«Человек не остров», — говорил великий поэт. Руслан и Лиза с ним бы не согласились: они-то чувствуют себя островами, затерянными в океане. У Руслана, конечно, есть бабушка с дедушкой и куча скучных книг, а у Лизы — целая толпа родственников, но… Но все равно и он, и она одиноки. Даже друг друга не знают.
Каждое лето они приезжают в деревню, где проводят время в обычных каникулярных заботах. Искупаться в речке до того, как станет слишком жарко. Отыскать на бабушкиной полке хоть какой-нибудь детектив или приключенческий роман. Успеть до заката объехать на велосипеде все улицы и окрестности. Или — проследить за младшими, пока те бегают, играют, плещутся в воде. В такой момент Лиза и знакомится с Русланом — в момент, когда над речкой наконец затихли крики «Помогите!».
В новой повести Тамары Михеевой («Асино лето», «Дети дельфинов», «Легкие горы») повороты сюжета столь же экстремальны, как пороги быстрой полноводной реки. Но какой бы высокой ни была скорость повествования, герои остаются естественными, искренними. Следя за стремительным развитием событий глазами то Лизы, то Руслана, читатель будет узнавать в них себя, свои чувства и мысли. Ведь всякий подросток требователен к миру и жаждет яркой, насыщенной жизни — точь-в-точь как «островитяне».
1.0 — создание файла
Мама сказала:
— Ты бессовестный, Руслан.
Я промолчал. Ну бессовестный. Ну и пусть.
— Они тебя два года не видели.
Да хоть десять.
— А после случившегося…
— Да хватит уже! — взорвался я. — Вы теперь до конца жизни будете это вспоминать?
Далее — короткая, но яростная схватка и мое полное поражение. И вот мы с папой в машине. Едем в деревню. Он всегда отвозит меня туда на машине. Когда я был маленький, я страшно это любил — ехать с ним на машине. Он всегда сажал меня на переднее сиденье, и мы всю дорогу слушали аудиокниги. Иногда он решал ехать какой-нибудь новой дорогой и тогда вручал мне карту (как будто навигатора в телефоне нет!) и называл штурманом. Даже вспомнить смешно, как я раздувался от гордости!
Наша деревня… ну, как наша… Деревня, где живут Оля и Вадим, мои бабушка и дедушка, папины родители. Эта деревня недалеко от Волги, на берегу одного ее притока. Вообще-то у нас так не принято. Ну, вот чтобы силком. Обычно все равно они ко мне прислушиваются. Не то чтобы советуются… это уж какой-то совсем высокий уровень самосознания родителей, но хотя бы делают вид. Но в этот раз убедить их не получилось. Ага, попробуйте убедить мою маму — лучшего адвоката города.
В этом году у моей мамы бзик по йоге. У нее каждый год что-нибудь новенькое! Три года назад она, например, соколечением увлекалась. Каждое утро мы все должны были пить свежевыжатые соки! Хорошо, если сок яблочный или цитрусовый микс, но ведь петрушечный или какой-нибудь сельдереевый полезнее! Как вспомню, так вздрогну!
Потом мама выяснила, что соль вредна для организма, и мы почти год солили еду тайком. Папа даже придумал специальные карманные солонки. Но мама нас рассекретила и всерьез обиделась. Зато стала все солить!
Потом она травила нас живыми йогуртами. Теперь вот — йога. Папа с ужасом ждет следующего логического витка: от йоги до вегетарианства — один шаг. И пичкает нас шашлыками и котлетами. Про запас, что ли?
Но вообще-то из всех маминых увлечений мне йога больше всего нравится! Во-первых, красиво! Все эти асаны. И не трудно совсем! Гораздо легче, чем когда мы бегали всей семьей по какой-то там суперпрограмме, готовились к марафону! А во-вторых, посмотришь — все звезды йогой занимаются, чем мы хуже? А мясо я и так не люблю, мы даже пельмени с Савкой на двоих едим: он мясо, я тесто. А папу с братьями жалко. Особенно Савку — он ужасный мясоед!
Да, Савва — мой старший брат, ему шестнадцать. Он родился, когда мама фанатела от художника Саввы Бродского. Ну не повезло ему! Хотя сейчас возвращаются старые имена. Вот наш младший братик попал под мамино увлечение всем старорусским, и зовут его Демид. Она хотела назвать Добрыней или Братомилом, но тут уж папа устроил настоящую забастовку! И маме пришлось искать что-то более… удобоваримое. Сошлись на Демиде. На людях папа зовет его Митей, пусть думают, что он обыкновенный Дмитрий, а дома мы зовем его Дёмой. Ему подходит. Он ласковый и невероятный красавчик!
Если меня спросят, люблю ли я играть в «Скрабл», то я, наверное, скажу нет. Хотя здесь мы с Вадимом играем в него каждый день. Традиция. Вадим — это мой дед. Так уж сложилось, что я их с бабушкой зову по именам. Я и маму с папой по именам называю, когда к ним обращаюсь, они меня так сами приучили.
Вадим научил меня играть в «Скрабл», когда я еще маленьким был, и я жутко гордился, что у нас с ним такая вот общая, очень взрослая и умная игра. И так все вокруг восхищались, что я с дедом наравне играю и даже иногда выигрываю, что я не сразу понял, что мне скучно. А когда понял, все равно продолжал играть с ним каждый день. По привычке, что ли…
Ну, и не хочется деда обижать. Он хороший. Правда, мы совсем недавно… ну, сблизились. А в детстве я его совсем не помню. Будто его не было. Будто он только в мои одиннадцать лет вдруг понял, что я человек и со мной можно разговаривать, ездить на рыбалку, обсуждать новости и фильмы, которые вместе посмотрели. Оля на него сердится. Когда мы собирались на рыбалку в последний раз, она просила взять с собой Артема, но дед не согласился.
— Что я буду с ним там делать? — сказал он, и мы уехали вдвоем.
Мой дед не умеет с маленькими. И со мной не умел, пока я не дорос до сознательного возраста, чтобы можно было поговорить.
И этот «Скрабл» остался у нас с ним с тех времен, когда он не знал, что со мной делать, о чем разговаривать, как себя вести. На рыбалку редко удается, раз в неделю, и то если повезет, а в «Скрабл» хоть каждый вечер играй. Вот мы и играем. Ну а что еще в этой деревне делать? С утра Оля иногда устраивает «трудотерапию», так она это называет: просит полить две грядки с зеленью и морковкой, собрать упавшие за ночь сливы и яблоки. Но всей работы тут на полчаса. Потом начинается нестерпимое пекло. На речку раньше пяти часов дня мы не ходим, потому что дневное солнце считается самое опасное, да и песок раскаляется так, что пока добежишь по нему до воды, все ступни сожжешь, никакие тапки не помогают.
Когда я был тут последний раз, два года назад, то катался на велике, объехал все окрестности, все ближайшие ерички[1] и деревушки, но в этом году даже заикаться не стоит, а то начнется опять истерика с обмороками. Телевизора у них нет принципиально. Интернета тоже нет. Не принципиально, а просто его нет во всей деревне. Надо было попросить отца купить мне модем с симкой. Не сообразил. А теперь уже поздно — я тут безвылазно на целый месяц.
Остаются книги. Не то чтобы я читать не люблю. Иногда люблю. И книг у них много, но все такие… специфические. Специально подобранные, чтобы нагонять тоску и скуку. Никаких приключений, никакой фантастики и, уж конечно, никаких детективов и фэнтези. Все это, по мнению Оли, «низкие жанры», недостойные нашего внимания. На полках тут сплошная классика, наша и зарубежная. Начиная с древнегреческих трагиков. Я с тоски уже «Царя Эдипа» прочитал. Нормально так, когда втянешься. Оля, конечно, была в восторге, когда увидела у меня в руках эту книжку. Пыталась даже обсудить со мной, но я отвечал односложно (самый действенный способ, чтобы отстали). Не повезло человеку, что еще тут скажешь? Это я про Эдипа. Оля попыталась подсунуть мне еще кого-нибудь из древних, но я наотрез отказался. Лучше уж в телефоне играть.
Я обожаю нашу деревню! Каждую улицу, каждый дом! Папа говорит, что это оттого, что я с рождения сюда езжу и это как бы моя вторая родина, а на самом деле ничего такого в деревне нет: речка мелкая, деревьев мало, исторических достопримечательностей никаких. Ну, для папы, может, и никаких, а мы тут кучу достопримечательностей знаем!
А еще у меня есть свое, тайное место. Раньше на берегу речки был лагерь, только его бросили, и он стоит пустой уже много лет. Некоторые здания совсем разрушились, в столовой крыша обвалилась, все заросло. Там, конечно, собираются местные ребята чуть ли не каждый вечер, больше-то особо негде. Но я нашла один такой закуток, про который никто не знает, только я. Надо пробраться через кусты около бывшей столовой, и там будет такой уголок у забора, который не видно ни с дороги, ни из лагеря. Я там часто сижу. Когда одна хочу побыть, а то у нас дома с этим сложно. Даже в туалет очередь, если все-все собираются у бабушки. Поэтому я свое тайное место берегу, никому про него не рассказываю, даже если иногда хочется. И каждый раз, когда мы идем на речку, проходим мимо развалин лагеря, я смотрю на него издалека и будто бы мы переглядываемся.
«Придешь?»
«Приду!»
А еще здесь всегда-всегда жара! Прямо вот с утра +30 в тени! А днем иногда до сорока! И ночи — теплые-теплые, мы иногда всю ночь сидим под навесом, и не холодно, даже в августе. У нас дома такой жары никогда не бывает.
И бабушкин дом я люблю! Он вот какой: в нем четыре комнаты и два входа! Мы, когда маленькие были, бегали в догонялки по кругу! В одну дверь забегали, пробегали весь дом, из другой выбегали, обегали полдома по улице и снова забегали. Только дедушка на нас сердился и на речку выгонял всегда.
На речке круто! Дно песчаное и на берегу песок. Ноги обжигает, но мне нравится. Мы с Савкой бежим к воде наперегонки, а Дёму папа несет на руках, потому что правда ну очень горячо! Купаемся мы до одурения! Вода здесь теплющая, и не страшно: песком намывает острова по всей реке, даже если заплыл в глубокое место, можно поискать и найти песчаную отмель-островок, отдохнуть.
Перед самым первым заходом мама всегда жарит нас на солнце. Говорит, что так для здоровья полезнее. Вот и сегодня — целый час маринуемся!
— Я уже превратился в копченую селедку! — проныл Савка.
— Еще пять минут, — невозмутимо сказала мама.
Она стояла в асане «Дерево», спокойная и стойкая к нашему нытью, как самое настоящее дерево.
— Вот! — папа с треском захлопнул книгу и бросился к маме, как-то уж слишком возбужденно тыча в обложку. Я даже подумала: может, он читает «Гарри Поттера» и нашел десять доказательств, что Волан-де-Морт мягкий и пушистый, как ягненок? Но нет, он читал книгу «Йога — путь мудрости».
— Вот! Принцип ненасилия! Основополагающий в йоге! Ненасилия!
— Конечно, — невозмутимо согласилась мама, разбирая асану. — Ты ведь умный человек и сам понимаешь, как это полезно — заниматься йогой. Никакого насилия.
Папа застонал, бросил книгу прямо на песок и побежал к реке.
— Ура! Купаться! — заорали мы и помчались следом.
Считается, что у меня травма. Психологическая. Что я теперь боюсь всего, что движется. Что скорость вообще не переношу. Это они себе придумали, чтобы был повод меня не пускать никуда. Но это не мешает им возить меня в деревню на машине, потому что ехать на поезде — это отстой, а самолеты сюда не летают.
На самом деле я жутко скучаю по велику. Сейчас бы сесть и рвануть на еричек. Проехать через всю деревню! Свернуть на желтую от песчаной пыли дорогу, разогнаться на полную и, раскинув руки, отпустить руль! Почувствовать, что велосипед слушается тебя все равно, даже когда ты удерживаешь равновесие только скоростью и положением тела.
Но Оля отдала мой велик соседям после того, что случилось. Я бы еще понял, если бы у меня был скутер и они его отдали, но велик-то здесь при чем вообще? Бесит. Это был мой велик! Какое право они имеют отдавать?
— Дорогой, — промурлыкала мама. — Уже семь утра, вставай.
Папа что-то пробормотал неразборчиво.
— Милый, коврик ждет тебя.
— Не пойду, — бормотнул папа. — Я в отпуске. И этот… принцип ненасилия. Я слушаю свой организм. И он мне… того… орет, что хочет спать.
Дёма и Савка дружно уронили коврики и, пряча от мамы глаза, бочком-бочком выскользнули в большую комнату, чтобы упасть там на свои постели — досыпать.
— Дезертиры, — презрительно сказала мама им вслед и посмотрела на меня. Почти жалобно. Но все-таки немного яростно. Я пожала плечами, ухватила свой коврик покрепче. Мама просияла.
— Спасибо, дорогая! Я знала, что ты меня не бросишь!
И мы с ней пошли на поляну и прозанимались целый час. Не то чтобы я боялась, что меня дезертиром обзовут, — просто стало немножко жалко маму. Ну и все равно я уже проснулась и не засну.
— Просто признайся, что тебе нравится йога, — ехидно сказала мама.
И йога тоже, ага. А еще наш сосед, поглядывающий на нас поверх своей книжки. И чего ему не спится? Вика сказала, что это внук соседей, но странно, что я его раньше никогда не видела, мы же каждый год сюда приезжаем. А такого симпатичного я бы наверняка заметила!
Я подглядываю за соседями. За теми, что справа. Оля называет их одним словом «Сидоровы», хотя я насчитал там семей пять, не меньше, и наверняка не все они носят фамилию Сидоровы. У них шумно. С самого утра и до позднего вечера, а стихает только после обеда, когда малышей уводят спать. Малышей много, но я не считал сколько, они все какие-то одинаковые. Малышей уводят, а все остальные сидят под навесом во дворе, режут яблоки на сок или что там они еще делают, подкалывают друг друга, смеются. Их бабушка, настоящая Сидорова, то и дело шикает на них. Они стихают, но ненадолго. Моя бабушка как-то сказала:
— Ты бы, Русик, познакомился с Сидоровыми, там твои ровесники тоже есть.
Ненавижу, когда меня называют Русиком. Русик-трусик. Я раньше боялся, что кто-нибудь додумается так дразнить, прямо фобия у меня была, но никто не догадался. А теперь мне как-то пофиг.
Как я с ними познакомлюсь-то? Прийти за солью? Ну приду. Ну дадут они мне соль. И подумают, что я придурок, потому что магаз от нас в двух шагах, пойди да купи. Еще мы часто вместе купаться ходим. Я с Тёмой, а они целой толпой, я не знаю, их человек двадцать, наверное, а может, и больше. Часто со всей малышней приходит кто-нибудь один из старших. Вроде бы и можно заговорить, но я не знаю как. Да и заговоришь, а потом придется всегда не просто здороваться по-соседски, но и поддерживать всякие разговоры, на вопросы отвечать. А не всегда ведь хочется.
Иногда я брожу вечером один по деревне. Думаю: может, выйдет кто-нибудь из Сидоровых-не-Сидоровых за калитку, можно будет как-то познакомиться. Но они не выходят. Зачем им? У них и так весело. Все время взрывы хохота. Что тебе, Руслан, больше нравится: гордое одиночество или взрывы хохота?
Это мы с Седым придумали такую игру. Он, например, говорил:
— Велик или скутер?
И я должен был угадать, что он больше любит — велик или скутер. Хотя чего тут гадать, если он только о скутере и говорил всегда. Но иногда трудно понять, что человек больше любит: снег или ветер, зеленый или красный, «феррари» или «ламборджини». Ну, а потом он угадывает, что я люблю.
Дурацкая, конечно, игра.
Все-таки такие каникулы — полный отстой! Мы же пашем с утра до ночи!
— Собирайте абрикосы! Вымойте и косточки удалите! Лиза, сгоняй за сахаром! Маша, помоги ей, надо пять килограммов купить. Так, Савва, Сергей, за водой марш!
Эта Надя такая командирша! Подумаешь! Она и старше-то меня всего лишь на шесть лет, но ведь тетя! Вообще тяжело, когда много теток и дядек. Никакой свободы. Не один, так другой припашет, будто тебя только для того и рожали на свет, чтобы ты бегал за спичками, собирал абрикосы, укладывал малышню спать, следил за ними на речке!
— Ли, за солью сходи!
— Ну почему я?!
— А почему не ты?
Пришлось идти. Целый квартал по жаре! А там ревизия! А магазин в деревне только один.
— Ой, ну у соседей тогда попроси.
— Я их не знаю!
— Ольга Петровна ее зовут, пора бы знать!
— Ну, мама-а-а-а, сходи сама!
— Ли, я варю! Ты, кстати, суп несоленый есть не будешь! Хоть это и полезно!
О, ну опять она ту историю с тайными солонками вспомнила. Ладно, подумаешь, чего тут такого, соли попросить? Может, с тем парнем познакомлюсь, что по утрам в гамаке читает. И буду назло всем гулять с ним по вечерам!
— Здравствуйте!
В деревне всегда так: открыли калитку и заходят во двор. Ну понятно, все ж свои. Двор большой, звонков нет, стучи в калитку, не стучи — никто не услышит. В общем, я смылся резко. Ну, потому что я почти без ничего был. Ну, потому что из летнего душа. Я после душа всегда просто полотенцем обматываюсь и иду. А тут эта, йогиня. Ее у Сидоровых все зовут Ли. Какая-нибудь Лика, наверное. Или Лида. Или Лия.
— Я за солью! — в спину мне кричит.
Я чуть не упал. Ага. Конечно, за солью. Магазин-то за три версты, не дойти, не доехать!
— А то в магазине ревизия, а у нас как раз… Здравствуйте, Ольга Петровна! — Это Оля вышла. Я притаился на веранде. О чем они там еще болтают? Так трудно соль по-быстрому дать?
— Ты какой-то дикий, Русик, — вздохнула Оля, заходя на веранду. — Такая симпатичная девочка, вежливая. А ты бежать, даже не поздоровался.
— Я из душа!
— С легким паром! — поджала губы Оля.
Иногда я думаю: вот этот наш сосед, какими он нас видит? Со стороны мы похожи на цыганский табор, наверное. Так бабушка шутит. Но вообще-то мы корейцы. Почти. То есть бабушка Ната у нас кореянка, а дедушка — русский. И папа тоже русский. Поэтому мы с Саввой и Дёмой — на четверть корейцы. И не очень-то похожи. У Савки, например, даже глаза зеленые, как у папы. Но разрез корейский, как у мамы. Он вообще такой весь… «сложносочиненный» (так его дядя Гриша называет) — и внешне, и по характеру.
Бабушка в Казахстане выросла, а вообще они депортированные из Приморского края. А сюда только после развала СССР переехали, в эту деревню. Они тот свой поселок в дельте Волги с такой любовью вспоминают! А я ни разу там не была, у нас там никого не осталось, все разъехались. Зато я исследовательскую работу по истории писала про депортацию корейцев.
Так-то мы не сильно корейцы. Ну, бабушка делает иногда паби, кукси или морковку, даже пан-чай делает и кимчи. Ну, еще вот годик ребенку мы справляем по-корейски — столик имениннику ставим с разными предметами, чтобы он свое будущее выбирал. И дядю Гришу мадабаем зовем. Это старший дядя значит. А во всем остальном у нас все как у всех. Только глаза почти у всех темные. И волосы. Кроме Маши и Янки, конечно. Наверное, этот наш сосед и правда думает, что мы какие-нибудь цыгане. Смешно!
Но нас ведь и правда целый табор! Потому что у бабушки, например, три сестры и два брата! А у них тоже дети и внуки! И все они любят приезжать к бабушке Нате! А у деда тоже брат и сестра. Ну и понятно, куда они любят отправлять своих внучат греться — на наш песочек, конечно. Иногда так хочется побыть одной, но не получается совсем. В туалет — очередь, в баню — тоже… А я о своей комнате мечтаю. О своей личной! Чтобы сделать там так, как я хочу! И чтобы никто туда не мог войти без стука. Дома мы с братьями тоже живем в одной комнате, а тут уж и подавно! Мы тут спим все вповалку на полу в самой большой комнате. Иначе не вмещаемся — так нас много. Папа говорит, что у нас родственники от Владивостока до Калининграда и всех запомнить нереально. Так что, когда мои родители поженились, мама нарисовала для папы семейное древо, чтобы он не запутался в ее родственниках. Мы с мамой каждый год его дополняем, а то ведь все время кто-нибудь новый рождается.
Я ужасно их всех люблю! Особенно маленьких! И Таню! Ну, Машку с Янкой само собой! И Настю! Я Настю вообще обожаю, она лучше всех!
Р-р-р-р-р-ры-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
Достал этот Артем уже!!!!!
— Я поел.
— Хорошо, молодец.
— Я все съел.
— Угу, молодец.
— Я съел котлету, рис, чай.
— Чай пьют, а не едят.
— Печенье, конфету…
Я молчу. Вот интересно, это нормально, что я должен на каждый его вздох говорить «молодец»? Этот Артем жить не может без похвалы, шагу не ступит без «молодец, Тёма»! Пусть и мне тогда говорят! Я тоже сегодня проснулся, умылся, все съел за завтраком и даже постель заправил! И посуду помыл!
Артем — мой двоюродный брат, сын папиной сестры Алины.
— Что ты рычишь на него, Русик? Он ведь маленький еще!
Ну не знаю, разве пять лет — это такой уж маленький? Мне кажется, я в пять лет был вполне себе уже человеком. Читать умел и мог подолгу сидеть дома один, пока родители работали. Меня соседка забирала из детского сада и заводила домой. Спрашивала:
— Все хорошо, Русик? Ты не голодный?
Я никогда не был голодный, и у меня всегда все было хорошо, поэтому соседка быстро уходила. А я брал свой детский стульчик, садился в коридоре и ждал маму с папой. Разглядывал узор на обоях, мамин плащ, папино второе пальто или их горнолыжные куртки, если была зима. Мне не было ни скучно, ни страшно. Я просто ждал их, и всё. И, когда слышал, что вставляют ключ в замок, хватал стул и бежал в свою комнату. Они приходили, и я делал вид, что играл в «Лего» все это время. Поэтому «Лего» у меня было просто завались, на каждый день рождения дарили. Не знаю, почему мне няню не нанимали, — может, тогда у них еще не было столько денег. Но в любом случае никто не говорил мне каждую минуту, что я молодец.
Дедушка на меня накричал. Вообще-то я обычно не замечаю его ворчания, но тут он прямо закричал. И ни за что, главное! Просто он нас не любит. Я давно это поняла. Ну, не в смысле конкретно кого-то: меня или Савку. А вообще всех взрослых внуков. Он только с малышами любит возиться.
— Ух ты, мой внучек, мой Василечек! Дёма-Дёмушка, умная головушка! Ути-пути, Марьяшечка!
И чуть что:
— Отстаньте от малыша, вы же большие! Идите морковку полоть!
И попробуй не пойди! Маленьким в присутствии дедушки вообще слова сказать нельзя, никакого замечания сделать. Самый маленький у него — всегда самый любимый! Еще в том году самым маленьким был Дёма, катался, как сыр в масле, что ни сделает, дедушка все ему прощал, не разрешал ругать и воспитывать, постоянно его тискал, на руках таскал, все самые спелые ягоды — Дёме, первый огурчик — Дёме. Если Дёма спать лег — всё, все сидят и не дышат!
Но тут родилась Марьяшка! И все, Дёма сразу перешел в стан взрослых внуков! Дед даже разговаривать с ним стал по-другому! А Марьяшечка — «сладенькая», «дедушкина радость». Хотя это тоже ненадолго, потому что Настя, моя тетя, ждет малыша и уже совсем скоро родит девочку. Вообще-то обидно, что он так… Хотя Марьяшка, конечно, такая прелесть, что я дедушку немножко понимаю.
Но иногда думаю: а что, если бы после меня в нашей семье уже никто не рождался бы? И я до сих пор была бы самая младшая? Как бы дед со мной общался? Холил, лелеял, баловал, называл «Лиза-Лизок, дедушкина радость»? Или как он меня там называл, когда я была самая-самая младшая… Если вообще как-то называл. Проверить никак не могу, времени, когда после меня никого не было, я просто не помню.
Вот и думаю: почему он с нами, со старшими, так? Не общается, только поручения дает и работать заставляет. А мы же его любим! Хоть и выросли…
Скучно. Был бы велик!
— …Какая все-таки уродина!
— Дура ты, а не уродина!
— И уродина тоже. Смотреть на свой нос не могу.
— Нос как нос. Зато щеки нормальные, не то что у некоторых.
— Да что ты пристала к своим щекам? Обычные щеки!
— Ага, выдающиеся…
Маша с Янкой постоянно спорят, кто кого некрасивее. Мне их всегда убить хочется! Потому что обе очень красивые! А еще очень похожи! Они погодки и даже одну одежду на двоих носят, ну, то есть меняются. Везет им! Я тоже хочу сестру-погодку, а лучше близняшку. Но у меня два брата-балбеса.
У Янки и Маши папа — немец, Штефан. Таня за него еще в институте замуж вышла и сразу уехала в Дрезден. Маша с Янкой там родились. Но в Германии они недолго прожили. Когда Машке было пять лет, а Янке четыре, Таня с ними сюда вернулась.
— Не сошлись характерами, — сказала.
Родители дяди Штефана предлагали им там остаться, даже говорили, что помогут устроиться, но Таня не захотела. Теперь Маша с Янкой обязаны каждый год в Германию ездить — так суд при разводе решил, чтобы у дяди Штефана была возможность видеть дочерей. Они, конечно, не жалуются и вообще говорят, что их папа очень хороший, просто «так получилось». Зато они с рождения два языка знают! Круто! Мне языки трудно даются… И им папа такие подарки делает!
А Таня снова замуж вышла, за дядю Сашу. Он ужасно смешной! У них родились близнецы — Ромка и Костик, ужасно похожие и ужасно смешные.
Счастливые Янка с Машей, все у них есть, даже братья-близнецы. А еще они такие хорошенькие! Светленькие, а глаза огромные, темные, Танины. Просто две куколки!
— …Вот ты дура! Такие волосы — это счастье!
— Ага, знаешь, как голова устает! — Янка накрутила на запястье волосы. Они у нее ниже попы и очень светлые. И все время она жалуется, что волосы слишком длинные и тяжелые, после бани не расчешешь, что голова от них устает…
И не обрезает при этом.
Я вот слушаю их и прямо убить готова. Потому что с их внешностью жаловаться — это… как уж бабушка говорит? А! «Бога гневить»! Вот! А иногда еще мне кажется, что они это назло. Ну, чтобы моя самооценка упала вообще ниже плинтуса. Я встала рядом с ними перед зеркалом. Пусть полюбуются и успокоятся уже.
Вот точно — мой предок был эфиопом каким-нибудь. Или камерунцем. Серьезно. Потому что у меня волосы — сплошь тугие мелкие колечки. Правда, не черные, а самые обычные, коричневые. Коротко пострижешься — барашек получается. Отрастишь — торчат в разные стороны. Терпеть не могу. Просто ненавижу! Хорошо папе (у него такие же, мне одной от него досталось)! Постригся коротко-коротко, даже и незаметно, что кудри. Вот тоже постригусь под мальчика! Потому что вытягивать специальным утюгом для волос мне их мама не разрешает! Говорит, сожжешь волосы, они выпадут и будешь лысая. Еще неизвестно, может, и лучше лысой, чем таким бараном.
Так Маше с Янкой и сказала. Они, конечно, тут же давай меня нахваливать! Что такие волосы — одни на миллион! И что жуть как клево и удобно! Угу, угу, они таким бараном не жили…
Я от них сбежала. Врут они всё. И про меня, и про себя. В сарае я быстро замотала волосы узлом, стянула на затылке резинкой. Будем считать, что их нет. Правда, лучше вообще не думать. У меня еще и зубы кривые. Ну, не все, а два только. Мама обещала, что в сентябре пойдем ставить брекеты. Вот еще ходить с ними…
Я не люблю свое имя. Не только потому, что многие сразу удивляются:
— Ты разве не русский?
И вглядываются в мои серые глаза, рассматривают русые волосы. И не будешь же всем и каждому объяснять, что вообще-то вполне русское имя, вспомните поэму великого нашего Александра Сергеевича, чего вам еще? А еще бесит, что только два варианта придумали мне родственники: либо строго-официальное мамино Руслан, либо приторно-детское Олино Русик. Еще непонятно, что хуже. Видимо, поэтому папа всегда зовет меня просто «сын». Я и в телефоне у него так записан.
Иногда я думаю: а если бы у него был второй сын? Он бы звал нас «сын-1», «сын-2»? Или «старший» и «младший»? Или бы все-таки придумал свой вариант моего дурацкого имени?
Я очень несчастливая. Если какой-нибудь спор, я обязательно проигрываю. Если играем по командам, моя команда никогда не выиграет. Если тянем жребий… в общем, сами понимаете. На речку с малышней опять выпало идти мне. Хорошо, что хоть Ромка с Костиком уехали с Таней в поликлинику с утра, а Зойка и Катюша засопливили. Так что сегодня на мне только Дёма, Василек мой любимый и Марьяшка. Васильку уже шесть лет, почти большой. Ладно, справлюсь. Зато потом можно будет упасть под яблоню и с чистой совестью ничего не делать. Ведь все знают, что нет труднее работы, чем водить малышей на речку.
Вау! Беру свои слова обратно! Сегодня мне страшно повезло! Наш сосед здесь! И тоже с братиком. Он такой хорошенький у них! Глазищи на пол-лица и локоны золотые, как у девочки! Такой красавчик, просто не могу!
Мы расположились не то чтобы совсем рядом с ними, но так, невдалеке. Я не навязываюсь, мне просто интересно. Хорошо, что я сегодня новый купальник надела, прямо как чувствовала. Речка у нас тут совершенно потрясающая! Вода чистая-чистая, песчаное дно, никаких водорослей. Но папа говорит, что она опасная. Именно из-за песка. Мол, течение песок по-разному намывает и не знаешь, чего от реки ждать. Ну да, дно каждый раз надо исследовать заново. Вроде вчера тут отмель была, а сегодня вот яма. Так что надо быть начеку. Я Дёме и Ваське это все еще раз проговорила, сказала, чтобы они «дальше во-он той отмели не заходили» и отпустила их, а сама осталась с Марьяшкой у берега. Сосед с братом тоже далеко заходить не стали. Братик его был в нарукавниках и еще в надувном круге. Такой смешной. Интересно, как его зовут? Не братика, а соседа. Ну, то есть братик тоже, конечно, сосед; ну вы поняли.
Мы с Марьяшкой плескались у берега, я то и дело поглядывала на Дёму с Васькой, как они там бесятся, радуясь и даже гордясь, что они такие маленькие, а умеют уже плавать безо всяких нарукавников. Ну и что, что только по-собачьи? Умеют ведь!
— Баба сеяла горох и сказала громко: «Ох!»
— Помогите!
— Мы с Марьяшкой топ-топ-топ!
— Помогите!
— Мы с Марьяшкой шлёп-шлёп!
Ну да. Я дура полная. Но просто, понимаете, никогда ведь такого не было. Я же постоянно с ними одна хожу, ну просто каждый день почти. И их иногда всех мне сбагривают, а тут всего двое и Марьяшка. И я не сообразила, я так сосредоточилась на Марьяшке… Я даже не поняла, я думала, просто бесятся и вообще не наши, полно народу-то на реке. А потом вижу краем глаза: какой-то парень с берега сорвался, взрослый уже, как дядя Саша, и в воду, прямо в одежде. И плывет к той самой отмели. И я тогда только повернулась. И вижу, что сосед наш тоже плывет туда. А братика его рядом нет. И бултыхание какое-то рядом с отмелью. Там яма, что ли?!
Я Марьяшку поперек туловища схватила и бросилась туда же. Я бежала по реке, вода все выше, а как я поплыву с Марьяшкой? И мне так холодно, и так страшно. И я ору, ору, ору на всю реку:
— Дёма! Дёма! Дёма!
А он не отвечает.
Я смотрел на эту нашу соседку, как она рыдает, прижимая к себе и братьев, и Артема (заодно, что ли?), и вспомнил опять про тот разговор, который я случайно подслушал в больнице. Две медсестры переговаривались. Счастье, мол, что не Руслан, а то, представляете, он у родителей один, они в нем души не чают. А у того, второго мальчика хоть сестра есть.
Я смотрел сейчас на них и думал: разве бы ее родителей утешило бы, что у них еще есть дочь, если бы вот этот лохматый утонул?
Я не сразу понял, что что-то не так. Ну, Артем-то в нарукавниках, вот я его и отпустил. Мне вообще кажется, что его слишком уж опекают, шагу не дают ступить. Он так никогда не повзрослеет. И я уговорил его круг надувной снять и отпустил в одних нарукавниках плавать. Как можно в нарукавниках тонуть? В общем, я сам не понял ничего. Услышал только «помогите». И ведь в двух шагах от меня они были. Но пока тот парень не поплыл к ним, я не понял, что они всерьез тонут. Парень схватил одного, прямо за волосы вытащил и на отмель бросил. Я Артема выудил и еще одного потянул. Тут эта девчонка подбежала. Она бежала прямо через реку и ребенка, как куклу, несла, у той даже голова болталась, но она почему-то не плакала. А парень ей сказал:
— Вы совсем, что ли? Разве можно без присмотра их оставлять?
А она одного схватила, второго, ощупывает и рыдает:
— Дёма, Васенька…
— Лиз, мы нормально, Лиза, нормально, — сказал один из них.
Значит, ее зовут Лиза.
Парень взял одного пацаненка, поменьше, взвалил на плечи и понес на берег. А тот, что постарше, сам пошел. Артема я тоже понес. Он, по-моему, ничего не понял. А меня трясло. И мы долго на берегу потом стояли, и парень что-то говорил нам, но я как сквозь вату слушал. Я вдруг так четко представил, что́ было бы, если бы мы не успели. Как я возвращаюсь домой с мертвым Артемом. И как Оля на меня смотрит. И как они потом звонят Алине и говорят про это.
Парень уже ушел, а я стоял как оглушенный. Лиза начала успокаиваться. И я, сам не знаю почему, вдруг тоже их обнял. Всех сразу. И троих спасенных, и Лизу, и эту малышку, которая даже не пискнула, когда ее так тащили и трясли.
У Лизы были горячие плечи.
Во меня трясет! До сих пор успокоиться не могу! Мы долго стояли в кругу, будто… не знаю… будто какую-то клятву давали. И тут Васька поднимает на меня свои глазищи и говорит жалобно так:
— Только маме не говорите! Ли, пожалуйста! Она меня больше никуда не отпустит!
И я понимаю: вот ведь проблема-то! Как о таком не говорить? А если скажешь — его не отпустят, меня прибьют. Или подумают, что так себе, никто и не тонул, ерунда. А это тоже не очень-то. Ну, вроде как все наши переживания — ерунда на постном масле, не стоит и говорить о них. Взрослые всегда так. А у меня до сих пор внутри какой-то ком стоит и жжется.
— Не скажешь? Ну пожалуйста, Ли!
И этот сосед тут отодвинулся, руки опустил и смотрит выжидающе. Пришлось сказать:
— Не скажу. Только вы сами не проболтайтесь.
— Я не скажу! Пусть и Дёма!
— Клянусь, — серьезно сказал Дёма.
А Марьянка говорить еще не умеет. Но мне этого мало! Если уж молчать, если уж тайна, то пусть всерьез! И я сказала:
— Нет, надо настоящую клятву дать. Согласны?
А сама на соседа смотрю. С нами он или побежит своим рассказывать, как мы с ним чуть детей не утопили? Он плечами пожал и кивнул.
— Тогда пойдемте.
Мы поднялись на косогор, и я повела всех к забору. И только тут поняла, что не знаю, как соседа зовут. Иду, можно сказать, в свое тайное место, убежище, с совершенно незнакомым человеком.
— Как тебя зовут?
— Руслан.
— А меня Артем зовут, — всунулся его братик.
— А я Лиза. Это Вася, это Дёма, а это Марьяшка.
Руслан вскинул глаза и улыбнулся. А-А-А-А-А-А!!!! Какая у него улыбка!
Зачем-то Лиза потащила нас в развалины, я вообще не понял зачем. Ну, захотела поиграть в клятву на всю жизнь — на пляже, что ли, нельзя? Но потом посмотрел на малышню и понял, что правильно. Так и надо. Была бы булавка, я бы еще и кровью подписаться предложил. Чтобы уж наверняка.
— Клянемся хранить нашу тайну от родных, близких, друзей, врагов, соседей…
— Клянемся!
Тут Лиза на меня посмотрела, а в глазах смешинки, и я не выдержал, тоже улыбнулся. Она красивая. После клятвы мы вылезли из развалин на дорогу. Солнце уже садилось, стало прохладнее. Лиза велела мальчишкам одеться, сама одела девочку. Я тогда Артема тоже одел.
— Хорошо, что тот парень быстро сообразил, да? Вытащил, — сказала она вдруг и плечами передернула. — Это Настин сосед, кажется. Настя — это моя тетя…
— Моя мама! — вклинился пацанчик постарше.
— Твоя мама, — эхом повторила Лиза. — Она в Пристанях живет. Она всего на шесть лет меня старше.
— А он не расскажет?
— Не знаю, — вздохнула Лиза и снова плечами передернула. Я понял тогда, что ее опять накрыл ужас от случившегося. — Но ведь его не потащишь клятву давать.
— Ну да.
Я смотрел, как пацаны топают впереди нас, о чем-то там болтают, будто ничего не случилось. Хорошо маленьким. У них память короткая. Вот бы у нас была такая. Я бы, может, уже совсем забыл, как Седой там лежал и не смотрел на меня распахнутыми глазами.
Не то чтобы мы были прямо вот друзья на всю жизнь. Ну, то есть нормально так общались. Иногда со школы вместе шли, нам в одну сторону. Иногда за одной партой сидели, но тоже не всегда. Разговаривали. Вот как та игра про то, что больше любишь. Но если надо было бы в кругосветку в одной машине… я не знаю. Наверное, такого человека просто нет. Такого, с кем бы я согласился ехать так долго вместе в замкнутом пространстве. Даже с папой не поехал бы, наверное.
Про кругосветку на машине меня мама научила. Ну, как проверять, на самом деле тебе близок человек или нет. Надо представить, что ты едешь с ним в кругосветное путешествие на машине. Неделю едешь, месяц, два, год.
— Невозможно на машине в кругосветное, — сказал тогда папа. — Океаны же.
— Неважно. Переплыть океан и сесть на другую машину. А на корабле — в одной каюте.
Я сразу мамину мысль понял и стал так измерять… «степень своей привязанности» (тоже мамино выражение). Всех подряд сажал с собой в машину. И получалось, что ни с кем бы я не смог ехать плечом к плечу так долго. А про Седого я не знаю. Не хочу об этом вообще. Потому что теперь все по-другому выглядит. И как бы неправда.
Я про Седого весь день думал и полночи, наверное, после того как Артем чуть не утонул. И поймал себя на том, что только и делаю, что представляю, как на меня посмотрели бы Оля и Алина, если бы мы не успели и они утонули, а об Артемке как о человеке я никак не мог заставить себя думать. Вот, мол, был такой ребенок, глаза серые, волосы светлые, уши торчат, родинка на левой щеке. Было ребенку пять лет, он любил играть в машинки. А потом пошел купаться со взрослым братом, и тот за ним не уследил. И нет его больше, сероглазого, с родинкой на щеке. Ну, в общем, получалось, что думал я не об Артеме, а только о том, как сказал бы Оле и его родителям про то, что случилось. И, выходит, я думаю только о себе?
А Лиза? Как она обо всем этом думает?
Я хочу быть островом. Островом в море. Островом с маяком, сосновой рощей и лавандовым полем. Я буду лежать посреди воды, буду слушать ее, буду чувствовать макушкой ветер, буду играть камешками в одной своей бухте и пересыпать песок — в другой. Пусть на мне гнездятся чайки. А в сосновой роще живут рыжие лисицы. В шторма я буду петь песни, что-нибудь очень радостное, ведь острову бури не помеха. А потом — красивым узором раскладывать на берегу водоросли, ракушки и все, что принес мне в подарок шторм. Ночами буду зажигать маяк. Я буду лежать вдали от всех морских путей, но маяк все равно будет гореть каждую ночь. На всякий случай. Я хочу быть островом со множеством причалов, чтобы всем, кому тесно, скучно, радостно, грустно, всем, кто влюблен в море, всем, кто его не понимает, всем, кто хочет пособирать лаванду или забраться на сосну, можно было приплыть ко мне.
И в моих бухтах. Никто. Никогда. Не утонет.
Про тот разговор в больнице, что я услышал случайно, ну, про меня и Седого… Все крутится он в голове, никак не могу его выбросить. Мне тогда стало так… не обидно, а я даже не знаю что. В этих словах было что-то неправильное, будто Седого надо меньше жалеть, раз у него младшая сестра есть. Будто его жизнь менее ценная, чем моя. И будто это как-то примиряет с тем, что случилось. Тогда-то я и спросил у папы, почему я у них один. Я специально такой момент выбрал, когда он выпил немного, — у него бывает такое настроение, когда обо всем можно спрашивать. А тут мне вообще повезло, он прямо разоткровенничался.
— Не знаю, — говорит, — ты такой был малыш чудесный… Мне казалось, что невозможно еще кого-то так же сильно полюбить, как тебя, какого-то другого ребенка. А зачем тогда рожать? А потом закрутило то одно, то другое. Да и мама у нас… сам знаешь, вся в работе. Ну, а потом уже поздно вроде стало.
Дурацкое какое-то объяснение, да?
Я поняла, что есть один очень простой и действенный способ, если вдруг тебя кто-то из родных сильно бесит и хочется заорать. Надо просто представить, что он внезапно умирает. Вот хочется, например, маме что-нибудь ответить на ее ехидное замечание или, там, деду сказать, что у меня вообще-то каникулы и я не в рабстве, — я тут же представляю, что они умирают. Прямо сию секунду. Мало ли: сердце, например, остановилось, машина сбила, еще что-нибудь. И всё! Любое раздражение тут же проходит! Сразу понимаешь, как сильно ты этого человека на самом деле любишь!
Так что последние дни мы с Дёмой просто душа в душу живем. Раньше я бы уже сто раз на него наорала, а тут как представлю опять, что тот парень не успел бы — и все, нету нашего Дёмы, так вся злость проходит, все раздражение. Даже мама заметила, я слышала, как она папе сказала:
— Ли последние дни такая спокойная, задумчивая… что это с ней? Влюбилась, что ли?
Кстати, про «влюбилась»…
Я подошла к забору и бухнула:
— Не проболтались?
Он оторвался от телефона и посмотрел так, что я поспешно добавила:
— Ну, Артем же… маленький…
Он встал с гамака, к забору подошел.
— А твои?
— Нет, я слежу.
Получилось по-дурацки. Будто я слежку какую-то за всеми устроила, а Руслану вообще не доверяю. Хотя мне самой вообще-то ужасно хотелось обо всем рассказать! И маме, и Насте, и девчонкам!
— Да они уже забыли всё, — пожал плечами Руслан.
— Забыли?!
Я, наверное, глаза вытаращила, как ненормальная, потому что он пробормотал что-то неразборчиво. Забыли?! Я не знаю, как там Артем его, а Дёма всю ночь во сне вскидывался. Я даже легла с ним рядом, чтобы он родителей не разбудил. Всё равно не спала всю ночь. Я уже хотела этому дураку бесчувственному сказать, что такое не так скоро забудешь, но он вдруг спросил:
— А у тебя есть велосипед?
— Ну есть.
— Дай покататься?
Я не знаю, как у меня это вырвалось. Скукота просто тут совсем.
Забрал и уехал. Даже с собой не позвал. Но хоть «спасибо» сказал. И на том… спасибо.
— Кто-то влюбился, я смотрю! — пропела Ритка.
Я фыркнула. Но, в общем-то, обсудить соседа жуть как хотелось!
— Симпатичный, да? — с надеждой спросила я.
Будто от Риткиного ответа что-то зависело.
— Ничего так.
Ритка — бабушкина внучатая племянница, она старше меня на два года и невероятная красавица. Правда. На нее на улице даже взрослые парни оглядываются. Если бы в тот день она малышню купать водила, этот Руслан уже был бы у ее ног.
— Но не в моем вкусе, — сказала Ритка. — Мрачный он какой-то.
— Слушай, — задала я наконец давно мучивший меня вопрос, — а он первый раз, что ли, приехал? Я его раньше никогда не видела.
— Да нет, вроде каждый год приезжает… — Ритка задумалась. — А, нет, вру. Его пару лет не было видно. А до этого вы, наверное, просто не совпадали, в разные месяцы приезжали.
— Наверное, — вздохнула я. И тут меня осенило: — Скажи бабушке, что на велике покатаюсь, ладно? Пожалуйста! Я к обеду вернусь!
У нас в сарае пять велосипедов стоит. Какой-то купили, какой-то соседи отдали, даже мамин старый хранится. Его папа в этом году перебрал, починил, как новенький стал. Только он без скоростей. Иногда мы на речку на великах ездим, но редко. Нам пять штук на всех не хватает, а идти вместе веселее. Руслану я самый лучший отдала (пусть не думает, что у нас тут одна рухлядь!), новый совсем, двадцать одна скорость, узенькое сиденье, велокомпьютер… Даже не помню: как он у нас появился?
Пришлось мне на мамином кататься, из оставшихся только он мне по размеру подходит. Но мне даже нравилось. Здорово же: мама на нем в детстве каталась, а теперь я!
Я всю деревню объехала, но Руслана не встретила. Один раз что-то мелькнуло в конце главной улицы, вроде как парень на велосипеде, но, может, это и не он был. И сразу как-то скучно стало.
Как же круто снова на велик сесть! Особенно когда это ТВОЙ велик! Может, если все рассказать, она мне его вернет? Но спрашивать было как-то совсем уж стремно. Я вежливо — очень — поблагодарил и поехал скорее.
Обожаю скорость! И чтобы ветер в лицо! Я сбросил все данные на велокомпьютере, пусть все заново начнется, как новая жизнь! Объехал всю деревню, сгонял на пристани, думал еще на Гнилушку съездить, но понял, что ухаживали за моим велосипедом плохо. Если вообще ухаживали. Тормозные тросики растянулись, переключатели сбиты, про смазку я вообще молчу. Поди, с прошлого лета никто не доставал его. Я вдруг такую жалость к нему почувствовал, будто он живой конь, оставшийся без хозяина. Я вернулся в деревню и завез велосипед во двор. Инструменты-то должны сохраниться, аптечка. Или велосипед у нас теперь «то-что-нельзя-называть»? Порылся в своей комнате, нашел в нижнем ящике стола. У смазки даже срок годности не кончился. Ну круто!
Вообще я люблю с велосипедами возиться. Запах резины люблю и что я все в них понимаю, как они устроены. Может, я даже в веломагазин пойду работать, когда школу закончу. Или свой открою. Вот все в обморок упадут! Руслан Григорьев стал просто продавцом великов! Не юристом, не экономистом, не врачом даже! Просто велосипедами торгует! А вот и торгую! И счастлив! Потому что лучше велосипедов ничего нет!
Я так увлекся, что не заметил, как Оля подошла. И ахнула. Я промолчал.
— Русик… Руслан! Только не говори, что ты кататься собрался.
— Я уже покатался.
Молчит.
— Все в порядке со мной, как видишь.
— Русик, ты же не потребовал его назад? Это некрасиво — забирать сейчас и…
— Мне дали покататься.
— …Как-то это нехорошо.
Ага, а отдавать мои велосипеды без спросу — это нормально.
— Что ты молчишь, Руслан? Ты поставил меня в ужасное положение!
— Я просто взял покататься. Сейчас все настрою и верну.
Я сказал это самым холодным голосом, на который был способен. Я не мог ей в открытую сказать, что я думаю по поводу всего этого, но должна же она понять!
За ужином Оля явно решила устроить разборки — это было видно по ее нахмуренным бровям и тому, как она смотрит на меня. Наконец она прокашлялась и сказала:
— Русик, я хочу извиниться, что отдала твой велосипед соседям без твоего согласия. Это было вызвано известными обстоятельствами и нашим беспокойством; ты понимаешь, я надеюсь. Конечно, вернуть этот велосипед невозможно, но мы с дедушкой купим тебе новый. Сейчас вряд ли получится, да и ты уезжаешь через две недели, но в следующем году — обязательно.
Люблю, когда взрослые признают свою вину, — сразу чувствуешь себя человеком. Только как прожить эти две недели?
Руслан велик вернул только вечером. Вот он покатался, а! Вежливо поблагодарил и долго мялся, будто хотел спросить что-то и не решался. Ну и что, вы думаете?
— Можно, — говорит, — я буду брать его время от времени? А то у меня своего здесь нет.
И посмотрел так странно.
— Бери, конечно!
Жалко мне, что ли?
Он ушел, а я зачем-то села на этот велик и поехала к реке, хотя уже накаталась вроде бы. Но было приятно ехать и думать, что совсем недавно он тоже так сидел, и его руки держались за ручки в этих же местах, и… ну, в общем, понятно. Я влюбилась. Но так странно: я раньше бы обязательно страдала, мучилась, рассказала бы о своей любви Маше, Янке и всем на свете! А сейчас мне никому не хочется ничего говорить. И страдать не хочется. Мне весело и легко почему-то!
Тут я заметила, что велик не скрипит, как вчера еще скрипел. Я глянула вниз, на звездочки. Ну точно! Он его смазал! Ничего себе! И охота ему с чужим великом возиться? Или он… я прямо чуть не свалилась.
Он что, для меня старался? Я ему нравлюсь?!
Тише, Ли, спокойно, дыши ровно. Нет, ну а правда! Стал бы он возиться с чужим великом, если бы не…
И был еще один разговор. У мамы с папой, три года назад. А я подслушал. Папа что-то говорил, таким голосом, какой бывает у него, когда он хочет заорать, но надо сдерживаться. Я не слышал, что он говорит. Я слышал, как мама отвечала:
— Андрей, я не готова. Вот мне сейчас совсем не до этого, понимаешь? Знал бы ты, какой у меня на работе завал! Да и вообще… не хочу я. Что тебе, Руслана мало? Чудесный парень. Хватит нам и одного, я не готова посвятить всю свою жизнь воспитанию детей. И как представлю опять все эти больницы, и будто домашний арест, и бессонные ночи, пеленки, бутылочки… Ну понятно, что няня, но я даже две недели в отпуск сейчас уйти не могу, ты же знаешь, не говоря уж о декрете… Да и не хочу я. Я все уже решила. На среду к врачу записалась.
Я чувствовал запах табака. Мама курила очень редко, но иногда случалось. Это было года три назад, и я ничегошеньки тогда не понял. А сейчас вот понял. Что у меня мог бы быть родной брат. Или сестра. Но не будет, потому что мама решила, что ей одного меня хватит. Самое дебильное, что я сам не знаю, радует меня это или огорчает.
Вот уж не подозревал, что мне когда-нибудь придется думать о своем отношении к абортам…
Мама с дядей Гришей сегодня опять чуть не поругались. Бабушка даже велела им прекратить, а то Марьяшка заревела, испугалась их громких голосов. Кому нужна эта политика? Будто больше говорить не о чем!
Вечером я слышала, как папа с мамой спорят о том споре с дядей Гришей, и папа говорит:
— Какой в этом смысл, Юльча? Каждый все равно останется при своем мнении. Но, знаешь, ты тоже очень категорична…
— Что значит — я категорична? Ты что, согласен с Гришей, что…
— Дело не в том, согласен я с ним или нет, — перебил ее папа. — Просто у тебя даже мысли не возникает, что есть люди, которые могут думать и чувствовать по-другому, а так нельзя…
— Знаешь, ты не прав!
— Ну вот! И ты всегда во всем так! Заставляешь всех заниматься йогой…
— Я уже не заставляю никого!
— …Даже не спросив, а может, нам это неинтересно.
Если родители начали друг друга перебивать, значит, это уже настоящая ссора. Я вжалась в подушку. Я ужасно боюсь всяких ссор. Мама рассказывала, что я в детстве такая чувствительная была, что им с папой даже спорить нельзя было ни секунды — я сразу в рев уходила.
Я просто ужасно боюсь, что они разведутся. А что? У нас в классе у многих родители в разводе. У моей подружки Катьки, например, тоже. Я бы умерла, если бы мои развелись! А Катька — ничего, ездит к папе на каникулы, хвастается потом подарками от него, всегда крутыми. А у ее мамы теперь новый муж. И Катька с ним тоже нормально общается. Мне кажется, я бы так никогда не смогла! Она только переживала, что ее мама второго ребенка не хотела рожать, говорила:
— А если и с ним разбежимся? Я двоих не потяну одна.
Странно так думать. Ну, как бы заранее планировать, что разведутся. Но потом у Катьки все-таки родилась сестренка! Такая пышечка! Я люблю всех малышей, я, наверное, в дедушку! И люблю, когда их много! Так интересно наблюдать, как они друг с другом общаются, как растут. Когда я вырасту, у меня будет как минимум пятеро детей! Как у бабушки Наты! А может, даже семь! Но никак не меньше трех!
Я взял планшет и завалился на кровать. Но как-то быстро стало скучно. Был бы интернет… полазил бы, посмотрел, какие велики сейчас продаются, а то они выберут, угу.
У Сидоровых сегодня какой-то праздник. Столько народу съехалось, просто тьма! У нас столько родственников на всем белом свете нет, даже если самых дальних вспомнить, с кем мы и не общаемся даже. А к ним всё едут и едут. И каждый новый гость — всплеск радостных возгласов, будто министр какой приехал. Вот прямо всем-всем они рады. Эти бурные приветствия и взрывы смеха докатываются до меня, как волны. Накатило, отхлынуло, стало просто ровным веселым шумом, потом снова нахлынуло.
Я люблю море. Мы каждый год ездим. Так родители решили: летом — на море, на зимние праздники — в какой-нибудь познавательный экскурсионный тур. Мне нравится. Мы всю Европу объехали. Но море я все-таки больше люблю. Особенно если отель на первой линии и родители одного на берег отпускают.
Лучше всего, когда совпадает. Когда и море, и всякие экскурсии. Есть же такие страны. Мне, например, поэтому Франция нравится и Италия тоже. Там есть что посмотреть. И море тоже есть.
Море Сидоровых шумело совсем рядом. Где-то в нем есть маленький островок по имени Лиза. Ли. Так хочется пойти на велосипеде покататься, но неудобно сейчас туда врываться, в разгар праздника. Я лежал в темноте, слушал это море. У меня тут тоже был будто остров. Остров с одним-единственным жителем. Вокруг темнота и тишина. Оля в соседней комнате учит Артема читать, а то пять лет человеку, а до сих пор ни одной буквы не знает. Алине и Жене вечно некогда этим заниматься. Меня читать тоже Оля научила. Она в этом деле мастер.
Я подумал, что у Оли тоже есть свой остров — книги, много-много книг. Она тоже одна на своем острове, но ей, похоже, не скучно. Может, острова для того и нужны? А какой остров у Вадима? Я не знаю. Он сам как остров. Хорошо охраняемый рифами молчания, скалами интеллекта и бастионами холодной вежливости. Иногда и хочется подойти поближе, но сплошные мели и рифы. Я и не подхожу, смотрю издалека. Жду, когда он сам позовет.
Мне было интересно лежать в темноте, разглядывать потолок и думать, что все мы — островитяне. У каждого — свой остров. С неповторимыми очертаниями берегов, цветом прибрежной воды, особенным воздухом. Разные деревья растут на наших островах, разные птицы живут и звери. У Оли — суровый северный остров. Камни, вереск, продуманные выстроенные фразы. Лето короткое и ласковое, как редкая улыбка. Все мы — острова.
Какой-то бред лезет мне в голову. Я вскочил и вышел в сад. У Сидоровых снова захохотали, и я различил вдруг голос Лизы, как она что-то рассказывает, а все смеются. Над ней? У меня почему-то вспыхнули щеки, кровь прилила к голове, будто это смеялись надо мной.
У нас не принято. Совсем не принято смеяться друг над другом. Если попытаться объяснить нашу семью одним словом, я бы выбрал слово «уважение». Мы уважаем интересы друг друга, личное пространство и личные секреты. Бывают, конечно, редкие исключения, вроде моей ссылки сюда или велосипеда. Как-то в детстве я пытался вести дневник, около года что-то записывал туда, чушь, наверное, какую-нибудь, я его сжег на даче потом. Так вот, я никогда его не прятал, потому что мне даже в голову не могло прийти, что кто-то сунет нос в мои тетради! А потом в какой-то книжке прочитал, что у девчонки личный дневник прочитали. И что, мол, надо было прятать. Дебилизм такой! Это же мой дневник! Мои родители ни за что бы не сунули в него нос. Как никогда и ни при каких обстоятельствах они не заходят в мою комнату, не постучав! Поэтому я, например, никогда не боюсь говорить вслух о своих желаниях родителям, не боюсь, что они посмеются или отмахнутся. Папа говорит, что уважение к желаниям другого человека лежит в основе гуманистического общества. Я только недавно начал понимать, что это значит вообще. Даже сочинение по обществознанию на «пять» написал на эту тему. Аннушка прямо чуть не расплакалась от восторга, готова была вслух зачитать, но я не позволил.
А отдать мой велосипед соседям без моего согласия? Где тут уважение?
У Сидоровых в саду устроена песочница, сейчас там штук пять мелких копошилось. Я нашел глазами Лизиного брата, того, с реки. Как уж его зовут? Вот ведь, забыл…
— Эй!
Он вскинул глаза, улыбнулся и сразу подбежал, будто только затем тут и сидел.
— Привет!
— Привет. Можешь Лизу позвать?
Он кивнул и как заорет:
— Ли-и-и-и-и! Тебя зову-у-у-у-ут!
Чуть не пришиб его. Зачем орать-то? Я представил, как там у них за столом все смолкли и посмотрели на Лизу.
— Сходить не мог? — процедил я сквозь зубы.
Он безоблачно улыбнулся:
— Вон она идет!
Не знаю, может, я ее без этой подсказки и не узнал бы. Я привык видеть ее в растянутой футболке и шортах, ну, или в сарафане простом каком-нибудь. А тут она выступила из темноты сада в освещенный круг песочницы: на ней было темно-синее платье, бусы — белые горошины, туфли на высоченном каблуке. А главное — лицо. Ну, какое-то совсем другое. Не ее даже. Может свет так падал, я не знаю.
Она подошла к забору, самодовольно улыбнулась. Будто знала, зачем я ее позвал. Будто она придумала какую-то такую веревку, чтобы держать меня на привязи, и радуется теперь.
— Привет, — сказал я как можно наглее. — Велик дашь?
— Да конечно, велосипед — это предлог! Ты ему нравишься!
Мы с Машей и Янкой мыли посуду. Сегодня Марьяшке годик исполнился, у нас большой праздник был! Марьяшка ужасно хорошенькая! Я бы ее всю зацеловала! И она совсем не капризная, ко всем идет, всем улыбается!
Все-все к нам приезжали, еле поместились за столом во дворе. Только посуды теперь — гора! А мыть, конечно, нам. Мыли ее в пяти тазах. Каблуки и платье я уже сняла, но волосы еще не распустила и макияж не смыла. Поглядывала на себя в старое мутное зеркало над раковиной во дворе. Так круто, что Руслан увидел меня — вот такой!
Машка с Янкой вовсю строили теории. Я для вида сопротивлялась. Но вообще-то было приятно.
— Да ему правда захотелось покататься. Представьте, велика нет…
— Ага, или тебя увидеть! Они вообще-то не бедные; любил бы кататься — давно бы купили ему хоть велосипед, хоть мотоцикл!
— Что ты как маленькая, совсем ничего не понимаешь? Отличный предлог!
Мы засмеялись. Мне так хорошо-хорошо сделалось оттого, что девочки думают, будто Рус в меня влюбился! Даже если это не так, все равно! Мама говорит: «Мечтать не вредно, вредно не мечтать!» Очень вредно! Я постоянно мечтаю! Вот мечтаю, что скоро Рус вернется и, перед тем как отдать мне велосипед, придержит его чуть-чуть, а я буду по другую сторону от рамы, и он вдруг меня поцелует. Я еще ни разу не целовалась. Хотя уже влюблялась. Два раза. Но всегда безответно.
Я ждала его полночи точно! А может, до самого утра! Даже когда бабушка велела ложиться спать, даже когда все уснули. Я лежала между Машей и Риткой и прислушивалась как дура: вдруг услышу, как зашуршат шины по дорожке, вот-вот сейчас уже, через минутку… а потом калитка скрипнет — мы не закрываем ее даже ночью. Он, может быть, стукнет в окно, или я сама уже выйду.
Но он не приехал. И мне так обидно стало! Я ведь даже макияж не смыла, хоть и пришлось выслушать от Нади лекцию о том, как это вредно! И я ждала! Выпросила у Янки ее красивую ночнушку (тонна насмешек!!!)! А он не приехал… Дурак!
Ну закатался. Ночью в деревне совсем по-другому. Честно говоря, я первый раз ночью за ворота один вышел. Там такая тишина! Просто оглохнуть можно! Будто ты один посреди огромного океана. У нас дома даже в самый поздний час нет такой тишины. А здесь вроде и есть звуки (собаки иногда потявкают, калитка скрипнет, сверчки поют), но они все будто тоже тонут в тишине, будто глохнут. Я объехал всю деревню, доехал до реки, но купаться не стал — страшно одному, да и не хотелось. Потом до дач доехал, но там тусовалась какая-то компания, я не стал соваться. Я ехал, и ехал, и все не мог остановиться. Будто кто-то гнался за мной!
Я не думал, что они так быстро разойдутся, эти Сидоровы. У нас гости могут до утра сидеть, всякие разговоры разговаривать, то политику обсуждать, то литературу, а потом еще сядут кино смотреть и будут обсуждать его полночи. А тут — час ночи всего, а все окна темные и тихо. Я постоял у калитки и пошел домой. Завтра верну, что такого-то? Все равно ведь это мой велик.
Сейчас еще с бабушкой объясняться. Иногда мне кажется, что я и правда делаю все это назло.
— Руслан!
— Оля, я сразу прошу прощения, я опоздал, я виноват!
— Ты даже не сказал, куда ты ушел…
Она стояла на крыльце: высокая, худая — даже и не скажешь, что она моя бабушка. Она всю жизнь такая: следит за фигурой, за лицом, здоровое питание, пробежки, фитнес, все эти баночки с кремами… Я вдруг поразился этому несоответствию (а раньше просто не задумывался): она, Оля, — и вся эта деревня! Как это вообще могло случиться? Она должна жить в большом городе, если не в Москве или Питере, то хотя бы, как у нас, в миллионнике, чтобы и театры, и филармонии, там, какие-нибудь, музеи… Мы бы с ней гуляли у нас по набережной, разговаривали; она, наверное, так много всего знает!
Они раньше в Прибалтике жили, в Риге. Я только все время забываю, Литва это или Латвия. Оля не любит говорить о той их жизни. Будто ей до сих пор больно, что она здесь, а не там. Будто она все еще не может смириться с потерей. Я пробовал поспрашивать Вадима, но он тоже был немногословен. Сказал только:
— Мы всё там потеряли.
Иногда ему вроде и хочется поговорить-повспоминать, но он будто пообещал себе не говорить про ту жизнь. Мне даже раньше казалось, что там какая-то сумасшедшая тайна, с убийствами, предательствами, что-нибудь совсем мутное и страшное. Но сейчас я думаю, что это он Олину боль не хочет ворошить. Им, наверное, пришлось уехать, как многим русским из Прибалтики после распада СССР. И он будто виноватым себя чувствует, что они теперь здесь, а не там. Хотя его вины вроде никакой нет. Так обстоятельства сложились.
Иногда вспоминают свое рижское детство папа с Алиной. Вспоминают, как жили в огромной квартире, которая занимала целый этаж старинного особняка. Это потому что Вадим — очень крутой хирург и в Риге был заведующим больницей, поэтому им такую квартиру дали. Папа вспоминал, что там были лепные потолки, а перила в подъезде такие, что можно было лечь животом на них и скатиться. Алина все время вспоминала какой-то парк и кондитерскую на углу двух улиц, название которых я забыл. Хотелось бы мне поехать в Ригу, чтобы все это увидеть! Надо уговорить папу. Странно, что он сам ни разу не подумал об этом. Ну, чтобы свозить нас с мамой туда. Все-таки это его родина.
В Риге у Оли остался родной брат Андрис. От него приходят красивые открытки к праздникам. По обычной, «живой» почте. Оля складывает их в жестяную коробку из-под печенья и иногда перечитывает. И, наверное, тоже посылает ему в ответ открытки. Во всем мире только эти двое, наверное, переписываются по обычной почте.
Интересно: как они здесь оказались? Конкретно в этой деревне? Ничего я про них не знаю… Кажется, это Вадимовых родителей дом. Они сюда переехали, потому что надо было ухаживать за его мамой — она сильно болела перед смертью. Вот они и переехали в эту деревню среди унылых полей, редких дубовых рощ и ленивых ериков. Пойма. Точно. Именно так называется это место. Пойма реки Каришки, притока Волги.
Ничего менее подходящего Оле я даже представить не могу. Прабабушка давно умерла, а они всё живут здесь и живут. По привычке, что ли?
…— Оля, прости.
— Русик… Почему ты с велосипедом? Ты что… ты его забрал у них? Русик, это некрасиво, я же им отдала, и я не говорила, что…
— Да нет! Взял покататься. Завтра верну. У них спят уже.
Я прислонил велик к стене дома, поднялся на крыльцо. Оля вдруг притянула меня к себе, поцеловала в щеку. Но я заметил: принюхивается, проверяет, не курил ли. А может, это мне показалось.
— Иди спать, — сказала она.
Я умылся, пошел в свою комнату, а она сидела в кресле у торшера, читала книгу. Одна на своем острове.
Велик я утром вернул. Лиза как-то странно плечом дернула и разговаривала со мной надменно-обиженно. Ну и что бы это значило?
Сегодня меня опять отправляли на речку! Одну! С малышами! Только теперь еще и Зойка с Катей! Меня аж в жар бросило, а потом я разревелась, потому что никто не хотел меня слушать, все сразу начинали:
— Мы все заняты! Ты что, не понимаешь! Что такого сложного!
Тут я и не выдержала!
И сказала, что такого сложного!
Как они чуть не утонули у меня!
И вообще!
Вы бы их лица видели…
И Васькины глаза, как он на меня уставился. А что мне было делать? Опять с ними идти?! Да ни за что!!!
— Я ничего не поняла, — сказала Настя и села на скамейку. И смотрит так на меня, что хоть на стену лезь. — Все сначала, пожалуйста, четко и внятно. А вы брысь отсюда! — это она уже малышам.
И мне пришлось рассказывать. Как я играла с Марьяшкой у берега, как Васька с Дёмой плавали недалеко… ну, я сказала, что недалеко, — а что мне еще надо было сказать? Будто они меня слушают! И как их тот парень спас. И как они попросили ничего не рассказывать. Меня опять накрыло тем ужасом. И жалко так себя стало. Ну чего они все накинулись? Попробовали бы сами за всеми уследить!!!
— Как ты могла, Лиза? — у Насти такие глаза стали, будто она старше бабушки. — Как можно было мне об этом не рассказать? Я же мать, я должна знать о таком…
— Он сам попросил!
— Да мало ли что он попросил! — возмутилась Надя.
Настя обхватила руками живот, будто хотела защитить от меня хоть этого малыша.
— Тебе нервничать нельзя, — прошептала я, хватаясь за эту соломинку. Тогда-то я совсем об этом не думала.
— А теперь она не нервничает, конечно! — опять вклинилась Надя.
Настя вообще добрая. А Надя — не очень. Ну, то есть не то чтобы недобрая, просто она любит командовать. И разговаривает все время, будто приказы отдает. Я думаю, это потому что она тренером по плаванию работает, привыкла кричать и в свисток свистеть. Мы с ней никак не можем общий язык найти. Но на Надю мне почти все равно, а вот Настя… Ей ведь правда нервничать нельзя…
— Я вообще не понимаю, как вы могли все это скрыть, — сказала мама и смотрела на меня так, будто я ей совсем чужая, будто она меня даже не узнаёт.
— Сами виноваты, — подала от плиты голос бабушка. — Нечего ребенка одного на речку отправлять, да еще и с малышами.
— Да мы все заняты были! — возмутилась Надя.
— Ничего. Всех дел не переделаешь.
Я потом видела, что Настя с Васькой разговаривает один на один. Ну все. Я предательница и клятвопреступница. Вообще меня меньше всех они любят… ну, все они.
И что про меня теперь Руслан подумает?
Я к бабушке подошла, обняла ее.
— Спасибо, баб.
Она молча, как обычно, по спине меня погладила.
— Будешь чай с пирожками?
Я кивнула. Чай с бабушкиными пирожками — это самое то сейчас.
— Давай с ревенем сделаем? Я как раз утром нарвала.
И мы с ней гору пирожков напекли. С ревенем и ежевикой. И все, между прочим, ели, даже Надя!
Сегодня эта Лиза мне приснилась так, что… я вообще теперь не знаю, как ей в глаза смотреть!
И тогда я придумала, что напишу бабушке стихотворение на день рождения. Потому что после того, как все узнали про тот случай на реке, я будто одна осталась. Меня и раньше-то меньше всех любили, серьезно. Я знаю, вы скажете, что это только так кажется и все такое, но это на самом деле так. Вот, например, мама моя: Савка — первенец, любимец по определению, к тому же, когда он был маленький, она училась и оставляла его на сессии бабушке, и теперь у нее чувство вины, что она Савке чего-то там в младенчестве недодала, какой-то любви и ласки. Ага, стоит только посмотреть на этого лба — сразу станет ясно, что ему не то что недодали, а дали всего с лихвой! А Дёма, понятно, младшенький, любимчик, солнышко, да еще ее копия! Папа тоже — понятно, ему интереснее с мальчиками, все папы мечтают о сыновьях.
Да что там! Стоит только послушать, какие истории они любят рассказывать про нас в детстве, и все сразу станет ясно. И Маша, и Янка, и даже Ритка — все в детстве были умницами послушными, куда посадишь, там и сидят, а Лиза — огонь-девка (это дядя Гриша так про меня говорит), спасу от нее нет, ни секунды на месте! Мне кажется, они все врут! Я про себя такого вообще не помню!
А сейчас тем более все от меня отвернулись и только делают вид, что ничего не случилось и они относятся ко мне как раньше. Но я-то чувствую! Все эти взгляды и намеки! Да если бы Дёмочка утонул (тьфу, тьфу, тьфу!!!), меня бы вздернули на ближайшей яблоне!
Ну почему я не единственный ребенок?!
Только бабушка меня понимает!
Я написала стихотворение, оформила его как открытку — я хорошо рисую. И подарила бабушке прямо с утра, пока никто не видит. А то еще начнут выспрашивать, у нас же всем до всего есть дело! Но это не помогло! Потому что, когда все собрались, и сказали первые тосты, и подарки подарили, дедушка встал и достал откуда-то мою открытку!
— Вот, — говорит, — а Лиза бабушке стихотворение написала!
И начал его читать! Прямо вслух, при всех!
Я, честно говоря, сразу же сорвалась и убежала. Сидеть и слушать, ага, конечно! Я спряталась в сарае, где велосипеды стоят, и заплакала. Ужасно обидно! Зачем бабушка это сделала, зачем показала деду? Я ведь только ей! А она… И зачем ему надо было обязательно вслух читать?! У нас вот всегда, всегда так — совершенно невозможно, никаких секретов, никаких тайн, просто ужасно! Ничего никому доверить нельзя, сразу всем все известно! И стихотворение совсем ужасное получилось! Когда я его про себя читала, мне казалось, что хорошо все, рифма есть и смысл, а когда дедушка стал вслух читать… Это ужас какой-то, а не стихотворение! Так что извините, я его никому больше не покажу, порву и выброшу, забуду навсегда!
Я вдруг подумал, что вот папа и Алина — они совсем разные, даже внешне не похожи. Но когда они вспоминают свое детство в Риге, оказывается, что у них так много общего! И сразу видно, что они росли вместе, не как мы с Артемом — видимся раз в год, да и вообще мы будто из разных миров. А папа с Алиной хоть и живут далеко друг от друга и видятся редко, но на самом деле — вместе. У них будто есть какая-то сила, тайная. И я подумал, что, может быть, для того и нужен родной брат или сестра, чтобы потом, когда станешь взрослым, было что вспомнить? Чтобы было общее детство.
Теперь они все говорят: «Ну, Лизка, ну ты даешь! Настоящий поэт!», а я от стыда не знаю, куда деться. Будто залезают под кожу, будто вот самое личное выскребают! И мне хочется убежать на край света от всех! Правда, мама подошла, когда я уже легла (я специально и легла раньше всех, ну их), обняла меня и прошептала:
— Какая ты молодец у меня, доченька!
От ее слов мне, конечно, потеплело. Но на бабушку я все равно обиделась!
Бабушка с утра меня поймала. Я вообще-то в туалет шла. Он у нас на заднем дворе, у курятника. И заспанная была, а то бы я увернулась как-нибудь. Сделала бы вид, что не вижу ее. Бабушка встает ни свет ни заря, ставит самовар, делает там что-то на кухне. В общем, поймала. Обняла, покачала из стороны в сторону. Ну, сейчас начнется. Как бы мне сбежать и спрятаться? Я вчера уже наслушалась; пусть все всё забудут, я порву и выброшу эту дурацкую свою открытку!
— Лизок, ну что ты обижаешься? Я и не думала, что это секрет, что не надо вслух, что это личное… Но мы же одна семья, у нас не должно быть секретов…
Ну да, да, сто раз уже слышали! «Семья, семья»! Нет, я, конечно, рада, что все они у меня есть, я их люблю, но иногда мне кажется, что мы… как бы это сказать? Слишком дружные, что ли. Ну, что можно бы оставлять место для секретов и какое-то… личное пространство, вот!
— Ну прости меня, старую, не подумала… — сказала тут бабушка.
Я чуть не грохнулась! Честно! Я даже забыла, что в туалет хочу! Чтобы у меня бабушка попросила прощения?! Или вообще кто-то из взрослых?!
Сейчас снег пойдет, честное слово!
Снег не снег, а Руслан пришел за великом после обеда — мы еще не всех малышей спать уложили. Сначала он долго маячил у забора, посматривал. Потом кивнул мне, потом махнул рукой: иди, мол, сюда! Вообще уже! Что я ему, мальчик на побегушках? То есть девочка. Ну, подошла.
— Можно велик взять?
Мне почему-то так обидно стало! Ему только велик и нужен! И я сказала ни с того ни с сего:
— А можно с тобой?
Он так нахмурился… я чуть не разревелась! Ну и пожалуйста! Ну и не надо!
— В смысле? На раме, что ли?
— То есть? Ой, нет, у нас еще есть! Я на своем.
Ну, то есть на мамином. Вот где справедливость? Почему он должен кататься на моем крутом велике, а я — на раздолбанном мамином? Мог бы предложить поменяться!
Не предложил. Так и поехали. Я за ним не успевала вообще-то. Прямо устала его догонять!
— Эй! — не выдержала все-таки, крикнула. — Подожди!
Он остановился и так посмотрел… в общем, надо было срочно что-то придумать, и я бухнула:
— А ты был на острове?
Сам не пойму: чего я такой мрачный? Я ведь даже обрадовался, что Лиза со мной поехала… Я, наверное, даже хотел этого. Но так себя вел… как последний придурок, в общем. Гнал на полной скорости, совсем ее не ждал, а у нее ведь велик старый, такая развалюха… Ехал, ругал себя и все равно ехал. Дебил я какой-то.
А потом она предложила на остров ехать. Я даже не слышал про такой. Он оказался у черта на рогах, мы ехали и ехали, а она все говорила:
— Еще немножко осталось!
Уже и дачи проехали, и кладбище. Поднялся ветер, и как-то потемнело небо. От близости кладбища, наверное. Я в этой стороне ни разу и не был. Может, Лиза давно хотела сюда поехать и боялась одна, поэтому меня позвала?
— Смотри! — закричала вдруг Лиза так, что я чуть не свалился.
Мы как раз выехали на открытое место, и в просвете между деревьями было видно реку и много неба. А в небе летели перекати-поле. Небо стало серым, темным, наполненным дождевыми облаками, и на фоне этих облаков, как потухшие китайские фонарики, плыли большие травяные шары. Лиза догнала меня и встала рядом. А я и не заметил, что остановился. Мы смотрели в небо. Там гулял ветер; чувствовалось, что он ровный, большой, сильный. Чувствовалось, что ему поднять с земли и отнести на другой конец земли вот эти перекати-поле ничего не стоит. И даже нас поднять — пара пустяков.
— Будет дождь, — сказала Лиза. — Вернемся?
— Далеко еще до острова?
— Нет, вон за той горкой.
Я помолчал. Возвращаться не хотелось. Скукота дома. А тут такой ветер и такое небо.
— Может, мимо пройдет.
И мы поехали дальше по еле заметной тропинке, которая расплеталась, разветвлялась и все время хотела увести в сторону, а над лесом, в суровом предгрозовом небе, очень высоко, плыли эти шары из травы. И было ощущение, что мы внутри какого-то кино и вот-вот начнется апокалипсис. Только соответствующей музыки не хватало.
Это был большой остров, заросший дубами, тополями и шелковицей. С трех сторон его обмывала мелкая теплая река Каришка, а с четвертой — глубокий и студеный ерик Холодный. Детям никогда не разрешали в нем купаться. Слишком холодной и темной была там вода, и казалось, что он таит в себе много омутов и водоворотов. Высокие крутые берега обрамляли его, и нигде не было ни тропинки, ни спуска, чтобы спокойно зайти в воду. Там, где Холодный впадал в Каришку, была песчаная отмель, по которой можно было перебраться на остров.
— А велики? — спросил Руслан.
— Да что с ними будет? Тут неглубоко, — и Лиза первая зашла с велосипедом в воду.
— Может, лучше велосипеды тут оставить?
— Ага, ты что! Уведут, и не заметишь!
— Да ну, тут нет никого. А так вода попадет в звездочки, еще заржавеют.
— Ничего не попадет, тут мелко! А разбрасывать по берегу велики, знаешь ли…
Лиза резко замолчала, но спина ее красноречиво выражала все, что она не сказала.
— Вообще-то это мой велик! Был… — сказал этой спине Руслан и зашел с велосипедом в воду.
Не так уж мелко тут было. Выше колен. Но для велосипеда, конечно, не страшно. Просто Руслану вдруг расхотелось на этот остров. Ну, доехали, посмотрели, можно и домой. Тем более что погода и правда испортилась, вот-вот ливанет. Но Лиза уже почти перешла отмель. Слов про то, что велосипед его, она, видимо, не расслышала или сделала вид.
— Тут тутовника много, — сказала она. — Здесь раньше хотели тутового шелкопряда разводить, но что-то там не получилось. Хозяйство развалилось, а деревья остались. Может, еще ягоды не отошли.
— Что такое тутовник?
— Не знаешь? — Лиза вытаращила глаза. — Ну, ягоды такие… черные. Они везде тут растут. Пойдем, поищем!
Руслан пожал плечами и пошел за Лизой вглубь острова. Тропинка шла в горку, и по песку тащиться было тяжело. Велосипеды оставляли на песке четкие следы: рубчики, линии, ромбы. Лиза смотрела на них и думала: почему Руслан так странно сказал про велосипед? И почему он вообще такой странный? Как будто она силком заставила его ехать с ней на остров! Сам ведь согласился.
— Дождь, — сказал Руслан, стерев первую каплю со щеки.
И через минуту ливень обрушился на них с какой-то злой, упрямой силой. Он колотил так, что песок взрывался крохотными фонтанчиками.
— Бежим!
Они рванули под деревья, увязая ногами и колесами в моментально повлажневшем песке.
— Да-а… — протянул Руслан.
— Здорово, да? — восторженно сказала Лиза. Глаза ее сияли.
— Здорово?
— Ну, а чего? Здесь же ливни быстро проходят, а такая стихия… Я люблю ливни.
— Как мы добираться домой будем?
— Да пройдет он сейчас, и доберемся. Подумаешь!
— Всю дорогу размоет, — проворчал Руслан.
Он был уже не рад, что связался с этой Лизой.
— А я люблю приключения! — с вызовом сказала Лиза.
Футболка у нее промокла насквозь и прилипла к телу. Руслан старался не смотреть на нее. Она прислонила велосипед к дереву и подставила ладони дождю, будто здороваясь. Отсюда, с пригорка, была видна Каришка и другой берег с водонапорной башней, какие-то длинные серые здания — то ли склады, то ли бараки. Лиза никогда не спрашивала у деда, что на том берегу, хотя на острове они бывали каждое лето. Травяные шары перекати-поле плыли по реке. Наверное, дождь наполнил их водой, прибил к земле. А все-таки красиво они летели…
Стало холодно. И небо такое беспросветно-серое, будто нездешнее. И когда успели налететь все эти тучи? Ведь выезжали — была жара.
Над рекой сверкнуло.
— Раз, два, три, четыре, пять… — Руслана перебил громовой раскат, такой сильный, что Лиза присела и зажала уши. — Полтора километра до грозы.
— Откуда ты знаешь?
— Посчитал секунды между молнией и громом, умножил на триста, это расстояние в метрах. Физику, что ли, не учишь в школе?
— Учу, угу, — хмыкнула Лиза. — Но у меня к ней нет способностей. Я чистый гуманитарий.
Снова сверкнуло. Теперь они вместе считали, но каждый про себя. А сказали хором:
— Километр.
— С небольшим, — тихо добавил Руслан. — Значит, в нашу сторону идет. Может, обратно?
— В грозу? В воду лезть? Да еще и с железными великами? Ты вроде физику учишь в школе, — ехидно сказала она.
— Далеко еще.
Но сверкнуло снова, и стало ясно, что гроза совсем рядом, почти над ними. Набухшее тучами, потемневшее небо опустилось так низко, что казалось, только деревья не дают ему упасть, держат его на своих плечах. Оно крошилось молниями, грохотало громом, будто какие-то древние боги катали в небе каменные шары, двигали острова и небесные материки. Лиза с ужасом и восторгом смотрела, как вспыхивают в серой мгле серебряные ветви молний, как стена дождя отсекает их от дома.
— Слушай, — сказал Руслан, — надо, наверное, позвонить нашим, сказать, где мы, чтобы не теряли.
— А… ну да. Я телефон не взяла.
Сказать по правде, приезжая в деревню, Лиза свой телефон из рюкзака и не доставала — некогда было, да и незачем. Кто ей будет сюда звонить?
— Я позвоню.
Руслан набрал один номер, сбросил.
— Странно: говорят, что недоступен номер.
Набрал второй.
Лиза смотрела, как он хмурится, готовясь к разговору. Интересно, что он скажет?
— И она не отвечает. Что у них там?
— Грозой, наверное, выбило в поселке, тут такое постоянно.
— Тогда бы и здесь выбило.
— Может, здесь от другого поселка ловит или из-за реки.
Он снова набрал кого-то, потом еще. Наконец ему ответили.
— Алло! Мам! Это я! Я до Оли не могу дозвониться! Скажи им, что мы с Лизой… — он запнулся, посмотрел на Лизу, — с Лизой Сидоровой на острове! На острове, на который они… черт! — он опустил телефон. — Оборвалось. И сеть пропала, ни одного деления. Черт, черт, черт!
Руслан сел на мокрый песок, еще потыкался в телефон, потом аккуратно убрал его в карман шорт.
— Вообще-то моя фамилия Мицкан, — сказала Лиза.
— Очень приятно. А моя Григорьев.
Лиза помолчала. «Руслан Григорьев, — примерила она про себя. — Красиво. Так много „р“. Поэтому он и рычит все время».
— А Оля — это кто? — спросила Лиза.
— А? А, это бабушка моя.
— А почему Оля? Не родная, что ли?
— Сама ты не родная! Просто так… ну, принято у нас. Я и деда по имени зову, и маму с папой иногда.
Лиза смотрела на него во все глаза, даже про дождь забыла. Потом хмыкнула:
— Ничего себе… как на Западе. Сейчас это модно, да?
— Ничего не модно! — вспыхнул Руслан. — Просто… ну, так у нас. Мама своих родителей тоже по имени называет.
— А моя мама к своим — на «вы».
— Да ладно!
— Серьезно, — улыбнулась Лиза. — В корейских семьях так принято. У нас бабушка кореянка.
— Кореянка? Прямо вот из настоящей Кореи?
Лиза засмеялась.
— Да нет… ну, то есть когда-то давно — да. Но бабушка уже в Казахстане родилась, когда их депортировали из Приморского края. Она даже корейского языка не знает. Ну, отдельные слова только помнит. Ну и традиции некоторые. На «вы» вот…
— Ничего себе… как к чужим.
— Совсем нет! Нисколечко! У них очень хорошие отношения!
— А ты? Тоже на «вы» к своим?
— Неа, папа не захотел. Он как ты: не могу так, будто чужие… Но на самом деле у корейцев просто очень развито почитание старших. Я работу по истории писала про это.
— У нас вроде тоже… уважают. Не только старших, всех. Не знаю, просто так сложилось.
— Рус…
— Что?
— А вдруг нам ночевать здесь придется?
Руслан посмотрел на Лизу: она обхватила себя руками, переминалась с ноги на ногу, пытаясь согреться, и ему стало не по себе. А если правда?
— Нет, ты что, скоро дождь кончится и вода спадет, вот увидишь. Слушай, ты вся вымокла…
— Ты тоже.
— Надо какое-то укрытие найти.
Они огляделись. Деревья потемнели от дождя. Мокрая листва и трава блестели даже в сером свете пасмурного дня.
— Рус, мы, когда в прошлом году здесь были, видели, тополь один ветром повалило, вырвало с корнем и там как пещера получилась. Это надо вглубь пройти, по тропинке.
— Давай, только велики пока здесь оставим.
Лиза кивнула. Легко так Рус чужими великами распоряжается! А кстати…
— Рус! А почему ты сказал, что этот велосипед вообще-то твой?
— Потому что мой.
Он стал пристраивать велосипед понадежнее, прислонил к дереву, покачал, зарывая колеса в песок. А потом сразу пошел вперед по тропинке, даже не оглянулся на Лизу, и спина у него была такая неподвижная. Ничего не выражающая спина. Лизе хотелось заглянуть ему в лицо, но не будешь же перебегать и смотреть, что там на лице написано.
— Оля… бабушка то есть, — хмыкнул он, и Лиза смешливо фыркнула, — его твоим отдала.
— Почему?!
— Ну… ей не нравится, что я на нем езжу.
— Почему?!
— Откуда я знаю!
И он ускорил шаг. Больше Лиза не спрашивала.
Упавший тополь они нашли не сразу. Долго блуждали по тропинкам, Руслан пытался шутить, называл Лизу Сусаниным, Лиза сначала смеялась, потом стала огрызаться.
— Тутовник! — вдруг крикнула она.
— Мы вроде тополь ищем, Сусанин!
— Я вот есть хочу, а ты нет?
Лиза бросила на Руслана презрительный взгляд и потянула за ветку. Ее сразу окатило водой, но зато и ягод было много.
— Ешь давай, — сказала она Руслану, — а то неизвестно, когда теперь…
— Нет уж спасибо, подожду до дома. И вообще-то это шелковица.
— Это тутовник.
— Это шелковица. Она у нас в саду растет.
— И у нас растет этот тутовник.
Они замолчали. Руслан тряхнул соседнюю ветку. Лиза взвизгнула.
— Обалдел?! Я и так до трусов мокрая!
— Спасибо за подробности.
Лиза покраснела. Ягоды не лезли в рот. Но все-таки она выдавила:
— Ты вроде был сытый.
Рус помолчал. Наверное, пережевывал. Конечно, он же интеллигентный мальчик, не будет разговаривать с набитым ртом! Лиза поспешно вытерла губы и попыталась замыть пятнышко от ягодного сока на футболке.
— Вдруг ты права и придется ночевать, — сказал он деловито. — Так что давай уже искать твой тополь.
Смешно, что тополь они нашли сразу же после этого ягодного ужина. Только отошли от шелковицы и увидели его. Песчаная почва острова была ненадежным якорем для такого огромного дерева. Хватило сильного ветра, чтобы вырвать его из земли, задрав корни к небу, как будто многорукое чудище вскинуло десятки своих ладоней с покореженными растопыренными пальцами. Пространство под ними было небольшим, уходило вниз и вглубь, под ствол.
— Яма, — вздохнул Руслан.
— Скорее, пещера.
— Ямопещера, — согласился Руслан.
Корни дерева нависали над ямой; внизу было сухо и, кажется, гораздо теплее, чем здесь, наверху. Они стояли рядом, почти касаясь плечами, над ямой, рыжей от песка и глины. Выглядела эта яма-пещера вполне сносно, но Руслан понимал, что, если дождь не утихнет, их убежище скоро затопит.
— Давай притащим сюда велики? — сказала Лиза. — А то мало ли…
Они опять вернулись на берег. Ливень не прекращался, и Лиза начала волноваться. Она ужасно замерзла. Хотелось залезть под теплое сухое одеяло и уснуть. Хорошо бы еще чаю выпить. Из бабушкиного самовара.
— Не бывает здесь таких дождей, Рус! — сказала Лиза.
— Что? — Руслан не услышал ее из-за шума дождя.
— Не бывает тут таких дождей! — прокричала Лиза. — Здесь же быстро все: раз — ливень! Два — солнце, все высохло, жара!
Руслан пожал плечами. Ну не было раньше таких дождей, теперь есть. И вообще, откуда Лизе знать, она же не местная, приезжает на каникулы, как и он, а ведет себя так, будто всю жизнь здесь живет.
Но ему нравилось, как она его называет — Рус.
Он достал телефон.
— Ого!
— Что?
— Время уже вечер. Девятый час. Вот почему еще так темно.
— Девятый? — ужаснулась Лиза. — Меня дома убьют. Просто расстреляют.
— Поверь, это не самая главная наша проблема, — уверил ее Руслан, и они засмеялись. — Слушай, ну а серьезно, — сказал Рус. — Что нам теперь делать? Надо же как-то возвращаться. Давай бросим велики и перейдем так. Ну, риск, конечно, есть, вода проводит электричество, все такое, но не ночевать же…
— Пока мы перейдем, пока пешком дойдем… Мы к утру будем дома, даже если не заплутаем в темноте. Может, лучше здесь заночевать? А то еще уйдем неизвестно куда. Я в темноте точно заблужусь, у меня пространственный кретинизм.
«А еще там кладбище», — мысленно добавила Лиза.
— А как же расстрел? — съехидничал Рус.
— Ну… — Лиза вздохнула. — Мы им позвоним.
— Связи нет!
— Восстановят. Обычно быстро всё делают.
Молния ударила прямо в реку, Лиза взвизгнула. Рус схватил ее за руку, досчитал до десяти, чтобы успокоить понесшееся вдруг вскачь сердце. Он уже был согласен ночевать. Мокро, холодно и страшно, но лезть под молниями в реку, да еще и топать потом всю ночь — нет уж, спасибо!
— Придется ночевать, — сказал Руслан. — Но там вроде ничего, сухо?
Лиза только устало кивнула. Ей было так холодно, что хотелось забыть про гордость и прижаться к Руслану.
«Да и без всякого холода хотелось бы», — поддела она саму себя.
Вечерело. Не верилось, что они все же заночуют здесь. Что вот уже сейчас они залезут в эту ямопещеру и останутся тут на ночь. Это было так дико, так странно, что будто бы и не было. В яме было совсем темно, а дождь все лил, гроза стояла прямо надо островом и никак не хотела ни спадать, ни уходить.
— Ничего, — сказал Руслан, устраиваясь поудобнее. Он сел прямо на песок, а спиной привалился к стене из земли и спутанных корней. Лиза села рядом. — Подождем, пока стихнет гроза. Перейдем обратно на большую землю. — Он хмыкнул, Лиза тоже.
Будто они робинзоны, а до большой земли плыть три месяца. Еще он подумал, что Оля с Вадимом с ума сойдут, когда он вовремя не придет домой ночевать.
Лиза же думала совсем о другом. Она смотрела в одну точку, на торчащий из земли обрывок тополиного корня, и думала, есть ли у Руслана девушка. Там, дома. Ведь наверняка же есть, не может не быть. Ну а почему не может? «Потому что все лучшие парни всегда заняты, — грустно констатировала она известный факт, который так часто повторяет Ритка. — А он как раз самый лучший». Это было ужасно грустно, и Лиза шмыгнула носом, почти всхлипнула.
И вдруг Руслан притянул ее к себе, обнял одной рукой и сказал:
— Надо греться теплом друг друга. Мы же оба по 36,6. Это довольно-таки высокая температура, надо просто ее сохранить. Ты знаешь, что туристы, если холодно, раздеваются полностью и спят в одном спальнике, чтобы было теплее?
— Предлагаешь раздеться полностью?
— Был бы у нас спальник — предложил бы. А так… придется сидеть вот так. Устраивайся поудобнее.
У Лизы было много братьев — родных, двоюродных, троюродных. А еще дядьки, которые твои ровесники, и племянники, которые старше тебя. Так часто бывает в больших семьях. Некоторых родственников-мальчишек она и видела-то раз в жизни или только слышала о них. У бабушки они все жили одной семьей, спали на полу в большой общей комнате, бесились на речке, валялись на песке вперемешку. Но братья — это братья. Даже если он двоюродный-троюродный и вообще седьмая вода на киселе. С совсем чужим мальчишкой Лиза сидела так близко впервые. Вот чтобы прямо обнявшись. Она вдыхала запах его кожи и волос. Она делала вид, что спит, но на самом деле разглядывала его руку, обнимавшую ее, от кончиков пальцев до запястья. Рука была очень красивой. Лизе казалось, что внутри у нее разгорается что-то, какой-то огонь, не похожий ни на гнев, ни на страх, ни на обиду, но не слабее, а сильнее их всех. Она не могла понять, что это, и старалась, как настоящий йог, ровно и медленно дышать, чтобы справиться с собой. Правда, тут же потянуло в сон. Даже глаза стали закрываться.
«А вдруг я храплю? — вдруг пришло ей в голову. — Усну сейчас и захраплю! Вот ужас-то! Нет, если бы я храпела, Машка или Янка давно бы мне сказали… И Савка — мы же дома спим на соседних кроватях, он бы уж точно мне мозг выел…» Лиза вздохнула. Как они там? Волнуются? Ну, наверное. Если вообще заметили, что ее нет. «Конечно, заметили! — возмутилась она про себя и с горечью добавила: — Если посуду мыть некому…»
— Все будет хорошо, — пробормотал Руслан. — Скоро дождь закончится, и мы переплывем на тот берег. А велосипеды потом заберем. Никто их тут не тронет, пока вода такая высокая.
Гроза стихла только ночью, но сильный дождь шел до самого утра.
Всю ночь они спали сидя, обнявшись, и сейчас обоим было неловко, будто случилось что-то такое, о чем нельзя говорить, но и делать вид, что все по-прежнему, было трудно.
«Мы просто сохраняли свои 36,6, это ничего не значит», — повторяла Лиза, но все равно было радостно и хотелось улыбаться.
Руслан тоже прятал улыбку. Он проснулся оттого, что Лиза вздохнула во сне, и, открыв глаза, долго всматривался в ее спокойное красивое лицо. Красивое? Он не знал, какие лица считаются красивыми, а какие нет, но смотреть на Лизу ему нравилось так, что он изо всех сил сдерживал себя, чтобы не пялиться на нее все время. А пока спит — можно. Рука затекла, и спина тоже, хотелось встать и сделать зарядку, какую-то правильную гимнастику, его Вадим научил. Но будить Лизу не хотелось. Руслан тихонько подул ей в глаза. Просто не удержался — такие у нее ресницы длинные, так красиво сомкнуты веки. Она опять вздохнула и проснулась. Целую минуту смотрела Руслану в глаза, потом чуть отодвинулась.
— Ты как? — спросил Руслан. Голос почему-то был хриплый.
— Выспалась. А ты?
Руслан только улыбнулся.
— Дождь еще идет. Но надо выбираться. Нас, наверное, уже с собаками ищут.
— И с вертолетами, — улыбнулась Лиза.
Руслан все еще держал ее в кольце своих рук. Было холодно. Просто холодно. А так — теплее. Но Лиза завозилась и встала.
— Я сейчас вернусь, — сказала она и ужасно покраснела.
Руслан хотел ее успокоить, сказать, что ему тоже, в общем-то, туда надо, но не решился. Дождался, когда она вылезет из ямопещеры и скроется в зарослях, вылез сам и пошел в другую сторону.
Как же противно, когда нельзя зубы почистить! Лиза набрала полные ладони дождя, окунула в них лицо, потом прополоскала рот. Ладно, будем считать, что умылась. Она вернулась к месту ночевки первой и прыгала на месте, чтобы согреться. Мелкий нудный дождь еще шел, но уже как-то лениво, устало.
— Холодно, — сказала она, когда Руслан вернулся.
— Плохие новости.
— То есть?
— Пойдем.
Они вышли на берег Каришки. То есть правильнее было бы сказать, что это Каришка пришла к ним. Потому что вода подошла к самым деревьям, затопив песчаный пляж, пригорок, полянки с костровищами.
— Что это? — испуганно вцепилась в руку Руслана Лиза. — Рус, откуда ее… столько?
— Мне кажется, прорвало плотину. Иначе вообще не знаю, как это объяснить. И связи все еще нет. Тоже, наверное, из-за этого.
— Нам здесь не перейти. И не переплыть даже.
— Да. Течение какое-то бешеное. Знаешь что? Давай попробуем через ерик переплыть.
Лиза покачала головой.
— Там очень опасно. Он ужасно холодный всегда, а теперь тем более. И там глубоко. Сразу у берега глубина два метра, не меньше.
— Ну и что? Ты же хорошо плаваешь? Я тоже! Он не очень широкий.
— Ты его не знаешь. Нам дедушка даже под присмотром не разрешает в нем купаться.
— Слушай, ну попробовать-то можно. Иначе как выбираться?
Лиза кивнула. А что еще им делать? И так дома убьют.
Они спрятали велосипеды в ямопещере, забросали их ветками.
— Не переживай, мы завтра же вернемся за ними, — сказал Руслан.
— Это последнее, о чем я переживаю. Правда.
Холодный ерик разлился до самой кромки своих высоких берегов, поднялся до деревьев, подтопил траву и невысокие кусты. Лиза поежилась, глядя на черную стылую воду. Тот берег казался теперь бесконечно далеким.
— Ты так поплывешь? — спросил Руслан, оглядев Лизу.
На ней была футболка и коротенькие джинсовые шорты.
— Конечно! А что?
— Да нет, просто я… да нет, все нормально! Забей.
Лиза пожала плечами. Она так и не поняла, что хотел сказать Руслан. Сам он зашел в воду, даже не снимая своих модных льняных шорт и футболки. Сделал два уверенных гребка и поплыл. Лиза бросилась следом. И почти сразу ногу свело судорогой. Она закричала, глотнула воды, отчаянно залупила по воде руками.
— Ты чего? — прокричал Руслан с середины ерика.
Но Лиза не могла ответить. Боль и страх скрутили ее, отключили все мысли, тянули на дно. Руслан повернул обратно.
— Плыви, ты чего?
— Сусудорога…
— Черт!
Схватив Лизу за ворот футболки, Руслан потащил ее на берег. Она пыталась грести руками, но ноги тянули ее вниз. Когда Рус вытащил ее из воды, она повалилась на землю, закашлялась — ворот футболки чуть не удушил ее, но каменная икра левой ноги болела еще сильнее.
— Где? Нога? Какая? А, понятно. Вот тут? Потерпи, пожалуйста.
Он говорил, а сам стягивал с себя мокрую футболку и вот уже начал массировать Лизину окаменевшую ногу, разминал уверенно и умело, будто только этим и занимался всю жизнь. Даже сквозь боль Лиза чувствовала, какие у Руса сильные горячие пальцы. Она подумала, что Машка с Янкой от зависти умрут, когда она им расскажет. Нога расслабилась, судорога отступила. Боль не проходила, и Лиза знала, что нога будет болеть не один день — мама, когда носила Дёму, все время хромала, потому что ее ночами мучили судороги. Руслан перестал массировать, внимательно посмотрел на Лизу.
— Ты как?
— Ну, не считая того, что ты чуть меня не удушил, нормально.
— Я тебе вообще-то жизнь спас! Могла бы спасибо…
— О да, спасибо! — буркнула Лиза, не в силах справиться с каким-то глухим раздражением. — Учитывая, что ты меня сам в это втянул…
— Я втянул? А по чьей милости мы тут оказались? Чья была идея с островом?
— Я просто предложила! Мог бы отказаться!
— Да нормальный человек вообще бы такое не предложил!
— Значит, я ненормальная!
Руслан не мог понять, что с ней случилось. Как с цепи сорвалась! Лиза гладила икру, в глазах блестели слезы. Руслан сел рядом.
— Слушай, — сказа он, накручивая мокрую футболку на кулак. — Давай ты сейчас отдохнешь, успокоишься, полежишь, а потом еще раз попробуем.
— Не полезу я в твою воду!!! Я чуть не погибла!
— Лучше тут сидеть?
— Лучше!!!
Руслан в бешенстве хлестнул себя футболкой по ноге, вскочил и пошел вглубь острова. Лиза уткнулась лбом в колени, заревела в голос. Нога болела просто нестерпимо. И шея. Но не это главное. Главное — ушедший неизвестно куда Рус. Почему она такая дура? Ведь он и правда ее спас!
Руслан уходил вглубь острова все дальше и дальше. От обиды и злости в голове не помещалось ни одной мысли, только какие-то несвязные обрывки. Что теперь делать? Ждать, когда пройдет ее нога? Надо бросить ее здесь, раз такая дура! Но тут же Рус вспомнил, сколько тропинок, дорожек там, на той стороне и что он совершенно не помнит, как они ехали, даже примерно! Даже в какую сторону! Конечно, можно переплыть одному и идти хоть куда-нибудь, все равно он куда-нибудь выйдет. Ну а дальше что? Стучать в дома и просить помощи? Рус представил себя в этой роли, и его передернуло. Нет уж! Лучше сидеть здесь с этой психованной Лизой!
Руслан остановился. Куда он идет? Они на острове! Почему-то вспомнилась любимая фраза Вадима: «От себя не убежишь». Рус сорвался и побежал. Он бежал изо всех сил, бежал так, что ноги, начиная скользить по размытой дождем тропинке, все равно сохраняли равновесие и мчали его вперед, подальше от обиды, от злости на Лизу. Он выскочил на берег Каришки с другой стороны острова и закричал:
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!
Лиза устала плакать, всхлипнула, успокаиваясь, и в каком-то отупении уставилась на воду Холодного. «Хотела быть островом? — думала она. — Вот тебе, пожалуйста, целый остров в подарок. Только без маяка, лаванды, без лисиц в сосновой роще… Получай!» — Она вспомнила, как Рус стеганул себя мокрой футболкой, и со всей силы ударила себя по ноге — один раз, два, три; она стала царапать ногу, которая так ее подвела, будто хотела, чтобы та болела еще сильнее. Потом обняла себя за колени, всхлипнула. Погладила икру. Очень больно.
«Теперь мы два острова. И океан между нами», — подумала она и поднялась. Она очень замерзла. Мокрая одежда прилипла к телу. Лиза огляделась, будто Рус мог подглядывать за ней, и сняла футболку. Хорошенько выжала ее, встряхнула, потом, ежась, надела. «Все бессмысленно. Дождь ведь. Был бы у нас костер», — с тоской подумала она и вспомнила, как в детстве они с девчонками любили придумывать анкеты, и там были всякие дурацкие вопросы, и один из них — обязательно! — «Хотел бы ты оказаться на необитаемом острове?»
— Ага, мечтаю.
Где теперь искать Руса? И главное — как? В смысле, что говорить, когда найдет? Какая она дура! Что на нее нашло? Несла какую-то чушь, еще и наорала, а ведь он правда ее спас! И вообще хотел как лучше. Лиза погладила больную ногу. Вот тут касались его пальцы… Дура, дура! Лиза сделала шаг, охнула, ухватилась за дерево, подышала.
— Хочешь ли ты оказаться на необитаемом острове? — зло пробормотала она, делая осторожный медленный шаг. — Среди дождя, без взрослых, без еды и одежды, без огня? О да, конечно, хочу, прямо вот жуть как! Мечтаю!
Было смешно и глупо, что в тех анкетах на этот вопрос всегда нужно было отвечать: «Конечно, хочу!» Она медленно похромала к их убежищу в корнях упавшего тополя. Очень хотелось пить.
Рус первый раз в жизни испытывал чувство голода. Он даже не сразу понял, что это за противное чувство, и, только когда вспомнил, что последний раз ел почти сутки назад, если не считать горсть шелковицы, сообразил: «Так я есть хочу! Ничего себе… Надо ягод опять поесть, что ли». Но у шелковицы он увидел Лизу. Она, странно скособочившись, тянулась за веткой. Он тут же сообразил почему: больной ногой она не могла подняться на носочки, а здоровой тянулась изо всех сил. Но роста ей все равно не хватало. «Тутовник! Как же!» Рус свернул с тропинки в мокрые заросли. Тут не одна шелковица, найдет еще. Он снова вышел на берег Каришки. Дождь то утихал, то снова усиливался.
«Надо помириться, — подумал Рус. — Испугалась, перенервничала, сорвалась. Как мама. Устанет на работе, придет вся психованная, наорет на нас… Потом видно, что самой стыдно, но ни за что не извинится. Она же мама!» Так он думал и вместе с тем понимал, что нет, не сможет он. Ну, подойдет к Лизе — и что скажет? Давай мириться? Мол, психанул, замерз, устал, есть хочу, а как искать другую шелковицу, не знаю? Бред!
Руслан развернулся и пошел обратно к Лизе. Нагнул ветку, вздрогнул от брызг. На Лизу не смотрел. На нижних ветках совсем ничего не осталось, и он полез наверх. Ему было бы легче, если бы Лиза первая начала разговор. Сказала бы что-нибудь, неважно что, пусть какую-нибудь ерунду, вроде «Осторожнее, скользко» или «Нарви мне тоже». Но она промолчала. Она даже не смотрела, будто его вообще тут нет! Он видел с верхних веток ее макушку. Вспомнил, как перед заплывом она порывистым ловким движением собрала волосы в узел, стянула резинкой. Он тогда еще подумал, какие у нее классные волосы, все в тугих колечках, будто пружинки. Она сама была похожа на пружинку — тоненькая, резкая в движениях, с улыбчивым ртом… Руслан вздохнул. Почему красивые девчонки всегда такие вредные?
Ягоды не утоляли голод — только дразнили и вообще были раскисшие, противные. Он спустился и пошел на берег, не глядя на Лизу. Вдруг кто-то проплывет мимо по реке. Ведь не могут же их не искать! Он достал телефон, но сети не было.
«Сеть», — подумал Рус, пытаясь поймать важную мысль, мелькнувшую в голове. Сеть, сеть, сеть! Точно! Есть же река, должна быть и рыба! Он сдернул с себя футболку.
Когда же это было? Вадим уже начал брать его с собой на рыбалку, но своей удочки у Руслана еще не было. И в тот день у Вадима посреди рыбалки сломалась вдруг удочка. Зацепилась за корягу, кажется, Рус уже не помнил. И было жалко хорошего дня, и Вадим смастерил из какой-то тряпки сачок. И они поймали им несколько окуньков и карася. Мелочь, конечно, но сейчас какая разница? Любой мелочи будешь рад.
Рус нашел четыре палки, оторвал от футболки четыре полоски ткани. Это было не так-то просто: футболка была новая и мокрая, провозился он долго. Связал палки крестом, продырявил в большом куске футболки дырочки и привязал его к палкам. Поднял, чтобы проверить: провисает ли ткань? Провисала как надо.
— Рус!
Он не обернулся.
— Что ты делаешь?
Рус молчал. Вот зачем она пришла? Ела бы свою шелковицу! Сейчас у него ничего не получится, и будет совсем паршиво. Лиза подошла ближе, встала у него за спиной.
— Рус…
— Что?
— Прости, пожалуйста, я не хотела кричать. Но я правда не могу плыть, у меня очень болит нога.
Рус молчал. Лиза опять готова была расплакаться. Необъятная, как сама Волга, простиралась перед ними Каришка. То ли склады, то ли бараки на том берегу стояли в воде почти наполовину. Дождь закончился, и небо посветлело, но было по-прежнему зябко.
— Я попробую поймать рыбу, — сказал Рус. — Надо только накопать червяков.
— Я накопаю! — с готовностью отозвалась Лиза.
— Ты?! — Рус чуть свой сачок не уронил.
Чтобы девчонка согласилась копать червяков? Да еще сама вызвалась? Он никогда таких не встречал.
— Разве девочкам не положено бояться червяков? — ехидно заметил он.
— Я же ненормальная, ты сам сказал, — улыбнулась Лиза.
Все стало почти как раньше. А может, даже чуточку лучше. В мокром лопухе Лиза принесла целый клубок самых разных червей, и, стоя в непривычно ледяной воде Каришки, Рус целый час пытался устроить пир глупым рыбам. Которых не было. Лиза пыталась его утешить:
— Наверное, надо вечером попробовать. Или рано утром. А может, они не любят дождь?
— Нет, скорее, их всех смыло.
Рус выбрался на берег. От голода его уже подташнивало. И было просто нереально холодно. А главное, футболку уже не вернуть. Лиза вдруг подошла сзади и обняла его.
— Буду сохранять твои 36,6.
— Мне кажется, у меня сейчас всего 10, — пробормотал Рус растерянно. Никогда в жизни его никто так не обнимал, даже мама. По крайней мере, он этого не помнил.
Резкий порыв ветра взрыхлил воду Каришки, тронул шары перекати-поля, прибившиеся к берегу, всколыхнул деревья. И тут же резкий солнечный луч прорезал тучи, скользнул по песку, по реке, удлиняясь, расширяясь. Еще секунда — и хлынуло через прореху в тучах солнце. Весь остров тут же вспыхнул сотнями огней. Светилась, искрилась, переливалась каждая капелька, каждый блестящий от воды лист, каждая вымытая травинка. Ветер погнал тучи за горизонт, как послушное стадо овец. От земли шел пар. Где-то в глубине острова запела одинокая птичка, тоненько, радостно; ей ответила другая, потом еще одна и еще. И скоро весь остров гремел птичьим щебетом.
— Надо же, какой оркестр, — усмехнулся Рус.
— Радуются солнцу.
Они сидели на берегу, смотрели на Каришку.
— Надо что-то делать, — сказал Рус.
— Я не доплыву.
— Может, я поплыву, а ты мне объяснишь, как дойти до деревни? И я позову на помощь. У Вадима есть лодка.
Лиза на него даже не посмотрела. Спина и шея у нее как-то сразу затвердели. Но она сказала спокойно, даже равнодушно:
— Конечно. Не сидеть же тут вечно.
Они помолчали.
— Как ты думаешь, сколько времени? — спросила Лиза.
Рус достал телефон.
— Половина первого. Батарейка садится…
— Связи нет?
— Нет.
Лиза вздохнула.
— Там все просто. Переплывешь, поднимешься на холм, спустишься с него. Потом вдоль картофельного поля, оно большое, я не знаю, сколько там топать. Потом будет сверток… там главное — не пропустить его, а то я не знаю, куда можно уйти. В общем, как поле закончится, надо сразу же повернуть налево, там еще такое дерево… ну, разлапистое. И по этой тропинке еще через лес ехать примерно… то есть идти… я не знаю сколько, Рус. Наверное, час. Потом будет кладбище, а за ним уже близко. А лес закончится — пойдут дачи. Ну, тут попросишь кого-нибудь, чтобы тебя до деревни подбросили.
Она говорила совершенно безучастным голосом. Равнодушным. Русу даже не по себе стало. Ей все равно, как он доберется? И что она тут одна останется? Вряд ли он успеет до темноты вернуться за ней! Конечно, он сразу же! Но все равно: до темноты — вряд ли.
— Ты не боишься? Ну, тут…
— Какая разница? Другого ведь выхода нет.
Она встала, сказала небрежно:
— Пойду вытащу велики из ямы. Надо же где-то спать.
И пошла, прихрамывая, ни разу не оглянувшись. И тут Рус понял. Она не верит! Не верит, что он вернется до ночи, что он успеет! Она думает, что он уплывет, и все! А ей придется тут ночевать! Одной!
— Лиз!
Она остановилась. Но не обернулась. Опустила голову.
— Ли, ну ты чего? Я же быстро, и сразу назад. — Он подошел, взял ее за руку.
— Конечно…
— Еще далеко до ночи, мы успеем, тебе не придется здесь ночевать и…
Рус замолчал. Какой-то странный звук послышался ему.
— Слышишь?
— Да.
Звук был такой, что мороз по коже. Будто ребенок плачет из последних сил, ни на что не надеясь. Они пошли на звук вместе, не расцепляя рук.
— Это кто-то живой так пищит, — шепотом сказала Лиза.
Они продрались сквозь кусты и увидели, что за иву на берегу зацепилось деревце — его, наверное, принесло рекой, — а на деревце сидит котенок.
Котенок был маленький, тощий, белый с серыми, дымчатыми пятнами. И какой-то чересчур глазастый. Из-за худобы глаза казались просто огромными — два зеленых прожектора.
— Ничего себе! — выдохнула Лиза. — Как ты сюда попал, кроха?
Рус подтянул деревце к берегу, снял с него котенка.
— Эй, не царапайся, зверь!
Он протянул котенка Лизе, потер царапину. Лиза подняла котенка за шкирку, под живот заглянула.
— Девочка.
— Как ты поняла? — удивился Руслан.
— Ну, как-как, — засмеялась она, потом смутилась. — Как обычно это понимают.
Руслан покраснел. Действительно, что за дурацкий вопрос!
— У кошек ведь ничего не видно…
— Все прекрасно видно. У тебя просто кошек не было.
— Не было.
Рус погладил котенка между ушей. Тот крупно дрожал и то и дело раскрывал маленький рот, почти беззвучно мяукал.
— Он, наверное, голодный, — сказала Лиза.
— Я тоже.
Они замолчали. Котенок пометался на руках у Лизы, перебрался к Русу, улегся в изгибе его руки. Он отогрелся и скоро даже замурлыкал. Рус гладил его и с удивлением понимал, что ему нравится, что вот этот маленький, беззащитный звереныш выбрал его, улегся тут, урчит, как трактор. Он улыбнулся, а Лиза сказала вдруг:
— Наверное, ты очень любишь своего братика, да?
— Братика? Какого? — удивился Рус. — У меня нет братьев.
— Ну, тот, который на речке тогда…
— А, Артем! Ну, вообще-то он не родной брат, двоюродный. И вообще-то я его терпеть не могу.
— Да ладно!
— Да. Он такой… понимаешь… Он все время всё на публику делает и ждет, что его похвалят, оценят, скажут, какой он распрекрасный, талантливый и необыкновенный!
Лиза смотрела на Руслана растерянно, и Рус поспешил добавить:
— Всегда требует, чтобы его хвалили, даже за всякую ерунду; а если ему что-то надо… о, тут он мозг вынесет, лишь бы это получить!
— Знаешь, — задумчиво сказала она и потрепала котенка за ушами. — Может, он просто пытается так обратить на себя внимание?
— Чье? Мое?
— Ну, твое, бабушкино, дедушкино, вообще взрослых.
— Да Оля и так с ним все время!
— Ну, может, он по родителям скучает… мало ли. Может, он хочет с тобой подружиться?
Рус фыркнул. Ему вообще про это было неинтересно разговаривать. Он погладил котенка, такого маленького, не больше его ладони.
— Куда вот его теперь… — вздохнула Лиза.
— Если ты не против, я заберу себе.
— Меня с ним домой не пустят, — усмехнулась Лиза. — У бабушки три кошки, а у нас дома огромный котяра Савелий. А еще попугай Амиго, какаду, знаешь, такой белый. Он знает пятнадцать слов и умеет петь «Пусть всегда будет солнце». Еще его научили говорить: «Лизавета, делай уроки!», и он достает меня этим уже семь лет.
Рус улыбнулся, представив, как Лиза психует на попугая. Котенок вдруг чихнул, совсем по-человечески. Они рассмеялись, и Руслану стало хорошо-хорошо. Он как-то сразу это для себя решил, раз уж котенок его выбрал. И представил, какое лицо будет у Оли. А главное — у родителей. Ну и пусть! Все равно он его заберет! Имеет ведь он право завести себе хотя бы домашнее животное?
— Надо его как-то назвать… Как обычно кошек называют?
— Ну… Мурка, Муська, Юшка…
— Пусть будет Юшка, — определился Рус.
Рус попробовал еще раз половить рыбу. Он стоял по колено в мутной холодной воде, неподвижно, напряженно всматриваясь в воду, и думал, что даже если он поймает рыбку, то повезет только Юшке. Сырую рыбу он вряд ли сможет съесть. «Это смотря сколько не есть», — мрачно сказал он себе. Был какой-то способ разведения костра от батарейки сотового телефона — он видел в интернете, но забыл, что надо делать.
Лиза сидела на берегу, смотрела на голую спину Руса и думала не о рыбе, не о Юшке и даже не о костре. Она думала о том, что Рус сильно замерз и что даже спина у него красивая. Она встала и пошла исследовать остров. Он показался ей мокрой взъерошенной птицей, нахохлившейся и сердитой. Зато она нашла три старых костровища, гору консервных банок и пластиковых бутылок, раскисшую от дождя коробку из-под бананов и рубашку.
Рубашка была мужская, большого размера и такая грязная, что трудно было понять, какого же она цвета.
— Потерял кто-то… — пробормотал Рус.
— Ру-ус…
— Ни за что.
— Ты уже синего цвета!
— Да ее неизвестно кто носил! И сколько она тут еще пролежала — вопрос!
— Я ее постираю.
— О, у тебя есть мыло? Или, может, даже стиральная машинка? С сушкой?
— Нет. Но все равно это лучше, чем ходить голым в такой холод!
— Уже совсем тепло! Солнце выглянуло…
— И скоро сядет! Потому что скоро вечер! А потом ночь!
Лиза взяла рубашку и зашла в воду по щиколотку.
— Уже тепло! — крикнул ей вслед Рус, но Лиза не отреагировала.
Она растянула рубашку на дне, стала тереть ее камнем, песком, потом долго полоскала. Конечно, чище она не стала. Но, может, уже не такая противная. Только сколько она теперь сохнуть будет? Хорошо, что хоть солнце! Она повесила рубашку на дерево на самом солнцепеке. Остров с каждой минутой становился всё суше, все гостеприимнее. Вот бы еще вода вернулась в свои берега.
Лиза ушла на другую сторону острова. Душ у них тут, конечно, круглосуточный, а вот белье она уже два дня не меняла. Противно. Она долго вглядывалась в просветы между деревьев и кустов, прежде чем раздеться. Потом прополоскала трусы в Каришке, выжала и повесила на ближайший куст. Обняла себя за плечи. Солнце уже шпарило вовсю, а она все не могла согреться. И нога болела. Лиза распустила волосы, тряхнула головой. Отогнала мысль, что вот она стоит тут, совсем голая, ничем не прикрытая, кроме этих своих волос. И что Руслан от нечего делать вполне может пойти за ней. И увидеть ее сейчас. От этой мысли было и страшно, и весело. Лиза вздохнула, зачерпнула воды. Вдруг у нее закружилась голова, потемнело в глазах, плавно повело в сторону. Она ухватилась за ветки куста, отдышалась. Это от голода. Точно, от него. Лиза торопливо надела мокрые еще трусы, натянула шорты и футболку. Надо возвращаться к Руслану, пока она тут в обморок не грохнулась. А еще надо попить.
Пить хотелось уже давно; она даже думала попить из Каришки, но в ее воде было столько песка, что Лиза не решилась. Она увидела лужицу в развилке молодого тополя и аккуратно, стараясь не взбаламутить, зачерпнула воды. Вода пахла деревом и дождем. «Если мы не выберемся в ближайшие сутки, остров окончательно просохнет и придется пить из Каришки», — подумала Лиза, и ее передернуло. Жажда пугала ее гораздо больше, чем голод.
Она пошла напрямик через поляну в зарослях тутовника и вдруг наткнулась на грибы. Лиза глазам своим не поверила. Шампиньоны? Вот тут, на острове? Сорвала один, понюхала. Точно шампиньоны. У себя дома Лиза любила ходить за грибами, но в их сосновых лесах росли совсем другие грибы: грузди, рыжики, опята. Местных грибов она не знала. Но и шампиньоны не спутала бы ни с чем. Она набрала полные ладони и пошла на берег.
— Рус! Смотри, что я нашла!
— Хмг…
— Не хмыкай, это же шампиньоны!
— Да ладно!
— Да! И их можно есть! Прямо так, сырыми!
— Ну-ну. Все грибы можно есть, просто некоторые — один раз.
— Да нет же! Вот понюхай! Ну нюхай же! Дедушка говорит, что съедобные грибы пахнут грибами, а несъедобные — мокрой грязной собакой.
Руслан наклонился к ее ладоням, шумно втянул грибной дух. У Лизы перехватило дух и отчего-то защекотало в горле.
— И правда, пахнет грибами. Я умру прямо тут.
Лиза засмеялась:
— Не умрешь! Пойдем. Их там целая поляна.
— Где?! Веди, я умираю от голода!
Рус схватил свой самодельный сачок для ловли рыбы, и они отправились за грибами. Их и правда было много: на одной полянке они набрали целый сачок с горкой.
— Прекрасно, но вот сырыми… — с сомнением покрутил гриб Руслан и откусил кусочек.
— Да ладно тебе, можно подумать, у нас тут шведский стол предусмотрен! Я серьезно говорю: шампиньоны съедобны даже сырые.
— А ты уверена, что это шампиньоны?
— Абсолютно. Одно время моя мама увлекалась сыроедением, и шампиньоны попали на наш стол именно потому, что их можно есть сырыми! Я их с тех пор терпеть не могу!
Они посмеялись.
— У нас даже соли нет, — вздохнул Руслан.
— В общем, как хочешь, — рассердилась Лиза, забирая у него надкушенный гриб. — Не хочешь — ходи голодный, мне больше достанется!
— Э, нет-нет, это мой!
Лиза вздохнула. Шампиньоны — это прекрасно, но они и впрямь невкусные. Можно уговаривать Руслана, чтобы он их поел, но сама она не уверена, что сможет запихнуть в себя это без маминого давления. А есть хотелось так, что хорошо бы прямо сейчас стать крутым йогом и уйти в глубокую медитацию, чтобы не чувствовать ни холода, ни голода, ни жажды. Но в тоже время накатывала какая-то тошнота, когда она представляла, что надо откусить от этого гриба. Был бы костер…
— Надо их помыть и на солнце подсушить, да? Вон как шпарит… — сказала она.
— Вяленые шампиньоны? Ну давай. Половину. А остальное я слопаю прямо сейчас. Но помою, помою!
Лиза засмеялась. Когда солнце, легко смеяться даже на голодный желудок.
Они нашли на самом солнцепеке два больших плоских камня. Камни совсем высохли, прогрелись. На одном разложили помытые грибы, на другом растянулись сами. Руслан уже умял штук десять шампиньонов, Лиза тоже съела парочку. Было невкусно. А Юше понравилось! Она с аппетитом слопала гриб и теперь улеглась под боком у Руслана, завела свой внутренний мотор.
— Вот тарахтелка, — фыркнула Лиза.
— Как она, голодная, может мурчать от удовольствия? Не понимаю! — сказал Рус. — Мне кажется, я умру скоро с голоду! Грибы, конечно, штука хорошая, но вот пельмешек бы сейчас, а?
— А я бы солянку…
— Или омлет. Из домашних яиц и на сливочном масле, со стручковой фасолью и сладким перцем… м-м-м-м…
— Или кукси! Да, кукси бы сейчас лучше всего…
— Что это?
— Это суп такой корейский. Там лапша, мясо, морковка, свежие огурчики и помидорки сверху, еще омлетные блинчики, их надо соломкой порезать…
— Какой-то кишмиш.
— Нет, — засмеялась Лиза. — Это звучит так, а на самом деле очень вкусно. Тебе надо попробовать.
Повисла тишина. Оба будто представили, что будет потом, когда они вернутся и снова станут просто соседями.
— Придешь к нам в гости? — спросила Лиза. — Не обязательно на кукси, бабушка все вкусно готовит.
— Приду.
Рус лежал на животе, уткнувшись подбородком в сомкнутые ладони. Отсюда, с этой точки, было видно только воду, будто это не река, а море.
— Похоже на море, — сказал он.
— А я никогда на море не была.
— Да ладно!
— Правда.
— Вообще никогда?
Руслан перевернулся на бок, посмотрел на Лизу. Она сделала вид, что не замечает этого взгляда сверху, смотрела на кроны деревьев.
— Да! А еще я пью чай без сахара, сплю без подушки и чищу зубы холодной водой!
— Э-э-э-э-э-э… Ты вообще с нашей планеты?
И Лиза не выдержала, фыркнула.
— Да просто мы все время сюда ездим. Каждый год. Я бы хотела на море, но как-то все… не знаю, даже не думали об этом. В деревню, и всё.
Руслан опять лег на живот. Вот это да. Человек дожил до четырнадцати лет и ни разу не видел моря. Одуреть. Каждое лето — в одну и ту же деревню. С ума сойти. Он бы рехнулся. Быстро прикинул в уме: он был на пяти морях. Он может их коллекционировать. Черное, Средиземное (чаще всего, четыре раза, в разных странах), Эгейское, Красное, Мертвое…
— Неужели даже не хочется?
Он никак не мог этого понять. Ведь мир — он такой огромный! Необъятный! Столько мест, людей, обычаев разных, языков, блюд, столько улиц! Ведь в разных городах даже камни, из которых строят дома, — разные.
А они из года в год ездят в одну и ту же деревню!
— Ну, нас ведь много… знаешь, сколько денег на пятерых надо, чтобы на море отдохнуть?
Руслан промолчал. Ну да, он никогда не задумывался об этом. Они по два раза в год ездят отдыхать, всю Европу объехали и не только. Деньги заработать всегда можно. Так ему кажется. И правда, зачем тогда рожать много детей, если не можешь обеспечить им достойную жизнь? Руслан поморщился, понял, что это не его мысль, что так говорит кто-то… кажется, Алина.
— Но на самом деле, знаешь, я думаю, что мама просто очень сильно скучает, — сказала Лиза. — Ну, по всем своим, по родителям, по братьям-сестрам, по всем. Я тоже скучаю. Я вроде и хочу поехать в другое место, а как представлю, что пропущу все, что здесь произойдет за лето… Нет, мне, пожалуйста, в деревню! — Лиза засмеялась, перевернулась на живот, уткнулась подбородком в сцепленные ладони.
— Слушай… ну, а вот правда… что у вас тут происходит? Каждый день из года в год? Чем вы занимаетесь?
Что-то такое было в его голосе, что Лиза посмотрела на него, прямо в глаза. Она вдруг почувствовала, что он спрашивает о чем-то очень важном для себя. Она растерялась. И правда: что происходит? Вроде бы и ничего. Просто жизнь. Если рассказывать — ужасно скучно будет. Но Лиза все-таки попробовала.
— Ну… мы с утра помогаем бабушке. В огороде или на кухне.
— Трудотерапия, ага.
— Ну да, наверное. Иногда ужасно достает. Но иногда даже весело. Бабушка всегда работу найдет, а уж дед! Это вообще! Но иногда удается сбежать, особенно когда дядя Гриша приезжает. Он знаешь какой, с ним со смеху помрешь! Реально, он такие шутки шутит, что у нас у всех челюсти от смеха болят… Но они не здесь живут, приезжают ненадолго, на недели две, ну, может, три…
Лиза говорила, говорила: про своего дядю Гришу, про целую армию малышей, которых надо кормить, укладывать на сончас и водить на речку, про то, как справляли день рождения Марьяшки и какой сад у дяди Володи. Про то, как каждый год они с девчонками организуют тематические вечеринки: в том году была гавайская, а в этом будет итальянская.
— Будем печь пиццу и все такое… Я бы тебя пригласила, но это только для девочек. Причем для всех: от бабушки Наты до Марьяшки! И все в костюмах должны быть и участвовать в конкурсах!
Руслан уже не слушал, только смотрел на нее: смотрел, как разгораются ее глаза, как прыгают кудряшки, маленькие пружинки, как летают длинные руки, загорелые, с тонкими пальцами. Руслан вдруг подумал, что здорово было бы ехать вот так, вокруг света, и смотреть, как болтает всякую ерунду Лиза. Словам ее он не очень верил. Ничего такого не происходило у них в деревне, чтобы променять все страны мира на ежегодную поездку сюда. Но смотреть на нее было здорово.
Внезапно Лиза замолчала, будто оборвала себя на полуслове. Помолчала, потом спросила, не глядя на Руслана:
— Чего ты боишься? Ну, чтобы вот больше всего?
— Не знаю… ничего.
— Прямо ничего? А я… знаешь, я больше всего на свете боюсь вот этой минуты, даже секунды вот этой, когда раз — и все, и нет человека. Вот только что был — и нету.
Она говорила так торопливо, что Рус сразу понял: она спросила только для того, чтобы выговориться самой. Что это давнее и сокровенное, такое, чем не со всяким поделишься. И он спросил:
— Как на реке тогда?
— Как на реке, да. Или иногда авария. Папа на машине ездит на работу, и я каждый раз боюсь. Или еще когда Дёма был маленький, я прямо до ужаса боялась, что вот я с ним гуляю, а он упадет и головой об камень. И насмерть. И как я маме скажу? И как вообще я буду жить? И что вот он, живой и теплый, маленький, потешный такой, и — бац, один миг, секундочка, и его нет. И никак, совсем никак, понимаешь, не исправить ничего. Ужасно, да? А ты? Не думал о таком никогда?
Руслан зажмурился. Один миг, секундочка. Так и было — один миг. Он понял за миг до этого мига, что́ сейчас случится. Но ничего уже было не сделать, не остановить, не дотянуться до руля — только смотреть вытаращенными от ужаса глазами, как скутер кренится и несется прямо в столб.
— У меня был друг… ну, как «друг»? Одноклассник. Не для кругосветки, но он очень хороший, и мы… ну, может, и дружили. Наверное. Часто домой вместе ходили. Разговаривали. С ним было… легко, вот. И он очень скутер хотел, прямо вот мечтал. А на них же с четырнадцати лет только можно, а нам тогда по двенадцать было. И вот однажды ему дали покататься. И он меня позвал. Пойдем, мол, до дома довезу. Мы полгорода проехали — круто, конечно, ветер, никаких пробок, такая свобода и скорость. А потом какой-то придурок на джипе выехал на желтый… и Седой… он не успел. Ну, то есть наоборот, успел — свернул на обочину. Только с управлением не справился — и в столб.
Лиза ахнула. Не смогла сдержаться. Закрыла рот обеими руками.
— Ну да. Седой… он сразу же умер, на месте. А я только ногу сломал и два ребра. Ну, и сотрясение мозга.
Лиза молчала. Смотрела на него и молчала. А потом вдруг поцеловала в щеку. И прошептала:
— Прости. Я не знала, что у тебя было такое.
Руслан лежал не шелохнувшись. Такое было у него, да. За два года он уже как-то привык. А вот этот поцелуй… такого с ним не было никогда.
И он сказал:
— Лиза.
— Что?
— Я бы не уплыл все равно.
— Что?
— Я бы не уплыл. Я хотел сначала поплыть, дойти, позвать на помощь, вернуться за тобой. Но я бы не уплыл. Я бы тебя не бросил тут.
Лиза ткнулась лбом ему в плечо. Она не хотела говорить, что каждую минуту ждала и боялась, что вот-вот он скажет: «Ладно, пора все-таки плыть. Не бойся, я скоро». Ей казалось, что она умрет сразу, на месте, как только он уплывет. У нее бы просто сердце разорвалось от тоски, обиды и страха! Но он не уплыл. И не уплывет. Ни завтра, ни потом. Они наловят рыбы, раздобудут огонь, они будут жить здесь вдвоем (ой, втроем, теперь еще и Юша!), пока их не найдут. Может быть, даже пропустят школу. Она лежала, слушая дыхание Руса, и думала, что иногда стихийные бедствия — к счастью.
Остров тихо вечерел. Удлинял тени, будто кисточкой рисовал. Завел пластинку «Трели сверчков», зажег в небе яркие звезды и огромную половинчатую луну. На ночь они решили остаться на берегу, между двух камней. Камни за день нагрелись, и казалось, что между ними теплее, чем в тополиной яме, влажной от мокрых велосипедов и веток. Рус расстелил высохшую рубашку на земле.
— Ты замерзнешь ночью, — сказала Лиза.
— Ты меня обнимешь, и не замерзну.
Лиза покраснела и отвела глаза. Когда они легли, он крепко обнял ее, и Лиза подумала, что не заснет ни за что, но уже через минуту накатила тяжелая дремота, а потом сон.
Рус не спал всю ночь. Слева, вытянувшись во весь рост, спала Лиза. Во сне она хмурила брови, будто с кем-то спорила. С другого бока, свернувшись калачиком, мурчала Юшка. Рус вспомнил, как она умяла вяленый гриб, и улыбнулся. Смешная… Он подумал, что родители запросто могут не пустить кошку домой. Найдут причины. Он погладил Юшку между ушей. Пустят. Если он вернется живым — пустят. Почему же их не ищут? Неужели мама не услышала про остров? Не поняла? Не передала Вадиму? Хорошо бы здесь пожить недельку вот так, с Лизой, но только чтобы еда была. И без дождя.
Руслан смотрел на деревья. Они уходили в звездное небо, вдруг ставшее бесконечно высоким, шелестели где-то там, в вышине. Этот шелест, и рокот близкой реки, и дыхание Лизы, и мурчание Юшки, и его собственное дыхание — все сливалось в чувство наполненности, которое он никогда в жизни еще не испытывал. Он лежал и думал, как все удивительно переплелось. Надо было, чтобы Лизины бабушка и дед перебрались когда-то в эту деревню из Казахстана, а его — приехали сюда же из Риги, и чтобы они, каждый год приезжая сюда, встретились только сейчас. Может быть, если бы они с раннего детства знали друг друга, играли в одной песочнице, он бы не чувствовал всего того, что чувствует сейчас? Может быть, всё, что происходит в мире, происходит только для того, чтобы двое встретились? Рушатся плотины, горы превращаются в песок, исчезают государства, вырастают леса, гаснут звезды, рождаются дети, снимаются с мест материки, мигрируют народы, идут дожди, реки меняют русла… Всё-всё-всё только для того, чтобы им с Лизой лежать сейчас под огромными звездами, обнявшись, согревая друг друга.
Рус осторожно поцеловал Лизу в макушку. Она вздохнула во сне. Конечно, они живут в разных городах. Они будут видеться раз в год, летом. Но теперь маме не придется уговаривать его ехать в деревню. Они будут ездить с Ли на великах, водить малышню на реку, навещать свой остров. Может быть, опять случится наводнение. Только теперь он положит в велосипедную сумку спички, леску и крючки, нож… И однажды он решится поцеловать ее по-настоящему. Рус смотрел на звезды, и вспоминал все книжки про приключения и необитаемые острова, и, уже засыпая, понял, что надо делать.
— Ли… Лиз, вставай. Слышишь? Ли…
Лиза с трудом разлепила глаза. Она как-то резко ослабела. С трудом села, обняла себя за плечи.
— Замерзла?
— Есть хочу.
— А вот надо было есть шампиньоны!
— Я ела!
— Два несчастных грибочка не в счет!
— Они противные…
— Ладно, это уже неважно. Как твоя нога?
— Терпимо.
— Лиз, я знаю, как нам быть. Надо построить плот и переплыть на нем на ту сторону!
Рус еле сдерживался, чтобы не заорать, не запрыгать, не пройтись колесом от восторга. Как он раньше не догадался? Плот — это здорово! И Лизе не надо будет лезть в воду! И Юша, теперь ведь у него — Юша! Он посадит ее перед собой, она будет впередсмотрящим.
— Плот? Ну-ну… ты умеешь строить плот?
— Да чего там уметь! Свяжем два-три бревна и поплывем.
— Круто. Чем свяжем?
— Ну… найдем чем. У тебя есть другой вариант?
Лиза видела, что еще секунда — и Рус сорвется. Может, даже наорет на нее. Но ведь веревок и правда нет! И вообще по земле надежнее! Но она не стала спорить. Поругаться с единственным человеком на необитаемом острове? Нет уж, спасибо!
— Я просто боюсь реки. Ну, боюсь утонуть.
Взгляд у Руса менялся мгновенно. Только что был взбешенным, а стал ласковым.
— Ли… ну чего ты? Здесь же недалеко, и ты умеешь плавать…
— Ага, а вода ледяная! И вообще!
— Слушай… ну мы не можем сидеть тут вечно, есть одни грибы и шелковицу, ты же понимаешь?
Лиза шмыгнула носом, кивнула. Рус вдруг взял ее за обе руки, заглянул в глаза:
— Все будет хорошо. Правда. Даже если наш плот развалится, нам же всего-то и надо, что переплыть ерик…
— Рус… пожалуйста, давай поплывем по Каришке.
— В смысле?
— Ну, деревня же ниже по течению. Если мы сядем на плот и поплывем, нас течением вынесет как раз к деревне. И не придется идти по размытым дорогам. И Каришка мельче все-таки.
Они посмотрели на быструю, бурную сейчас Каришку.
— Даже не верится, что три дня назад мы шли тут вброд, — вздохнула Лиза, ткнулась лбом в плечо Руса. — Что же там случилось?
— Наверное, прорвало плотину, — опять сказал Рус. Уже который раз за эти три дня. — Больше ни на что не похоже.
Он обнял ее одной рукой. Почувствовал, как сильно стучит ее сердце в груди. Так сильно, что он не сразу услышал Лизу.
— Рус… Рус, можно разорвать на веревки ту рубашку, да? А бревна?
— Найдем. То, на котором Юшка приплыла, — раз, еще парочку я видел… Все получится, Ли! А если не найдем, просто сядем верхом на бревна и поплывем! Как Юшка! Точно! Ли, как же мы сразу не подумали, это же самое простое!
— Мы можем плыть на одном бревне. А Юшу посадим посередине.
— Одно бревно нас двоих не выдержит. Но мы будем держаться. Мы будем все время рядом. И поплывем вдоль берега, где неглубоко. И к обеду будем дома.
С ума сойти, как все на меня набросились! Эй, я что, с Эвереста спустилась?! Всего три дня! Но мама плакала, и Маша с Янкой, и Зойка, и Марьяшка, и я заплакала тоже. Ну просто слезы из глаз полились! Неужели я всерьез могла думать, что меня тут никто не любит? Даже смешно!
Маша и Янка что-то говорили и говорили про плотину, которую и правда прорвало, прав был Рус! Вот это да! Затопило, оказывается, две деревни, наш огород два дня стоял в воде! Нашу деревню даже в новостях показывали! Хорошо еще, что никто не погиб!
— А где папа? — удивилась я и поняла, что ни папы, ни дяди Гриши, ни дедушки, ни Саши, вообще никого из мужчин нет!
— Позвоните им! — крикнула мама Танечке.
Оказывается, все они вместе со спасателями прочесывают пойму, ищут нас!
Я посмотрела через всех своих на Руса. Он уже заходил в калитку, крепко прижимая к себе Юшу; бабушка обнимала его за плечи. А Рус говорил, что она у него строгая. Может, они все только притворяются, что не любят нас? Придумали какие-то причины, из-за которых детям после четырнадцати лет запрещено показывать свою любовь, а сами просто обожают нас? Я чувствовала Дёмину горячую ладошку в своей руке, Савкину руку на своем плече, а мамину — на талии. Так и пошли к дому, еле в калитку влезли. Я все смотрела в сторону Руса. И он оглянулся! Улыбнулся и кивнул мне: встретимся, мол, когда все это кончится. И я кивнула в ответ.
Я услышал, как старший Лизин брат крикнул ее маме:
— Я же говорил, что она найдется!
И тут я понял, отчетливо понял тот разговор медсестер в больнице. Ну, что, мол, хорошо еще, что не я погиб, единственный ребенок. Они говорили так не потому, что им меньше было жалко Седого, а потому, что знали: его родителям есть с кем разделить их горе, поделить не пополам, а на три части. А если бы что-то случилось с Лизой, это горе делилось бы на много частей. Конечно, оно бы не стало от этого меньше, но справиться с ним было бы, наверное, чуть-чуть полегче… А еще я подумал, что когда-то мои родители состарятся и умрут. Ведь это со всеми происходит. И я останусь один. Ну, может, конечно, к тому времени у меня будут свои дети, жена, но вот так, чтобы разделить горе от смерти родителей с кем-то, для кого это такое же сильное горе, никого не будет… Я обнял Олю, спросил, где Вадим.
— Так ищут вас, где же еще?
Оказывается, уже со спасателями нас ищут. Я представил Вадима в болотных сапогах и старой кепке, как он идет по берегу и каждую секунду ждет, что найдет мой хладный труп, вынесенный рекой… и прямо какая-то нежность ко всем родственникам во мне проснулась. Я обнял Олю. И понял, что стал выше ее ростом.
— Они тоже выехали, скоро уже приедут, — быстро сказала она.
«Они» — это родители, понял я. А еще вот что понял: получается, что у моих детей не будет ни дядек, ни теток? И никаких двоюродных братьев-сестер? Я смотрел, как Дёма и какая-то крохотная девчонка виснут на Лизе, как ее брат, Савва, подошел и молча взял ее за руку, как к ней бегут и бегут братья и сестры, и подумал, вот прямо клятву себе дал, что уговорю родителей. Уговорю обязательно! А то мало ли, что со мной еще может случиться! Маме всего тридцать восемь, запросто можно успеть родить мне брата или сестру. И я сам буду с ним сидеть, пока они работают. Чтобы он не притворялся, что любит играть в «Лего». Я буду рассказывать, как мы застряли на острове с Ли, и научу кататься на велосипеде. И в кругосветку с ним поеду. На машине. Ведь я уже буду совсем взрослый, когда он дорастет до больших путешествий. И у нас будет много общего, общие воспоминания. Как у Лизы с братьями. Это ведь важно, правда?