперь вам ни за что не найти ночлега! — воскликнула Элизабет. — Во время праздника Песах в Иерусалиме нет ни одной свободной комнаты. А вас к тому же трое! Пожалуйста, переночуйте у меня. У меня достаточно места. И это было бы честью для меня.

Селена не могла отказаться. День уже клонился к вечеру, Ульрика устала, а у Рани болели ноги.

Прибыв утром к Дамасским воротам, Селена и Рани оставили свои узлы с караваном, который расположился на отдых перед длительным путешествием в Цезарею.

Пока Селена накрывала скромный ужин, состоявший из хлеба, оливок и сыра, Рани осмотрела раны Элизабет, приложила мякиш хлеба и привязала его. Потом заварила девушке успокоительного чая из красных цветков клевера. Ульрика, привыкшая спать у чужих людей, под чужими крышами, забралась в уголок, где стоял ткацкий станок, и тихо играла со своей куклой.

За ужином Элизабет снова разрыдалась. Рани обняла ее за плечи, пытаясь утешить, а Селена спросила:

— У тебя есть подруга? Мы могли бы сходить за ней.

— О, конечному, меня есть подруги, — с жаром ответила Элизабет. — Я живу здесь с тех пор, как умерла моя мать, домик принадлежит мне, а своим ткачеством я зарабатываю неплохие деньги. О да, у меня много подруг. Ребекка, как раз напротив, Рахель, она живет через пару домов отсюда, и жена раввина, — лицо Элизабет покраснело от ярости, — но одна из них предала меня. Одна из них выдала, что я подружилась с Корнелием.

Она опять начала плакать, так что не могла дальше говорить. Немного успокоившись, она продолжала:

— Я не была любовницей Корнелия. Те, кто меня предал, лгали. Я познакомилась с ним на рынке. Он мне очень понравился. Потом я всегда высматривала его, а он меня. Мы часто ходили гулять за городские ворота. Мы всегда были осторожны, чтобы нас никто не видел. Но одна из моих так называемых подруг все же увидела меня, вдруг все начали меня предупреждать, что лучше бы мне перестать с ним встречаться. Но ведь мы только друзья! Мы даже ни разу не целовались. Все мои подруги вдруг ополчились на меня. Римляне — наши враги, говорили они. Захватчики. Моя дружба с Корнелием, утверждали они, якобы предательство по отношению к собственному народу.

Элизабет замолчала и вытерла глаза.

— Почему любовь причиняет такую боль? — тихо спросила она.

Селена не ответила. Она думала об Андреасе. Она наконец вернулась в Антиохию…

Элизабет очень интересовали ее гости. Она хотела бы узнать о них побольше. Она рассматривала Ульрику, красивую маленькую девочку с глазами, голубыми как ясное летнее небо, и показалась ей удивительно тихой и меланхоличной.

— У тебя красивая дочь, — сказала она Селене, а в ее глазах застыл вопрос, который Селена за семь лет странствий, с тех пор как они покинули Персию, часто видела в глазах посторонних людей.

— Отец Ульрики умер до ее рождения. — Она так часто произносила эту ложь, что уже сама почти поверила в нее. Правду о том, что Вульф более девяти лет назад покинул Персию, так и не узнав о беременности Селены, она не говорила никому, даже Ульрике.

Она вспомнила случай в Петре, где они остановились на некоторое время, прежде чем отправиться в Иерусалим. Однажды Ульрика прибежала домой в слезах, потому что какой-то мальчик назвал ее внебрачным ребенком.

— Он сказал, что внебрачный ребенок — это ребенок, у которого нет отца, — плача, рассказывала Ульрика, — а раз у меня нет отца, то я — внебрачный ребенок.

Селена взяла дочку на руки.

— Не слушай, что говорят другие, Ульрика. Они ничего не знают. Конечно, у тебя был отец. — Но он умер, и теперь он у богини.

Рани с сомнением взглянула на Селену. «Когда ты наконец скажешь ей правду?» — спрашивала она взглядом.

Когда Ульрика была еще очень маленькой и начала задавать вопросы, Селена рассказала ей все, что знала о народе Вульфа. Ульрика знала о Великом Ясене и ледяных великанах, она знала Одина и его спутников воронов, и она знала, что названа в честь своей германской бабки, которая была мудрейшей в своем роду. Девочка знала также, что ее отец был вождем своего народа.

Но правду о судьбе отца Ульрики Селена утаила.

— Как я могу объяснить ребенку, почему его отца нет рядом? — сказала она Рани в тот вечер в Петре. — Как я могу сказать ей, что он уехал в другую страну? Что у него другая семья? Как я могу объяснить ей, почему не могла рассказать о нем? Она никогда не простила бы мне, что я позволила ему уйти, и не поняла бы, почему мне пришлось сделать это. Лучше сказать ей, что он умер. По крайней мере, сейчас. Когда она подрастет, я скажу ей правду.

— А когда это случится? — скептически спросила Рани, которая отнюдь не была уверена в том, что Селена поступает правильно.

И правда, когда? — спрашивала себя Селена. Но уж во всяком случае не сейчас. Ульрике только девять лет. В день ее облачения, когда ей исполнится шестнадцать, я все ей расскажу.

Но Ульрика постоянно расспрашивала об отце, а в последнее время вообще ни о чем другом не могла говорить. И Селена начала спрашивать себя, не сказать ли ей правду уже сейчас, в этот вечер, в доме Элизабет. Ульрика боготворила своего отца. Он был ее великим героем. Селена знала об этом. Она не могла насытиться рассказами о его приключениях. Может быть, думала Селена, что, узнав правду, она будет больше воспринимать отца как человека и меньше идеализировать его.

А меня ненавидеть за то, что я позволила ему уйти…

Селена часто думала о Вульфе. Добрался ли он до своих родных лесов, нашел ли жену и сына, выступил ли против Гая Ватиния, отомстил ли?..

— Откуда вы? — спросила Элизабет, наливая гостям вина.

— Сейчас мы приехали из Пальмиры, — ответила Селена, радуясь покою и тишине маленького домика Элизабет после долгого и утомительного путешествия через пустыню. — Но путь свой мы начали в Персии.

— В Персии! — воскликнула Элизабет. — Но это же на другом краю земли.

Да, думала Селена, на расстоянии целой жизни. Почти десять лет прошло с тех нор, как она и Вульф пришли в Персию. А два года назад, полная надежд и мечтаний, она наконец вернулась в Антиохию…

— Вы приехали в Иерусалим на праздники? — спросила Элизабет.

— Нет. Иерусалим — промежуточный пункт нашего путешествия. Мы странствуем уже семь лет.

— А куда вы направляетесь?

— В Египет.

— А что там, в Египте?

На лице Селены появилось мечтательное выражение.

— Я ищу свою семью, — ответила она, и ее голос, казалось, доносился издалека. — Я родилась в Пальмире, но мои родители из Александрии. Я надеюсь найти там их след.

«И еще, — добавила она про себя, — найти Андреаса».

Семь месяцев назад Селена, Рани и Ульрика приехали в Пальмиру, почти день в день через тринадцать лет после нападения на караван, когда Селена попала в плен. Она навела в Пальмире справки и случайно натолкнулась на человека, который вспомнил римлянина и его беременную жену и то, как они появились в городе, в тот судьбоносный вечер двадцать семь лет назад.

Он помнил этот день, потому что караванщик из Александрии, с которым пришли благородный римлянин и его жена, попросил пристанища на постоялом дворе его отца. Хозяин двора указал паре дом целительницы на краю города и предоставил им двух ослов из своей конюшни. Когда Селена и Рани удивились тому, что мужчина еще помнит этот незначительный эпизод, хотя прошло уже немало лет, тот ответил:

— Вскоре после того, как римлянин и его жена ушли, на постоялый двор пришли солдаты. Они хотели знать, куда исчезла парочка. Мой отец рассказал им о целительнице, а один из солдат схватил меня и приказал отвести их в тот дом. Я тогда был маленьким мальчиком и смертельно испугался. Я показал им дорогу к дому целительницы. Потом я спрятался у окошка и наблюдал за тем, что они делают. Они убили римлянина и вытащили ребенка из колыбели. Я хорошо помню ту ночь.

Солдаты взяли женщину и младенца, рассказал пальмирянин. Что стало с целительницей, он не знал.

— Я не успокоюсь, — сказала Селена Элизабет, которая слушала как завороженная, — пока не узнаю, что с ними стало — с моей матерью и братом-близнецом. Я должна знать, живы они или нет. Из какой я семьи, чья кровь течет во мне.

— И у тебя нет ничего, что связывало бы тебя с твоей семьей? — спросила Элизабет.

— У меня было кое-что, — тихо произнесла Селена, — но я отдала это одному человеку…

В течение двух лет после рождения Ульрики Селена и Рани не могли уехать из Персии, то из-за эпидемии, по причине которой были ограничены все передвижения через границы государства, то из-за того, что они ожидали королевского курьера, который должен был принести Селене известие от Андреаса.

Но, вернувшись весной в Персию, гонец доложил, что, несмотря на тщательные поиски по всей Антиохии, он не нашел врача по имени Андреас. А также никого, кто бы его знал. Он вернул Селене ее письмо нераспечатанным.

Элизабет восхищенно смотрела на женщин. Судя по их внешности, их можно было принять за странниц. Обе носили длинные холщовые платья, а поверх — походные накидки с капюшонами, достаточно большими, чтобы при необходимости скрыть лица. Как и у других путешественников, у них на поясах висели высушенные тыквы-бутыли, внутри которых лежал тяжелый камень для того, чтобы можно было зачерпывать воду из колодца. Кроме того, у каждой на поясе висел еще и кинжал. А деньги они, наверное, прячут где-нибудь под одеждой, подумала Элизабет.

Она не могла сдержать любопытства.

— Как же вы можете так свободно путешествовать? — спросила она.

— Мы целительницы, — объяснила Рани. — Мы можем сами заработать себе на дорогу и еду. — О том, что она достаточно богата, Рани предусмотрительно промолчала. При отъезде из Персии она взяла с собой все свои драгоценности. Она зашила их в край одежды и спрятала в козьих шкурах, которые выглядели как бурдюки с водой.

— Целительницы, — изумленно воскликнула Элизабет, — вот почему вы так помогли мне. Вот почему у вас при себе такие удивительные средства. — В ее глазах мелькнула зависть. — Вы можете ехать куда хотите и знаете, что всегда и везде вас прекрасно примут.

Да, думала Селена, всегда и везде… Так мы и будем странствовать… Потому что она не успокоится и для нее не будет места на земле, которое она назовет домом, пока не найдет Андреаса.

Из Антиохии Селена, Рани и девочка отправились в Пальмиру в надежде, что Андреас остановился там после тщетных поисков Селены. Не найдя его и там, Селена знала, куда ей теперь направить стопы — в Александрию, известную своей школой медицины, в которой Андреас учился много лет назад. Может быть, уговаривала себя Селена, он теперь там. Селена снова ощутила, что боги указывают ей путь. Не могло быть случайностью, что две цели, к которым она стремилась узнать правду о своем происхождении и найти Андреаса, — находились в одном и том же городе. С каждым новым днем Селена все больше и больше убеждалась в том, что те видения, которые посетили ее во время болезни десять лет назад, были не просто видениями; она чувствовала, что действительно ее личность и призвание целительницы были непостижимым образом связаны между собой.

Но теперь конец ее пути близок! Боги должны были увидеть, что запас знаний, собранный Селеной за время ее скитаний, просто огромен.

Вообще-то из Персии Селена и Рани хотели сразу отправиться в Антиохию, но всевозможные препятствия заставляли их менять направление; так и случилось, что они отклонились на запад и их странствия растянулись на долгие семь лет. Но и все это время они не бездельничали. В каждом городе, в каждой деревне, в каждом оазисе они разговаривали со знахарками, врачами, учеными медиками и мудрыми женщинами из кочующих племен, знакомились с новыми лекарствами и методами, усваивая все хорошее и полезное. Они побывали на площади Гилгамеш в Вавилоне и научились кое-чему у врачей, проходивших мимо, в Пальмире они разговаривали со жрицами Эскулапа, и всего несколько дней назад, когда они из Петры двигались на север вдоль западного побережья Мертвого моря, они провели одну из ночей в монастыре, посетили маленькую чистую инфирмарию, где монахи выхаживали своих больных братьев.

Селена была готова. Боги увидят, что вскоре она должна будет начать совместную жизнь и работу с Андреасом.

Рани прервала молчание.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала она Элизабет, — ты слишком много сегодня пережила. Ты должна поспать, чтобы твои раны затянулись.

Селена, хромая, поднялась по лестнице в комнату на втором этаже маленького домика Элизабет. Ее бедро ныло — напоминание о старой ране, полученной, когда они бежали из Вавилона. Эта рана часто давала о себе знать, особенно когда у Селены выдавался трудный день.

Запах овечьей шерсти, лежавшей в мешках вдоль стен, наполнил комнату. Элизабет сама пряла шерсть для сукна, которое она ткала. Ульрика уже спала, свернувшись клубочком на циновке, натянув мягкое одеяло на свое маленькое тельце.

Селена сняла сандалии и легла рядом с девочкой. Скоро, малышка, думала она, скоро наши скитания закончатся. Скоро, скоро.

Не то чтобы Ульрика когда-нибудь жаловалась. Она, будто рожденная для скитальческой жизни, легко ориентировалась на любом постоялом дворе, в любом шатре, воспринимала месяцы в дороге как нечто само собой разумеющееся. Она никогда не ставила под вопрос их необычную жизнь, просто они жили так, как мама и тетя считали нужным. Ульрика не знала зависти к другим детям, которые спокойно жили в одном месте.

Ульрике ее жизнь казалась прекрасной и захватывающей. Каждый день она видела что-нибудь новое. Люди дарили ей маленькие подарки, особенно когда Селена и Рани помогали какому-нибудь больному; мать и Рани постоянно учили ее чему-нибудь, показывали, как собирать травы и для чего их использовать. А когда она испытывала страх, например во время грозы, мама и Рани всегда были рядом, чтобы утешить.

Она не могла желать себе лучшей жизни. У нее были любовь, защищенность и приключения. И все же Ульрика плакала во сне каждую ночь. Селена и Рани ничего об этом не знали.

Селена вытянулась на постели и положила ладонь на лоб малышке. Это вошло у нее в привычку — дети такие хрупкие, они так часто болеют. Селена до сих пор не могла забыть, как тяжело болела Ульрика в Антиохии, когда у нее был страшный кашель, перешедший затем в воспаление легких. Тогда она так напугалась, что теперь постоянно пребывала в страхе за здоровье малышки.

Лоб Ульрики был теплым и сухим. Селена вздохнула и положила руку на крепкое маленькое тельце дочери. Она была уже ростом с Рани, а когда повзрослеет, будет выше Селены, которая и сама была не маленькой. Это она унаследовала от своего отца, так же как и цвет глаз, и черты лица, и выступающие скулы. Люди часто удивленно рассматривали Ульрику, ее волосы были необычного цвета, не белые, а темно-охристые, как пустыня на закате солнца, а глаза у нее были такими светлыми, что иногда казались бесцветными. Когда-нибудь она станет красивой женщиной.

Она чудесный ребенок, подумала Селена и прижала к себе ее маленькое тельце. Она не знала, что беззаботность Ульрики — маска, за которой скрывалась тайная боль. Селена и Рани, увлеченные своей работой целительниц и стремлением учиться, не замечали, что девочка мало-помалу отдаляется от них, что радость жизни, присущая детям, которой, по их убеждению, горело ее маленькое сердечко, уступила место тихой меланхолии.

Ульрика становилась все грустней и грустней, она превращалась в слишком серьезную маленькую девочку, которая не знает, где ее дом.

Когда Рани улеглась, она поставила рядом с подушкой маленькую статуэтку Дханвантари, индуистского бога медицины. Она еще долго не заснет, не потому, что не устала, а потому, что за двадцать лет у нее уже вошло в привычку медитировать перед сном. Это она делала и сейчас. Она освободила мозг от всех мыслей и устремила взгляд своего внутреннего глаза к маяку на горизонте. Наконец Рани увидела ее, знаменитую школу медицины в Александрии.

Рани была уже совсем седой, ее движения стали медленней. Ей было уже пятьдесят семь лет, но ее глаза все еще хорошо видели, ее ум все еще был острым и живым, а руки — такими же быстрыми и ловкими, как прежде. Мысль о том, что однажды она увидит эту блистательную школу, поддерживала ее молодость, она осознавала это. Школа в Александрии была еще более знаменитой, чем школы в Мадрасе и Пешаваре, попасть в одну из которых было величайшим ее желанием много лет назад.

С того дня, семь лет назад, когда Рани сделала первый шаг к свободе, она ни разу не оглянулась. Но она оглядывалась сейчас и считала это уместным: в этот день исполнилось ровно семь лет с тех пор, как она покинула дворец вместе с Селеной и двухлетней Ульрикой и вступила на путь свободы.

С тихой тоской припоминала Рани прощание с Нимродом, который был ее единственным другом на протяжении тридцати шести лет. Он всплакнул и поцеловал ее, это был первый и последний поцелуй, который Рани когда-либо получала от мужчины, А потом он подарил ей на память самое ценное, что у него было, — магический камень.

Это была бирюза величиной с ломтик лимона, и он приносил удачу тому, кто им владел. Его цвет таинственно менялся от зеленого к голубому, если владелец пользовался этой силой. С одной стороны на камне виднелись красно-бурые прожилки, которые на первый взгляд напоминали змей, обвивших дерево, — символ врачей и целителей всего мира. Взглянув на него повнимательнее, можно было разглядеть женщину, которая стояла с вытянутыми руками.

«Разве камень не принес мне счастья? — спросила себя Рани темной тихой ночью под Иерусалимом. — Я свободна и путешествую по миру, как я давно хотела. Все мои мечты стали явью. Если только теперь…»

Да, если бы только теперь исполнились мечты моей подруги! Но Селена — так казалось Рани — гналась за неуловимой мечтой, которая, возможно, никогда не исполнится. Ей хотелось, чтобы Селена бросила поиски Андреаса, чтобы ее неугомонная душа наконец обрела покой. Потому что пока живо воспоминание об Андреасе, Селена никогда в жизни не узнает, что такое истинное спокойствие духа. Последней мыслью Рани, прежде чем она погрузилась в глубокий сон, была мысль об Александрии. Может быть, там путь Селены наконец закончится.

Селена все еще не спала и прислушивалась к тишине ночи. Она снова была в Антиохии и торопилась, как тогда, два года назад, с бьющимся сердцем, в верхнюю часть города. Вот и место, где случилось несчастье с торговцем коврами. Чем ближе подходила она к улице, на которой стояла вилла Андреаса, тем быстрее становился ее шаг.

Та самая стена, те самые ворота, и вдруг она стоит перед совершенно незнакомым ей домом и узнает нечто невероятное: много лет назад вилла сгорела, и никто ничего не знает о ее прежнем владельце.

Она будто окаменела. Она цеплялась за надежду, что королевский гонец ошибся, может быть, он был слишком ленив, чтобы хорошенько поискать, что произошло какое-то ужасное недоразумение и Андреас так и живет там, в своем доме, и ждет возвращения Селены.

Тяжесть сдавила сердце Селены, когда она привела Рани и дочь в бедный квартал Антиохии показать им дом, в котором выросла. Прежде всего она хотела показать его Ульрике. Когда Селена стояла перед маленьким садиком, ей казалось, что в блестящем солнечном свете она видит две призрачные фигуры — Меру и юную Селену за работой в саду. Ее поразило, насколько мал оказался домик.

С глубокой грустью и унынием покинула Селена Антиохию. Что она надеялась найти? Свою юность? Мечту? Неужели она надеялась встретить здесь свое прошлое таким, каким оно сохранилось в ее памяти, тогда как в ее жизни все так сильно изменилось? Нельзя вернуть прошлое, думала она, спрашивая себя, каким Ульрика увидит когда-нибудь свое детство, эти постоянные неутомимые блуждания?

Она снова вспомнила ночь, когда родилась Ульрика. Это была холодная, дождливая мартовская ночь. По персидскому обычаю, при родах помогал зороастрийский жрец, принявший ребенка собственными руками. Селена пережила во время родов нечто странное.

Когда схватки достигли высшей точки и ей казалось, что ее тело вот-вот лопнет, у нее опять были видения. Она вдруг лежала уже не на шелковой постели в персидском дворце, а на соломенной циновке в простом доме. Кирпичные стены тряслись от мощи завывающего урагана, она ощущала мягкое прикосновение Меры, над ней склонился мужчина, нечеткие черты его благородного лица выражали любовь и заботу. Казалось, будто Селена переживала свое собственное рождение, будто она была своей собственной матерью.

Как это возможно? Селена снова и снова ломала над этим голову. Была ли это игра воображения, вызванная драматическим моментом рождения ее ребенка? Или действительно существовала духовная связь с потусторонним миром, воспоминание, хранящееся глубоко в душе и ярко переживаемое в такие моменты? Переживала ли мать Селены, рожая ее, схватки собственной матери? А если да, в каком доме, в каком городе, в каком году?

Селена часто смотрела на Ульрику, и ей казалось, что в этом еще несформировавшемся личике она видит тень Меры, хотя и знала, что это невозможно, что в жилах Ульрики не было ни капли крови этой доброй женщины. В ней текла кровь другой бабушки. Да, только кто она? Римлянка? Египтянка? Какое имя она носила?

Какой-то звук вывел Селену из задумчивости. Она подняла голову и прислушалась. Женский плач. Внизу. Должно быть, это Элизабет.

Она взглянула на Ульрику, потом на Рани. Обе крепко спали. Селена тихо встала и тихонько спустилась вниз по лестнице.

Элизабет сидела посреди комнаты и плакала, будто сердце ее разрывалось на части. Через повязку на руке сочилась свежая кровь. Селена взяла свой ящик, стоявший на столе, и подсела на ковер к Элизабет.

— Ты сделала себе больно, — мягко произнесла она. — Давай я наложу тебе новую повязку.

Элизабет не переставала плакать. Прижав руки к лицу, она так горько всхлипывала, что Селене тоже захотелось поплакать вместе с ней.

— Пойдем, — снова сказала она, — давай я тебе помогу. — Она осторожно убрала руки девушки от лица.

— Я не хочу его терять, — всхлипывала Элизабет, — я люблю его.

Селена сняла повязку, осмотрела рану и достала из ящика флакончик. В нем было обезболивающее средство для ран, которое Селена делала из березовой коры. Посыпав прямо на рану немного зеленой хлебной плесени, чтобы предотвратить воспаление, она наложила свежую повязку, слушая при этом Элизабет, которая, все еще плача, изливала ей душу.

— Они отправят его отсюда, — говорила девушка. — Он ослушался приказа. Римские солдаты не должны вмешиваться, когда местные жители действуют согласно своим обычаям.

— Но ведь они тогда совсем озверели. Это же было ужасно, Элизабет.

— Наш закон это разрешает. А если люди некой страны действуют согласно своему закону, римляне не должны вмешиваться. Я никогда его больше не увижу. Они накажут его и назначат на какой-нибудь далекий пост, куда никто не хочет ехать. В Германию, например. — Элизабет снова прижала ладони к лицу.

Селена осторожно коснулась руки девушки.

— Элизабет, — тихо сказала она, — любовь — это самое чудесное, что есть на земле. Это самая могущественная сила, которая только существует, и она может творить чудеса. Любовь рождает жизнь, Элизабет. Любовь лечит раны, придает сил и помогает в беде. Если Корнелий достаточно сильно любит тебя, он тебя не потеряет. Но и ты должна любить его, Элизабет. Люби его по-настоящему, всем сердцем и всей душой. На свете нет ничего более прекрасного и сильного, чем любовь.

Плач Элизабет стих.

— Он не создан для того, чтобы быть солдатом, — тихо произнесла она. — Корнелий — мягкий человек. Он мечтатель. Я никогда не знала прежде кого-нибудь, похожего на него. А когда мы впервые встретились, казалось, что мы всегда любили друг друга. Ты понимаешь, Селена?

— Да.

— Наши народы враждуют, его народ угнетает мой народ, и мы ничего не можем с этим поделать. Мы только хотим жить вместе в мире и счастье.

Селена встала и подошла к бурдюку с водой, который висел в углу. Она наполнила кубок и добавила туда пару капель масла мелколепестника.

— Вот, — сказала она, — выпей. Это поможет тебе уснуть.

— Ты очень добра ко мне, — сказала Элизабет, выпив воду, — не знаю, что бы я делала, если бы вы мне не помогли. Чем я могу вам отплатить?

Селена улыбнулась:

— Я хотела бы немного овечьей шерсти.

— Овечьей шерсти?

— Я использую ее для лечения некоторых кожных болезней. Мне нужно совсем немного. И по-моему, — добавила тихим, баюкающим голосом, — тебе не стоит волноваться за Корнелия. О нем обязательно позаботятся.

— Да, они, конечно, отправили его в валетудинариум.

— В валетудинариум? А что это такое?

Элизабет тщетно пыталась перевести это на арамейский.

— Так называют это место римляне. Там они ухаживают за больными и ранеными. Я немного понимаю латынь, Корнелий учил меня. Bona valetuda значит здоровье.

— А где это находится?

— В крепости Антония.

Селена задумалась. Она никогда не слышала о валетудинариуме. Насколько она знала, в Риме из учреждений для больных были только храмы Эскулапа.

— Валетудинариум принадлежит военным, — принялась объяснять Элизабет, — только солдаты могут там находиться. Корнелий рассказывал мне об этом, когда там лежал его друг Флавий с ранением. Он говорил, что в каждой приграничной крепости есть такое заведение. Даже в Германии.

— А ты не можешь навестить там Корнелия? — спросила Селена, пытаясь представить себе дом, предназначенный специально для больных и раненых, где за ними ухаживали врачи.

— Нет. Обычным людям нельзя в крепость.

— А что с другом Корнелия? Не может ли он сообщить тебе, как обстоят дела с Корнелием?

— Флавий? Нет, он не знает, где я живу. Но… Селена, он всегда несет караул у храма. Я могу пойти к нему. — Элизабет взяла Селену за руку. — Ты пойдешь со мной? Я боюсь идти одна.

— Конечно, я схожу с тобой.

Элизабет просияла:

— Завтра? Рано поутру?

— Так рано, как только захочешь. А теперь ложись спать.

Снова оказавшись на циновке, Селена почти мгновенно заснула. Она не заметила, что спокойный сон уже покинул ее маленькую дочку.

Ульрика схватила во сне деревянный крест, висевший у нее на шее, крест Одина, который Вульф дал Селене почти десять лет назад. Чем-то встревоженная, маленькая девочка металась во сне.

— Папа, — шептала она.

Они подошли к небольшой площади, точке пересечения трех улиц, где люди обыкновенно останавливались поболтать. Там, в тени крепости, они встретились с Флавием.

Он был очень молод, еще с пушком на щеках, плащ плохо сидел на его по-мальчишечьи худом теле. Никто из толпы, вливавшейся в ворота нового храма Герода, не обращал внимания на троих женщин и маленькую девочку, стоявших рядом с римским солдатом.

Первым, что рассказал Флавий, было то, что Корнелий все еще без сознания. Элизабет заплакала.

— Можно ли навестить его? — спросила Селена и взглянула, прищурившись, наверх, на массивные стены, которые возвышались над узкой улицей.

— Только больной или раненый солдат может попасть в валетудинариум, — ответил Флавий. Он показал им на ту часть здания, где находился лазарет. — Сам валетудинариум не охраняется, — объяснил он, — но охраняется крепость. Время от времени возникают беспокойства и мятежи, особенно внутри. — Он кивнул головой на район храма, где толпились люди. — В Иерусалиме немало горячих голов.

Селена разглядывала массивную стену, такую огромную и ужасающую, как стены Вавилона, которые потрясли ее десять лет назад.

— Что это за ворота? — спросила она и показала на них рукой.

— Это вход для простых граждан. Но нужно получить разрешение у служителя, чтобы тебя пропустили. И открыты они только днем.

Селена бросила взгляд на Элизабет, которая плакала под своим покрывалом.

— Должна же быть еще какая-то возможность попасть туда, — сказала она и умоляюще посмотрела на него. Серьезный молодой человек, и к тому же благородный, подумала Селена и вспомнила, как он тогда бросился защищать Элизабет. — Если бы мы только могли увидеть его хоть на минутку. Мы были бы тебе так благодарны!

Она правильно оценила его.

— Есть один способ… — тихо сказал он и бросил взгляд через плечо, — но это опасно…

Деревянные кухонные ложки Элизабет изображали еловый лес, а ров, наполненный водой, был рекой, Рейном. Ульрика никогда не видела снега, но мать описывала его девочке, и та считала, что овечья шерсть, которую она стащила из мешка и посыпала ею свой лес, была очень похожа на снег.

Уже близился вечер. Ульрика играла в саду в свою любимую игру под названием «Германия».

— Это река, — громко сказала она, укрепив края рва и добавив немного воды. — А это — деревья. — Она поставила ложки прямо, воткнув их в землю, как сваи. — А здесь Ульрика, — сказала она наконец и посадила свою куклу посреди мини-ландшафта. — Ульрика-принцесса. Она предупреждает всех, что приближаются ледяные великаны. Кто спасет людей? — крикнула она голосом маленькой девочки.

— О! Глядите-ка! Вот Вульф, благородный принц.

У девочки не было куклы, которая изображала бы ее героя, ее живая фантазия дополняла картину. Тараторя и смеясь более оживленно, чем когда-либо, она устроила своим героям воображаемое приключение.

— А потом они жили долго и счастливо, — сказала она, наконец, и, вздохнув, опустилась на траву.

Вульф снова проявил себя как великий герой и спаситель. Не было ничего, что было бы ему не по силам, и Ульрика гордилась, что он был ее отцом. Она знала, что отец любил ее всем сердцем, потому что всегда был рядом. Это была только ее тайна. Мать говорила ей, что Вульф у богини, но ведь Ульрика знает лучше. Много лет назад он пришел к ней в снах и пообещал всегда быть рядом, пока ей это необходимо.

А Ульрике часто не хватало отца. Рани и мама были всегда так заняты, они часто оставляли ее под присмотром чужих людей, и также в этот день, когда ее оставили с Элизабет. И тогда подступало это ужасное чувство брошенности, ненужности, и ей становилось грустно, но каждый раз ее спасал Вульф, который вдруг приходил, говорил с ней и утешал. Вот и сейчас он был здесь, в этом маленьком садике в Иерусалиме.

Ульрика лежала под теплым послеобеденным солнцем, веки ее отяжелели, как вдруг над ее лицом скользнула тень. Она открыла глаза, сказала:

— Ой! — и села.

На садовой ограде сидела ворона. Ульрике показалось, что птица смотрит прямо на нее. Девочка сидела не шевелясь, будто заколдованная. Ворона была священной птицей Одина и, как рассказывала ей мать, покровительницей ее отца.

— Здравствуй, — сказала девочка. — Здравствуй, ворона.

Птица наклонила голову, моргнула, потом расправила крылья и поднялась в воздух.

— Подожди! — крикнула Ульрика и вскочила на ноги. — Подожди, не улетай!

У садовой ограды рос дикий виноград. Его ветви были достаточно крепкими, чтобы выдержать маленькую девочку. Ульрика в одно мгновение перелезла через ограду и помчалась вслед за черной птицей, которая удалялась на фоне голубого неба вниз по переулку.

— Если вам придется иметь дело с тяжелой раной и под рукой не окажется хороших лекарств, — доносился голос из центра кружка, образованного женщинами, — тогда обратитесь к старой мудрости, которая гласит: сначала приложи что-нибудь горящее, а потом что-нибудь смягчающее. Вы можете использовать все, что окажется под рукой.

Мать Мерсия, настоятельница храма, внимательно слушала утренний урок, который сестра Перегрина вела прямо в палате. Молодые женщины обступили сестру Перегрину, все они были в длинных белых одеждах, каждая с крестом Исиды на груди. Они слушали сестру с серьезными лицами. Это были послушницы, которые изучали здесь науку об уходе за больными. Они любили сестру Перегрину, приехавшую в Александрию три года назад из Иерусалима.

В это утро она рассказывала, как ухаживать за ранеными. Сестра Перегрина показала необходимые приемы на больной, которую этой ночью принесли в храм, молодой женщине, ставшей жертвой изнасилования. До приезда сестры Перегрины в Александрию этой женщине вряд ли кто-нибудь смог бы помочь, но сегодня эта маленькая больница при храме Исиды в Александрии прославилась на весь Египет.

Мать Мерсия благодарно улыбалась. Невероятно, насколько увеличилось число сестер благодаря сестре Перегрине, рекой потекли богатые пожертвования благодарных пациентов. Наверное, богиня была рада видеть, с какой отдачей внимали молодые женщины, когда сестра Перегрина показывала, как накладывают перекрестную повязку.

Неистощимые знания сестры Перегрины не переставали поражать мать Мерсию. Она знала удивительные средства, при помощи которых добивалась поразительных результатов. Она показала им, например, как закрывать открытые края ран с помощью жуков, как предотвращать воспаление с помощью наложения хлебной плесени. Она познакомила их с напитком Гекаты, тайный рецепт которого с древних времен был известен жрицам Исиды, использовавшим его не только против головной боли и судорог, но и при высокой температуре, при опухолях. Даже ученые врачи из местной школы медицины приходили в эту больничную палату послушать да посмотреть.

Мать Мерсия была твердо убеждена, что приход сестры Перегрины в этот храм три года назад не был случайностью, равно как и не было случайностью, что она изъявила готовность служить Исиде. Сама богиня привела ее сюда. Ее появление здесь было частью божественного замысла. И тому есть очевидные доказательства: эта палата, прежде — хранилище, стала теперь прибежищем для больных и страждущих, которые лежали на кроватях, заправленных белым постельным бельем, наслаждались светом и вдыхали пряный морской воздух, льющийся сквозь открытые окна. Да, это была настоящая больница, совсем непохожая на маленькие узкие камеры, в которых сестры и жрицы размещали прежде больных и страждущих, приходивших к ним за помощью.

Мать Мерсия с любовью смотрела на сестру Перегрину, видя в ней дочь, которой у нее никогда не было. Перегрина была хорошей женщиной, эта чужестранка с далекого Востока. Да, она пришла как чужая, поэтому мать Мерсия дала ей имя Перегрина, в переводе с латинского — «странница», и по сей день она оставалась здесь чужой. Очень спокойная и замкнутая, она никому не открывала свою душу.

Когда сестра Перегрина пришла в храм со своей маленькой дочерью, чтобы служить богине, мать Мерсия, видя искренность этого предложения, приняла мать и дочь в приют храма. В первые месяцы, пока они узнавали друг друга, сидя вечерами за разговорами, матери Мерсии уже казалось, что молодая женщина вот-вот раскроется и заговорит о себе. Настоятельница храма была мягкой и участливой женщиной, ее дружеское терпение располагало к тому, чтобы раскрыть ей сердце. Она умела держаться так, что люди не стеснялись ее и поверяли ей свои тайны. От этого им становилось легче, потом они могли смело идти навстречу жизненным трудностям. Но хотя мать Мерсия была убеждена, что если сестра Перегрина расскажет о своем нелегком прошлом, которое она держала в себе, ей станет легче, молодая женщина так и не допускала ее в свою душу.

Мать Мерсия никак не могла понять, как все эти годы сестра Перегрина справлялась со своей ношей, и это было тем более непонятно, что сестра избегала сближения не потому, что не могла раскрыться, но потому, что явно не хотела.

В сущности, мать Мерсия очень мало знала о сестре Перегрине. Она не имела понятия, как или почему сестра Перегрина совершенно без средств приехала из Иерусалима в Александрию, как она очутилась в Персии, какова история ее дочери Ульрики.

— Матушка Мерсия, — позвала ее молодая девушка, совсем недавно поступившая на службу Исиде, — к тебе пришли. Тебя ждут на улице.

— Спасибо, дитя мое. Сейчас приду.

Мать Мерсия бросила последний взгляд на Перегрину, которая как раз вела своих учениц к следующему больному. Перегрина обернулась, и в душе настоятельницы снова шевельнулось то глубокое чувство, которое она испытывала к сестре Перегрине, — чувство, которое она сама не могла до конца постичь.

Чувство это возникло у нее с первой минуты, когда она три года назад впервые увидела Перегрину. Я знаю эту женщину, подумала она, но уже в следующий момент поняла, что ошиблась. В последующие три года время от времени бывали моменты, когда что-то в выражении лица Перегрины, какое-нибудь легкое движение головы разжигало это смутное чувство, над которым та будто подтрунивала. Что же такого было в Перегрине, что казалось ей таким близким и знакомым? Или она напоминала ей кого-то, кого мать Мерсия когда-то давно знала?

Она тряхнула головой, как обычно это делала. Знакомое выражение сменилось другим, и ощущение близости исчезло. Она повернулась и пошла к выходу из палаты, где ее ждал посетитель.

— Андреас! — удивленно воскликнула она и протянула ему обе руки. — Как я рада снова видеть тебя! Сколько мы не виделись? Три года? Или четыре?

Он, улыбаясь, взял ее за руки.

— Как это у тебя получается, матушка, что каждый раз, когда я тебя вижу, ты становишься все моложе и красивее?

Она засмеялась.

— Ты надолго в Александрии или нет? Опять мчишься мимо, как ветер в пустыне?

— К сожалению, я здесь ненадолго. У меня всего несколько дней, чтобы проведать друзей, а потом мне нужно ехать дальше, в Британию.

— В Британию! Это, наверное, дикая, варварская страна, как я слышала. Ты, наверное, ездишь по делам императора?

— По каким же еще?

Они медленно прошли через сад.

— Ты хорошо выглядишь, Андреас. Кажется, жизнь в Риме пошла тебе на пользу.

Андреас склонил голову к маленькой старой женщине и улыбнулся. Его волосы, совсем поседевшие, сверкали на солнце.

— Рим хорош и Рим одновременно плох. Я люблю его и ненавижу.

— А что у тебя новенького? Расскажи.

Андреас снова улыбнулся. Он был уже не тем сердитым серьезным молодым человеком, каким был тогда, в Антиохии. Семнадцать лет странствий по свету, во время которых он так основательно изучил добродетели и пороки людей, сделали его снисходительнее. Между темными бровями все еще появлялась складка, ставшая глубже, а морщинки вокруг глаз выдавали чувство юмора и снисходительность.

— Расскажи мне о себе, матушка. Как твои дела? Я слышал, что ты уже конкурируешь со школой медицины, что вы переманиваете у них пациентов.

— Ты мог слышать об этом только от Диосфена, этого старого крокодила. Только он говорит о пациентах так, будто речь идет о товаре, о котором следует спорить. Нет, Андреас, наша маленькая больница — не угроза большой школе. Хотя бы потому, что мы принимаем только женщин и детей. Кроме того, мы не делаем операций.

Они снова подошли к дверям палаты и остановились, чтобы заглянуть туда. Андреаса сразу впечатлили белые кровати, яркий свет, чистота.

— Откуда все это взялось? — спросил он, глядя на группу учениц в дальнем конце палаты.

— Случилось чудо, Андреас, правда! Три года назад перед нашей дверью вдруг появилась целительница из Персии и попросила разрешения служить Исиде. Теперь она возглавляет нашу маленькую больницу. И еще она обучает сиделок, которых мы потом посылаем в другие храмы на Ниле.

— Ты говоришь, она из Персии?

— Она рассказывала мне, что много путешествовала. Она побывала даже в Вавилоне.

Андреас все еще рассматривал учениц, собравшихся вокруг одной из кроватей. Он видел их наставницу, стоявшую к нему спиной. Она склонилась над одним из пациентов, сделала там что-то, потом протянула бинт одной из учениц. Андреас рассматривал ее, и его вдруг обожгло пламенем.

— Как ее зовут? — резко спросил он.

— Сестра Перегрина. Она живет здесь, на территории храма, вместе со своей дочерью.

Он задумчиво смотрел на матушку сверху вниз.

— На какое-то мгновение она напомнила мне кое-кого, кого я знал когда-то давно в Антиохии.

Мать Мерсия вскинула брови. Значит, у других Перегрина тоже вызывала такое же ощущение, как и у нее. Может быть, что-то в ее лице, может быть, что-то в ее чертах каждому, кто смотрел на нее, казалось хорошо знакомым. Бывают такие люди.

— Не хочешь как-нибудь вечером поужинать со мной, пока ты в Александрии, Андреас? — спросила она, поворачиваясь к нему.

— Этого я, к сожалению, не могу обещать. Мой корабль отплывает через несколько дней, а мне еще так много нужно сделать.

— Тогда выпей со мной кубок вина.

Андреас повернулся спиной к палате, и пока он рассказывал матери Мерсии о последних скандалах императорского двора в Риме, за его спиной, в палате, неподвижно стояла сестра Перегрина, как статуя, с вытянутыми руками над спящим пациентом. Она демонстрировала своим ученицам «внутреннее прикосновение», но Андреас этого уже не видел.

Ульрика опять сделала это. Она выскользнула из класса и убежала в гавань, где находилась большая библиотека. Она снова тайком взяла книгу. Если кто-нибудь из библиотекарей ее когда-нибудь поймает, если ее учитель когда-нибудь заметит, что она прогуливает занятия, если ее мать об этом узнает, то ее строго накажут, уж это Ульрика знала наверняка. Но ей это было безразлично. В библиотеке появилась новая книга, и она непременно должна была ее заполучить. В конце недели она отнесет книгу обратно в библиотеку, и все будет в порядке.

Это была одна из новых рукописей — четырехугольная стопка листков папируса, скрепленных с одной стороны; ее было намного удобнее читать, чем бесформенные свитки, исписанные только с одной стороны, которые непременно нужно было держать двумя руками. В этой книге были изложены военные воспоминания некоего Гая Ватиния, главнокомандующего армии на Рейне.

Ульрика тайком читала в своей комнате при тусклом свете единственной лампы. Она так жадно проглатывала слова, как другой ребенок ее возраста мог, наверное, только лакомиться запретными сладостями. Ее жажда знаний о народе, к которому принадлежал ее отец, была ненасытной. Но когда Ульрика напала на описание «северных варваров» Ватиния, который рисовал их читателю как бездушных и безмозглых диких животных, она в гневе отшвырнула книгу и села на своей кровати.

Книга была такой же, как и бесчисленное множество других, которые она читала, — наполненные римским высокомерием и предрассудками. Этот Ватиний был ничуть не лучше Юлия Цезаря, человека, которого Ульрика ненавидела больше всех. Цезарь первым напал на германцев и превратил их в рабов. Его статуи стояли повсеместно в Александрии, а его убийство превратило его в бога. Но Ульрика презирала этого заклятого врага ее народа и проклинала при каждом удобном случае.

Удрученная, она встала и подошла к окну. Она чувствовала запах моря, чувствовала его влагу, но не видела его. Ей было душно в этой келье. В огромном храме с гулкими внутренними дворами, святынями и кельями сестер она чувствовала себя будто в склепе. Она едва могла дышать душными летними ночами. Она мечтала о деревьях и открытом небе, она хотел бегать, прыгать, быть свободной.

Это внутреннее беспокойство появилось у нее совсем недавно, несколько месяцев назад, когда ей исполнилось двенадцать лет и у нее начались месячные кровотечения.

Прежде она была тихой сдержанной маленькой девочкой, которая жила в своем собственном мире, доступ в который имел лишь ее отец. И вдруг овладело ею это беспокойство, горевшее в ней ярким пламенем днем и ночью, холодными весенними ночами и летними душными вечерами. Ей не терпелось скинуть оковы.

— Семь новых послушниц! — радостно воскликнула мать Мерсия, наполняя кубки вином. — Только подумай, Перегрина. Никогда в истории храма не было так велико число наших послушниц. И всем этим мы обязаны тебе.

Селена разглядывала глубины темного вина и с грустью думала о Рани. Ей бы так понравилась жизнь в Александрии! Как все могло бы обернуться, если бы Рани не умерла! Она мечтала побывать в школе медицины. Возможно, она купила бы здесь, в Александрии, дом, где они могли бы жить вдвоем. Может быть, они регулярно посещали бы школу, чтобы учиться у великих ученых.

И возможно, Селена смогла бы, так как у нее были бы деньги, продолжать поиски человека, который мог бы рассказать ей о ее семье. Без средств к существованию и без крыши над головой Селена была вынуждена искать помощи в храме. Она уже много раз была близка к тому, чтобы довериться матери Мерсии и попросить ее о помощи, но настоятельница монастыря была слишком далека от мирских забот. Она переступила порог храма совсем юной девушкой, почти шестьдесят лет назад, и с тех пор не сделала ни шагу за его ворота. Все, что она знала о мире за пределами территории храма, она слышала от своих редких посетителей. Мать Мерсия была высшей жрицей Исиды, ее дух витал в высших сферах. Она уж, конечно, не могла помочь Селене в ее поисках, и Селена не хотела понапрасну обременять добрую женщину своими заботами.

Об Андреасе она тоже не сказала матери Мерсии ни слова. Она порасспросила о нем в школе, но в ответ одни лишь покачивали головами, другие говорили: «Ах да, Андреас! Молодой человек из Галлии» и она понимала, что они имеют в виду совсем не того Андреаса. Оставив напрасные расспросы, Селена замкнулась в своей тихой грусти. Потерять его вновь было хуже, чем все, что ей до сих пор пришлось пережить. Поэтому она заперла свою тайну в надежном месте. Теперь она хотела полностью посвятить себя служению богине, применяя знания и умения, полученные в долгих путешествиях, на пользу тем, кто в них нуждался.

— Многие молодые женщины хотели бы вступить в круг сестер Исиды, — сказала как раз мать Мерсия, — но их пугает мысль о том, что им придется всю свою жизнь посвятить таким примитивным задачам, как курение фимиама и копирование священных текстов. И поэтому они не приходят. Но теперь мы можем предложить им занятие, которое они сочтут для себя достойным, — уход за больными. Теперь дошло уже до того, что мне приходится отклонять просьбы о принятии на службу. — Мать Мерсия улыбнулась. — А ты выдающаяся учительница, Перегрина.

— Признание — не только моя заслуга, матушка. У меня прекрасные ученицы. Хотя в своем излишнем усердии они делают кое-что неправильно. Главное, что они придерживаются правила, которое я считаю основным: прежде всего — не навредить.

— Это интересно, — заметила мать Мерсия и глотнула вина. — Мой старый друг Андреас любит повторять то же самое.

— Андреас? Вы знаете человека по имени Андреас?

— Ну конечно! А как же? Мы познакомились много лет назад, когда он учился здесь в школе медицины. Теперь я редко вижу его. Он очень много путешествует. Но каждый раз, когда он бывает в Александрии…

— Матушка Мерсия, — пробормотала Селена, — я знала когда-то врача по имени Андреас. Это было много лет назад. Это было в Антиохии.

— Действительно, странное совпадение. Совсем недавно он сказал мне, что ты напоминаешь ему кое-кого, кого он знал в Антиохии.

Селена вытаращила глаза:

— Он был здесь? В храме? И он меня видел?

Мать Мерсия удивленно покачала головой:

— Неужели мы говорим об одном и том же человеке?

— Где он сейчас? Я должна это знать.

— Каждый раз, когда он приезжает в Александрию, он останавливается в школе медицины, снимает там комнату. Но я не думаю, что он еще там. Он собирался отправиться в Британию.

— Прости меня, матушка, — выпалила Селена, вскакивая и направляясь к двери.

— Перегрина, подожди!

Но ее уже и след простыл.

Толпы людей наводнили широкие улицы Александрии — одни из них просто прогуливались, другие торопились в один из многочисленных театров, третьи вышли посидеть к одном из парков, чтобы насладиться теплым вечером. Мало кто обращал внимание на молодую женщину в белых одеждах, которая торопливо шла по улицам, склонив голову, как это обычно делали сестры.

Школа медицины находилась на Прибрежной улице и выходила окнами на мощную каменную дамбу, связавшую город с островом Фараон и известным маяком, славившимся как одно из семи чудес света. Это было грандиозно задуманное здание из белого мрамора и алебастра с внутренними дворами и колоннадами, ярко освещенное факелами.

Селена бегом пересекла широкий газон, пронеслась мимо группы студентов медицины в белых туниках и тогах вверх по лестнице, которая, казалось, никогда не кончится. Перед роскошной двустворчатой дверью, охраняемой статуями богов целительского искусства, Селена остановилась, чтобы перевести дыхание.

Через мгновение, когда она переступила порог ротонды, у нее появилось ощущение, что она вошла в святыню. В некотором роде это действительно было так, потому что здесь собрались боги: Эскулап, греческий бог целительства, его дочери Панацея и Гигиена. Тот, древнегреческий бог науки, сам Гиппократ стоял в нише, в ногах у него горела вечная лампа.

Увидев слугу, который подметал пол, Селена спросила, где найти одного из гостей, который ненадолго остановился в школе, и он рассказал ей, как идти в жилые комнаты на другой стороне двора.

Она снова помчалась. Не думаю, что он все еще там, сказала матушка Мерсия. Он вроде бы собирался отплыть к берегам Британии.

Сердце Селены готово было выскочить из груди. Он должен быть здесь, думала она. Пожалуйста, будь здесь, думала она.

Комендантом здания был дружелюбный старый грек, которого, казалось, позабавило появление запыхавшейся Селены.

— Ах да, Андреас, — сказал он, подмигивая в ответ на ее вопрос, — он в доме для гостей. Он твой друг?

— Отведи меня, пожалуйста, к нему.

Он провел ее через сад по извилистой тропинке и, наконец, вверх по лестнице. Он трещал не переставая, но Селена не слушала его. Она смотрела прямо перед собой, широко раскрыв глаза, прижав обе руки к колотящемуся сердцу.

Наконец они вошли в коридор. За закрытыми дверями Селена слышала приглушенные голоса, музыку.

— Вот, — сказал болтливый грек, — здесь живут наши гости. В прошлом году у нас останавливалась даже жена губернатора, она набиралась сил после операции…

— В какой комнате живет Андреас? — перебила его Селена. Ее голос дрожал, она едва могла дышать.

— Вот здесь, — ответил комендант, остановился у закрытой двери и постучал.

Из комнаты не доносилось ни звука.

Он постучал еще раз.

Внутри было все так же тихо.

— Может быть, он спит? — предположила Селена.

Грек бросил на нее удивленный взгляд, потом открыл дверь. Комната была пуста.

— Он уехал, — констатировал комендант.

Селена вошла в комнату, отодвинув его. Она увидела кровать, сундук, стол и стул. Все голо и пусто.

— Вы ищете Андреаса?

Селена резко обернулась. Опираясь о косяк, у двери стоял мужчина.

— Ты знаешь, где он? — спросила она.

— Он уехал несколько часов назад. Он сказал, что ему нужно на корабль.

— На какой корабль? Ты знаешь?

Он оглядел ее сверху донизу и обменялся многозначительными взглядами с комендантом.

— Он только сказал, что собирается в Британию, а на каком корабле — этого я не могу тебе сказать.

Они оба смотрели ей вслед, пока она мчалась по коридору. Один из них, видимого, пустил какую-то шутку, они захохотали, и этот хохот разнесся гулким эхом в жаркой ночи.

— Я хотела остановить тебя, Перегрина, — произнесла мать Мерсия. — Я знала, что моему посланцу гораздо быстрее удастся найти Андреаса. И вот результат.

Она улыбнулась.

— Андреас! — произнесла Селена.

Он смотрел на нее, не веря своим глазам. Потом он сказал:

— Селена!

И она не была больше тридцатитрехлетней женщиной в Александрии, а снова стала шестнадцатилетней девочкой в Антиохии, впервые надевшей длинную столлу. Она стояла вместе с Андреасом на крыше дома Меры, а над ними сверкали звезды. Он подошел к ней, взял в ладони ее лицо. Его глаза горели, когда он тихо, но страстно говорил:

— Ты исцеляешь других, Селена. Ты можешь исцелить и себя.

Ах, Андреас! Селене хотелось заплакать. Годы и бесконечные дороги, пройденные с того дня. Вещи, которые я видела и которым я училась. Имена, которые мне давали: Фортуна, Умма, Перегрина. Но я все та же Селена, девочка из прошлого.

Она хотела броситься ему на шею, ей хотелось, чтобы он раскрыл объятия и прижал ее к себе, забыв все эти годы разлуки, и сказал, что они не в счет, что они ничего не значат. Но он стоял неподвижно на другом конце комнаты и пристально смотрел на нее.

— Я был в таверне, в гавани, — произнес он наконец, и тон его голоса был так же недоверчив, как и взгляд его глаз. — Я сидел вместе с капитаном моего корабля, когда пришел посланец из храма Исиды. Я не мог себе представить, почему понадобилось так срочно звать меня сюда. Но раз уж это был зов матери Мерсии, я не мог отказать. А когда я пришел сюда, она рассказала мне о сестре Перегрине, которой показалось, что она меня знает.

Он замолчал. И снова взглянул на нее, будто не верил своим глазам.

— Селена… Прошло так много лет.

Андреас в свои сорок семь лет казался Селене еще красивее, чем тот, чей образ хранила ее память. Взгляд его глаз стал мягче, рот потерял строгое выражение.

— Я все время думала о тебе, — сказала она.

— А я о тебе.

Оба замолчали. Мать Мерсия, сначала обескураженная, теперь все поняла и еще раз поразилась таинственной власти богини.

— Оставлю вас двоих, — сказала она и вышла.

— Увидев на днях в палате для больных молодую женщину, — заметил Андреас, когда мать Мерсия ушла, — я подумал было, что это ты. Но потом мать Мерсия сказала, что это сестра Перегрина.

— У меня было много имен, — тихо ответила Селена, — я была в Антиохии, Андреас, пять лет назад. Но твоей виллы там уже не было.

— Я слышал, она сгорела.

— Ты уехал из Антиохии, — сказала она.

— Как и ты. — Он пристально посмотрел ей в глаза. — Я видел тебя в своих воспоминаниях бесчисленное количество раз, Селена, в своих снах, так часто, что я не осмеливаюсь верить своим глазам. Мать Мерсия рассказала мне о твоей работе здесь. Она поведала мне, как ты здесь появилась, что ты со своей дочерью живешь здесь вместе с сестрами. Как удивительна жизнь, что сводит нас снова таким образом…

Семнадцать лет мечтала Селена об этой минуте, она так часто представляла себе их встречу, что иногда ей казалось, будто она уже состоялась. Но теперь, когда настал этот момент, когда она видела перед собой Андреаса во плоти, слышала его голос и знала, что это не сон, она вдруг почувствовала, что ей не хватает слов.

— Ты стал учителем, Андреас? — спросила она. — Ты же хотел написать учебник…

Его лицо омрачилось, и горечь окрасила его голос, когда он отвечал:

— Я проплыл по всем морям. Книгу я так и не написал.

— А сейчас?

— А сейчас я на службе императора.

Селена почувствовала в воздухе напряжение. Атмосфера будто наэлектризовалась. Ее колени дрожали. Андреас, хотелось ей сказать, боги наконец-то свели нас. Мы теперь можем начать нашу совместную работу. Но она не смогла себя заставить произнести это.

Андреас, взывало все ее существо. Почему ты меня не искал? Почему ты не отправился вслед за мной в Пальмиру?

Она вдруг поняла, что не хочет знать ответа. Ее вдруг словно током ударило от осознания того, что она скрывала от себя самой, она обманывала себя все семнадцать лет, — а правда состояла в том, что Андреас не поехал вслед за ней.

Две недели двигались мы в направлении Пальмиры, подумала она, почувствовав себя вдруг оскорбленной. И три дня я сидела на обочине дороги со своей умирающей матерью. Ты мог бы догнать меня, Андреас. Ты должен был догнать меня, Андреас. Но ты этого не сделал.

Она отвернулась.

— Зачем, — спросила она, слегка задыхаясь, — тебе нужно в Британию?

— Клавдий хочет, чтобы я был там при нем. Он сейчас в Британии, и тамошний климат не идет ему на пользу. И со здоровьем дела его обстоят не лучшим образом.

Голос Андреаса был резок, а сердце его было готово разорваться. Это были не те слова, которые он хотел сказать, но воспоминание о боли, злости и горечи тех времен сковали ему язык. Она спросила его об учебнике. Он мог бы ответить ей, что все мысли о нем умерли вместе с мечтой и что он был настоящим глупцом, когда поверил, что сможет начать новую жизнь, потому что уже достаточно настрадался за грехи прошлого.

Все изменилось. Любовь, связывавшая их, умерла. Селена ее убила, когда пришла к нему и, не застав его дома, передала ему через Зою, что выходит замуж за другого, за какого-то человека из Тира.

Он не поверил Зое и на следующее утро спозаранку поспешил к дому Меры. Дом был пуст. Они отправились на рассвете в горы, решил он тогда. Через два дня они вернутся. Он вспомнил, как каждый день ходил к маленькому домику в бедном районе, он терялся в догадках, не хотел верить и все еще надеялся, не желая смириться с очевидностью, и все ждал, и дни складывались в недели, а недели в месяцы, а Селены все не было. В один прекрасный день он понял, что все это правда и что любовь снова ослепила его, и Селена ушла от него, как некогда ушла от него Гестия.

И если до сих пор в душе Андреаса еще жила капля надежды, что Зоя сказала ему неправду, то теперь, когда мать Мерсия сказала, что у Селены есть дочь, исчезла и она. Значит, Зоя все-таки оказалась права.

Селена смотрела на свои руки. Все было как-то не так. Они стояли друг перед другом, как чужие. Что случилось с мечтой? С ее красивой мечтой о совместной работе в медицине, о преподавании. Ей хотелось поплакать о разрушенной мечте, о юноше, который уплыл на корабле с охотниками за янтарем и потерял свою душу.

— Зачем ты приехала в Александрию? — спросил он вдруг натянуто.

Селена подняла голову и увидела темные, злые глаза. Чтобы найти тебя, хотелось ей сказать.

— Чтобы отыскать здесь свою семью, — ответила она. — Мне сказали, что мои родители из этого города.

— Твои родители?

— Мера не была мне родной матерью.

Андреас смотрел на нее озадаченно, и Селене пришло вдруг в голову, что он ничего не знает. Только после смерти Меры на пути в Пальмиру она сама узнала об обстоятельствах своего рождения.

— У тебя… — начала она, испугавшись вдруг. Сохранилась ли у него еще роза из слоновой кости? А вдруг он ее продал? Или потерял? — …сохранилась ли у тебя роза, которую я дала тебе тогда, у Дафны?

Что-то мелькнуло в его взгляде, но это было так быстро, что она не успела даже уловить — что. Она не догадывалась, что он ждет от нее иных слов.

— Да, — ответил он и пошел в другой конец комнаты, где лежал его дорожный мешок. Он взял его, положил на стол, расстегнул ремни и запустил в него руку. Потом повернулся и протянул ей на ладони розу из слоновой кости.

Селена смотрела на нее не отрываясь. Маленькая белая роза совершенной формы. Каждый ее листок был искусно вырезан.

«Это я, там, у него на ладони, — думала она, подходя к нему. — Но он не знает об этом. Вот он, наконец, — ответ на все вопросы о моем происхождении и предназначении».

Ей вдруг стало страшно.

В дверь постучали, и в комнату заглянула мать Мерсия.

— Я вам не помешаю? — спросила она.

И тут заметила, что Андреас протягивает что-то Перегрине, а та медлит, прежде чем взять это. Ее поразило мрачное выражение его лица. Она удивленно перевела взгляд на Селену и заметила, что та напряглась и с большим трудом держит себя в руках.

Как странно, думала она, пересекая комнату. Несколько минут назад, когда они стояли друг против друга, она готова была поклясться, что их глаза светились любовью.

— Что это, Перегрина? — спросила она, подходя к Селене и Андреасу.

— Это подарила мне моя мать, когда мне исполнилось шестнадцать лет. Но я подарила розу Андреасу. — Селена очень осторожно взяла в руки розу из слоновой кости и положила ее в открытую ладонь матери Мерсии. — Моя мать, — произнесла она таинственным голосом, — женщина, вырастившая меня, сказала, что роза даст объяснение тому, кто были мои родители.

В глазах матери Мерсии застыл вопрос.

— Ну так открой же ее!

Селена поколебалась немного. Что она найдет там? Как ужасно было бы обнаружить после стольких лет поисков, что и в розе нет ответа. Что Мера в своей простоте и вере в чудо поверила фантазиям умирающего человека.

Она попыталась открыть розу, но керамическая печать никак не поддавалась.

— Подожди, — сказал Андреас, — дай я попробую.

Сильной рукой он сломал печать и вытряхнул содержимое себе на ладонь: клочок сукна, из которого было сшито покрывало ее брата, локон волос и золотое кольцо.

Мать Мерсия перекрестилась.

Все с нетерпением смотрели на кольцо. Положив все остальное на стол, Селена подняла кольцо к свету.

— Там есть гравировка, — сказала она, — но мне не прочитать. Это латинские буквы.

Мать Мерсия смотрела на украшение — это была золотая монета в оправе, в центре которой был виден мужской профиль, а по краю шла надпись, которую она никак не могла расшифровать.

Андреас взял кольцо и поднял его повыше. Он удивленно поднял брови. «Caesar perpetuo dict», — прочел он.

— Что это значит? — спросила Селена.

— Это старинная монета, — объяснил Андреас. — Она была отчеканена много лет назад, когда Юлий Цезарь провозгласил себя диктатором. Он был первым из римлян, чей портрет был отчеканен на монетах.

— И это он? — спросила Селена и снова взяла в руки кольцо. — Это Юлий Цезарь?

— Да. А надпись гласит: «Цезарь, диктатор, отныне и во веки веков». Монета была отчеканена в связи с его вступлением в должность, это было, по-моему, лет семьдесят назад.

Селена посмотрела на Андреаса.

— Что это значит? — спросила она. — Почему мой отец сказал, что в этом кольце — моя судьба? Почему он сказал, что я происхожу от богов?

— Твой отец так и сказал? — недоверчиво прошептала мать Мерсия.

— В каком году ты родилась? — спросил Андреас.

— Почти тридцать три года назад. Если ты знаешь, что это значит, Андреас, скажи мне!

— Тридцать три года назад, — произнес он осторожно, — умер император Август, за ним последовал Тиберий. Но смена правителя не прошла гладко. Были люди, которые стремились к восстановлению республики. Были и другие, кто считал, что единоправным правителем Рима должен стать только прямой наследник человека, добившегося диктатуры, — Юлия Цезаря. Август же был всего лишь его внучатым племянником. Когда Август умер, в стране начались волнения и беспорядки, пока, наконец, Тиберий не захватил власть.

— Но какое отношение имеет все это ко мне?

— Людей убивали, Селена. Каждого, кто мог оспорить его право на трон, кто мог предъявить законные претензии на наследование, Тиберий убирал с дороги.

Селена сглотнула:

— Ты хочешь сказать, и моего отца тоже?

— Я во всяком случае ничего не понимаю, — хмурясь, произнес Андреас. — Известно ведь, что Юлий Цезарь умер бездетным.

Но мать Мерсия вдруг покачала головой:

— Кажется, я знаю ответ. Пойдемте.

Она вела Селену и Андреаса по темным сводчатым коридорам в ту часть храма, где Селена никогда не была. Стены были украшены изображениями античных богов, человеческих фигур с головами животных и длинными рядами древнеегипетских иероглифов. Воздух здесь был сырым и затхлым, плесень покрыла старые камни. Эти стены были воздвигнуты сотни, а может быть, и тысячи лет назад, они уже были здесь, когда Александр основал новый город. Это была святыня храма.

В одной из келий, затуманенной курениями фимиама, они обнаружили старую жрицу, которая поддерживала священный огонь, горевший в разных углах комнаты. Отпустив старуху, мать Мерсия подвела Селену к статуе, стоявшей в центре кельи.

Она не подходила к этой обстановке, она была слишком современной для этих древних стен, очевидно ее поставили сюда не так давно. Мать Мерсия показала на цоколь, где по-гречески было написано: «Тео neotera».

— Новая богиня, — пробормотала Селена. Она взглянула на голову статуи и онемела.

Лицо, на которое она смотрела, вполне могло бы быть ее собственным.

— Клеопатра, — благоговейно произнесла мать Мерсия, — последняя императрица Египта. Последнее живое воплощение великой богини Исиды. Теперь я понимаю, откуда у меня было такое ощущение, что я тебя знаю, Перегрина. Видишь, как ты на нее похожа? Говорят, у нее была необычайно светлая кожа и волосы, черные как ночь. Как и у тебя, Перегрина.

Селена онемела. Как зачарованная смотрела она на белое лицо и стояла так тихо, будто ее тоже вырезали из камня.

Мать Мерсия повернулась к Андреасу, стоявшему в тени позади них.

— Андреас, ты сказал, что Цезарь умер бездетным. Но это не так. У него был сын, Цезарион, от Клеопатры, его египетской супруги.

— Но мальчика убили, — возразил Андреас; голос его звучал гулко под низкими сводами. — Ведь когда Август узнал, что Антоний и Клеопатра покончили жизнь самоубийством, он приказал казнить их обоих детей, и Цезариона тоже.

Мать Мерсия смотрела на Андреаса сквозь огонь, который освещал комнату, и ее старые умные глаза говорили понятнее любых слов.

— Я тогда была маленькой девочкой, — сказала она, — и я еще помню, как пришли римляне. Я помню, как хоронили нашу последнюю царицу. Я знаю, что ее детей зверски убили. Но ходили всякие слухи, Андреас. Люди шептались о том, что вместо Цезариона убили раба, а группа заговорщиков, связанных с Юлием Цезарем клятвой верности, спасла и спрятала принца. Чтобы вырастить и подготовить его ко дню, когда он сможет предъявить свои законные права на римское наследство. Поэтому Август и приказал его убить. Цезарион мог оспорить его власть. Но принц ускользнул.

Андреас подошел к свету.

— Тогда можно предположить, что Тиберий узнал об этом. Его шпионы, видно, разнюхали, что принц все еще жив. Может быть, Тиберий выслал солдат. Она пришли в Александрию и вынудили Цезариона и его жену к бегству. Но в Пальмире они все же нагнали беглецов…

Селена все еще смотрела на статую богини.

— Возможно ли это? — прошептала она. — Неужели эта женщина — мать моего отца?

— Ее полное имя, — проговорила мать Мерсия, — звучало как Клеопатра Селена. А имя ее брата — Птолемей Гелиос.

Воздух в каменной каморке показался вдруг Селене липким. Дым факелов закружился вокруг нее, она не могла дышать из-за сильного запаха фимиама, она задыхалась. Андреас положил ей руку на талию и прижал к себе.

Селена и Ульрика отплыли на одном из больших кораблей с зерном, которые регулярно пересекали Средиземное море из Египта в Рим. На носу, покачивающем золотой гусиной головой, а на борту было написано «Исида». «Исида» везла тысячи тонн зерна и более шестисот пассажиров. Борясь с северными ветрами, судно преодолевало все расстояние за семь недель.

Отъезд несколько раз откладывался по разным причинам. Сначала Селене пришлось ждать возвращения губернатора, уехавшего с ревизией к Нилу, чтобы получить разрешение на выезд, которое требовалось каждому, кто хотел покинуть Александрию. Потом последовали препирательства из-за пошлины, размер которой возмутил Селену: мужчинам выезд обходился в десять драхм, детям — в тридцать, а женщинам — в сто. Протесты Селены ни к чему не привели, это предписание было создано специально, чтобы удержать женщин от путешествий. Наконец, мать Мерсия оплатила пошлину из кассы храма. Теперь речь шла о том, чтобы найти корабль, — это означало, что нужно было обежать все корабли одни за другим, расспрашивая о месте назначения каждого, а также узнать, есть ли еще на борту место для двух пассажиров. И наконец, путешествие задержали дурные приметы.

Капитаны кораблей были суеверны, а капитан «Исиды» — особенно. В день предполагаемой отправки он пожертвовал Посейдону быка, но жертва, очевидно, была не слишком хорошо принята; как бы то ни было, капитан решил отложить отплытие. В следующий раз на верху мачты сидела каркающая ворона, и капитан опять не решился отправиться в путь. Потом корабельный слуга рассказал о том, что видел во сне черных коз, а следующий день, двадцать четвертое августа, считался для всех неудачным днем. Каждый раз Селена и Ульрика с узлами в сопровождении матери Мерсии приходили в порт и ждали, и всякий раз им объявляли, что отплытие откладывается, и они возвращалась в монастырь.

Наконец настал день, когда ветры были подходящими, а знаки — благоприятными. Селена и Ульрика стояли на палубе и смотрели на берег, пока Александрия не исчезла из виду.

Ночами они спали, закутавшись в покрывала, положив между собой узлы, на палубе, за ширмой, отделявшей женщин от мужчин. Днем они сидели в тени огромного центрального паруса. Там же они и ели, чинили одежду или беседовали с другими путешественниками. Селена не сидела без дела. Как только стало известно, что на борту есть целительница, ей сразу же пришлось раздать корень имбиря против морской болезни и мазь против цинги, вечной спутницы длительных морских путешествий.

Ульрика часто стояла рядом со штурманом, наблюдая за его работой, слушала, как переговариваются матросы, когда они ставили парус или откачивали воду из трюма, иногда болтала с корабельным слугой, пока тот вырезал из дерена запасные весла. Она могла часами стоять у поручней и смотреть большими серьезными глазами на Средиземное море, которое много лет назад пересек ее отец, закованный в цепи раба.

Это была спокойная поездка без происшествий, и все же радостные крики пассажиров наполнили воздух, когда на горизонте появился римский порт Остия. Селена стояла у поручней, повернув лицо навстречу ветру, и думала: опять новая страна. Новые люди и новые обычаи. Что-то даст мне Рим? Как будут звать меня теперь?

Интуиция подсказывала ей, что это последний чужой берег, на который ей предстоит ступить, что беспрестанные странствия, продолжавшиеся долгие-долгие годы, скоро закончатся. Здесь наконец боги откроют, какую судьбу они мне приготовили. Здесь наконец произойдет слияние моего истинного «я» и моего призвания целительницы, и я снова стану единым целым, хотя пока и не знаю как.

Она подумала о Мере, скромной женщине скромного происхождения, которая сняла кольцо Юлия Цезаря с руки умирающего принца. Она вдруг вспомнила старого Игнатия, который боролся с грабителями в пустыне, чтобы защитить ее, чей волшебный прозрачный камень дарил ей огонь холодными ночами в чужих странах. Ей даже вспомнился Казлах, чье любимое «лекарство» — напиток из вина с перемолотыми изумрудами и рубинами — делало больных еще более больными. Интересно, как он использовал тайну изготовления напитка Гекаты? Употребил ли он, наконец, эту тайну против Лаши? Потом ее мысли обратились к Фатме, мудрой женщине из пустыни, поделившейся с ней тайными знаниями своих предков, которые теперь Селена везла с собой в Рим. И с любовью она вспоминала Рани, которая так много принесла в жертву, чтобы посвятить свою жизнь целительству, которая отказалась от своего женского счастья, чтобы работать в мире мужчин.

Она также подумала о своей дочери, свидетельстве ее любви к Вульфу. В Риме мы будем работать вместе, думала она. Я хочу передать Ульрике все свои знания, чтобы они не умерли вместе со мной.

И наконец, она обратилась мыслями к Андреасу. Ее любовь к нему казалась ей такой безграничной, как море, и очень глубокой, даже глубже, чем морские глубины под кораблем. И все же она его потеряла, ее мечты разбились. Но может быть, в Риме, когда он вернется из Британии, если это позволят боги…

Может быть, моя жизнь была лишь прелюдией к этому моменту, возбужденно думала Селена, когда корабль приближался к порту. Боги подготовили меня, и теперь я во всеоружии.

— Рим — опасный город, Селена, — предупреждал Андреас. — Особенно для одинокой женщины. Иди к Паулине. Она мой старый друг, она поможет тебе.

Селена представляла себе дом Паулины маленьким и скромным, а саму женщину — похожей на мать Мерсию. Вилла же на холме Эсквилин и женщина, жившая в ней, никоим образом не соответствовали ее представлениям.

В первый же день по приезде в Рим, ясный и осенний, Селена и Ульрика отправились на холм Эсквилин. Улица, на которой стоял дом Паулины, была не особенно заметной, с одной стороны вдоль нее тянулась одна-единственная длинная стена, за которой скрывались роскошные дома богатых людей. Селена и Ульрика вошли в великолепный сад, полный дарящих тень деревьев и благоухающих цветов. Журчание фонтана сопровождало их на пути в атриум, за которым виднелся перистиль — окруженный колоннами внутренний двор дома.

Селена была ошарашена этой роскошью и этим великолепием.

— Паулина — вдова, — рассказывал ей Андреас. — Ее муж, Валерий, и я были близкими друзьями. Теперь она живет одна в доме, который он ей оставил. Она одинока, я думаю, она будет рада твоему обществу.

Музыка и смех раздавались из одной из комнат и разливались на весь внутренний двор, дверь открылась и вышла женщина. Она с благородной грацией пересекла перистиль и вышла в атриум.

Паулина Валерия была среднего роста и хрупкого телосложения. У нее была нежная и очень белая кожа, как будто она никогда не бывала на солнце. Ее темно-каштановые волосы были уложены в причудливую пирамиду из мелких локонов. Ей было около сорока лет — гораздо меньше, чем Селена могла предположить.

Паулина окинула беглым взглядом Селену, ее простое льняное платье и крестьянские сандалии. На Ульрике ее взгляд задержался несколько дольше. Селене даже показалось, что по ее лицу скользнуло неодобрение, потом она сказала на латыни:

— Я Паулина Валерия. Вы хотели меня видеть?

Селена ответила по-гречески:

— Я и моя дочь только что приехали в Рим. Я друг Андреаса, врача, и он посоветовал мне зайти к тебе.

Красивые глаза цвета топаза сверкнули.

— Понятно. Добро пожаловать в Рим. Вы здесь впервые?

— Да. Моя дочь и я приехали из Александрии. Мы не знаем здесь никого, кроме Андреаса.

— Ах да, Андреас. Как он поживает?

— Сейчас он на пути в Британию.

— Я знаю. Три месяца назад я провожала его до Остии. Удачно ли он отплыл из Александрии?

— О да. Корабль отправился при хорошей погоде.

Паулина замолчала на минуту, а потом спросила:

— Где вы остановились?

Когда Селена назвала ей постоялый двор неподалеку от Форума, где они с Ульрикой провели прошлую ночь, Паулина холодно улыбнулась и сказала:

— Вам нужно перебраться сюда, в мой дом. На постоялых дворах все очень дорого и не всегда безопасно. Вы друзья Андреаса — значит, вы мои друзья. Я прикажу рабам принести ваши вещи.

Она позвала раба, который должен был отвести их в их комнаты. Прежде чем покинуть атриум, она добавила:

— Разумеется, вы можете оставаться здесь столько, сколько пожелаете. — Потом она взглянула на Ульрику: — Сколько лет твоей дочери?

— В марте ей будет тринадцать.

Паулина, казалось, задумалась на мгновение.

— Дом большой, — сказала она. — Ребенок может здесь легко заблудиться. А парк за домом довольно обширный. Ты, наверное, постараешься убедить ее не бродить вокруг, а оставаться неподалеку от ваших комнат.

Проходя по внутреннему двору, они снова услышали музыку. В комнате громко разговаривали.

— Я совершенно не понимаю, почему Амелия вышла за него. Он же не ее круга, — сказал кто-то.

— Потому что он красив и богат, — последовал ответ, а за ним раздался громкий смех.

— Ну хорошо, — продолжала женщина, — его семья при деньгах, но у них нет имени. Над Амелией теперь все смеются. А, вот и Паулина! Спросите же ее, что она думает о бедной Амелии.

Но когда Паулина вошла в комнату, смех стих. Селена услышала шушуканье и представила себе любопытные взгляды гостей, следовавшие за ними, когда они шли мимо открытой двери.

Ульрика изумленно оглядывалась, пересекая вместе с матерью внутренний двор. Она не могла себе представить, что все это может принадлежать одному человеку. И тут вдруг ее взгляд упал на юношу, на два или три года старше ее, который сгребал листья с дорожки внутреннего двора. Она обескураженно уставилась на него. У него были светлые волосы и голубые глаза, и он был очень высок. Когда он, почувствовав ее взгляд, оторвался от работы и взглянул на Ульрику, то был поражен не менее, чем она. Широко раскрыв глаза, юноша смотрел на нее, забыв о граблях, которые держал в руке.

Привыкшие за время долгих путешествий приспосабливаться к любым обстоятельствам, Селена и Ульрика быстро освоились в доме Валерия. Они рано легли спать в этот день, изнуренные долгим морским путешествием и оглушенные новыми впечатлениями.

Ульрика, которая с того самого дня, когда мать сообщила ей, что они уезжают из Александрии, была не слишком многословна, пожелала ей теперь коротко доброй ночи и отправилась спать, мечтая поскорее забраться в чистую постель. Она думала о том юноше, которого видела во дворе.

Селена лежала в постели в соседней комнате и не могла заснуть. Ее тело устало, но дух ее бодрствовал. Станет ли этот город, станет ли Рим ей родным домом? Ей казалось, что так оно и будет. Здесь была ее семья, могущественные властители империи, мужчины и женщины, которые были ее кровными родственниками. И здесь был дом Андреаса, куда однажды он вернется из Британии. Но что еще ждет ее в Риме? Ее ящик с лекарствами стоял в ногах кровати, исцарапанный и потертый, но полный снадобий, которые она собрала за время долгих странствий.

— Римляне нуждаются в тебе, — сказал ей Андреас. — В Риме нет приютов для больных, таких, какие ты видела в других городах, там нет прихрамовых больниц, таких, какую ты создала в Александрии, там нет убежища боли и страданиям. Твое предназначение находится в Риме.

Веки Селены начали наливаться тяжестью, а мысли ее обратились к Паулине. Что она значит для Андреаса, а что — он для нее?

В то время как дыхание Селены становилось глубже и медленнее, она увидела перед собой Андреаса, и старая боль, прежняя тоска снова дали о себе знать. Она любила его так же сильно, как и в первый день.

— Люди, которые живут там, наверху, — наши родственники, Рикки, — сказала Селена с гордостью, — мы с ними одной крови.

Они стояли у подножия Палатинского холма и смотрели на террасы и залы с колоннами благородных дворцов, стоявших в тени кипарисов. Селена опять пыталась разъяснить Ульрике сложные семейные связи так, чтобы девочка смогла это понять.

— Август, первый император, — объясняла она, повторяя слова Андреаса, сказанные ей в тот вечер у матери Мерсии, — был внучатым племянником Юлия Цезаря. Его сестра Октавия вышла замуж за Марка Антония. Их общая дочь Антония вышла замуж за Друса, и у них было два сына — Германий и Клавдий. Этот Клавдий и есть теперь римский император. Хотя родство и дальнее, но все же он наш родственник.

Немного позже они посетили святыню Юлия Цезаря, ротонду, где римляне могли выразить ему свое почтение.

— Он был твоим прадедушкой, Рикки, — сказала Селена, — семья Клавдия, правящая сейчас в Риме, может обосновать свое право на власть всего лишь капелькой крови Юлия в своих жилах. Но твоя кровь, Рикки, чиста, ты прямой потомок Юлия Цезаря. Его сын был твоим дедом.

Ульрика молча слушала ее, изучая огромную статую человека, которого она презирала. Она стыдилась своей кровной связи с ним, так как он был первым, кто ворвался со своей армией в долину Рейна и поработил народ ее отца.

Она не хотела иметь ничего общего с этими людьми и с этим городом. Резким движением она отвернулась от статуи Цезаря и устремила свой взгляд на север.

Каждый день Селена, которой поначалу было тяжело ориентироваться в огромном городе, уходила из дома по утрам и бродила по улицам, пока у нее не начинали ныть ноги; она пыталась запечатлеть в памяти направления улиц и переулков, местоположение бесчисленных монументов, разговаривала с людьми и скоро начала чувствовать этот город. Свой ящик она всегда носила с собой, и часто ей приходилось останавливаться, чтобы оказать помощь. Как и говорил Андреас, здесь некуда было пойти больным и инвалидам.

Вскоре Селена поняла — Рим был двуликим городом. Один Рим был мрачным и жестоким, с темными переулками, где маленькие душные дома были битком набиты людьми, где тысячи людей сидели праздно, без дела и топили свою неудовлетворенность в пиве, которое им раздавали городские власти.

Другой Рим был городом богатых, которые, как и Паулина, жили в роскошных домах за высокими стенами, — группа людей, владевших миром, но не интересовавшихся положением людей в этом мире.

Селена быстро усвоила, что после захода солнца следует поспешить домой. Когда день клонился к закату, власть над городом захватывали опасные люди, которые ничего не боялись, потому что и надеяться-то им было не на что. Неудивительно, что на окнах домов стояли решетки, а на дверях — тяжелые засовы. Ночью в Риме царило беззаконие.

Хозяйку дома Селена встречала редко. По рассказам Андреаса Селена представляла себе ее образ жизни совершенно иначе. На самом деле та никогда не бывала одна. На вилле всегда были гости, шумные вечеринки за ужином, поэты читали свои стихи, артисты развлекали гостей своим театральным искусством. Каждый вечер рабы зажигали факелы и лампы в доме и внутреннем дворе, потом появлялись гости со своими телохранителями, и вскоре по всей вилле раздавались музыка и смех.

Селену и Ульрику никогда не приглашали на эти увеселения, но они не могли не слышать праздничного оживления из своих комнат на втором этаже, а иногда Ульрика выходила на балкон и, встав на колени, смотрела вниз через прутья решетки.

Селену не обижало то, что ее исключили из всеобщего веселья, ее мысли были заняты другим. Каждый день ни свет ни заря она уходила из дому без Ульрики, которая предпочитала оставаться дома, и, усталая, возвращалась домой лишь после захода солнца; ноги ее ныли, а ящик становился к этому времени значительно легче. Вечера она проводила за сматыванием бинтов, заточкой скальпелей и сортировкой трав, которые она купила на форуме.

Селена была готова. Она точно знала, что в этом городе ее ждет предназначение, и она надеялась распознать его.

Ульрика резко подняла голову и увидела мелькнувшую в окне гриву светлых волос. Значит, он опять следил за ней, этот юноша с льняными волосами. Она отложила книгу, встала с кровати и на цыпочках прокралась через комнату.

Уже в пятый раз за эту неделю она ловила его на том, что он подсматривал за ней. Иногда, идя через внутренний двор, она чувствовала на себе его взгляд, а однажды, провожая мать до ворот, она заметила, что юноша прячется в кустах.

Она выглянула за дверь. Коридор был пуст. Внизу, во дворе, рабы зажигали факелы. Ульрика удивилась. Она так увлеклась чтением, что не заметила, как стемнело. Солнце уже клонилось к горизонту, а Селены все еще не было дома.

Ульрика вышла из комнаты и огляделась. Напротив открылась дверь, и оттуда вышли двое гостей Паулины, сенатор и его жена. Ульрика наблюдала за ними. Люди, приходившие в этот дом, были всегда элегантно одеты, мужчины были благородны, а женщины — изящны. Они странно разговаривали — их греческий был абсолютно чист и изыскан, даже смеялись они иначе, вежливо и сдержанно. Ульрика была очарована гостями Паулины, но одновременно они и ужасали ее.

Сенатор и его жена спустились во внутренний двор, и в то же мгновение краем глаза Ульрика ухватила какое-то движение. Она резко повернулась и успела увидеть, как юноша исчез в нише ворот.

— Подожди! — крикнула она. — Не убегай.

Она побежала вслед за ним по коридору и остановилась перед закрытой дверью. Она поколебалась с минуту, потом открыла ее. За дверью она увидела малообжитую комнату, похожую на ее собственную.

— Выйди, пожалуйста, — сказала Ульрика. Она вступила в комнату, остановилась и прислушалась, но услышала только голоса прибывающих гостей внизу. Она снова позвала юношу, на этот раз не по-гречески, а по-арамейски.

— Ты меня понимаешь? Ты можешь меня не бояться. Я только хотела с тобой поговорить.

Она сделала еще несколько шагов. Заметив, что занавеска на окне шевельнулась, хотя сквозняка не было, она мягко сказала:

— Тебе не за чем меня бояться. Я не из этих людей. Пожалуйста, выйди.

Она не сводила глаз с занавески.

— Я не уйду отсюда, — решительно сказала она, — я останусь здесь, пока ты не выйдешь.

Поначалу жрецы и братья удивлялись тому, что Селена упорно каждый день приходит на остров. Они не могли взять в толк, почему и зачем она делает это, и только постепенно, убедившись вполне в ее добрых намерениях, они прониклись к ней глубокой благодарностью и признательностью.

— Многие врачи из города приходили сюда помогать нам, — рассказывал Селене Герод. — Некоторые приходили раз в месяц, другие — чаще, чтобы послужить богу. Какое-то время мы гордились нашим храмом, и бог творил чудеса. Но потом к нам начали приводить рабов, которых выгнали хозяева, их становилось все больше и больше, и ты сама видишь, что теперь стало с нашим храмом.

Внутри храм был таким же, как и другие святыни Эскулапа: длинная базилика и статуя бога выше человеческого роста в конце ее, больше там ничего не было, — паломникам нужно было место, чтобы лечь здесь в надежде, что бог исцелит их во сне. Этот исцеляющий сон называли инкубацией, во время которой бог являлся к ищущему помощи в образе жреца или врача и лечил его или учил, что нужно сделать, чтобы исцелиться.

Вдоль стен стояли благодарственные жертвы тех, кто вылечился, каменные или терракотовые изображения частей тела, которым было даровано исцеление. Многие из них были покрыты толстым слоем пыли, видно было, что стоят они здесь уже очень давно. Селена знала, почему тут не было видно новых даров — храм был переполнен, здесь нашли приют тысячи рабов, оставшихся без крова, и потому здесь не было больше места для остальных нуждающихся в помощи. Неустанно жрецы и братья ходили от одного больного к другому, раздавая еду и питье, но по-настоящему помочь они уже не могли.

— Люди выбрасывают своих слуг, как мусор, — с горечью сказал Герод. — И закон разрешает это. А потом эти несчастные лежат здесь, и им остается лишь умирать. Мы не можем им помочь.

Герод был уже глубоким старцем — седоволосым, тщедушным, с трясущимися руками. За то время, что он был хранителем храма, сменилось четыре императора, ему тяжело было видеть, как все переменилось.

— А Клавдий не помогает? — спросила Селена, пока они шли через передний двор храма, где лежало еще много людей — мужчин, женщин и полуголых детей.

— Клавдий ничего не видит и не слышит, он ослеп от любви к своей жене, Мессалине, этой ведьме, и от собственного честолюбия — все мечтает завоевать Британию. Он говорит, что я должен молиться Эскулапу и приносить ему жертвы.

Селена задумчиво молчала. Потом она сказала:

— Я буду вам помогать.

Герод только грустно посмотрел на нее. До нее уже приходили другие и рассказывали о своих благих намерениях; эта молодая женщина с таким замечательным аптечным ящиком и поразительными способностями тоже скоро потеряет мужество и уйдет, как это сделали другие.

Паулина бросила последний взгляд на ожерелье, чтобы убедиться, что выбор сделан правильно, потом захлопнула шкатулку и передала ее гонцу. Ожерелье, сделанное из благороднейшего жемчуга Красного моря, было подарком для императрицы. Паулина не любила Мессалину, тем не менее она понимала, что неплохо было бы добиться расположения этой могущественной женщины.

Когда гонец ушел с подарком во дворец, где Мессалина в отсутствие супруга давала очередной пир, Паулина принялась рассматривать другие подарки, разложенные на столе.

Таков был обычай — по случаю Сатурналий, пятидневного праздника в декабре в честь бога Сатурна, обмениваться подарками и устраивать роскошные пиршества. В этот вечер Паулина ожидала восьмерых гостей, над виллой уже витали запахи жареной свинины и павлиньего мяса. Но на сердце у нее было тяжело. Она знала, что сегодня ей придется сделать над собой усилие, чтобы казаться веселой.

Мои первые Сатурналии без Валерия.

Она боролась с подступившими слезами. Она родилась в одной из самых старых и самых благородных семей Рима, ее воспитали в лучших патрицианских традициях, для которых манеры и достоинство — те два качества, которые отличали аристократов, — имели большее значение, чем все остальные. Она не могла позволить себе проявить слабость. Валерий, будь он жив, был бы сейчас недоволен ею.

Она заставила себя еще раз проверить подарки — сборник стихов для Максима, золотую тарелку с инкрустацией для Юно, лиру из черепахи для жены Деция. Все завернуто в яркие красивые обертки и подписано.

Но игрушек среди подарков не было…

По оцепеневшему телу Паулины пробежала волна боли, но ее лицо было неподвижным, как маска. Потом она поднялась по лестнице в свою спальню. Она хотела до приезда гостей спокойно обдумать, как избавиться от этих непрошеных постояльцев.

Она почти обиделась на Андреаса за то, что он так поступил с ней. Он не оставил ей выбора, он счел само собой разумеющимся, что она примет у себя Селену и Ульрику. Он даже написал ей из Британии благодарственное письмо, предполагая, что она действовала именно так, как он от нее и ожидал. Но она больше не хотела, чтобы эти двое оставались у нее в доме. Поэтому сейчас она должна что-нибудь придумать, чтобы избавиться от них как-нибудь потактичнее.

Особенно от девчонки.

Они жили в ее доме уже больше двух месяцев. И мало-помалу это становилось все более невыносимым. Если бы была только Селена, с этим еще можно было как-то смириться, тем более что ее целый день не было дома, а вечерами она не выходила из своей комнаты. Но девочка!

Ульрика предпочитала сидеть во внутреннем дворе и болтать с рабами. С некоторыми из них она даже подружилась. Вечно слышен был ее звонкий голос, и Паулина никогда не знала, в какой момент та вдруг появится перед ней; однажды она даже застала девчонку в библиотеке, когда та просматривала свитки.

Паулина закрыла глаза. Смех Ульрики, ее присутствие причиняли ей невыносимую боль.

Ей почти тринадцать, думала она. Валерии в этом месяце как раз исполнилось бы тринадцать.

Рабыня, доложившая о прибытии первых гостей — Максима и Юно, — прервала ее размышления. Но именно в этот момент ей пришло кое-что в голову. Максим и Юно жили большую часть года на вилле неподалеку от Помпеи и уже давно уговаривали ее погостить у них.

Это выход! Паулина почувствовала облегчение.

Сегодня вечером она удивит их тем, что наконец примет приглашение. Самое позднее в конце недели она уже будет на пути в Помпею. Этот дом на время ее отсутствия, естественно, придется закрыть. Ее гостям придется подыскать себе другое пристанище.

Одного взгляда Селене было достаточно, чтобы понять — девушке не выжить.

— Положите ее поудобнее, — сказала она брату, временно возглавившему больницу, — я должна помолиться Эскулапу.

Она хотела попросить бога, чтобы он дал ее руке спокойствие и уверенность, а не о совете о том, что ей делать, как думал брат. Это решение пришло, когда в храм пришла девушка, смерть которой была близка, так как ребенок, которого она носила, не мог родиться. В том, что делать, сомнений не было — закон говорил: если беременная женщина умирает, то ребенок должен быть извлечен из чрева, если он жизнеспособен. Это бедная молодая женщина, имени которой Селена не знала, была обречена на смерть, но ребенок в ее чреве был жив и должен был получить шанс продолжать жить.

Она устало шла по тропинке, ведущей от небольшого домика к храму. Роды в стенах монастыря были запрещены, они осквернили бы освященную землю. Поэтому братья отнесли девушку, которая была почти без сознания, в коптильню, из которой Селена устроила больничную палату. И там, под низким потолком, где на балках ворковали голуби, Селена собиралась отважиться на серьезную операцию, чтобы спасти жизнь ребенка.

Храмовые помещения стали теперь чище — Героду удалось найти помощников, которые поддерживали здесь чистоту, но многочисленные больные и старики занимали все помещения, и каждый день на остров приносили все новых и новых. Это не был храм Исиды с полными сундуками, где служили дочери благородных фамилий, это был старый заброшенный храм Эскулапа, который с трудом содержала кучка самоотверженных братьев.

Надежды, окрылившие Селену после щедрых пожертвований Паулины и Юно в декабре, не оправдались. В последующие месяцы ей пришлось осознать, что деньги бессильны, если нет работников. Храму нужны были люди, которые могли бы взяться за работу и были бы готовы послужить рукой и сердцем. Но остров как будто превратился в запретную зону. Страх перед больными, перед нездоровым воздухом вокруг храма и перед злыми духами болезни и смерти отпугивал людей.

Селена не обижалась на них, их страх был оправдан. Хотя опыт прошлого все-таки должен был бы их чему-нибудь научить. Римские чиновники, занимавшиеся вопросами здравоохранения, знали ведь достоинства санитарных сооружений и общей гигиены — каналы для сточных вод, уличные стоки, — все это было в городе. Болот в долине реки осушили, чтобы одолеть снова и снова возникающую эпидемию малярии, и назойливые комары, жившие на оплоте, исчезли.

«Как могло случиться, что римляне забыли этот остров?» — размышляла Селена, возлагая букет весенних цветов к стопам Эскулапа.

«Потому что от народа, которому доставляет удовольствие резня и кровопролитие, нельзя ожидать сочувствия», — горько думала она.

При этой мысли она вспомнила тот ужасный день, когда они с Ульрикой пошли посмотреть представление в цирк Максима, которое было устроено по случаю празднования Нового года. Весь Рим был на ногах. Селену и Ульрику подхватил поток людей, устремившихся на стадион через сводчатые ворота. Их поразило мощное строение, не знающее себе равных во всем мире и прославившееся до самой Персии гонками, проходившими здесь.

Подталкиваемые толпой, они поднялись до самых верхних рядов, где сели под тентами, зараженные всеобщим возбуждением. Селена — с корзиной на коленях, в которой лежали яйца, хлеб, сыр и бутылка разбавленного вина. Ульрика впервые за долгое время смеялась, так же, как и толпа, нетерпеливо ждала начала представления.

Наконец раздались фанфары, и под громовой рев толпы на арену вынесли статуи богов и богинь. Вскоре появились жрецы, сановники, художники, которые развлекали публику в этот день, и, наконец, император и императрица, появление которых вызвало аплодисменты толпы, перешедшие затем в неистовые овации.

Представление начала группа всадников, каждый из которых галопировал по арене, стоя сразу на двух лошадях. Это был волнующий спектакль. Селена и Ульрика хлопали изо всех сил, когда всадники уходили. Потом последовали гимнасты и акробаты, одетые в роскошные костюмы, а между номерами выступали клоуны со своими шутками.

И снова удары фанфар возвестили следующую часть программы: на арену вышли двое в кожаных передниках, со шлемами на головах, с мечами и щитами в руках. Публика закричала от восторга. Судя по всему, борцы были очень известны. Зрители, сидевшие вокруг, заключали пари, и Селена узнала из разговора соседей, что тот, что повыше, выиграл уже сотню боев и что он вообще всеобщий любимец.

Когда борьба началась, публика будто сорвалась с цепи. Мечи бряцали, умащенная кожа блестела, силачи играли мускулами. Селена и Ульрика смотрели на происходящее сначала с любопытством, а потом со все нарастающим ужасом.

Крики толпы оглушили их, когда один из гладиаторов, рослый фаворит, упал на землю, и в мгновение ока его противник поставил ему ногу на грудь. Победитель взглянул в ложу императора, ему дали знак — большой палец вниз, — и, не колеблясь, победитель вонзил меч в грудь своему противнику. Потом поклонился и сорвал шлем с головы побежденного. Из-под него рассыпались светлые косы германца.

Селена и Ульрика онемели от ужаса, когда победитель получал свою награду, а мертвого поверженного воина оттаскивали с поля битвы.

Тысячи людей орали, рычали и топали ногами.

Селена и Ульрика все еще сидели, будто оглушенные, когда началось следующее представление. Железные ворота открылись, и сотни людей, спотыкаясь и щурясь, вышли на свет, мужчины, женщины и дети, одетые в лохмотья, худые и бледные. По другую сторону арены открыли еще одни ворота, и оттуда ринулись изголодавшиеся львы.

— Евреи! — ревела толпа. — Смерть евреям!

Селена схватила Ульрику за руку и бросилась бежать со стадиона.

Да, она знала, почему острову неоткуда ждать помощи. От таких людей нечего ждать сочувствия.

— Пока закон позволяет просто сбывать нам старых рабов, — говорил Герод, — мы не найдем выхода. Потому что здесь слишком много народу. Если бы только император прислушался.

Император — жадный и эгоистичный человек, думала Селена, стоя перед статуей Эскулапа. Она трижды просила, чтобы он ее принял, и три раза ее просьбу отклоняли. Даже Паулине, у которой были хорошие связи и влияние, не удалось добиться для нее аудиенции. Теперь, когда император снова был в Риме, он был слишком занят, развлекая себя, чтобы услышать, что заботит народ.

Клавдий снова в Риме. А где же тогда Андреас? Паулина навела о нем справки у своих друзей в императорском дворце, но никто не смог ей ничего сказать.

Я знаю, где он, думала Селена. Он нашел корабль, который унесет его к новым горизонтам.

Селена тряхнула головой. Она пришла к богу затем, чтобы попросить поддержки в предстоящей операции, а не затем, чтобы сложить к его ногам свои земные заботы. Она должна сконцентрироваться. Как сказал Герод, это все равно что пытаться остановить море веником. Ее план превратить остров в приют для больных и раненых не может осуществиться, в Риме до сих пор нет места, куда могли бы обратиться жители города.

— Святой Эскулап, — бормотала Селена, окруженная дымом курений и мерцающей темнотой, — отец целительского искусства, направь сегодня мой нож. Дай мне мудрости и силы вызволить этого ребенка на свет. Мать Венера, позаботься об этой бедняжке, помоги ей безболезненно расстаться с этим миром и дай мне этого ребенка. И наконец, Селена обратилась еще и к духу обожествленного Юлия Цезаря, который был ее дедом.

Шесть месяцев назад Селена приехала в Рим, в надежде соединиться с членами своей семьи на Палатинском холме, теперь же эта надежда умерла, стоило ей услышать о лживости этих людей, движимых только жаждой власти. Члены императорской семьи, как и предупреждал ее Андреас, были весьма опасной шайкой. Весь Рим надрывал глотки, рассказывая о коварных намерениях Мессалины сделать своего сына Британника преемником Клавдия. Она готова была устранить любое препятствие, возникающее у нее на пути. Ходили слухи о необъяснимых смертных случаях и таинственных исчезновениях людей, которые оказывались на пути Мессалины.

С каждым ушедшим днем, с каждым новым слухом об императорской семье росла осторожность Селены. Эти люди с таким ожесточением и коварством боровшиеся за власть, не обрадовались бы внезапному появлению законной наследницы Юлия Цезаря. Думая о собственной безопасности Селена держалась в стороне от них, да и ради Ульрики она должна была хранить тайну. Внучка Юлия Цезаря была уже девицей на выданье, молодая женщина, способная рожать детей.

Свою последнюю страстную молитву Селена обратила к богине, Великой Матери. Она молила о милости для души юной девушки, которой предстоял такой ранний и трагический конец.

Напоследок она, как всегда, попросила у богини покровительства и защиты для своей матери и брата независимо от того, живы они еще или нет.

Селена понимала, что очень рискует. Она еще недостаточно хорошо знает Паулину, чтобы предсказать, как она отреагирует, и их дружба еще недостаточно крепка, чтобы Селена могла смело отважиться на тот шаг, который она предпримет сегодня. Но у нее не было выбора. Она не могла оставить новорожденного умирать.

В минувшем декабре, после того, как Максим, выздоровев, покинул виллу, Селена, выполняя желание упрямой Паулины, переехала в комнаты для почетных гостей. Они находились в задней части дома, вдали от шумной улицы, их окна выходили во фруктовый сад, раскинувшийся на склоне холма.

Крепко прижав к себе маленький сверток, Селена торопливо шла через атриум. В столовой обедали Паулина с гостями, а после обеда было намечено, что философ будет читать свои последние произведения. После ухода гостей Селена хотела привести Паулину в свою комнату.

Великая Мать, молилась Селена, спеша, никем не замеченная, через внутренний двор к лестнице, ведущей в ее комнаты, смягчи сердце Паулины в тот момент, когда она увидит этого беспомощного маленького ребенка. Позволь вырваться наружу материнской любви, заключенной в нем.

Селена надеялась, что материнский инстинкт Паулины, который та подавляла в себе пять лет, вырвется наружу при виде этою крошечного ребенка.

Если нет…

Тогда ребенок останется со мной, и я выращу его, как своего собственного. Но ведь именно Паулине нужен сейчас ребенок. Иногда она так тоскливо смотрела на Ульрику, жаловалась Селене, как пуста ее жизнь, и все же не отваживалась еще раз выйти замуж, потому что считала, что не может больше иметь детей. Возможно, надеялась Селена, взяв ребенка, Паулина найдет в себе силы и снова выйдет замуж.

Она была красивой женщиной, очаровательной, образованной, из хорошей семьи, и к тому же она, хотя и прятала это под видимой холодностью, была доброй и чувствительной женщиной. Среди римских аристократов было достаточно таких, кто видел это и пытался сблизиться с Паулиной. Но как только отношения становились серьезнее, Паулина ускользала, как заметила Селена, и старалась охладить эту дружбу.

Этот ребенок может изменить жизнь Паулины, взволнованно думала Селена, укладывая младенца в свою постель и укрывая его. Это был симпатичный мальчик с густыми черными волосами. Хрупкий, но здоровый. Очевидно, что его мать не бедствовала во время беременности. После операции Селене бросились в глаза и другие детали: высочайшее качество ткани, из которой были сшиты одежды девушки, ее ухоженные нежные руки и ступни. Определенно, она не была ни крестьянкой, ни рабыней, вполне возможно, что она происходила из благородной фамилии. Почему она не захотела родить ребенка дома?

Когда ушли последние гости, Селена послала рабыню за Паулиной. Когда та появилась через несколько минут, возбужденная веселым и интересным вечером, Селена предложила ей присесть и рассказала ей историю незнакомой девушки, и еще рассказала о кесаревом сечении.

Закончив историю, она отвернулась от Паулины, которая не совсем понимала, зачем Селена рассказывает все это, и взяла в руки спящего ребенка.

— Я принесла его с собой, — сказала она, оборачиваясь, — я оставила ребенка.

Паулина не сказала ни слова, только не отрываясь смотрела Селене в глаза.

— Он такой хорошенький, у него такие крошечные ручки, такие изящные. И он крепенький. Я не могла оставить его умирать, — Селена опустилась на колени перед Паулиной и скинула покрывало с его маленького личика, — посмотри же, какой маленький, симпатичный мальчик.

Паулина посмотрела на него.

— Да, — ответила она.

— На. — Селена протянула ей ребенка.

Но Паулина не сдвинулась с места:

— Тебе понадобится нянька. Я найду кого-нибудь.

— Ребенок не для меня, — медленно произнесла Селена, — я принесла его тебе.

— Что? — прошептала Паулина. — Что ты сказала?

— Ты только возьми его на руки.

Паулина вскочила:

— Ты, похоже, сошла с ума.

— Возьми его, Паулина. Подержи.

— Ты что, лишилась рассудка? И ты думала, что я его возьму?

— Ему нужен дом.

— Но не мой! — Паулина сделала пару шагов и резко обернулась. — Этого я никак от тебя не ожидала, Селена. И ты предполагала, что я возьму этого… этого…

— Этого одинокого маленького мальчика! — сказала Селена и встала. — Ты только взгляни на него разок, Паулина. Это всего лишь маленький ребенок.

— Ребенок из сточной канавы. Ребенок, который никому больше не нужен.

— Он нужен мне.

— Так оставь его себе.

— Но, Паулина…

— Почему ты так поступаешь, Селена? — Паулину затрясло. — Как ты можешь быть такой жестокой?

— Я не могла просто бросить его, Паулина.

— Почему же нет? Рим кишит нежеланными детьми! Почему тебя волнует судьба именно этого малыша?

Она была права. Почему ее волновал именно этот ребенок, ведь она так много видела таких, которых просто бросали, оставляли умирать, — новорожденных девочек, покалеченных внебрачных детей.

— Потому что я подарила ему жизнь, — тихо ответила Селена.

— Вот и оставь его себе. Стань ему матерью.

— Но почему же ты не хочешь взять его, Паулина? Объясни мне, пожалуйста, я хочу понять!

— Я уже сказала тебе. Я не хочу ребенка, которого бросила другая женщина.

— Она не бросала его, Паулина. Она умерла.

— Я хочу ребенка из моего собственного чрева. — Паулина прижала обе руки к животу.

— Но там больше не может быть детей.

— Тогда мне совсем не надо, — с этими словами она повернулась и бросилась к двери.

— Паулина! Да послушай же! — Селена побежала вслед за ней. — Послушай же! Ты сама можешь кормить его. Ты можешь приложить его к груди и дать ему жизнь. Это же почти то же самое, что родить его самой.

Паулина вцепилась в задвижку двери.

— Теперь я вижу, что ты точно сумасшедшая.

— Паулина, послушай меня! Я только хочу рассказать тебе то, что видела своими глазами. Женщины, которые никогда не были беременными, кормили грудью младенцев. Это возможно, Паулина.

— Ты считаешь меня совсем дурочкой?

Селена схватила Паулину за руку. Ребенок лежал у Селены на руках и спал, находясь между ними.

— Это правда. Я видела это собственными глазами. Если младенец сосет грудь, через некоторое время появляется молоко. Я видела это, Паулина.

Паулина помедлила с минуту. В ее глазах что-то сверкнуло. Потом она вырвалась и убежала из комнаты.

Власть над Римом держалась на удивительном парадоксе: хотя император и обладал неограниченным могуществом и не должен был ни перед кем отчитываться, ему все же требовалось одобрение народа, чтобы властвовать. Римлян не особенно заботили дворцовые интриги и непрерывная борьба за власть, члены семьи Юлия и Клавдия могли спокойно править миром, пока они давали хлеб и зрелища.

И чтобы поддержать хорошее расположение духа народа, в этот день должен был состояться большой праздник реки в честь бога Тибра, который дарил Риму воду и жизнь. Это будет самый великолепный и самый дорогой спектакль за семь лет власти Клавдия, и все население города собралось у реки на него полюбоваться.

Вверх и вниз по берегам теснились плотные ряды людей, падких на зрелища. Для высокопоставленных лиц города и фаворитов императорской семьи были сооружены трибуны, а у горожан с самыми блестящими именами — Метеллиев, Лепедиев, Антониев — были места прямо у императорской трибуны у самой реки.

Здесь сидели Селена и Паулина, так же полны ожиданий, как и тысячи людей, стоявших по берегам, покуда хватало глаз, и с нетерпением ожидавших начала спектакля, процессии богов. Селену и Паулину сопровождали рабыни, снабжавшие их холодными закусками из своих корзин. Селена была рада, что пришла. Лето с его невыносимой жарой и лихорадкой, которые оно принесло с собой, было особенно трудным для острова. Число умерших возрастало, и в храм приносили еще больше рабов, чем обычно, и бросали их там. Денежные пожертвования Паулины едва ли могли помочь. Никто просто не приходил на остров. И попытки Селены добиться аудиенции у императора были по-прежнему безуспешны. Она уже начинала верить в правоту Герода. Наверное, Эскулап действительно покинул свой священный остров.

Селену удивило, что Паулина приняла приглашение на праздник реки. Последние шесть месяцев ее жизнь наполняла только забота о маленьком Валерии, и она не проявляла интереса к публичным развлечениям. Но потом Паулина назвала причину, по которой она приняла приглашение, — возможно, Андреас тоже придет, сказала она.

Шесть месяцев Назад, взяв наконец себе маленького Валерия, она призналась Селене:

— Я не хотела больше выходить замуж, потому что считала несправедливым лишить мужчину права на наследника. Но теперь у меня есть ребенок, сын, которого я могу подарить мужу. Теперь я хочу выйти замуж, Селена. И я хочу выдать тебе одну тайну: мне уже очень давно нравится Андреас.

Андреас и муж Паулины Валерий долгие годы были добрыми друзьями, с того дня, как Андреас приехал в Рим и вступил в должность одного из множества лейб-медиков Калигулы. Паулина многие вечера провела с этими мужчинами втроем, она ездила с ними к морю, они вместе проводили праздники. Андреас и Паулина нравились и подходили друг другу. Он никогда не был женат, но теперь, как надеялась Паулина, когда ему было уже сорок восемь лет и у него не было наследника, он наверняка был бы не прочь обзавестись семьей.

— Год траура прошел, как предписывает закон, — сказала Паулина, — теперь я снова могу выйти замуж. И я не знаю мужчины лучше Андреаса.

Вполне естественно, думала Селена, наблюдая за происходящим на императорской трибуне. Семья была в сборе, но несколько мест были еще пусты. Корабль Андреаса должен был прибыть в Остию несколько дней назад. Будет ли он сегодня здесь?

Маленький Валерий забеспокоился и начал хныкать. Паулина расстегнула платье и приложила его к груди, скромно прикрывшись паллой.

Как у тех женщин, которых Селена видела на Востоке, через несколько дней прикладывания младенца к груди у Паулины появилось молоко. Теперь Паулина так привязалась к ребенку, будто сама родила его. Ее молоко было жидким, и того было недостаточно, и все же связь между матерью и ребенком все больше и больше укреплялась. Валерий нуждался в дополнительном подкармливании, но, кормя младенца грудью, Паулина дарила ему любовь и внимание.

Паулина и Селена выдумали историю, объясняющую внезапное появление ребенка: маленький Валерий был якобы сыном дальних родственников из старого благородного рода, которые умерли во время эпидемии. Паулина заплатила кучу денег за фальшивые документы, но теперь ребенок был внесен в список и носил старое гордое имя Валерий.

Селена приподняла лицо навстречу легкому ветерку, наполненному запахами благовоний, исходивших от сидящих рядом с ней благородных женщин. Паулина представила их по прибытии: Корнелия Сципион, наследница великого Сципиона Африканского, и Марция Туллия, правнучка Цицерона.

— Селена, — изумленно сказала Корнелия, — какое необычное имя. Из какой ты семьи?

— Селена-therapeuta, — поспешно вставила Паулина, — она получила образование в Александрии. Ты, конечно, слышала о сердечном приступе Максима в прошлом декабре?

— Ах да!

— Это Селена спасла ему жизнь. Она живет сейчас у меня. Я продала своего домашнего врача, и Селена заняла его место.

— Эти греки! — вставила Марция Туллия. — Их очень переоценивают, если хочешь знать мое мнение. Качество рабов уже давно не то, что было когда-то.

Потом она наклонилась к Паулине и шепнула ей что-то на ухо. Селена слышала, как Паулина тихо ответила:

— Нет, Селена не рабыня. Она свободнорожденная гражданка Рима.

Селена уже привыкла к тому, что имя в Риме важнее, чем что-либо другое. Происхождение значило здесь больше, чем характер или достижения. Люди, сидевшие вокруг, были потомками основателей Рима и тщательно следили за тем, чтобы никто не ворвался в их круг.

— …обеднел, — как раз произнес муж Корнелии своему соседу, — но все же он из рода Агриппы. Мы не можем позволить, чтобы его дом продали какому-то сирийцу.

— О, конечно, у покупателя есть деньги, но он из ничтожнейшей семьи.

Позади Селены болтали две женщины.

— А когда она узнала, что он ее обманывает, что его мнимое родство с Гракхами — не более чем вымысел, у нее, конечно, не осталось другого выхода, как развестись с ним. Она очень тяжело переживала. Ведь она говорит, что любила его.

Услышав громкий смех Марции Туллии, Селена обернулась.

— В актера! — воскликнула Марция Туллия. — Как она могла быть такой глупой, чтобы влюбиться в актера? Она может считать себя счастливицей, что ее отец всего лишь прогнал ее.

Корнелия добавила недовольно:

— Их обоих следовало бы предать смерти. Ее отец имел на это полное право.

Паулина, увидев исказившееся лицо Селены, наклонилась к ней и объяснила:

— Закон запрещает потомкам сенаторов вступать в брак с актерами.

Она оторвала Валерия от груди, застегнула платье и протянула ребенка рабыне. Застегивая пряжку, она посмотрела через плечо Селены и воскликнула:

— О! Вон там Андреас.

Лучи солнца играли на его седых волосах и белой тоге, когда он двигался к ним, все время останавливаясь, чтобы поприветствовать друзей и знакомых. Селине, сердце которой было готово выскочить из груди, показалось, что прошла целая вечность, пока он оказался рядом с ними. Их взгляды встретились еще задолго до того, как он приблизился, и не отпускали друг друга, пока он наконец не оказался перед ними, человек, которого она любила.

— Здравствуй, Селена, — сказал он.

Она взглянула в его улыбающиеся глаза.

— Андреас. — Больше она ничего не сказала.

— Ты только посмотри! — воскликнул муж Корнелии, вставая с места. — Снова в Риме! Сколько лет прошло! — Мужчины пожали друг другу руки.

— Как Испания? — спросила Марция Туллия. — Я слышала, что в это время года там невыносимо.

Селена опустила веки. Он был в Испании.

— И в какие неведомые земли занесет тебя в следующий раз? — спросила Паулина.

Он подошел к ней и взял обе ее руки в свои.

— Ты хорошо выглядишь, Паулина, — тепло сказал он. — Как у тебя дела?

Селена изучающе посмотрела ему в глаза, когда Паулина отвечала:

— У меня все хорошо, Андреас. Спасибо тебе за письма.

— Я слышал, у тебя появился сын.

— Он мог бы быть сыном Валерия, так он на него похож.

— Ты надолго в Риме? — поинтересовалась Марция Туллия.

— Да, — ответил он, отпуская руки Паулины и поворачиваясь к Селене. — Я остаюсь здесь, — он помолчал немного, — а ты, Селена? — спросил он, улыбаясь. — Как твои дела?

— Я должна поблагодарить тебя за то, что ты послал меня к Паулине. Без ее любезной помощи этот год был бы очень трудным для меня. У нас с дочерью все хорошо.

По его лицу пробежала тень, но через минуту он снова улыбался.

— Когда ты вернулся в Рим? — спросила Паулина.

Андреас собирался ответить, но тут с ним снова кто-то поздоровался, взял его за руку и потащил за собой.

Селена смотрела на реку. Поднялся ветер, и она поежилась немного. Бросив взгляд через плечо, она увидела Андреаса в кругу людей, прямо в центре. Ее не удивило, что через несколько минут он занял место на императорской трибуне. Он сел по правую руку от императора.

Селена рассматривала императорскую семью. Ей Клавдий не показался таким уж отталкивающим, каким его изображали враги. Он хромал и тряс головой, но он не был уродливым и не произвел на Селену впечатления очень коварного человека. Она заметила, что кресло рядом с ним пустовало, и удивилась, что нет императрицы.

Звук фанфар привлек всеобщее внимание к реке. Издалека слышались крики толпы, приветствовавшей начало спектакля. Раздался глухой ритмичный бой барабанов, и толпа стихла. Люди во все глаза смотрела на изгиб реки, где уже показался нос роскошного корабля, на котором стоял человек, который своим барабаном задавал ритм гребцам под палубой. Как только корабль обогнул изгиб реки, тысяча лучников, стоявших вдоль всей реки среди зрителей, выпустили в воздух стрелы, на которых трепыхались яркие ленточки и флажки. Разноцветный парящий ковер закрыл послеобеденное небо, и толпа взорвалась радостными криками.

На роскошном корабле выступил бог Тибра, изображаемый одним из актеров с длинными взлохмаченными волосами и кустистой бородой. В одной руке он держал весло — символ мореплавателей, ходивших по его водам, в другой — рог изобилия, олицетворяющий плодородие. Тибр стоял, окруженный нагими водяными нимфами, которые пригоршнями бросали зрителям сладости. Толпа пришла в движение, направляясь к реке, сталкивая передние ряды в воду.

Потом появился корабль поменьше. На нем была только клетка с волчицей, которая стояла на Капитолийском холме. Рядом с волчицей стояли два маленьких мальчика, изображавших Ромула и Рема, основателей Рима. Но вместо того чтобы сосать молоко волчицы, как предполагалось, один из них сидел на корточках в углу и орал, а другой совершенно безучастно лежал на соломе. Волчица, которую, очевидно, чем-то успокоили, чтобы она не напала на детей, время от времени пыталась встать, но всякий раз, шатаясь, падала назад. Скорее всего, это был не тот эффект, который был задуман, но тем не менее толпа радостно хлопала в ладоши.

Вновь загремели барабаны, и на изгибе реки появился очень странный плот. На нем громоздилась куча камней, которые, по всей видимости, изображали гору, а на вершине этой «горы» стоял обнаженный мужчина, на спине которого были привязаны два огромных крыла, покрытых перьями. Зрители тотчас узнали его.

— Икар! — кричали они. — Это Икар!

Мужчина, очевидно не доброволец, а раб, которому навязали эту роль, стоял, дрожа, на своей вершине и даже не осмеливался посмотреть вниз, на воду.

— Лети, Икар! — орала толпа. — Лети! Лети!

Несомненно, ему было приказано прыгать, как только плот будет проплывать мимо императорской трибуны, но он стоял, будто парализованный страхом. Тут на вершину вскарабкался штурман, который прятался за кучей камней, и столкнул пугливого Икара вниз. Он упал в воду, где тяжелые крылья сразу же утянули его на дно. Толпа неистовствовала от восторга.

Селена отвернулась. Люди, рядом с которыми она сидела, вели себя более сдержанно, чем плебеи, они сидели, одобрительно кивая, раскованно закусывая и болтая с соседями.

Она оглянулась через плечо и увидела, что Андреас смотрит на нее.

Следующий корабль был очень красивым, настоящее произведение искусства. Над палубой возвышался искусственный лес — деревья, кусты и даже водопад. И посреди этой идиллии одиноко стоял белый конь с высоко поднятыми белыми крыльями, на которых играл медно-красный свет заходящего солнца.

Пегас тихо и мирно проплыл перед глазами зрителей, впавших в задумчивое молчание.

Но уже следующий корабль они снова встретили шумным ликованием. На своем борту он принес им Селену, богиню луны, всю одетую в серебро, ее руки были покрыты серебряной пылью, и ее брата Гелиоса, бога солнца, в золотой солнечной карете, у него на голове красовался венок с золотыми лучами. Когда солнце и луна медленно скользили мимо императорской трибуны, они поклонились Клавдию, и весь Рим взорвался возгласами ликования.

— Что-то новенькое, — заметила Корнелия Сципион. — Нужно отдать должное этому умному старику — этот спектакль превосходит все, что он показывал до сих пор.

Марция Туллия кивнула:

— Клавдий завоевал расположение народа еще на один год.

Громкий крик выше по реке возвестил о приближении нового корабля, и вот он выскользнул из-за изгиба, предлагая на обозрение живую сцену великой драматургии.

Двое молодых людей стояли на палубе, неподвижные как статуи. Юная девушка, чье обнаженное тело обвили длинные волосы, стояла с поднятыми руками, одна нога ее была слегка приподнята сзади, будто она быстро бежала. Молодой человек, что преследовал ее, вытянул руки вперед, будто хотел поймать ее. Но в восхищение толпу привело, очевидно, именно изображение того, как девушка медленно превращалась в дерево, листья висели на кончиках ее пальцев, ее руки были покрыты корой, голову украшал венок из веток лавра. Зрители знали, кто она: Дафна, менявшая свое обличье, чтобы уйти от домогательств Аполлона.

Селена снова обернулась к Андреасу, и их взгляды снова встретились. Думает ли он в этот момент о том дне в гроте Дафны?

Корабли проплывали непрерывной чередой, пронося мимо восхищенных зрителей богов и богинь, героев и героинь сказаний, исторические лица, одну фигуру искуснее другой, на одном из кораблей был даже изображен вулкан, изрыгавший огонь, а на другом — взлетающие с земли лебеди тащили двухколесную карету.

С наступлением темноты по берегам Тибра зажглись тысячи факелов, отблеск которых заиграл на воде. Звуки флейт и арф раздавались под непрерывное жужжание праздной толпы. Людям раздавали хлеб, мясо и билеты на гонки, которые должны были состояться на следующий день. Ночь стала прохладной, но толпа все больше и больше распалялась.

— Клавдий! — кричали люди каждый раз, когда появлялся новый корабль или плот. Толпа была пьяна, она развлекались, она любила своего императора.

Селена постоянно оборачивалась, чтобы взглянуть на Андреаса. Он часто смотрел на нее, и тогда их взгляды погружались друг в друга. Но Селена также часто видела его возбужденно болтающим с Агриппиной, хорошенькой племянницей Клавдия.

Вдруг, будто по сигналу, стало очень тихо. Не слышно было ни звука, кроме потрескивания факелов и плеска воды. Из-за изгиба медленно выплывал корабль, самый большой из всех, что были до сих пор, раскрашенный золотом, подталкиваемый сотней золоченых весел, которые одновременно исчезали в воде. Корабль сверкал в свете факелов, и его отражение в воде походило на жидкое золото. Ночной ветер играл волосами и тогами, трепал флаги и вымпелы. Никто не шевелился, все стихло.

Корабль был разделен на две части, каждая из которых имела свои декорации, но на границе они искусно переходили одна в другую. На носу был изображен морской ландшафт с голубыми волнами, белыми скалами и выпрыгивающими из воды дельфинами, среди которых красовалась великолепная белая раковина. Она была вдвое выше мальчиков, стоявших по обе ее стороны. Когда корабль приблизился, люди узнали юного Британника, сына Клавдия, и одиннадцатилетнего Нерона, сына Агриппины.

Задняя часть корабля изображала идиллический лесной пейзаж с розами и миртой, лебедями и голубями.

Корабль беззвучно проскользнул вниз по реке. Толпа забеспокоилась. На палубе никого больше не было видно, только два мальчика в кожаных фартуках с маленькими крылышками на спине.

Остановленный невидимыми якорями, корабль застыл перед императорской трибуной — мистерия в отблеске факелов.

Люди начали перешептываться.

— Неужели что-то случилось? — спрашивали они друг друга, когда мальчики, удаляясь от раковины, пошли на самый нос корабля. Снова наступила тревожная тишина. Потом послышался скрип вращающихся колес и лопастей, будто они задвигались сами по себе. Когда гигантская раковина начала раскрываться, по толпе прокатился возглас изумления.

Одна половинка раковины медленно опустилась, и когда вместе с ней опустилась ее тень, все увидели то, что она содержала. Двести тысяч человек выразили свое восхищение возгласом, когда внутри показалась Венера, самая любимая богиня Рима.

Среди искусственных голубых морских волн стояла необычайно красивая молодая женщина с кожей, белой, как лунный свет. Сверкающие золотом волосы падали на ее обнаженную грудь, ее улыбающийся лик казался искусственным в свете факелов.

— Мессалина! — закричали люди. — Это императрица.

Селена зачарованно рассматривала двадцатидвухлетнюю императрицу. Она знала, что Мессалине было четырнадцать, когда она вышла замуж за сорокавосьмилетнего Клавдия, и что она происходила из старинного благородного рода. То, что Мессалина, кроме того, была развратной и жестокой женщиной, насколько могла судить Селена, было не более чем дурные слухи.

Рядом кто-то сказал:

— Давно уже не тайна, что Мессалина ходит по ночам в белом парике в бордель, пользующийся самой дурной славой, в порту, где бесплатно отдается мужчинам. Говорят, она ненасытна.

Селена смотрела, широко раскрыв глаза, на красивую императрицу, о которой говорили, что она убивает своих любовников, когда те ей надоедают, и о которой было известно, что из ревности она приказала убить одну аристократку. И это моя родственница, думала Селена, вспомнив, что Мессалина — правнучка Октавии, внучатой племянницы Юлия Цезаря.

Постояв в открытой раковине, чтобы все имели возможность подивиться на рождение богини, Мессалина спустилась со своего пьедестала и начала танцевать под флейту.

Из искусственного леса вышел молодой мужчина, которого все сразу узнали: это был Силий, якобы самый красивый и самый тщеславный мужчина Рима, любовник Мессалины.

Пока «Адонис» на своей стороне корабля делал вид, что не замечает богиню, Венера играла со своими сыновьями Эросом и Антеросом. Когда Эрос — маленький Британник, сын Мессалины — натянул свой маленький лук со стрелой, все уже знали, что произойдет дальше. История о том, что стрела Купидона неосмотрительно пронзила грудь Венеры и та увидела Адониса прежде, чем зажила рана, принадлежала к самым излюбленным мифам. И конец истории был всем знаком: Адониса убил кабан, а на месте, где пролилась его кровь, вырос новый цветок, красный анемон.

Но так далеко драма не зашла. Венера приняла нужную позу, и Эрос поднял свой лук. Не очень уверенно на покачивающемся корабле Британник сделал шаг назад, чтобы найти равновесие, и упал в воду.

На одно мгновение в воздухе повисла мертвая тишина, потом толпа дико засмеялась во все горло, глядя, как мальчик барахтается в воде.

— Он не умеет плавать! — закричала Мессалина.

Через секунду в воду прыгнули враз несколько мужчин. Каждый из них был так жаден до лавров спасителя императорского наследника, что они только мешали друг другу. К тому же они едва ли могли что-нибудь видеть и все время путались в якорном тросе.

Когда мальчика наконец вытащили на берег, он был без сознания.

— Сделайте же что-нибудь! — кричала Мессалина отчаянно. Мужчины поймали Британника за ноги и раскачивали его туда-сюда.

Андреас бросился с трибуны вниз, к берегу.

Селена видела, в какой опасной близости от земли оказывалась при каждом взмахе голова мальчика. Она видела и другое — то, что остальные, по-видимому, не заметили — что Британника столкнул с лодки Нерон.

Андреас вырвал мальчика из рук мужчин. Он положил мальчика спиной на землю и начал сгибать и разгибать ему руки.

Люди вокруг безмолвно наблюдали за его усилиями. Мессалина, дрожа, стояла в объятиях Силия.

Клавдия, который до сих пор сидел на трибуне, будто оглушили. Все видели вылившуюся изо рта Британника воду, но он все еще не дышал.

— Он мертв! — в ужасе зашептала Паулина.

Селена вскочила и побежала к берегу. Не говоря ни слова Андреасу, она опустилась на колени рядом с Британником, взяла в руки его голову и начала дуть ему в рот.

Андреас озадаченно отпрянул, остальные изумленно наблюдали за тем, что делала незнакомка.

Селена несколько раз дунула в рот мальчику, потом остановилась и посмотрела на его грудную клетку. Она не двигалась. Селена склонилась над ним и прижала ухо к его сердцу — она услышала его слабое биение. Она опять начала дуть в рот Британнику, все в том же ритме, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть, дышит ли он дальше сам. Ночь, казалось, превратилась в вечность.

Селена уже готова была сдаться. Но, в очередной раз послушав сердце мальчика, она ощутила слабые, но частые удары пульса в том же ритме, что ее собственные. Живи, крикнула она про себя. Ты должен жить!

И тут она увидела пламя. Оно появилось само по себе, она не вызывала его. Ее огонь души горел так ярко, как факелы вокруг. А когда она его увидела, пришло удивительное ощущение покоя. С каждым выдохом она посылала в тело мальчика дарящий силу огонь. Ее глаза были закрыты, тело расслаблено. Ее губы прижимались к губам Британника, когда она с пламенем огня вдыхала в него жизнь.

Живи, шептало что-то в ней. Возьми мою силу и начни снова дышать. Увидев закрытыми глазами, что ее пламя удлинилось, проскользнуло через ее рот в рот мальчика и соединилось там с маленьким слабеньким огонечком, она поняла, что он будет жить.

Народ терял терпение. Андреас взял ее за руку. Тогда Селена наконец-то встала, а Британник закашлялся.

Под шумные крики ликования юношу унесли на императорскую трибуну.

Клавдию долго пришлось держать руку поднятой, прежде чем толпа плебеев стихла. Потом он сказал дрожащим голосом:

— Ты спасла жизнь моему сыну, наследнику Рима.

Теперь, стоя прямо перед ним, Селена видела на его лице опустошенность, какая бывает у людей больных и ведущих распутную жизнь. Клавдий был чуть старше Андреаса, но выглядел стариком. Он явно был потрясен.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Селена, мой господин.

Губы Клавдия дернулись.

— Не называй меня господином, — тихо сказал он, — говори просто — цезарь, — и добавил уже громче: — Сегодня на наших глазах ты совершила чудо. Это знак богов.

Толпа ликовала.

Клавдий подождал, пока утихнет шум, а потом продолжил:

— То, что ты сделала, невозможно переоценить. — Селена видела слезы у него на глазах. Клавдий чуть не потерял своего единственного сына. — Скажи, что бы ты хотела получить в награду, — сказал он, — ты увидишь, как Рим благодарит своих героев.

— Благодарю тебя, цезарь, — ответила Селена, — лично для себя мне ничего не нужно, но я прошу божественного цезаря взять под свою личную защиту остров на Тибре.

— Что? Остров? Зачем?

Селена описала ему ситуацию на острове, бессилие перегруженных жрецов и братьей, толпы выброшенных рабов, а когда она закончила, император спросил:

— Откуда ты все это знаешь?

— Я работаю там, цезарь. Я целительница. — Селена бросила взгляд на Андреаса, стоявшего за императором, и заметила, что он ей улыбается.

— Целительница! — воскликнул Клавдий. — Поэтому ты и смогла помочь моему сыну. Твое желание должно быть исполнено, Селена. Отныне остров поступает под мою защиту. Мои министры завтра же отправятся туда и посмотрят, что можно сделать. Я человек, который не может себе позволить забыть бога врачевания.

Селена улыбнулась:

— Благодарю тебя, цезарь.

— Значит, тебя зовут Селена, верно? — спросил он. — А как твое полное имя? Из какой ты семьи?

Селена помедлила:

— Мое полное имя — Клеопатра Селена.

— Клеопатра Селена? Как так?

— Меня назвали так в честь моей бабки, последней императрицы Египта.

Члены императорской семьи и вельможи империи, окружавшие Клавдия, недоверчиво взглянули на Селену. За их спинами на берегах реки, на балконах и крышах домов люди напряженно ждали. Только колыхание флажков на ветру и потрескивание факелов слышались в тишине.

Клавдий сказал:

— Я и не думал, что дети императрицы остались живы. Кто твой дед?

Селена сняла с шеи цепочку, сняла с нее золотое кольцо и протянула его Клавдию.

Он поднес его к глазам:

— Что? Это кольцо божественного Юлия Цезаря. Или, по крайней мере, точно такое же. Что это значит?

— Мой дед — Юлий Цезарь.

Изумленный шепот пробежал по рядам, распространяясь как рябь на спокойной воде, если туда бросить камень, и вот уже даже в самых дальних рядах люди начали обмениваться словами удивления.

— Я говорю правду, цезарь, — громко сказала Селена, — моим отцом был принц Цезарион, сын Клеопатры и Юлия Цезаря. Его не убили, как приказал божественный Август, его увезли и спрятали. Вместо него убили раба. В год, когда умер Август, Тиберий послал солдат убить Цезариона. Он бежал с женой из Александрии в Пальмиру, там я и родилась.

Клавдий изучал ее несколько секунд, потом задумчиво произнес:

— У моего дяди Тиберия было много врагов. Я знаю, он говорил, что слышал о существовании Цезариона, единственного живого тогда потомка Юлия Цезаря, и что из страха перед соперником, который мог оспорить его право на власть, он послал солдат убить этого человека. Но у него не было доказательств того, что человек, убитый по его приказу, действительно был Цезарионом.

— Вот доказательство, цезарь, — сказала Селена и показала на кольцо. — Незадолго до смерти отец отдал это кольцо акушерке, принимавшей роды у моей матери, и сказал ей, что это его завещание.

Клавдий скептически рассматривал ее.

— Когда это было? В каком месяце?

— Это было в августе первого года правления Тиберия.

Клавдий кивнул. Он был историком и ученым, и в его памяти хранились все даты и события.

— Это было как раз в то время, как ты и сказала. И все же возможно, что ты подделала это кольцо.

— Это возможно, но я этого не делала.

— И все же это не доказательство. Есть ли у тебя другие доказательства?

Она помолчала.

— Нет, цезарь.

— Может ли кто-нибудь за тебя поручиться?

— Я, цезарь.

Все головы повернулись в сторону Андреаса, который шагнул вперед.

— Она говорит правду. Я был в Александрии, когда Селена узнала правду о своем происхождении, — сказал он. — Это случилось в прошлом году. До того ей и самой было неизвестно, кто она.

— А какие доказательства есть в Александрии? — спросил Клавдий.

— Ее сходство с императрицей Клеопатрой. Его невозможно не заметить.

Пока Клавдий молча рассматривал Селену, в толпе начался шепот, он становился все громче, пока волна машущих рук не дошла до самой императорской трибуны.

— Юлий Цезарь, Юлий Цезарь! — непрерывно скандировала толпа.

Вверх и вниз по реке стояли тысячи римлян и кричали в одном и том же ритме:

— Юлий Цезарь, Юлий Цезарь!

— По-моему, — сухо заметил Клавдий, — Рим верит твоим утверждениям.

Он поджал губы и задумчиво посмотрел вниз, на толпу. Он не верил в историю Селены, но народ очевидно принял все за чистую монету. Клавдий сразу понял, что для его же собственного блага он должен позволить народу приветствовать его новую героиню. Пока он принимает эту женщину, за кого бы она себя ни выдавала, он может рассчитывать на любовь римлян. Поэтому он положил руку ей на плечо и крикнул громко и ясно:

— Посмотри, как Рим приветствует внучку Юлия Цезаря.

Потом наклонился к Селене поближе и добавил:

— Ты будешь сидеть рядом со мной до конца спектакля. А когда празднество закончится, приходи во дворец. Никто, кроме тебя, не должен прикасаться к моему сыну.

Тут он и стоял. Домус Юлии, приют для больных и страждущих.

Императрица Агриппина подняла занавес своего паланкина ровно настолько, чтобы видеть происходящее, не будучи самой замеченной. Она приказала остановиться на левом берегу Тибра, чтобы понаблюдать за тем, что делается на острове, где строился Домус Юлии. «Эта женщина, — думала она в эту минуту, — очень дерзка, она назвала это произведение глупости именем одного из старейших и благороднейших родов Рима. А Клавдий согласился».

Агриппина вцепилась в занавес.

Она точно знала, что замышляет Селена, — то, что она взяла это имя, было достаточным доказательством ее честолюбивых планов. Именем Юлия Селену назвал народ пять с половиной лет назад, в день праздника реки. Какой покорной казалась Юлия после того, как спасла жизнь Британнику. Как скромно принимала она преклонение плебеев! Но Агриппина знала правду. Она знала, что Юлия Селена так же решительно стремилась к власти над Римской империей, как и она сама, Агриппина.

С тех пор как она после убийства Мессалины четыре с половиной года назад стала супругой Клавдия, Агриппиной двигало лишь одно честолюбивое устремление — стать матерью императора. Она добилась того, чтобы стать женой Клавдия, чтобы ее провозгласили его законной супругой, она смогла убедить Клавдия усыновить ее сына Нерона, что делало того престолонаследником, так как он был старше Британника. Каждого, кто мог угрожать планам Агриппины, устраняли. Она позаботилась о том, чтобы ее сын был единственным живым потомком объединенного рода Юлия и Клавдия, после смерти Клавдия у народа не останется другого выхода, кроме как принять его в качестве правителя.

Но теперь, кажется, появилось новое препятствие.

Агриппина пристально наблюдала за деятельностью, развернувшейся на острове. Строители, каменотесы, шлифовальщики мрамора, ремесленники и зодчие — все копошились на территории храма, как пчелы. Безмозглые трутни, думала Агриппина, которые роятся вокруг своей августины. А где же «ее высочество» в это утро?

Агриппина приоткрыла занавес чуть пошире и бегло осмотрела каждый уголок острова.

В его южной части стоял старый скромный храм Эскулапа, окруженный теперь садами и небольшими пристройками — складами и курильнями, которые Юлия Селена превратила во временный приют для больных. Над всем этим возвышался недостроенный Домус с его величественными гранитными колоннами и мраморными арками, позволявшими судить уже сейчас о его будущем величии и о том, что это строение затмит все остальные шедевры Рима — как театр Марселя, так и храм Агриппы.

Дом для больных!

Агриппина дала носильщикам знак поднести ее поближе к берегу реки. Она надеялась увидеть Юлию Селену и собственными глазами убедиться в том, что сведения, которые ей передали, соответствуют действительности.

Со своего нового места Агриппина видела садовые дорожки и все еще по-зимнему голые кусты. Но скоро остров посреди старой мрачной реки расцветет подобно божественному саду. Это работа Юлии Селены. Агриппина не могла припомнить, чтобы остров был когда-нибудь чем-то большим, чем позорное пятно. За пять с половиной лет Юлия Селена превратила его в райское место.

Удалось ей это только благодаря новому указу Клавдия, изданному сразу после праздника на реке; по этому указу каждый раб, брошенный на острове и исцеленный, должен быть освобожден.

Последствия были очевидны, и они не замедлили проявиться. Никто не смел нарушать указ императора, и вдруг люди снова начали уважать старый остров. И рабовладельцы поняли, что выбрасывают на ветер большие деньги, оставляя рабов на острове, если им придется освобождать их после излечения.

За одну ночь пришел конец этому дурному обычаю — отправлять непригодных более рабов на остров. Число нуждающихся в помощи резко сократилось, храм и пристройки постепенно опустели, и остров начал восстанавливаться. Золото богатых дарителей, желавших убедить императора в своей преданности, потекло на остров, стены и крыши восстановили, разбили сады и построили фонтаны.

Нуждающиеся в помощи снова пошли сюда, а вместе с ними и врачи из города. Все говорили, что боги вернулись на остров, и за его возвращение следовало благодарить только внучку божественного Юлия Цезаря.

Римляне были благочестивы и суеверны, они чтили старые традиции, боялись богов и почитали предков. Это и объясняло популярность Юлии Селены. Всегда готовый избрать себе героя, которого можно обожествить, народ Рима возвел Юлию Селену в кумиры — и не только из-за ее происхождения, но и за ее «хорошие дела».

Агриппина так сильно вцепилась в занавес, что чуть не разорвала его. Как же люди не видели игру Юлии Селены? Приют для больных, ради всех богов! Где они могли оставаться столько, сколько нужно и пользоваться уходом обученных сиделок. Во всем мире нет больше другого такого заведения. Это была хитрость, в этом Агриппина не сомневалась, этот остров-приют и это непристойное строение с устремленными в небо колоннами служили только для того, чтобы обеспечить Юлии Селене место в сердцах людей.

Чтобы ее сын, а не мой стал следующим императором!

Наконец она ее увидела. Белая льняная стола, платок, хорошо знакомый ящик из эбенового дерева через плечо выделяли ее. Юлия Селена вышла из маленького каменного домика и направилась по тропинке в северную часть острова. За ней по пятам следовала ее «тень» — Пиндар, слабоумный, появившийся в один прекрасный день на острове и с тех пор никогда не покидавший Селену.

Агриппина присмотрелась повнимательнее. Когда Юлия Селена приблизилась к Домусу, мужчины бросили работу и поприветствовали ее бурными возгласами. Изменчивый мартовский ветер, подувший с запада, вдруг резко изменил направление и, шипя, подул на запад. Он подхватил паллу Селены и высоко поднял ее, так что стал виден ее округлившийся живот.

Агриппина опустила занавес. Она увидела достаточно. Все верно. Юлия Селена беременна.

Только велев уносить ее паланкин от берега реки, она была в состоянии размышлять. В минувшие пять с половиной лет Юлия Селена не представляла для нее угрозы, но теперь она стала опасной. Агриппина знала, что делать. Ребенок Юлии Селены и Домус не должны уцелеть.

Каждый раз, заходя к Паулине, Ульрика пыталась убедить себя, что идет не ради Эрика. И когда они встречались, она, глядя ему в глаза, как будто старилась не замечать, что ее сердце начинало вдруг бешено колотиться. Ульрика готова была признать, что семь лет назад, когда ей было двенадцать, она испытывала к Эрику своего рода сестринскую симпатию, но о любви, вероятно, не могло идти и речи. Это было совершенно невероятно.

Ульрика часто заходила к Паулине. Дом, где жила она со своей матерью и Андреасом, своим отчимом, находился неподалеку, она приходила, потому что любила маленького Валерия, как брата. Она помогала ему в учебе, она играла с ним, каждый давал другому то, чего другому в жизни не хватало.

Она нашла Валерия в перистиле, где он сидел и ждал прибытия первых гостей, приглашенных в этот вечер Паулиной на большой праздник. Ульрика подкралась к нему сзади, схватила и подкинула его высоко в воздух; Валерий вырывался и бешено болтал ногами.

— Ух, мой маленький братишка, — задыхаясь, воскликнула Ульрика и опустила его, — слишком уж тяжелым становишься ты для этих игр. Тебе ведь уже шесть лет, настоящий большей мальчик.

Но когда она хотела выпрямиться, Валерий еще крепче свел руки у нее на шее.

— Не уходи, Рикки, — попросил он.

Она опустилась перед ним на колени и убрала прядь волос с глаз, которые умоляюще смотрели на нее из-под сведенных бровей.

«Чего он всегда так боится?» — думала она.

Паулина была хорошей матерью, но у нее было слишком много дел, и она не всегда видела, в чем нуждался малыш. Ульрика вспомнила, что и сама в детстве частенько чувствовала себя одиноко, чувствовала, что она путается под ногами у взрослых.

— Не лучше ли будет, если я пойду на праздник, Валерий?

— Ну, против праздника я ничего не имею, Рикки. Я только не хочу, чтобы ты выходила замуж за Друса.

Лицо Ульрики омрачилось. В такие минуты эти двое были похожи на брата и сестру, два юных лица, которые походили друг на друга из-за своей мрачной серьезности, как зеркальные отражения. Но через мгновение Ульрика снова улыбалась.

— За кого бы я ни вышла замуж, братишка, — бодро сказала она, — ты всегда сможешь приходить ко мне.

— Да, но тогда я не смогу жить вместе с тобой.

— Но ты ведь и сейчас не живешь со мной.

Валерий сделал задумчивое лицо. Она права, и все же это нечто другое. Рикки жила через несколько домов от него и приходила почти каждый день. Он чувствовал, что все изменится, если она выйдет замуж, он только не знал точно как.

— Тогда у тебя скоро появится собственный маленький мальчик, и ты забудешь меня.

— Но, братик! — Она взяла его на руки и прижала к себе. — Что за мрачные мысли!

И все же отрицать этого она не могла. Не важно, за кого она выйдет замуж, она уедет, и — во всяком случае, она надеялась на это — у нее будут свои дети.

Ульрика вдруг рассердилась на Паулину. Она не должна была говорить о таких вещах в присутствии мальчика. Хотя бы потому, что Ульрика не имела ни малейшего намерения выходить замуж за Друса. Мысль об этом была столь же нелепа, как и мысль о том, что она могла любить Эрика.

Провожая Валерия из внутреннего двора в детскую, Ульрика думала о Друсе. Он был красивым молодым человеком из древней и богатой семьи. С честолюбивыми планами на будущее. В отличие от всех остальных почитателей, добивавшихся руки Ульрики, он был еще молод — ему было всего двадцать три. Для него, как и для других претендентов, не имело значения то, что Ульрике было уже девятнадцать — довольно много по римским меркам для незамужней женщины. Мужчины были готовы закрыть глаза на ее возраст, ведь брак с Ульрикой сулил им множество преимуществ — она была красива, у нее было солидное приданое, и происходила она из самого лучшего рода. Ульрика действительно принадлежала к кругу самых желанных невест Рима.

Но как она могла объяснить своей матери и Паулине, что она совсем еще не готова к браку, что она ощущала, как ее распирает какая-то необъяснимая неуемная энергия, которой нет названия? После своего двенадцатого дня рождения, тогда, в Александрии, Ульрика начала ощущать в себе этот огонь, рвущийся на свободу.

Но свободу от чего? — спрашивала она себя, заходя в комнату Валерия, где их ждала няня.

Она чувствовала, что одержима, но не знала чем. Огромная жажда деятельности, ощущаемая ею, была неутолимой. Она с удовольствием работала на острове, помогая матери, но чувствовала себя в Риме будто в оковах, как когда-то в Александрии. Чего же она хочет? Может быть, она хочет пойти по стопам матери и бродить по свету с аптечным ящиком на плече?

Может быть, однажды это откроется мне, думала Ульрика, уговаривая Валерии съесть что-нибудь. Как открылось моей матери. Может быть, уже скоро…

Ульрика смотрела на улицу через окно детской. Она видела фруктовую плантацию, раскинувшуюся на склоне холма за виллой. Апрельское солнце заливало своим светом деревья, и сердце Ульрики вдруг бешено заколотилось.

Она подумала об Эрике и о тех днях, когда она со своей матерью еще жила у Паулины, когда вечерами она тайком прокрадывалась в сад, чтобы дать Эрику урок греческого и поучиться у него родному языку. Как робки и неуверенны были они тогда! Сидя под лимонными и апельсиновыми деревьями, они обменивались словами на своих родных языках, Ульрика царапала на земле палкой буквы и учила Эрика читать на его языке. Неуверенность сменилась со временем доверием, когда учеба им наскучивала, они играли. Эрик дразнил Ульрику и дергал за косы, Ульрика подсмеивалась над его голосом, который еще не нашел верную тональность, над пушком, появившимся над его верхней губой. Они носились по саду и кидались друг в друга гнилыми фруктами. Это были счастливые и легкие времена.

Но однажды все изменилось. Ульрике было пятнадцать, Эрику — семнадцать. Они играли в саду в догонялки. Ульрика стащила у Эрика сандалию, и он гнался за ней между деревьями. Когда он ее догнал, началась возня. Вдруг Ульрика споткнулась и упала. Какое-то время они боролись, заливаясь смехом, и тут Эрик вдруг наклонился и поцеловал ее прямо в губы. Ульрика оттолкнула его одним резким движением. Она возмущенно крикнула, что у него отвратительные манеры, и назвала его варваром.

Эрик смертельно обиделся и с тех пор не сказал ей ни слова. А когда она попыталась разговорить его, он лишь сказал, что она похожа на маленького ребенка и что лучше бы ей оставить его в покое.

Несколько недель Ульрика чувствовала себя глубоко несчастной. Она не могла понять собственных чувств, не могла объяснить себе, почему она так бурно отреагировала и произнесла такие жестокие слова. Каждый раз, приходя к Паулине, она высматривала Эрика, но он избегал ее, и прежнее доверие никак не возвращалось.

И наконец, этот случай в день ее семнадцатилетия…

— Рикки. — Валерий дергал ее за подол платья. Он съел яйца и хлеб.

Она, улыбаясь, взглянула в его серьезное личико.

— Обещай мне, что будешь умницей, братишка, — сказала она, — сейчас ты поспи, а потом тебя ждет сюрприз.

Спускаясь вниз, Ульрика подумала, что ее внутреннее беспокойство, должно быть, связано с ее детством. Видимо, начало этому было положено во время тех бесконечных путешествий, когда не было на земле места, которое она могла бы назвать домом.

Через открытую дверь Ульрика увидела на улице трех лошадей и Эрика, залитого солнечным светом. Он вел лошадей…

В день семнадцатилетия Ульрики Паулина устроила в своем доме праздник для нее. Пришло много гостей, фокусники и артисты развлекали общество. Ульрику одарили самыми лучшими подарками. Но она весь день только и делала, что высматривала Эрика, и до последнего момента надеялась, что он придет ее поздравить. Но он не пришел. Просто он до сих пор обижается, сказала себе Ульрика. Это очень на него похоже. И она убедила себя, что это хорошо, что он не пришел, он только привел бы других в замешательство своей неотесанностью.

В ту же ночь шум и грохот разбудили весь дом. Лукас, надсмотрщик рабов, притащил Эрика. Вся спина у него была исполосована плеткой, лицо в шрамах и синяках, руки связаны. Юношу, как объяснил Лукас своей госпоже, поймали на том, что он хотел ускакать на лошади через холм к побережью. Он хотел бежать.

Это считалось тяжким преступлением. Лукас советовал казнить Эрика в назидание другим рабам.

Но тут вступилась Ульрика. Она попросила Паулину о снисхождении. Паулина заколебалась. В обществе, где порабощенных значительно больше, чем хозяев, очень важно, чтобы хозяева демонстрировали рабам свою власть. Никто никогда не смог бы забыть кровавое восстание рабов под предводительством Спартака. Но Ульрика так отчаянно просила, к тому же это был ее день рождения, что Паулина в конце концов нехотя сдалась, конечно, предупредив, что следующий проступок не пройдет безнаказанно.

Эрика освободили от веревок, и Ульрика, сияя, пошла ему навстречу, ожидая, что он будет рад и благодарен ей. Но он лишь бросил на нее сердитый взгляд, повернулся и убежал.

С тех пор они почти не разговаривали. Когда они случайно встречались в доме, Ульрика изображала холодное равнодушие, а мрачная мина Эрика выражала не что иное, как скрытую злобу.

Он в подметки мне не годится, думала она теперь, подавляя желания, проснувшиеся в ее теле. Как я могла любить такого дикаря?

— Паулина, — сказала она, входя во внутренний двор, — я отвела Валерия поспать.

— Спасибо, Ульрика, — Паулина пожала ей руку, — иногда у меня складывается впечатление, что ты его мать, а не я.

— Ах, ты должна была понять за все эти годы, что матерей вечно недооценивают, Паулина, — высказалась Ульрика. Она вспомнила о Рани и добавила: — Зато вдвойне ценят тетушек.

Паулина засмеялась.

— Кстати, о матерях, — сказала Ульрика, — моя уже здесь?

Паулина покачала головой:

— Но ведь тебя это, конечно, не удивляет.

— Нет, насколько я помню, моя мать за весь прошлый год ни разу не пришла вовремя. У нее в голове один только Домус.

— Это вполне понятно, — высказалась Паулина, — Домус — воплощение мечты, которую твоя мать вынашивала долгие годы. Когда он наконец будет готов и там появятся первые больные, они с Андреасом смогут начать большую работу.

— Я предпочитаю, чтобы теперь, когда она ждет ребенка, она позволила себе немного отдыха, — возразила Ульрика.

— Да, в этом ты, конечно, права. — Паулина и Селена с нетерпением ждали появления ребенка, ведь Селена и Андреас так долго мечтали о нем. Легкое разочарование по поводу того, что Андреас выбрал не ее, а Селену, она давно уже преодолела. Было очевидно, что эти двое созданы друг для друга, они соединились еще задолго до того, как она, Паулина, познакомилась с Андреасом. И когда она это поняла, ей было уже не трудно оставить свою тайную мечту о браке с Андреасом и искренне пожелать счастья друзьям.

Во дворе появились трое мужчин верхом на лошадях, судя по внешности и манерам, важные господа. В то время как Паулина наблюдала за тем, как они спешиваются, взгляд Ульрики был устремлен на Эрика, который присматривал за лошадьми. Его лицо ничего не выражало, но она знала, что за каменной маской скрывается холодная ненависть. Эрик презирал завоевателей своего народа и до сих пор не смирился со своим рабским существованием.

Посреди атриума стоял слуга и объявлял имена прибывших гостей. Те трое, что только что приехали, были военными. Первым из них был известный центурион, второй — не менее известный трибун.

А третьим был поработитель Рейна, военачальник Гай Ватиний.

— К сожалению, я не могу тебе помочь, — сказала Селена, осмотрев молодую женщину, — я не вижу причин для бесплодия и поэтому ничего не могу тебе порекомендовать.

Больная женщина двадцати пяти лет из рода патрициев, была замужем уже девять лет и все еще не имела детей. Она была одной из многих женщин ее круга, которые приходили к Селене с этим недугом.

Когда она ушла, Селена подошла к маленькому окошку вдохнуть свежего весеннего воздуха. Всю зиму напролет окна в маленьких палатах для больных были тщательно заделаны, во всех комнатах по древней римской традиции жгли хлеб, чтобы придать затхлому воздуху более приятный запах. Но теперь наконец пришла весна, зеленый остров стоял весь в цвету, с реки приют для больных обдувал очищающий ветер.

Селена положила обе руки на живот и улыбнулась. Она была счастлива, что забеременела после такого длительного ожидания.

После событий на празднике реки пять с половиной лет назад высшие круги Рима приняли Селену как равную. Болезни римских аристократов ничем не отличались, как она вскоре поняла, от болезней богачей в других городах и странах, за одним-единственным весьма загадочным исключением — многие пары были бездетны.

Поначалу Селена предполагала, что эти люди сами не хотят иметь детей, но прошло немного времени, и к ней пришли первые женщины за советом и помощью.

Селена спросила Андреаса о возможных причинах бесплодия, но он не смог это объяснить. Было очевидно, что у нижних слоев подобной проблемы просто не существовало. Семьи простых людей были многочисленны, и бедняки часто бросали нежеланных детей на храмовой лестнице.

То, что поначалу Селене казалось интересным наблюдением, скоро стало и ее личной проблемой.

Вступив в брак в октябре после праздника реки, Селена и Андреас сразу хотели родить ребенка, но все пять лет их желание оставалось неисполненным. Селена уже начала бояться, что больна неизвестной болезнью отторжения, которой страдали богатые женщины Рима, ведь Ульрика была доказательством тому, что от природы она не была бесплодна.

Но в январе Селена с огромным облегчением поняла наконец, что забеременела.

Этот ребенок прежде всего был ее подарком Андреасу. Она знала, как ему хотелось иметь собственного ребенка. Он никогда не высказывал своего желания, но это было всегда ощутимо. Ему было уже пятьдесят четыре года, и он всем сердцем желал наследника, в жилах которого текла бы его кровь, которому он мог бы передать все, чего добился в жизни: виллу на холме, состояние, которое они скопили с Селеной, свои знания, изложенные в подробнейшем медицинском трактате, который был уже близок к завершению.

«И с рождением этого ребенка, — думала Селена, глядя на недостроенное здание Домуса, возвышавшегося над крышами домов, — мы станем наконец настоящей семьей».

Что касается другой ее семьи, той, что жила в императорском дворце, от нее для Селены мало что осталось. Мать и брата, которых у нее отобрали много лет назад, она считала умершими.

Селена пыталась определить время по солнечным часам в саду. Ей пора было отправляться к Паулине, скоро соберутся гости. Но она не могла оторваться от Домуса Юлии, выделявшегося своей сияющей белизной на фоне голубого апрельского неба.

Домус строился в точном соответствии с указаниями Селены, он должен был стать одновременно больницей и учебным заведением, объединить в себе все преимущества персидской чикисаки, римского валетудинариума и великой школы медицины в Александрии. Домус будет раздроблен на отделения по типу заболеваний, храмовые здания, посвященные разным богам, операционная с огромным куполом, через который со всех сторон будет падать солнечный свет. Андреас сделал набросок учебных классов, небольшого анатомического театра и жилых помещений для своих студентов. А сейчас прокладывали трубы, по которым Домус будет снабжаться чистой водой и по которым будут смываться экскременты и отходы. При создании Домуса учитывались не только практические стороны; по убеждению Селены, и красота благотворно действовала на больных. Когда Домус будет готов, его мощный белый купол будет виден издалека, как символ целительского искусства и готовности помочь. Домус Юлии будет единственным в своем роде во всем мире и будет стоять вечно, в этом Селена была совершенно убеждена.

Теперь она видела наконец внутреннюю связь между своим происхождением и призванием целительницы; она воплотилась в этом здании; Домусе Юлии. Только будучи внучкой Юлия Цезаря, Селена смогла воплотить в жизнь свои видения. Именно это видела она в своих лихорадочных снах на Евфрате — белые алебастровые стены, сверкающие на солнце. И одновременно это было воплощением той мечты, что родилась у них с Андреасом тогда, в гроте, — вместе работать ради воплощения одной и той же цели.

Отвернувшись от окна, Селена увидела, что к ней направляется Пиндар. Он бежал, чем-то встревоженный, вверх по тропинке.

Пиндар принадлежал острову, как деревья и цветы, которые росли на нем. Он жил здесь и ухаживал за садом, его присутствие стало здесь для всех чем-то само собой разумеющимся, да и Селена, за которой он ходил тенью, уже давно к нему привыкла.

Никто точно не знал, когда он впервые появился на острове. Просто в один прекрасный день он возник здесь и стал подметать садовые дорожки, чистить фонтаны, подстригать кусты. Когда Селена спросила остальных, кто это, оказалось, что никто этого не знал. Пиндар был мужчиной за тридцать, но выглядел он как подросток — долговязый и неуклюжий, всегда немного стеснительный. Его туника, свободно болтавшаяся на худом теле, всегда сидела немного криво, сандалии были всегда зашнурованы неправильно, волосы чаще всего были всклокочены и торчали надо лбом, как мальчишеский чуб. И лицо его выглядело необычно: гладкое, без морщин, оно сочетало в себе черты взрослого мужчины и какую-то детскую открытость. И улыбка его как-то располагала своей нежностью.

Он был совершенно безобиден и непритязателен, говорил мало, довольствовался лишь тем, что помогал везде, где требовалась помощь. Поэтому ему позволили здесь остаться.

Однажды за ним пришел мужчина. Его звали Руфус, и он оказался отцом Пиндара.

— Он не замышляет ничего дурного, — объяснил Руфус Селене, пока Пиндар сопротивлялся попыткам отца увести его с острова, — просто такой уж он есть. Если он вбил себе что-то в голову, то его уже не переубедишь. Я не знаю, о чем он там сейчас думает, я уже сотни раз уводил его с острова, но он всегда убегает обратно.

Руфус был высоким и здоровым, как бык, почти шестидесятилетним мужчиной с седой бородой и лицом старого вояки, покрытым шрамами. Его туника была сшита из груботканого полотна, и от него пахло луком. Бедные люди эти отец и сын, думала Селена, один — необразован, другой — глуповат.

— Пусть остается, — сказала Селена, — он нам помогает.

— Я хотел бы, чтобы он ночевал здесь, если ты позволишь, Юлия Селена, — сказал Руфус с нескрываемым облегчением. — Я работаю целый день, а Пиндару нужен кто-нибудь, кто присмотрел бы за ним. Люди всегда плохо обращались с ним лишь потому, что он немного наивный.

— Здесь никто не будет с ним жестоко обращаться, об этом я позабочусь.

Итак, Пиндар остался. Его всегда видели рядом с Селеной, он выполнял какую-нибудь работу и улыбался каждому, кто проходил мимо.

Теперь, когда он поднимался по тропинке, Селена видела, что собака бежит за ним. Когда-то Пиндар спас эту собаку, и это помогло Селене получше узнать Пиндара.

На острове было много собак. Они свободно бегали вокруг, служили сторожами, гоняли крыс и кроликов и питались отходами. Все они были неплохо откормлены, и только один пес, большой и лохматый, как старый медведь, все худел и худел с каждым днем и вскоре так отощал, что уже можно было сосчитать ребра под его тусклой шкурой. Все решили, что он болен и скоро сдохнет.

Он бы непременно сдох, но не от болезни.

Однажды Пиндар открыл псу пасть и увидел сломанные гнилые зубы и сразу понял, что бедное животное просто не может жевать то, чем его кормят. Он вот-вот мог умереть с голоду. Пиндар размочил хлеб в остатках соуса, из этой каши сделал плоский пирожок и дал его съесть собаке. Пес жадно проглотил его, и с тех пор Пиндар каждый день сам кормил несчастное животное. Пес постепенно набирался сил, и теперь бодро бежал по тропинке за своим спасителем.

Увидев Селену в окне, Пиндар возбужденно замахал руками. Она сразу поняла, что что-то случилось, и даже догадалась что.

Когда она пришла на строительную площадку, то увидела, что рабочие бросили работу. Они все убежали из недостроенного здания и стояли на солнце, нервничая и беспокоясь.

— Что случилось? — спросила Селена Галла, руководившего работами.

Это был мужчина огромного роста с массивными плечами и мускулами гладиатора. Но очевидно, что и он был чем-то напуган.

— Это опять случилось, госпожа, — сказал он.

Селена сжала губы. Четвертый раз за три недели! Кто устраивает все это?

— Где это произошло? — спросила она.

Он показал на здание:

— Внутри. Люди не осмеливаются теперь заходить туда. Двое уже сбежали. Они утверждают, что это место проклято.

Селена строго посмотрела на него. Она предупреждала Галла, чтобы он пресекал подобные разговоры, чтобы слухи не распространялись среди людей.

Она подоткнула повыше платье, перешагнула через щебень и камни и вошла и здание. Слой тончайшей пыли от мраморных плит, которые точильщики уже начали обрабатывать, покрывал пол, каркас, рабочий стол главного строителя. Селена направилась в центр здания, туда, где через несколько месяцев прямо под куполом будет установлена статуя Венеры.

Она резко остановилась, прижала ладонь ко рту и отвернулась. Она сдержала подступающую тошноту, потом повернулась и пошла на улицу.

— Откуда это здесь? — спросила она бригадира.

— Один из рабочих нашел это замурованным в стену, раствор еще не успел застыть. Наверное, это сделали ночью.

Селена на секунду закрыла глаза, будто могла тем самым стереть из памяти картину, которую только что видела.

— Где были стражники? — спросила она.

— Они утверждают, что не спали, госпожа. И все лампы горели. Мы уже утроили число стражников с тех пор…

С прошлой недели, когда у одной из колонн нашли мертвую черную козу.

Селена не могла поверить в это. Наверное, это сделал кто-то из рабочих или ремесленников, работавших на острове. Их было три сотни, и каждый мог оказаться виноватым.

— Унесите это, — сказала она. — И сожгите.

Но руководитель строительными работами не тронулся с места.

— Я сказала тебе убрать это.

— Очень жаль, госпожа, — возразил Галл, — но это зло. Это работа злых духов. Если я прикоснусь к нему, что же произойдет тогда со мной?

— Но, Галл, это же просто… — Она не могла выговорить это слово. Взяв себя в руки, она сказала: — Кто-то пытается помешать строительству Домуса, ты понимаешь? Это тело, там, внутри, — всего лишь безжизненное тело.

— Это дурной знак.

Селена заметила, что мужчины обеспокоены.

— Я не боюсь его, — сказала она и повернулась, собираясь пойти обратно в здание. Пиндар схватил ее за руку. Он хотел пойти вперед.

— Нет, Пиндар, — сказала она. — Я сделаю это сама. Я должна показать, что не боюсь.

Она нашла две палки, зажала ими труп, как щипцами. Когда она вынесла его на солнечный свет, мужчины отшатнулись, боясь порчи. Селена быстрым шагом направилась к охраннику острова, бросила палки в воду вместе с трупом, зажатым между ними.

Вернувшись к людям, она попыталась успокоить их страх.

— Все кончено, — сказала она, — вам нечего бояться.

— Это черная магия, — настаивал Галл. — Кто-то проклял строение, и это проклятие коснется всех нас.

— А теперь возвращайтесь к работе.

Мужчины молча переглянулись.

— К работе, я сказала.

Селена заметила, что все они ждут знака Галла. Но Галл медлил. Тогда она поднялась по лестнице к Домусу и схватила тяжелый молоток. Она взмахнула им высоко над головой и громко воскликнула:

— Тогда я сама сделаю эту работу. Я не допущу, чтобы так оскорбляли божественного Юлия.

Несколько человек бросились к ней и взяли тяжелое орудие у нее из рук. Ей следовало бы подумать о своем положении, сказали они и уверили ее, что почитают божественного Юлия и его внучку. А потом они нехотя вернулись к работе, как дети, которых пожурили.

Ночью стало холодно. Ульрика, на которой была лишь легкая туника, надела на плечи шерстяной плащ и вышла на улицу. В доме Паулины было темно и тихо. Гости давно ушли. Все спали. Максим и Юно, чей дом находился очень далеко, остались на ночь здесь. Селена и Андреас, также заночевавшие здесь по настоянию Паулины, расположились неподалеку, их комната была четвертой по счету от комнаты Ульрики. Ульрика тихо проскользнула через галерею. Когда она постучала, мать сразу ей открыла. Она еще не разделась и, очевидно, не удивилась приходу Ульрики.

— Я так и думала, что ты придешь, — сказала Селена и закрыла за Ульрикой дверь. Два кресла и скамеечка для ног стояли, близко придвинутые к жаровне с горящими углями. Селена села и указала на другое кресло.

— Садись. Андреас спит, — сказала она, — мы можем поговорить без помех.

Какое-то время обе молчали. Потом Селена тихо сказала:

— Ты хочешь знать, кто такой Гай Ватиний, не так ли?

— Он привел тебя в ужас, мама. Это было очевидно. Ты почти не говорила за обедом и рано ушла. Расскажи мне. Какое отношение он имеет к моему отцу? Это он…

Селена повернула голову и посмотрела дочери в глаза.

— Гай Ватиний — тот человек, который сжег деревню твоего отца, заковал его в цепи и увез. Когда мы были с твоим отцом вместе, он часто говорил, что вернется назад, в Германию, и отомстит Гаю Ватинию.

— Ах вот оно что, — зашептала Ульрика. — Но он умер прежде, чем успел осуществить свое намерение. Намерение убить этого человека. Человека, с которым я только что сидела за столом.

— Ульрика, — Селена схватила дочь за руку, — это все осталось в прошлом. Прошло много лет. Оставь это, Ульрика. Забудь.

— Мне кажется, что я предаю своего отца.

— Но это же неправда! — Селена бросила взгляд на закрытую дверь спальни. — Ты же не знала, кто этот Гай Ватиний. И это была война твоего отца, а не твоя.

Ульрика почувствовала, как рука матери судорожно сжалась и так сильно стиснула ее пальцы, что ей стало больно. Она посмотрела Селене в глаза.

— Это ведь не все, — сказала она, — ты что-то скрываешь от меня. Что?

Селена убрала руку и отвернулась.

— Ты что-то скрыла от меня? — не отставала Ульрика.

Селена кивнула.

— Тогда скажи мне это сейчас.

Селена снова повернулась к дочери. В ее глазах отражалась боль.

— Я должна была уже давно сказать тебе об этом, — шептала она. — Я и хотела, когда ты была еще маленькой, но я думаю, что не смогла бы тебе это правильно объяснить, но я всегда собиралась… а потом Рани все время подталкивала меня сказать тебе. Но я так и не смогла найти подходящего момента.

Селена посмотрела Ульрике прямо в глаза:

— Ульрика, я рассказывала тебе, что твой отец погиб на охоте еще до твоего рождения. Это была ложь. Он уехал из Персии. Он вернулся в Германию.

Ульрика смотрела на нее.

— Он жив? Он вернулся в Германию?

— По моему настоянию. Мы совсем недолго пробыли в Персии, как услышали, что Гай Ватиний был там до нас. Нам сказали, что он на пути в Германию. Я настояла, чтобы твой отец отправился в путь, вслед за ним, а я осталась в Персии.

— И он уехал? Хотя и знал, что ты беременна?

— Нет. Он не знал. Я ему не сказала.

— Почему?

— Я знала, что тогда он останется. Потому что я знала — после рождения ребенка он никогда не вернется в Германию. Я не имела права вторгаться в его жизнь, Ульрика.

— Не имела права? Ты же была его женой!

Селена покачала головой:

— Нет, женой я ему не была.

Ульрика непонимающе смотрела на нее.

— У него уже была жена, — продолжала Селена. — У него остались жена и сын в Германии. Ах, Ульрика, мы с твоим отцом не были предназначены для совместной жизни. Его судьба ждала его на Рейне, а я искала Андреаса. Мы должны были идти разными путями.

— Он покинул Персию, не зная о твоей беременности, — бормотала Ульрика. — Он ничего обо мне не знал.

— Нет.

— Он и сейчас ничего обо мне не знает, — сказала Ульрика, не в состоянии поверить в это. — Мой отец понятия не имеет о моем существовании.

— Я не думаю, что он еще жив, Ульрика.

— Как ты можешь так говорить?

— Если бы твой отец добрался до Германии, он нашел бы Гая Ватиния и отомстил бы.

В глазах Ульрики блеснул ужас.

— Но Гай Ватиний жив, — тихо сказала она. — Сегодня вечером я сидела с ним за одним столом.

Селена снова попыталась схватить дочь за руку, но Ульрика ускользнула.

— Ты не имела права скрывать это от меня! — горячо воскликнула она. — Вся моя жизнь была ложью!

— Я поступила так ради тебя, Ульрика. Будучи ребенком, ты бы не поняла этого. Ты бы разозлилась на меня за то, что я его отпустила. Ты бы не поняла, почему я это сделала.

— Я и сейчас злюсь на тебя, мама. Я уже давно не ребенок. Ты должна была сказать, мне правду много лет назад, это было бы лучше, чем узнать все при таких обстоятельствах. — Ульрика встала. — Ты отняла у меня отца и позволила мне расти в убеждении, что он умер. А сегодня, мама, сегодня ты сидела там и спокойно наблюдала, как я болтала с этим чудовищем.

— Ульрика…

Но она была уже у двери.

Руфус решительно шел по мосту. Он слышал о том, что происходило в Домусе, об этих подлых проделках, призванных напугать рабочих, и он был ужасно возмущен. Ни в коем случае он не будет в бездействии наблюдать за происходящим. Этой мерзости нужно положить конец.

Тишина повисла над островом, утопающим в лунном свете весенней ночи. При входе в храм горели факелы, но дом Божий казался опустевшим и необитаемым. Однако на другом конце острова, там, где раскинулось строительство, горело множество огней, мужчины с дубинками, лежавшими рядом, сидели вокруг костра.

Руфус решительно приближался к Домусу. Он не мог отплатить Юлии Селене за то, что она сделала для него и для его сына. Над бедным парнем много лет издевались, дети высмеивали и дразнили его, закидывали гнилыми фруктами и яйцами, он был жертвой бесчисленных бессердечных шуток. А ведь Пиндар был просто глуповат, у него не было дурного глаза, как утверждали люди.

Он ничего не мог поделать со своей ограниченностью. Причиной тому было лишь то, что его слишком быстро после рождения лишили матери. Руфус боролся за жизнь юной девушки, но не смог ее спасти. Сразу после родов ее вывели на ледяной ветер пустыни, и она этого не перенесла.

Они все, Руфус и другие солдаты, считали, что несправедливо убивать мать и новорожденного ребенка. Они убили римлянина, этого достаточно. Что могла сделать эта жалкая пара римлян, дальних родственников Тиберия? Солдаты, которых послали из Пальмиры с этим ужасным поручением, заключили тайное соглашение — пощадить молодую женщину и ребенка. У Руфуса же была еще одна тайна, та, которую он оставил для себя и которой ни разу ни с кем не поделился, — он видел, как акушерка спряталась со вторым младенцем в чане с кукурузой.

Это было ужасно: ворваться в маленький домик и убить римлянина. Солдаты не знали, зачем это делают, они лишь выполняли приказ нового императора, Тиберия. Но даже бесчувственные старые легионеры могли быть человечными, поэтому они пощадили мать и новорожденного ребенка.

Но мать умерла у них на руках еще по дороге в крепость. Они ее похоронили, а младенца взяли с собой. Молодая жена Руфуса, которая и сама недавно родила, приложила ребенка к своей груди.

У Руфуса сжималось сердце, когда он вспоминал те далекие времена, подходя к ярко освещенному Домусу.

Его Лавиния, такая юная и такая хрупкая, была не приспособлена к суровой жизни солдатской жены, она и ее ребенок умерли в родильной горячке, которая унесла в то лето в Пальмире так много молодых матерей и новорожденных детей. Приемыш, однако, выжил. Руфус счел это знаком богов. За потерянного сына ему дали взамен другого. А раз он не знал имени мальчика, то назвал его Пиндаром и вырастил как родного.

Удивительно, как Пиндар привязался к Юлии Селене. За долгие годы унижений Пиндар научился держаться подальше от людей и оставаться по возможности в тени. Но однажды на Форуме, когда Руфус с сыном рассматривали товары одного сандальщика, Пиндар вдруг бросил отца, от которого прежде не отходил ни на шаг, и побежал вслед за какой-то женщиной, проходившей мимо. Он заблудился в толпе, и Руфус после долгих поисков нашел наконец Пиндара на улице совершенно растерянным и взволнованным.

Через несколько дней Пиндар все же нашел ту женщину на этом острове. И теперь ничто не могло заставить его уйти отсюда.

«Действительно, — думал Руфус, оглядываясь в лагере рабочих в поисках их начальника, — говорят, у животных есть особый инстинкт, который подсказывает им, у кого доброе сердце и кому можно доверять. Может, из-за своей ограниченности Пиндар сохранил этот инстинкт, ведь и вел он себя именно как собака, верная своей хозяйке».

Сходство между ними двоими было почти невероятным. Другие его, возможно, не замечали, но Руфусу сразу бросилось в глаза, как похожи их лица. Может быть, это и объясняет, почему Пиндар так сильно привязался к Юлии Селене. Здесь он видел лицо, хорошо ему знакомое, которому он мог доверять.

Руфус остановился и хорошенько огляделся. Стражников там было достаточно в этот поздний час, но ни один из них, как он установил, не находился внутри недостроенного здания. Это показалось ему странным. Разве не следовало бы им охранять именно внутри, где предположительно могло произойти следующее бесчинство?

Ульрике следовало поторопиться. Накануне вечером Гай Ватиний сказал, что через пять дней он отправится в Германию с легионом в шесть тысяч человек. Ульрика должна добраться до Рейна раньше Ватиния.

Сначала она побежала к Форуму, где находился базар с сотнями маленьких лавок и палаток. Там она заказывала резчику по дереву копию креста Одина, висевшего у нее на шее. Получив крест, она завернула его в льняной платочек.

Потом она поспешила к родителям. Андреас сидел за своим рабочим столом над трактатом. Ульрике хотелось зайти к нему попрощаться, но на это у нее уже не было времени. Он поймет.

В своей комнате она быстро собрала вещи. Она отобрала самую теплую одежду, запасные сандалии и еще одну теплую накидку. Потом она собрала основной набор медикаментов из запасов матери и достала из шкатулки кусок бирюзы, который когда-то принадлежал Рани. Она повесила его на цепочку рядом с крестом Одина. В последнюю очередь она упаковала две книги из библиотеки — Materia Medica Педания Диоскорида и De Medicina Цельсия.

Паулину она не встретила, подходя к ее вилле. Радуясь, что не пришлось давать никаких объяснений, она побежала прямо к дому рабов.

Эрика там не было.

Она хотела, предупредить его, чтобы он подготовился. Но его не оказалось ни в доме и нигде поблизости. С рассвета его никто больше не видел.

И тогда она поняла, что случилось. Эрик убежал. Он ни словом не выдал ей своего намерения.

Он бежал один. Она знала почему. Она вспомнила его угрюмое решительное лицо прошлой ночью, его отстраненное задумчивое молчание. Он уже тогда решил бежать, но скрывал это от нее.

Ради меня, думала она. Он сделал это ради меня. Она знала, куда поведет его путь — на север, к его народу. И она была убеждена, что найдет его там. В Германии Ульрика найдет отца, брата и человека, которого она любит.

Она взбежала наверх, в детскую, и отослала няню, чтобы побыть вдвоем с Валерием.

— Братишка, — сказала она и присела перед ним на колени, — я хочу тебе кое-что подарить.

— Вчера вечером ты так и не зашла ко мне, Рикки, — пожаловался он. — Я все время ждал, но ты не пришла после праздника.

— Не сердись на меня, Валерий. Я неважно себя чувствую. Я знаю, что обещала тебе сюрприз, но ведь это еще лучше, правда?

Он вытаращил глаза, когда она раскрыла платок.

— Прямо как твой! — вскрикнул он и схватил крест.

Надевая Валерию цепь на шею и расправляя ее на груди, она торжественно объясняла:

— Это совершенно особенный подарок, братишка. Он действительно точно такой же, как мой, и он будет крепко связывать нас друг с другом. Неважно, как бы далеко мы ни были друг от друга, крест будет нас всегда связывать.

Он засмеялся:

— Мы ведь всегда будем вместе, Рикки. Ты же живешь через пару домов.

Она сдержала подступившие слезы.

— Послушай, братишка. Посмотри на меня и послушай. Этот крест очень важный. Ты должен всегда хранить его. И когда-нибудь, когда я тебе понадоблюсь… — У нее задрожал голос.

— Почему ты такая грустная, Рикки?

Она подняла его и крепко прижала к себе.

— Послушай меня, Валерий. Ты должен мне кое-что пообещать. Если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, неважно, где ты будешь и сколько тебе будет лет, пошли мне этот крест, и я приду.

Он зарылся в ее волосах, и его голос зазвучал приглушенно.

— Но где же ты будешь, Рикки?

— Обо всем этом я дам тебе знать, как только смогу, братишка. Если нет, спроси Селену. Крест найдет ко мне дорогу, Валерий, и я сразу приду к тебе, где бы ты ни был. Я обещаю тебе.

— А если я тебе понадоблюсь, — ответил Валерий, чувствуя серьезность момента, — то пошли мне свой крест, Рикки, и я приду к тебе.

Ульрика отклонилась и взглянула в маленькое личико, на которое теперь легла тень страха. Она впервые увидела его лицо таким, каким оно будет, когда Валерий вырастет. Это было красивое лицо мужественного человека.

— Да, — горячо произнесла она, — если ты мне будешь нужен, братишка, я пошлю тебе свой крест как знак.

Она поспешила покинуть детскую, пока он не успел увидеть ее слезы. Во дворе она взяла свои узлы, которые там оставляла, вышла в сад, взглянула на солнце, чтобы определить его положение, и пошла вниз с Эсквилина в направлении улицы, ведущей к Остии. На ногах у нее были крепкие башмаки, а в поясе было зашито достаточно денег, чтобы добраться до цели. На левом плече висел ящик с лекарствами.

— Это ты, Марселла?

— Да.

— Ты акушерка с острова на Тибре?

— Да.

Императрица Агриппина кивнула рабыням, стоявшим рядом, и они вышли. Марселла, оставшись вдруг наедине с императрицей, не имея понятия, зачем ее привели в императорский дворец, нервно переступала с ноги на ногу.

— Мне доложили, — заметила Агриппина, — что ты будешь принимать роды у Юлии Селены. Это так?

— Да, госпожа. Она просила меня об этом. У меня тридцатилетний опыт в этом деле.

— Когда должен родиться ребенок?

— Через две недели.

— У меня есть для тебя задание.

Марселле вдруг стало неуютно. До нее доходили слухи об этой жестокой женщине, люди внезапно исчезали по ее указанию — об этом все кругом шептались, — невинных приговаривали к смерти, и они умирали, так и не узнав, в чем состояло их преступление. Неудивительно, что Марселлу охватил ужас, когда она получила приглашение императрицы.

Агриппина взяла небольшой кошелек, который лежал на ночном столике, и протянула его Марселле. Та удивленно взяла его.

— Когда начнутся роды, — сказала Агриппина, — ты всех отошлешь. Позаботься о том, чтобы там никого больше не было, когда родится ребенок. Ты меня поняла?

Марселла кивнула.

— Если это будет мальчик, ты его задушить. Потом скажешь Юлии Селене, что ребенок родился мертвым.

— Госпожа! — в ужасе воскликнула Марселла. — Я не могу этого сделать.

Агриппина просверлила ее взглядом своих зеленых глаз. Этот взгляд ставил людей на колени.

— Ты сделаешь то, что я говорю.

— Но, госпожа, — начала было Марселла, но Агриппина оборвала ее на полуслове. Она поняла. Мальчик, которого народ признает наследником глубоко почитаемого им Юлия Цезаря, был бы препятствием для Агриппины, которая хотела видеть на престоле своего сына.

Марселла бросила на стол кошелек с золотом, выпрямила свое полноватое тело и решительно сказала:

— Нет, я не буду этого делать.

Агриппина вздохнула:

— Я надеялась, что с тобой не будет проблем. Мне сказали, что ты разумная женщина. Теперь я вижу, что это не так.

Императрица хлопнула в ладоши, и в комнату вошел раб. Он положил на стол несколько свитков и беззвучно удалился.

Марселла смотрела на свитки, и кровь стыла в ее жилах.

— Ты знаешь, что это за свитки? — спросила Агриппина.

Марселла покачала головой.

— Это подтвержденные присягой признания людей, которые были свидетелями твоих антигосударственных высказываний и действий. Свидетелей твоей измены.

— Измены?

— Ты никак хочешь это оспорить?

— Конечно. У меня даже в мыслях никогда ничего предосудительного не было.

— К твоему несчастью, это не оправдание. Ты готова предстать перед судом?

— Да. Мои друзья подтвердят мою лояльность по отношению к Риму и императору.

Агриппина вскинула брови. Марселле стало страшно. Она опять взглянула на свитки. Кто их подписал? Кто ее предал? Кого принудила угрозами императрица лжесвидетельствовать против нее, так же как она сейчас хотела принудить Марселлу совершить убийство?

— Вот видишь? — спросила Агриппина. — У тебя нет шансов перед судом. А за измену, ты же знаешь, тебе грозит смерть.

Марселла стояла и молчала.

— Значит, так, — произнесла Агриппина, встала и подошла к Марселле. — Эти деньги — лишь половина оплаты. Если выполнишь задание, получишь вторую половину и эти свитки в придачу.

Марселла собрала все свое мужество.

— Я тебе не верю, — сказала она. — На этих свитках ничего не написано.

— О, можешь убедиться собственными глазами. Взгляни сюда.

Марселла дрожащей рукой взяла один из свитков и раскрыла его. Она прочитала обвинение и подпись под ним. Подпись была сделана рукой пекаря, который много лет был ее соседом. Она прочитала еще один и еще. Во всех ей ставили в вину антигосударственные высказывания.

Императрица наблюдала, как лицо женщины все больше и больше опадало. Точно так же обреченно одрябли черты лица этого Галла. Галл был пособником Агриппины на острове. Довольно долго он неплохо справлялся, ему удалось почти полностью остановить все работы. Еще несколько «дурных знаков», и ни один человек во всем государстве пальцем не пошевелил бы ради строительства Домуса. К сожалению, его замыслы раскрыли. Один преданный сторонник Юлии Селены проследил за ним и поймал на месте преступления. Венера якобы послала белого голубя, давая благословение Домусу, а через два дня обезглавленный труп Галла нашли в реке.

Агриппина была вынуждена принять другие меры. Но безуспешно. Любовь народа была защитой Юлии Селене, к тому же ее связывала дружба с Клавдием. Ему нравилась Юлия Селена, и он приветствовал ее начинания. Агриппина еще не превзошла властью своего мужа, поэтому ей следовало быть осторожной. Хотя Домус и был уже почти готов, у нее еще было время. С ребенком же, напротив, следовало поторопиться.

— Ну и?.. — спросила она акушерку.

Марселла положила на стол последний свиток и опустила голову.

— Я сделаю то, что ты хочешь.

Духи сопровождали ее. Селена ощущала их присутствие в мягком осеннем воздухе. Они собрались здесь, чтобы указать ей путь, чтобы разделить с ней счастье, когда она шагала по Домусу, который пустовал в этот октябрьский вечер.

Строители еще неделю назад закончили свои работы. Теперь чистильщики убирали и мыли здание сверху донизу, придавая ему сияющий глянец. В Домусе пахло растительными маслами и пчелиным воском, свежим салом и травами, мраморные полы сияли как чистая вода, белые потолки еще не закоптились от ламп. Домус Юлии, новый и молодой, стоял, готовый к выполнению своей задачи.

Сопровождаемая Пиндаром, который нес трехмесячного Юлия, Селена вошла в большую ротонду, которая представляла собою центр здания, и, медленно поворачиваясь, принялась рассматривать огромный купол. Ее лицо выражало невероятное изумление, будто она увидела Домус впервые. Они пошли дальше по комнатам: палата для больных с новыми кроватями, запасники, гимнастический зал и библиотека, учебные классы Андреаса. В своих фантазиях Селена видела пациентов и сиделок, врачей и учителей, ощущала силу и жизнь, которые скоро заполнят эти пустые помещения. Она увидела Домус таким, каким видела его в мечтах, с того времени в Персии, с момента ее встречи с доктором Чандрой и его павильоном.

Строительство Домуса Юлии началось еще тогда, в вечерних разговорах с Рани. Она шла сейчас рядом с Селеной, эта умная, достойная любви подруга, дружественная душа из прошлого, которая пришла пожелать Селене счастья.

Пациенты не должны спать и должны быть всегда веселы, неоднократно утверждала Рани.

Больные должны спать, возражала Селена.

Это был один из немногих вопросов, в котором они так никогда и не сошлись, но Селена все же настояла на своем мнении. Над входом в Домус было написано: «Сон — лучшее средство от боли». Напоминание персоналу и посетителям об уважении потребности больного во сне.

Селена не сомневалась, что от посетителей в Домусе Юлии отбоя не будет. Уже несколько месяцев римляне терялись в догадках по поводу здания, появившегося в северной части острова. Приют для больных и страждущих? Не храм, где жрецам нужно было заплатить пару монет, чтобы провести там ночь, а дом, где за больными будут ухаживать как дома. Римляне никогда не слышали о подобном заведении и поэтому не имели о нем никакого представления. Временные маленькие палаты на острове, где выхаживали больных и раненых, пока Домус еще строился, были несравнимы с этой больницей.

Завтра, во время праздника открытия, жителям Рима позволят осмотреть все комнаты и залы Домуса и увидеть все тайны этого внушительного купольного здания.

В библиотеке Селена на минутку задержалась. Ряды свитков и рукописных книг заполнили все стены от пола до потолка. Здесь были рецептуры и волшебные формулы из Египта, медицинские трактаты из далекого Китая, компендиумы о народной медицине британцев и — венец, всего — великолепная энциклопедия Андреаса, пятьдесят томов, которая как раз вовремя была закончена к празднику открытия. Это стоило Андреасу немало усилий, энциклопедия содержала в себе полное собрание знаний римской и греческой медицины — от траволечения до хирургии и анатомии. Через несколько дней после торжественного открытия Андреас отдаст переписывать свою рукопись, чтобы врачи и ученики из других городов могли извлечь из нее пользу.

Селена услышала, что кто-то за ее спиной плачет. Она обернулась. Пиндар качал хнычущего во сне Юлия. После того ужасного случая с Марселлой через несколько дней после рождения ребенка — Юлий вдруг заболел, его крошечное личико посинело — Пиндар не выпускал малыша из виду. На следующее утро Марселлу нашли мертвой в своей ванне с перерезанными венами. В предсмертной записке она просила прощения.

Неужели слухи правдивы? Действительно ли Агриппина была вне себя от ярости, когда Селена родила сына? Неужели она действительно считала, что рождение ребенка в святыне божественного Юлия — хитрая инсценировка? Определенно, это был добрый знак. Жрецы даже подчеркнули, что было нарушено старое табу, и объявили, что рождение ребенка в храме божественного Юлия было добрым знаком.

Она, вероятно, умерла бы там, в ногах у своего деда, если бы не Пиндар.

Чувства, которые она с того дня испытывала к Пиндару, она едва ли могла объяснить. Между ними возникла глубокая связь, которой она не знала названия. Пиндар помог ее ребенку появиться на свет, он утешил ее и помог справиться с болью. За это она испытывала к нему сердечную симпатию, которую обычно испытывают только к близкому другу или родственнику. Но это было не все, в этом было что-то более глубокое, какое-то нутряное чувство общности, но приглушенное и неотчетливое.

Селена тряхнула головой. Так много мыслей роилось сегодня у нее в голове! Она волновалась, как юная невеста, она была так же полна ожидания, как тогда, в день ее шестнадцатилетия. Она чувствовала дух Меры рядом, она ощущала ее удивление и изумление по поводу этого дома, где так много людей смогут лечиться одновременно. Лицо Меры светилось одобрительным восхищением, но в нем читалась и доля скептицизма, будто она хотела сказать: получится ли это?

Только духа Вульфа Селена не могла разглядеть. Означало ли это, что он еще жив? Может быть, это действительно был он — предводитель мятежников в германских лесах? Нашла ли его Ульрика? Соединились ли они наконец, и борются ли они бок о бок?

Селена сжала руками голову и глубоко вздохнула. Завтра начнется новая глава ее жизни. Ее долгие странствия закончились. Завтра…

— Селена!

Она обернулась.

Андреас, задыхаясь, вбежал в библиотеку.

— Паулина! — выпалил он. — Ее арестовали.

Они оставили Пиндара с ребенком на острове, а сами поспешили в тюрьму на Капитолийском холме. Там, наведя кое-какие справки, они, к ужасу, узнали, что Паулину увели в темницу под цирком Максима.

— Великие боги, почему? — спросил Андреас.

Служащий пожал плечами:

— Ее обвиняют в измене.

— В измене?

— Но почему ее отвели в цирк Максима? — спросила Селена.

Мужчина перебрал стопку восковых табличек, на которых были зафиксированы приговоры.

— Ее приговорили к смерти вместе с евреями.

В Риме существовала еврейская секта, члены которой называли себя назарянами и отказывались почитать императора как бога. Первых государственных изменников уже растерзали на арене дикие собаки и медведи — в назидание их единомышленникам. На следующий день должен был состояться спектакль, все знали, что его особенно любит Клавдий, — предателей привяжут на арене к крестам, обольют смолой и сожгут заживо.

— Но ведь Паулину Валерию не судили, — возразил Андреас.

Стражник лишь бросил на них презрительный взгляд.

— Но почему ее собираются казнить? — спросила Селена, у которой побледнели губы. — Паулина не имеет ничего общего с этой сектой. Клавдий знает об этом.

— Приказ исходит не от императора, — возразил стражник. — Ее арестовали по указанию императрицы.

— Андреас, я ничего не понимаю, — сказала Селена, когда они оказались на людной улице. — Как может Агриппина предъявлять Паулине подобные обвинения, она же знает, что это неправда.

Андреас, сощурившись, взглянул на заходящее солнце.

— Иди к Паулине. Скажи ей, что мы позаботимся о том, чтобы ее немедленно отпустили.

— А куда пойдешь ты?

— К Клавдию. Я подозреваю, что он и понятия не имеет обо всей этой истории. Он даст приказ об освобождении.

Селена поспешила к цирку. Там ей пришлось выдержать препирательства с несколькими стражниками, прежде чем ей разрешили пройти к Паулине.

Ее подруга сидела одна в своей темнице. Она подошла к зарешеченному окошку в тяжелой двери, заметив Селену.

— Паулина, — сказала Селена, схватившись за прутья решетки, — мы только что узнали. Андреас пошел к императору.

Лицо Паулины было бледным, но даже в этом отчаянном положении она не потеряла своего достоинства и манер, которые подобали аристократке-римлянке. Она казалась спокойной и сдержанной по сравнению с орущими и ругающимися заключенными.

— Все произошло так быстро, — сказала она, и ее голос задрожал. — Вдруг пришли преторианцы, показали мне приказ об аресте и увели. Я только и успела, что попросить раба сообщить вам.

Селена посмотрела Паулине в глаза цвета топаза и увидела в них слезы.

— Но почему тебя арестовали? — спросила она. — В чем тебя обвиняют?

— Этого я не знаю. Меня привели к императрице, и она предъявила мне свитки, заявления людей, утверждавших, что я совершила измену, как она выразилась.

— Подделки!

Паулина сжала губы.

— Агриппина несомненно подкупом или угрозами принудили моих друзей под присягой лжесвидетельствовать против меня. За мной даже не признали права на судебный процесс. Я должна… завтра умереть. На арене.

Селена, не веря своим ушам, смотрела на подругу. Ей казалось, что это дурной сон. Вот-вот она проснется и увидит ясный яркий солнечный свет. И эти звуки, которые она слышала со всех сторон — всхлипы, отчаянные мольбы за дверьми других камер, — тоже нашли место в этом кошмаре.

— Но она сказала тебе почему, Паулина? Она же должна была чего-то от тебя хотеть, если уж она послала за тобой. Что она сказала?

Губы Паулины дрожали. Ей пришлось приглушить голос, чтобы совладать с собой.

— Она выдвинула лишь одно требование.

— Ну же!

— Чтобы я убедила тебя отказаться от утверждения, что ты из рода Юлия Цезаря.

Высоко в стене над камерой Паулины было единственное маленькое окошко, через которое виднелись пылающие краски клонящегося к закату дня. Через отверстие в камеру проникал странный запах — запах тлеющего дерева и горячего камня, а издалека слышались голоса людей, кричавших: «Пожар!»

Селена устремила взгляд на лучи медного солнечного света, которые падали на пол светлой тенью и теперь становились все уже. Она вдохнула слабый запах гари и прислушалась к далеким крикам римских пожарных; она представила себе их с ведрами, кожаными бурдюками и примитивными ручными насосами. Она часто видела их в работе, этих мужественных добровольцев, которые так же отчаянно бились с огнем, как армия на полях сражений. Внезапные пожары, особенно летом, представляли собой серьезную угрозу городу.

— Я поняла, — сказала наконец Селена. За это короткое мгновение она действительно все поняла. Слова Паулины все объясняли: злое колдовство в Домусе, необъяснимую болезнь Юлия, после того как она оставила его Марселле, ее самоубийство. За всем этим стояла императрица. Она вообразила, что Селена намеревалась оспорить право на трон у нее и ее сына.

Меня коснуться она не осмеливается, думала Селена. Но она может задеть меня через моих друзей или членов семьи.

— И как я должна осуществить это? — спросила Селена.

— Ты должна публично объявить, — тихо ответила Паулина, — что ты солгала. Что ты в действительности не состоишь в родстве с Юлием Цезарем. И ты должна публично передать Агриппине кольцо.

— И за это она обещала тебя выпустить?

Паулина промолчала.

— Тогда я должна сделать это, Паулина. Из-за меня тебе грозит ужасная смерть. Это будет на моей совести. Мой долг — вытащить тебя отсюда!

Паулина подошла вплотную к решетке и сказала:

— Это не все.

— Чего еще она хочет?

— Ты должна публично объявить, что твое целительское искусство — колдовство.

Селена лишилась дара речи.

— И ты должна объявить Домус нечистым местом.

Селена ужаснулась. Как же дошло до этого? Она должна отречься от своего призвания, отказаться от мечты, которую делила с Андреасом?

Они бежали по темным улицам сквозь дымную завесу. Слева из облаков чада выступали массивные стены цирка Максима, арки ворот и колонны которого накалились в сиянии огня. Андреас крепко держал за талию Селену, которая уже несколько раз падала. Он знал, что солдаты, найдя пустым их дом, будут искать их теперь на острове и в городе. Он мог только надеяться, что поиски сосредоточатся сначала на улицах, ведущих из города.

Они добежали до небольшого парка, в центре которого стоял круглый храм — святыми божественного Юлия. Услышав на ходу лай собаки, они обернулись.

Фидо, собака Пиндара, бежала из парка. А следом появился Пимдар ребенком на руках.

— Пиндар! — крикнула Селена и побежала ему навстречу. Облегченно всхлипывая, она взяла Юлия на руки и прижала его к себе, пока Пиндар рассказывал, что собака раньше всех почуяла запах дыма и подняла тревогу.

А на плече Пиндара висел ящик с лекарствами. Свободной рукой Селена обняла Пиндара за шею и поцеловала его в щеку, мокрую от слез.

— Пойдемте, — сказал Андреас. — Нам надо торопиться.

В порту почти не было народа, так как все торопились вверх по реке, чтобы увидеть великий пожар. Андреас с облегчением увидел, что «Беллерофом» еще не ушел. Пока они поспешно заходили на борт, Насо грубо ворчал, что слишком стар, чтобы позволить обратить себя в бегство. Потом он отдал приказ поднять якоря.

Селена и Паулина бросились друг другу в объятия. Фидо через всю палубу бросился к Валерию и радостно лизнул его в лицо. Андреас стоял у поручней и смотрел на порт, который медленно удалялся.