По традиции, идущей от историографии XIX в., исследование Меровингского королевства следует начать с обзора нарративных источников. В XIX — первой половине XX в. ученые, опираясь в первую очередь именно на эти источники, разработали подходы к анализу политического и социального устройства королевства франков в период правления династии Меровингов, которые хотя и остаются актуальными в настоящее время, но, тем не менее, не свободны от неточностей^{25}.

Медиевисты XIX — первой четверти XX в., занимавшиеся изучением Меровингского королевства, приняли за обыкновение делить его историю на два кардинально отличающихся друг от друга периода. Так, VI в. и первая половина VII в. воспринимались временем максимальных успехов франков и их правителей, эпохой расцвета династии Меровингов, короли которой распространили свое влияние не только на всю Галлию, но даже на земли к востоку от Рейна^{26}. Данный период одновременно считался временем, когда меровингские короли — несмотря на то, что они оставались варварами и не успели проникнуться галло-римским духом — смогли утвердиться в качестве единственных правителей Галлии, диоцеза, который при всех оговорках являлся в значительной степени романизированным.

Период с середины VI в. и до конца существования Меровингской династии в 751 г. в историографии XIX–XX вв. считался временем постепенной «романизации» франков, которые хотя и не стали галло-римлянами, но по крайней мере отошли от варварства[6]. Одновременно эта эпоха постепенного усваивания Меровингами политической культуры поднеримской провинции Галлии воспринималась временем правления «слабых» или «ленивых» королей (“rois faineants”), которым не хватало «доблести» бороться за власть так, как это делал Хлодвиг и его сыновья и внуки[7]. В этом историки Нового времени следовали традиции, сложившейся еще в каролингскую эпоху. Например, Эйнхард видел в предшественниках своих каролингских покровителей слабых, «длинноволосых» властителей, «влекомых в повозках волами». Кроме «Жизнеописания Карла Великого» Эйнхарда, где данная точка зрения прослеживается наиболее ярко, подобные взгляды также характерны для «Первых Анналов Меца» (“Annales mettensis priores”) и для каролингских редакций «Хроники» Продолжателя Фредегара^{27}. Таким образом, во многих исторических сочинениях франкской эпохи мы уже находим картину династического кризиса, постепенного упадка власти Меровингов во второй половине VII в. и выражение нараставшего чувства потери этой династией легитимности и превращения ее представителей в тиранов[8]. Подобная пристрастная оценка каролингских историков нашла отражение и в историографии XIX–XX вв., в рамках которой события, приведшие к смене династии в 751 г., рассматривались как результат династического кризиса. Исследователи XIX–XX вв., как правило, считали эту эпоху самой темной страницей Средневековья^{28}. Данная трактовка событий меровингской эпохи стала практически господствующей в историографии XIX–XX вв.

Некоторую брешь в историографии вопроса пробило вышедшее на исходе XX в. фундаментальное исследование Р. Гербердинга, подвергшее сомнению тезис о королях VII и начала VIII в. как о «слабых» или «ленивых» правителях. Автор аргументированно показал, что даже поздние короли этой династии вполне успешно выполняли роль посредников между различными властными группами^{29}. Гербердинг сравнил картину, нарисованную Эйнхардом, с тем, как отразилась эпоха в центральном для позднемеровингского периода историческом сочинении “Liber historiae francorum”. Сопоставление выявило очевидные противоречия в двух картинах позднемеровингской Галлии: если для Эйнхарда меровингские короли после 653 г. были «ленивыми», то современник событий, каким являлся автор “Liber historiae francorum”, не чувствовал ослабления власти последних меровингских правителей. Даже когда в 672 г. нейстрийская знать сместила Теодериха III, причиной чему было резкое недовольство майордомом Эброином, подчинившим государя, и призвала ему на смену его двоюродного брата Хильдерика II, то для автора “Liber historiae francorum” это было доказательством того, что основу франкской политики определял поиск согласия^{30}. Даже когда в областях, удаленных от Нейстрии (таких как Аламанния, Бавария и Аквитания), бывшие меровингские графы стали постепенно забирать все больше власти^{31}, автор “Liber historiae francorum”, тем не менее, не видел в этом угрозы положению меровингской династии^{32}. Аргументация Р. Гербердинга не получила всеобщего признания и его концепция остается дискуссионной до сих пор. Положительным является то, что исследователь обратил внимания на важный факт — современникам по-разному представлялась дееспособность королевской власти в позднемеровингский период.

Данный труд побуждает нас, помимо всего прочего, задаться вопросом, почему в сочинениях одной эпохи стало возможным отразить столь разные картины королевской власти.

Для обсуждения истории Меровингского королевства сперва следует обозначить основные вехи этого периода. После раздела державы франков Хлодвигом между сыновьями в 511 г. экспансия франков приостановилась^{33}. Однако в 534 г. после удачной войны против Бургундии его наследники — Хильдеберт и Хлотарь I — присоединили ее западную и южную части к своим королевствам (с центрами в Париже и в Суассоне), а их племянник Теодеберт (сын Теодериха, другого сына Хлодвига), найдя общий язык со своими дядями, присоединил к своему королевству (охватывавшему Мец, Овернь и близлежащие области) северную часть Бургундии^{34}. Несмотря на то, что на этом присоединение новых земель к королевству франков практически прекратилось[9], процесс внутреннего обустройства, в частности, оформления составных частей Франкского королевства (в том виде, в котором мы привыкли его воспринимать — Нейстрия, Австразия, Бургундия) был еще далек от завершения. На месте будущей Нейстрии еще существовали Суассонское королевство Хлотаря I и Парижское королевство Хильдеберта, которые были слишком малы, чтобы оказывать значительное влияние на всю Галлию^{35}.

Когда Хлотарь I умер в 561 г., новый раздел земель привел к временному равновесию сил, продержавшемуся недолго. Смерть одного из братьев, Хариберта, в 567 г. привела к кризису власти и конфликту между королями Хильпериком I (561–584, правителем Суассонского королевства), Сигибертом (535–575, правителем Австразии) и Гунтрамном (525–592, королем Бургундии). Этот конфликт продолжался и тогда, когда умер один из его участников, Сигиберт, а трон Австразии занял Хильдеберт II, его сын (575–596). Но тогда произошло перераспределение сторон в конфликте, который из спора между северо-западом Галлии и Бургундией превратился в спор между Суассонским королевством и Австразией^{36}. Этот конфликт продолжался до смерти Хильперика в 584 г. Именно в ходе противостояния произошла «консолидация» составных частей королевства (Нейстрии, Австразии, Бургундии), т.е. определение (хотя бы вчерне) после раздела 561 г. их границ^{37}. Данный сюжет является центральным для истории Меровингского королевства во второй половине VI в., потому что именно тогда были заложены основы для оформления каркаса Франкского королевства, который составил фундамент не только меровингской власти в VII — первой половине VIII в., но и каролингской власти в период VIII–IX вв.

В правление Хлотаря II (584–629) была сделана попытка объединения королевства, в которое вошли Нейстрия (владение его отца), Бургундия и Австразия (613 г.). В эту же эпоху власть Хлотаря II, представителя «Суассонской» ветви династии, распространяется на Бургундию и Австразию. Но одновременно в структуре меровингского господства над Галлией и сопредельными областями наметились региональные различия. Если в Бургундии знать довольствовалась тем, что один из ее представителей стал майордомом короля Нейстрии, то в Австразии Хлотарю II пришлось пойти на уступки местной аристократии: в угоду местным знатным родам он поставил во главе региона своего сына Дагоберта I, а не просто майордома^{38}. Последний продолжил дело своего отца по объединению франков, но в последние годы правления, в связи с неудачными военными походами на юг Франции и в земли саксов к востоку от Рейна он вынужден был уступить давлению австразийской знати. В частности, в 633 г. Дагоберт I сделал своего сына Сигиберта III правителем Австразии, а через год поставил другого сына Хлодвига II королем Нейстрии. На первый взгляд, это распределение власти может показаться выражением центробежных тенденций политического развития. Однако один из виднейших исследователей меровингской эпохи Эвиг оценивал правление Хлотаря II и Дагоберта I как попытку объединения франков под властью одного короля, хотя и не завершившуюся полным успехом^{39}.

События времени правления сыновей Дагоберта I, а тем более события эпохи, которая началась после их смерти, известны намного хуже; это обуславливается плохим состоянием Источниковой базы и тем, что имеющиеся источники по-разному описывают историю периода. Правление Балтхильды (ок. 653 — ок. 657), вдовы Хлодвига II, низложение и восстановление короля Теодериха III (673–675 гг.), постепенное усиление австразийских майордомов после того, как они дали бой меровингскому правителю Нейстрии при Тертри в 687 г. — все эти события описаны крайне скудно. Попытки же реконструировать и понять их в хронологической и смысловой последовательности, к сожалению, не привели пока к созданию лишенной противоречий версии и оставляют широкое поле для дискуссии^{40}.

В связи с тем, что со времен Тьерри корпус основных источников по истории правления династии Меровингов в Галлии остается неизменным: «История» Григория Турского (VI в.), «Хроника» Фредегара (середина VII в.), сочинение Продолжателя Фредегара и анонимная «История франков» (написанная в конце VII или начале VIII в. и известная исследователям Раннего Средневековья под названием “Liber historiae francorum”), а в работах последних лет выявлены противоречия в картинах политической истории позднемеровингского времени, следует вновь обратиться к изучению этого хорошо известного комплекса источников. В данной главе будет предпринята попытка обратиться к той главной тенденции в истории Франкского королевства, которую удалось застать и Григорию Турскому, и его явному последователю Фредегару: а именно, постепенному объединению государства под властью одной династии после почти века существования в раздробленном состоянии после разделов 511, 561 и 584 гг.[10] Перераспределение власти в Меровингском королевстве второй половины VI и начале VII в., которое является одним из центральным эпизодов раннесредневековой истории, нуждается в более тщательном исследовании в связи с тем, что на базе нового прочтения источников подвергся переосмыслению следующий за ним период^{41}. Нам предстоит ответить на три вопроса: о достоверности картины развития королевства франков во второй половине VI в. в доступных нам исторических трудах, о разночтениях, которые можно найти в различных исторических сочинениях в описании этого периода, и о том, почему историки эпохи создавали именно тот образ, который можно найти в их сочинениях. При этом следует более глубоко учитывать мировоззрение раннесредневековых авторов как на уровне общих для эпохи принципов, так и в конкретном воплощении приемов и методов той риторической культуры, к которой они принадлежали. Как нам представляется, сравнение даст возможность проследить эволюцию в методах историописания и ответить на вопрос — как связана традиционная периодизация меровингской истории и смена исторических парадигм? Наиболее яркий интересующий нас аспект данной проблемы проявляется при сравнении образов властителей и королевского двора у историков франкской эпохи.

«История» Григория Турского никогда не выпадала из поля зрения средневековых хронистов, а для историков Нового времени стала одним из важнейших источников по истории Раннего Средневековья. В националистических по сути спорах о «варварстве» и «цивилизации», сопровождавших отмену «Священной Римской империи германской нации» Наполеоном в 1806 г. и в процессе поиска нового пути для Германии в ситуации острой конкуренции цивилизационных моделей после Венского конгресса (1815 г.), это сочинение стало одним из важнейших источников для историков, стремившихся создать цельную концепцию перехода от Поздней Античности к Раннему Средневековью и захвата римских провинций варварами. Труд епископа Тура стал значимым средством полемики в столкновении двух полярных взглядов на причины падения Римской империи на Западе и на характер новых варварских королевств, образовавшихся на ее обломках. Это произошло благодаря О. Тьерри, который в споре с немецким исследователем А. Рогге сделал красочные рассказы из «Истории» Григория Турского главным доказательством «варварского» характера королевства франков, дав епископу Тура большее «право голоса», чем безымянным составителям «Салической правды» в силу очевидной «достоверности» нарисованной им картины^{42}.[11] В своей полемике французский ученый признал Хлодвига успешным правителем, объединившим галло-римлян и франков, но одновременно представил Хлодвига (и, по ассоциации, его сыновей и внуков) не более чем «игрушками» в руках католического епископата, таким образом, подчеркивая внутреннюю противоречивость процесса «романо-германского синтеза». Он использовал сочинение епископа Тура как доказательство «варварства» франкских порядков в течение всего VI в.^{43} Например, в своих «Рассказах из времен Меровингов» красочно описывал четырех сыновей короля Хлотаря как настоящих варваров^{44}. Вклад ученого в отношение к Меровингской истории как к периоду господства варварства было отмечено и рецензентами его работ в России^{45}. Гизо, последовав за предшественником, подтвердил эту точку зрения, основанную на истолковании сочинения Григория Турского, уже на материале варварских правд. Гизо подчеркнул, что «свобода», которая, по мнению Рогге, являлась главнейшей позитивной чертой в варварском быте, принципиально отличавшем его от «деспотизма» Римской империи, была не более чем господством грубой силы, а не другой цивилизационной модели[12]. Концепция Тьерри стала хрестоматийной во французской науке к концу XIX в., как это можно заметить на примере сочинения Целле, который развернул тезисы своего предшественника и красочно описал Хлодвига как варварского короля^{46}. С публикацией «Рассказов из времен Меровингов»^{47} Тьерри и сочинения Гизо фактический материал, а иногда, неосознанно, и исторические концепции Григория Турского определяют объем знаний об эпохе каждого европейца, закончившего гимназический курс. С этим грузом школьной премудрости и предрассудков будущие исследователи приходят в университеты, а иногда сохраняют их и на протяжении всей своей академической карьеры.

Вкладом О. Тьерри и Ф. Гизо в исследование меровингской истории явились несколько основных тем, которые и определили последующую историографию вопроса. Во-первых, в «Рассказах из времен Меровингов» первого автора уделено достаточно внимания анализу ярких эпизодов истории Франкского королевства VI в., при этом практически проигнорирован позднемеровингский период. В итоге именно ранняя история Меровингского королевства, отраженная в «Истории» Григория Турского, стала объектом специального изучения медиевистов и неувядаемого интереса широкого читателя. Вместе с тем VII — первая половина VIII в. (т.е. события, изложенные в четвертой книге «Хроники» Фредегара, в сочинении его Продолжателя, и в “Liber historiae francorum”) оказались для Тьерри и для его последователей лишь развитием возникших ранее тенденций^{48}. Во-вторых, ученый заложил традицию безоговорочного доверия к «Истории», создав миф об объективности Григория Турского.

ф. Гизо, в свою очередь, тоже задал историографический вектор: он выделил основные аспекты «романо-германского синтеза», взяв в качестве ключевых иллюстраций истории с «Суассонской чашей» и крещением Хлодвига, ставшие с тех пор хрестоматийными. Он же использовал их как доказательство «варварства» франков и после завоевания Галлии. Центральным сюжетом сближения позднеантичного и варварского обществ в Галлии Гизо считал превращение Хлодвига из дружинно-племенного предводителя в самодержавного правителя, доказательством чего служили эти две истории[13].

Итог изучению метода Григория Турского подвел в конце XIX в. в. Ваттенбах, чья работа по историографии стала классическим учебным пособием, а построения явились во многом основополагающими для последующих поколений ученых. Он развил изыскания предшественников и подчеркнул, что взгляды ученого епископа-историка из г. Тур были «наивными» и бесхитростными^{49}. Рассматривая историческую концепцию Григория, он суммировал проведенные в XIX в. исследования и ясно сформулировал тезис, что главной целью епископа Тура было всего лишь правдиво и в меру своих скромных способностей (в латыни и в языке в целом) изложить процесс перехода от римской Галлии к Галлии варварской, т.е. франкской, и подчеркнуть то, что приход Хлодвига знаменовал окончание римского господства^{50}.

Большое доверие к «фактам», излагаемым Григорием Турским, и их пристрастная интерпретация О. Тьерри создали ряд широко распространенных, но, тем не менее, не совсем верных представлений, которые значительно отставали от картины этой эпохи, полученной в научных трудах. Взгляд знатоков на меровингскую историю существенно изменился. Однако заключения и результаты осуществленных исследований — в силу своего узкопрофессионального характера — не всегда становились частью инструментария специалистов, зачастую оставаясь недоступными даже для медиевистов. В длинном ряду ученых, использовавших материалы Григория Турского, особенно следует выделить тех, кому удалось выработать новаторские подходы к интерпретации данного авторитетного источника[14].

Со времени появления «Рассказов из времен Меровингов» О. Тьерри к «Истории» Григория Турского относились, прежде всего, как к неиссякаемому источнику информации. Стремление организовать полученные данные в целостную систему стало одной из центральных задач современного исследователя. Мировоззрение автора интересовало ученых только в самом общем виде. Главным образом, привлекала внимание явно выраженная у Григория прокатолическая трактовка событий, связанных с готами-арианами. Именно по этой причине он сознательно скорректировал рамки повествования, обращаясь к событиям Вестготской Испании. Заданная Тьерри традиция доверять епископу Тура была связана в первую очередь с великолепными качествами рассказчика, которыми он обладал. История вставала перед глазами его читателей как живая, и благодаря этому казалось, что правдивость рассказов Григория Турского не нуждается в проверке и оценке. Почитание Григория Турского зиждилось на внутреннем доверии исследователей к достоверности представляемой им информации. Определенной попыткой объяснить, хотя бы в общих чертах, данный феномен, можно считать предположение, выдвинутое Хеллманом в начале XX в. В статье, написанной на основе подготовленного им критического издания текста Григория Турского, подчеркивается, что центральным положением «методологии» историописания франкского историка был «реализм»^{51}. К сожалению, содержание и специфику этого «реализма» Хеллман не раскрыл, и понадобилось еще полвека, чтобы в исследовании Ауэрбаха истоки методов иллюзорного воссоздания действительности были обнаружены в позднеантичной культуре. Мало оказалось среди историков XIX — начала XX в. тех, кто обратил бы внимание на Григория Турского как на оригинального автора, а не просто как на епископа-архивариуса, собиравшего мелкие детали и разрозненные факты о приходе и пребывании франков в Галлии. Если исследователи и обращались к таким проблемам, как историографические метод и техника Григория, то только для того, чтобы подвергнуть его критике за неточности и ошибки, не пытаясь понять, были ли они следствием унаследованного им от Поздней Античности риторического подхода к действительности, или же результатом незнания, неосведомленности и простой небрежности^{52}.

Несмотря на кажущуюся «прозрачность» метода Григория Турского, попытки углубленного изучения этого вопроса поставили в начале XX в. ряд неразрешимых проблем. В частности, критика первых книг «Истории», посвященных приходу франков в Галлию и созданию королевства Хлодвигом, показала, что изложение епископа Тура не свободно от систематических неточностей (или даже идеологической «заданности»)^{53}.

Любопытно, что на восприятие учеными наследия Григория Турского влияла даже современная им политическая конъюнктура в Европе. Так, когда после окончания Первой мировой войны шовинистический задор в трактовке ряда предметов, присущий как французской, так и немецкой историографии, стал считаться дурным тоном, почти одновременно во Франции, Германии и Бельгии появились работы, в которых по-новому были истолкованы ссылки Григория на «варварство» франков и центральную роль епископата в управлении позднеантичной и раннесредневековой Галлией[15]. Исследователи отвергли идеи «варварства» Хлодвига, подчеркнув, что Григория Турского можно считать апологетом раннесредневекового правителя^{54}. Все это предполагало, что Григорий Турский не просто собирал факты, а пытался оформить свой рассказ о Хлодвиге так, чтобы данная история задала тон его концепции места событий в Галлии в общечеловеческом плане. Появилось осознание ограниченности «Истории» Григория Турского как исторического источника, потому что, как стало ясно в результате осмысления целого полувека исследований, даже базовая хронология правления Хлодвига не может быть установлена точно. В пользу недостоверности основных событий его правления выступал в разное время ряд авторов^{55}. Даже сложилась школа тех, кто соглашался с Григорием Турским и считал его рассказ достоверным^{56}.

Взвешенному отношению к Григорию Турскому как к историку, обладающему особым видением мира, а также прошлого, настоящего и будущего Галлии, а не просто бытописателю, было суждено пройти еще через одно испытание. Существенное влияние (не во всем позитивное) на оценку места сочинения Григория Турского в раннесредневековой историографии внес исследователь, чьей специализацией была не столько история, сколько литературоведение. Швейцарский ученый Эрих Ауэрбах написал фундаментальную работу, посвященную особенностям литературных жанров Средневековья. В центре внимания оказались способы изображения действительности в различные историко-культурные эпохи^{57}. Обратившись к реалистичности описания событий Григорием Турским, Ауэрбах открыл роль детали, способствующей созданию иллюзии личного присутствия автора при описываемом им событии, что, в свою очередь, порождало глубокое доверие к сообщаемым им сведениям. На самом деле, читателей такое обилие подробностей в изложении событий, которые вообще не имели никаких свидетелей, должно было насторожить и вызвать недоверие. Парадоксальным образом, как об этом свидетельствует историографическая традиция использования сочинения Григория Турского, все происходит наоборот, и именно детали в течение долгого времени вызывали у историков ощущение доверия к «Истории», которая, как они считали, правдиво воспроизводила раннесредневековую действительность^{58}.

Заслуга Ауэрбаха состоит в том, что он показывает на широком историко-литературном материале, как в традициях самой античной словесности развивается риторический по своей природе глубоко формализованный метод воссоздания иллюзии и представления факта правдоподобным. Если до Ауэрбаха Григорий Турский рассматривался лишь как соединение в одном лице католического епископа, плохо владеющего, однако, синтаксисом латинского языка, и патриотически настроенного в отношении франков историка, то в свете новаторского исследования Ауэрбаха открылись новые направления изучения связи Григория с позднеантичной культурой. Историческое мировоззрение Григория не рассматривалось Ауэрбахом, да это и не входило в его задачи. Однако в последовавших за его исследованием трудах обозначился глубокий интерес к Григорию как историку со своим особым методом, сердцевину которого составляет искусство повествователя, что следует учитывать при оценке степени достоверности сообщаемой им информации.

Несмотря на попытку «реабилитировать» Григория Турского, предпринятую Ауэрбахом, изыскания XX в. привели к осознанию того, что сочинение епископа Тура страдает неточностями, несмотря на всю его кажущуюся «достоверность». Как следствие, Гансхоф попытался спасти репутацию епископа Тура как историка, обратив внимание на несколько особенностей его повествования. Он отметил, что первые две книги, которые были отведены Григорием под библейскую историю и историю христианской церкви Галлии в ее связи с христианской церковью франков и с коронованием Хлодвига, наиболее компилятивны, и поэтому мы не можем судить о его историческом методе на их основе^{59}. В них Григорий Турский сильно зависел от традиции, христианской и франкской^{60}. Гансхоф также подчеркнул, что события конца V — первой половины VI в., которые описывал Григорий Турский, он не мог наблюдать лично и, следовательно, лишь пересказывал устную традицию. А ее качество от Григория не зависело, и поэтому исследователи не имеют оснований судить его строго за ошибки и неточности.

Зато небольшой период второй половины VI в., как подчеркнул Гансхоф, Григорий мог наблюдать лично. Он отмечает, что в книгах с V по X Григорий Турский отходит от пересказа традиции и уделяет много внимания событиям, информацию о которых он почерпнул у хорошо осведомленных людей, у “dramatis personae” (т.е. у участников событий)^{61}. Епископ начинает изложение с позднеантичной истории церкви в Галлии, но во второй части своей «Истории» в центр его повествования становится “Regnum francorm” — королевство франков^{62}. Этот дифференцированный подход в отношении сочинения епископа Тура дал возможность снять с повестки дня вопрос о недостоверности изображения им начала франкской истории.

Издатель немецкого перевода «Истории» R Бюхнер внес свой вклад в оценку достоверности текста Григорий Турского и его методов историописания. Он подчеркнул, что текст этого сочинения составлялся постепенно, и разные части отличаются друг от друга в плане оформления их Григорием Турским в рассказ. Первыми были написаны книги с I по IV, а книге V Григорий Турский предпослал небольшое введение, как и книге I. Это сознательное разбиение автором текста подтверждает идею Гансхофа о том, что епископ Тура видел разницу в характере своих источников и повествования. В отличие от событий кн. I — Ш, начиная с кн. V, он описывал события почти что в форме анналов^{63}. Текст «Истории» 5, 14, характеризующий события 577 г., мог быть написан только в период с 580 по 582 гг., или в короткий промежуток времени в 584 г. Связано это с тем, что в данной главе Григорий Турский повествует о потере Хильпериком сына. Старший сын Хильперика скончался в 580 г.^{64}, а Теодерих, второй сын, родился в 582 г.^{65} Он умер рано, в 584 г., но в этот же год у Хильперика родился другой сын, Хлотарь И^{66}. В той части книги, которая описывает события 584 г., Григорий говорит о епископе Сульпиции из Буржа как о здравствующем^{67}, однако последняя книга (591 г.) упоминает о его кончине^{68}. В 585 г. Григорий пишет: борьба между королями подошла к концу^{69}, не зная о том, что она будет продолжаться еще три года^{70}. Таким образом, Григорий писал с перерывами в 3–5, иногда 7 лет, и поскольку описываемая им ситуация менялась, то менялась и точка зрения на события^{71}. Для Бухнера это является доказательством идеи (чуть ранее выдвинутой Гансхофом) о том, что во второй половине своей «Истории» Григорий Турский писал по горячим следам и фиксировал события по мере их хода^{72}.[16] Центральным моментом второй части является правление короля Хильдеберта I, которого Григорий описал как примерного христианского властителя и по годам его правления он датировал историю Меровингского королевства^{73}. Изложение Григорием событий, связанных с правлением Хильдеберта, дает возможность сделать вывод, что эта часть текста была создана в момент событий или по их свежим следам^{74}.

Изложенные выше наблюдения, касающиеся метода и стиля Григория Турского, оказали большое воздействие на историков послевоенного периода, обратившихся к исследованию конкретной проблемы отображения образа власти в «Истории»[17]. Впрочем, в начале XX в. наиболее чутким к проблемам авторского мировоззрения ученым было известно, что объективность Григория Турского наигранная, и за ней стояла тенденциозность^{75}. Например, Хелманн отмечал как искусственную риторическую конструкцию то, что у Григория «демоническим» Хильперику и Фредегунде противостоял «добросердечный» Гунтрамн^{76}. Данная точка зрения была полностью и некритически заимствована у Тьерри^{77}. Подобные «прозрения», к сожалению, оказались не востребованными последующей историографией, и потребовалось еще много десятилетий, чтобы систематические поиски истоков мировоззрения Григория и его различных аспектов стали главнейшей задачей историков, занимающихся указанным периодом. В частности, вопросы об исторических концепциях и задачах, которые ставил перед собой Григорий Турский, характерны именно для исследователей последних лет. Можно отметить работу немецкого ученого М. Хайнцельмана, обратившего внимание на влияние, которое оказали на Григория Турского эсхатологические концепции истории, характерные для позднеантичного христианского мировоззрения^{78}. Однако в этом труде автор акцентировал только один из аспектов мировоззрения Григория Турского, а именно — его церковно-эсхатологический характер. Иными словами, остается возможность изучить другие основания организации материала историком конца VI в. Современные медиевисты поделили сочинения V–VII вв. на те, которые следовали потестарной мифологии варварских племен, и те, которые интегрировали в повествование элементы христианской телеологии. Григорий Турский был отнесен ко второй группе^{79}.

Один из важнейших вопросов, поставленных в данном исследовании, касается выявления в сочинениях раннесредневековых историков, живших в королевстве франков, позднеантичных культурных установок, и определения степени влияния, которое эти традиции оказали на формирование образа Франкского королевства. Суть вопроса кроется не просто в использовании античных риторических моделей, т.к. для многих ученых неоспоримым фактом является их присутствие в культуре Раннего Средневековья. Проблема состоит в способах адаптации позднеантичной знаковой системы к реалиям Раннего Средневековья. И здесь можно заметить, что образованные люди, жившие в эпоху господства варваров в бывших римских провинциях, могли уйти в солипсизм, не пытаясь адаптировать свою систему представлений к новым реалиям. Кассиодор, например, практически не допускал проникновения реалий варварского мира в язык позднеантичного делопроизводства, и поэтому его Остготское королевство выглядит так, будто в Италии ничего не изменилось со времени падения Римской империи после прихода готов^{80}. На этом фоне подчеркивание Григорием Турским «варварства» франкской Галлии^{81} давало возможность ученым в течение долгого времени утверждать, что королевство франков было наименее «романизованным» из всех варварских политических образований на момент возникновения в нем династии Меровингов, и что именно в нем можно в полной мере наблюдать процесс романо-германского синтеза. Более того, создалось впечатление, что период франкской истории, описанный Григорием Турским, был более варварским, чем последующие, когда франки постепенно стали воспринимать (или, как минимум, адаптировать) наследие Поздней Античности. Для проверки данных утверждений обратимся к ставшим хрестоматийным эпизодам с «Суассонской чашей» и с крещением Хлодвига, первого меровингского короля франков.

Несмотря на то, что большинство сюжетов франкской истории, казалось бы, было многократно исследовано^{82}, ряд тем стал вновь привлекать внимание исследователей благодаря развитию в историографии новых концепций Раннего Средневековья. В частности, современное историописание возобновило те споры о достоверности исторического повествования Григория Турского, которые, казалось, остановились в силу невозможности найти единственно верное решение проблемы^{83}, и снова поставило вопрос о достоверности отдельных событий^{84} и, таким образом, для оценки методологии историописания эпохи и осмысления процесса ее развития. Это является особенно актуальным потому, что для исторической литературы, использующей эпизоды из Григория Турского, характерно порой диаметрально противоположное истолкование смысла событий. В особенности, стоит обратить внимание на историю с «Суассонской чашей», которая широко тиражировалась в университетских и школьных учебниках по Средним векам, тем не менее, ее значение авторы исследований и учебных пособий понимали совсем по-разному^{85}. Данный эпизод ярко выявляет эволюцию взглядов ученых на Григория Турского в течение двух столетий. В основе историографической традиции обращения к указанному эпизоду лежит взгляд Ф. Гизо. Историк превратил рассказ о том, как Хлодвиг убил воина, не желавшего отдать церкви свою добычу (чашу из Суассонского собора), в доказательство того, что уже при Хлодвиге начался процесс романо-германского синтеза, который выразился в превращении властителя из «дружинного предводителя» в жесткого самодержавного правителя^{86}. Представления о началах франкской истории, общие черты которых были выражены в программных «Исторических письмах» Тьерри, а детали разработаны в «Исторических рассказах» Гизо, стали практически общим местом в школьных и гимназических курсах, и оттуда проникли в массовое сознание.

Справедливости ради стоит отметить, что для ближайшего преемника и младшего современника Тьерри в Германии Ф. Дана этот эпизод еще не стал хрестоматийным при рассмотрении становления Меровингского государства. Он во многом разделил взгляды О. Тьерри о том, что именно Хлодвиг знаменовал собой создание королевской власти у франков. Однако он уточнил тезис французского ученого о примате Хлодвига как самодержавного правителя франков и подчеркнул, что его предшественниками были т.н. “Gaukönige”, местные франкские правители, чья власть, как правило, не распространялась дальше пределов городской округи (королевство Сигиберта с центром в Кёльне и королевство Рагнахара с центром в Камбрэ). Это представляет собой существенное отличие от взглядов О. Тьерри, потому что Ф. Дан отрицал, что Хлодвиг опирался на дружинные или племенные связи и подчеркивал — т.н. «дружина» Хлодвига насчитывала в лучшем случае несколько сотен вооруженных людей^{87}. Но немецкий исследователь во многом согласился с точкой зрения Тьерри о том, что присоединение городов к королевству Хлодвига после физического устранения по его приказу этих правителей означало зарождение самодержавной власти. Данный процесс шел не за счет уничтожения родоплеменных связей (которых, как он полагал, к тому моменту у германцев уже практически не существовало), а за счет подчинения различных «малых» королевств франков одному властителю^{88}. В частности, ученый рассуждает о том, что о всеобщей «любви» франков к Хлодвигу, о которой пишет Григорий Турский, можно говорить только с иронией или насмешкой. Подобное утверждение стоит понимать именно как отрицание «общенародного», т.е. дружинно-племенного характера франкских властителей конца V — начала VI в. Ссылаясь на Григория Турского, медиевист подмечает, что из бывших римских провинций Хлодвиг захватил только королевство Сиагрия, которое занимало сравнительно небольшую область от Суассона до Сены^{89}. Таким образом, Ф. Дан немного снизил пафос образа короля-варвара, создавшего полноценное варварское королевство на основе синтеза римских и германских порядков, который в то время уже начал завоевывать место в массовом сознании благодаря Тьерри и Гизо.

Однако усложнение представлений о переходе от Античности к феодализму в XX столетии и постепенная утрата концепцией романо-германского синтеза своей популярности в западной историографии привели к тому, что центральный для Тьерри эпизод с «Суассонской чашей» перестал быть неоспоримым доказательством исключительно варварского характера королевской власти в раннемеровингскую эпоху^{90}. Обращаясь к одному из основных сюжетов истории Хлодвига, Гансхоф напрочь отверг традицию, в соответствии с которой эпизод с «Суассонской чашей» рассматривался как свидетельство существования у франков на момент захвата ими Галлии дружинных порядков и, одновременно, как доказательство того, что Хлодвиг решил порвать с этими порядками, став самодержавным королем, таким образом добившись единоличной власти. Основной вывод Гансхофа таков: Григорий Турский далек от того, чтобы сознательно рисовать Хлодвига как самодержавного тирана, решившего порвать с традицией германской дружины. Повествование епископа Тура не несет идеологического заряда и является лишь пересказом доступной ему устной традиции^{91}. Французский историк Лебек склонен рассматривать этот эпизод как малоинформативный, ставящий больше вопросов, нежели дающий позитивную информацию^{92}. Он предлагает еще один вариант истолкования эпизода, предполагая, что воин, наказанный Хлодвигом, вполне мог быть его родственником, и что в данном случае имело место отмеченная в других частях сочинения Григория Турского тенденция первого короля франков к уничтожению своих родственников ради целостности династии. Однако, как и другие попытки истолкования указанного отрывка, гипотеза Лебека остается целиком на совести этого исследователя. Итак, можно считать, что в конце XX в. круг замкнулся — эпизоды из Григория Турского, на которые мало обращали внимание в начале XIX в., до работ О. Тьерри, и которые историки-позитивисты середины и второй половины столетия использовали для доказательства своего видения романо-германского синтеза, снова потеряли смысл в конце века XX.

Современное положение в исследовании этого вопроса таково. В частности, очевидно, что в Галлии на тот момент сложился союз между галло-римским населением и франками, по-видимому, уже к тому времени существовали сборные военные отряды, включавшие в себя представителей и тех и других^{93}. Следует признать — процессы в северной Галлии проходили в том же ключе, что и события в Аквитании. В последней, как было показано, попытки готов добиться лучших условий для своего договора (“foedus”) привели к тому, что галло-римская знать стала искать способы сотрудничества с ними^{94}.

Это сотрудничество, которое делает вопрос о «Суассонской чаше» индикатором совершенно иных процессов, чем считалось ранее, заставляет по-другому посмотреть и на иной важнейший процесс — христианизацию Галлии. Центральным эпизодом данной части «Истории» Григория Турского является обращение Хлодвига в католичество. Из «Истории» мы узнаем о крещении Хлодига в Реймсе в присутствии св. Ремигия, причем Григорий Турский относит это событие к 496 г., т.е. победе франков над аламаннами, которая сделала их гегемонами северной Франции^{95}. Однако кроме этого рассказа Григория Турского есть и другая версия, которую можно найти в письме епископа Трира Ницетия (Низье); высокопоставленный клирик упоминает крещение в Туре, но не говорит о дате этого события^{96}.

Считается, что версия Григория Турского о крещении именно в Реймсе в 496 г. является достоверной, потому что в указанный год Тур находился еще под властью вестготов-ариан. Но некоторые исследователи согласились с епископом Ницетием, и признали вероятным тот факт, что крещение произошло в Туре. Чтобы объяснить, как такое важное событие могло случиться в городе, который находился под властью вестготов-ариан, ученые выдвинули гипотезу: дата 496 г. была результатом неточности Григория Турского. Историки предположили, что Хлодвиг крестился в Туре, но не в 496 г., а в 506 г.^{97} Тогда он с триумфом вошел в этот город после победы над вестготами и их королем Аларихом II (автором «Бревиария Алариха») для того, чтобы получить в базилике св. Мартина, в присутствии Григория Турского, титул патриция, который содержался в грамоте византийского императора Анастасия^{98}.

Данный вопрос привлекал внимание исследователей XX в. не потому, что их (как это было характерно для историков-позитивистов XIX в.) интересовала только дата события. Две его версии позволяют взглянуть на историю франков с принципиально противоположных точек зрения. Если верить Григорию Турскому, который относил это событие ко времени победы над аламаннами, то смысл его заключался в следующем: первый король франков, как и Константин Великий, обратился к силе христианского Бога, и благодаря Ему смог повергнуть своих врагов в бегство^{99}. А это уже создавало образ Хлодвига как «нового Константина», для которого крещение совпало с обретением суверенитета над северной Галлией, а вовсе не с вхождением в семью варваров-«патрициев» византийского императора[18].

Если же более достоверным признается сообщение епископа Ницетия, то тогда крещение Хлодвига (в Туре) было событием весьма заурядным: оно явилось своего рода дополнением к тому набору церемоний, которые сделали короля франков одним из «патрициев», и, следовательно, своего рода «доверенным лицом» Византии на Западе. Крещение в этом случае было не столько сознательным выбором короля, сколько своего рода “sine qua non” для утверждения своего нового статуса «патриция». Более того, в согласии с этой версией язычник Хлодвиг одержал победу над христианским королем (пусть и арианином) Аларихом II.

Какая из версий более соответствует действительности: признанного и авторитетного историка Григория Турского или малоизвестного епископа Ницетия? Если не быть предвзятым, то следует признать, что оба рассказа одинаково достоверны. Если именно версия Григория Турского используется в учебниках и учебных пособиях, то только в силу авторитета, который историки стали приписывать ему благодаря работам О. Тьерри и Ф. Гизо. Единственный достоверный вывод из анализа этого эпизода может быть вовсе не в утверждении точных даты и места крещения Хлодвига. Из полемики мы можем с уверенностью заключить, что Григорий Турский был причастен позднеантичной топике, позволившей ему сконструировать рассказ о крещении Хлодвига в духе повествования о Константине Великом.

Спор, посвященный истолкованию этого события «Истории», так и остался бы без окончательного ответа, если бы не новые исследования, которые позволяют свежим взглядом посмотреть на всю вторую книгу Данного сочинения. Рассматривая рассказ Григория Турского о т.н. Суассонском королевстве римских полководцев Эгидия и его сына Сиагрия^{100}, Эдвард Джеймс выдвинул интересную гипотезу. Он отметил, что картина захвата Хлодвигом этого королевства, находившегося под властью «короля римлян» Сиагрия, выглядит у Григория Турского недостаточно убедительно^{101}. Если верить епископу Тура, то ситуация следующая: вначале Хильд ерик во главе отряда франков захватил Суассон, однако франки изгнали его за стремление к единоличной власти. После этого франки перешли под власть римского полководца Эгидия, который создал своего рода Суассонское королевство; его Григорий Турский называет «королем франков». Григорий Турский подчеркнул, что Хильдерик, находясь в Тюрингии, тем не менее, поддерживал тесные связи со своей «родиной»^{102}. После смерти Эгидия Суассоном продолжал править его сын Сиагрий. Сын же Хильдерика Хлодвиг победил Сиагрия и захватил это королевство.

История вызвала ряд сомнений у Джеймса, который отметил, что она, как и глава в целом, производит авантюрное впечатление, а «захват» Суассона Хильдериком, его изгнание и затем повторное покорение Суассона Хлодвигом мог быть выдумкой Григория Турского. В частности, на основании археологических данных Джеймс допустил — «королевство» Эгидия и Сиагрия никогда не находилось в Суассоне; город уже со второй половины V в. стал испытывать большое давление со стороны франков, которые начали массово расселяться там^{103}. Историки даже предположили, что оно возникло на месте, или просто было синонимом земель, которые с V в. стали находиться под контролем генералов римского и провинциального происхождения, постепенно претендовавших на все большие полномочия^{104}.

Согласно Джеймсу, на самом деле эта история появилась потому, что Григорию Турскому надо было описать франков не как мирно адаптировавшееся к порядкам римской провинции население, а именно как «захватчиков», которые, как и другие варвары, пришли в пределы бывших римских провинций, чтобы взять власть в свои руки. Как он предположил, франки уже давно находились в пределах Римской империи, будучи ее союзниками, а вовсе не противниками. Джеймс подчеркнул — Григорий Турский построил не только эпизод с т.н. Суассонским королевством, но и всю вторую книгу своей «Истории» как рассказ о том, как волны варваров, вторгаясь на территорию Римской империи, постепенно захватили власть, и сообщение о крещении Хлодвига приобретает в этом контексте совершенно иной смысл^{105}. Если предположить, что для Григория Турского было важно драматизировать историю франков и привести ее в соответствие с традиционным для эпохи сюжетом захвата римской провинции варварами, то крещение Хлодвига (и его вхождение в семью «цивилизованных» правителей), которое он ставит в конец второй книги, было логической развязкой драматического повествования.

Центральным в образе «варваров», созданном Григорием, является не просто их «дикость» и «насилие». Во всех случаях, когда он рассказывает об эпизодах, которые Тьерри и Гизо истолковывали как свидетельство «варварства», епископ Тура говорит в первую очередь о нарушениях племенной этики. Когда он в конце второй книги упоминает об уничтожении Хлодвигом своих соперников, местных правителей городов и отдельных регионов из франкских родов, то выстраивает повествование о них так, как будто бы они — члены его семьи^{106}. Однако нет никаких доказательств, что они были хотя бы отдаленными родственниками первого короля Галлии. Резонно поставить вопрос — зачем подобного рода утверждения нужны Григорию? Пренебрежение нормами родовой этики никогда не было характеристикой варваров в описании позднеантичных авторов. Скорее, наоборот, — со времен Тацита именно варвары, в отличие от «распущенных» римлян, считались хранителями родовых ценностей.

В свете этого логично попытаться сделать вывод относительно того, какие цели преследовал Григорий Турский, создавая рассказ о захвате Хлодвигом Суассонского королевства Эгидия и Сиагрия, и как, зная о тех сомнениях, которые испытывают современные исследователи в отношении данного эпизода, можно попробовать понять историю о крещении Хлодвига. Подчеркивая, что франки, захватившие северную Галлию силой (так же, как это сделали другие варвары в иных провинциях Западно-Римской империи), обратились в католичество, и только потом распространили свое влияние на всю Галлию, Григорий Турский преследовал следующие цели. Крещение Хлодвига было для него гранью между той Галлией, которая еще не определилась в споре между католичеством и арианством (христианского вероисповедания, коего придерживались готы в Испании), и Галлией франкской, уже твердо выбравшей именно католичество как основное направление христианства^{107}. Добавим к этому наше наблюдение. Переход к франкской Галлии начинался с событий, моральное содержание которых было для Григория Турского скорее негативным, чем позитивным: эпизод с Суассонским королевством создавал весьма неблагополучный образ данного неоформленного политического образования, история которого, по мнению, Григория Турского, началась с драматических событий[19].

Как было показано, начала Франкского государства в «Истории» Григория Турского можно рассматривать не только как описание исторических фактов. В рамках этого изложения епископ Тура стремился создать образ римской провинции, захваченной варварами, который не всегда подтверждается при исследовании других (в частности, археологических) источников. Помня это, резонно обратиться также и к другим сюжетам из его «Истории», в частности, к тем событиям, которые он имел возможность наблюдать сам. Особенности исторического взгляда Григория Турского стоит исследовать на примере событий в королевстве франков второй половины VI в. и начала VII в. Мы видим, что одним из важнейших явлений было постепенное усиление «Суассонской» (или «Нейстрийской») ветви Меровингской династии, нашедшее выражение в том, что ее представители — сын Хильперика I (561–584) и Фредегонды Хлотарь II (584–629) и его сын Дагоберт I (629–639) — стали правителями единого Франкского королевства (которое, правда, просуществовало недолго). Эпоха Хильперика и Хлотаря пришлась на то время, которое описывал Григорий Турский в своей «Истории». Памятуя о том, что точка зрения историка не всегда может совпадать с действительной картиной исторического развития, стоит обратить внимание на то, как именно он изображал королей в своей истории. Если в случае с Хлодвигом мы должны опираться на догадки относительно методов исторописания Григория Турского, то в случае с Хильпериком I и Хлотарем II у нас есть возможность сделать ряд интересных наблюдений, потому что об их деятельности косвенно сообщается в другом историческом сочинении — «Хронике» Фредегара. Когда в начале 590 г. Григорий Турский заканчивал свой труд, ему было не совсем ясно, чем закончится история сына короля Нейстрии Хильперика I, Хлотаря II, который стал признанным правителем всего Франкского королевства только в начале VII в.

Хильперик I был королем Суассонского королевства, к которому дважды (в 573 и 575 гг.) перешел во власть г. Тур, епархия Григория^{108}. В первом случае власть в Туре захватил его сын. Этот король отменил завещания в пользу церквей, что, скорее всего, имело своей целью присвоение выморочной собственности, в особенности, в окрестностях Тура и в тех землях, которые Григорий Турский считал своей епархией^{109}.

В изображении епископом Тура основателя «Суассонской» (т.е. «победившей») ветви Меровингской династии заметно его отрицательное отношение к этому властителю[20]. В частности, он повествует о способности Хильперика к обману[21]. Одним из первых эпизодов правления Хильперика, которое описывает Григорий, была попытка его сына жениться на вдове своего дяди, в результате чего Хильперик оказался вынужден заключить сына под стражу^{110}. Григорий Турский не дает оценки данному факту, но сюжет этот напоминает греческую трагедию или одну из ветхозаветных историй, что заставляет нас задуматься, не считал ли автор правление короля Суассонского королевства отмеченным печатью неблагополучия[22].

Когда Григорий Турский сообщает о гибели сыновей Хильперика, а потом передает свой разговор с Сальвием, епископом Альби, то можно заметить, что этот король стал для него примером того, какие наказания могут настигнуть неправедных правителей. Слова коллеги Григория о том, что «над этим домом [т.е. домом Хильперика — Д.С.] занесен обнаженный меч гнева Господня» являются заключением рассказа Григория Турского о неправедных деяниях правителя^{111}. Детали, которые Григорий Турский последовательно вводит в описание правления Хильперика, создают, как мы уже говорили выше отрицательный образ этого правителя. Стоит заметить, что именно Хильперик, правитель Суассонского королевства, чье потомство и получило в наследство всю Галлию, был для Григория Турского отрицательным примером короля.

Положительным примером властителя для него был правитель Австразии Хильдеберт II (575–596), сын Сигиберта и племянник Хильперика, наследовавший трон Австразии после смерти своего отца Сигиберта; однако его потомки, в отличие от потомков Хильперика, сошли с исторической арены. В соответствии с текстом Григория Турского, именно к Хильдеберту знать из окружения Хильперика стала переходить на службу после разочарования от политики короля Нейстрии, и именно он поддерживал хорошие отношения с Туром и способствовал распространению культа св. Мартина^{112}. Правление этого короля было настолько важным для Григория Турского, что структурно оно является центром повествования второй части «Истории» (с V по X кн.), потому что он Датирует свое сочинение по годам правления Хильдеберта, даже когда рассказывает о Хильперике^{113}. Однако зная о будущей победе политики Хильперика (что было неведомо Григорию), мы можем задуматься, насколько епископ Тура здраво оценивал момент.

Указанные примеры показывают, что Григорий Турский не смог (или не захотел) почувствовать значимость процессов объединения Франкского королевства, во главе которых стояли короли из «Суассонской» (или, говоря условно, «Нейстрийской») династии Меровингов^{114}. Более того, в 585 г., т.е. вскоре после смерти Хильперика, он поторопился объявить Хильдеберта победителем^{115}, не зная о том, что конфликт будет продолжаться еще три года^{116}. Хильперик I и его сын Хлотарь II были для него узурпаторами, которых преследовал рок, и примером проклятых Богом королей.

Представляется оправданным провести параллель между изображением Григорием Турским современного ему правителя Суассонского королевства Хильперика I и тем, как преподает нам епископ историю возникновения этого временного политического образования на территории Галлии в правление Хильдерика и его сына Хлодвига в последней четверти V в., описанную во второй книге «Истории». Зная, сколь отрицательной видел роль Хильперика I в делах Франкского королевства и, в особенности, в делах турского епископства в конце VI в., резонно задаться вопросом о связи второй половины «Истории» Григория Турского и кн. 2 и спросить, не попытался ли автор найти «причины» своих трений с Хильпериком в том, что с самого начала, т.е. со времени Хильдерика и Хлодвига, Суассонское королевство было отмечено печатью неблагополучия? Можно точно утверждать, что создавая рассказ о начале истории Франкского королевства, епископ мыслил в тех политико-географических терминах, которые были характерны для того времени, когда он писал свой труд. Как показано выше, история Суассонского королевства в конце V в. туманна, да и само его существование находится под вопросом. Григорий Турский создал «демонический» образ правителя Суассонского королевства, который пытался ограничить привилегии турской церкви, и по ассоциации перенес этот образ на основоположника династии, Хлодвига, заложившего «несчастливое» по своей сути политическое образование. Таким образом, в обеих частях «Истории» Григорий Турский проводил одну и ту же линию на выставление своих противников в темном свете. Это позволяет по-новому оценить возможность применения критерия «достоверности» к информации из указанного сочинения[23]. Первичным для Григория Турского было создание образа, вызывавшего определенную моральную оценку, вне зависимости от того, писал ли он о событиях давнего прошлого или о том, в чем сам принимал участие. А «историческая действительность», которая возникала в результате данного процесса, была целиком на его совести.

Общеизвестным фактом является то, что деятельность франкских королей занимает не более половины от общего объёма «Истории» Григория Турского, в то время как рассказы о епископах и о церковной Жизни — практически все оставшееся место. Но даже и те описания королей, которые можно найти у Григория Турского, были генетически связаны с характерными для Ветхого и Нового завета представлениями о хороших и плохих властителях и имели мало индивидуальных черт. Это говорит о том, что для него правители Галлии были скорее персонажами позднеантичной христианской истории, и его отстраненность от их дел — свидетельство уверенности епископа Тура в своем положении, которое не зависело от прихотей правителей.

Но если мы можем говорить о том, что в сочинении Григория Турского присутствовали нарративные приемы позднеантичной историографии, то перед нами, тем не менее, встает вопрос о том, а какие именно традиции он использовал. Не стоит забывать о том, что в Поздней Античности сложился ряд приемов историописания и комплекс метафор, которые не только не были схожи друг с другом, но создавали по сути противоположные картины одного и того же периода. Например, в описании Григорием Турским меровингских королей мы не найдем ни единого намека на те физические образы, которые использовал, например, Сидоний Аполлинарий, галло-римский аристократ V в., при характеристике вестготского короля Теодориха^{117}. И хотя Григорий Турский явно опирался на Евсевия Кесарийского и его «Церковную историю», этот жанр был не к месту, когда ему приходилось описывать франкских королей (за исключением истории о крещении Хлодвига).

Цель, которую ставил перед собой Григорий Турский, служила для исследователей его творчества источником постоянных споров. Перевод его труда на русский язык, в соответствии с традицией германоязычной медиевистики, был назван «История франков»^{118}. Это создавало и создает впечатление, что епископ г. Тура стремился подражать Иордану и Исидору Севильскому с их «Гетикой» и «Историей готов», и его задачей было написать историю варварской группы с общими этническими корнями, захватившими одну из провинций Западно-Римской империи и создавших на обломках имперской власти свое королевство. Но исследователями было убедительно доказано, что настоящее название этого труда — «История» (или, точнее, «Десять книг историй»)[24].

Правильная оценка методов историописания Григория Турского немыслима без исследования его отношения к Орозию, сочинение которого Григорий считал своего рода примером для себя. Григорий признавался, что в своей «Истории франков» он хочет следовать таким авторам, как Евсевий Кесарийский («Церковная история»), Сульпиций Север («Житие св. Мартина»), Иероним Стридонский (перевод «Хроники» Евсевия) и Орозий («Семь книг против язычников»)^{119}. Он призывал королей и знатных людей «ознакомиться тщательно с сочинениями древних», «отыскать, что писал Орозий о карфагенянах», когда речь шла о необходимости поддерживать согласие между правителями^{120}. Актуальность обращения к теме «Григорий и Орозий» обусловлена предпринятыми в недавнее время в работах В.М. Тюленева попытками пересмотреть оценку характера исторического процесса у Орозия. Традиционно историки Нового времени полагали, что метод отбора и оценки исторических фактов Орозием значительно отличался от метода такого признанного историка Поздней Античности, как Евсевий Кесарийский. В частности, считалось, что взгляд Орозия на Римскую историю был слишком трагичным, а само сочинение — «далеко от Рима»^{121}. Однако в недавней работе, посвященной трудам Орозия, предпринята попытка показать, что отношение этого автора к римской истории было более оптимистичным, чем казалось ранее. Орозий считал — с началом периода Принципата Рим смог избавиться от тех катастроф, которые преследовали его в эпоху Республики^{122}.

В своей «Истории» Григорий Турский использовал историографическую концепцию Орозия, призывая обращаться к нему, дабы понять — только согласие между властителями давало возможность достичь порядка «во франкском народе и его королевстве»^{123}. Несмотря на то, что современные исследователи стали видеть Орозия в более оптимистическом ключе, восприятие, характерное для Григория, как нам кажется, все-таки ближе к более традиционной точке зрения на него как на «историка катастроф»[25]. Ученые отмечают — «История» епископа г. Тура пронизана идеологией падения нравов человечества и его спасения благодаря христианству, и некоторые события раннесредневековой истории в его сочинении могут казаться драматичнее, чем об этом сообщают другие историки^{124}. В его «Истории», вполне в духе сочинения Орозия, можно найти эсхатологические мотивы, которые отчасти объясняют подчеркнуто пессимистическое изложение некоторых событий^{125}. В поисках драматических ситуаций, ставящих простых людей, епископов и властителей перед моральным выбором, Григорий Турский, как и Орозий, стремился показать, как неправильный выбор, обусловленный пренебрежением к христианскому идеалу поведения, вел к развитию ситуации от плохого к худшему. В описании «проклятого дома» королей «Суассонской» ветви во главе с Хильпериком I можно увидеть не столько зарисовки с натуры, сколько прямое создание «образа врага» в соответствии с теми историографическими приемами, которые создал Орозий.

Но это позволяет нам утверждать, что сочинение Григория Турского — не просто изложение событий в том виде, в каком они происходили в Галлии VI в. Но если он использовал методы позднеантичного историописания, то не просто заимствовал и копировал их, как это сделали Кассиодор или Иордан. Григорий Турский актуализировал различные историографические концепции при составлении своего повествования. Однако именно поэтому его текст — не столько живые зарисовки из истории раннесредневековой Галлии, сколько результат выбора и адаптации фундаментальных историографических концепций к франкскому материалу.

Свидетельством этого служит также и тот факт, что варварские правители и их окружение — франки (для Григория Турского последний термин имел значение знати, группировавшейся вокруг короля) — не являлись для епископа единственной силой, которая обеспечивала поддержание мира в Галлии^{126}. В его истории именно иерархи церкви устанавливают справедливый порядок и от них зависит поддержание мира не только в своих диоцезах, но и в Галлии в целом, в то время как правители все время конфликтуют^{127}. В этом смысле можно сказать, что для Григория Галлия VI в. ничем не отличалась от позднеантичного мира, в котором зародились и для которого были характерны представления о ключевой роли епископов в деле поддержания мира^{128}. Это позволяет согласиться с выводами историков о том, Григорий Турский писал не историю франков, а, скорее, продолжение истории римской Галлии, в которой значительную роль играли представители галло-римской элиты, ставшие епископами, находившиеся под властью франкских королей^{129}.

Данный раздел можно резюмировать следующим образом. Именно благодаря сочинению Григория Турского у историков создалась картина успешного захвата Хлодвигом Суассона и последующего триумфального шествия франков по Галлии. Однако подобное представление может и не соответствовать действительности. Темы «проклятых королей» и согласия между правителями франков, в качестве гарантов которого Григорий Турский видел епископов, являются центральными в его сочинении, что отличает его от последователей. Среди людей, имевших влияние в Галлии, Григорий видит не только королей, других членов Меровингской династии, а также отдельных представителей галло-римской и франкской аристократии. В его картине исторического развития Галлии важнейшую (если не центральную) роль играют епископы, причем не все, а только те, которые были поставлены каноническим образом и действовали в согласии с другими прелатами Галлии. Григорий Турский подчеркивал, что основой политики державы франков было согласие, а его отсутствие приводило к конфликтам и хаосу[26]. Это напоминает традиционную для Поздней Античности топику, и поэтому возникает вопрос о достоверности картины, созданной им[27].

Хотелось бы подчеркнуть, однако, что опираясь на позднеантичные образцы историописания, Григорий Турский добился большей адаптации приемов и метафор предшествующей эпохи к реалиям раннесредневековой Галлии, чем некоторые его современники. В отличие от Кассиодора, в сочинениях которого мы с трудом можем различить «варваров» через флер позднеантичных образов, у Григория Турского находим индивидуальные образы «плохих» и «хороших» франкских королей, созданные путем адаптации позднеантичных топосов к реалиям франкской Галлии. Более того, образы были не просто адаптированы, а сконструированы так, чтобы обосновать привилегии епископской кафедры г. Тур. Это дает возможность определить задачу для следующей части главы: нужно исследовать различия между картиной Франкского королевства, написанной Турским епископом в конце VI в., и картиной, которую рисуют его последователи в VII в., чтобы очертить основные характеристики смены историографической парадигмы, проявившейся после Григория Турского и совпавшей с поздним периодом правления династии Меровингов (VII — начала VIII в.).

Изменение восприятия целей и методов историописания начала VII в. заметно при обращении к Фредегару, его «Продолжателю» и автору «Истории франков», сравнении их взглядов на королей из династии Меровингов с теми, которые обнаруживаются у Григория Турского. Но для этого стоит вкратце напомнить основные исторические события данного периода, в общих чертах описанного нами в первой части главы^{130}.

К началу VII в. оформились границы трех основных частей королевства франков — Нейстрии, Австразии и Бургундии, а те образования, которые мы условно могли бы назвать «Суассонским» и «Орлеанским» королевствами, отошли в прошлое. В Австразии правили два сына короля Хильдеберта II (575–596), которого Григорий Турский изобразил как пример для всех королей в своей «Истории»: Теодеберт II (596–612) и Теодерих II (596–613). После их смерти королем на один год стал малолетний внук Сигиберта I Сигиберт II (613), который сразу скончался. На 19-м году своего правления Хлотарь II (584–629), правитель из «Суассонской» ветви Меровингской династии и сын Хильперика I (561–584), главного «отрицательного героя» «Истории» Григория Турского, подчинил себе всю франкскую Галлию и объединил раздробленные королевства Меровингов под своей властью^{131}. Указанные события были в каком-то смысле продолжением тех тенденций, которые мог наблюдать еще Григорий Турский. Поэтому при обращении к историческим сочинениям, описывающим VII в., возникает вопрос о том, в чем взгляд историков имел преемственность с воззрениями Григория Турского, а в чем он значительно отличался.

Важнейшим источником по истории данного периода является «Хроника» Фредегара, автору которой удалось охватить большинство важнейших событий VII в.^{132} Хроника была издана Б. Крушем, а перевод ее вышел в издании Дж. Уоллес-Хадрилла^{133}. Исследованиям сочинения, о котором идет речь, было посвящено несколько работ, выдвинувших ряд противоположных тезисов относительно его авторства. Наиболее влиятельными из них являются точка зрения Г. Курта и Дж. Уоллеса-Хадрила. В начале XX в. Курт высказал предположение, что самая оригинальная четвертая книга «Хроники» состоит из трех частей, каждая из которых была написана разными людьми. Первые три книги (являющиеся простой компиляцией из «Хроники» Евсевия Кесарийского в переводе Иеронима, Идация, сочинений Исидора Севильского и первых шести книг Григория Турского) и часть четвертой книги до 613 г., как он считал, написал один автор (условно называемый «Фредегар»), продолжил вести погодную запись событий до 632 г. другой, а закончил третий. Как подчеркнул исследователь, авторы первых двух частей были из Бургундии (т.е. тот, кого мы и называем «Фредегар», и первый из его продолжателей), хотя второй из них был заинтересован не только в событиях в этом королевстве, но также и в делах Нейстрии (а именно, он мог посещать Париж)[28]. Третий автор, как он считал, связан с Австразией, хотя и поддерживал не меровингских королей, а майордома Гримоальда^{134}. Однако во второй половине XX в. Уоллес-Хадрил провел критический разбор этих теорий и попытался показать — автор у Хроники был один^{135}.

Недостаток данной гипотезы заключается в следующем: если автор у «Хроники» один, то писал он, скорее всего, в 630-е гг., что противоречит его хорошему знакомству с событиями в Бургундии 580-х — 610-х гг. На данный момент, как кажется, установилось устойчивое равновесие, и исследователи вынуждены выбирать для себя ту точку зрения, которая видится им наиболее доказанной.

Как можно заметить, большинство ученых, использовавших «Хронику» Фредегара, ставило перед собой только два типа вопросов. Во-первых, традиционная для позитивизма XIX в. задача установления ее времени, места и автора. Во-вторых, медиевисты использовали этот текст для выявления основных событий истории Меровингского королевства в конце VI — первой половине VII в. Однако в свете современных методологий подобного рода подходы кажутся хоть и актуальными, но не отражающими весь спектр исследовательских методик. В отношении анализируемого текста, даже в большей степени, чем в плане «Истории» Григория Турского, мы имеем право задать вопрос о соотношении риторической традиции и авторского замысла, а также о том, насколько воззрения раннесредневекового историка зависели от «жизненного контекста».

Важно поставить задачу не так, как это делали историки XX в., и задаться вопросом — можно ли в разночтениях между Фредегаром, его предшественником (Григорием Турским) и последователями (продолжателями Фредегара, сколько бы их ни было, и анонимным автором «Истории франков») заметить отражение тех тенденций в изменениях представлений о власти, которые мы узнаем из других источников.

В представлениях о власти Фредегара и Григория Турского было сходство, позволяющее говорить о преемственности исторических концепций. Фредегар начинает четвертую книгу своей хроники (оригинальную и наименее компилятивную) с рассказа о короле Бургундии Гунтрамне, которого называет лучшим из всех франкских королей. Хронист оценивает государя столь высоко потому, что тот искал согласия с церковной иерархией и со знатью[29]. Для Фредегара, как и для епископа Тура, Меровинги, аристократия и епископы были тремя основными группами, баланс сил между которыми составлял основу мирного существования Франкского государства. Наличие согласия между ними — условие нормального и мирного развития королевств франков. Не случайно изложение сути конфликтов в державе франков, которые он считал достойными описания, выглядят у Фредегара так же, как и в сочинении Григория Турского[30]. Взаимодействие, согласие светских властителей и представителей церковной иерархии лежало в основе политики в королевстве франков как в тот период, который описывал Григорий Турский, так и тогда, когда свою «Хронику» составлял Фредегар.

Если мы обратим внимание на то, как Фредегар рассматривал начала франкской истории, то увидим значительные отличия от взгляда Григория Турского. Он не был заинтересован в соответствии образа первых франкских королей римско-христианскому идеалу «нового Константина», обратившегося в христианство варварского правителя. В отличие от Григория Турского, Фредегар давал развернутую генеалогию франков до их прихода в Галлию, что может показаться свидетельством его интереса к истории их племени. Впрочем, более оправданным представляется другое объяснение. Его цель состояла в написании истории франков таким образом, чтобы первые выглядели как исторически сложившаяся группа, определившая преемственность (а не разрывы или другие драматические события) политического развития раннесредневековой Галлии[31]. Его внимание к генеалогии способствовало созданию образа преемственности между Римской Галлией, в которой уже расселились отдельные франкские роды, и той Галлией, в которой один род, Меровинги, уже взял власть в свои руки. Эта преемственность давала возможность рассматривать меровингские франкские королевства как продолжение того порядка вещей, который начал складываться еще в позднеримской Галлии^{136}. Франки были символом единства римской Галлии и Меровингского королевства, и принадлежность к этой, в известной степени, воображаемой общности обуславливалась престижем (в случае знатного и влиятельного человека) и положением (в случае властителя или придворного)^{137}. В изображении Фредегаром франкских королей можно отметить отсутствие каких-либо сравнений их образа с образцами ветхозаветных или римско-христианских правителей. Его отношение к ним отмечено дуализмом, т.к. Фредегар видел во франкских властителях продолжателей дела провинциальной администрации Галлии и, одновременно, как группу людей, которые изначально, еще со времени своего расселения в римской Галлии, представляли собой реальную альтернативу средиземноморской, римской традиции власти^{138}.

Здесь можно заметить еще одно отличие взгляда и метода Фредегара на историю от воззрений его предшественника. Напомним, что Григорий Турский последовательно проводил одну идею в своей истории вне зависимости от того, обращался ли он к всеобщей истории, или же писал о современниках, даже в событиях, которые он имел возможность наблюдать, видел лишь разворачивание христианского сюжета падения и спасения человечества на примере «Суассонской» ветви Меровингской династии. Но это принципиально отличается от того, как писал свою «Хронику» Фредегар. Когда в четвертой книге он перешел от изложения фактов всеобщей истории к событиям в Галлии конца VI — первого десятилетия VII в., то не стремился, в отличие от Григория Турского, характеризовать явления актуальной для него действительности в эсхатологических терминах падения и спасения человечества^{139}. Это не значит, что его интересовала только Галлия: Фредегар уделил внимание описанию современных ему событий за пределами Галлии. Так, он сообщал о приходе к власти короля Сисебута в Вестготской Испании в 607 г. и о том, что в этом же году король лангобардов Аго взял жену из франкского рода^{140}. Фредегар, в отличие от Григория Турского, не видел в современности эпизодов, которые могли бы быть истолкованы как продолжение христианской истории в духе Евсевия и Орозия. Перед его глазами было варварское королевство, выросшее из провинции Римской империи, причем его правители (Меровинги) и, в целом, все франки олицетворяли собой не разрыв (как это было у Григория Турского), а преемственность с римской эпохой. Другими словами, у Фредегара отсутствовали эсхатологические мотивы, столь характерные для епископа Тура. Не случайно, что короли у Фредегара выглядели не столь драматично, как у Григория Турского, и вовсе не напоминали «дикарей» и «варваров», которых можно было найти в «Истории» последнего.

Споры об авторстве «Хроники» Фредегара побудили исследователей поставить ряд вопросов, удовлетворительного ответа на которые так и не было получено. Впрочем, они позволяют дополнить предложенную нами схему изменения в представлениях о королевской власти. В частности, когда речь заходит о связи автора с Бургундией, короля которой, Гунтрамна, Фредегар рисовал как пример властителя^{141}. Ведь когда хронист говорит о правлении в Бургундии австразийского короля Хильдеберта, то он весьма краток и не спешит с оценками^{142}. Именно это давало возможность исследователям утверждать, что автор всей «Хроники» (или, для некоторых, лишь ее первой части) происходил из Бургундии^{143}.

Здесь стоит обратить внимание на то, что в процессе компиляции истории франков в VI в. Фредегар, судя по всему, использовал лишь первые шесть книг «Истории» Григория Турского. Данное обстоятельство дало основание издателю текста памятника выдвинуть гипотезу, что Фредегар и автор “Liber historiae francorum” знали только первые шесть книг епископа Тура^{144}. Для Бухнера подобное предположение явилось одним из доказательств того, что Григорий Турский писал свою историю частями, а заодно укрепило ученого во мнении о существовании манускрипта, в котором были представлены только первые шесть книг «Истории»^{145}.

Гипотеза, о которой идет речь, на наш взгляд, бездоказательна, и именно по этой причине хотелось бы предложить собственное объяснение причины обращения Фредегара только к первым шести книгам «Истории» Григория Турского. Стоит вспомнить, какую мысль пытался провести в книгах с VII по X епископ Тура, которые были посвящены борьбе короля «Суассонской» ветви династии Меровингов Хильперика и короля Австразии Хильдеберта^{146}. Епископ Тура стремился создать отрицательный образ Хильперика I и всей «Суассонской» династии. Как мы попытались показать, именно этой цели посвящены те части книг с VII по X, которые отведены светским правителям. Полемический и, в высшей степени, оценочный характер указанной части сочинения Григория Турского мог вызвать прохладное отношение к себе со стороны тех представителей Меровингской династии, которые не были включены в борьбу нейстрийской и австразийской ветвей, а также со стороны образованных людей, не желавших видеть в противостоянии двоюродных братьев смысл истории франков. Поэтому описание Гунтрамна как идеального короля, поддерживающего хорошие отношения с клиром и знатью, может восприниматься не только как свидетельство того, что Фредегар происходил из Бургундии. Данный аспект взгляда хрониста на историю резонно рассматривать как сознательную попытку подать прошлое франков не только как историю династической борьбы (пусть и изображенной в терминах христианской истории, ведущей к спасению «праведных» и к уничтожению «проклятых» королей Григорием Турским). Налицо попытка сформировать образ Гунтрамна как наилучшего правителя, поддерживавшего согласие с клиром и знатью, не участвовавшего в династических конфликтах.

В третьей части «Хроники» Фредегара разрыв с традициями VI в. становится особенно заметен[32]. Не вдаваясь в вопросы авторства этой части, отметим основную разницу в воззрениях Григория Турского и автора, который описывал историческую действительность между 613 и 639 гг. в «Хронике». Для него центральным событием эпохи было правление короля Дагоберта I (629–639), сына Хлотаря II, объединившего Галлию под своей властью. Автор выступил в поддержку этого правителя, описывая, как именно во время правления Дагоберта оказалась захвачена наибольшая территория^{147}. Для него — в отличие от Григория Турского — правление «Суассонской» ветви Меровингской династии имело триумфальное значение процесса объединения Галлии под властью деда (Хильперика I), отца (Хлотаря II) и сына (Дагоберта I), завершившегося доминированием франков не только в регионе, но и в Европе в целом. В этом его взгляд значительно отличался от воззрений Григория Турского, видевшего в правителях из данной ветви династии, прежде всего, узурпаторов, которые непременно получат кару за свои преступления.

Политика Дагоберта I по отношению к церкви не подверглась корректировке по сравнению с курсом его отца — Хлотаря II[33]. Но существенное изменение тона и чрезвычайно положительная оценка этого правителя, столь отличающаяся от взгляда “cum grano salis” Григория Турского, говорит, на наш взгляд, не столько о реальных изменениях в практике верховной власти, сколько о кардинальной модификации воззрений историков VII в. на королей. Если для епископа Тура было важно подчеркнуть роль епископов как гарантов мира и согласия между различными ветвями Меровингской династии, то для Фредегара (или для того автора, который дописывал его сочинение в 630-х гг.) именно Дагоберт I, объединивший франкскую Галлию под своей властью, — верховный гарант спокойствия во всем королевстве франков. Большее уважение к светской власти и инвестирование ее теми прерогативами, которые в системе представлений Григория Турского принадлежали епископам, говорит о том, что позднеантичный взгляд на историю, носителем которого был епископ Тура, уже уступил место новому.

Другим важнейшим источником по истории королевства франков является «История франков» неизвестного автора, которая, скорее всего, была написана в VIII в. Данное сочинение является независимым историческим источником в том, что касается истории Меровингского королевства во второй половине VII и первой половине VIII в. Анализу указанного памятника посвящен, в частности, фундаментальный труд Р. Гербердинга; ученый провел детальное исследование «Истории» и сравнил ее сообщения с информацией из других источников^{148}. В настоящей работе мы не будем повторять всю аргументацию автора и ограничимся лишь выводом, который сделал медиевист. Р. Гербердинг критически разобрал представления, сложившиеся у историков, описывавших поздний период истории Меровингского королевства. Опираясь на анализ “Liber historiae francorum”, Гербердинг показал, что поздний период правления династии Меровингов вовсе не характеризовался постепенным ослаблением власти королей данной династии, как это в течение долгого времени думали историки вслед за Эйнхардом, автором «Жизнеописания Карла Великого», короля франков (742–814). Исследование Гербердинга доказало: автор «Истории франков» видел меровингских королей в центре политических событий и представлял их двор как место, где сходились нити власти, даже когда он писал о явлениях второй половины VII — первой половины VIII в.

Автор «Истории франков», так же, как и Григорий Турский, рассматривал королей, прежде всего, в роли христианнейших властителей, образ правления которых должен был соответствовать образцам, созданным такими церковными историками, как Евсевий Кесарийский и его современники^{149}. Но, одновременно, можно отметить — для автора «Истории франков» не все короли достойны звания идеального властителя. Возможно, именно поэтому исследователи проводили параллели между образами правителей из анонимной «Истории франков» и из «Истории» Григорий Турского. Образы успешного правителя, пребывающего под покровительством высших сил, и правителя, чьи преступления приводят к тому, что все его действия обречены на неудачу, созданные епископом Тура, как казалось ученым, были схожи с теми «портретами» королей конца VII и начала VIII в., которые нарисовал автор «Истории франков».

Однако при всем внешнем сходстве есть и существенные различия между историческими методами Григория Турского и автора «Истории франков». У последнего представление о властителях еще во многом связано с тем, как они вели себя в отношении епископов и церкви. Но в «Истории франков» значимость (или «праведность») королей уже не оценивалась по их отношению к епископам. У автора этого сочинения франкские короли являются центром Меровингского королевства, а епископы практически не видны в повествовании^{150}. Так, восприятие роли династии постепенно изменилось, и в позднемеровингский период сформировалось представление о королях из рода Меровингов как о важнейшей силе, способствовавшей превращению римской Галлии в государство франков. Династия Меровингов стала ассоциироваться с франками, понимаемыми именно как этническая группа, а не просто как горстка людей во власти, как это было у Фредегара^{151}. Поэтому «королевство франков» приобрело для автора “Liber historiae francorum” особый смысл как политическое образование, связанное кровными узами правителей. Короли и династия занимали не просто важное, а центральное место в системе координат автора «Истории франков», и они, в отличие от представлений Григория Турского, были уже неразрывно связаны с историей королевства франков, а не с историей Галлии, в которой ведущие позиции принадлежали епископам.

Исследование представлений трех историков VI–VII вв. о месте франкских королей в историческом процессе показывает, что воззрения авторов не были статичными: в их изображении властители франкского происхождения занимали все более важную роль. Григорий Турский еще жил в мире Поздней Античности, и его взгляды на правителей во многом навеяны сочинениями тех историков, труды которых он использовал в качестве примеров историописания и для формирования историографической концепции. Для него ключевым аспектом политики Франкского королевства, как и для его последователей, было согласие между всеми политическими силами. Но хранителями Данного согласия он видел епископов, а не государей; последних Григорий считал основными возмутителями спокойствия в Галлии. Для Продолжателя Фредегара важно изображение королевского двора как места, где происходило взаимодействие властителей с их представителями и региональной знатью, и где в результате поисков взаимоприемлемых решений появлялось согласие. Продолжатель Фредегара видел Франкское королевство как политическое образование, находившееся под господством «франков», к которым он причислял только королей и их непосредственное окружение. Для автора «Истории франков» королевский двор становится единственным центром власти; в нем протекает процесс по поиску согласия между различными группами знати, церковной иерархии, региональных правителей и самых Меровингов. С течением времени курия меровингских правителей Нейстрии все более видится авторам исторических сочинений как то место, где сходились все нити власти. В представлении автора «Истории франков» и епископы, и знать рассматривали королевский двор в качестве единственной инстанции, которая могла разрешать конфликты, и право короля на власть никогда открыто не оспаривалось. Возможно, это было связано с тем, что история все более писалась при дворе (как предполагают исследователи в отношении Продолжателя Фредегара и автора «Истории франков»), а не в епископских резиденциях, как во времена Григория Турского. Чем больше историки отходили от позднеантичных образцов, тем активнее двор франкских королей становился в их восприятии местом исключительного средоточия власти, и где, по их логике, заинтересованные представители светской знати и церковной иерархии добивались равновесия интересов и достигали согласия по вопросам потестарной организации.

История» Григория Турского, а также сочинения Фредегара и автора «Истории франков» показывают, что представления о власти изменились в течение правления династии Меровингов, и королевский двор стал играть в них все более важную роль. Одновременно с историографическими произведениями, другой жанр получил значительное распространение среди образованных людей и монахов в указанный период. Речь идет о житийной литературе, появившейся в восточном Средиземноморье с развитием Христианства. Данный жанр стал распространяться в Галлии с V в.; он строился по другим правилам, нежели историографические сочинения, и поэтому информация из житий относительно представлений о власти является интересным дополнением к той картине, которую рисуют истории и хроники указанного периода. Для нашего исследования тема развития монашества, проходящая красной нитью через все агиографические памятники, интересна с точки зрения влияния, оказанного появлением новых монашеских общин на представления о соотношении королевской власти, знати и сакральной природы церкви^{152}.

Первым сочинением такого рода в Галлии стало «Житие» св. Мартина, епископа г. Тура (371–397), написанное в середине V в. Сульпицием Севером, представителем знатного и влиятельного рода^{153}. Жизнь святого явилась важным сюжетом, к которому, хотя и со своих точек зрения, в V–VI в. обратились Паулин Перигорский и Григорий Турский^{154}. После всплеска агиографической литературы в этот период «рождение» новых сочинений пришлось уже только на середину VII в., когда сам жанр получил мощный импульс, а жития — широкое распространение^{155}. В западном Средиземноморье и затем в континентальной Европе, в отличие от восточного Средиземноморья, Малой Азии и Ближнего Востока, главными персонажами подобных житий служили не столько аскеты-пустынники, сколько епископы, т.е. представители церковной иерархии, вся жизнь и деятельность которых была к тому времени тесно связана с королями и знатью. Именно поэтому данные сочинения дают возможность посмотреть на развитие политической ситуации и представлений о власти в VII в. с весьма интересной точки зрения.

После долгого периода недоверия к агиографическим памятникам, характерного для XIX в., в XX в. ученые стали по-новому обращаться к этим источникам. Филипп Делеэ привлек внимание к житиям святых как к историческим источникам, в надежности которых исследователи к тому времени постоянно сомневались^{156}. Прорыв в изучении агиографических сочинений во второй половине XX в. был сделан рядом исследователей. В своих работах ученые показали, как в Поздней Античности епископы и монахи могли использовать святость и тексты о праведных людях в качестве стратегии легитимации собственного положения в бурном и быстро менявшемся мире времени поздней Римской империи, которая поднимала их престиж и давала шанс выразить личное мнение о происходящих событиях^{157}. В 1960-х гг. чешский ученый Граус исследовал жития, проливающие свет на историю Франкского королевства^{158}, и показал, что агиографические сочинения времени правления династии Меровингов можно использовать в качестве исторических источников. Другой важнейшей работой, задавшей тон в обращении к агиографической литературе из Галлии для воссоздания картины прошлого, стал труд о Сульпиции Севере и о его жизнеописании св. Мартина Турского^{159}. Данные исследования показали, что жития — прямая иллюстрация того, как знать и епископы искали поддержку в сакральной силе, которой, по мнению верующих, обладали праведники. Именно они выступили в роли посредников между небесным миром и светской структурой земного общества, недавно лишившейся верховной власти Римской империи^{160}. Такой подход к исследованию агиографических произведений представляется очень важным, и в этой главе информация из житий будет рассмотрена в подобном ключе. Агиографические сочинения, которые являются источником сведений о том, как в позднемеровингский период (VII–VIII вв.) образованные люди представляли властителей и их роль в управлении обществом, создают картину, нуждающуюся в тщательном и взвешенном анализе. Данная картина составляет важное дополнение к той, что рисуют истории и хроники. Авторы житий, как правило, занимали другое положение в обществе, нежели историки, и поэтому их взгляд на события и практику власти отличался от воззрений Григория Турского, Продолжателя Фредегара и автора “Liber historiae francorum”.

После перерыва, последовавшего за появлением нескольких версий жития св. Мартина в V–VI вв., в конце VI — начале VII в. агиографические сочинения стали составляться снова. Их широкое распространение с начала VII в. позволяет дополнить ту картину развития Меровингских королевств, которую современные исследователи реконструировали на основании нарративных источников. Именно в указанное время было написано и стало известным «Житие Колумбана», ирландского монаха, чей вклад в распространение аскетического образа жизни в Европе является темой для полемики среди ученых^{161}. Кроме того, увидели свет другие агиографические сочинения, например, жития королевы Балтхильды, епископов Эдуэна Руанского и Элигия Нойонского, «Деяния короля Дагоберта» и некоторые другие. Все они — важнейшие источники, позволяющие дополнить картину политических и социальных процессов в этот период. Ведь в отличие от уже устоявшегося историографического жанра, который требовал следования канонам, жития допускали большую долю самостоятельности со стороны авторов и позволяли им не обладать теми знаниями образцов историографии, необходимых для написания исторических сочинений. Поэтому их составители могли и не следовать канонам исторического жанра, а их взгляд на исторические и современные события представлял альтернативу воззрениям авторов исторических сочинений.

Исследование роли монастырей в средневековом обществе привело к созданию важной концепции, которую хотелось бы рассмотреть подробнее в связи с нашими изысканиями. Немецкая школа исторических штудий сформулировала концепцию т.н. «имперских монастырей», широко использовавшуюся учеными при описании системы взаимодействия между императорами и церковью в восточных землях Франкского королевства в X в., когда каролинские властители уступили место правителям Салической и последующих династий^{162}. Распространение данной концепции не ограничено немецкоязычными областями Европы, потому что идея особой связи монастырей и королей — центральная для истории средневековой Франции. В особенности это характерно при изучении истории власти французских королей и их отношения к монастырю Сен-Дени. В частности, исследователи детально осветили, как в Раннем и в Высоком Средневековье монастырь Сен-Дени стал опорой королей Франции из династии Капетингов и Валуа и в каком-то смысле даже символом всей французской монархии.

Изучение агиографических сочинений дает возможность более детально обратиться к указанной идее и проверить, когда ее авторы начали рассматривать общины монахов не только как один из элементов средневекового общества, равный по значению другим, но и как интегральную часть структур власти, особые центры взаимодействия между королями и их представителями. Известно, что в меровингский период нельзя найти аббатов при дворе, и из клириков в окружении королей находились только епископы, многие из которых — выходцы из знатных семей. Это было значительным отличием от практики, сложившейся в более поздний — каролингский — период, когда появились родовитые аббаты, уже занимавшие важное положение при дворе^{163}. Для Высокого Средневековья вопрос о взаимоотношении знати и церкви был решен путем разделения полномочий и установления патроната аристократии над отдельными церквями и общинами монахов^{164}.

Однако для Раннего Средневековья данный вопрос осложнялся рядом нерешенных проблем, возникавших при попытках определить сложные отношения между знатью и церковью в терминах уже устоявшихся правовых концепций канонического права более позднего времени. Поскольку вопрос о подчинении многих церквей и монастырей власти епископов и папы, а равно и о влиянии на них представителей знати был для Раннего Средневековья больным, концепция «частных церквей» или «частных монастырей» как особого вида организации стала широко распространенной в результате работ ряда немецких исследователей^{165}. Тезис о фактической независимости монастырей, основывавшихся знатью, трансформировался после трудов Фридриха Принца в концепцию «самоосвящения» (“Selbstheiligung”), к которому прибегали отдельные представители аристократии, стоявшие у истоков создания данных обителей. В соответствии с концепцией, миссионеры и знатные персоны часто утверждали свою независимость от епископов и белого духовенства, объявляя себя «святыми» без санкции со стороны официальной церковной власти^{166}. Построения Принца подверглись критике рядом авторитетных ученых; исследователи утверждали, что основатели монастырей, которых их потомки чтили как святых, всегда были частью церковной иерархии и никогда не претендовали на то, чтобы составлять ей альтернативу^{167}. Проблема соотношения между положением епископов и аббатов поднималась в историографии Раннего Средневековья, и ученые подметили важный момент — часто нельзя с достаточной точностью отметить, были ли основатели монастырей только епископами или аббатами, или объединяли сразу несколько функций^{168}. Кроме того, взаимоотношение между епископами и знатью составило центральную проблему, нуждающуюся в дальнейших исследованиях^{169}. Именно для ответа на поставленные вопросы в следующей главе будут рассмотрены жития VII в.

«Житие Колумбана» и другие агиографические памятники, описывающие события первой четверти VII в., ставят вопросы о ходе распространении монашества, об особых формах, которые оно принимало, о его значимости для создания новых социальных и политических структур, и влиянии на практику власти и образы правителей. Появление трудов, выдержанных в русле житийной литературы, в период, слабо освещенный по материалам нарративных источников (хроник и историй), привело к тому, что именно агиографические своды положены во главу угла для многих современных исследователей, и, возможно, явились причиной искажения исторической перспективы, лишенной альтернативного взгляда на основании других источников. «Житие Колубана», написанное Ионой из Боббио, подчеркивало, что церковь во Франкском королевстве пришла в упадок, и только этот миссионер из Ирландии и его последователи смогли переломить ситуацию к лучшему^{170}. Данное сочинение описывает распространение монашества в особом — ирландском — варианте по территории Франкского королевства и землям к востоку и юго-востоку от Рейна. Оно дало возможность Ф. Принцу создать картину исключительной роли ирландского монашества в распространении аскетического образа жизни в континентальной Европе. Считается, что именно ирландские формы монашеской организации, более мягкие и открытые внешнему миру, чем правила Бенедикта Нурсийского, привели к массовому распространению монастырей по всей Европе в период VI — начала IX в., организованных на основании т.н. «смешанного устава Бенедикта-Колумбана». В соответствии с указанной точкой зрения, ирландские монахи из когорты Колумбана способствовали учреждению около сотни монастырей в Галлии, Австразии, вдоль Рейна, а также в Эльзасе и Аламаннии^{171}.

Впрочем, данный тезис был оспорен в большом количестве исследований, среди которых наиболее систематическим является, в частности, монография российского медиевиста Н.Ф. Ускова. Ученому удалось показать, что ирландское влияние не может считаться единственной причиной распространения монастырей. Среди основанных в это время обителей к результатам деятельности Колумбана и его учеников относится лишь небольшое число, что свидетельствует о надуманности тезиса Ф. Принца^{172}. Изучение источников конца VI — начала VII в. не позволяет говорить о приходе на континент Колумбана и его соратников из Ирландии как о причине широкого распространения монашества в Галлии. Возможно, значительное внимание, обращенное именно на ирландское монашество, было результатом доминирования в этот период житий, написанных авторами из круга ирландского миссионера. Следует отметить, что жития Колумбана и других монахов из его когорты были не просто агиографическими сочинениями, тексты выступали в качестве инструмента, с помощь которого подчеркивалось значение ирландского монашества. Иными словами — перед нами примеры репрезентации, призванные заявить о своей роли в церковных делах Галлии VII в. Поэтому исследование представлений о власти, обнаруживаемых в житиях VII в., следует проводить, на наш взгляд, без жесткой привязки к широкому развитию монашества и монастырей.

Несмотря на большое количество важных выводов работы Н.Ф. Ускова, основным достаточно уязвимым аспектом его изыскания стало чрезмерное внимание к полемике с точкой зрения Ф. Принца, и недостаточное — к тому, какие последствия для нашего понимания раннесредневекового периода истории будет иметь развенчание тезиса об «ирландском монашестве». Ведь если представление о главенстве ирландских монахов в распространении монастырей развеивается, то непонятно, что делать с другим тезисом Ф. Принца о связи между ирландскими клириками, франкскими королями и их служителями на местах, и локальной знатью. Ирландские “peregrini” занимали в концепции немецкого исследователя важное место: они были группой людей, служившей посредниками между королевской властью и местной знатью, которая начала строить «частные монастыри»^{173}.[34] Снимая вопрос о влиянии ирландских монахов на развитие монастырей, следует обратиться к вопросу о том, какое влияние появление последних оказало на организацию власти и на представления о ней. Кроме того, возникает вопрос — почему же на самом деле могло создаться впечатление о центральной роли ирландских “peregrini” для развития монашества в континентальной Европе, и было ли оно только ошибкой немецкого исследователя, или же объяснялось специфической точкой зрения, выраженной в источниках?

Рост значимости монастырей — ключевой момент для понимания равновесия сил между правителями, аристократами и представителями церковной иерархии, которое лежало в основе политики меровингской Галлии. Распространение монашества в этот период привело к тому, что с VIII в. обители оказались более значимыми по сравнению с предыдущими периодами: они стали не только центрами религиозной жизни, но и «точками притяжения», вокруг которых группировалась местная элита. Монастыри выступили в качестве опоры представителей короля и епископов в сельской округе^{174}. Подобное положение — новое явление для Франкского королевства. Ведь в VI в. церковная организация большей частью состояла из городских общин верующих, возглавляемых епископами. Данные общины объединяли городские сословия, обладавшие привилегиями в Римской империи, а также людей, принадлежавших к обеспеченным слоям разного рода^{175}.

Очевидно, монастыри были общинами совершенно другого рода, как правило, находились в сельской местности или в пригородах. Отсюда резонно предположить, что вокруг них выстраивались совершено другие социальные связи, нежели в городе. Жития Эдуэна Руанского и Элигия Нойонского, двух епископов, подвизавшихся в VII в., показывают — когда прелатам приходилось вести дела за пределами городов, им нужно было заново завоевывать авторитет у представителей местной знати, которые скептически относились к претензиям клириков, выступавших лидерами городских общин верующих^{176}. В сельской местности иерархи меньше страдали от непредсказуемости предпочтений городского населения, ведь жители часто оказывали самое непосредственное влияние на выборы епископов. А монастыри, находившиеся в удалении от городов, были более независимы от них. Поэтому обители в сельской местности могли иметь двоякое значение: некоторые их них становились альтернативой власти епископов в результате действий местной знати, а некоторые претендовали на роль форпоста епископов в сельской окраине.

Как показали исследования, рост значимости монастырей нельзя объяснить, если пользоваться теми представлениями об иноческой жизни и святых обителях, которые были характерны для некоторых ученых в XX в. В частности, ситуация не прояснится, если рассматривать монастыри не в том особом европейском контексте, что сложился к VII в., а оценивать обители исключительно как общины аскетов. Иными словами, следовать по тупиковому пути многих историков, изучавших развитие Христианства и пользовавшихся для объяснения развития монашества примерами из восточного Средиземноморья^{177}. Внезапный интерес к уходу от мира в пустынь — а именно так понималось обращение в монашество учеными, занимавшимися ранним христианством, — был странен для раннесредневековой Европы, уровень экономического и городского развития которой весьма отставал от урбанизированного Средиземноморья. Более позднее распространение монашества в западном Средиземноморье, как считают медиевисты, связано с затянувшейся христианизацией региона^{178}. Поэтому Ф. Принцу и понадобилось ввести в картину развития монашества фактор «ирландского влияния», способный объяснить, почему в позднемеровингский период обители «вдруг» начали учреждаться в массовом порядке. Отход от концепции Ф. Принца и доказательство незначительности ирландского влияния (которые можно найти в монографим Н.Ф. Ускова) ставят вопрос о причинах развития монастырей в позднемеровингской период.

Для понимания механизмов распространения монашества в Раннем Средневековье и уяснения его влияния на изменения в представлениях о власти следует сделать небольшой экскурс в Позднюю Античность. Историю аскетизма традиционно начинают с Египта, где за пределами оазисов Нила с начала IV в. стали возникать отдельные общины монахов (буквально, «одиночек»), ушедших от мира и живших по своим законам. Уже через столетие слава о египетских монахах распространилась по всей Римской империи^{179}. Традиционно считается, что св. Антоний был первым монахом-анахоретом, св. Пахомий, вслед за ним, способствовал развитию жизни в монашеских общинах. Однако эта упрощенная история возникновения монашества не подтверждается источниками. Считалось, что ценности иноческого образа жизни вытекают из существа самой христианской религии, и поэтому распространение монашества было естественным для Поздней Античности процессом. Однако есть исследователи, которые отмечают важный момент: когда люди из богатых и знатных слоев общества вступали в монашеские общины, то привносили в них свои представления о том, как должны быть организованы христиане, т.е. комплекс идей, больше связанный с городской культурой, чем идеалами иноческого бытия в его египетском варианте^{180}.

По этой причине суть монашества претерпела изменения в процессе его «разрастания» по всему Средиземноморью. Ярким примером является Галлия, где хаотическое и нерегулируемое распространение общин, исповедующих аскезу, начавшееся при поддержке св. Мартина в IV в., постепенно сменилось кардинально иной ситуацией. В V в. идеальным образом монастыря стала загородная вилла богатого землевладельца, на которой собирались представители образованных аристократических слоев для истолкования христианских доктрин[35]. Происходившее в Галлии — пример более общих тенденций. Так, в VI в. Кассиодор, потомок влиятельного сенаторского рода, создал Виварий — небольшую монашескую общину, главная цель ее членов заключалась в копировании античных текстов, которые основатель посчитал возможным сохранить для христианского употребления. Подобным образом в Поздней Античности в Западном Средиземноморье сложился образ монастыря, оказавший значительное влияние на последующее развитие данной формы организации церковной жизни в регионе. Указанный образ подразумевал, что монастырь был поселением вне города, значительную часть которого составляли образованные люди из средних и высших слоев общества. Основную часть их времени занимало служение Богу, предполагавшее, среди прочего, не только умерщвление плоти, но и другие занятия. В частности, благим делом, полезным для монаха, считалось переписывание рукописей христианских и языческих авторов[36]. Поэтому в Поздней Античности и в Раннем Средневековье монастыри прекратили быть просто общинами аскетов и превратились в важный элемент социальной организации, они стали точками взаимодействия между городами и сельской местностью, между правителями, знатью и образованными жителями городов. В силу постепенного ослабления власти в Западно-Римской империи монашество в ней осталось конгломератом разнородных общин, и оно никогда не превратилось в монолитную среду, как это произошло в Восточно-Римской империи^{181}. Развитие монашества в раннесредневековой Европе не было простым распространением аскетического образа жизни, а, скорее, процессом, в результате которого обращение в монашество все большего числа людей приводило к изменению форм существования общин^{182}.

«Житие Колумбана» сообщает: сразу по прибытию в Галлию этот благочестивый монах из Ирландии отправился ко двору короля Австразии Сигиберта, связав свою пастырскую деятельность с государевой курией. Примечательно, однако, что под влиянием Колумбана многие представители франкской знати стали вступать в монастыри^{183}. Пристрастное прочтение текста жития привело Ф. Принца к выводу, будто королевская власть оказывала значительную поддержку распространению монашеского образа жизни в соответствии со смешанным уставом Бенедикта-Колумбана[37]. В частности, ученый считал, что раз Колумбан появился при дворе короля Сигиберта, то и его монашеская община находилась при курии. Принц истолковывал данный фрагмент текста как доказательство заинтересованности короля Австразии и его свиты в утверждении монастырей, организованных в соответствии с ирландским уставом, и в итоге заключил — их распространение получило одобрение со стороны этого и других меровингских правителей^{184}. Однако подобные толкования кардинальным образом меняют картину развития Франкского королевства при Меровингах и не дают возможности понять, почему же она в какой-то момент уступила место другой династии — Каролингской.

При тщательном анализе «Житие Колумбана» и другие агиографические памятники, повествующие о распространении ирландского варианта монашества, свидетельствуют о главном — представление о том, что приход Колумбана и его учеников привел к перераспределению баланса сил между правителями, светской знатью, епископами и аббатами является, во многом, результатом пристрастного прочтения данных сочинений Ф. Принцем. Ведь на самом деле его автор весьма уклончиво высказался об организации монашеской общины Колумбана, иными словами — была ли она монастырем в истинном смысле этого слова, и где именно жил прославленный ирландский монах? Ведь словосочетание “ibi residens vir egregius” может относиться не только к королевскому двору. В конце фразы автор жития подчеркивает, что к Колумбану стекался «народ», употребляя термин “plebs”, а не “proceres” или сходные лексемы. Это слово не позволяет истолковывать фразу как доказательство крепкого союза между королевской властью, аристократией и ирландскими монахами. Сообщения жития Колумбана нужно рассматривать в качестве распространенного в раннесредневековых агиографических памятниках топоса, к которому их авторы прибегали, дабы показать популярность святого, коего они описывали. И в данном случае, видимо, составитель «Жития Колумбана» стремился подчеркнуть: новые монашеские общины вынуждены были опираться на поддержку как королей, так и франкского населения в целом (хотя, вероятно, под понятием “plebs” все же подразумевались мелкие местные землевладельцы, а вовсе не простые крестьяне). Поэтому следует признать, что для автора жития поддержка короля и аристократии была не единственным фактором развития монашества.

На основании исследования «Жития Колумбана» можно выдвинуть гипотезу, которую еще только предстоит доказать с опорой на тексты других агиографических произведений. В труде Н.Ф. Ускова показано, что монастыри стали развиваться во Франкском королевстве по ряду внутренних причин, а не в силу внешнего влияния^{185}. Несмотря на попытки монахов из круга Колумбана представить дело таким образом, что к началу VII в. монастыри стали неотъемлемым элементом структуры власти, ситуация выглядела несколько иначе. Жития святых и епископов — учеников Колумбана — описывали, как монастыри стали чем-то вроде центров притяжения разных слоев населения, но при молчаливом согласии со стороны правителей различного ранга. В этих сочинениях авторские стратегии создавали такой образ власти, в рамках которого короли не препятствовали распространению монашеских общин, возникавших в результате инициатив правителей и представителей знатных семей. В подобном взгляде на утверждение монашества можно увидеть те идеи, касающиеся взаимоотношений власти и церкви, которые хотели создать авторы житий. Агиографические памятники, написанные учениками Колумбана, стремились подчеркнуть масштаб преобразований, инициированных им в области иноческой жизни и в обществе в целом. Впрочем, как мы знаем из исследований других источников, предпринятых разными учеными, на самом деле их влияние на организацию и практику власти было незначительным. Хотя монахи из общин, учрежденных по уставу Колумбана, работали на полях, не покладая рук, в период распространения монашества (т.е. в первой половине VII в.) монастыри еще не сложились как центры политической и экономической власти, как это произошло в более поздний, каролингский период. В большинстве случаев перед нами — небольшие общины монахов, статус которых еще только предстоит выяснить на основании дальнейшего исследования. В соответствии с житиями, составленными в начале VII в., равно как и в предыдущий период, описанный Григорием Турским, суть практики власти состояла в поддержании равновесии сил между королевской властью, аристократией и епископами (часть из них — выходцы знатных семей). Монастыри стали центрами взаимодействия между различными группами обладавших властью людей, и в этот момент они не дали королям преимущества в области использования ресурсов, которые предоставляли организованные и сплоченные монашеские общины Каролингам. Жития Колумбана и его соратников стремились подчеркнуть, что появление их монастырей стало фактором, кардинально изменившим потестарный ландшафт в королевстве франков, однако данная картина, увы, — скорее желаемое, чем действительное.

Среди агиографических сочинений, из которых мы можем почерпнуть сведения о взаимоотношениях королей, епископов и монастырей в Нейстрии, можно отметить «Житие св. Балтхильды», жития Эдуэна Руанского и Элигия Нойонского, а также несколько других памятников. Информация, извлеченная из них, как кажется, способна служить примером представлений о королевской власти. Самым ранним, т.е. практически современным этим событиям можно считать «Житие св. Балтхильды». Данное сочинение посвящено вдове короля Хлодвига II, сосредоточившей в руках бразды правления в качестве регента при своем малолетнем сыне Хлотаре III с 657 по 663/4 г., т.е. после смерти мужа^{186}. Житие повествует об основании Балтхильдой монастырей и рисует картину, которую многие ученые интерпретировали как начало постоянной и многоплановой поддержки королевской династией иноческих обителей^{187}. Она, в частности, основала обитель Шель (“Chelles”), именно в нем и проводила время после потери власти при дворе^{188}. Деятельность Балтхильды не сводилась только к учреждению монастырей, много сил и внимания государыня уделяла их постоянной материальной поддержке (в том числе, посредством дарения земель из королевского фиска)^{189}.

Взаимоотношения королевской власти и знати (не только в плане контактов с монастырями) служили предметом многих исследований историков Средневековья. В XIX — первой половине XX в. сложилась традиция их рассмотрения как изначально основанных на соперничестве^{190}. Но, если не искать в отношениях знати и королей постоянной вражды и рассматривать их как неуклонный поиск компромисса и согласия, то данные контакты и роль монашеских общин в них в середине VII в. логично охарактеризовать следующим образом. Исследования показали, что нет смысла проводить различия между «королевскими» и «аристократическими» монастырями, т.к. в реальности дело было вовсе не в том, кто основал монастырь и имел право осуществлять над ним контроль. Если монастырь основал не король, а знатный человек, то правитель не стремился любым способом поставить обитель под свой прямой контроль. Ему хватало того, что во главе был человек, многими узами связанный с государевой курией^{191}. Данное положение проясняется благодаря анализу грамот и иных документов, однако интересно посмотреть, какую картину рисуют агиографические сочинения, обращающиеся к указанному периоду.

Для понимания особенностей взаимоотношения между королевской династией, придворными, епископами и монашескими общинами сперва рассмотрим случай Ниварда Реймсского.

История его семьи дает возможность понять, как короли опирались на отдаленных родственников, которые в то же время занимали важные позиции в церковной иерархии. Этот епископ в течение долгого времени был частью ближнего круга короля (“aula regis”), одновременно являясь родственником по женской линии (“cognatus”) короля Хильдериха II, второго сына Хлодвига II^{192}. Его брат — знатный человек (“vir illuster, regis optimatus”) Гундеберт, имя которого можно найти среди подписавших грамоту дарения в пользу монастыря Сен-Дени^{193}. Пример Ниварда показывает, что в середине VII в. многие обладавшие властью люди стали все больше уделять внимания основанию монастырей. В 662 г. Берхарий, о котором мы мало что знаем, попросил Ниварда позволить ему основать монастырь в местечке Отвийе (“Hautvilliers”) на землях, принадлежащих епископу^{194}. Монастырь построили, и значение обители хорошо подтверждает ее дальнейшая история, потому что в пожилом возрасте Нивард удалился от дел именно туда^{195}. Таким образом, ясно, что знатные люди, родственники Меровингов, занимавшие важное положение в светской и церковной иерархии Меровингских королевств, во второй половине VII в. стали основывать монастыри, которые были не просто обителями для людей, заинтересованных в аскетическом образе жизни, но и «нервными центрами» власти.

Не все жития говорят об основании монастырей, но одно особенно важно для понимания представлений о власти, характерных для авторов этих сочинений. «Страсти Леодегара», епископа г. Отен, повествуют о драматических событиях жизни прелата, подвизавшегося в третьей четверти VII в. Он оказался вовлечен в события 673–675 гг.: отдельные магнаты попытались сместить короля Нейстрии Теодериха и майордома Эброина, поставив вместо него государя Австразии Хильдериха, поддержкой которому был бы Леодегар и его брат Варин, граф королевского дворца. В «Страстях», кроме описываемых событий, рассказывается о росте значимости этого прелата и о недовольстве, вызванном указанным процессом со стороны городского патрициата и светских магнатов Бургундии, а также майордома Нейстрии Эброина^{196}.

Однако не только данными пассажами интересно жизнеописание. Оно позволяет реконструировать представления о королевской власти, характерные для авторов сочинений подобного рода в VII в., а также понять, как подобные идеи менялись с течением времени, когда меровингская Галлия постепенно трансформировалась в Галлию каролингскую. Данное жизнеописание сохранилось в трех версиях (названных издателем Б. Крушем, соответственно, А, В, С), и по крайней мере одна из них (А) была составлена сразу после описываемых событии и содержала взгляд, отражающий реалии третьей четверти VII в. Другие же версии относятся к середине VIII и к IX в.^{197} Позиция автора, создавшего «Житие» в третьей четверти VII в., зафиксировала следы противоречий между Леодегаром и поддерживавшей его знатью, и другой группой светских магнатов, опиравшихся на майордома Эброина^{198}. При описании событий после смерти короля Хильдериха в 673 г. автор показывает, что для светской аристократии, обладавшей претензиями на власть, контроль над королевским двором Нейстрии был крайне важен, а потому в их действиях нельзя найти ни малейшей частицы регионального сепаратизма, приписываемого отдельными исследователями^{199}. Однако последующие редакции (B, С) сгладили драматизм этих событий и сделали упор на чудесах, происходивших после смерти Леодегара^{200}. Политическая ангажированность автора жития, который еще мог лично знать епископа Леодегара, и его интерес к тому, во что оказался вовлечен иерарх, говорит о следующем: в VII в. между историями и агиографическими сочинениями еще не существовало жесткой границы, появившейся позднее. Данное наблюдение позволяет подметить интересную тенденцию в агиографических сочинениях: с ходом времени и с распространением реформ церкви и монашеской жизни, предпринятыми в правление Пипина III и Карла Великого, их авторов все меньше интересовала вовлеченность героя в политические события, в то время как его чудодейственные способности выходили на первый план. Необходимо помнить о данной особенности, когда будем исследовать жития, в которых вопрос об опоре королей и епископов на монастыри поднимается уже более детально, т.к. многие из них сохранились в поздних редакциях.

Двумя важнейшими агиографическими источниками по истории Нейстрии VII в. являются жития Эдуэна, епископа Руана, и Элигия, епископа Нойона^{201}. Данные тексты сообщают нам о политических событиях и показывают осведомленность их авторов в делах королевского двора^{202}. Поэтому их можно исследовать не только как агиографические сочинения, но и как тексты, которые отражают взгляд и позицию образованных монахов или священников в отношении власти. Иначе говоря, они содержат не только топосы, характерные для житий, но и позицию своих авторов. Интересным примером того, насколько сложными представали взаимоотношения между королями, местной знатью и церковью для образованных монахов и священников, предпринимавших написание агиографических сочинений, является жизнь и житие Дадона из Mo. Он родился в правление короля Хлотаря II (584–629) в окрестностях Суассона^{203}. Отец будущего епископа Хагнерих в 612/613 г. состоял при австразийском короле Теодеберте II, а потом был референдарием Дагоберта I. Вскоре его семья переехала в свое владение “Vulciacum” (совр. “Ussy”) на Марне, рядом с г. Mo. Этот город находился чуть ближе к Парижу, чем Суассон, что может говорить об амбициях семьи, хотя в отсутствие других данных сложно сделать окончательное заключение. Владения семьи хорошо исследованы, и ученые показали, что они были скромными и разбросанными по сравнению с теми средневековыми доменами, которые мы привыкли ассоциировать с владениями аристократии или монастырей^{204}. Однако владения многих знатных семей и даже королей в Раннем Средневековье были небольшими и рассредоточенными по разным областям^{205}. Поэтому можно предположить — мы имеем дело с весьма заинтересованной в расширении сферы своего влияния группой представителей местной знати, связанной семейными узами.

Иногда исследователи рассматривали Дадона как пример распространения ирландского монашества и, одновременно, — доказательство тесной связи между формой организации аскетизма и светскими властителями Франкского королевства. «Житие Колумбана» сообщает, как этот ирландский миссионер навестил Дадона во владениях его семьи. Данный факт, по мнению автора памятника, мог служить доказательством принадлежности Дадона к ирландской монашеской традиции^{206}. А поскольку из жития самого Дадона следует, что он приложил много усилий для основания монастырей в своем диоцезе, некоторые исследователи предполагали, будто он представлял ирландскую традицию в монашестве^{207}. Но в отношении жития св. Эдуэна нужно ставить другие вопросы. Нет смысла заново изучать, соответствуют ли утверждения этого текста о влиянии ирландского монашества на распространение монастырей истине. Источникам стоит задать вопрос — как строилось взаимодействие между Меровингской династией и влиятельными, богатыми семьями королевства?

Из документов и других источников мы можем определить, что Дадон — св. Эдуэн имел важное место при дворе, т.к. был референдарием Дагоберта I. Другое житие (св. Колумбана) намекает — Дадон занял положение правой руки при королях и майордомах Нейстрии в регионе между Парижем и Северным морем. Из жития следует, что свое место он сохранял и при Хлодвиге II, сыне Дагоберта I^{208}. Возможно, он представлял интересы знатных семей г. Mo при королевском дворе^{209}. Одновременно, его брат Адон оставил службу при королевском дворе и основал монастырь Жуар (“Jouarre”). Третий брат Дадона, Радон, был казначеем Дагоберта I, а после этого учредил монастырь Рей (“Reuill”)^{210}Поздние документы сообщают — три брата основали монастырь Ребе-ан-Бри (“Rebaix-en-Brie”), находившийся сравнительно недалеко от их родового гнезда^{211}. Но следует отметить: об этом мы узнаем только их других источников, а не из жития св. Эдоэна, которое говорит об основании обителей как о показателе и следствии благочестия епископа. Стратегия автора жития состояла в замалчивании любопытного факта — епископ Руана продолжал традицию своей семьи.

Казалось бы, история братьев, которую рассказывает житие св. Эдуэна, является примером того, как особое доверие королей Нейстрии давало возможность знатным семьям занять важное положение не только в светской, но и в духовной иерархии. В частности, ученые середины XX в. утверждали, что епископ опирался на королей, дабы компенсировать свое шаткое положение среди светской аристократии Нойона^{212}. Однако это нельзя увидеть, если рассматривать только его житие. Если вчитаться повнимательнее в его жизнеописание, а также рассмотреть документы, относящиеся к семье св. Эдуэна, то видно, — данное положение вряд ли можно считать бесспорным. Грамоты показывают: покровительство королей не было единственным фактором, на который знать опиралась при продвижении собственных интересов. Многое зависело и от других представителей церковной иерархии или светской знати. В 629 г. отец братьев Хагнерих основал монастырь св. Креста под стенами г. Mo, который затем стал носить его имя^{213}. Епископ г. Mo Бургундофарон (в диоцезе которого находились владения семьи Дадона) даровал его родственникам право на основание монастыря и иммунитет против вмешательства епископа в его дела.^{214} Это дарение следует расценивать не как признак слабости епископа, который вынужден был согласиться с основанием влиятельной семьей независимого от него монастыря. Понимание смысла раннесредневековых дарений и иммунитетов дает возможность увидеть совершенно иную картину. Ведь в мире, где документы на право владения могли значить очень мало, дарение было не показателем слабости, а, наоборот, признанием силы. Подарив права на основание монастыря отцу и братьям св. Эдоэна, Бургундофарон показал — от него много что зависело в диоцезе г. Mo. Его иммунитет монастырю оговаривал право епископа на утверждение аббата, а это была очень серьезная прерогатива.

Рост значимости св. Эдоэна в церковной и светской иерархии после того, как он стал епископом Руана, можно увидеть в дарениях, которые подписал в его пользу майордом Эрхиноальд^{215}. Последний передал ему права на ряд земель и поселений в окрестностях этого города. Но тогда возникает вопрос о том, насколько автор «Жития св. Эдоэна» был готов признать покровительство, которое оказывали герою его сочинения при дворе королей Нейстрии. Ведь из других источников мы знаем, что основание монастырей было делом не только епископов, но и придворных короля, к которым относился и Эрхиноальд.

Если верить житию св. Фурсея, то оказывается, что последний приложил руку к основанию монастырей в первой половине VII в. Он способствовал основанию монастыря Ланьи около Парижа (“Lagny-sur-Paris”). Житие также утверждает — сам король Хлодвиг II участвовал в создании этой обители. В указанном тексте написано также, что после смерти Фурсея Эрхиноальд построил базилику его имени в Нойоне, в монастыре Перонна (“Регоппа”)^{216}. Житие Элигия Нойонского сообщает — Эрхиноальд принимал участие в основании монастыря св. Вандрегизеля, оказываясь связан дружбой с св. Эдоэном, что нельзя почерпнуть из жития самого святого^{217}. Не все сообщения об активном участии Эрхиноальда в основании монастырей бесспорны. В особенности стоит отметить, что непонятна связь св. Фурсея, Эрхиноальда и монастыря Ланьи. Много вопросов вызывает факт постройки базилики, посвященной св. Фурсею, в северной Нейстрии, т.е. в значительном отдалении от монастыря Ланьи, находящегося под Парижем. Данный пример показывает, что не для всех авторов житий важно показать, насколько короли и их чиновники были заинтересованы в той системе связей, которая возникла вокруг монашеских общин, поддерживаемых епископами. Можно ли считать поэтому, что положение св. Эдоэна в иерархии власти было таким же, как и положение его коллеги св. Элигия Нойонского или св. Фурсея? Издатели этого жития подчеркивали, что автор сказал крайне мало о деталях его жизни, подчеркнув только его святость^{218}. Большую часть занимает не рассказ о деяниях епископа, а о его смерти и похоронах. Более того, для автора жития св. Эдоэна его герой основывал монастыри вне всякой связи с попытками королей и их придворных взять этот процесс под свой контроль. Независимость епископа от королевской власти была более значима для автора, чем подчеркивание дружбы между св. Эдоэном, королями и их придворными, свидетельства о которой мы находим в других житиях.

Более того, в житии нельзя найти никаких свидетельств о том, как изменилось положение св. Эдуэна после смерти майордома Эрхиноальда, одного из его влиятельных «друзей». Однако из изучения грамот мы знаем, что системы альянсов, которые складывались при взаимодействии властителей, светской и церковной аристократии, могли значительно меняться при смене власти. Когда после смерти Хлодвига II в 656 г. майордомом сначала стал Эброин, а затем Варатто, св. Эдоэн должен был поделиться правами управления над несколькими важными поселениями в своем диоцезе с аббатом Сен-Дени^{219}. Можно предположить, что большую роль в перераспределении собственности мог сыграть майордом Варатто. Ведь он, уроженец севера Нейстрии, был способен лучше представлять интересы знатных людей Руэна, чем епископ, чьи семейные связи ограничивались окрестностями г. Mo^{220}. Однако и это событие не заинтересовало автора жития.

Примеры показывают, что традиционные представления о королевской власти не дают возможности понять всю сложность эволюции взаимоотношений государей и значимых людей. В особенности сложно учесть авторскую позицию авторов житий, современных событиям VII в., или писавших через столетие (или даже больше) после излагаемых фактов, которые могли подчеркнуть обособленность епископа от короны, или сделать упор на его приближенность ко двору. «Житие Колумбана» пыталось создать впечатление широкого распространения ирландского монашества по Галлии и его тесной связи с интересами королевской власти во второй четверти VII в. Точно также авторы некоторых агиографических сочинений о меровингских епископах (в особенности поздних, написанных в каролингскую эпоху) считали, что основание монастырей было, прежде всего, прерогативой епископов, а не королей, их приближенных, или отдельных знатных семей. Однако основание монастырей Эрхиноальдом и Нивардом из Реймса, о которых мы знаем из грамот, рисует картину, отличающуюся от созданной житием Эдоэна. При ближайшем рассмотрении оказывается, что сообщения ключевых текстов, относящихся к этому периоду, описывают картину этого периода по-разному.

Идея особой взаимосвязи между королевской династией и монастырями как опорой ее власти присутствует в житии Балтхильды, однако в других агиографических произведениях, как современных ему, так и написанных много позже, нельзя заметить то, что она стала общепринятой. Меровингские “vitae” не позаимствовали из «Жития Колумбана» всех тех представлений, которые были характерны для ирландских монахов в отношении власти^{221}. Описание деятельности св. Эдоэна и св. Элигия в агиографических текстах свидетельствует о следующем: все же нет веских оснований говорить о наличии представлений об особой связи между монастырями и королевской династией в VII–VIII вв.^{222} Идеи необходимости обладания связями с королевским двором для основания монастырей не дают возможности понять всю сложность взаимоотношений властителей и значимых людей различного рода. Монастыри — те особые центры, где в течение позднего периода правления династии Меровингов короли и епископы должны были взаимодействовать, если хотели опираться на монашеские общины. Несмотря на то, что в это время монастыри стали постепенно распространяться, для авторов житий (в особенности для тех, которые писали через столетие после событий) их появление не изменило политический баланс, а равно и ресурсы, имевшиеся у королей и их двора. В VII в. монастыри отразили политический расклад, сложившийся в это время в Нейстрии, а именно, — систему, в рамках которой основой политики в королевстве франков было взаимодействие между правителями, знатью и епископами для поиска согласия, необходимого для использования ресурсов обителей.

Это позволяет заново посмотреть на то, насколько значимым был авторитет церкви для светской власти в соответствии со взглядами авторов агиографических сочинений в период между серединой VII и серединой VIII в. Для автора первой редакции жития св. Леодегара Отэнского (третья четверть VII в.) важно подчеркнуть вовлеченность прелата в политическую борьбу и его особую роль при дворе. Но как редактор более поздней версии этого памятника, так и автор жития св. Эдуэна, которое было написано через сто лет после излагаемых событий, в конце VIII или начале IX в., уже мало интересовались вовлеченностью епископов в процесс управления. Автор жития св. Эдуэна не стремился представить дело так, что поддержка франкских правителей Галлии оказывалась важнейшим фактором, позволявшим епископу завоевать авторитет в своем диоцезе при основании монастырей. Наоборот, в задачу автора входило показать, что смерть св. епископа Эдуэна явилась важнейшим событием для короля Теодериха III (673–690) и его окружения, и он рисует в деталях, с какой скорбью правитель и его двор приняли участие в последних церемониях^{223}. Сообщения жития транслируют иной взгляд на события биографии св. Эдуэна по сравнению с тем, который обнаруживается у авторов жизнеописаний других святых, или же по сравнению с ситуацией, возникающей после изучения грамот. На примере двух этих текстов логично утверждать — в VII в. образованный клир считал, что епископы могли на равных с королями определять политику Франкского государства, и только открытое насилие со стороны королей могло ограничить власть прелатов. Короли и епископы, согласно представлениям клира, должны были договариваться и находить взаимоприемлемые способы использования ресурсов обителей, которые к этому моменту стали постепенно менять светский и церковный пейзаж меровингской Галлии. Но этот взгляд, скорее всего, являлся пристрастным и был своего рода пропагандой, т.к. картина, рисуемая житиями, во многом противоречит той, что возникает в грамотах.

История Сен-Дени является одним из важнейших сюжетов в средневековой истории Франции[38]. В Высоком Средневековье этот монастырь стал символом единства Франции и преемственности монархии и ее королей из династий Капетингов и Валуа. Сен-Дени был усыпальницей французских королей, и в нем хранились символы монархии — “Oriflamme”, боевой стяг французских королей. Именно в этом аббатстве монахи поддерживали память о королях Франции традицией историописания. История Сен-Дени служила символом преемственности истории Франции и французской монархии в период Средневековья, и обращение к ней — не просто дань прошлому. Ведь представления об ушедших эпохах являются частью мировоззрения в любой культуре, и они не в последнюю очередь ответственны за формирование в рамках этой традиции знаков и символов, используемых в процессах общественной коммуникации. Поэтому вопрос об истории Сен-Дени — это вопрос о том, как исторический контекст Средневековья влиял на возникновение характерных для данного периода исторических представлений. Дискуссии об основных событиях в истории монастыря в Раннем Средневековье были способом осмыслить историю Франкского королевства (а затем и Франции), и поэтому представления о прошлом монастыря явились инструментом передачи отношения к королям и к их взаимоотношениям с церковью. Это выразилось в жарких спорах, в рамках которых оспаривание отдельных аспектов истории Сен-Дени или защита их подлинности стали способом выразить свое мнение по поводу современных для участников дискуссий событий. Ниже мы попытаемся показать, что реальные события из прошлого монастыря были для образованных людей Средневековья равнозначны с его легендарными, мифологическими аспектами; они значимы как устная традиция, служившая основой многих претензий обители на прилежащие земли. Именно поэтому обращение к истории Сен-Дени современных ученых является не просто обычным исследованием политической или социальной истории, а изучением проблем культурной истории. Пример Сен-Дени дает возможность поднять тему «исторической памяти» в Средневековье, тему, которая стала ключевой для многих медиевистов[39]. Ее исследование дает возможность понять, как в Средние века складывалась практика обращения к истории и создания исторических дискурсов в ответ на злободневные запросы времени^{224}.

Традиционно среди легенд об истории Сен-Дени можно выделить свидетельства о его основании св. Дионисием Ареопагитом и о событиях VI в. Но не менее интересен и период VII–VIII вв., время ослабления династии Меровингов и ее постепенной смены династией Каролингов. Именно после краткого исчезновения из источников в указанный хронологический отрезок монастырь возникает в правление Карла Великого и Людовика Благочестивого как обитель, тесно связанная с королями и претендующая на особый статус. Именно этот период крайне важен для понимания принципов взаимодействия представителей церковной и светской иерархии, а также между королевской властью, епископами и монастырями. Отчасти в силу своего исключительного положения в Высоком Средневековье и историографической традиции Нового времени Сен-Дени стал тем примером, который исследователи всегда использовали в качестве ключевого, когда писали о принципах взаимодействия светской и церковной власти в отношении монашеских общин^{225}. Но став важнейшей опорой королей Франции в Высоком Средневековье, монастырь дал возможность исследователям поднять вопрос об истоках данного процесса и заставил их искать корни особых взаимоотношений между правителями и монахами в ранний период, когда создавали практики как власти, так и монашества. Это является более сложной задачей, чем кажется, т.к. история монастыря в Раннем Средневековье обросла легендами и ложными представлениями. Ведь сакрализация Сен-Дени как символа власти королей над Францией началась в Средние века, и как будет показано, практика мифологизации прошлого истории обители тоже уходит корнями в то время, когда франкские государи из династии Каролингов — в особенности Пепин III и Карл Великий — стремились распространить свое влияние по всей Европе. Особое положение Сен-Дени создало проблемы в понимании его места в истории Франкского королевства во время династии Меровингов и в начале правления династии Каролингов. В частности, вопрос о том, когда именно Сен-Дени стал «королевским монастырем», т.е. аббатством, получавшим предпочтение со стороны королевской династии, до сих пор является одним из важнейших в историографии^{226}.

Источники по ранней истории Сен-Дени состоят из хроник, грамот, а также агиографических произведений и жизнеописаний правителей (как, например, «Деяния короля Дагоберта»). Среди источников можно отметить «Историю» Григория Турского, четвертую главы «Хроники» Продолжателя Фредегара, «Историю франков» неизвестного автора (которую медиевисты знают под названием “Liber historiae francorum”), жития св. Женевьевы, св. Элигия Нойонского и св. Балтхильды^{227}. Все эти источники говорят об истории Сен-Дени мимоходом. «История» Григория Турского оканчивается в конце VI в., и поэтому она исключается в качестве надежного источника по истории аббатства в интересующий нас период. Самым ранним из достоверных свидетельств может считаться житие св. королевы Балтхильды, которое появилось вскоре после ее смерти^{228}. «Хроника» Продолжателя Фредегара и «История франков», а также житие св. Элигия Нойонского описывают период VII–VIII вв., будучи сами созданы вскоре после излагаемых ими событий (но позже, чем “Vita” Балтхильды).

Далеко не все остальные источники равнозначны в смысле надежности сообщений о периоде VII–VIII вв. Исследования достоверности историографической и Документальной традиции в отношении ранней меровингской истории монастыря не дало ученым сделать окончательные выводы, и многие памятники остаются и по сей день без точной даты их написания. Среди них можно отметить «Мучения св. Дионисия, Рустика и Элевтерия» — текст, самые ранние редакции которого сохранились только в рукописях IX в.^{229} Исследователи уточнили — в «Житии св. Женевьевы» содержится упоминание «Мучений св. Дионисия», которые, соответственно, являются источником более ранним^{230}. По поводу датировки «Жития св. Женевьевы» возникли споры: Г. Курт и Л. Левиллен датировали его началом VI в., однако Ж. Аве выдвинул гипотезу, что он был составлен только при Карле Великом[40]. Современные исследования говорят о раннем ядре этого жития и подтверждают поздний характер окончательной редакции^{231}. Поэтому оба агиографических сочинения не подлежат точному датированию, хотя в них и может быть косвенная информация относительно истории Сен-Дени в VII–VIII вв.

Современные исследователи считают, что особые отношения между Сен-Дени и королевской властью развились рано, и уже в начальный период Средневековья монастырь и Париж стали устоявшимся центром власти, на который опирались государи. Некоторые ученые ищут истоки особого отношения франкских королей к этому монастырю и городу, в котором он находился, уже в VI в. Они исходят из постулата об исключительной связи между монастырем и королевской династией, сложившейся благодаря постепенному и поступательному росту значения обители^{232}. Данный тезис основывается, прежде всего, на «Деяниях короля Дагоберта», которые говорят о следующем: Дагоберт I щедро пожертвовал монастырю земли скончавшегося аквитанского графа Садрегизеля. Из текста узнаем о постройке им базилики Сен-Дени в начале VII в., об основании обители (т.е. общины), и о передаче прав на торговую деятельность по всей Галлии^{233}. Аббатство Сен-Дени было связано множеством связей с Меровингами еще с конца VI в. После 570 г. церковь аббатства стала их местом захоронения, хотя и не единственным^{234}.[41] С VI в. монастырь также служил Меровингской династии фундаментом для распространения их влияния в Галлии^{235}. Благодаря этой стратегической связи династия, активно участвовавшая в делах аббатства, удостоила Сен-Дени многими пожертвованиями и особыми привилегиями. В соответствии с документом, который перечисляет пожертвования короля Хлодвига II в 654 г., Дагоберт I установил в аббатстве “laus perennis”, круглосуточное пение монахов^{236}. Другие меровингские короли были щедры к монастырю: король Хлотарь III пожертвовал обители церковь и монастырскую общину^{237}, Хлотарь III и Хлодвиг II даровали монастырю неприкосновенность всех его владений^{238}.

В целях объяснения раннего роста значимости Сен-Дени появился «географический» подход, в рамках которого особая роль обители объяснялась лишь ее удачным положением под Парижем — будущей столицей Франции в Средневековье и в Новое время. Немецкий исследователь Земмлер утверждает, что монастырь Сен-Дени рано стал политическим и культурным центром как Нейстрии, так и прилежащих регионов. В качестве доказательства он привел строчки поэта Венанция Фортуната, жившего в конце VI в. Однако из его стихов можно увидеть только то, что в это время культ св. Дионисия ассоциировался у образованных людей с Парижем^{239}. Более оправданным выглядит утверждение, что роль Сен-Дени выросла, т.к. с последних десятилетий VI в. (а именно, с 570 г. или около того) отдельных правителей из династии Меровингов уже начали хоронить в этой церкви^{240}.[42] Казалось бы, данный факт может служить показателем того, что Сен-Дени стал важным центром в Галлии благодаря своему географическому положению, а именно по причине того стратегического значения, которое франкские короли видели в Париже и, в более общем смысле, в области Иль-де-Франс.

Центральным моментом для концепции тесной связи Сен-Дени и Меровингов в начале VII в. является уверенность в том, что эта церковь всегда занимала важное место в стратегических расчетах франкских королей. Исследователи считали усиление обители прогрессивным, положительным процессом, который способствовал уменьшению раздробленности Франции в раннесредневековый период и ее «собиранию» вокруг нового центра власти франкских королей, т.е. Парижа. Именно поэтому Земмлер стремился показать, что не только Иль-де-Франс, но и, в частности, базилика св. Дионисия рано стали появляться в источниках как сосредоточения святости и, соответственно, сакральные центры, санкционировавшие власть франкских королей над Галлией. Однако стоит заново посмотреть на источники и перепроверить сведения о раннем усилении монастыря Сен-Дени и о практике взаимоотношений между королями и церковью.

Имеющуюся информацию необходимо сравнить с сообщениями других источников, дата написания которых тоже остается под вопросом. Так, автор «Мучений св. Дионисия» ничего не знал о постройке базилики и об основании монастыря королем Дагобертом в начале VII в. Поскольку Ж. Аве утверждал, что первый из этих источников был написан только в IX в., ему пришлось выдвинуть следующий тезис — «Мучения» созданы вне Иль-де-Франса и Парижа, т.к. они показывали неосведомленность их автора в местной историографической традиции Сен-Дени. Исследователь также заявил: «Мучения» написаны позже, чем «Деяния короля Дагоберта», именно потому, что их автор ничего не знал о действиях Дагоберта в отношении монастыря^{241}.

Данный тезис вызвал критику со стороны Левиллена, настаивавшего на том, что расхождения указанных источников о постройке базилики и основании монастыря объясняются одним — тем, что «Мучения» увидели свет в начале VI в.^{242} Однако тезис Левиллена вряд ли может считаться доказанным, допустимо утверждать только то, что если «Мучения» были написаны в IX в., как и «Дения короля Дагоберта», то они появились раньше, чем второе сочинение. Сами по себе эти источники не позволяют утверждать что-либо об отношениях династии Меровингов и Сен-Дени.

Создается впечатление, что представление о возрастании роли Парижа и Сен-Дени в начале VII в., обнаруживаемое в работах некоторых современных авторов, возникло благодаря всего лишь одному источнику, который внес непоправимую аберрацию в картину развития власти в Галлии в VI–VII вв. Так, подобные выводы можно сделать, если принимать в качестве факта ту картину, которую рисуют «Деяния короля Дагоберта» (“Gesta Dagoberti regis”). Дагоберт I для многих исследователей — пример «сильного» средневекового властителя по сравнению с его современниками. Такие представления появились потому, что в европейской историографии XIX в. единое государство стало восприниматься как признак сильной власти, в то время как раздробленность символизировала слабость. Вся история Франции воспринимается как вечный процесс, в котором удачные попытки объединения государства под властью одного правителя сменялись временами упадка и раздробленности. Ученые рассматривали раннесредневековых королей в этом же контексте, разделы Галлии между братьями в 511, 561 и 587 гг. виделись им как показатели слабости Меровингской династии. На фоне разделов выделялась фигура короля Дагоберта I, который объединил Франкское королевство под своей единоличной властью в силу особенностей династической ситуации, сложившейся в то время^{243}.

Казалось бы, источники по правлению короля Дагоберта I позволяют увидеть ясную картину возрастания роли Парижа и Сен-Дени. По сути, автор «Деяний» хотел создать у читателя представление о том, что опора на этот монастырь была одним из удачных решений могущественного короля, которому в одиночку удалось ненадолго объединить государство франков под своей властью. Однако проблема подобного взгляда состоит в том, что представление о силе Дагоберта и о значимости Сен-Дени как места их особого почитания основано на источниках, подлинность которых вызывает большие сомнения. Ведь «Деяния короля Дагоберта» являются памятником, достоверность которого часто вызывала сомнения^{244}. Исследователи показали — он был скомпилирован из нескольких более ранних источников, причем составитель приложил много усилий для того, чтобы подчеркнуть особую роль этого короля^{245}. Однако если отбросить те источники, написание которых в начале VII в. нельзя доказать, то картина становится совершенно другой. «Деяния» невозможно использовать для демонстрации особой роли монастыря Сен-Дени. Несмотря на то, что памятник — как и некоторые другие источники — стремился показать раннее возрастание его роли, можно отметить следующее: в VI в. и первую половину VII в. Сен-Дени оставался базиликой.

Если не стремиться предвзято прочесть источники в рамках уже сложившейся концепции, то история развития Сен-Дени и всего парижского региона выглядит по-другому. В начальный период своей истории это была лишь базилика, причем без монашеской общины. Нужно признать, что Сен-Дени — не простая церковь: например, своими укрепленными стенами она известна уже с середины VI в.^{246} Данный факт может говорить о многом, т.к. в тот период только значимые строения имели надежные стены. Но ее превращение в монастырь не обусловлено ходом развития Галлии и Нейстрии, а, скорее, явилось ответом на важные политические изменения, произошедшие в Галлии в VII в. Поэт Венанций Фортунат, писавший в начале VII в., считал, что культ св. Дионисия широко праздновался уже во время правления епископа Германа (ум. 576)^{247}. Тем не менее, эти утверждения, как мы показали, не доказывают, будто Сен-Дени в указанный период превосходил по значимости другие монастыри Галлии. Сам Венанций Фортунат, вероятно, понимал и чувствовал неопределенность положения Сен-Дени, т.к. одновременно опирался на ее историю, и на тот импульс, который был придан этой церкви в начале VII в.

В неопределенности статуса Сен-Дени нет ничего удивительного — ведь к тому времени в Галлии существовало несколько городов, являвшихся важными культовыми центрами, значимость которых превосходила положение Парижа с его монастырями Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре. Стоит отметить Тур с его культом св. Мартина, а также Клермон и Бриуде с культом св. Юлиана, и некоторые другие^{248}. Поэтому нельзя использовать стихотворение Венанция Фортуната в качестве безусловного доказательства того, что уже в конце VI в. базилика Сен-Дени и культ св. Дионисия заняли особое место в Галлии. Тем более нет оснований говорить о том, что к этому времени династия Меровингов стала опираться на культы святых и монастыри или базилики, с именами которых они связаны. В начале VII в. короли из династии Меровингов еще вели себя так, как это было характерно для Западно-Римской империи в Поздней Античности (в отличие от Восточно-Римской империи), когда ни монашество, ни культы святых не являлись для властителей культурным феноменом, заслуживавшим внимания.

Исследование истории Сен-Дени показывает, что у нас нет возможности говорить об особых взаимоотношениях Меровингов и этого монастыря. Полное завершение трансформации церкви, в которой главенствовал епископ и которая служила местом захоронения для сменявших друг друга прелатов (“bischofliche Coemeterbasilika”), в королевское аббатство (“königliche Benediktinabtei”) потребовала много лет после правления Дагоберта I[43]. Это превращение было далеко от завершения во второй половине VII в. Несмотря на расположение Меровингской династии к монастырю, он оставался для них лишь одним из многих мест захоронения в течении VII в.^{249} В это время положение монастыря — юридически неопределенное, т.к. обитель не находилась под защитой государя. Королевское покровительство, выраженное в четких юридических терминах, начало действовать позже, при Людовике Благочестивом (814 г.)^{250}. До 653 г. Сен-Дени был просто базиликой, и он стал монастырем в результате привилегии, данной ему епископом Парижа Ландри^{251}. Исследователи долго не придавали самостоятельного значения данному факту, рассматривая его только в рамках своих концепций о тесной связи монастыря и Меровингской династии. Но превращение базилики в монастырь было не столько завершением начавшегося в VI в. процесса сближения Меровингской династии и монастыря Сен-Дени, а, скорее, началом движения в этом направлении. Ведь короли стали дарить земли Сен-Дени только во второй половине VII в. Однако и тогда Меровинги опирались не исключительно на Сен-Дени: короли и королевы оказывали знаки внимания и другим обителям, в частности, их хоронили не только в этом аббатстве. Превращение церкви, пребывавшей под контролем епископа, в монастырь, аббат которого отвечал непосредственно королю (который получил право называться “ordinarius”), началось только в середине VII в., и в начале VIII в. еще не было закончено^{252}. Поэтому если принять во внимание недостоверность «Деяний короля Дагоберта», то следует признать очевидный факт — в середине VII в. СенДени являлся новым монастырем, который короли стали поддерживать наряду с рядом других обителей. Более того, еще в середине VII в. у Сен-Дени отсутствовал домен, т.е. владения, за счет податей с которых можно было содержать монашескую общину.

Возрастание роли монастыря Сен-Дени в середине VII в. необходимо рассматривать в политическом контексте этого времени. Ситуация в Галлии в указанный период характеризовалась несколькими тенденциями.

В течение VI в. королевства франков неоднократно разделялись между различными представителями Меровингской династии^{253}. Королю Дагоберту I удалось на время сплотить подданных под своей единоличной властью; однако в завещании в 634 или 635 г. он — в традициях Меровингской династии — снова разделил их между собственными сыновьями. Старший сын Сигиберт III получил Австразию, а Хлодвиг II — Нейстрию и Бургундию^{254}. С точностью неизвестно, что происходило в последующие 20 лет, т.к. современные событиям исторические свидетельства отсутствуют. Однако можно предположить — соревнование между Нейстрией и Бургундией, с одной стороны, и Австразией, с другой, в этот период продолжалось. Сигиберт III скончался в 656 г., а Хлодвиг II — в 657 г., что привело к необходимости в очередной раз делить королевства и устанавливать новый баланс сил. Данный период характеризовался активными действиями королевы Балтхильды, которая боролась за то, чтобы посадить и удержать своего сына Хлотаря III на троне Нейстрии, и остаться в качестве политической силы. Балтхильда испытывала немалое давление со стороны знати, которая была явно недовольна ролью вдовствующей королевы в политических делах^{255}.

Указанный период получил противоположные оценки ученых. С одной стороны, некоторые считали, что Балтхильда вела дело к сосредоточению всей власти в руках короля; на него, как на сына, она могла оказывать влияние. Иные исследователи подчеркивали, будто борьба, происходившая в середине VII в., фактически представляла из себя схватку различных аристократических групп, и что Балтхильда ничем не отличалась от своих противников по тому, на какие социальные слои и группы она опиралась^{256}. Но особенно стоит отметить — в правлении вдовствующей королевы было и новое по сравнению с предыдущими периодами. Ее основной опорой в попытках удержаться у власти, как полагают ученые, являлись монастыри, которые она сама основывала; именно святые обители давали ей защиту и независимость от превратностей политической жизни в Нейстрии^{257}. Сен-Дени — один из монастырей, лишь выигравший от подобного покровительства.

После ухода Балтхильды ситуация в Нейстрии не давала возможностей для значительного передела власти, а практика опоры на монастыри стала только более ярко выраженной. Майордом Эброин (662–680) проводил политику, направленную на сосредоточение власти в своих руках и подмену короля и его матери Балтхильды^{258}. Такая политика привела к тому, что майордом рассорился со многими представителями знати^{259}. После смерти в 673 г. Хлотаря III, короля Нейстрии, Эброин посадил на трон Теодериха III, но знать заменила его на австразийского короля Хильдериха II, а майордома сослала в Люксей (“Luxeuil”)^{260}. К 679 г., однако, Эброин вернул себе былое влияние, и Теодерих III снова стал королем^{261}. Хотя он и амнистировал многих представителей знатных родов, но недоверие к нему, конечно, сохранилось. События этого периода отличаются крайней расплывчивостью альянсов и «партий» аристократии и королевской семьи, однако многие исследователи пытались выделить две основные группы. Меровингским королям Нейстрии противостояла группа знати из Австразии и Бургундии, с которыми часто увязывали и епископа Отена (“Autun”) Леодегария. Однако можно отметить — все конфликтующие стороны опирались на Сен-Дени и другие монастыри.

Ученые в течение долгого времени обращались к монастырю Сен-Дени как примеру успешного создания взаимоотношений между королевской властью, церковной иерархией и местной знатью, считая, что в других обителях они не успели сложиться к середине VII в. Однако здесь было показано, что этот случай не может считаться особенным. Как и другие общины аскетов, Сен-Дени появился на карте Галлии как монастырь (а не церковь) в 653 г., и стал опорой королей еще позже, во второй половине VII и, в особенности, в VIII в. Можно отметить особую роль аббата Фульрада, который в середине VIII в. много сделал для собирания разрозненных земель монастыря в одно целое и окончательное утверждение этой монашеской общины как столпа франкской монархии^{262}.

«Мучения св. Дионисия» и «Житие св. Женевьевы» известны по рукописям IX в. не случайно. Они являются примером всплеска интереса к истории, который произошел в середине VIII — начале IX в. Именно в правление Карла Великого в источниках появляются свидетельства того, что аббаты и монахи Сен-Дени стали обращать внимание на прошлое своего монастыря^{263}. Отчасти подобная ситуация обусловлена практическими соображениями, а именно, необходимостью собирать в единое целое домен монастыря, который к середине VIII в. состоял из разрозненных и разбросанных по Иль-де-Франсу и северной Франции деревень и земель^{264}. Но в этом обращении к ушедшему отразилось также и меняющееся мировоззрение. События меровингского периода к тому времени уже были историей, и они стали привлекать внимание образованных людей каролингской эпохи, которые, как Эйнхард, искали в «далеком прошлом» объяснение успехов новой династии. Другие же, как, например, авторы первых картуляриев (сборников старых грамот), искали данные для легитимации создававшихся монастырских доменов^{265}. Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие нарративные сочинения, содержащие информацию о ранней истории монастыря Сен-Дени, вошли в оборот (или были составлены) именно в каролингский период. Они представляли собой поиск особого прошлого, которое монастырь и его аббат Фульрад хотели предъявить новым властителям Галлии для получения особого статуса. Но именно этот поиск прошлого способствовал возникновению легенд и разного рода спекуляций об истории Сен-Дени в период ослабления династии Меровингов и постепенного подъема династии Каролингов. Такие сочинения, как «Деяния короля Дагоберта», возникновение которых можно отнести именно ко времени правления Пепина III или Карла Великого, явились причиной неисправимого перекоса в отношении оценки роли этого монастыря в поздний период правления династии Меровингов. А именно — они создали впечатление, будто уже с начала VII в. королевская власть стала твердо опираться на ресурсы монастырей, которые уже тогда превратились в экономические центры как своей округи, так и всей Галлии. Однако сравнение агиографических сочинений VII в. с памятниками, написанными или отредактированными позже, показывает, что для современников власть королей вовсе не обладала монополией на использование ресурсов монастырей. Более того, для них согласие между правителями и прелатами, а равно и способность договариваться была центральным элементом мировоззрения.

Агиографические сочинения создали картину истории Галлии в VII в., отличающуюся от представленной нарративными источниками VI в. (сочинениями Григория Турского) и VII в. (историческими трудами Фредегара и автора «Истории франков»). Памятники житийной литературы являются интересными источниками, которые свидетельствуют о процессе возникновения и распространения монастырей в королевстве франков, а также о том, как обители стали неотъемлемой частью экономического и политического уклада; именно он виделся современникам единственно законным. С точки зрения авторов житий членов королевской семьи и династии («Житие Балтхильды» и «Деяния короля Дагоберта»), монашеские общины имели непосредственное отношение к созданию новой структуры организации власти, потому что представляли собой экономические политические центры, объединявшие местных землевладельцев, церковь в лице как черного, так и белого духовенства, и представителей светской власти. Они подчеркивали роль королей в основании монастырей и стремились создать картину сознательной и продуманной политики опоры на них. Знатные особы, служившие королю и церкви (такие, как рассмотренные в этой главе Эдуэн Руанский и Элигий Нойонский), помогали согласовывать интересы местных сообществ, правителей и “ecclesiae”^{266}. Появление монастырей значительно меняло ландшафт социальных взаимоотношений и создавало особые общности, связанные как на уровне религиозного чувства, так и на уровне землевладения и соответствующих обязательств^{267}. Однако в их житиях авторы стремились подчеркнуть независимость епископов от королей при основании монастырей. Развитие и распространение монастырей в королевстве франков способствовало созданию новых социальных связей, имевших непосредственной отношение к изменениям в практике власти. Авторов житий интересовала, прежде всего, деятельность людей церкви, епископов и аббатов, а короли появлялись в агиографических текстах только как властители. На их фоне клирики являли пример добродетельного поведения, святости и непреклонности в деле следования христианским идеалам. Хотя эти авторы и видели королей единственными законными правителями Галлии, но в их сочинениях можно найти представление о том, что многое в развитии событий зависело от позиции епископов и аббатов.

При прочтении житий необходимо отметить, что до середины VII в. идея о том, что монастыри должны являться надежной опорой династии Меровингов, еще не стала общепринятой. В эту эпоху отдельные обители основывались королями и членами их семей. В качестве примеров приведем монастырь Эгон (“Agaune”) в Бургундии, основанный королем Сигизмундом, монастырь в Пуатье, у истоков которого стоит королева Радегунда и ее муж, король Хлотарь I, а также епископ города и герцог. Но в целом число таких примеров было ничтожно мало, и можно с уверенностью утверждать — в VI в. королевская власть рассчитывала только на поддержку «белого духовенства», т.е. на то, что было во власти епископов. Поэтому резонно рассматривать как закономерный факт то, что в качестве примеров богоугодного образа жизни Венанций Фортунат, поэт начала VII в., описывал в своих стихах только епископов, и в его воззрениях на власть не изображены монахи^{268}. Жития этого времени делают попытку показать, что при попытке использовать ресурсы монашеских общин династия должна была учитывать интересы церкви и местных землевладельцев, тесно связанных с монастырями и церквями. Жития Эдуэна Руанского и Элигия Нойонского являются хорошими примерами того, как создавались связи между правителями, их окружением, церковной иерархией и местной знатью, позволявшие им находить согласие в отношении использования ресурсов, сосредотачивавшихся в земельных владениях аристократии и церкви. Связи между властителями, знатью и клиром еще не стали такими надежными и закрепленными документально, как в последующий, каролингский период. В частности, в представлениях образованного клира VII в. монашеским обителям было далеко как до «имперских монастырей», получивших развитие в Империи с X в., так и до монастырей каролинского периода, явившихся надежной опорой династии со времени правления Карла Великого (742–814). В эпоху Меровингов взаимосвязь между различными властными группами не была выстроена по единому шаблону во всех регионах государства: местные и личные особенности всегда доминировали, создавая уникальный и неповторимый потестарный ландшафт.

Судебные протоколы — частный случай раннесредневековых правовых актов — значительно отличаются по характеру от нарративных историй и житий и позволяют дополнить картину происходившего в Галлии в VII в. Отличаются они также и от грамот, которые составляли в течение долгого времени основу наших представлений о юридических документах этой эпохи. Судебные протоколы (как и другие правовые акты) ученые использовали в основном для исследования истории институтов королевской власти и права. Однако в данной главе будет сделана попытка показать, что в этих документах отразился ряд важных представлений о королевской власти, а не только стандарты административной грамотности; кроме того, картина, описываемая протоколами судебных заседаний, имеет самостоятельное значение и не сводится к той, которую можно увидеть в исторических и агиографических сочинениях.

Сохранившиеся записи меровингского королевского суда (относящиеся к VII–VIII вв.), наряду с формулярием из Анжера (“formulae Andecavenses”), являются интересным примером правовых источников, впитавших как традиции Поздней Античности, так и реалии Раннего Средневековья, и дают возможность посмотреть на взаимодействие королей, епископов, аббатов и представителей знати с особой точки зрения^{269}. Данные протоколы суда (традиционно называемые современными исследователями “placita”) возникли как результат фиксации хода судебных заседаний при дворе меровингских королей Нейстрии (северо-западной Галлии) во второй половине VII — первой четверти VIII в. Первая из этих записей относится к 653 г., а последний из меровингских документов подобного рода — к 715 г. Подавляющее большинство текстов запечатлело иски, связанные с монастырем Сен-Дени, усыпальницей франкских королей.

Документы позволяют рассмотреть вопрос о путях синтеза римского и варварского начал в правовых традициях королевства франков. Как считали специалисты в области истории права, в сфере правовой культуры королевство франков вобрало в себя как римские, так и варварские черты^{270}. На уровне осуществления королевской юрисдикции, как считается, государство франков оставалось варварским^{271}. В частности, в доказательство этого тезиса исследователями приводились свидетельства Григория Турского о том, что некоторые преступления наказывались смертной казнью королевской прерогативой^{272}. Клятва верности, которую приносили обитатели территорий, присоединяемых франками, передавалась франкским словом “leudesamium”, что означало для ученых XIX в. наличие в правовой культуре сильного влияния германской правовой традиции^{273}. Правда, даже «германисты» признавали — в королевстве франков не было механического воспроизведения германских традиций; они творчески адаптировались к требованиям времени^{274}. Королевская власть вводила новые порядки в правовые традиции варварского франкого общества^{275}. Как считают исследователи, у франков, в отличие от других королевств, право служило для подчинения королем поданных, а не для защиты их от произвола верховной власти^{276}. Но королевство франков было наследником римской империи по ряду признаков: правители его обладали абсолютной властью, свойственной императорской^{277}. Для поддержания мира (“mundium”) короли заключали в своих руках всю полноту власти^{278}. Кроме того, галло-римляне чувствовали себя уверенно среди франков^{279}. Церковь наделялась особыми привилегиями, и была фактически единственной силой, способной оспаривать власть королей^{280}. Так, например, Хильперик не мог наложить руки на Претекстата, епископа Руана, пока его не отлучил от должности собор^{281}. Сложившиеся представления обладают рядом неточностей, и обращение к судебным протоколам способно помочь нам уточнить характер романо-германского синтеза в области правовых традиций и, в особенности, в сфере представлений современников о границах королевской юрисдикции.

В ряде работ медиевисты рассмотрели судебные протоколы с различных точек зрения. К ним обращались, дабы показать, что королям удавалось поддерживать порядок в меровингской Галлии и приводить правонарушителей к ответу^{282}. В фундаментальном исследовании дипломатики этих протоколов было проведено их детальное сравнение с обычными королевскими грамотами. Сопоставление оказалось не в пользу первых, потому что судебные записи были выполнены неряшливо и, как казалось исследователю, лишены строгого протокола, который отличал королевские дипломы^{283}. Записи отличались друг от друга написанием слов, грамматическими особенностями и, тем более, — протоколом, что говорило ученым об их случайном характере^{284}. Третье исследование, не уделив много внимания именно судебным протоколам, акцентировало важную проблему — насколько данные судебные записи связаны по форме с императорским рескриптом^{285}. Необходимо поставить вопрос о том, в какой степени указанные документы отражают представления о роли королевской власти в создании практики взаимодействия между светской властью, знатью и церковью. Ведь именно эти источники — в отличие от историй и житий — были прямым результатом поиска согласия между королями, епископами, аббатами и знатью.

При изучении судебных записей из меровингской Галлии исследователи допускают терминологические неточности, анализ которых дает возможность поставить вопрос о прерогативах властителя в меровингской Галлии. Среди англоязычных ученых стало обычным называть подобные судебные записи словом “placita”^{286}. Эта традиция берет начало в Высоком Средневековье, т.к. термин “placitum” стал широко применяться для обозначения заседаний королевского суда только в послекаролинскую эпоху, в X–XI вв.^{287} В XII–XIII вв. хранители монастырского архива Сен-Дени, следуя обычаям своего времени, именовали их именно так, о чем свидетельствуют пометки, находящиеся на «дорсальной» (оборотной) стороне грамот. Однако употребление данного термина может затруднить понимание процессов, происходивших в меровингской Галлии. Ведь словом “placitum” в Поздней Античности обычно назывались договоренности, которые могли не быть связаны с судебными заседаниями, а тем более с заседаниями наместнического суда или с петициями императору[44]. С началом домината императорская канцелярия (“officium a libellis”) приобрела большое влияние в формулировании практики частного права, и может показаться неудивительным, что в Раннем Средневековье указанные традиции сохранились^{288}.

Об этом, казалось бы, свидетельствует и сравнение меровингских судебных записей с императорскими рескриптами времен поздней империи. Как и последние, меровингские судебные документы начинались с имени короля, а затем следовало приветствие (“viri inlustri”), которое напоминало об обращении императора к важнейшим лицам своей империи, характерное для этого типа документов^{289}. Ведь рескрипты, коими императоры отвечали на запросы, направленные в их адрес по поводу сложных аспектов частного права, стали одним из важнейших источников правовой практики в Поздней Античности.

Однако именно сравнение с императорским рескриптом дает возможность поставить вопрос о том, каковы были представления о прерогативах властителей в области судопроизводства. Ведь в V в. восприятия роли рескриптов и эдиктов как источника права претерпели серьезные изменения. Хотя императоры не участвовали лично в судебных заседаниях, особенно по частным искам, в ходе IV в. запросы мнения императора или его окружения знатью и влиятельными людьми приобрели характер эпидемии. В ответ на это в 398 г. и в 426 г. вышли постановления, в которых императорские рескрипты и эдикты, в большинстве своем полученные таким способом, были лишены юридического приоритета по сравнению с нормами традиционного римского права; именно их юристы изучали в школах и применяли в судах^{290}. При императоре Феодосии III — в период между 429 и 438 гг. — предприняли успешную попытку составить сборник, сведя в нем все постановления, которые могли использоваться в качестве источника права[45]. Ученые спорят о том, являлся ли этот сборник единым законом империи. Можно утверждать — он представлял установления, и именно на них юристы ссылались в суде. Процесс создания Кодекса Феодосия позволяет понять процедуру, благодаря которой эдиктам императора был придан статус источника права. Данный Кодекс составлен юристами, издан императором, а затем утвержден сенатом сначала Восточноримской, а позже Западноримской империи в 438 г.^{291} Процедура дает возможность заключить — в поздней Римской империи прерогативы императора в области частного права были сильно ограничены, и только сложные ритуалы придавали постановлениям легитимный статус правовой нормы.

С падением Западной Римской империи представление о прерогативе властителей высказывать свое мнение по спорным вопросам частного права и способствовать установлению норм в этой сфере изменились ненамного. Ученые предположили, что властители королевств, сменивших имперскую администрацию, во многом подражали императорам. Было показано — издание варварских правд во многом проходило с соблюдением процедуры и формальностей, характерных и для издания Кодекса Феодосия^{292}. Например, Бургундская правда представляет из себя сборник постановлений по отдельным юридическим вопросам, выпущенным королями бургундов в период между серединой V в. и началом VI в. Исследователи уподобляют сборник законов Кодексу Феодосия: в нем постановления королей, «конституции», были сведены в одну рукопись, и этому тексту в итоге придали статус закона бургундов в собрании знати и других влиятельных людей^{293}. При составлении Салической правды, возможно, тоже сыграли свою роль представления о том, что король не имел права издавать законы, относившиеся к сфере частного права. Королевский нотариус Бадило был ответственен за запись Салической правды, однако сам текст составлен от лица неких четырех судей, знатоков традиционного права^{294}. Таким образом, очевидно, что представления об ограниченности королевской юрисдикции в области частного права сохранились во многих варварских королевствах, образовавшихся на руинах западной части империи. Поэтому возникает вопрос — насколько судебные записи, повторявшие форму императорского рескрипта, отражали знание подобных представлений? Вопрос также и в том, была ли их форма наполнена реальным содержанием, и может ли их появление считаться признаком сохранения римской юридической культуры и грамотности.

На основании исследования хроник и житий ученые делали вывод о том, что королевский двор выступал в качестве высшей судебной инстанции в государстве франков времени правления Меровингской династии^{295}. Это не вызывает сомнения, т.к. даже те группы знати, которые стремились к увеличению влияния во Франкском королевстве, могли возвести на престол своего ставленника, но никогда не подвергали сомнению право существующего правителя на последнее слово в области разрешения споров и конфликтов^{296}. Однако проблема судебных прерогатив короля и правовой культуры королевского окружения представляется весьма интересной с точки зрения задач, которые поставлены в настоящем труде. А именно — исследование записей королевского суда способно дать ответ на вопрос о том, как долго сохранялась в Галлии позднеантичная правовая культура, нашедшая выражение в Кодексе Феодосия (438 г.). Мы знаем, что несколько списков этого памятника сохранилось во Франкском королевстве, и поэтому вопрос о преемственности правовой культуры становится особенно актуальным^{297}.

В качестве отправной точки нашего доказательства обратимся к тому факту, что название судебных записей дает возможность утверждать — в меровингской Галлии уцелели представления об ограниченности прерогатив верховной власти в области судопроизводства и частного права, характерные для поздней империи. Так, писцы, составлявшие судебные записи времен Меровингов, не называли их или судебные заседания в присутствии короля как “placitum”, а взамен употребляли слова “praeceptiones”, “carta paricla”, а также другие понятия^{298}. В документах термином “placitum” обозначались судебные заседания, проходившие до того или после того, как дело дошло до короля^{299}. Очевидно, в Галлии правители и их окружение сознавали разницу между королевским судопроизводством и обычной тяжбой, а в государстве франков существовали представления о границах королевской юрисдикции. Документы дают возможность выдвинуть гипотезу относительно практики королевской власти: возможно, правовая культура “curia regis” была достаточно высокой, и государи обращали внимание на позднеантичные модели поведения властителей в отношении юрисдикции и права. Судебные протоколы позволяют исследовать, как именно достигалось согласие в суде, где свои претензии могли предъявлять люди, стремившиеся к власти.

Интересно обратиться к содержанию судебных записей и сравнить их со сведениями о королевском суде, содержащимися в нарративных источниках. Цель этого сопоставления состоит в том, чтобы понять, как выстраивалась практика согласия и взаимодействия на заседаниях королевского суда в меровингской Галлии. Исследование агиографических источников показывает — несмотря на сложившееся в историографии представление судебные заседания не были политическими процессами, в ходе которых короли попирали правовые нормы для того, чтобы наказать своих противников. Жития святых описывают несколько попыток использовать судебные заседания как способ борьбы за власть, и они дают возможность сделать интересные выводы. В конце 60-х гг. VII в. майордом короля Нейстрии Эброин, вероятно, пытался начать дело против епископа Леодегара Отенского, который набирал влияние при дворе. Житие употребляет термин “causa”, что дает возможность предполагать именно правовое истолкование текста^{300}.[46] Однако король Хлотарь умер, делу не был дан ход, а положение самого Эброина пошатнулось. В 70-е гг. VII в. префект Лиона Гектор оспорил право епископа этого города Праэкта осуществлять опеку над собственностью знатной женщины, жены Гектора. Он обратился к епископу бургундского города Отена Леодегару, который в этот момент являлся влиятельным советником короля Нейстрии Хильдеберта II. Делу дали ход, и процесс начался, но продолжался он недолго. Благодаря вмешательству родственников короля процесс был остановлен, Гектор бежал, но его настигли и убили^{301}. Эти два примера говорят о том, что попытки использовать королевский суд только на основе личных связей с окружением государя без надлежащих юридических оснований не приводили к желаемому результату.

Изучая протоколы королевских судов, П. Форакр подчеркнул, что они свидетельствуют о попытках королей поддерживать правовой порядок в Галлии. Ученый обратил внимание на роль королевского двора в сохранении порядка и равновесия между группами знати^{302}. Однако одновременно с этим исследователь сделал слишком сильное ударение на то, что заседания служили для разрешения «конфликтов». При прочтении его работ создается впечатление, будто королевство франков балансировало на краю бездны, и только его государи могли поддерживать мир, используя свою судебную власть. Тем не менее, стоит посмотреть, в чем состояли эти «конфликты», и действительно ли они угрожали разрывом социальных связей и правовым коллапсом.

Судебные протоколы начинают появляться в период правления регентши Балтхильды, попытка которой удержаться у власти после смерти своего мужа короля Хлодвига II привела к ряду драматических событий в истории Нейстрии. Но судебные заседания меровингских правителей середины VII в. не отражают тех конфликтов, которые возникли в королевстве франков после того, как Балтхильда стала «регентшей» при своих малолетних сыновьях после смерти супруга в 653 г., несмотря на то, что суд в это время рассмотрел нескольких исков. Изменение баланса власти привело к переделу собственности, но правители и их окружение были мало с ним связаны. Например, в 658 г. в суде рассматривался иск администрации (“agentes”) монастыря Сен-Дени к землевладелице Ингоберге^{303}.

Она попыталась доказать свои права на землю, которая осталась после кончины её мужа Эрмелена, и которую он в свое время передал супруге, заключив договор о совместном владении (“carta composcionalis”). Представители монастыря объявили, что ее муж сам держал землю условно, в качестве прекария, а потому Ингоберга может рассчитывать только на те же условия^{304}. Интересно отметить, что само по себе право вдовы на собственность своего скончавшегося мужа не оспаривалось. Распорядители собственности монастыря принесли документы, подтверждающие факт заключения договора о держании между Эрмеленом и монастырем, которое, как можно предположить, имело место уже после бракосочетания с Ингобергой. Случай, конечно же, был достаточно сложным, т.к. в нем сталкивались два юридических принципа — право жены на собственность мужа после заключения договора о совместном владении (“carta composcionalis”) и его право (как владельца) заключать договор об условном владении земли с монастырем. Монастырь Сен-Дени, находясь в Париже, представлял собой важный элемент баланса власти. Однако следует заметить — процесс не имел непосредственного политического отзвука, как это бывало, например, в VI в. Имя Эрмелена не появляется ни в одном документе или хронике (кроме данного судебного заседания), и поэтому напрашивается вывод — этот человек не был одним из влиятельных членов курии или противников двора. Связь между судебным делом и политическим изменениями существовала только на общем уровне взаимосвязи материального и политического бытия.

В 658 г. разбирательство по поводу собственности Эрмелена продолжилось^{305}. В данном случае речь шла о том, что этот землевладелец, очевидно, подарил свои земли некоему Бероальду, и выговорил себе право держать их. Узнать, кто был Бероальд, представляется возможным только из дальнейшего рассмотрения контекста судебного заседания. После смерти Эрмелена возник спор между его сыном Годдоном, и Бероальдом. Дело принесли в королевский суд распорядители монастыря Сен-Дени, стремившиеся выговорить себе право распоряжения собственностью. Поскольку они оспорили право Годдона на наследование, становится ясно, что Бероальд, скорее всего, был каким-то образом связан с Сен-Дени, или поручил монастырю распоряжаться землями. Более того, т.к. по окончанию дела именно Бероальд и распорядители Сен-Дени получили право на владение собственностью, наше первоначальное предположение относительно взаимоотношения Бероальда и Сен-Дени подтверждается. Ясно, что судебное решение закрепило приоритет договора о держании, ранее заключенного Бероальдом и Эрмеленом, и подвергло сомнению права вдовы и сына на полное (т.е. не условное) владение этой собственностью. Епископ Ле Манса Берхарий оказался непосредственным образом замешан в тяжбе, т.к. имел право на распоряжение одной третью доходов, получаемых от данной собственности. В ходе разбирательств суд обязал его вернуть права на третью часть монастырю, что он и согласился сделать. Таким образом, королевский суд снова подчеркнул незыблемость процедуры и результатов передачи земель в держание.

Первое судебное решение по этому процессу, написанное от имени короля Хлотаря III, показывает, что королевское окружение четко разделяло прерогативы государя как верховного арбитра и право выносить юридически обоснованное решение, которое, как видно из документов, принадлежало графу дворца. Последнему было дано поручение проверить решение суда по передаче земли монастырю Сен-Дени. В частности, ему полагалось удостовериться в соблюдении юридических формальностей и установить подлинность документов[47]. Подобные прерогативы значили очень много, т.к. именно проверка подлинности грамот часто приводила к полному изменению хода процесса. Об этом, например, свидетельствует Григорий Турский, когда он пишет об изгнании Эгидия, епископа Реймса, произошедшем в 590 г. В частности, в критический момент заседания суда епископов были отложены на три дня, чтобы дать обвиняемому иерарху возможность подготовить опровержения представленных документов и оправдание своих действий^{306}. Поэтому несмотря на то, что король вынес решение в пользу Сен-Дени в деле о собственности Эрмелена, он и его двор фактически переложили решение на графа королевского дворца, т.к. они дали ему право либо одобрить решение, либо признать — процесс провели с нарушением формальностей[48]. Это разделение судебных полномочий напоминает практику поздней Римской империи, в соответствии с которой верховную судебную власть представлял префект претория, а император имел право быть верховным арбитром^{307}.

Тяжба между Сен-Дени и епископом Ле Мана Берхарием, который стал покровителем вдовы Эрмелена, потребовала присутствия большого количества королевских чиновников. Грамота упоминала сенешаля (имя которого не читается), референдариев Видрахада и Ансеберта, и графа дворца Халдолоальда. Но в этом случае графа дворца не попросили проверить юридические формальности, хотя к нему обратились, когда понадобилось подтверждение того, что один из держателей спорной земли пользовался ей не менее десяти лет. Таким образом, во втором разбирательстве роли отдельных королевских чиновников распределились по-другому, чем в первом случае, и граф дворца, как оказывается, тоже был ограничен в своих прерогативах. Видимо, присутствие высших государственных чиновников при разбирательстве удовлетворяло представлениям королевского окружения о том, что высшая юрисдикция принадлежала главе страны лишь отчасти.

Несмотря на постепенное усиление майордома Эброина в 670-е гг. и связанной с этим борьбой за власть, разбирательства в королевском суде по-прежнему ограничивались частными исками по поводу условного держания, и никто из враждовавших с майордомом исторических личностей в них не появлялся.

Следующая в хронологическом порядке запись из королевского суда относится к 679 г. В этом году разбиралось дело Амальгара, землевладельца, удержавшего за собой земли, которые он и его отец держали от Берты, и ее дочери Ахильды^{308}. Фактически ситуация была идентична делу монастыря Сен-Дени против Эрмелена и Ингоберги. В обоих случаях имел место договор условного держания земли. Эрмелен, передав земли супруге в совместное пользование, затем заключил договор условного держания на них, что и привело к необходимости выяснять права на землю в суде. В случае с Амальгаром его отец и он сам были держателями, в то время как владельцами являлась Берта и ее дочь Ахильда. Проблема, таким образом, как и в предыдущем случае, состояла в согласии землевладельцев с практикой условного держания. Однако решение оказалось противоположным — суд признал право Амальгара (держателя) на земли с тем условием, если он докажет, что он держал их более тридцати лет. В то время как по делу Эрмелена суд принял решение в пользу владельца земли (монастыря Сен-Дени), в случае с Амальгаром он решил дело в пользу держателя, а владелица земли проиграла. Решение обосновано принципом — земля переходит к тому, кто ее держит, после тридцати лет пользования. Это правило широко применялось в договорах эмфитевзиса, распространенных в Византии и в областях Италии, находившихся под культурным и политическим влиянием державы ромеев^{309}. Однако кроме указанного случая, нет свидетельств того, что в Галлии эмфитевзис пустил глубокие корни. Это дает возможность задуматься, каков был процесс выбора правовых норм в ходе судебных заседаний, а также предположить, что в меровингском королевском суде могли использоваться правовые принципы, заимствованные из других областей Европы.

Исследование последующих процессов показывает, что условное владение земельной собственностью (практика, которая получила развитие в последующие периоды в виде бенефиция или прекария) в меровингскую эпоху действительно являлось слабым звеном в землевладении в позднемеровингских королевствах. Например, в 691 г. состоялось разбирательство дела, возникшего из-за местечка Нуази (“Noisy”)^{310}. Это поселение было отдано некоему Варину, который затем стал графом Парижа. После оно перешло к Ингоберту, который был связан в Варином семейными узами. Он и его жена Ангантруда в итоге передали Нуази монастырю Сен-Дени. Затем была достигнута договоренность между аббатом Сен-Дени Хайноном, Магноальдом, аббатом монастыря “Tussonevalle”, и королем Теодерихом III, в соответствии с которой доходы с этой земли делились между всеми заинтересованными сторонами. Магноальд и майордом Берхарий затем договорились о пользовании собственностью. Дрогон, сын Пипина II (одного из родоначальников династии Каролингов), был женат на дочери Берхария. Он предъявил требование к монастырю вернуть земли. Таким образом, его претензии были основаны только на том факте, что его тесть когда-то участвовал в разделе монастырских «десятин»[49]. В данном случае семья майордома попыталась использовать ту неясность, которую создавала теоретическая возможность женщин на владение собственностью своих родителей. Несмотря на то, что все подобные случаи, рассматривавшиеся в суде до этого, ясно подчеркнули — даритель земли, получая ее в держание, лишал своих потомков каких-либо прав, семья майордомов отважилась на доведение дела до суда. Интересно, однако, что в данном случае Дрогон проиграл, т.к. у него не было документов для обоснования своего иска. Исследователи указывают, что отсутствие документов сыграло решающую роль^{311}. Однако по своей тенденции не признавать право женщин на собственность, которой владел какой-либо из мужчин в ее семье, данный случай вписывается в общие рамки развития права в позднемеровингских королевствах франков.

У всех этих судебных заседаний есть общий знаменатель: по сути, в них шёл разговор о праве женщин на владение землей. Меровингские короли признавали право знатных женщин на владение собственностью, о чем говорит подтверждение прав одной родовитой дамы, изданное Хлодвигом II в 639/640 г.^{312} Право вдовы на собственность мужа — одно из постоянных источников споров во франкской Галлии. Об этом свидетельствует и Григорий Турский^{313}. Во всех случаях, о которых говорят записи заседаний королевского суда, женщины или их родственники проиграли, а земли были переданы монастырю Сен-Дени и его управителям. Классическое римское право и декреты императоров позволяли женщинам владеть собственностью; как правило, она должна была быть передана отцом или мужем^{314}. Нормы из Кодекса Феодосия или, по крайней мере, из Бревиария Алариха, были известны клиру в меровингской Галлии. В “Passio Leudegarii” автор ссылается на закон, запрещавший проводить судебные заседания во время Пасхи^{315}. В Бургундской правде признается право вдовы, вступившей вместе с сыновьями во владение собственностью своего умершего мужа, распоряжаться ею и, в частности, продавать[50]. Однако казусы, рассмотренные при дворе меровингского короля, оказались сложными, т.к. ни Кодекс Феодосия, ни варварские правды не дают ответа на то, что нужно было делать в случаях, когда право женщины противоречило договору об условном держании земли. Они возникли не из борьбы группировок за влияние при королевском дворе, т.к. ни одно из имен, упомянутых в этих разбирательствах, не фигурирует в хрониках или житиях меровингских епископов, а из настоящих правовых казусов.

У изложенных случаев — кроме права женщин и вдов на владение землей — есть еще один общий знаменатель. Примером является дело, расмотренное в 693 г. в присутствии короля Хлодвига III. Декан Хротхарий (вероятно, церкви Сен-Дени) начал в суде дело против некоего Куниберкта относительно деревень под названиями “Nialcha”, “Childulfovilla”, “Buxsito”, “Bacio” “Superiore” и “Bacio Supteriore”^{316}. Суть дела состояла в том, что землевладелец удержал земли, которые, как уверял клирик, были ранее переданы церкви его отцом и представляли из себя условное держание. Причина конфликта, как кажется, состояла в следующем — землевладелец решил в одностороннем порядке пересмотреть передачу земли монастырю своим отцом и вернуть родовую собственность. Данная запись отличается от других, т.к. мы не знаем, чем закончилось это дело. Суд присудил Хротхарию появиться через 40 дней с документами, удостоверявшими передачу земли и факт ее передачи в условное держание Куниберкту. К сожалению, документа, который бы описывал конец данной тяжбы, либо никогда не существовало, либо он не сохранился. Однако когда в 751 г. аббат Сен-Дени Фульрад поставил перед франкским майордомом Пипином вопрос о возвращении многих земель монастыря, некоторые из упомянутых деревень присутствовали в списке. Например, грамота Пипина Фульраду упоминает “Bacivo Superiore”, “Bacivo Supteriore” и “Nialcha”^{317}. Неясно, правда, перешли ли эти деревни к монастырю еще в 691 г., и затем снова были утеряны, или же требования Фульрада упоминали деревни именно потому, что Хротхарию в свое время не удалось доказать факт их передачи обители и последующей отдачи на условиях держания. В данном деле снова идет речь о характере держания земли и попытках монастыря Сен-Дени создать систему условного держания. К этому же типу споров относится и большинство остальных меровингских судебных записей^{318}.

Все случаи, которые рассматривались в королевском суде в VII в., возникли из-за того, что нормы условного (прекарного) держания земли еще не получили широкого распространения[51]. Более того, мы видим, что в документах идет речь о разделе податей, а это говорит, скорее всего, об их монетарном, но не натуральном характере. Деревни и местечки, становившиеся предметом споров (между светскими и церковными лицами), не являлись средневековыми доменами, а продолжали оставаться в том состоянии, в котором они были еще в провинции Римской империи[52]. Система бенефициев не сложилась в эту эпоху — современники активно оспаривали саму идею условного держания, за нее выступали только патроны монастыря Сен-Дени. Протоколы судебных заседаний рисуют более сложную картину структуры власти и ее отражения в источниках, чем та, которая возникает при исследовании Салической правды, формуляриев и отдельных грамот.

Рассмотренные источники дают возможность предположить, что судебные заседания при меровингском королевском дворе не были результатом «политической» борьбы, они имели своей целью установление согласия между сторонами и различными группировками в ситуации, в которой существовавшие правовые нормы не могли помочь урегулировать спор. Это становится особенно заметно в 680-е гг., когда власть меровингских королей подвергается осаде со стороны майордомов. Но в указанное время король Нейстрии еще был достаточно силен, чтобы настаивать на своем. В частности, представители (“agentes”) Сен-Дени оспорили права Дрогона, сына майордома Пипина, на собственность, которая ранее принадлежала Варину, графу Парижа и брату епископа Леодегара Отенского^{319}. Право Варина владеть этой землей являлось важнейшим фактором политики в регионе, т.к. его брат обладал огромнейшим влиянием при дворе франкского короля Нейстрии[53]. В борьбе с епископом Леодегаром Теодорих III конфисковал собственность и отдал ее монастырю Сен-Дени. Когда позже Теодорих III был взят под стражу Хильдериком II, майордом вызвался позаботиться о Сен-Дени и владениях обители^{320}. Это создало затяжной конфликт между майордомами и монастырем, потребовавшим присутствия большого количества епископов и представителей знати на судебном заседании. Хильдерику II было важно обеспечить согласие между Сен-Дени и семьей майордома, двумя важнейшими опорами власти королей Нейстрии, и он хотел, чтобы вся знать и королевские чиновники своим влиянием поддержали это решение^{321}.

Как было показано выше, ученые, как правило, подходили к вопросу о королевском суде с точки зрения важности его роли в урегулировании конфликтов, и отмечали эффективность судебных собраний для поддержания порядка в меровингской Галлии^{322}. Ученые обычно разбивают судебные записи на две группы — настоящие и «притворные» процессы. Под последними подразумеваются заседания в конце VII — начале VIII в., когда в суде фактически санкционировалось право собственности, и юридического конфликта не существовало^{323}. Однако ранние процессы, рассмотренные в данной работе, показывают, что по сути они мало чем отличались от более поздних разбирательств. Основной причиной возникновения тяжб было отсутствие четких норм условного держания, а также прав женщин и вдов на собственность. Судебные разбирательства середины VII в. показывают — нормы владения землей были размыты; скорее всего, дела попадали в королевский суд по причине отсутствия устоявшейся правовой традиции. Судебные разбирательства в присутствии меровингских королей, таким образом, имели своей целью уточнение правовой нормы и ее санкционирование в ходе судебных процедур. Однако следует заметить, что конфликты, разбиравшиеся в присутствии государя, не были результатом ослабления королевской власти. Поводом для судебного разбирательства служили ссоры по поводу держания земли. Они более походили на ставший достоянием широкой публики затянувшийся спор между владельцем и держателем, нежели на действительную угрозу общественному спокойствию, подрывавшую устои франкского общества. Данные случаи с правовой точки зрения имели сложный характер. Король играл роль судьи в разрешении конфликтов, не стремясь показать свою абсолютную власть, на которую теоретически он имел право^{324}. Роль арбитра в процессе преодоления конфликтов в суде позволяла королям Нейстрии демонстрировать свою значимость и способствовать вовлечению политических группировок в процесс нахождения приемлемого решения. Судебные протоколы стремились создать впечатление, что решение суда было результатом совместных усилий присутствующих. Интерес государей к следованию всем деталям судебных заседаний, а также к возложению на аристократов ответственности за принятие итоговых заключений рисует меровингский суд не как место разрешения конфликтов, а скорее как собрание знати, королевских чиновников и епископов, которое давало возможность для взаимодействия между различными политическими группировками. Поэтому уместно утверждать, что роль королей Галлии в отношении частного права была ограничена. Судебные заседания являли собой пример юридически сложных случаев. Более того, разрешить их не представлялось возможным в соответствии с принятыми нормами права.

Записи судебных заседаний появляются не только во франкской Галлии, и исследователи подчеркивают, что они могли брать начало в позднеантичных традициях. В одном из своих писем Сидоний Аполлинарий описывал, как вестготский король Теодерих II выслушивал разные вопросы, среди которых, вероятно, были и судебные дела^{325}. В Италии при лангобардах широко развилась практика записи судебных решений (“judicatum”)^{326}. Правда, был значительный пласт случаев, когда урегулирование достигалось вне суда^{327}. В Галлии существовала традиция записи решений обычного суда, на котором король не присутствовал^{328}. Они назывались “securitates”, “notitiae” и др. Однако следует отметить особенность развития этого вида заседаний и самих записей в Галлии, т.к. они не были лишь неосмысленным следованием позднеантичным образцам и представлениям. Есть основания предполагать, что важнейшую роль для поднятия их престижа сыграла деятельность франкской церкви. Судебные записи VII в. идентичны по форме и содержанию решениям епископских синодов, которые собирались для разрешения проблем, возникавших в отношениях между представителями франкской знати, монастырями, епископами и королями^{329}. Например, Григорий Турский цитирует одно из таких решений полностью, что дает возможность увидеть сходство между заключением епископского синода и королевского суда. Текст, который он приводит, составлен по тем же правилам, что и судебные записи, относящиеся к VII в.^{330} Следовательно, меровингские документы подобного рода стали появляться в достаточно больших количествах потому, что деятели церкви, представители монастыря Сен-Дени, которым были известны подобного рода материалы, специально заказывали записи судебных решений.

Несмотря на сходство записей заседаний епископских соборов с решениями королевского суда, как полагают ученые, между ними есть и различия. В частности, подчеркивается, что протоколы синодов могли быть более живыми и неформальными^{331}. Однако подобного рода разница считается незначительной. Сходство же между этими двумя типами документов говорит о том, что правовая практика Поздней Античности распространялась в меровингской Галлии опосредованным путем. Исследователи считают, что в Поздней Античности церковь сохранила основы правовой и административной практики позднеримской империи, “ecdesia” способствовала их адаптации к новым реалиям, возникшим в процессе создания политической и правовой структуры варварских королевств^{332}. Некоторые ученые подчеркивают значительную преемственность между грамотностью и административной практикой поздней Римской империи и тем, что возникло на ее обломках на Западе варварских королевств^{333}. Изучение судебных записей Меровингских королевств свидетельствует об этом только отчасти; они показывают, что правовая практика и представления не заимствовались буквально, а адаптировались властителями и их окружением. Епископские синоды собирались для разрешения конфликтов, а королевский суд имел другое значение: он представлял из себя гибкую систему ритуалов, которые позволяли не только разрешать запутанные ситуации, но и согласовывать интересы различных группировок и устанавливать правовую практику. Королевский суд в меровингской Галлии VII в. являет собой пример того, как в Раннем Средневековье механизмы и институты королевской власти создавались из доступных представлений, ритуалов и правовых норм Поздней Античности^{334}. Известно, что меровингские короли использовали римский ритуал входа в город (“adventus”) для подчеркивания своего статуса преемников провинциальной администрации Римской империи в Галлии. Их попытки символического поднесения подарков святыне св. Мартина в г. Тур в VI в. были местным вариантом императорских дарений, которые, как правило, направлялись папскому престолу в Риме^{335}. Только отец Карла Великого Пипин III, майордом франкских королей, позднее и сам ставший королем, заложил дарениями папскому престолу в Риме основания для трансальпийской политики правителей Галлии^{336}. Таким образом, многочисленные свидетельства рисуют картину адаптации позднеримских традиций, ритуалов и понятий меровингскими королями в VI–VII вв.^{337} В качестве примера можно привести частные случаи идеологии власти, рассмотренные в разных работах^{338}. Суд при участии короля франков является одним из примеров постепенной адаптации римской правовой практики к реалиям королевства франков. Но здесь важно подчеркнуть не только момент заимствования римских образцов. Практика власти выстраивалась гибко, в VII в. короли искали ритуалы, которые должны были помочь им подтвердить законность своего правления. Парадоксально, но в VII в. они находили эту легитимность в творческой адаптации римского опыта. Мимезис, подражание римским образцам (о котором упоминал Сидоний Аполлинарий при описании готского короля Алариха) стал особым «языком». На нем правители Галлии стремились выразить отношения со знатью и церковной иерархией своего королевства^{339}. Практика разбора дел — пример того, что правители Галлии из рода Меровингов оказались способны понять римский, «имперский» язык власти и быть просвещенными (в римском смысле этого слова) государями. Но использование данного «языка», который выражал роль короля как верховного арбитра и хранителя мира, вовсе не требовало серьезных конфликтов. Судебные заседания и записи их результатов были важны для королей, а не только для сторон, участвовавших в конфликте, т.к. они подчеркивали один из важнейших аспектов воззрений на власть в эту эпоху.

Рассмотренные примеры показывают — для принятия решения король должен был лавировать между различными группами знати и представителями церкви. Состав суда менялся в зависимости от сложности дела, а также от того, чьи интересы были затронуты. Само решение, даже если оно принималось в присутствии короля, епископов и знати, могло быть заменено на противоположное в последний момент, если оказывалось, что хотя бы одна из юридических формальностей не оказалась соблюдена. Вероятность коррекции решения способствовала тому, что главным для суда был вовсе не приговор короля. Следование юридическим формальностям имело важнейшее значение. Аббат Хайнон должен был ждать в королевском суде три дня подряд от рассвета и до заката, чтобы ответчики, Амалберт и его сын Амальрик, показались на судебном заседании в 692–693 гг. Их отсутствие говорит о том, что представители знати отдавали себе отчет в главном — именно короли и их двор были хранителями верховной судебной власти. Единственным же способом избежать проигрыша являлось игнорирование процессов^{340}. Большинство дел проходило со сложными перипетиями, которые вовсе не свидетельствовали о необоснованности претензий сторон, а скорее говорили о том, что королевский суд — место, где нормы права выковывались, а не только применялись^{341}. Даже если судебное разбирательство носило в значительной степени «политический» характер (в смысле участия в нем сторон, которые, как известно из других источников, открыто боролись за влияние на короля), многое в исходе дела зависело от того, насколько стороны могли обосновать свои претензии с помощью документальных свидетельств. Например, когда Сен-Дени потребовал права на владение несколькими деревнями в 691 г., королевский суд решил, что в данном случае не имелось оснований для иска. В ходе заседания было показано, что ответчик владел землями только на правах прекария (“precarium”), после чего король Хлодвиг II передал дело на рассмотрение в соответствии с местными обычаями^{342}. В этом случае король и его двор четко сознавали, что даже Сен-Дени, усыпальница меровингских властителей, не имел преимущественного права на получение решения в королевском суде, если дело монастыря было подсудно юридической инстанции более низшего уровня. Роль королей как верховных арбитров, призванных высказывать свое мнение только в случае конфликта юридических норм (так, как это происходило в случае с римскими императорами IV–V вв.), соблюдалась в достаточной мере.

Другая запись показывает, что значимость и престиж королевского суда зависели не столько от права выносить решение, сколько от способности согласовывать различные — подчас конфликтовавшие между собой — нормы права. Важно, были ли согласны с этим решением представители знати и клира. Например, «совет» из епископов и аристократов собрался, когда представители (“agentes”) Сен-Дени поссорились с Дрогоном, сыном майордома Пипина. Спор возник из-за собственности, которая ранее принадлежала Варину, графу Парижа и брату епископа Леодегара Отенского^{343}. Епископ обладал большим влиянием на королей Нейстрии, и поэтому дело можно рассматривать как попытку передела собственности между различными аристократическими группировками и королевскими чиновниками^{344}. Теодорих III конфисковал собственность, отдал ее в сокровищницу и в монастырь Сен-Дени. Когда позже Теодориха III взял под стражу Хильдерик II, майордомы дворца вызвались позаботиться о владениях^{345}. Как мы уже писали, это послужило причиной затяжного конфликта между майордомом и монастырем Сен-Дени. Возрастание напряженности потребовало присутствия всех затронутых конфликтом епископов и аристократов. Для Хильдерика III было чрезвычайно важно обеспечить соглашение между различными группировками знати и высшего духовенства^{346}. Судебное заседание являлось способом обеспечить поддержку государям и, одновременно, осудить набиравших силу майордомов.

Построение судебных записей показывает — образованные современники не считали, что именно приговор короля был показателем значимости его власти. Каждая из судебных записей начиналась с упоминания королевского имени и в некоторых случаях с обращения к знати. Записи также описывали имевшие место дискуссии и обсуждения от имени государя. Тем не менее, когда дело доходило до поддержки приговора суда путем его подписания, имя короля не появлялось на документах. Вместо этого за властителя подписывался канцлер. Присутствовавшая на суде знать подписывалась под решением суда^{347}. Несмотря на то, что имя короля появлялось в начале документа, оно, похоже, носило только церемониальное значение.

Впечатление, которое создается самим построением судебных записей, лишь усиливается тем фактом, что во время судебных заседаний короли стремились подчеркнуть важное обстоятельство — хотя они и были верховными арбитрами, но судебная власть принадлежала им не в полной мере. Они не торопились разрешить дело в суде своим приговором, и их главной заботой было, чтобы стороны тяжбы сами пришли к соглашению. В этом смысле судебные протоколы показывают — судебная власть короля состояла, прежде всего, в его прерогативе сохранения мира; государь должен был не выносить приговор, а обеспечить согласие сторон. Представления о юрисдикции короля не требовали от него принятия решения, если не видно было пути достижения примирения сторон. После того, когда вовлеченные в тяжбу представляли дело, присяжные из числа аристократов, епископов или графа королевского дворца решали, позволяют ли обстоятельства принять соответствующее решение. Только если они соглашались на последнем, дело передавалось на рассмотрение короля^{348}.

Более того, даже когда конфликт перерастал в открытую борьбу, и дело передавалось королю для принятия им решения, он часто назначал отсрочку для сбора всех документов по делу^{349}. В некоторых случаях государь предписывал конфликтующим сторонам самим разрешить их проблему внесудебным путем (“placitum”)^{350}. Так короли вообще могли воздержаться от принятия решения. Если дело было сложным, властитель требовал от сторон предоставления доказательств. Сторонам следовало самостоятельно определить пути разрешения спора в соответствии с «местным правом»^{351}. Король также мог принять решение, не влекущее за собой обязательного исполнения для обеих сторон. Например, одно судебное решение рекомендовало ответчику подчиниться требованиям истца, если последний заявил бы о возмещении убытков^{352}. Короли Нейстрии неохотно принимали решения. Однако в каждом из рассмотренных выше примеров задержка в вынесении вердикта была мотивирована требованиями процедуры. Следование судебным формальностям до малейшей детали являлось важным аспектом разрешения споров в королевском суде.

Сообщения судебных протоколов позволяют непредвзято посмотреть на историю взаимоотношения монастырей, королевской власти и знати в VII в., и дополнить ее несколькими важными деталями. Они показывают, что монастырь Сен-Дени, как и другие монашеские обители, стал опорой власти только со времени правления Балтхильды-«регентши». Но ни своими претензиями, ни полученными от королевского суда решениями случай Сен-Дени не отличался от тех, в которых участвовали другие аббаты или епископы, приходившие искать правду в королевском суде^{353}. Более того, несмотря на предпочтительный характер приговоров в отношении обители, земли и собственность, выигранные представителями Сен-Дени, вовсе не сразу переходили под их безусловный контроль. Деятельность Фульрада по возвращению земель, права Сен-Дени на которые упоминались в судебных решениях VII в., свидетельствует о том, что территории не перешли к монастырю, или же снова были им потеряны к середине VIII в.^{354} Судебные протоколы, в которых обитель всегда выигрывала, создают скорее желаемую, а не реальную картину ситуации вокруг монастырей в поздний период правления Меровингов. Но это говорит о том, что в указанное время практика взаимодействия между королевской династией, монастырями и знатью еще не сложилась и не стала основываться на четких и всем понятных правилах.

Исследование судебных протоколов и их сравнение с нарративными источниками позволяет дополнить картину того, как власть франкских королей виделась в VII в. В рассматриваемый период данные представления еще не приобрели законченной формы. Значение последних правителей из династии Меровингов сложно понять, если подходить к ним с традиционных точек зрения, характерных для конституционной истории или истории права. Гибкость практики власти, осуществляемой окружением короля, не дает возможности говорить об устоявшемся «институте» королевской власти. Судебные заседания показывают, что члены династии и окружения королей представляли из себя особую группу людей, связанных системой гибких и постоянно менявшихся альянсов. Используя различные процессуальные средства, откладывая и переназначая собрания суда или запрашивая дополнительные документы, короли в VII — начале VIII в. в своем суде должны были искать согласие сторон. Документы не скрывают — властители из династии Меровингов не стремились принять окончательное решение. Часто они делегировали право дать или не дать делу дальнейший ход графу королевского дворца. Участие знати, клириков и представителей государя в разрешении конфликтов оказывалось решающим фактором для придания законности судебным приговорам. Сила судебного приговора заключалась, прежде всего, в согласии сторон в отношении исхода процесса. Образованные современники, которые составляли записи суда, наделяли правителей чертами арбитра в разрешении конфликтов, и видели их юрисдикцию в способности приводить стороны к согласию. Но эта граница между правом выносить приговор и обязанностью находить согласие напоминает нам о высоком уровне правовой культуры в королевстве франков эпохи Меровингов, т.к. подобные потестарные особенности характерны для императорского двора поздней Римской империи.

Возрастание роли приговоров королевского суда в качестве исторического источника свидетельствует не о правовом хаосе, а скорее об изменении типов грамотности. Если историю Галлии VI в. можно изучать по налоговым спискам, королевским грамотам и нарративным источникам, то в VII в. типы доступных источников уже другие. Для VII в. нет трудов, подобных «Истории франков» Григория Турского, и основными нарративными источниками служат Фредегар, «История франков» и жития святых. Одновременно судебные записи приобретают большое значение, и информация, извлекаемая из них, позволяет дополнить историческую картину указанного периода, которая складывается в ходе исследования нарративных источников. В чем-то сведения из судебных протоколов дополняют рассказы историков, поскольку показывают, что поиск согласия между правителями, знатью и клириками (епископами, аббатами и другими представителями белого и черного духовенства) был одной из основных целей политики данного периода. При этом можно отметить — как и нарративные источники, судебные протоколы показывают, что ни у одной из этих групп не было монополии на использование ресурсов церквей и монастырей, в которых короли иногда нуждались для поддержания своей власти. Именно в судебных протоколах можно найти, как формальное главенство государя выстраивалось на основе лавирования между различными группами в ходе судебных заседаний. Поэтому картина, вырисовывающаяся после их прочтения, во многом не отличается от той, которую можно было бы найти в исторических повествованиях и памятниках агиографии.

В схеме, которую создают судебные протоколы, есть также и особенности, позволяющие дополнить панораму политического и социального устройства Франкского королевства. Так, в историях и житиях епископы и аббаты часто стремились создать живописное полотно чудесного вмешательства высших сил в процесс достижения согласия, и принижали свою роль в разрешении конфликтов в королевском суде. А судебные документы говорят о том, что представители церковной иерархии принимали в них активное участие, и их роль зачастую оказывалась не менее важной, чем правителей или знати. Более того, судебные протоколы показывают — граница между иерархией церковной и светской была не столь значима для Раннего Средневековья. Вокруг государя образовывались упорядоченные группы знати, состоявшие из королевских чиновников, представителей региональной знати и тех их отпрысков, которые пошли в епископы или аббаты. Группы не были привязаны к одному региону, и они не формировались только по семейному принципу или в соответствии с церковным или светским статусом. В согласии со взглядом авторов судебных протоколов, так же, как и с воззрениями творцов нарративных источников видно, что суть политики в королевстве франков состояла в постоянном поиске компромисса между этими группами, которые обращались к государю как к верховному арбитру для достижения равновесия сил.