© Елисеева О.И., 2017

© ООО «Яуза-каталог», 2017

Елена – холодное имя. Снег лепил в окно, и, если бы не мягкие плюшевые шторы, отбрасывавшие на стекло малиновый отсвет, в мире было бы белым-бело. Елена Николаевна оперлась на руку кондуктора, поднялась по чугунной подножке и вошла в купе, где двойные кресла располагались друг напротив друга.

Монорельс – редкая и дорогая игрушка. Только для состоятельных людей. Настоящее ретро. Отдельная дверь с номерком над притолокой. Выход прямо на перрон. Вежливые стюарды в железнодорожной форме времен Александра III – круглая барашковая шапка, сапоги бутылкой, белые перчатки, даже витые веревочные аксельбанты. Только специалист замечал, какая это дикая смесь. Остальные приходили в неописуемый восторг от сочетания старинной важности с современным комфортом.

О, вы ехали на службу на монорельсе! И сколько времени вы потратили? Имелось в виду: сколько такое счастье стоит? Но подобный вопрос перекатывался снежным комочком на языке, леденел еще в горле, колом пронизывал грудь, ибо русские так и не научились прямо спрашивать о цене. Стеснялись.

Обычно Елена предпочитала телепорт. Дешево и сердито. А главное – экономит время. Дает возможность выспаться. Мгновенно в любую точку. Ну не в любую, конечно, а где построены входы-выходы. Тем не менее… Но в дни экзаменов от преподавателей требовали добираться до университета без риска. Не сливаясь в едином клубке с сотнями сограждан. А то, в случае аварии, ухо окажется приваренным к чужой щеке, ноги сбегут к соседу, а рук обнаружится не меньше, чем у Шивы Разрушителя, и в каждой по сумке.

Елена прошла на свое место, отогнула шторку окна и уставилась на снежный морок. Город потерял очертания. Башни тонули в тумане. Завтра метель успокоится: «Под голубыми небесами великолепными коврами, искрясь на солнце…» Лыжи, лес, сосны… если заставить себя встать пораньше. Или уж, на худой конец, выспаться? «Но знаешь, не велеть ли в санки кобылку бурую запречь?» Велеть, велеть. В обязательном порядке.

Профессор Коренева прижалась лбом к стеклу. На нем осталась полынья от теплой человеческой кожи. Можно думать ни о чем, хотеть ничего, просто смотреть на снег и растворяться в его потоке. Наслаждение временем в чистом виде. Каждая минута, как марочное вино. Отсчитана и оплачена. Глупо тратить ее на что-то, кроме самого путешествия.

Елена наслаждаться не умела и потому достала планшет. Вечно торопилась, опаздывала – не аристократическая привычка. Щелкнула замочком, сверкнула экраном. Спутники с неодобрением покосились на нее. Плевать. Надо проверить работы. Ответить приставучему коллеге: нет, она не будет оппонировать его ученице… Надо, наконец, поговорить с мальчиком, приславшим роман о двух экспедициях Адмиралтейства против космических пиратов…

«Дружок, нельзя путать эпохи… – Коренева и не заметила, как подключила связь. – Нет, сюжет очень динамичный. Но ранняя Вторая империя… Поймите, мотивация была проще. Люди прямее, грубее, что ли. В характерах без полутонов».

Он не понимал. Даже обиделся, что в нем слегка не признали гения. Стал возражать. Это было ошибкой. Елена не любила настырных бездарей и закончила весьма резко: «Я пришлю Вам текст с отмеченными грамматическими ошибками. Как поправите запятые, поговорим о стилистике». Заранее ясно, что новой беседы не будет. Непризнанные таланты долго лечат душевные травмы, а потом ну как-то устраиваются в жизни, не всем же становиться писателями. Жаль только, что друг, нашедший ей эту халтуру-редактуру, окажется в бешенстве: «Я подогнал тебе реальные деньги, сиди теперь – соси лапу».

Елена опустила в карман руку, сжала пальцами квадратик билета из настоящего твердого картона с дырочками пробитых цифр – целое состояние. Так ли уж ей не понравился роман? Да, очень. Самой всегда хотелось писать про пиратов, про одноглазого адмирала Волкова, про его вечного врага Шамиля Мансурова, про ловушки, которые они устраивали друг другу в поясе астероидов, и про то, как, наконец, замирившись, вдвоем основали марсианскую колонию Тихую – порт для починки судов… Коренева любила времена ранней империи. Герои были настоящими. Все могли. Не боялись ни крови, ни дела. Но вернуться к книгам можно, только рассчитавшись с административными обязанностями.

Сегодня простой экзамен – Новейшая история у международников. Монорельс мягко причалил к платформе, лязгнули сцепления, щелкнули двери. Елена Николаевна спустилась по эскалатору, направилась к проходной, едва различая сквозь метельное марево бегущую красную строку над входом: «Императорский университет общественных наук». Высоченные ели кивали ей. Она сама жила вне избранного круга счастливцев, но подумывала о том, чтобы перебраться в один из преподавательских коттеджей и ходить на лыжах, распугивая белок, скачущих по дорожкам.

Внутренние телепорты, расставленные не только между корпусами, но и по этажам, помогли добраться до факультета минут за пять и оказаться в нужной аудитории ровно в тот момент, когда часы отмерили 14.20. На первом этаже ключарь-охранник взял в руки медный колокольчик и зазвенел им – началась четвертая пара, вместе с пятой отведенная ей для экзамена. Студенты разом включили свои экраны, и перед Кореневой возникли их голограммы. Строго говоря, она могла бы принять ответы и дома, но традиция требовала, чтобы преподаватель присутствовал на месте собственной персоной и в любой момент мог подтвердить результаты тестов ученика отпечатком пальца, прижатого к сканеру.

В душе очень ехидничая над торжественной серьезностью момента, Елена заблокировала детям доступ к любым базам данных, кроме университетских, и дала первой пятерке время на подготовку. Теперь ей предстояло уменьшить число сдающих за счет «автоматчиков». Хорошие доклады в течение года обеспечивали преимущества. Просмотр презентаций выявил несколько кандидатов, о которых профессор и так знала – работящие ребятки, не без мозгов и с хорошим чувством реальности. Будет толк.

Итак, отлично. «Климатический коллапс второй четверти XXI века», «Второе переселение народов», «Государства-террористы и борьба с ними», «Войны за ресурсы», «Крах мировой банковской системы», «Стагнация межгосударственного разделения труда».

Ну и достаточно. Кажется, после этих «документалок» даже ленивый понял, что жизнь в прошлом веке была не сахар. Елена Николаевна любила, когда ее решения совпадали с впечатлением самих студентов. Большинство нажатием пальца проголосовали в поддержку «автомата» товарищам. «Взвод» отличников, удовлетворенно улыбаясь, отозвал свои голограммы.

Затем следовали участники круглых столов. Тут дело было посерьезнее. Один стол готовили несколько человек, множество выступали с репликами. Ее не боялись и при ней говорили такое, чего другим преподавателям не стали бы сообщать и под страхом лишения стипендии. «А вот бабушка рассказывала, что наши на Марсе…» или «Мой прадед голосовал на Земском соборе против монархии». Стоит сохранять равновесие. Выслушать, согласиться со справедливостью доводов и… используя их же аргументацию, привести к нужному выводу. Всегда ли получалось? Да черта с два! Порой Коренева говорила: не знаю, по источникам выходит так и так, а как относиться к рассказанному – каждый решает сам, вы взрослые. За свободу самовыражения «детишки» были благодарны.

Коллоквиумов прошло пять. «Миграционные потоки и социальное напряжение во второй четверти XXI века». «Информационные войны», «Коммунистический путч 2035 года», «Запрещение радикальных партий», «Второй церковный раскол и его преодоление». «Россия между двумя мировыми полюсами – США и Китаем – политика уклонения». Выделялись частные сообщения: «Бегство далай-ламы в Бурятию», «Шахиде Хизриева и движение «Сестры-мусульманки против исламизма», «Попытка отделения Сибири».

Сплюсовав баллы, Елена Николаевна пополнила число отличников. Теперь самое время оставить «обреченную» пятерку готовиться и пойти в деканат – попить кофе. Дубовая лестница с плафонами зеленоватого стекла над перилами увела ее на третий этаж, где несколько кабинетов сливались, образуя административное крыло. Тут было не в пример богаче, но не за счет вложенных денег (на студенческих помещениях не экономили), а за счет резкой смены стиля. Там, где бегали длинноногие девчонки и мальчишки, господствовали светлые тона, сплавы, прочные коже-дерево-стеклозаменители – дети сами не замечают, как бьют, корежат и гадят без худого умысла. Переходы-трубы, лаборатории, напоминавшие капитанские мостики звездолетов, даже растения в кадках были с других планет – таблички возле некоторых предупреждали: «Не кормить» или «Оставляет на руках несмываемые пятна. Сразу в медпункт», «Понюхал розу – вымой рожу». Последнее уже самостоятельное творчество учащихся. Однако вывеску оставили – «зане правду глаголит».

Что до деканата, то буквально на пороге гостей охватывало благоговейное чувство застывшего времени. Мягкие хорасанские ковры глушили шаг, резные панели из мореного дуба скрывали настенные экраны мониторов, телефоны были с трубками, крутилками и медными гербами. В углу стояли высокие ходики с маятником. Они били каждый час (если, конечно, не забыть перетянуть гирю на цепочке), а раз в 15 минут гулко ударяли один раз, отчего все сразу понимали: пора. Что пора и куда пора – второй вопрос. Словом, часы дисциплинировали, как и барометр красного дерева на стене. Оба инструмента когда-то принадлежали антиквару, тот божился, что они выполнены аж в XIX веке, но починить не брался, поэтому ходики иной раз били посреди ночи, а барометр вечно показывал погоду в параллельном измерении. Сегодня он упорствовал: буря.

В деканате, как обычно, потоками студентов-просителей рулила деканша Галина Шамхаловна Резвая – женщина сколь крошечная, столь и решительная. Ее очарование не портили ни приказной тон, ни стол, заваленный бумагами.

– Кофе или марсианский цикорий? – спросила она, едва завидев подругу.

– Цикорий, – отозвалась Елена, – тем более ты его и варишь.

– Из вежливости положено спрашивать, – обиделась Резвая. – Я могу что угодно сварить и на голове, как африканская принцесса, вынести. Как твои «дети»?

– Сидят, готовятся.

Мягкие пары́ уже наполняли комнату. Цикорий выращивали в марсианской колонии Новое Неро. Когда делили Красную планету и сбрасывались на ее терраформирование, мы, как всегда, опоздали – долго думали. Поэтому нам достался не самый лучший кусок – очень влажный после парникового эффекта, почти болото. Что с ним делать, никто не знал, раздали садоводам, а у тех ничего, кроме странного голубоватого цветка из-под Ростова, не принималось. Кто бы мог подумать, что на марсианских почвах цикорий приобретет небывалый вкус, начнет пахнуть ванилью, коньяком и миндальной крошкой. Его и раньше-то считали целебным, а теперь – мертвого из гроба поднимал. Поэтому все прогрессивное человечество глушило по две кружки по утрам, изобрело десятки способов заварки, смешивало с корицей и молотыми кофейными зернами, подавало в чашечках, пиалах, бокалах и даже костяных рожках альпийских коз (извращение, но высокого уровня). Важно, что потомки дачников давно стали плантаторами, завели сотни роботов-сборщиков, озолотились и развивали планы экспансии на спутники Сатурна – эксперимент-де показал, что новая земля Япета даст цикорию третью жизнь.

– Пить или не пить? – Галя бухнула перед носом подруги увесистую кружку.

– Ехать или не ехать? – парировала Коренева. – Решила, наконец? Луна или море Норденшельда? Шамхаловна, давай, каникулы ждать не станут.

Деканша пригорюнилась. Она выцарапала две горящие путевки в разных направлениях и напоминала буриданова осла. Луна, конечно, старый курорт. Уровень обслуживания мировой. Но и цены… Зато северные акватории, как теперь называли все побережье России, полвека назад подвергшееся интенсивному затоплению, предлагали сказочный список услуг по баснословно низкому курсу. Раскручиваются. Их можно понять.

Таяние арктических льдов заметно изменило рельеф. Море Норденшельда, переименованное при Советах в годы борьбы с иностранными фамилиями в море Лаптевых, не просто вернуло старое название – оно разлилось, войдя в поймы рек, выпустив солоноватые воды на луга и пастбища. Братья Лаптевы теперь распластали свое имя к востоку, закрывая собой не то непомерный залив, не то «союзное» море Норденшельда же, границей которого стал некий донный хребет, невидимый невооруженным глазом.

– Ну, решайся! Норденшельд. Надо посмотреть новое. Все говорят: пансионатики маленькие, чистенькие, как мы любим. И где еще растут водоросли, омолаживающие за пару процедур лет на десять?

Галя посмотрела на подругу, как на блаженную.

– Рекламы начиталась?

– Даже если и врут, – не обиделась Елена, – разве плохо завернуться в водоросль размером со слоновое ухо и подремать в теплой водичке? Даже императорская чета ездила на Норденшельд.

Елена рассчитывала на неотразимый довод. Но в двери возникла голова профессора Шишкинда с кафедры Международной ментальности, который ядовито вставил:

– Ради императорской четы там расстарались и губернатор, и принимающие. А вот что вы, девочки, увидите, еще вопрос. Говорят, от хребта Ломоносова движется нефтяное пятно.

Елена Николаевна терпеть не могла Шишкинда – паникер в обозе.

– Нет там никакого пятна! – взвилась она. – Просто другие курорты боятся конкуренции, не хотят клиентов отдавать.

– Не подеретесь. – Галя прокурорски уставилась на Шишкинда. – Я вам уже сказала, что не покажу результаты тестов до послезавтра. Ваши студенты знают дисциплину лучше вас. Нутром, что ли, чуют. Большинство интуитивных попаданий.

Шишкинд надулся.

– Откуда вам знать, что интуитивных? Может, это я так хорошо…

Шамхаловна помотала рыжей пушистой, как одуванчик, головой.

– Я уже лет десять сижу на тестах и отлично вижу, где преподаватель сам подсказал всем правильные ответы, где студент думал, а где он сначала хотел написать один вариант, потом спохватился и пометил другой. Тут есть свой алгоритм. – Она улыбнулась с заметным превосходством.

– Галь, проверь меня, – попросила Коренева, отхлебывая из кружки.

– Да пожалуйста. Вопрос номер раз. «Какую пищу нельзя предлагать коренным жителям сельвы Амазонки?» Варианты: «Мясо. Птицу. Человечину. Плоды манго».

– Третье.

Шишкинд аж просиял.

– Мы говорим о каннибалах.

– И я о них, родимых. Каннибализм ритуален. Его нельзя практиковать без соответствующего религиозного оформления. Если вы, как маньяк, подадите договаривающейся стороне тосты с некурящей блондинкой, высока вероятность, что ваше поведение сочтут оскорбительным.

– Кроме дикарей, вопросов нет? – буркнул пристыженный профессор. Он и сам знал, что выбрал не ту специальность. Вся душа вопияла против запрета соваться со своим уставом в чужой монастырь. А именно этого от русских международников требовала их будущая профессия: уважайте, но не навязывайте.

– «Что, по мысли самих жителей, могло установить мир в Пуштуно-афганском халифате?» – продолжала Галя. – Варианты. Международные миротворческие силы. Введение выборов и образование парламентской республики. Переговоры с оппозицией. Женитьба короля Абдаллы на представительницах шестнадцати населяющих страну племен.

– Последнее.

– Опять в точку, – восхитилась Резвая. – Ты можешь представлять нашу дипломатию на переговорах.

Шишкинд затосковал.

– Я бы выбрал из трех первых. Сочетание дало бы нужный результат.

Елена испытующе уставилась на коллегу.

– Смотря какой результат считать нужным. Если прочный мир и возможность дальнейшего самостоятельного развития…

– Да при чем тут мир! – рассердился профессор. – Тем более самостоятельность! Никто не самостоятелен. До чего доразвивались эти пескари? Плантации мака, козы и автоматы. Нужный результат – изменение вектора движения цивилизации. Оппозиция это понимает. Пока идут выборы, миротворческие силы просто необходимы.

– А как только голубые каски будут отозваны, всех новоявленных парламентариев вырежут, – методично подытожила Елена Николаевна, – потому что жители, в силу культурных особенностей, не видят в них смысла.

– Да я сама порой не вижу смысла! – Галина набрала код, и одна из стенных панелей отъехала. – Добро пожаловать: наши депутаты третьи сутки обсуждают вопрос, предоставлять или нет снежным людям гражданство? Давайте уж я вам тоже цикорию налью, Борух Натанович.

– Лучше кофе. – Шишкинд настаивал на просвещенных напитках.

– Боря, ведь вы филолог, – ласково начала Коренева. – Шли бы классическую литературу преподавать. Она депрессивная. Какой-нибудь критический реализм. Трагедия маленького человека…

Ее отвлекла голограмма думского заседания. Депутаты сцепились, не зная, кем признать обнаруженных в Сибири мохнатых человекообразных существ. Людьми или животными. А от этого плясала вся юридическая база. Вносить в Красную книгу, запрещать охоту, разводить популяцию в питомниках? Или требовать знания государственного языка, исповедания веры, выписывать паспорт и трудовую книжку?

Но всяко выходило, что начинать следует с оказания гуманитарной помощи. Результатом капризов климата стал выход «чубак» из тайги к людям. «Большеногих» оказалось около ста пятидесяти тысяч, они выли и не знали, как приспособиться к изменению привычного мира. С ними были малыши. Самки выглядели почти как бабы, только дюжие и обросшие волосами от макушки до пяток.

Население их жалело. Особенно когда выяснило, что у «чубак» есть свой язык – примитивный, конечно, из звуков, постукивания и пыхтения, но позволявший договориться о еде и исполнении за нее простой работы. А коли так, значит, «большеногие» не зверушки, что-то там своей головой думают.

– Вот вы выдадите им паспорт с двуглавым орлом, а у них даже штанов нет, чтобы его положить, – возмущался Шишкинд.

– Мало ли у кого штанов не было при вступлении в империю, – насупилась Коренева.

– Что вам не понятно в термине «реликтовый гоминоид»? Их надо изучать, а не заставлять шпалы класть.

– Минутку, – прервала спорщиков Галя. – Сейчас будем голосовать. Интерактив, все участвуют.

Это была новая мера, введенная года полтора назад. По сугубо важным вопросам высказывался не только парламент, но и весь народ, используя особый код в персональниках и получая доступ к правительственной линии. Сначала граждане, как положено, возмущались: зачем? Ответственность хотят переложить! Потом повадились роптать, когда плебисцит не совпадал с решением депутатов. За императором оставалось право встать на одну из сторон. Но такое случалось редко. И, положа руку на сердце, парламентарии боялись не этого. Вдруг избиратели разохотятся жать на кнопки и не захотят больше содержать Думу?

– В этот день вы похороните свою конституцию, – заявлял Борух Натанович.

– Вот, вот, сейчас. Голосуем. – Галя схватила свой персональник и, хоронясь ото всех, вбила ответ. То же сделали и остальные.

Электронная система работала быстро. Первыми появились результаты Думы.

– Образованность побеждает дикость. 68 % против 24, остальные отсутствуют. Гоминоид остается реликтом.

– Смотри на голосование граждан, – свистящим от волнения шепотом произнесла Резвая. – «Ура, мы ломим, гнутся шведы!» – вдруг заорала она. – Нет, я верила, верила, что есть в нашем народе хорошее! Решили помочь «большеногим»!

– Поздравляю. – Шишкинд поджал губы. – Кажется, нас поставили на одну доску с шерстяными ковриками. Ах да. Ваш царь еще не высказался.

Он был прав. Дума считала гоминоидов «скотом», а электорат – своим братом, только малость лохматым. Решение за императором. Через пару минут бегущая по экрану белая строка известила, что монарх удивлен, как и остальные подданные, не знает, как надо. Поэтому берет паузу, чтобы уединиться в Архангельском соборе Московского Кремля и, для вразумления, молиться над могилами предков. А вообще «чубаки» ему нравятся.

– Поздравляю, – повторил Шишкинд, всем видом давая понять, что дело уже решено. – Каков поп, таков и приход.

– Мне пора. – Елена Николаевна встала. – Мои, наверное, уже готовы.

Все еще злая на профессора Шишкинда Елена Николаевна начала экзамен. Напротив нее уселась голограмма девочки-отличницы, записной зубрилки Кати. Сама Катя находилась дома и отвечала дистанционно. Но даже на расстоянии она очень волновалась, о чем свидетельствовали беловатые капельки пота над переносицей. Катя могла бы получить автомат, если бы не испытывала такого ужаса перед устным выступлением. Она честно писала доклады, отвечала на тесты… Коренева не хотела ее валить, а потому намеревалась с благодушным видом выслушать любую галиматью.

Билет № 16. «Самодержавие – палладиум России». Катя понесла про Карамзина, великого историка XIX века, который разработал принцип: если во главе страны стоит монарх, то империя растет, богатеет, увеличивает численность населения и в итоге выигрывает войны. Если царя убрать, все государство рушится, как карточный домик, начинаются социальные и межнациональные столкновения, репрессии и кровавые диктатуры губят миллионы. Елена Николаевна задала простенький вопрос: что такое «палладиум»? Катя накрутила черный локон на ушко, что вовсе не было знаком раздумья – просто руки занять нечем, – и тут же отозвалась: «Палладиум» – это храм, святилище, отсюда Афина Паллада и рыцарь-паладин.

Второй вопрос был конкретным. «Предпосылки восстановления монархии». Девушка тараторила по учебнику. А Коренева думала, что никаких предпосылок не было. Просто люди после Третьей Смуты дошли до крайности и попробовали последнее средство. Оно сработало. Прав оказался старый историограф. Действовали методом тыка, а вышло – точно для старой гайки нашелся давно потерянный болт, без которого она расшаталась в гнезде и грозила вывалиться.

Профессор Коренева терпеливо выслушала все 12 предпосылок – надо же превращать прошлое в науку – и отпустила девочку с пятеркой.

На каждом курсе есть несколько неизбежных персонажей. Словно смотришь хорошо знакомую пьесу в новом актерском составе. Мальчик, который все знает. Парочка влюбленных, которые сидят в уголке и опасливо обжимаются, впрочем, не мешают. Есть общий пересмешник – может скатиться до шута. Лодыри, их стоит выгнать. Двоечник с идеями. Ну, зубрилку она уже «обилетила».

Теперь следовал всезнайка.

– Володя, ваше соло.

Конечно, он тоже давно заработал свой автомат. Но сам отказался, чтобы поспорить с преподавателем. Елена Николаевна всегда делала сочувствующее, заинтересованное лицо, как бы скучно ей на самом деле ни было. Но Володя умел иногда выкопать что-нибудь экстраординарное, что-нибудь такое, чего Коренева и сама не знала.

Билет № 28. «Святой костыль». Складывание системы социальной защиты в империи».

Началось все сносно. Володя объяснил понятие, взятое из лагерного лексикона XX века, когда заключенные соблюдали правило: украсть у соседа можно все, кроме пайки. Пайка – «святой костыль» – позволяла человеку выжить в самых тяжелых условиях. После Третьей Смуты положение было аховое, люди умирали от голода прямо на улицах. Император предложил разделить казенные средства на всех, чтобы каждый получил свой «костыль» и хромал дальше, надеясь заработать еще на разживу.

– Я выяснил, – торопился Володя, – что «костыль» выдавали продуктами. Далеко не всегда качественными…

Дитя! Да тогда во всей стране ничего качественного не было. Соль мокрая, мясо гнилое, мука пополам с побелкой, табак, если кто курит, с опилками.

– На самом деле весь «святой костыль» – фикция, только чиновники… а простые граждане…

«Чубакам» бы сейчас «костыль» не повредил», – подумала Коренева.

– Вы не точны, – остановила она студента. – Я же рассказывала на лекции: паек выдавался частью продуктами, частью карточками, которые нужно было еще отоварить, частью деньгами, давно превратившимися в бумагу: их нигде не брали. Люди выживали как могли.

– Но ведь чиновники…

– Какое учреждение в системе государственных органов занимается борьбой с коррупцией?

– Корпус жандармов? – Уверенности в голосе Володи не было.

– Корпус включает внутренние войска, – оборвала Коренева. – С коррумпированными чиновниками разбирается Министерство Безопасности, берущее начало от III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Заметьте, это все должны мне рассказывать вы сами.

Студент немного скис.

– Шучу, – смягчилась Елена Николаевна. – Вы так утешали меня в течение семестра, на фоне общего равнодушия… – Последнее было неправдой, просто Володя обладал неподдельным интересом. Чего парня мучить? – Перечислите мне социальные гарантии, которыми общество обладает в настоящий момент, и можете не переходить ко второму вопросу.

– Всеобщее высшее образование, бесплатное здравоохранение, оплачиваемый отпуск, – заторопился студент. – Обычно его делят по сезонам, месяц в каждый, но не возбраняется взять целиком…

– Если работодатель не против.

– Пенсионное обеспечение с 70 лет. Кстати, в XX веке были иные нормы – 55 и 60.

– А продолжительность жизни?

– В последние тридцать лет она увеличилась до ста двадцати. Медики говорят, это не предел.

– Не предел, – согласилась Коренева. – Какие льготы положены замужним женщинам?

– Два дня в неделю выходных к общепринятым.

– Это не выходные, – резко оборвала экзаменатор. – Дни отданы семье, для близких нужно время. Девочки расскажут.

Володя удалился, утешенный пятеркой. Хотя и малость посрамленный. А к Кореневой потянулась с места парочка-«твигс», у них даже голограмма теперь была общая. Значит, встретились у кого-то дома и вышли через один канал связи.

– Вы и билет взяли на двоих? – рассмеялась Елена Николаевна. – К счастью, в нем два вопроса. Я задам дополнительные.

Она уже собиралась начать опрос, но в сумке завибрировал персональник, и почти сразу на линии, беспардонно согнав пугливые голограммы с их законного места, возникла лысая голова заведующего административно-хозяйственной частью Путрика.

– Категорически приветствую, – начал он, растянув губы в привычной улыбке. – Сразу к делу. Для вас освобождается коттедж на Главной аллее, 114. Когда придете смотреть?

Коренева нахмурилась. 114? Неужели профессор Дроссель…

– Да жив он, – поняв ход ее мыслей, неделикатно отозвался Путрик. – Просто решил окончательно выйти в отставку, возраст, пенсион, понимаете ли.

Старая профессура жила в университетских особнячках. Всего их было около пяти сотен, разбросанных по территории, затерявшихся среди сосен – лакомое место, – в сердцевине одного из самых оживленных городов мира, тишина, покой, лоси, иногда из-за реки пробиваются волки. Их ловят, каждое такое происшествие – разговоров на полгода. Вдруг разорвут кого-то из студентов? Полиция обещала помочь, да как-то все…

– Что с Александром Ивановичем? – потребовала Коренева. – Он куда переезжает?

Путрик нахмурился. Было видно, что его уже замучили чужие игры в благородство. Дался им Дроссель!

– У него есть своя квартира, – фыркнул начальник АХЧ.

Ну да, старая холостяцкая пятикомнатка на противоположном конце Москвы. Прямо от окон канал, ветер, комары! Нет, Елена была возмущена. Профессор Дроссель служил альма-матер полвека и был своего рода достопримечательностью. Он преподавал Концепции современного естествознания, чтобы дети-гуманитарии худо-бедно ориентировались в последних достижениях космологии и астрофизики. В последнее время он сдал, почти не читал лекций, ходил с палочкой, но студенты, ученики, друзья-преподаватели всех возрастов в доме не переводились. Александр Иванович жил с супругой, кругленькой веселой старушкой Лейдой Яковлевной, и держал таксу по прозвищу Хвостик, чьими потомками был наводнен весь университет (кастрация живых существ законодательно запрещалась, завели – мучайтесь).

– Кто же будет перевозить Дросселей? Ведь детей у них нет, – оторопело осведомилась Коренева. Не то ужасно, что переезд. А то, что два слабых человека окажутся вырваны из дома, где прожили пятьдесят лет, одни, никому не нужны. – Нет, я не хочу, – почти в ужасе протянула Елена Николаевна. – Меня устраивает моя квартира.

Путрик позеленел.

– А раз устраивает, так зачем было в очередь вставать? – прошипел он. – Тоже подпишетесь под прошением в защиту Дросселя?

– Есть такое прошение?

Оказалось, преподаватели уже составили документ – ни много ни мало на имя императора, поскольку университетское начальство отказывалось решать вопрос.

– И кто, вы думаете, в первых рядах? – ядовито осведомился Путрик. – Протопотап наш блаженный, кто же еще! Он кашу заварил.

Все знали, что Александр Иванович – либерал, каких свет не видывал. Держит кукиш в кармане, иногда показывая его властям. Что не мешает ему состоять в нежнейшей дружбе с настоятелем храма Кирилла и Мефодия, просветителей славянства, протоиереем Потапом Соловьевым (в просторечье Протопотапом). Последний вечно пьет у Дросселей чай с малиновым вареньем, и вовсе не он распустил по факультетам слух, будто Александр Иванович держит в подвале портрет Дарвина, правда, вниз головой.

– Вообще-то я подпишу прошение, – медленно произнесла Коренева.

Путрик, которого, как видно, очень разозлили, даже не попрощался. Он исчез с каким-то дьявольским щелчком, и немедленно на его месте материализовались влюбленные. Они были не то чтобы недовольны, а просто опасались, что испорченное настроение экзаменатора отольется им плохой отметкой. Но стоило мальчику открыть рот, как опять зазвонил телефон.

На сей раз Кореневой домогался Протопотап. Да что сегодня за день?!

– Дева, – начал настоятель глубоким прочувствованным басом, – отрадно, что ты уподобляешься не Елене Прекрасной, из-за которой пала Троя, а Елене, матери императора Константина, благодаря усердию которой был обретен Честный Крест Господень. В смысле, спасибо за Дросселей. Мне Путрик только что позвонил – ругался. Так ты отказываешься?

Коренева поколебалась: очень большой соблазн – жить в лесу.

– Отказываюсь, – наконец сказала она и чуть не заплакала. – В следующий раз, батюшка, когда будете говорить с дамами, подчеркните не только их благочестие, но и привлекательность. Отлично выглядите, например. Или: недавно отдохнули? Новая прическа?

Она не стала договаривать и отключилась – экзамен, в конце концов!

Настало время для «твигс». Билет № 36. «Новое этническое формирование. Итоги и перспективы».

– Ну? О чем речь? – Елене очень не хотелось слушать, но она крепилась как могла.

Джентльмен первым пал на амбразуру.

– Формирование, эта, нового этноса в России происходило в течение всего XXI века. Но и сейчас многие типа входят в состав…

– Кто «многие»? – съехидничала Коренева.

– Люди, – удивился студент.

– Ты не с того начал, – зашептала девочка, – надо было с Менделеева.

– Попробуй, Наташа, – кивнула профессор.

– Великий русский ученый Дмитрий Иванович Менделеев, занимавшийся не только химией, но и демографией, в конце XIX века подсчитал, что при сохранности прежних условий: рождаемости, смертности, продолжительности жизни и миграции с территории Германии в России, – к концу XX столетия численность населения будет составлять 400 миллионов русских и порядка 70 миллионов немцев. Остальные народности существенно уступят. Начнется интенсивное освоение Сибири и земель, примыкающих к Монголии.

Пока все было по лекциям. Никаких сюрпризов.

– И что произошло? – ласково подбодрила собеседницу Коренева.

– Двадцатый век, – едва ли не с ужасом выдохнула Наташа. – Две мировые войны, гражданская, коллективизация, диктатура, репрессии, церковные гонения, нравственная угнетенность, поголовное пьянство, моральный отказ многих граждан от деторождения.

Когда незачем жить, вымирают. Какой смысл приводить младенцев в такой мир?

– Какие две демографические теории в первой четверти XXI века вступили в столкновение?

Наташа быстро опустила глаза в недосягаемое для преподавателя пространство под столом. Видимо, там лежала шпаргалка.

– Ефим Фридман, известный журналист, вывесил в информационной сети статью «Генетический мусор». Его рассуждения состояли в том, что международному сообществу следует признать геноцид в отношении русских, совершившийся в первой половине XX века. Этот геноцид был направлен на наиболее образованных, состоятельных и трудолюбивых. В результате в живых остались только бедные и неграмотные. Население нашей страны состоит из их потомков.

Елена Николаевна прервала девочку жестом. Она заметила, что ее друг все это время смотрел под стол. Значит, примерно представлял, что говорить дальше.

– Коля?

– Первая теория вызвала множество споров именно благодаря своей медийности. Для внедрения второй в массовое сознание потребовались усилия интернет-сообщества, поддержка правительства и солидарная симпатия граждан. Она принадлежала доктору медицинских наук Петру Сергеевичу Марычеву, директору Центра акушерства города Москвы. Он заявил, что на основании генетических данных следует говорить об «избирательной выживаемости» в XX веке. То есть сумели сохранить себя и свои семьи наиболее приспособленные, именно они зацепились за жизнь и передали свою наследственность потомкам. В тот момент многие полезные гены находились в спящем состоянии, а сам этнос был до крайности истощен.

– Покажите шпаргалку, – потребовала Елена Николаевна. – А то вы говорите как по писаному.

Очень пристыженная парочка вынула свою «домашнюю заготовку». Профессор не могла взять ее в руки, но даже на расстоянии, в виде голограммы, та восхищала. Целая пачка листиков, исписанных мелким девичьим почерком и умело распределенных по темам, – маркирование заглавий цветом и заклеивание прозрачной лентой, чтобы удобнее было брать. Явно мужская рука.

Если поставить им на двоих четверку, то как раз выйдет по паре. Но Елена Николаевна поощряла и насаждала шпаргалки. Так легче запоминать.

– Коля, быстро, какие способы выхода из кризиса были избраны? И идите уже с хорошими отметками.

Дети обрадовались и заверещали, перебивая друг друга.

– Этническая незамкнутость как фактор самосохранения. Способность принимать в себя целые народы и отдельных представителей чужих национальных групп. Поощрение рождаемости…

– А какая теория правильная? – поддразнила Коренева.

«Твигсы» застыли. Они честно не знали. А врать не хотели. Очень приятно чувствовать себя человеком, пережившим все прошлые беды без потерь. Но и в горьких словах Фридмана была своя обидная логика.

– Если бы Ефим Иосифович был прав, – протянула Елена, – мы не смогли бы принимать и растворять другие народы, абсорбировали бы нас. – Коренева помедлила. – Но удар был нанесен страшный. Поэтому и оказался неизбежен приток чужой – теперь уже родной для нас – крови.

Она сделала студентам знак: идите – и те с облечением отключились.

– Хотите возразить, Лугбек? – Коренева устало глянула на последнего из пятерки.

– Не-а. – Низенький веселый парень привычно улыбнулся ей. – Вот что… я за своих скажу. Есть белый царь, мы будем ему служить. Нет белого царя, который нас жалеет…

– Жалует, – машинально поправила Елена.

– Жалует, – послушно повторил студент, – то и мы уйдем. За кого стоять? Кто нас в обиду не даст? Уйдем, клянусь Аллахом!

– Куда вы уйдете, Лугбек? – рассмеялась Елена. – Ваша зачетка у меня. – Она помахала в воздухе пластиковой карточкой со светящимися электронными графами. – Начинайте.

Лугбеку она нарочно подложила простоту. Билет № 5. «Разделение властей». Парень довольно сносно изложил суть системы, при которой законодательная власть (Дума), исполнительная (Кабинет Министров), судебная (Сенат) существуют раздельно, не имея возможности влиять друг на друга. Император венчает пирамиду. Он может выступать с законодательной инициативой, а может наложить на принятый указ вето. Может приказать правительству в срочном порядке заняться каким-нибудь делом, которое даже не стояло в повестке дня. Наконец, он может изменить приговор, хотя делает это крайне редко и неохотно: закон есть закон.

– А вот у нас было, в Темир-хан-шуре, – Лугбек сверкнул глазами, – заворовался наместник, всех подкупил, по суду ничего, Шаруков ему фамилия, помните?

Елена Николаевна кивнула. Да, она помнила эту историю. Суд не нашел злодея виновным ни в чем. Была назначена Сенатская проверка. Опять вышел сухим из воды. Только безопасность собрала нужную информацию. Император был завален жалобами с места и вдруг своим личным решением приговорил вора к каторжным работам на хребте Ломоносова в Арктике.

– У нас даже люди на улицах плясали. Вынесли из домов столы, принесли угощение…

– А у нас было наоборот. – Коренева понизила голос. – Мэра Собакина уж так не любили, весь город перекопал! Жители его поймали, хотели по старому обычаю разорвать на развязке дорог двумя экскаваторами. Жандармы вмешались. Государь помиловал. А вот зачинщиков беспорядков закатали на Марс трубопровод строить через болота от Нового Неро до Тихой.

– Я бы разорвал, – с явным сожалением заметил Лугбек.

– У нас нет смертной казни, – напомнила профессор.

– Почему? – Юноша был явно не согласен, считая такое мягкосердечие слабостью.

– Ты можешь оживить человека? – напрямую спросила Елена. – Вот и нечего дурить. Богу богово. Император оставил за собой кесарево. – Она досадливо глянула за окно. И так дни короткие, а из-за снега темнело едва не в четвертом часу пополудни. Метель продолжалась уже на тусклом, лишенном солнца фоне. «Мутно небо, ночь мутна…»

Профессор не успела отметить в зачетке экзамен. Что-то щелкнуто, и весь свет в аудитории погас. Отключились голограммы, исчезли мерцающие поверхности экранов. Наступила какая-то первобытная темень. Краем глаза Елена продолжала видеть улицу: в других корпусах тоже сделалось темно, и, наверное, множество голосов сразу закричали: «Чего там?», «Сапожники!!!» «Ни зги не видно!»

Ладно, у нее занятия. Но как хирурги? Детские сады? Оживленные трассы? Воображение разом нарисовало множество самолетов и кораблей без систем земной навигации, идущих навстречу друг другу. Панику пассажиров, растерянность пилотов, хаос в центрах управления. Тысячи шахтеров, застывших на глубине в остановившихся лифтах или черных тоннелях. Роботов-уборщиков, переставших раскидывать снег… Боже! Телепорты! Час пик. Миллионы недособранных людей в них.

В опустевшей без студенческих голограмм аудитории Елена ощутила холодок страха и одиночества. Она поднялась и на ощупь двинулась к двери, которую пришлось разжимать руками – теперь та не открывалась сама перед подходившим. Лестница. Еще одна дверь. Деканат.

– Галя! – неуверенно позвала Коренева. – Ты здесь?

– Я за столом, – откликнулась Резвая. – Вылезу, и на меня обязательно кто-нибудь наткнется.

– Что случилось?

– Вся Москва вырубилась. Непонятно. У меня даже фонарика нет, – пожаловалась Шамхаловна. – На моей памяти первый раз погас свет. Нет, мама рассказывала… У них даже свечи были, представляешь?

– Ты не бойся, – подбодрила ее подруга, – у университета есть автономная система. Сейчас начнет включаться.

– Я не боюсь, – обиделась Резвая. – Потерпим.

В наступившей тишине было слышно, как открываются двери аудиторий и профессора перекрикиваются раздраженными голосами.

Минут через десять, не раньше, начал постепенно, корпус за корпусом, включаться свет. Сработала автономная система. Потом зашипели и обрели тусклое свечение панели на стенах – это уже восстанавливалась общая городская сеть. Пока без голограмм. Елена схватилась за персональник. Даже не пришлось выходить в «Новости». По всем экранам бежала красная строка. «Сегодня, в 16.00, совершено покушение на Государя. Телепорт Императора между Николаевским дворцом и Архангельским собором взорван изнутри. Одновременно отключилась вся энергетическая сеть столицы. Предполагается теракт».

Застрять в телепорте – совсем не то же самое, что застрять в лифте. Вы привязаны к энергетическому потоку, растянуты во времени. Максим Максимович слышал, как рабочие, чинившие устройство, переругивались между собой и обещали в случае невыплаты сверхурочных не так собрать Государя. Потерять часть молекул. Судили, какой именно из его органов можно забыть. Голову или… другую голову, наиболее важную для мужчины? «А что? – Наследник есть. – Было бы что терять! – А жена? – Можно подумать, там только жена!»

Вообще царь узнал о себе много хорошего. Его винили сразу и за протечки труб, и за наглое поведение мигрантов на улицах, и за цены, и за напряженные отношения с Европейским Альянсом. Глас народа – Глас Божий. В кои-то веки услышать, что они болтают вживую, без услужливых фильтров. Больно. Далеко не всегда справедливо. Но в целом сносно. Ничего нового. Служба информации если и смягчает выражения, то суть настроений доносит верно. Люди всегда недовольны. А дело идет. Не так быстро, как хочется, но и не так медленно, как могло бы. Раньше, говорят, султаны ходили по базарам. Вот базар пришел к нему.

Примчался начальник безопасности, накричал на ремонтников, и под его недреманным оком те сразу стали вести себя благопристойно. Макс сознавал, что ему не дозваться их из отцифрованного далека. Поэтому сосредоточился на своих ощущениях. Следовало вообразить себя не размазанной по тарелке кашей, а чем-то цельным, единым. Душой.

И тут у него возникло ощущение, что в теплый пузырь, которым он себя окутал, пытается пробиться чужеродная цифровая строка. Точно иглу вводят в клетку и выдавливают из шприца лекарство, которое должно преобразовать первичную структуру.

Макс сжался и попытался уклониться. Но острие искало его. Перед глазами замелькали мириады картинок. Взрывы, чума, марширующие мальчики в гетрах, размалеванный клоун, который почему-то пугал до медвежьей болезни. Что за чушь? Русские не боятся клоунов!

Следом возникла лестница эволюции, на нижней ступени которой сидел австралопитек. На верхней – Чарльз Дарвин. Пентаграмма. Крутящаяся Роза. Всемирное культурное наследие. Миротворцы на Марсе. Шлагбаум! Разделение властей. Красные флажки.

«Господи! Вытащи меня отсюда! – взмолился Максим Максимович. – Если я еще нужен!»

Менее всего начальник безопасности Карл Вильгельмович Кройстдорф собирался сегодня на работу. День чудесный-расчудесный – выходной. Чего почти не дождаться! Близ царя – близ бессонницы. Отгулов накопилось на три отпуска. Если взять их разом… Государь узнавать перестанет.

Но сегодня – наконец! Младшие дочки ушли с няней в театр слушать старинную оперу «Пиковая дама». В модуле остался один марсианский шарек Герундий, заменявший семье собаку. Карл Вильгельмович облачился в тренировочные и майку, взял в холодильнике, ну, что было, и уселся перед монитором. По правую руку высоченная кружка пива. По левую – гора гренок с чесноком. Отдыхает человек! В руках пульт.

Герундий примостился у ног хозяина, ожидая, пока тот отвлечется на мелькание фигур, чтобы стянуть гренку. «Адский шторм» – бегалка-стрелялка, без загрузки мозгов. Разработка сахалинских дизайнеров. С тех пор как на дно морей опустилась Япония и ее жители (кто спасся, конечно) мигрировали к нам, крайний северо-восток страны радовал играми с хорошей графикой и заковыристым сюжетом. Кройстдорф уже прошел три уровня и намеревался насладиться еще четырнадцатью.

Только-только Карл Вильгельмович с огнеметом в руках очутился на какой-то заброшенной космической базе и на него выскочил первый монстр, к радости игрока, чем-то напоминавший министра финансов – сейчас струю пламени ему в пузо, – как экран погас. Кройстдорф зачертыхался, решив, что в доме неполадки с электричеством. Хотел стянуть шлем. Но запикал красный огонек и завибрировал входивший в левое ухо провод – даже в выходной начальник безопасности не имел права отключаться от правительственной связи.

Через минуту он знал то же, что и все. А также сверх: теракт не завершился полным успехом, император висит где-то между небом и землей, вытащить его не удается.

Отшвырнув бутерброд, Кройстдорф запрыгал на одной ноге. Опрокинул пиво. По шкуре белого медведя разлилось желтоватое пятно, как будто зверь описался. Наступил на хвост Герундию. Даже не расслышал скулеж. Схватил шинель, сгреб со стола портативный телепорт на одного человека и, не попадая пальцами по экрану, набрал код горячей линии.

Секунда, и начальник безопасности материализовался прямо у перил Мраморной лестницы Большого Николаевского дворца в Кремле. Наверное, поток частиц занесло. Хорошо, что не слило ни с колоннами, ни с ковром. Нет, подошвы все-таки пригорели к покрытию. Портативники следует доводить до ума!

Карл Вильгельмович отодрал тапочки от паласа и только тут понял две вещи, способные вогнать в краску менее уверенного в себе человека. Во-первых, он все еще в тренировочных, заляпанных пивом и кетчупом. А из-под длинной шинели торчат морды меховых горилл. Во-вторых, Кройстдорф прыгнул в телепорт сразу, не подумав, как это может быть опасно в момент теракта. Ну понеслось!

Глава безопасности бросился вперед по анфиладе залов, через Золотой, через Георгиевский. Лицо на ходу принимало выражение «разорю и не потерплю». Чтобы никто даже не посмел поставить ему в вину веточку укропа, застрявшую в усах. Подчиненные волей-неволей подобрались. Начали докладывать.

Уже работала бригада. Помещение возле камеры перехода быстро наполнялось людьми из службы технической поддержки. Они тащили аппаратуру и слабо реагировали на протесты растерянной императорской охраны.

– Отставить! – рявкнул Кройстдорф. – Почему позволили Государю одному войти туда?

Он сам знал почему. За Максом не угонишься. Не слишком-то царь позволяет себя охранять! Кроме того, переход домашний, тысячи раз опробованный. На начальнике расчета лица не было. Теперь на него же все и повесят! Хотя ни сном ни духом. Досмотр всегда, везде, всего. Сканирование полное. Ничего подозрительного. И на тебе!

– Под арест до выяснения.

Несчастные офицеры были вынуждены сдать адъютантам Кройстдорфа оружие и позволить вывести себя из комнаты.

– Как там?

У инженеров технической поддержки, включая их начальника Василия Ландау – светоча информационной революции, – лица были… стоит охраны. Растерянные. Непонимающие. Даже детские. Такое случалось впервые, и протокола поведения не существовало.

– Вася, что творится-то? – почти ласково спросил Кройстдорф.

На что получил исчерпывающий ответ:

– А хер его знает.

Минут через пять инженеры закивали друг другу и почти заулыбались.

– Тащим? – осведомился Карл Вильгельмович.

– Да какой там! – рассердился Ландау. – Мы его зафиксировали. Поток частиц, я имею в виду. Теперь собрать бы.

Кройстдорф затосковал.

– Значит, в настоящий момент императора технически нет?

– Теоретически, – поправил Вася. – Но практически мы пытаемся.

Ландау был хорош, даже очень. Но люди по другую сторону баррикад, те, что с цифровой иглой, пока лучше.

– Никогда же такого не было! – воскликнул он. – Тут гений нужен! Хакер от Бога.

У Карла Вильгельмовича засосало под ложечкой. Он знал гения. И очень не жаждал встречи. Хотя и желал этого всей душой. Что угодно отдал бы!

Раздумывать было некогда. Начальник безопасности вытащил персональник и набрал короткую связь.

– Варя… – Наверное, голос Кройстдорфа был упавшим.

– Не ссы, я уже на Николке, у Славянского. – И это она родному отцу! – Вытащи меня как-нибудь из толпы.

Карл Вильгельмович дал знак. Включилась панорама Никольской. Множество людей. Которую? У начальника безопасности кровь застыла в жилах. Сколько можно его позорить!

– Вот эту, с розовым ирокезом.

Вместе с уличными снежинками Варвара была перенесена в недра Николаевского дворца и, даже не взглянув на разгневанного родителя, ринулась к экрану. Только кожаной неприличной полоской на месте юбки махнула. Громыхнула велосипедной цепью на куртке. Сверкнула протестной татуировкой на закатанном голом локте.

Его дочь! Порол мало.

Вообще не порол, если сознаться.

– Волкова, – бросила она Ландау.

Ну конечно, фамилия матери. Блистать его именем в кругах хакеров – проблем не оберешься.

– Варвара Карловна, какая честь. – Ландау даже привстал.

18-летней соплюшке!

Сначала она поломалась, как в кино: типа работаю одна. Но вскоре поняла, что без поддержки Васиных ребят на непривычном оборудовании не справляется, и благоволила принять сотрудничество.

Те вокруг нее ходили на цыпочках. Карл Вильгельмович испытал род гордости, без желания себе в этом признаться. Известна в узких кругах: чего хочешь взломает, куда хочешь залезет. Непонятно только, зачем ей розовые волосы, если они и так апельсинового цвета? Рыжая его дочь, рыжая! В отцовскую немецкую родню!

– Мы тут не одни, – в ужасе протянул Ландау. – Там против нас кто-то работает в цифровом поле. – Он обращался к Варваре, не к шефу. – Разрешите представиться. Василий.

– Будешь Топтыгиным, – отрезала девушка.

И правда, грузноватый Ландау напоминал медведя.

Оба начали стучать пальцами то по экрану, то по открывающимся прямо в воздухе опциям. Время от времени щелкали языками и окликали друг друга: «Ну ты видел?!»

Кройстдорф кашлянул и сообщил как бы между прочим:

– Сестры по тебе скучают.

В ответ Варвара только зло шмыгнула:

– Пусть скучают. Папенькины дочки!

Вообще-то это она была папенькиной дочкой, за бесконечное потакание которой он теперь и платил. Ушла из дома, живет по подвалам, с какими-то шаромыжниками… Положа руку на сердце, он знал, где и с кем, а также как не дать в обиду – служба такая, ему ли не найти дочь? Но близко к себе Варвара не подпускала. Злилась не пойми на что. Хотя он ли с ней не носился? И сказки вслух читал, и на качелях качал, и на рыбалку брал… конечно, на рыбалку положено мальчиков, но что делать? Как умел, так и растил.

Теперь выходило, ничего этого она не помнит. Озвучивает стандартный набор претензий: на дни рождения ее возила мама подруги, на выпускном его не было, не пришел даже на спектакль, где она играла Маленькую Разбойницу.

«Ты и есть Маленькая Разбойница», – чуть не вспылил отец. Но вслух сказал:

– Милая, я не в кулак трубил. Служба. Жалованье зарабатывал. Вас трое. А мы вовсе не так богаты…

Варвара только фыркнула.

– Я, между прочим, с мажорами не гуляю. Из высокопоставленных семей. Сам знаешь, кто мои друзья. Так что лучше бы лишний раз с нами тремя в зоопарк сходил.

Да ходил он в зоопарк! Но любую попытку разговора девушка пресекала в корне. При этом, отец точно знал, не забывала о них. Посылала сестрам подарки на Рождество и к Дням ангелов. Да и он обнаруживал у себя на столе то ручку с золотым пером, то серебряные запонки, то булавку для галстука. И какими бы дешевыми ни выглядели вещи – носил, распугивая придворную сволочь. Дочь подарила.

Сегодня, например, Варька рванулась помогать, даже не дождавшись его просьбы. Точно не зная, попросит ли.

– Кстати, мы еще не выяснили, что мне с этой работы обломится? – через плечо бросила девушка.

Карл Вильгельмович покраснел как рак.

– Любые…

– Полная свобода доступа к информационным потокам. Для меня и моих друзей.

– Но ты же понимаешь, – возмутился Кройстдорф, – я не имею права…

– Это ты не понимаешь, – отрезала мадемуазель Волкова. – Сейчас твой любезный император размазан в цифровом поле, как масло по горбушке. Твои люди не могут его собрать. Могу я. Ну?

Карлу Вильгельмовичу стало невыносимо стыдно. Она унижала его на глазах у собственных офицеров, будто получала от этого извращенное удовольствие, будто рассчитывалась за что-то.

– Хорошо, – выдавил начальник безопасности. – Моего слова достаточно? Или нужен контракт с гербовой печатью?

– Достаточно, – смилостивилась Варвара. – Работаем. – Она распоряжалась его подчиненными, как своими. Неслыханно!

Карл Вильгельмович опустил голову. Что-то еще скажет император, когда его оттуда достанут? Только бы достать.

«Варя». – Голос пришел из ниоткуда. Наверное, просто возник в мозгу как галлюцинация, оживившая строку на экране.

– Мы его зацепили! – Ликованию мадемуазель Волковой не было предела. – Ваше Величество, вы меня слышите? – Это тоже оказалось вбито по клавишам и ушло в никуда. – Соберитесь. Не дайте себя растащить. Точку, вообразите точку.

«Варя. – Голос звучал требовательно. – Твой отец ни в чем перед тобой не виноват. Как вообще никто не виноват в гибели твоей матери…»

– Ну да, добрый Боженька! – Девушка понимала, что сейчас императора слышит только она, и ее фразы, бросаемые экрану монитора, выглядят странновато.

«Если хочешь знать, что он чувствует, загляни в портмоне».

– В портмоне все носят фотографии детей! Что нового?

«Важно какую».

Карл Вильгельмович покорно открыл портмоне. Перед Варькой возникла забавная голограмма рыжей девочки лет пяти с надутыми щеками и синими зубами. Она держала во рту чернила и боялась их выплюнуть. Тогда в садик пришел фотограф, и Варька на спор… А потом так плакала, что испортила портрет.

– Откуда вы знаете? – подозрительно осведомилась мадемуазель Волкова. – Он вам показывал, да?

«Лет двенадцать назад. Я тогда еще был великим князем и тоже… ну…»

Во время заседания Государственного Совета, где младший из царевичей, тогда даже не наследник, присутствовал впервые и должен был докладывать о новой модели грузовых транспортников. Сенаторы выступали чинно. Несли чушь. Морили скукой. Благо Макс привык рисовать карикатуры. Главное, делать серьезное лицо – спасает. Сидит человек, что-то черкает в блокноте. Значит, подходит ответственно. Записывает. Знали бы они, что он записывал!

Для рисунка требовалась особая ручка, с черной тушью. И вот посреди общего сна – просто горе, ни штриха – забилась. Есть старый испытанный метод: продуть стержень. Макс им воспользовался. Вдохнул и непроизвольно потянул в себя. Полон рот черной густой жижи. Ни сплюнуть. Ни сбежать.

Предательским образом слово предоставили именно ему. Старший брат-император уставился без улыбки. Макс запаниковал. Карл Вильгельмович, тогда глава безопасности Государственного Совета, тоже чины немалые, незаметно нажал кнопку на наручном таймере. Раздался противный писк.

– Прошу прощения, господа. Но здание под угрозой. Поступают сигналы с нижнего уровня. Позвольте нам сделать свою работу.

Когда царевич благодарил – с глазу на глаз, конечно, – Кройстдорф в объяснение своей нечеловеческой догадливости показал фото дочки.

– Значит, вы тоже сидели с чернилами во рту? – уточнила Варвара. – На Государственном Совете?

«Каюсь».

– А правда, что вы падаете со стула, когда смеетесь?

«Было пару раз. У меня большой рост».

– И по ночам играете на трубе?

«Надо же как-то сбрасывать напряжение».

– И у вас говорящая собака?

«Врут. – Государь явно сожалел, что сказанное неправда. – Что умная – да. Гусар зовут. Я в молодости путешествовал в Лондон. Видел бродячий цирк, она там тянула карточки с цифрами, будто умеет считать. Фокус. Потом побежала по рядам. Я ее приласкал, дал сахару. Мне сразу показалось, что ее бьют. Шарахалась, когда руку заносили над головой. А ночью прибежала ко мне с оборванной веревкой на шее. Я не отдал. Пришлось заплатить из посольских денег. Стыдно, конечно, лезть в казенные средства. Но и собака хорошая».

Император все делал правильно. Удерживал в голове какое-то воспоминание. Не прекращал говорить с Варварой.

– Есть! – наконец воскликнула она. – Собрали! Он у тебя молодец.

Это о царе! Министру безопасности! В кого у него такая отвязная дочь?

Карл Вильгельмович вспомнил, как год назад пытался поговорить о ней с одной из преподавательниц университета. Тоже на одной ноге. Даже тогда торопился. Перехватил профессоршу на улице у корпуса.

Коренева вышла к нему в беличьей рыжей шубке, держа в руке распечатки Варькиных тестов. Ей казалось более чем странным, что отец студентки – не школьницы – беспокоит лектора. Но у министров свои причуды! К безопасности она относилась без пиетета. Но не отказывать же во встрече.

– Варя давно предпочитает программирование, – начала Елена Николаевна. – Только естественно, что она бросила гуманитаристику и поменяла профиль. Ведь общественные науки для нее выбрали родители?

Да, он выбрал. На Международных отношениях она еще училась как Кройстдорф. А вот в новом окружении даже фамилию сменила.

– Варя – талантливый программист, – пожала плечами Коренева. – Зачем мучить человека?

– Она лет с одиннадцати недогружена чтением, – возразил отец. – Последней ее книжкой был «Онегин». Толстой и Достоевский – слишком пухлые. Заявила: «Пушкин forever!» И больше не читает.

– Жа-аль, – протянула Коренева. – Но нужен был какой-то толчок?

Карл Вильгельмович замялся.

– Я по неосторожности сообщил ей, за что именно Лермонтова вторично сослали на Кавказ.

Если бы профессора умели свистеть, то звук, который издали губы Елены Николаевны, следовало назвать свистом.

– А что было делать? – взвился Кройстдорф. – Она ходила по дому, декламировала: «Погиб поэт – невольник чести!» И так смотрела на меня, будто я реинкарнация Дантеса.

Коренева чуть не рассмеялась: «Сказала бы я вам, чья вы реинкарнация!»

– Не вижу смешного, – огрызнулся шеф безопасности. – Разве участие в групповухе – дело для офицера гвардии? А там кто их разберет, что они потом гениального напишут?

– И все же, – покачала головой профессорша. – Это не тема для беседы с отцом. В том смысле, что лучше бы мать…

Елену поразило виноватое выражение его лица.

– У меня одни девчонки. А наша мама… помните взрыв на «Варяге-5»?

Да. Шесть лет назад. Во время войны на шельфе[1].

– Но на «Варяге» не было пассажиров, это военный крейсер.

– Разве я назвал свою жену «пассажиром»?

Теперь все сложилось, если учесть новую фамилию Варвары. Анастасия Волкова. Командир корабля. Правнучка звездного адмирала – кумира Кореневой. Полный георгиевский кавалер. Великая династия. А это, стало быть, ее муж? Вдовец.

Кройстдорф вздохнул как-то очень неслышно. Порциями. Все считают, что у человека на его посту должна быть домашняя жена-квочка. Но они с Анастасией познакомились еще очень молодыми, в Академии, и он никогда не требовал, чтобы она бросила карьеру в топку материнства. Справлялись как-то. Случалось, что Карл Вильгельмович бывал дома чаще, чем супруга.

– Понимаете, – снова попытался объяснить смысл своего визита глава безопасности, – Варя говорит, что из всего курса ей запомнились только ваши лекции. Что, если бы все читали историю и литературу, как вы, «от них бы не воротило нормального человека». Простите, это опять ее слова… Неужели ничего нельзя сделать?

Елене стало его искренне жаль.

– Можно дать ей самой выбрать дорогу. А когда она нравственно подрастет, снова подсунуть Толстого и Достоевского. Читать, не читать – личный выбор.

– Значит, я ее упустил, – сокрушенно произнес Карл Вильгельмович. – Надо было раньше заметить все эти юбки-стрижки, ногти с черным лаком и сам не знаю что. Говорят, у молодых бывает протест.

Что делать с родителями, начитавшимися психологических книжек?

– Пап. – Варька подергала его за рукав. – Ну вечно, когда надо, тебя нет. Витаешь где-то. Слушай, я вот что думаю: если мы вытащим императора, то он же тебя первым делом и уволит.

Заботливая у него дочь! Ничего не скажешь!

– А ты без этой работы не живешь, – продолжала мадемуазель Волкова. – Так что?

– Ничего. – Карл Вильгельмович кивнул. – Тащите. Я уйду в отставку. Персональная пенсия – это, знаешь, очень прилично. Буду жить за городом. Грибы собирать.

Варвара шмыгнула носом.

– Если бы ты это сказал лет пять назад. Но нет, тебе же надо расшибиться. И все не ради близких!

Эгоистка!

– У тебя еще две младшие сестры, которые вполне заслуживают отца.

«Эй, вы там про меня еще не забыли?» – напомнил Макс.

Он висел в необозримом нигде. Сквозь него проходили потоки времени и пространства. Текла информация, затопляя каждую клетку, так что с пальцев рук и ног капали чужие мысли и чувства. Он был всеми сразу и никем. Не хватало сил сопротивляться, ограждать собственную отдельность. Стенки души размывало приливной волной чужих, несвойственных эмоций. Он уже не знал, где свое, где заемное, и бешено хотел отгородиться от всего мира. Отстоять себя. Сердитого, веселого, хмурого, заботливого, любящего, гневного.

– Что это? – громко поразилась Волкова. – Нет, ну вы посмотрите, что творят!

Она жестом широко раскинутых рук пригласила всю команду воззриться на экран. И все, кроме самого Кройстдорфа, естественно, что-то увидели среди непроглядной кипени цифр. Завозмущались. Зацокали языками.

– Что?! – возопил шеф безопасности. – Опять Государь рассыпался? Собирайте!

– Папа, он не Шалтай-Болтай, – очень серьезно произнесла Варвара. – Но эти, там, с другой стороны, мы еще не поняли, кто и где, они стараются… не знала, что такое увижу! Как бы попонятнее… переформатировать его величество.

Вопреки опасениям дочери, смысл мгновенно дошел до сознания главы безопасности. Не так уж он был плох в новых технологиях. Сменить цифровой код личности. Что-то в него дописать, что-то затереть. Кройстдорф испытывал чувство полной беспомощности.

– Не ссы, – снова ободрила его дочь. – Вытянем, даст бог.

Кажется, она отрыла топор войны.

Очень не вовремя явился адъютант. Потоптался на месте и доложил, что известий ожидает келейник патриарха. Алексий, человек божий, начинал литургию в Успенском соборе.

– Его Святейшество хочет знать, какую службу начинать? Об упокоении?

– Нет, нет, о здравии! – раньше закричал Кройстдорф, чем понял, что его развели, как младенца. – О здравии, – уже спокойнее сказал он. – Государь жив. Пока.

– Не следует ли сообщить в «Новостях», что еще есть надежда? – подал голос один из системщиков.

Кройстдорф помял пальцами подбородок.

– Не-ет. Наши догадливы. Сами все поймут, когда увидят службу. А вот трансляцию по всем каналам обеспечьте. Чтобы ни в одной захолустной церкви, слышите, ни в одной, заупокойной не было.

– Уклоняйтесь. Не давайте им попасть в вас, – тем временем командовала Варвара.

Ее голос доходил до Макса очень издалека. Ему чудилось, что сверху его накрывает купол. Пока стенки были прочными, ничто не могло причинить вреда. Однако в них начали появляться дыры, сквозь которые проходила цифровая игла.

«Грехи, – ужаснулся император. – Рвут благодать… Я совершенно не хотел изменять жене. Но бывают же такие настойчивые дамы… Не отвертишься». И тогда, после взрыва «Варяга», он так рассердился, что приказал не брать пленных. Несколько дней, пока не остыл. Но люди, солдаты, погибло много ни в чем не повинных, пусть врагов. Не они ведь устроили бойню на шельфе. Зато им пришлось платить. И еще рабочие, которые хотели разорвать мэра Собакина экскаваторами. По-своему правы. Чинуша-вор. А Государь его помиловал, внял голосу родни. За этих-то кто заступится? Пошли прокладывать трубы на Марсе. Надо вернуть. И так его считают Сердитым.

«Сердитый» – прозвище по имени минного тральщика, на котором он служил в молодости мичманом на Северном море. Оно прилипло, потому что император любил хмуриться и улыбался редко. Подданные воображали его утесом, о который разбиваются волны внешней ненависти. При нем особенно расцвела старая византийская теория «Удерживающего» – Государь держит щит между миром людей и адом, не давая злу вырваться.

Ну и где теперь этот гордый щитоносец? Почему-то пришли в голову детские стишки, которые вчера долбил младший сын для урока чтения:

«Боится дурачок». Будет паутинка прочной? Куда его занесет?

Все зависело от того, какой это по счету теракт. Еще цесаревичем Макс решил, что плохо могут закончиться только третий, пятый и седьмой. А там уж только тринадцатый.

«Сердитый» взорвался года за два до коронации. Августейшего мичмана еле выловили из ледяной воды. Неисправностей на борту не было, что и позволило предположить теракт. Сам Макс смеялся и говорил, что покушались не на него, а на корабль. Хотя уже место службы – минный тральщик – наводило на мысль, что старшие братья хотели бы избавиться от еще одного претендента в очереди к трону.

На сегодняшний день Государь пережил уже пять покушений, предотвращенных молитвами Кройстдорфа. Это было шестым, если не считать гибели судна. И седьмым, если считать… «Буду думать, что шестое, – решил Макс, – тогда пронесет».

Стенки колокола, который накрывал его целиком, лопались, как гнилая кожа от растяжения. Ему не хватало защиты! Помощи извне. Своих сил увертываться от вездесущей иглы уже не было. И вдруг острие несколько раз отскочило от теплого прозрачного свечения – кажется, дунь – и нету. Бока колокола тяжелели, точно наливались звонкой бронзой. Их лизал приходивший издалека поток. Волна за волной он накатывал на царское укрытие, делая его все прочнее.

Макс почувствовал, что сейчас, сию минуту за него просят миллионы голосов. Кто жарко и горячо, кто совсем слабо, походя: «Господи, помяни раба твоего Сердитого». Но и этого хватало. К первому потоку стали присоединяться другие, молившиеся тому же Богу, но по-своему, как им удобнее. За него боялись. Это было приятно. Неужели за пределами казенного почитания его все-таки не хотят потерять?

Был и гадкий шепоток ненависти, неприятия, глубокой духовной несовместимости: «Ох, душно! Дайте воздуха, все равно какого, пусть жаркого, с чумой, пусть с ледяным арктическим крошевом! Совсем прижал! Умираем!»

На это можно было бы досадливо махнуть рукой, если бы полупридушенный голосок не укреплялся недовольством: налоги, военные потери, цены, – превращая хрип в уверенный ропот. Многие, кто и не разделял липкой ненависти, прибавляли свой «шип и топ» уже потому только, что варились в соку чужого отвращения, что быть довольными не принято и стыдно.

«Помогите же мне! – взмолился Макс. – Помогите только потому, что я в беде!»

Одумался ли кто-нибудь, он не знал. Но колокол укрепился до чрезвычайности.

– Тянем. – Варвара давно выбрала Ландау в напарники. У них получалось слаженно. – Ты отклони иглу, а я дерну. Бабка за дедку, дедка за репку. Эй, репка, будьте готовы к старту!

Кройстдорф уже ожидал услышать: «Вытянуть не можем!»

– Опаньки! Получилось!

На экранах начали осыпаться целые завесы цифр, как в детских фильмах рушится замок Кощея Бессмертного. Зашипели двери телепорта. За ними что-то булькнуло.

– Пап, последняя возможность, – дразнила Варвара, – сейчас уволит!

Створки кабины разъехались. Из прозрачной колбы на свет божий шагнул очень рослый человек с выпученными глазами и волосами торчком.

– Жене не говорите, – придушенным голосом попросил он.

Излишняя предосторожность. Императрица давно билась в смежном покое. Просто ее не допускали, чтобы не мешать работе.

– Варвара. – Самодержец поймал девочку за татуированную голую руку. А то Волкова пыталась незаметно улизнуть. – Вы уже сейчас могли бы занять место фрейлины и, по отцу, имеете на него полное право. Но вам ведь не интересно?

– Лучше медаль за спасение утопающих, – попыталась отшутиться та. Но вышло жалко, и она вдруг чего-то смутилась.

– Не смотрите в землю, я этого не люблю, – потребовал император. – Все, что пообещал вам отец, будет исполнено по именному повелению.

– Не надо, – испугалась девушка. – Я не знала, что такое бывает. Против нас правда играют. Отец не шутил…

– С таким не шутят, – без тени улыбки оборвал ее император. – Хотите тоже играть? Думаю, группа технической поддержки будет только рада.

Ландау усиленно закивал. Другие ребята тоже не возражали. Дочка главы безопасности – еще неясно, хорошо или плохо? Вроде девка не балованная, своя. А что с отцом у нее терки, так у кого их не было? Ясно как день, души друг в друге не чают. Но не пережили гибель матери – такое не забывается. Отсюда и свистопляска.

– Карл Вильгельмович, вы мне нужны, – ровным голосом сказал император. – Отдайте нужные распоряжения и следуйте за мной.

Ноги у Кройстдорфа подкосились. Вот сейчас.

Варвара проводила отца сочувственным взглядом. Она еще не решила, хочет ли на службу. Но те, с другой стороны, ее реально разозлили.

На подгибающихся ногах шеф безопасности двинулся за императором. Он видел, какими глазами на него смотрят столпившиеся у Малахитового кабинета министры. Все они мысленно уже похоронили Кройстдорфа, и нельзя сказать, что с большим сожалением.

Каждая система стремится к внутренней замкнутости. Чем ведомство крупнее, тем заметнее тенденция. Внешний досмотр мешает управляться только внутренними циркулярами. Провозглашать с довольным видом огородников: все свое, и картошечка, и огурчики! Будирует сенатские ревизии. Внедряется вглубь. Дергает, беспокоит. Проверки, выявление коррупции и растрат, да мало ли чем еще занята безопасность? И все это, от охраны границ до цифровой цензуры, задевало каждого из министров. Сколько можно рыться? Да оставьте же их в покое! А вы взятки перестаньте тянуть, мог бы ответить Карл Вильгельмович. Но не отвечал, потому что никто прямо не спрашивал. Казалось, что долговязая фигура шефа безопасности навсегда прикрыта от них широкими плечами Государя.

Теперь нет. После случившегося Макс вряд ли продолжит мирволить другу. А значит, ату его!

Карл Вильгельмович и сам все понимал. Он не строил иллюзий. Не хотел оправдываться. Рано или поздно это должно было случиться. Государь ходит без охраны. Считает ниже своего достоинства лишний раз подстраховаться. Вот результат. Что тут говорить? Разводить руками: мол, недоглядели. Невозможно доглядеть за водой в перевернутой чашке. Так что, Ваше Величество, прошу покорно не поминать лихом.

Макс сам толкнул рукой дверь, потому что стоявшие по обе стороны лакеи просто не успели распахнуть створки, и пропустил Кройстдорфа впереди себя. Как на выволочку.

Карл Вильгельмович шагнул в темноту и замер. Рука Государя легла ему на плечо.

– Друг мой, простите меня. Я так долго избегал ваших советов. Считал их чем-то ненужным. Докучным. Мне казалось противоестественным, когда взрослый человек, мужчина, царь чего-то боится. Смешно. И стыдно. Глупая бравада. Ни одно покушение меня ничему не научило. – Он перевел дух. – Подумаешь, стреляют! В кого теперь не стреляют? Поезд сходит с рельс. Могла быть и поломка. Взрывают машину – а вы машины делайте прочнее. – Император помолчал, собираясь с мыслями: – Но то, что я пережил сегодня… Это смерть, понимаете? Смерть. В самом прямом и полном смысле слова. Меня не было.

Карл Вильгельмович смотрел на друга не мигая. Он не понимал до конца. Да и кто бы понял?

– Меня не было, – повторил Макс. – А потом, по воле божьей ли, по просьбе ли тех, кто молился, меня опять собрали и вернули. До сих пор не знаю, правильно ли?

Император окинул себя выразительным взглядом.

– Они, ну те, они не успокоятся. Почему, не спрашивайте. В философию потянет. А я, вы знаете, не люблю философии. Такая скука! – Макс помялся. – Просто мне очень нужно, чтобы вы остались. Рядом. Когда это придет опять. Ни в коем случае не психанули. Не швырялись прошениями об отставке. Вы ведь уже нашли в персональнике бланк, не так ли? – Император укоризненно покачал головой. – Умоляю не бичевать себя несуществующей виной за случившееся, не играть в благородство…

Кройстдорф не был уверен, что не хочет немедленно подтвердить желание полной свободы. То, что говорил Государь, пугало его до… до… «Ну нет приличного слова, не знаю, как выразиться».

– Вы помните меня едва не с детства, – продолжал Макс. – А я теперь сам не знаю, кто я и какой я.

Еще хуже.

– Что нужно на первый случай, – продолжал Государь, двинувшись в длинный рейд по кабинету: он всегда ходил, когда разговаривал. Хоть это не изменилось! Командирский тон тоже, слава те господи! – Отдайте приказание искать причину сбоя телепорта. Вы ее не найдете сразу. Сдается мне, у нас еще нет такой технологии. А надо срочно строить оборону. Может быть, они только показали, на что способны. В расчете испугать. Что царь? Единичная жертва. А если в любом телепорте? В любое время? Миллионы людей ежедневно. Грузы, техника, полезные ископаемые. Вообразите, чья-то жена возвращается вечером домой с полными сумками и на пороге квартиры, на глазах у детей… Подумайте, какие деморализующие последствия нас ждут.

Карл Вильгельмович даже не хотел такого представлять. Неужели размазанный по пространству Государь – еще не худшее?

– Нам нужна защита, – подытожил Макс. – Немедленно, очень прочная.

Шеф безопасности растерялся.

– Я поговорю с Варварой…

Император зашелся хохотом.

– За что я вас люблю? Несмотря на должность, в вас осталось что-то очень человеческое, детское. Ну поговорите, не помешает. – И уже серьезно добавил: – А девочка славная у вас, друг мой. Настоящая. Даст бог, перебесится.

Они бы и расстались на этой доброй ноте, но в приоткрытую царем дверь сунулись журналисты с камерами и висячими микрофонами.

Макс инстинктивно подался назад.

– Народ царя спасенного видеть желает, – съязвил Кройстдорф. – Радуется. – И, повернувшись к папарацци, бросил: – Все отснятое – ко мне на стол.

Те зашумели, завозмущались.

– У нас нет свободы информации, – отрезал шеф безопасности. – Тем более о царской семье.

Прибежал запыхавшийся служка от патриарха.

– Ваше Величество, – благоговейным шепотом провозгласил тот. – Его Святейшество спрашивает, не изволите ли вы продолжать шествие в Архангельский собор к гробам предков, чтобы испросить Господа о правах «чубак»?

Император досадливо сдвинул брови.

– «Чубак»? – На его лице появилось чужое, брезгливое выражение. – А какие права могут быть у реликтовых гоминоидов?

Глава безопасности похолодел: прежде Государь никогда не употреблял такого словосочетания.

– Против лома нет приема, – сказал Кройстдорф своим системщикам. – Вот ваша задача и изобрести «другой лом».

– Легко, – отозвалась Варвара. Ее несерьезное отношение бесило отца. Но он заставлял себя слушать, ибо если не она, то кто?

Ландау, как оказалось, великолепно работал в паре. Но ему самому не хватало горизонта, широты взгляда, дерзости. Зато у мадемуазель Волковой всего этого было даже чересчур.

– Протонная инверсия, – сообщила она, глянув на Карла Вильгельмовича с явной жалостью. – Моргни левым глазом, если понял, о чем я.

– Поворот частиц, – шепотом пояснил Вася. – То есть они сами на себя направят оружие, но, – он икнул, – это ж можно мир развалить, если не остановить реакцию.

Его испуг не вызвал в душе шефа безопасности никакого отклика.

– Работайте.

По телепортационной камере Большого дворца уже муравьями ползала бригада – следователи по цифровым и информационным преступлениям. Другие оседлали оборудование технической поддержки и донимали системщиков вопросами, начинавшимися фразой: «А как…»

Варвара рулила. Кажется, только она знала способ соединить разрозненные кусочки сведений в картинку, подстыковывая один фрагмент к другому. Правильно или нет – бог весть.

– Никто не устраивал Пороховой заговор, не подкатывал под телепорт Его Величества телегу со взрывчаткой, – сообщила дочь.

– Она имеет в виду, что телепорт испорчен изнутри, – пояснил Ландау. – Сбой изначальной матрицы. Ума не приложу, как такое возможно. Все по сто раз протестировано.

– Чужая программа, – через плечо бросила Варька. – Именно она заразила систему.

– Но абсолютная недоступность…

– Значит, не абсолютная. – Волкова одарила отца тяжелым взглядом. – Сколько ни строй забор, гнилая доска найдется.

– Это очень хитрая программа. – Вася все время старался смягчить ситуацию, поработать переводчиком.

– Не сейчас, Топтыгин, – цыкнула на него Варвара. – Мы еще сами не знаем, куда это ведет.

– Но знаем, как программа двигалась по сети, – осмелился возразить Вася, – как добралась до системы, управляющей телепортом. – Ландау, как Варя, подбирал слова, чтобы шефу было понятнее. Сразу хотелось сказать что-нибудь вроде «тахионная трансгрессия» или «адронный коллайдер», но Карл Вильгельмович не стал ломать язык: все равно не поверят.

– Как же программа двигалась? – вслух осведомился он.

– Она подстраивается, – с неожиданным восторгом сообщила Варька. – Меняет себя, выдает за другую. Прячется. Как сделано! Какая красивая работа!

– Чудо враждебной техники, – кивнул отец. – Значит, она идет, маскируя себя под соседние программы. Проверки просто не могут ее распознать, принимая за другие.

«Ну если тебе так понятнее…» – было написано на лице у девушки.

– А эта программа способна менять потоки частиц внутри телепорта?

Такого вопроса они не ожидали. Кройстдорф погордился бы собой – утер нос соплякам, – если бы не ноющее чувство, возникшее у него во время прощания с Государем.

– Ты имеешь в виду? – дозрела Варвара.

– Молчи! – вспылил он. – Хоть раз в жизни помолчи, бога ради!

Но девушка уже и сама прикусила язык. Они с отцом были многим обязаны августейшей семье. Поэтому ей страшно было поднять глаза на его разом потускневшее, «закрывшееся» лицо. Сомнения в главном – худшее из возможного.

Кройстдорф дружил с императором лет двенадцать. С памятного взрыва на «Сердитом». Карл Вильгельмович вел дело и должен был по негласному приказу прежнего Государя предать случившемуся естественный вид. Гибель минного тральщика – что тут необычного? Но следователь успел предупредить Макса – того хотят убрать. Кто из братьев, шедших к престолу, – не ясно. Но кто-то. Осторожнее.

Осторожнее августейший мичман не умел. Кройстдорф доложил тогдашнему государю, и тот приставил его к младшему брату, именно того желая видеть своим преемником. Карл Вильгельмович устроил перевод Макса в Государственный Совет. А тот дурил: то глотал тушь, то рисовал чертиков в самый ответственный момент… Но именно он, уже с короной на голове, утешал свою докучную няньку, когда взорвался «Варяг-5». Взял сирот на несколько дней к себе. Нынешняя императрица Татьяна Федоровна вытирала сопли чужим детям.

Разве мог шеф безопасности потерпеть сомнения? Преданность дорого стоит. Дружба – дороже.

Следствие велось на неправдоподобных скоростях. Кройстдорф встал на уши, чтобы подключить к делу сотню-другую НИИ, связав сотрудников «государственной тайной» и передавая каждой группе строго отмеренный кусок информации, только их касающейся.

Варька, конечно, ругалась, утверждая, что так работать нельзя: надо видеть всю картину. Но ведь работали же! В конце концов именно она взяла след. Вернее, след взял Ландау, но пробежать по нему до конца, игнорируя разного рода побочные дразнилки – всего-то пару раз попетляла, – смогла только мадемуазель Волкова. Остальные, умные дяди и тети со степенями и званиями, безнадежно завязли.

– Пока они зарабатывали себе нашивки, – смеялась Варька, – наука ушла вперед. Весь мир ушел.

Отец был с ней согласен: тормозим! Не в последнюю очередь благодаря этим «орденоносцам». Он подозревал, что и в гуманитаристике такие закрывают задами дорогу. Но в программировании – пожар!

Варька вернулась домой. Не без условий и оговорок, конечно. Нашла свою старую комнату без малейших изменений, была тронута, но вслух высмеяла сентиментализм отца и сестер.

Теперь по вечерам вместо него читала девчонкам сказки. Но не переставала носить черные ажурные чулки ниже юбки и сбрила волосы. Совсем.

– Ты нарочно? – вскипел Кройстдорф. – Ходишь в контору, так будь добра…

На глазах у девушки появились слезы.

– Я подумала: серьезное учреждение. Как-то вызывающе с ирокезом.

«Дуреха!» – Карл Вильгельмович чуть не обнял ее. Но Варя продолжала ершиться. Подчеркнуто говорила только о деле. Оба не торопились. Многое произошло. Не все легко объяснить.

– Я думаю, нашу программу подшили к чему-то другому. К чему-то, что легко ввезти в страну без проверки.

Конечно, весь мир посылает друг другу то музыку, то ролики. Но на пути у информационных потоков стоят фильтры. Если бы программа шла по обычным каналам, ее бы остановили. Но «зло» именно ввезли. А потом, уже дома, активировали и запустили в сеть.

Кройстдорф любил вставать ночью и пить молоко из большой пивной кружки. Варвара генетически разделяла эту склонность. Она сидела на кухне за длинным столом барной стойки, который отделял рабочее помещение от столовой. Горели разноцветные огоньки над вытяжным каминным колпаком, отчего возникало ощущение Рождества, не хватало только круглого венка остролиста и красных плюшевых носков для подарков.

– К чему-то совсем невинному, – продолжала девушка. – Картинки, семейные фото, музон, самодельное кино с порнухой…

– Только не говори мне, – взвился Карл Вильгельмович, – что ты когда-нибудь…

– Нет, я не снималась голой. – Варя была возмущена.

Он хотел сказать: «смотрела». Очень странно терять год взросления собственной дочери.

– То есть ты хочешь сказать, что кто-то провез «злую» программу под не вызывающим вопросов прикрытием?

– Этот кто-то мог даже не знать, что везет.

– Очень сомнительно. – Кройстдорф покачал головой. – Случается, что людям не говорят. Но человек обычно догадывается. Не обо всем, конечно, но чувствует: не так, не то.

– А почему соглашается?

– Деньги, идеи, – пожал плечами отец, – семейные ценности, любовь-морковь. Но деньги чаще.

Варвара поморщилась. Технически отследить адрес, с которого программу выпустили в сеть, оказалось нетрудно. Но результат ее не обрадовал. Полной неожиданностью он оказался и для Карла Вильгельмовича.

– Не предполагал так встретиться, – холодно сказал он. – Сможете объяснить, Елена Николаевна, как программа, взорвавшая телепорт императора, оказалась на вашем персональнике?

– Ты издеваешься? – Варвара так и не научилась разговаривать с отцом на службе как с начальником. – Ты арестовал единственного хорошего преподавателя в моей жизни!

Она налетела на него прямо в коридоре у кабинета: охрана беспрепятственно пропускала дочку шефа в здание бывшего Госстраха на Лубянке, где располагались самые роскошные «руководящие» офисы. Но место ей явно было не по рангу: не тот этаж и не тот тембр голоса. Несколько высокопоставленных чинов уже оглянулись на Варвару с большим удивлением.

– Сколько раз я просила тебя это сделать в школе! Нет, ты нашел кого и когда!

Карл Вильгельмович глубоко вздохнул, взял мадемуазель Волкову за плечи и развернул к лифту.

– Дома поговорим.

Дома его ждал бойкот. Ни ужина. Ни улыбки. Кухонного робота она отключила и сама готовить не стала.

– Ты же лично нашла адрес, – попытался пойти в наступление отец.

– Мало ли кто мог воспользоваться ее персональником! Она не может быть виновата! Просто потому, что не может.

– Да почему?! – завопил Кройстдорф, голодный, злой и усталый. Он заслуживал лучшего, чем домашняя выволочка, и сейчас был готов убить дочь. Чтобы успокоиться, Карл Вильгельмович прошел к холодильнику, взял бутылку «Зубровки», вбил в стакан два сырых яйца, залил и залпом проглотил содержимое. Целый день живот пустой! И вечером никакого удовольствия!

– Так почему?

Оказалось, что после прошлогоднего разговора Коренева разыскала свою бывшую студентку. Предложила обучать ее сверх нагрузки классической литературе.

– Я ни копейки не платила. Просто читала книжки, и мы разговаривали. – Девушка почему-то жутко жестикулировала. Ее мать делала то же самое, когда волновалась. – Если бы ни она, я бы никогда не прочитала ни Бунина, ни Платонова, ни Солженицына. Не послушала бы дисков Высоцкого. «Могу одновременно грызть стаканы и Шиллера читать без словаря», – это же про тебя, пап!

По взгляду дочери на его пустой стакан Карл Вильгельмович понял, что и водку пить Варвара тоже научилась. Нет, только не с отцом. Что-нибудь более дамское. «Мартелл» пойдет? Лучше бы «Карвуазье», помягче, но за неимением… Он положил в коньяк столько льда, сколько обычно и в виски-то не кладут.

– Только не она. – Девушка не могла уняться. – Мы говорили совершенно искренне. Она думает, что наш народ легко купить на «сон золотой», на сказку. Потому что мы все дети. Нет ни терпения, ни смирения. Разве террористы таких взглядов?

«Неужели надо сильно обжечься, чтобы перестать всему верить?»

– Коренева знала, где я живу. – Варька покусала губу. – Проверяла меня, давала вещи, которые ей самой якобы надоели. Но я же видела: они новые, с бирками. Пару раз я уходила к ней, на неделю, на две, когда совсем было невмоготу.

Спрашивается, зачем домой не пришла?

– Когда я решила бросить и программирование тоже…

Брови отца полезли на лоб.

– Ну у меня был период, – заторопилась Варька. – Она сказала: обстоятельства меняются, а призвание остается. И что мне дико повезло – нашла свое. Радоваться надо. Не всем такой подгон.

– И?

– И я не бросила. Хотя было туго. – Девушка шмыгнула носом. – Пап, поговори с ней. Сам. Ты же видишь людей.

Такого комплимента от нее он еще ни разу не заслуживал!

– Вот что мне непонятно. – Карл Вильгельмович помял подбородок. – Если ты знала, что улики указывают на нее, а сама считаешь свою лекторшу невиновной, то почему не предупредила?

Варька хитренько заулыбалась.

– Это кто спрашивает? Шеф безопасности? Или барон Кройстдорф?

– Я спрашиваю, – тяжело бросил он. – Твой родной отец. Не для протокола и не для выводов о твоей благонадежности.

– Я предупредила, – выдавила из себя мадемуазель Волкова. – Сказала: бегите. А она: «Я ни в чем не виновата. Это какая-то ошибка».

Слова честного человека. Но скольких с ними и погребли?

Карл Вильгельмович встал.

– Давай, что ли, яичницу пожарим с колбасой. Не голодными же ложиться. – Он подтолкнул Варьку к холодильнику. – Утро вечера мудренее. Я поговорю.

Елена сидела у импровизированного окна. Вообще-то окна не было. Просто стальная панель на стене, принимавшая образ стекла с переплетом. Можно было выбрать пейзаж: утро в Тоскане, залив Амальфи, домик в горах, море с замками на гребне горы, заснеженный парк, березовая роща в мае. Что кому нравится.

Обычно заключенные бывали непривередливы и останавливались на Рейхенбахском водопаде. Елена бросила щелкать пультом – заело, – и вместо успокаивающей картины в ее окне застыли половина Средиземного моря, половина среднерусской лыжни через сосновую просеку.

В камере было все для счастья! Придорожный мотель, только дверь заперта, и за стеной нет машины, чтобы сбежать далеко-далеко. Глаза бы эту чистоту не видели! Откармливают, как на убой. Первое, второе, третье – порции лукулловские. Чай, сдобы. Полдниками не обижают. На ночь дают кефир с печеньем, чтобы Бармалей не приснился. Требуют соблюдения тихого часа. Утром и вечером меряют температуру узникам. Зачем?

Сказала, что мало овощей и много макарон. Заменили в нужной пропорции. Редиски насыпали – кушай, девочка, только не худей! Неужели жандармы столько едят? Вот куда идут деньги налогоплательщиков!

Следственный изолятор в Немецкой слободе выглядел неприметным. Старинный дворец, вокруг липовый парк. Над землей возвышались два этажа: приемные, гостиные – полная реставрация. А вниз еще 12. Лифты, телепорты, вакуумные двери. Арестанта точно запечатывали. Джинн в бутылке! Только что сургучом пробку не заливали.

Варя пробралась сюда по специальному пропуску.

– Хотите сдать задолженность, мадемуазель Волкова? – Коренева предпочитала шутить.

– Я вот вам принесла… – Девушка начала выгружать из сумки апельсины, брусничный сок, конфеты.

– Здесь отлично кормят, – остановила ее профессор. – Ваш отец заботится о залетевших в его сеть птичках. Жаль, я вас не послушалась. Теперь вот пролеживаю бока.

Волкову покоробило это отстраненное «вы». Ведь они давно были накоротке.

– Тут что-то не так. – Варя, не дожидаясь приглашения, села и взяла Кореневу за руку. – Ведь я знаю, что вы не виноваты.

– Виновата – не виновата. Какая разница? – вздохнула Елена. – Был бы человек, статья найдется.

– Мой отец будет с вами говорить.

– Зачем? – ужаснулась Коренева. Она терпеть не могла неловких ситуаций. Когда-то Кройстдорф просил ее помощи, но не получил. Вернее, не знает, что получил.

– Знает, – покачала головой Варвара. – Я ему все рассказала. И вы расскажите. Мой папка, он очень добрый и всем помогает…

– Если бы он всем помогал, – вяло возразила Елена, – то здесь не было бы двенадцати этажей.

– Да они почти все пустые. – Девушка не знала, как уговорить профессоршу. – Ведь вы о чем-то догадываетесь, что-то помните. Программа была вшита в файл с вашими фотографиями из Лондона.

– Даже если я скажу правду, – Елена помедлила, – кто поверит, что я не знала, какого монстра везу?

– А вы знали?

Коренева закусила губу.

– Мне показалось, что файл утяжелен дополнительной информацией. Но я не придала этому значения. Подумала, картинки «тяжелые», слишком качественные. – Она отвела глаза. – Я же рассеянная, все время думаю о другом.

– Скажите ему, – повторила Варька. – Не закрывайтесь. Он не ударит.

Проводив гостью до двери, Елена вернулась к окну. Хорошо быть 18-летней дурочкой и верить, что за тебя отвечает кто-то добрый и сильный. Кто-то, кто всегда на твоей стороне и в нужный момент спасет. Но когда тебе 34, ты уже знаешь, что должность поглощает лучшие намерения. А сейчас должность отца мадемуазель Волковой требует найти виноватого. И предъявить его общественности. Показать скальп. Иначе очень многие будут недовольны. Превратят желание разобраться, не рубить сплеча, в слабость. (Если такое желание вообще есть.) Бросятся и порвут.

Из чувства самосохранения Кройстдорф будет ее топить и подставлять. А потом объяснит дочери, что так надо для их общего выживания.

Если бы это было единственной причиной для грусти! Что ей до чужих людей? Из-за Кройстдорфов Елена, пожалуй, и не стала бы плакать. Но слова Варвары о том, к чему именно была подшита злополучная программа, всколыхнули в ее душе такую волну боли, что Коренева едва могла устоять на ногах.

Понимание медленно вкручивалось в ее голову. Казалось, она даже могла расслышать, как скрипит кость. А когда наконец вкрутилось… о! каким тяжелым вдруг стал череп. Лучше и не носить! Елена повалилась на кровать, прижалась виском к подушке и тихо разрыдалась.

Карл Вильгельмович пришел на следующий день. И только потому, что дал слово дочери. Визит вежливости. Не более. Все и так яснее некуда. Его слегка удивили слова надзирателя: де первые дни заключенная вела себя спокойно…

– Добрая такая бабенка, – ворчал солдат, – качнула себе книги из библиотеки, досадовала только, что нельзя гулять на поверхности, в дворцовом парке. Но не роптала, ни-ни. А тут вчера повалилась, как сноп, на кровать и больше не шелохнется. Только плачет. Тихо-тихо. Еды не берет. И не отзывается.

Карл Вильгельмович уточнил время метаморфозы. Точно: после Варькиного посещения. Вот ведь ушлая девица! «Наверное, под тяжестью осознания вины», – решил он и, постучавшись (он даже в камеры стучался, дама все-таки), вошел за дверь.

Картина если не маслом, то соплями. Елена Николаевна продолжала лежать. В одежде, спустив ноги с кровати. Вероятно, вчера, как сидела, так и опустилась на бок. По ее лицу продолжали течь слезы. Но комедий ломать Коренева не стала. При виде шефа безопасности села, потыкала рукой в несуществующий карман на кофточке, не нашла платка – наверное, в сумке – и растерла слезы по щекам ладонями. Попыталась сосредоточиться. Глянула на гостя исподлобья.

– Я готова подписать признание.

– Американских фильмов насмотрелись? – язвительно осведомился Карл Вильгельмович. – В нашем законодательстве признание обвиняемого не требуется. Даже не приветствуется.

Коренева кивнула. Груз XX века, тогда слишком многих сослали или хуже – расстреляли на основании самооговора под пыткой. «Царица доказательств» теперь в суде считалась даже лишней среди добротных улик. Елену, например, легко изобличить. Правде же никто не поверит. И те, кто так подло поступил с ней, знали, что подставляют под удар невиновного. Слезы вновь потекли у молодой женщины из глаз.

– Расскажите, как было. – Кройстдорф понимал, что теряет время. Перед ним совершенно раздавленный человек. Наверное, она даже раскаивается в содеянном. Но что проку? Одну программу выловили, кто помешает запустить в сеть другую, такую же? Стоит, конечно, расспросить о связях, о тех людях, которые преподнесли госпоже Кореневой «подарок» – в Россию с любовью. Но это может сделать и простой следователь. Лично он здесь не нужен, разве что Варьке обещал.

– Вы ведь не сами создали такую программу, – устало продолжал Карл Вильгельмович. – Ваших знаний на это не хватит. То есть я хочу сказать, что ваши знания – они совсем в другой области. Не подумайте, будто я недооцениваю ваши знания… – Зачем он извиняется? Голая воспитанность? Или его все-таки что-то не устраивает в ее лице. Слишком меланхоличное, вялое, покорное… Да тут и лица-то за слезами не видно! Нос распух, глаза красные.

– Конечно, не сама, – кивнула Елена. – Но вы ведь и так уже все выяснили. Даже усугубили мою теперешнюю вину побочными проступками.

Кройстдорф не считал нужным отрицать очевидное. Проще иметь дело с образованными людьми, им почти ничего не надо разжевывать.

– Прошлым летом вы были в Лондоне и встречались с братом, государственным преступником Павлом Кореневым, заочно приговоренным за четвертое покушение на императора.

Хуже не придумаешь.

Елена не стала оправдываться. Да, была, встречалась, нарушила… Но кто смеет запрещать человеку видеться с собственными родными, будь они хоть трижды осуждены?

– Я не разделяю взглядов Павла, – проговорила она вслух. – Даже более чем не разделяю. Но разве я могла бы не увидеться с ним? Он мой брат.

– И ваш брат вручил вам файл с семейными фотографиями? – методично уточнил шеф безопасности.

– Нет, не он. – Коренева покачала головой и снова замолчала.

– Значит, ваш жених, Иван Осендовский, осужденный вместе с Павлом Николаевичем и также бежавший в Англию. С ним вы тоже виделись?

Коренева сжала руки. Чего от нее хотят? Оговора близких? Можно ли совершить предательство по отношению к тому, кто сам тебя предал? Минутная слабость. Елена выпрямилась. Не важно, как поступили они. Важно, какую дорогу выбирает она сама.

– Вам кажется, что вы выбираете? – пожал плечами Кройстдорф. – А все за вас давно выбрано. Вами воспользовались и пожертвовали, как пешкой в игре. – Он помедлил, цепко наблюдая за выражением ее лица. – Впрочем, как угодно. Я не настаиваю на подробностях. Материала более чем достаточно. Нет, император вас, конечно, помилует: женщина, ученый и все прочее…

– Вы любили?

Глупый вопрос, если принять во внимание, что у него три дочери.

– Вас предавали?

Случалось. В молодости. Больно, но терпимо.

– Мы вместе учились. – Елена непроизвольно крутила кольцо на пальце. Все быстрее и быстрее, точно проворачивая время назад. – Тогда никаких идей в голову не вмещалось. Одни чувства. Как они связались с террористами? Зачем?

Это она у него спрашивает.

– После приговора я честно ждала, все пять лет: вдруг помилование или еще как. Вспоминала: перед покушением он стал чужой, колючий, огрызался. Я подозревала неладное – ну проигрался, или на работе начальник заел, – но не такое же! – Ее лицо оставалось растерянным. – А тут вдруг встретились в Лондоне, как ничего не было. Катались на лодке, взобрались на Вестминстерскую колокольню, целовались под часами, когда они бьют, – говорят, на счастье. – Она болезненно заулыбалась, точно снова попала в тот миг. – И как после этого я могла не взять фотографии? – У Елены уже не хватало ни щек, ни ладоней размазывать слезы. – Конечно, я взяла.

– Так вы не знали?

То есть самым очевидным образом не знала! Чтобы так врать, надо быть актрисой. Знавал он актрис… Заметная разница.

– Знала – не знала, – шмыгнула носом Елена. – Программа привезена. Покушение состоялась. Меня арестовали.

Она не сказала только: «Чего еще надо?» Не-ет, сударыня, так не пойдет. Он еще хозяин в своем ведомстве и скальпов для прессы из окна не вывешивает.

– Мне нечем доказать.

Карлу Вильгельмовичу показалось, что у него есть еще одна дочь. Ну не дочь, племянница, младшая родственница, и она бесповоротно губит себя на его глазах. Повесится еще, пока эти олухи-надзиратели будут ходить за чаем!

Кройстдорф приблизился к кровати, на которой сидела Елена, присел на корточки, достал носовой платок.

– Будет, будет. Мало ли что в жизни случается. Попался дрянной человек. И правильно, что все выяснилось. А то бы вышли за него замуж и мучились. Найдется другой, хороший, еще смеяться будете.

Елена подняла на собеседника удивленный взгляд.

– Вы что же, мне верите?

Карл Вильгельмович хотел сказать, что верить – не верить не его дело. Есть способы проникнуть в память арестанта и все выяснить. Но вместо этого кивнул.

– Ввиду крайней тяжести преступления и неоднозначности фактов я затребую у генерального прокурора разрешение на глубокое сканирование мозга. Пойдете на это?

Коренева с готовностью кивнула.

«Ведет себя как ни в чем не виноватый человек, – отметил шеф безопасности. – Варька права». Только технология новая. Еще непонятно, куда заведет. И останется ли баба в своем уме после такой процедуры?

Не в своем уме явно пребывал император. Ему не спалось, не работалось, не елось. И раньше-то был хмурым, а теперь просто злым. Кусачим, как собака. Все раздражало. Особенно жена. И младенцы. Чьи это, интересно, дети? Явно не его.

Круглые колобки! Раньше-то он с ними любил возиться, играл на ковре. Бегали к нему с каждой своей разбитой коленкой и грязной ладошкой: «Папа! Папа!» Цесаревич – так бы и удушил собственными руками.

Еще хуже были подданные. Те же дети. И те же проблемы. Не его. Взяли моду – прямое голосование по каждому поводу. Есть парламент, верхняя палата. Незачем сразу нести свои дикости к царю. Соборности им захотелось!

Но больше всего Максим Максимович раздражал сам себя. Попытка вспомнить, что делалось накануне злополучного телепорта, не увенчалась успехом. Поэтому злился, ибо ни спокойным, ни ровным человеком не был.

Ко всему добавилась еще одна беда: царь любил гулять. То есть уйти со своими мыслями в какую-нибудь липовую аллею, желательно подлиннее. Мерить ее большими шагами и думать. Никто не мешает, адъютанты в отдалении. Но в Кремле чахлый садик. Раньше помогал именно телепорт. Одно нажатие кнопок, и ты из Малахитового кабинета попал в Архангельское. Или даже в Ливадию – цветы нюхать.

Теперь император опасался порталов. Вдруг опять вывернут наизнанку? Поэтому прогуливался, распугивая часовых, по гребню кремлевской стены. Его высоченная фигура перед обедом маячила между башнями. Перед сном тоже полагался моцион, но залитый огнями город почему-то раздражал Макса. Хотя раньше он любил картину усталого покоя в мириадах окон.

Сейчас из глубины души поднимались клубы мутной ненависти, особенно когда тысячи колоколов начинали звонить к вечерне. Раньше такого никогда не случалось, и Государь уже на стену лез от смертной тоски. Что это? Что?

Сию минуту Его Величество шествовал мимо Водовзводной башни, глубоко вдыхал морозный воздух и надеялся простудить легкие. Лечиться, конечно, не станет! Любой способ ухода отсюда хорош. Даже вперед ногами.

Поодаль зашуршал втягиваемый в воронку воздух. Сработал портативный переход. Прямо над плитками дорожки возникла полынья, искрившая по краям, точно кто-то разбил высокое ростовое зеркало. Из нее вышагнул начальник безопасности. Давно не виделись!

Макс не знал, как скрыть свое раздражение. Что-то в нем отзывалось на привет этого человека. Недавно, если судить по календарю, и совсем в другой жизни, если по ощущениям, они были друзьями. Теперь император понимал, что друзей у него здесь нет. Он хотел бы повернуться к шефу безопасности спиной, но вместо этого схватил его за руку и взмолился:

– Помоги мне! Богом прошу, все плохо.

Карл Вильгельмович уставился на царя не то чтобы непонимающе, а с какой-то затаенной опаской.

– А что, собственно, плохо? – начал он. – Расследование идет. Ежедневные дела Ваше Величество исполняет с прежним усердием. Поток документов из канцелярии отнюдь не обмелел…

«Но качество этих документов!»

– Все, вообще все плохо. – Император торопился высказаться. – Кажется, я опасен. Даже привычки другие.

– Какие именно?

Государь затруднился рассказывать про форму щетины на зубных щетках и новое предпочтение к мягкой замшевой обуви. Раньше-то он выбирал высокие шнурованные солдатские ботинки, за что в оппозиционных кругах получил прозвище Калигула, мол, тиран. Но на Руси тиранов любят.

– Жена. Мы больше не вместе. Не хочу.

На лице Кройстдорфа застыло удивленное выражение: все знали, что императору сильно повезло, жил в любви и согласии.

– Вчера целый день пялился на задницу собственного адъютанта, – раздраженно сообщил Макс. – Услал его куда подальше. Что это?

– Жесть, – честно сообщил Кройстдорф.

– Пробовал потом к жене, а она меня прогнала. Говорит: чужой. Сплю в кабинете.

«Да-а», – Карл Вильгельмович не сразу нашелся.

– Думаю, это последствия пересборки в телепорте. Вас как-то не так соединили. Или… перекодировали. – Шеф безопасности подбирал слова, чего раньше не делал.

Царь молчал, потому что пришел к тем же выводам.

– Меня надо вязать и в Немецкую слободу, пока не напорол дел. – У него даже слова сочетались не совсем верно: порют чушь, а дела делают.

– Я вот что думаю, – осторожно начал Кройстдорф. – Может быть, поговорить с патриархом. Он… как это у вас называется? Прозорливый, – вспомнил выражение шеф безопасности. – Я лично его опасаюсь. Как начнет посохом стучать.

– Вот он и настучит, – согласился император, – по моей шее. Да и не тянет меня сейчас в церковь. Совсем.

«То-то и худо», – подумал Кройстдорф.

– А с чем вы, собственно, пришли?

Карл Вильгельмович помялся.

– Тут вот какое дело. Эта молодая дама… профессорша, которая… ну я докладывал… – Он не хотел произносить слово «виновата». И Макс его понял, как случалось прежде.

– Вы не слишком уверены?

– Да. Скорее всего, ее подставили. Я испросил у Генерального прокурора разрешение на глубокое сканирование мозга.

– Зачем? – ужаснулся император. – Это же опасно.

– Нет другого способа доказать невиновность. Да и нам любопытно было бы узнать, что она помнит.

– Любопытно за углом налево! – вспылил Макс. – А если бедная женщина сойдет с ума? Мы с вами будем виноваты. – Лицо Государя стало спокойным. Он, кажется, принял решение. – Я ее помилую.

– Чтобы помиловать, надо сначала осудить, – Кройстдорф развел руками. – И у нас более чем достаточно улик… но она вряд ли виновата.

Макс надолго задумался.

– Хорошо, – наконец выдавил он, – сканируйте. Но вы должны сознавать риск.

Кройстдорф посоветовал к патриарху, и Максим Максимович пошел. Собрал волю в кулак, сжался и пошел.

Не на подворье, не под свет софитов и вопросы докучливых журналистов. Выбрал время, когда старик служил в Успенском. Про Божьего человека говорили, что тот день не начинает, не съев попа. Вредный, видать был. Привязывался.

Теперь ему предстояло съесть царя.

– Пришел? – По первому же вопросу становилось ясно: Алексий подозревал неладное. Ждал самодержца с бедой. – Хорошо, что на своих двоих. – Ему уже казалось, что Макс не сумеет себя заставить. Тогда придется самому идти и почти набиваться на непрошеную исповедь: «Сынок, что мучает?» Вместо этого патриарх мог разговаривать едва ли не свысока. Что тоже гордыня. Но царю полезно. – Ноги-то в храм заворачивают?

Макс сглотнул. Ему не нравился не столько тон, сколько сам патриарх. Даже не лично – плюгавый старикашка с бородой, чему тут нравиться? А как идея.

– Не заворачивают, – отрезал царь.

– Плохо, – так же неодобрительно, как прежде, отозвался Алексий. – А грех за собой знаешь, чтобы от Бога бегать?

«Не знаю я за собой никаких грехов!» – в душе вспылил император. И начал перечислять:

– Соблазна много, гневлив…

– Ну это как обычно, – махнул рукой старик. – Горбатого могила исправит. – Нового-то что?

Максим Максимович попытался объяснить, что после телепорта сам не свой. Наверное, его «переформатировали».

– Мудрствуешь лукаво, – цыкнул Алексий. – Твоей душе против Божьей воли никто навредить не может. Как была, так и есть. Горсть соплей. Никак не соберешь?

Максу стало так обидно, что хоть домой беги. Вот только дома теперь нет. Вернее, дом-то есть, а вот его – хозяина – днем с огнем не сыщешь.

– Пустое, – повторил патриарх. – Испугался, пока был в переходе, и из тебя полезло то, что ты до сих пор держал в узде. Умел скрывать. Топил на дне души. А на самом деле все это твое. Тебе свойственное.

«Ну да!» – едва не завопил император. Адъютантская задница ему свойственна! Не было такого никогда. Даже в тайных мыслях. У него четверо детей. Будет пятый. И жена, которую он всем сердцем… раньше любил.

– Ну, может, чего и подкинули, – нехотя согласился старик. – А ты вспомни детство. Маневры в Красном. Когда первый раз в солдатскую баню попал и что увидел за притолокой. Сам же мне и рассказывал.

«Но это мерзость! – в душе возмутился император. – И тогда уже знал, что мерзость. Испугался до оторопи».

– А след все равно оставило. Как зарубку на дереве. И дремало до своего часа. Теперь справляйся.

«Как?» – чуть не выдохнул император. Как справляться-то? Жена чуть не с пирогами встречает… встречала. А он: занят, устал, не сегодня – вечные отговорки!

– И на это свои причины, – вздохнул патриарх. – Вы же не прекращали, даже когда она на сносях бывала. Так друг друга хотели. Теперь потерпите.

«Чушь это все! Если аккуратно, никакого вреда младенцу не будет. – Макс готов был вспылить. – Знал бы, что говоришь! В вечной монашеской завязке. Где тут понимать!»

– А понимание, сынок, будет такое, – мягко сказал Алексий. – Поститься обоим. Крепко, без рыбы даже. Вода да сухарики. До Рождества. Проси о помощи Федоровскую икону Божией Матери. Покровителя своего святого Николая Чудотворца не беспокой, строгий, хотя, может, сжалится. И не бойся. – Алексий покосился на осунувшееся лицо императора. – У тебя такая защита, какой больше ни у кого в целом свете нет. Будем восстанавливать.

Макс не особенно был уверен в результате, хотя сам же просил помочь.

– Да, – окликнул его патриарх уже на выходе из собора. – Шпынь твой, Кройстдорф, собака немецкая, не попусту за девку просит. Не виновата она. Дай волю: пусть доказывают что хотят. Будет толк, только не такой, какого оба ждут.

Алексий скрылся за дверями в алтарь и даже задернул изнутри красную завесу: мол, все, разговор окончен.

«Немецкая собака» Кройстдорф тем временем получил такой удар, от которого не знал, как и оправиться. Пару дней назад ему казалась смешна печаль Кореневой. Подумаешь, жених! Еще найдется! Теперь самому было впору зарыться головой в подушку и завыть.

Сунулся на сайт Елены, где она отстаивала «чубак» от чаемого нападения эволюционистов. Узнал много нового. Например, что «большеногие» умственно дорастают до развития пятилетних детей и дальше навсегда остаются такими. «Конечно, нельзя сажать малышей в парламент, – рассуждала профессорша. – Но ведь и вивисектора со скальпелем никто не подпустит к ребенку». Кройстдорф был согласен и лайкнул ее комментарий.

Целый ресурс с картинками и графиками был посвящен акклиматизации. Оказывается, после терраформирования на Япете в ряде мест возникли холодные таежные условия. Были и заснеженные плоскогорья, как на Тибете, и ледяные пустыни. Принялись мхи, сырой еловый лес. Базар шел о возможности запустить туда популяцию «большеногих» – не то помрут, слишком на Земле жарко!

Была возможность проголосовать. Карл Вильгельмович зарегистрировался, как положено, и кликнул на табличку «Да». А что он, хуже других?

Единственное, что смущало, – в тех же местах залегали полезные ископаемые, то есть рано или поздно горные корпорации начнут тревожить «чубак». «Урал-3», «Мисука и сын», или даже совместная с британцами «Шельф-индастри». Богатые ребята. Экологов соплей перешибут. Хотя «большеногих» жалко. Да и сколько можно гадить? Алмазов им не хватает? Нефти? Плутония?

Кто бы мог подумать, что досадные мысли о транснациональном бизнесе окажутся вещими, как сон в руку?

Полтора года назад он развязал многолетнее воздержание. И теперь проклинал себя последними словами, потому что связь приносила короткие радости и оставляла горькое послевкусие. Ну не стоило! Прельстился. Не устоял.

Его пассия была настоящая дива с обложки дорогого порно. И принадлежала к сливкам общества. Юлия Ливен. Графиня Юлия Ливен. Есть женщины, попасть в кровать которых – высокая честь и немалое испытание.

Юлия легко меняла любовников. Но на его высокое кресло и штаны с лампасами все-таки польстилась. Хотя Кройстдорф понимал, что она с ним не ради его красивых глаз, но ничего не мог с собой поделать. Такая женщина! Сирена.

Государь не одобрял связь друга и всячески показывал свое презрение. От многозначительных хмыков до язвительных шуточек в адрес лысеющего амура. Императрица, святая женщина, звала Юлию «разлучницей», хотя неясно, кого и с кем та разлучила. Только недавно Кройстдорф задумался, что около того же времени, когда графиня появилась возле него, Варька ушла из дому. Тогда и в голову не приходило, что может быть связь. Сейчас думалось, как без нее?

Старше стал? Мудрее? Поуспокоился? Всего понемногу.

Вчера Карл Вильгельмович намеревался, закончив дела в конторе, везти пассию в Большой на модные музыкальные метаморфозы «Фобии мадам Фи-фи». Их ложа располагалась в первом ярусе напротив сцены, справа от Императорской. Вообще-то Государь никогда не чинился: можно пользоваться, даже если никого из семейства нет в зале. И его «мадам Фи-фи» несколько раз порывалась. Но Кройстдорф жестко пресек поползновения: каждый должен знать свое место. Когда Его Величество с чадами и домочадцами прибыл, тогда шеф безопасности, и только он, может позволить себе, стоя, присутствовать в святая святых. В полной форме, при всех орденах, но вовсе не с любовницей под руку.

Законной супруге вход еще будет разрешен. Этого Карл Вильгельмович не сказал, но Юлия и так страшно надулась, несколько раз потом пыталась вставлять шпильки, де ее не принимает царская семья. Да, не принимает. Но надо же и честь знать! Где ты и где августейшие особы? Они могут смотреть сквозь тебя, ты – нет. Во всяком случае, его так воспитывали. Сиди, читай бегущую строку над сценой, раз музыку слушать не умеешь!

Ливен жила в Серебряном Бору, занимая четыре этажа в круглом доме над каналом. Очень дорогое и престижное место. Пирамида балконов – открытые террасы, оранжереи с летними цветами и беседками. Собственный водопад. Апартаменты с раздвижным потолком она называла «студией», хотя отродясь ничего не рисовала и не лепила. У Юлии была причуда – графиня запрещала ему телепортироваться прямо у нее в холле. А как бы удобно прямо из кабинета… Однако Кройстдорф понимал: право дамы – не быть застигнутой врасплох. Поэтому Карл Вильгельмович оповещал Сирену звонком за полчаса до визита, ссылался на пробки, еще работал, а потом материализовывался на лестничной площадке перед дверью. Неизменно с букетом цветов – Ливен любила туберозы.

Впрочем, она не бывала довольна. По ее нервному просматриванию кадров видеодомофона, передававших в квартиру образы посетителей, шеф безопасности догадался, что пассия предпочла бы его открытое, всем заметное путешествие на лифте с нижнего этажа. Пусть сдохнут от зависти!

На этот раз он вошел в ее будуар, где даже пол был обит шкурами белых бенгальских тигров-альбиносов. Юлия обожала эту расцветку и утверждала, что под редким зверем имеет в виду его самого. Сомнительный комплимент. Сдирать с любовника шкуру, чтобы потом натянуть ее вместо диванного чехла на мягкую мебель!

Юлия обернулась к нему от зеркала. Она была ослепительна в красном платье из струящегося шелка. С короткими бледно-золотыми волосами до плеч и с вампирски накрашенным ртом – незаживающая рана.

Сразу расхотелось идти в театр, а прямо здесь, на подушках его имени… Карл Вильгельмович так бы и сделал, если бы не споткнулся глазами об украшение, которое дама вешала себе на шею. Последний штрих.

– Ты мне поможешь?

Его традиционно просили застегнуть, как если бы он сам подарил возлюбленной колье. Но у Кройстдорфа даже в самом счастливом сне не было таких денег! Он вообще не представлял, сколько может стоить подобное чудо. В россыпи бриллиантов поменьше сверкал камень величиной с детский кулак. Непорочнее младенца. Чище невесты перед алтарем. Тверже меча крестоносца.

Кройстдорф сморгнул.

– Чудесная вещь, не правда ли? – улыбнулась Юлия.

– Из фамильных драгоценностей? – съязвил он. – Я тебе такого не дарил. Откуда?

Она подавила лукавую полуулыбку.

– Алмазы с Япета. Самые крупные и прозрачные в мире. Не ограненные стоят недорого. Я отдала ювелирам, и вот, вуаля! – Ливен повернулась вокруг своей оси.

«Врет! – с ужасом подумал Кройстдорф. – Миллионов шестьдесят, не меньше. Золотых рублей. Не ассигнаций, не кредиток».

– Это называется «Звезда Япета», – хвасталась Юлия.

– Где ты ее взяла? – Губы Карла Вильгельмовича задрожали. Он уже понимал сам. – Кто тебе это дал? За какие услуги?

Улыбка на лице графини начала медленно гаснуть, что не предвещало ничего хорошего.

– Надеюсь, ты понимаешь, что услуги не интимного характера?

– Да уж! – вспылил шеф безопасности. – Потому что это мои услуги, а я по вызовам не езжу!

Ноздри Юлии гневно затрепетали.

– Я тоже! Да за кого ты меня…

Кард Вильгельмович поморщился.

– За даму, которая уже не раз моим именем бог знает кому бог знает что обещала!

– Разве ты остаешься внакладе? – с поразительной наглостью парировала графиня. – Если не умеешь сам извлечь прок из положения, так позволь мне.

– Ты что же, – опешил Кройстдорф, – признаешься, что торгуешь мною?

Юлия нахмурилась.

– Очень высокопарно. А дело яйца выеденного не стоит. Корпорация «Шельф-индастри» сделала пробное бурение на Япете. Это оттуда. – Она многозначительно прикоснулась пальцами к колье. – Они готовы начать разработки в промышленных масштабах. Но желающих – пруд пруди.

– Правильно, – подтвердил Кройстдорф. – Там с десяток российских компаний. А экологи вообще против. Говорят, что можно разрушить кору спутника и построенные поселки осядут на хрен! – Он не сдержался. – Вопрос не решен.

Юлия смотрела на него с жалостью.

– Вот ты и подтолкни решение. За выгодный для корпорации исход обещают четыре процента. Это миллиарды. Тебе не обязательно обнаруживать свое имя. Переговоры можно вести через меня. Ты нигде не засветишься.

Она поджала губы и постучала остро отточенным коготком по поверхности камня.

– Это только залог. Маленький знак признательности. Просто за то, что ты их заметишь. – Лицо Юлии приняло будничное выражение. – А теперь едем в театр. Хватит меня злить.

Карл Вильгельмович взбесился.

– Ты сдурела, что ли? – Даже метаморфозы слушать расхотелось. Сейчас вот увидят его с этой фифой в побрякушке и примут за знак согласия. – Сними немедленно!

Юлия вскинула подбородок.

– Тебе мало того, что я дарю? – взмолился Кройстдорф.

Ее молчание было обидным.

– Это надо отдать, – выдавил из себя Карл Вильгельмович. – Если ты оставишь у себя, решат, что дело сделано. А когда будут разочарованы, придут к тебе. Как ты объяснишь, что ничего не добилась?

Прекрасная дама нахмурилась, как учительница, которая в сотый раз объясняет нерадивому школьнику круговорот воды в природе.

– А кто тебе сказал, что я ничего не добьюсь? – В своей наглости она была великолепна. – Сейчас ты сердишься, но недели не пройдет, как приползешь сюда со шнурком от колье в зубах.

Кройстдорф фыркнул. Была нужда!

– Я одна знаю, как сделать тебе хорошо, – вкрадчиво продолжала Юлия. – Ты даже жену просить боялся…

Не боялся, а молодой был. Мало умел. Немного фантазии, и вот уже девушка стоит на голове или, радостно смеясь, голышом скачет на надувном шаре, кричит: «Иго-го!» – и это только начало.

– Если не хочешь отдать «Звезду Япета» сама, отдам я. – Шеф безопасности перехватил колье и сдернул с шеи Ливен. Та побелела.

– Еще одно. – Он помедлил, потому что слова не лезли из горла. – Нам лучше не встречаться.

Короткий смешок Юлии свидетельствовал о полной уверенности в себе.

– Неделя, – бросила она.

Кройстдорф появился у Кореневой хмурый, как ноябрь. Следовало сообщить решение императора: могу помиловать; если настаивает – сканируйте, но за последствия никто не отвечает. Даже Генеральный прокурор, подписывая по настоятельной просьбе царя разрешение, качал головой: «Ну вы же понимаете, Карл Вильгельмович…» Словом, шеф безопасности шел сказать Елене, что та будет едва ли не подопытным кроликом и лучше бы…

За неделю они худо-бедно познакомились. Теперь Кройстдорф понимал, что подкупало Варьку. Профессорша была милой… пока никто не пытался ограничить ее свободу.

– За всеми не уследить, – возмущалась она, – и все давно не дети!

– Эти все поминутно совершают идиотские поступки, – пылил посетитель, – и даже не задумываются о последствиях. Вы – ярчайший пример, простите за прямоту. Куда вас понесло в Лондон? Вот теперь сидите здесь и ждете сканера, как гильотины.

Она едва сдержала закипевшие слезы. А собеседник прикусил язык. Дураку ясно, зачем молодая дама стремится увидеть жениха! Дорогие нам люди иногда выкидывают… После визита к Юлии он сам второй день не мог оправиться. И, вероятно, еще долго…

– Карл Вильгельмович, – Елена не была уверена в уместности своего вопроса, – что-то случилось?

– Пустое. Мелочи. По службе.

Арестантка как-то сразу не поверила.

– Нет, что-то личное, плохое, я же вижу.

Ну да, обычно он улыбался, шутил. После первого настороженного разговора расслабился, его посещения уже не носили характера служебных. Починил заветное «окно», отказался установить безнадежный лунный пейзаж с кратерами. Депрессивно. Пусть будет берег Средиземного моря.

– Я в блок для прогулок боюсь заходить, – помялась Елена.

Едва заглянув, Кройстдорф понял почему. В идеале заключенный не нуждался в хождении кругами по двору тюрьмы. Голограммы обеспечивали ему променад на фоне любого ландшафта. У Елены навечно застыло озеро Лох-Несс. Свинцовая гладь. Низкое небо. На холме руины. Гость сам чуть в штаны не наделал, оказавшись по пояс в воображаемой воде.

– Мне все время кажется, что по дну, под лодкой, скользит тень, – пояснила профессорша.

Пришлось звать монтера.

– А где бы вы хотели плавать?

– Песчаные пляжи за Керчью.

– Ничего подобного нет в базе, – заворчал электрик, которому вовсе не хотелось возиться с оборудованием. – Картинки не загружены.

– Загрузите.

– Никто такую даль даже не снимал. – Наглость из парня так и перла. Пятый час, домой пора! – Одно грязевое озеро, и то из космоса.

Кройстдорф терпеть не мог, когда ему хамили. Он же вежливо разговаривает. Хотя мог бы приказывать. «Драли вас мало! Ничего, я лично не постесняюсь вытянуть вожжами поперек хребта». Словесными, конечно, но тоже больно.

– Вы сделаете так, как я велел. И, если надо, останетесь монтировать до утра, – тоном, не допускающим возражений, отрезал шеф безопасности. – Профсоюза для служащих военных учреждений нет.

Электрик притих и выдал Елене шлем.

– Постарайтесь вспомнить все в подробностях, – посоветовал ей Карл Вильгельмович.

Молодая дама натянула пластиковое яйцо на голову и для верности закрыла глаза. Минут за пять она навспоминала достаточно, чтобы создать целую панораму. Мастер беззвучно чертыхался, загружая ее полновесные картинки. Говорил, что места не хватает.

– Где пешком гулять будете? – осведомился Кройстдорф. – Осмелюсь предложить старую Ригу. – Он не сказал: «Мой родной город». Вышло бы сентиментально. Просто отработанная программа. Можно заходить в дома и лавочки. Сидеть в кафе напротив Домского собора, пить латте, измазаться пеной.

Коренева не отвергла, хотя предпочла бы сосновый бор. Надо о многом подумать. Но шеф безопасности как раз хотел ее отвлечь: нельзя сейчас зацикливаться на своем. Уйдет в лес, увидит кривую осину…

– Вы сами сегодня похожи на человека, который просто не нашел сук. Но еще поищет.

«Сук я как раз нашел, – зло огрызнулся Карл Вильгельмович. – Вернее, суку».

Ее пальцы легли на его согнутую в кулак руку. Ах, зря снял перчатки! Они бы защитили от неуместной человеческой близости.

– Карл Вильгельмович…

– Алекс.

– ??? – Она подняла брови, всем лицом выражая непонимание.

– Мое имя Константин Александр Вильгельм Карл Христофор, – пояснил он.

– Тогда почему русское… такое немецкое?

Кройстдорф рассмеялся.

– Первые два ушли старшим братьям. Мне выбирать было не из чего. Сам зову себя Алекс.

– Хорошо, – она кивнула, продолжая хихикать, – так почему сегодня вы не просто в воду опущены, а как будто в ртуть. Государь был немилостив?

Ах, как ему хотелось поговорить с ней о Государе! Облегчить душу. Нельзя. Неуместно.

Карл Вильгельмович покачал головой.

– С его Величеством как раз все отлично. Он стоически перенес историю с телепортом. И даже, как видите, не сердится на вас.

– Тогда что-то другое, – вслух рассуждала Елена. – Варя опять напакостила? Ее надо прощать. Возраст…

– Варька молодец. Ей нравится работать с Ландау. Он умный, она таких еще не встречала.

– Тогда остаетесь только вы сами, – кивнула своим мыслям Коренева.

«Вот ведь неотвязная». Почему он должен?

– Вы утешали меня насчет моего жениха. Чуть не слезы мне вытирали. – Она действительно беспокоилась. – Судя по вашему выражению лица, вы ни с кем не делились. Носите в себе. Терпите. Это кончится срывом.

Срывом – взрывом! Дорого бы он дал за то, чтобы кончилось. Хоть как. Но ползти к Юлии с «Япетом» в зубах не станет.

– Елена Николаевна, вас когда-нибудь унижали? – Вопрос был похож на те, что она задала ему при первой встрече. – Обманывали так, чтобы весь свет знал, кроме вас самой? Использовали служебное положение?

Елена молчала.

– Вряд ли вам знакомы эти чувства, и вряд ли вы можете помочь.

– Я могу послушать, – отозвалась она. – Вы ведь еще ничего не сказали, только начали ныть.

Ныть! Да он вовсе не ноет – молчит, хотя мог бы вокруг стены разносить! И тут Кройстдорфа прорвало.

Он последними словами, не стесняясь присутствия дамы, полил Юлию. Сообщил, что это уже не в первый раз. Что та пользуется его связями и именем, даже не говоря ему. А он рад закрывать глаза. Потому что один. И такую красавицу поди поищи. Хотя стерва, конечно, первостатейная! Сколько можно его унижать? Он не мальчик для битья, а государственный человек…

– Вы начальник, – прервала Елена. – В обычной жизни все время командуете, решаете за других. Устаете от этого. Значит, нужна сфера для себя, где вами кто-то будет помыкать.

Кройстдорф скривился.

– Вы что же, полагаете, будто я в свободное от службы время вишу в цепях и наморднике?

– А пробовали? – не смутилась Елена.

– Не понравилось, – отрезал он. – Мои запросы скромнее: банка пива вечером и убить с полсотни монстров на экране. Расслабляет.

Коренева пожала плечами.

– Видимо, это не все.

– Но я же не монах, – возмутился он. – Не давал обета безбрачия. Вы взрослый человек, должны понимать.

Собеседница кивнула: все она понимает, но думать же надо, с кем связываешься! Сколько раз он сам себе это говорил. Думать головой, а не, простите…

– У женщин есть хороший способ понять, что нужно на самом деле, – проговорила Елена. – Но я не знаю, работает ли он для мужчин. Меня бабушка учила: вообрази, хочешь ли ты от этого человека детей?

Кройстдорф фыркнул.

– У меня и так трое. Зачем еще? Тем более от Ливен.

«И что это будет за ребенок? Капризный, в мать. Ведь она сама его нарочно испортит – назло врагу, то есть мне».

– А хотели бы вы, чтобы эта дама стала матерью для уже имеющихся детей? – Коренева твердо держалась своего метода.

Кройстдорф решительно помотал головой. Во-первых, зачем приводить в дом мачеху? Во-вторых, при Юлии сироты останутся сиротами. Как он остался вдовцом, хотя классно проводил с ней время.

– Значит, вы только развлекаетесь, – констатировала Елена, – но большего не хотите.

«Упаси бог».

– Следовательно, ваша болезненная реакция на случившееся – только следствие личной эмоциональности. Никак не серьезного чувства. Уберите нервные всплески, что останется?

Холодная, жадная стерва, которая его мучает. Не более. А Елена права! Алекса задели, обидели, и он встал на дыбы. В их паре с Юлией нет двоих. Только его голод и бесприютность. Стучи не стучи, нет ответа. Может, и не стоит? Мало ли на свете гламурных баб?

Карл Вильгельмович повел шеей. Нет в жизни справедливости! Вот сидит перед ним душевная хорошая женщина, так жених – скотина. Между тем ей бы выспаться, поуспокоиться…

– За вами студенты ухаживают?

Елена захохотала.

– А не студенты?

– Набиваетесь?

Они уже оба посмеивались, хотя Кройстдорф через силу. Он действительно чувствовал себя получше. По крайней мере вешаться расхотелось.

Московский институт неврологии располагался на Каширском шоссе, в новом комплексе, напоминавшем колесо, врытое в землю. С его верхних этажей свисали зеленые бороды марсианского плюща. Длинные волокна поглощали ядовитые газы и вырабатывали кислород в таких катастрофических объемах, что вокруг здания кружили пожарные модули, готовые в любую минуту дать по зеленому врагу струю пены.

«Пора бы выполоть, – подумал шеф безопасности. – Прошлый директор завез, не подумавши, теперь вся Каширка в ужасе».

К зданию то и дело подлетали антигравы, высаживали людей на выносные платформы и, стараясь не потревожить опасных насаждений, отчаливали восвояси.

Новый директор института Лев Ефимович Блехер уверил шефа безопасности в том, что аппарат сканирования показал чудесные результаты… на мышах, собаках и высших приматах. Но явно занервничал, когда ему предъявили согласие Генерального прокурора.

– Я бы не дал гарантий, я не подпишусь под результатами, идет доводка. – Это был апатичный толстяк с остатками румянца на щеках. Ему требовалось поминутно промакивать лоб, и Кройстдорф готов был держать пари, что руки у него мокрые. «Тоже мне, светило!»

Полной противоположностью был его коллега из Всероссийского института сна. Там повторно тестировали камеру.

– Я зову ее «боб», – энергично сообщил он и потряс руку Карла Вильгельмовича. – Мы, конечно, ожидали от вас высокое начальство, но никак не думали, что вы лично…

– У меня личный интерес, – отрезал Кройстдорф. – К делу. Что скажете о «бобе»?

– Он готов. – Доктор Фунт, такова была фамилия сомнолога, чувствовал себя увереннее коллеги. Может быть, потому, что не ему отвечать? – Мы крутили и так, и эдак. Я предлагаю проникнуть в скрытые воспоминания пациента через быструю фазу сна. У меня своя система…

– Это шарлатанство, – без особой агрессии сообщил нейролог. – Как и вся ваша дикая наука. Можно гадать на кофейной гуще, можно на картах, а можно по соннику Мартына Задеки.

Доктор Фунт обиделся.

– Мы работаем уже полтора века. Откуда это недоверие? Нами накоплен колоссальный материал. – Он обернулся к Кройстдорфу. – Я просто говорю, что через сон будет мягче. Безопаснее, понимаете? Во сне человек открывается. Мозг дает совершенно другие импульсы.

– А что там про быструю фазу? – уточнил Карл Вильгельмович.

– Четвертую часть времени человек как бы разбирается со своими впечатлениями. Сортирует их. Что-то отбрасывает за ненадобностью, а что-то считает долгом хранить. Обычно это происходит под утро. Именно тогда мы и видим сны…

– И получится мягче?

– Люди – непредсказуемый материал, – пожал плечами Фунт. – Будем надеяться. Только сначала надо выяснить мелодию, чтобы настроить сканер.

– Мелодию чего? – не понял Кройстдорф.

– Мозга, конечно.

Тут оба медицинских светила кинулись наперегонки объяснять ему – невежде, – что мозг поет, как серый кит в океане.

– У каждого человека мелодия своя, – вещал нейролог, – как отпечатки пальцев, если так понятнее. Она состоит из нервных волн. Если запись пропустить через синтезатор, четко прослеживается главная тема, такт. Хотите посмотреть?

Естественно. Такого не пропускают.

Пятью этажами ниже располагался «музыкальный салон», как сотрудники именовали свою лабораторию. В мягких силиконовых креслах, паривших над полом, дремали пациенты в наушниках. Рядом пульсировали голограммы переведенных сначала в цифру, а потом в картинку мелодий. Расцветали райские розы, росли и вращались кристаллы, взмахивали плавниками огненные рыбы. Ни у кого не было болотной трясины или воронки осыпающейся земли.

Царила полная тишина. Две ассистентки в салатовых халатах подошли к одному из кресел и мягко, касанием рук, разбудили клиента.

– Ваша программа готова.

Блехер не без гордости за свое детище глянул на гостя.

– Попробуете?

«А то». Вон дядька старый и толстый, а притащил сюда свою задницу. Шеф безопасности уселся в кресло и надел наушники. Через пару минут успокоился, задышал ровнее. Не то чтобы расслабился полностью, тем более что оба светила вращались поблизости.

– Закройте глаза, – посоветовала девушка-ассистентка. – Артериальное давление в норме, дыхание ровное…

От ее голоса сразу захотелось дремать. Может, с недосыпу? Он не позволял себе больше шести часов. А надо! Поэтому и спать мог, хоть зацепившись ногами за притолоку.

– Есть, – тихо сообщила девушка светилам. – Пошла мелодия.

Сам Кройсдорф ее не услышал. Перед ним переливающиеся импульсы преобразились в огненно-красный цветок, похожий на тигровую лилию с длинными, острыми, колеблющимися, как пламя, лепестками. Они были покрыты ржавчиной веснушек и тянулись к небу, повинуясь внутреннему, им одним слышному танцу.

Вот, оказывается, как выглядит его душа! А он-то ожидал полупрозрачного человека с крыльями.

– Готово, – произнесла ассистентка, – можно снять наушники.

Карл Вильгельмович даже удивился, что так быстро.

– Послушаете?

Нет, он так просто зашел – посмотреть, мягкие ли кресла!

Кройсдорф думал, что сейчас прозвучит что-то в стиле «Шумел камыш, деревья гнулись…» Но из наушников полились звуки, напоминавшие «Весенний квартет» Моцарта. Очень грустная, но светлая музыка. Перед глазами встали голые мокрые ветки. Взъерошенный воробей вылезает из-под снега. Флейта жалуется. Скрипка ее утешает: «Будет лето, будет».

Светила переглянулись. Кажется, они тоже не ожидали подобной музыки.

– Завтра в это же время я привезу сюда подследственную, – веско сказал шеф безопасности. – Постарайтесь, чтобы в коридорах не было людей. И подготовьте «боб».

Елена провела в «музыкальном салоне» не более десяти минут. За последние дни она измучилась бессонницей. Все вспоминала, думала, ловила себя на нежелании замечать очевидное: как жених смотрел на нее, вручая фотографии; как они с Павлом вечно понижали голос в ее присутствии, хотя это неприлично, а оба хорошо воспитанные люди; как появлялись в офисе Осендовского какие-то мутные субъекты, что-то привозили-увозили, был даже один, передавший Яну кредитную карточку. Тому пришлось пояснять, мол, это за сессию фотографий. Почему просто не перевести деньги?

Словом, Коренева устала, и когда ее глаза закрылись, а голова коснулась кожаной подушки кресла, молодая дама заснула сразу, выпустив в мир мелодию своих сердечных ритмов, как по весне выпускают птичек на волю.

После сеанса Елена вышла в холл 27-го этажа, сжимая в кулаке серебряный стержень. Кройстдорф ждал ее на диване.

– Сейчас подстраивают аппарат, – сказал доктор Фунт. – Посидите минут пять.

– Мы не торопимся. – Карл Вильгельмович опекал арестантку, в глубине души считая, что без него все пойдет не так, мир рухнет людям на головы, ослабь контроль – и поехало!

При виде профессорши он тут же встал.

– Вам страшно?

– Нет. – Наверное, нужно было сыграть испуг, легкую робость, неуверенность. Мужчинам это приятно. Но Елену мучило другое. – Все время думаю, как можно было не заметить очевидного? Ведь они врали. Почему я не обратила внимания?

– Мы сами закрываем глаза на многие несообразности, – проронил Кройстдорф, – раз их делают близкие люди. Не хотим видеть.

– Но наш мозг помимо желания прилежно фиксирует все раздражающие мелочи, – заметил, подходя к ним, доктор Фунт. – Простите, я услышал последнюю фразу. Аппарат ждет. Пойдемте.

«Боб» любовно готовил Блехер.

– Ничего не бойтесь. Будет как в невесомости, – сказал он. – Внутри соляной раствор. Придется опустить голову так, чтобы над поверхностью оставалось одно лицо. Вообразите, что плаваете по озеру Баскунчак, на худой конец, в Мертвом море.

Мужчины вышли. Еленой занялась вчерашняя девушка-ассистентка: курносая, смеющаяся, рыженькая. Она сразу расположила к себе гостью, точно вступила с ней в сговор.

– Купальник красивый?

– От-кутюр.

Обе захихикали.

Елена взялась за поручни и погрузилась в ванну, по форме действительно напоминавшую боб. Ассистентка наложила повязку с электродами на лоб, потом подсоединила датчики к рукам и ногам.

– Будет темно, – предупредила она. – Как в утробе матери. Если что не так, жмите на эту кнопку, под пальцами справа.

Елена уже не могла вертеть головой, не потревожив проводов.

– Если поняли, закройте глаза.

Коренева моргнула.

На нее опустился колпак. Можно было почувствовать себя горошиной в стручке. Или ядрышком ореха. Скорлупа прочно защищала от внешних воздействий. Но самое главное действие должно было развернуться внутри ее самой.

– Вы должны кое-что знать, – сказал шефу безопасности доктор Фунт. – Мы все трое наденем шлемы и тоже подсоединим электроды, чтобы видеть ее воспоминания.

Светила плюс Кройстдорф находились в соседней комнате, буквально нашпигованной электроникой. Подъехала и бригада технической поддержки – Варька с Ландау в первых рядах. Кроме них еще один признанный только службой безопасности «гений» – длинный парень по прозвищу Штифт – системщик от бога, в остальном перекати-поле. Хорошо, что Карлу Вильгельмовичу удалось забить этот мяч в свои ворота!

Обещал вот-вот появиться Леонтий Васильевич Другий, начальник контрразведки, подчиненный Кройсдорфу и уже дважды отзвонившийся: мол, лечу, но пробки… Шеф безопасности недовольно скривился. После случая с Государем в телепорте все боялись. Начали снова пользоваться обычным транспортом, отчего движение над столицей сделалось нерегулируемым. ДТП за ДТП. В сети возобновились дискуссии, а собирает ли портал вместе с телом душу? Просто крестьяне перед паровозом!

«Одним терактом отправили нас в каменный век», – злился Карл Вильгельмович. Он сам продолжал скакать туда-сюда через портативный телепорт. Времени жалко. Но, что греха таить, каждый раз сжимался перед полыньей перехода. Поэтому сначала воспринял слова доктора Фунта как чрезмерную заботу о своей высокой персоне.

– Мы сможем наблюдать, но не участвовать в ее воспоминаниях. Однако вам лично стоило бы воздержаться. Посадите кого-то из своих.

– Это почему? – буркнул Кройсдорф. Ему было любопытно, что у Елены в голове.

Вместо ответа сомнолог протянул шефу безопасности наушники и воткнул в разъем серебряный стержень Кореневой.

– Мы подстраивали «боб» и вот что услышали.

До слуха Алекса донеслась знакомая мелодия «Весеннего квартета».

– Это ошибка, – уверенно сказал он. – Вы просто перепутали.

Доктор Фунт покачал головой.

– Это ее. А это ваше. – Он заменил стержни.

– Вы же говорили, как отпечатки пальцев! – возмутился Кройстдорф.

– Так и есть, – засуетился Блехер. – И на самом деле у вас музыка разная. Мы проигрываем на четыре канала, а можно на шестнадцать и на тридцать два. Но тогда мелодия невероятно усложняется. Наши биоритмы…

– Включайте, – потребовал шеф безопасности. – Должны же мы чем-то отличаться.

– Вы не родственники? – прямо спросил сомнолог. Он вообще был бестактнее коллеги. – Это объяснило бы вашу заботу.

– Разве что родственные души. – В наушниках Кройстдорфа зазвучала усложненная мелодия. В разговор флейты и скрипки вплелся рожок, предвещавший охоту в мартовском лесу. Всадники несутся по еще не осевшему снегу, заливается свора, волки скалят зубы. Нечего вам, серым, с голодухи шариться по крестьянским хлевам. Барам забава, селянам польза. Так веками жили его предки, и было бы странно, если бы что-то не отложилось на дне души.

Вступили литавры и медные трубы. Да, это он на параде. Высоко вскидывает голову, так, чтобы кончик носа упирался в горизонт – бабушка учила. Очень приятное событие: немцы любят маршировать.

А вот ее запись. Чардаш. Первые две октавы. Даже странно, что у него нет. Он тоже любит именно это место в обработке Брамса. Кажется, что ты несешься, пригнув голову к лошадиной гриве, и время скользит мимо тебя, как разрезанный воздух.

Потом полонез. Хорошо. Даже очень хорошо. Пары выступают в длинном зале, под дубовым резным потолком с закопченными балками.

«Кто же ты? Никогда не поверю, что подобные ритмы – наследство простонародной бабушки». Ах, нет. Пошли песни девок на лугу у реки. И опять нежно и грустно залился рожок. Его рожок.

– Пора входить в систему, – строго проговорил нейролог. – Вы решили?

Кройсдорф кивнул.

– Пойду сам. Ничего менять не будем.

– Рискуете, – предупредил Блехер. – Из-за схожести ритмов вас может утянуть в ее воспоминания.

Алекс надел шлем.

Первое, что они увидели, был горный ручей под водопадом. Елена купалась в нем. «А ничего так фигурка», – отметил про себя Кройстдорф и тут же шикнул на светил:

– Не пялиться!

Возле Кореневой появились две здоровенные змеи. «Гады к гадостям», – шеф безопасности до сих пор доверял народным толкованиям.

Одна из рептилий – белая с черными пятнами – решила уползать вверх по склону, втягивая свое грузное длинное тело в расщелину. Другая – фиолетово-пурпурная с переливами – резвилась возле Елены в воде и даже заползла в капюшон неведомо откуда взявшейся спортивной курточки.

– Змеям вы тоже прикажете не пялиться? – ядовито осведомился доктор Фунт. – Или сами досадуете, что молния застегнута?

Этот наглец уже раздражал шефа безопасности.

– Змеи олицетворяют собой первичные энергии, – продолжал тот. – Ваша не родственница отсекает от себя ровно половину того, что ей дано, и пользуется только одной стороной личности.

– Змеи – это ее брат и жених, – буднично отрезал Кройстдорф. Сомнолог посмотрел на собеседника с жалостью: какая нищета толкований! – Где мы? – требовательно спросил тот. – Что-то ни Биг-Бена, ни Виндзора не видно, а лужа не тянет на Темзу.

– Мы вошли через быструю фазу сна, – сообщил Фунт. – Кстати, у нашей пациентки вообще нет медленной.

– Как это нет? – возмутился Карл Вильгельмович. – У всех есть…

– Мозг человека – очень сложная штука, – попытался вмешаться Блехер. – Мы знаем всего несколько процентов. Идем на ощупь, и можно сказать, что все наши сведения…

– Короче, – пояснил сомнолог, – у нее сейчас рваный сон. Правда, с картинками. Так не может быть всегда, но, очевидно, в последнее время у нее избыток информации, стрессы. Чтобы она не погрузилась в депрессию от пережитого, ее мозг вертится как белка в колесе. Чистит воспоминания от шлака. Цензурирует, если вам так понятнее. – Фунт неодобрительно поморщился.

«Цензуры двести лет как нет, – разозлился Кройстдорф. – А они все не прощают. Мое ведомство вообще создали через полтора века после отмены…» Не важно, что ты есть сейчас, важно – чем можешь стать при удобных обстоятельствах. Общество не любит вожжей, личность – контроля.

– Итак мы вошли через сон, – вслух уточнил шеф безопасности, – но нам надо глубже, не в образы, а прямо в память.

– Я говорил, прямо в память, – чуть не запрыгал нейролог. – Куда теперь нас уведут ее грезы? Испарения Морфея, так сказать?

Долговязый Фунт глянул на коллегу сверху вниз и снова обратился к Кройстдорфу:

– Вы видите что-нибудь подозрительное вокруг?

Тот повертел головой и пожал плечами. Горы как горы. Водопад как водопад.

– Давайте пойдем за той змеей, в расщелину, – предложил он. – Единственное, что скрыто и не может быть осмотрено с нашей позиции.

Светила закивали, хотя обоим очень не хотелось лезть в дыру. Втроем они поднялись по склону, перешагивая через сухие ошметки сброшенной прошлогодней шкуры монстра. И, нагнув головы, полезли в темноту, ожидая, что в нос вот-вот ударит запах серпентария.

Вместо этого впереди замаячил свет, причем шедший из окна с витражом. На каменный сланцевый пол ложились цветные блики. Потом они вдруг запрыгали по дубовому паркету, по толстенному ковру с ворсом выше щиколотки, и Кройстдорф со спутниками вступили в библиотеку старинного лондонского дома. О том, что дело происходит в Англии, говорили не только ожидания, но и особый переплет оконных рам, где нижние стекла вдвигались наверх.

Теперь Елена сидела у стола, в кресле с высокой готической спинкой, вырезанной в виде церковной розы. Напротив нее брат Павел – шеф безопасности знал его по фотографиям, он держал сестру за обе руки и, улыбаясь, внушал что-то, как маленькой:

– Цивилизация всегда побеждает дикость и невежество. Поколения наших оппозиционеров находили здесь дом. – Хозяин обвел глазами стены, на которых в темных рамах висели портреты Герцена, Бакунина, Кропоткина и Засулич.

– Разве ты не помнишь, чем обернулись их усилия? – устало возразила Елена. – Здесь они были респектабельны, а что предлагали нам? Горы трупов. Диктатуру. Лагеря.

– Они же не знали. Не думали, что так все обернется. – Павел досадливо поморщился. – Идея-то прекрасная: справедливость, равенство, свобода. Но в России всегда… во все века людей кидали в топку. Мы собой только испачкали великое. Теперь из-за нашего национального варварства на светлых ризах грязь и кровь! Но сам-то рецепт верен.

– Почему бы кому-нибудь другому не попробовать на себе? – иронично бросила Коренева. – А мы посмотрим со стороны. Да брось ты, Паша. Все революции имеют одно правило: четверть населения минус, на двадцать лет задержка в развитии.

– Я бы тут поспорил. – В распахнувшуюся дверь вступил Иван Осендовский, высокий белокурый молодой человек, прямо-таки лучившийся радостью навстречу невесте.

– Да не хочу я с тобой спорить. – Елена встала и повернулась к нему. – Дома наспорились. Пойдем гулять!

Тут Кройстдорф ощутил первый укол. Он как будто не просто увидел, а почувствовал то, что ощущала Коренева. Молодая дама хотела немедленно сцепиться с женихом руками, всей кожей ощутить его тепло, обонять давно забытый родной запах, клониться головой к плечу…

«Стой! Не надо!» – едва не закричал Алекс.

– Они нас не слышат, – насмешливо бросил Фунт.

Парочка шла по улице к Вестминстерскому аббатству. Елена явно намеревалась осмотреть все могилы знаменитостей, чтобы потом хвастаться на лекции.

– Ну и чем ты тут зарабатываешь? – не без нотки превосходства в голосе спросила она жениха.

– Ты же видела, у нас с Павлом фотоателье, – отозвался Осендовский.

«Такой дом на доходы от мастерской не арендуешь», – подумал Кройстдорф.

– Что-то больно роскошно с отцифровки селфи в нужном разрешении, – усомнилась Елена.

Спутник дернул плечом.

– Мы пишем статьи. Выступаем в печати. Тут хорошо платят.

– Если писать то, что заказывают.

– Не цепляйся. Везде так. Работа есть работа. Да и мастерская не так уж плоха. Отечественные идеи движущихся голограмм на их технике – очень высокое качество. Никто не умеет так доводить технологию до ума, как англичане.

«А немцы?» – возмутился Кройстдорф.

– А немцы? – точно за ним повторила Коренева и сама удивилась своим словам: явно не ожидала их. Молодая дама с подозрением огляделась вокруг, но никого не увидела.

– Тебе стоит остаться тут, – настаивал жених.

Они уже блуждали между надгробий, и происходящее показалось Кройстдорфу святочной страшилкой для невест.

– А мои дети, то есть студенты? – опешила Елена. – Нет, я не хочу. Мне нравится преподавать. Что я тут стану делать? Фотографировать голых девочек вокруг пожилых знаменитостей? Я же видела, чем вы в реальности занимаетесь.

На Осендовского ее слова не произвели впечатления.

– За это просто лучше всего платят. – Он пожал плечами.

– Как и за выдумки про нашу невеселую жизнь…

– Ты сама признаешь, что жизнь «невеселая».

– Но ведь и не такая, как в вашем «Набате», – помянула профессорша сайт жениха.

Ресурс был запрещен в России, но все равно желающие вылезали и либо пугались, либо оставляли язвительные комментарии. Например: «От хребта Менделеева движется прибой с трупами нефтяников, которые погибли от угарного газа на глубине 200 тысяч метров. Прометей». Отзывы: «Купаюсь в Норденшельде, зомбяков не вижу»; «Я нефтяник. На 200 тысяч метров бурить нельзя»; «Хватит врать! Думайте, что грузите»; «Нет, это наше правительство врет и скрывает. Не подписываюсь. За мной следят».

Кому ты нужен? Хрен собачий!

– Даже если мы не всегда пишем то, что реально происходит, – попытался объяснить Осендовский, – то может происходить. При нашем взяточничестве, бюрократии, режиме единоличной власти, бесправии и забитости народа…

– Ты Герцена начитался? – фыркнула Елена.

– А тебе промыли мозги, – огрызнулся Ян. – И теперь ты сама промываешь их собственным учащимся. Ты часть системы.

От возмущения у Кореневой волосы встали дыбом, а по спине побежал электрический разряд.

– Меня в жизни так не оскорбляли! Я всегда говорю то, что думаю. – Одна действительно разозлилась. Карл Вильгельмович почувствовал, как у нее кровь стучит в висках.

– Тебе промыли мозги, – повторил жених. К нему из дальнего угла между надгробиями двух Уильямов Питтов, старшего и младшего, приблизился какой-то человек.

«Вот сейчас». – Кройстдорф подобрался. Он мог видеть незнакомца только глазами Кореневой. А та сердилась и смотрела в пол. «Ну, подними же взгляд», – потребовал шеф безопасности, и Елена, точно услышав его, немедленно повиновалась. «Подойди ближе». – Он уже проверял свои возможности. Коренева постояла и нерешительно двинулась вперед. Потом уставилась на незнакомца почти в упор.

– Вы кто? – Такой прыти Алекс не ожидал.

– Этого нет у нее в воспоминаниях, – зашипел доктор Фунт. – Вы заставляете пациентку менять память. Результат непредсказуем.

Карл Вильгельмович унялся. Кроме того, и незнакомец не ответил, точно не слышал ее. А Осендовский даже не обратил внимания на странную выходку невесты. Похоже, они действовали именно так, как в тот момент. А вот модель поведения Елены была расшатана. Теперь она могла позволить себе неожиданные шаги.

Незнакомец передал Яну пластиковую карточку, которую тот спрятал в портмоне. А потом развернулся вполоборота, и Кройстдорф смог рассмотреть его.

– Фиксируйте сканером! Рожа знакомая! – закричал он, как будто собственные сотрудники, торчавшие в комнате, могли его услышать.

Оказалось, могли.

– Уже, – послышался у него в ухе голос генерала Другого. «Приехал-таки!» – Проверяем по базам. Есть. МИ-6. Чарльз Поджетти. Псевдоним. Выкидывается с дюжиной вымышленных имен.

«Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд», – рассмеялся Алекс.

– Леонтий Васильевич, пожалуйста, всю информацию на него. У нас был? Не был? Зачем? Миссии в сопредельных странах. В зонах интересов. На шельфе. На Марсе. Давно курирует Коренева с Осендовским? В чем интерес? Да что я вас учу!

Начальник контрразведки тоже не понимал, зачем ему перечисляют самые элементарные вопросы.

– Вы еще долго там пробудете? – спросил он.

– Нет, ключевое мы вытащили, – отозвался Карл Вильгельмович. – Вместе в контору поедем. Выудим девушку из грез и отчалим.

Дальнейшие события показали, что не стоит зарекаться. Елена взяла жениха под руку, и оба двинулись к боковой двери, за которой скрывалась винтовая лестница. По ней можно было подняться на башню, обозреть Лондон и, встав под часами, поцеловаться на счастье.

– Останься, – просил Ян. – Здесь не по-русски хорошо. Даже воздух щек не коробит. Среда не агрессивная.

«А ведь правду, шельмец, говорит». Когда Карл Вильгельмович сам был в Лондоне, в свите Его Величества, и гулял по городу, тоже обратил на это внимание. Люди не злые. Не измученные. Не бросаются друг на друга. Не рычат. Что же у нас-то такое дома делается? Перерабатываем? Климат? Или земля такая – тяжелее грехи носить? Наружу прут.

– Останься.

Тут минутная стрелка сровнялась с 12, послышался бой. Елена встала на цыпочки. Ян наклонил голову. Их губы встретились. И… картинка застыла. Ни тпру, ни ну. Ни вперед, ни назад.

– Выходим! Скорее выходим! – Доктор Фунт дернул Кройстдорфа за рукав.

Оба светила подхватили шефа безопасности под локти и ринулись со своих мест. Не тут-то было. Воспоминание остановилось, как заевшая пленка в проекторе. Впору было орать: «Сапожник!» Жаль, что механик не услышит, да и нет тут механика.

К счастью, остававшиеся в комнате ассистенты поняли по слабому подергиванию трех путешественников, что дело неладно, и сорвали с них шлемы, довольно грубо выведя из погружения. Кройстдорфу показалось, что он врезался на игрушечном электромобиле в луна-парке – так его тряхнуло.

– Пап, ты в порядке? – Над ним нависло лицо Варвары.

«А ты разве не в машинке?» – хотел спросить он, воображая их на аттракционе. Но вовремя спохватился.

– В чем дело?

Вся честная компания уже ворвалась в соседнюю комнату. Рыженькая ассистентка дрожащими от испуга руками откинула крышку «боба». Елена лежала в растворе спокойно, без подергиваний и признаков жизни. Точно мертвая. Только по ее лицу разлилась блаженная улыбка.

«Не досталась никому, только гробу одному», – всплыло в голове у шефа безопасности. По эту сторону реальности не было ничего, что могло бы разбудить Спящую Красавицу. А по ту – милый уже целовал ее, и самой Елене вовсе не хотелось покидать тот миг.

– Три кубика адреналина ей прямо в сердце, – командовал Блехер.

«Слоновья доза».

– Вынимайте. Нельзя дать ей впасть в летаргию. Щеки бледные, пульса нет, дыхание на нуле…

– Подождите! – возопил Кройстдорф. – Я вернусь. Позову ее. Она меня слушается.

Светила переглянулись.

– Опасно. Вы же видели, что мы увязаем, как пчелы в варенье.

– Мы, – подал голос доктор Фунт. – А не он. Некоторое совпадение биоритмов позволяло ему двигаться. И тащить его было трудно. Пространство держало. Так что вас, – обратился он к шефу безопасности, – воспоминания госпожи Кореневой не выкинут.

– Но могут и не выпустить, – возмутился нейролог. – Думайте, что предлагаете.

– Пап, не надо. – Карл Вильгельмович впервые видел, чтобы Варька так испугалась за него.

– Не ссы, – сообщил он дочери. – Тебе же самой нравилась Елена.

Девушка закусила губу и уставилась на безмятежное лицо профессорши.

– По-моему, она счастлива.

– Так будет несчастлива. Как все, – бросил шеф безопасности.

Он удалился в соседнюю комнату, надел шлем и по понятной только создателям «боба» червоточине, кроличьей норе, кротовой дыре, змеиному лазу выскользнул в остановившийся мир Елениного счастья.

Картинка застывшего города позабавила Кройстдорфа: «Заскочить бы в МИ-6, нарыть их секретов». Но путешественник мог двигаться только по тому же маршруту, по которому до этого уже прошел за Еленой к Вестминстерскому аббатству. Шаг влево, шаг вправо – он залипал в пространстве.

Хорошо, что на колокольню удалось буквально взлететь, без одышки и отдыха. Елена и Ян продолжали стоять под часами, не разжимая губ и душа дыханием друг друга.

– Госпожа Коренева, – позвал Карл Вильгельмович.

Явно не то, что могло ее пробудить.

– Елена!

Без ответа.

– Нам нужно уходить!

Она не слышала. Да и не могла услышать. С каждой минутой ее внутренняя реальность все больше поглощала Кройстдорфа, встраивая в толпу туристов, рассматривавших с башни панораму города.

– Верните моего папку! – билась Варвара, как обычно, не смущаясь присутствия высоких чинов. – Клянусь, вам влетит от Государя, если вы его так оставите! Ну что он сидит, как морковка в грядке? Дерните хорошенько!

Она так распсиховалась, что наилучший способ помочь пришел в голову не ей, а Ландау. Васе мешали думать крики. Он пошел в коридор, косолапо походил от окна к окну. Свистнул Штифта, посоветовался. Тот закивал, спер два серебряных штырька, потом оба скрылись в «Музыкальном салоне». Им помогала курносая девушка-ассистентка, строившая длинному Штифту глазки.

Она сумела включить мелодии на самую большую сложность – 32 дорожки – и в таком виде наложить их друг на друга. Сначала возникла невообразимая какофония, а потом звуки начали поглощать друг друга, превращаясь в подобие единой музыкальной темы. Там, где затихал чардаш и флейта начинала особенно грустить, в дело вступал охотничий рожок. Пара мчалась по заснеженному полю с высокой стерней. Стремя к стремени. Иногда звонко задевая ими друг о друга.

Потом шла в полонезе. Там, где маршевые литавры слишком отдавались в ушах, начиналась плясовая на берегу.

Кройстдорф сам не понял, что кричит. Мир вокруг терял враждебную липкость, становясь и для него своим. Новая мелодия была запущена. «Боб» перестраивался.

– Елена!

Коренева оторвала взгляд, а потом и губы от жениха. Увидела Алекса, невероятно удивилась.

– Уходим?

Интересно, как?

Теперь Ян залип в пространстве, но все еще тянулся к невесте.

– Руку. – Кройстдорф перешагнул за перила. – Прыгаем.

Елена не испугалась и не отступила. Судя по всему, ей пришло в голову то же самое: смерть во сне – не в зачет. После нее просыпаются, и, по народным приметам, живут долго.

А в воспоминаниях?

– Можешь заснуть на лету?

Может. Только глаза закрыть. И он тоже. Хронический недосып занятого человека. Алекс крепко сжал руку Елены и… чардаш! Они полетели вниз. Их выкинуло из системы спящих.

– Хорошая работа, – похвалил доктор Фунт. – Но сами видите, аппарат придется еще доводить до ума.

– Только не со мной в роли подопытного, – выдавил Кройстдорф. Ему все еще казалось, что он сжимает пальцы Елены.

Коренева очнулась и тоже удивленно смотрела себе на руку.

– Вы ничего помнить не должны, – предупредил Блехер.

– А мы помним, – ворчливо сообщил Кройстдорф. – Во всяком случае, я.

– Это сбой. – Фунт покачал головой. – Может аукнуться.

Тем временем Варвара обнимала вовсе не отца. Она кинулась Васе на шею и чмокнула его в нос картошкой.

– Топтыгин, ты солнышко! Ты всех спас! Какая у тебя голова светлая. – Девушка запустила пальцы в его вихры. – Хочешь со мной дружить? Ну, так серьезно дружить, как положено?

Ландау смутился.

– Положено сначала спросить моего согласия, – буркнул Кройстдорф.

Вася догнал его в коридоре.

– Карл Вильгельмович, я понимаю, вы можете быть против. Варя, она такая тургеневская девушка…

Кем угодно шеф безопасности считал свою дочь, но только не «тургеневской девушкой». Оказывается, влюбленные глаза могут заметить и такое!

– Ладно, – бросил он, – только с самыми серьезными намерениями.

Испуганный системщик закивал.

Теперь предстояло увидеть Елену. Честно говоря, Кройстдорф не знал, как она его встретит. Кинется на шею? Или начнет изображать амнезию: что было там, то там и осталось.

Ни то, ни другое.

– Что же нам делать? – растерянно спросила она.

– Ничего, – пожал плечами шеф безопасности. – Материала более чем достаточно. Завтра вас освободят. Мы начинаем разработку Поджетти.

– Я сказала: нам. – Елена хмуро уставилась ему в лицо. Ей уже сообщили о наложении мелодий, и она не знала, как к этому относиться. – Хотите разъединить?

Он покачал головой.

– Говорят, с этим лучше думается. Возьму себе. Буду включать в наушниках на совещаниях. Или по утрам, когда жить не хочется. А вы?

На ее лице было написано недоверие.

– Не знаю.

Вольному воля.

– Карл Вильгельмович…

– Алекс.

– Вы не могли бы завтра отвезти меня к проходной университета? Мои коллеги… Нет, некоторые очень за меня волновались. Но есть и те, кто…

«…рад, что чересчур популярную профессоршу загребли в безопасность», – мысленно закончил он.

– Отвезу. «И еще до кафедры провожу. Если кто не понял». Вот случай, когда он готов был посверкать погонами.

Патриаршее подворье в Даниловом монастыре разрослось вокруг красных кирпичных стен. Выплеснулось за них садами и многокупольными оранжереями. Перекинуло через реку белокаменные мосты, а берега, как встарь, обрастило кустами черной смородины. Подчиненные келарю иноки водили над водой летучие платформы и поторговывали с жителями близлежащих домов ранней клубникой, малиной, боярышником и орешками в газетных кульках.

Патриарх собирался в лавру. На сутки, не меньше – отключить все девайсы и молиться у мощей Святителя Сергия об императорской семье. Дело срочное. И дело трудное. Потому Божий человек и пребывал в тихом, но отнюдь не благом возмущении духа, когда его дергали перед отъездом.

Но над столом поминутно включалась то та, то другая голограмма. Местоблюститель – должность, нарочно введенная, чтобы заменять вечно катавшегося по стране Алексия, – настаивал на встрече с проповедниками среди «чубак». Было решено, что раз они мыслят на детском уровне, то и взять на первый случай те книжки, которые предлагают малышам.

– Библия в картинках, – методично перечислял патриарх, – стихи для первоклашек, «Моя первая исповедь», не забудьте: для мальчиков и девочек раздельно.

Батюшки кивали. У каждого имелись свой опыт и свои, опробованные еще на Марсе приемы.

– Побыстрее надо, – торопил Алексий. – Туда минут сорок лета. А в телепорт, небось, никто из вас не полезет. – Патриарх лукаво сощурился. Он не одобрял дикости, а еще больше страха. – Если Богу угодно, он вас и без всякой «дудки» распылит на атомы. А потому бояться нечего – дело благое.

– Почему не полезет? – выступил вперед дюжий протоиерей – борода лопатой. – Я, скажем, в молодости с Марса телепортировался, и ничего.

Остальные протестующе загомонили.

– Отцы мои, – взмолился Протопотап. – Надо бы побыстрее крестить этих болезных, пока зверушками не признали.

Патриарх справился по электронному настольному календарю об имени настырного батюшки.

– И не жалко вам оставлять такой хлебный приход?

– Жалко, – помялся Протопотап, – очень жалко. Но что делать?

– Хотите стать «просветителем „чубак“»? – съязвил Алексий. – Ну-ну, благослови бог. – Он поспешно перекрестил собравшихся и отключился, решив больше не реагировать.

Не тут-то было. Патриарха добивался министр здравоохранения Шалый. «Этому-то что затребовалось?»

Владыка был, что называется, человеком активной жизненной позиции. Лез куда звали и куда не звали. Не имелось такого вопроса, по которому Церковь в его лице не сформулировала бы четкой позиции. Прежде студент-естественник, он, осознав, что родители-врачи толкают его по своей стезе, а ему туда не надо, перевелся на философию, потом на психологию. Получил три степени, одна из которых – доктор философии в Оксфорде. Преподавал, бросил, окончил Семинарию, проповедовал среди колонистов на Марсе и Япете, потом окормлял заключенных на рудниках Менделеева. Увенчал образование Духовной академией, подвизался в Валаамском монастыре, продолжил строительство Северной Фиваиды далеко за пределами шельфа.

Добился канонизации Гурия Марсианского, просветителя зеленых человечков, брата его невежды Гелия и всех мучеников, на Красной планете воссиявших, – 30 членов русской колонии, полгода защищавшихся от местных жителей и перед падением форта принявших крещение. Впечатленные их мужеством дикари захотели узнать слово Божие и стали пускать к себе проповедников, почему земли вокруг Тихой теперь именовались нашей канонической территорией.

Стал архиепископом Ломоносовским и, как говорили, именно с этой «уголовной» кафедры принес на патриаршество свой крутой нрав.

Из всего сказанного следовало, что Алексий был очень образованным человеком, что не мешало ему порой напускать на себя вид простачка и высказываться с прямотой полуграмотного крестьянина, требуя: «да» или «нет», «а что сверх того, то от лукавого». Алексий не любил министра здравоохранения Шалого – мутный мужичок, с идеями напускной толстовщины, а на поверку – крохобор и циник.

– Едва ли у меня сейчас есть время.

Голограмма над столом мигнула, но никуда не убралась.

– Ваше святейшество, вы обещали дать ответ насчет клонирования.

Алексий скривился.

– Позиция прописана ясно. Если удается клонировать орган: руку, ногу, почки, кожу, даже фрагмент головы, нос там или ухо для замены больному, мы благословляем. И всей душой «за». Если целого человека, которого нужно убить и отнять у него часть тела, – анафема.

Шалый заерзал.

– Но ведь Церковь еще не решила, есть у клонов душа или нет.

Алексию очень захотелось влепить в глаз голограммы ручкой.

– Это уж как Богу угодно. Мы в его прерогативы вмешиваться не смеем. Для нас важно убийство. Грех. Что же выходит, раз нет души, то и убивать можно? У нас-то самих есть душа. Ей повредить боимся.

Патриарх с сомнением уставился на Шалого, будто размышляя, а наделен ли министр частичкой Божьего дыхания?

– Но есть люди, которым мнение Церкви вовсе не важно, они готовы платить за развитие подобной технологии.

– А наше мнение – только наше, – парировал Алексий, – и касается только членов Церкви. Остальные – сами по себе. «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов». Ко мне-то вы зачем обратились?

Министр замялся. Ему хотелось намекнуть, что Государь сам не знает и все поглядывает в сторону Соборной площади. Если бы Церковь высказалась положительно…

– Я говорил с обоими муфтиями, – наступал Алексий, – они тоже против.

– А вот московский раввин… – начал ныть Шалый.

– Ничего не могу ему приказать.

– Даже римский папа очень обтекаемо дал понять…

«Да, нагнули папу!»

– Вот пусть в Ватикане и кромсают бедных «лягушат», чтобы они без рук, без ног, без кожи по собору Святого Петра во время литургии бегали и стращали прихожан. Я папе не указ, – Алексий подмигнул министру, – он мне тоже.

Зато далай-лама всячески был против убийства клонов, потому что так они изымались из Колеса Сансары и не могли двигаться к просветлению. Да и вообще этот «желтый» жизни не портил, сидел себе в Улан-Удэ или разъезжал по свету с лекциями: «Ребята, давайте жить дружно!»

– Я чай, твои кредиторы тебя за хомут держат? – напустил на себя простонародный вид патриарх. – Думаешь, никто не знает, сколько денег ты с французских медицинских корпораций получил? Дамочки хотят вместо линз настоящие глаза другого цвета? Или задницу, как у себя же в двадцать лет?

Шалый фыркнул и, даже не дожидаясь, пока патриарх его отпустит, прервал связь первым. Крайне невоспитанно.

Задетый поведением министра, Алексий сам набрал на коммуникаторе нужный номер и увидел перед собой кабинет шефа безопасности. Не то чтобы они не ладили, но у Кройстдорфа своя епархия, у Божьего человека – своя. Однако приспело дело.

– Ты знаешь, откуда на Марсе «местные жители»? – без всякого приветствия осведомился Алексий.

– А? – Карл Вильгельмович не выглядел внимательным. Даже наоборот. Расстроенным и не расположенным к разговору. – Зеленые человечки?

– Никакие они не зеленые, – озлился патриарх. – Не зеленее нас с тобой. Так знаешь?

Кройстдорф кивнул. Лет 30 назад французы держали в своем секторе тайную лабораторию по клонированию, растили дубликаты людей на органы. А те возьми и разбегись. Обхитрили как-то охрану. Коды доступов достали, тоже не дураки. За пару поколений совсем одичали, расплодились – а что им, клонам, не рожать? Стали группами перебираться в чужие государственные зоны, нападать на колонистов, те стрелять. Чистый вестерн!

Наши с ними кое-как замирились. Разрешили оставаться на месте, если ведут себя мирно. Французы возбухли, мол, верните. Последовал отказ императора, что весьма расположило «местных» в пользу российского флага. Но вопрос о принятии их в подданство до сих пор был открыт.

– Чего мне Шалый-то звонил? – напрямую спросил патриарх. – Не понял я.

Кройстдорф помялся, а потом решил говорить открыто.

– Ваше Святейшество, Государь нетвердо выразил по данному вопросу свое мнение.

Старик обомлел. Этого еще не хватало!

– Совещание было вечером, – веско добавил шеф безопасности.

Патриарх понял. Максим Максимович изо всех сил старался вести себя подобающе. Но все еще заплетался в мыслях. Каждую ночь он ездил в Данилов монастырь, где слушал мужской хор на заутрене. После Херувимской песни ему легчало. Настолько, что аж голова просветлялась. Царь возвращался в кабинет и работал, решая дела с точки зрения себя прежнего. Но с течением дня благодать слабела, и к вечеру он становился сам не свой. Может, и брякнул что-то не то про клонов.

– Плохи дела, – честно признался Карл Вильгельмович. – Минутами вроде тот человек, а минутами…

– Ты что-то надумал, по лицу вижу. – Патриарх цепко всматривался в собеседника.

Кройстдорф помолчал да и вывалил на старика всю историю про биоритмы, мозги и музыку.

– Та-ак, – протянул Алексий, – путано объясняешь. Медицинского образования не хватает. Позови-ка ко мне этих врачей. Послушаем. Кстати, как там у тебя с покушавшейся девкой?

Кройстдорф и сам не знал. Между ними все стало сложнее некуда. На следующий день после эксперимента он заехал за Еленой на черном правительственном антиграве. Распугал бабушек у подъезда.

Замшевые кресла цвета слоновой кости, управление голосом. Приборная панель на лобовом стекле. Все как в Европе. Только вот у них снега нет, а у нас, сколько роботы-дворники ни мети… Вот, например, тот с совковой лопатой застрял в сугробе и целым каскадом новогодних лампочек над головой сигнализирует товарищам о несчастье: выручайте, мол, сейчас заряд кончится!

Карл Вильгельмович усмехнулся, потребовал у антиграва откинуть подножку и протянул Елене руку. У них там, в Лондонах, если сугроб по щиколотку, то уже катастрофа, а у нас и по пояс наметает. Поэтому антигравы скользят на уровне человеческого колена, и влезать без посторонней помощи трудновато.

Елена опасливо глянула на него и забилась в противоположный угол. Спрашивается, чего так? Ну да, он надел шинель, зима все-таки. Кройстдорф не сразу понял, что спутницу смущает не голубоватый жандармский цвет формы. От него исходил аромат дорогого парфюма: один тюбик крема после бритья – ее годовое жалованье – ощущение иной, более благополучной, гладкой жизни. О котором кричали машина, белые лайковые перчатки с заячьим подбоем, офицерский шарф зимнего образца из шерсти марсианской овцы – вдвое теплее альпаки.

«Даже не собираюсь оправдываться!» Но, глянув на Елену внимательнее, Карл Вильгельмович устыдился своего торжествующего великолепия. Куда ей спрятать лицо со следами недосыпа? Шапку из белого, а не из голубого полярного песца? Тощие подметки на модных с виду сапогах – как раз по доступной профессорскому карману цене?

Почему в следственном изоляторе это не имело значения? Наверное, потому что не имело и смысла.

Она никогда не носила ничего дороже серебра и кристаллов. А он даже Варьке на совершеннолетие подарил золотые сережки с жемчугом – не выращенным на подводной ферме, а добытым последними косоглазыми ныряльщиками со дна Японского моря. Его семья ела настоящие продукты – «с земли», а Мут[2] стоял в кухне для блезиру. Алекс мог пригласить девушку в настоящий ресторан с поваром – таких всего на земле осталось человек двести – и заказать шато-нуар 1826 года разлива из подвалов князя Голицына, словно революции и войны пронеслись где-то высоко-высоко над головой.

А его дама… Он открыл дверцу машины и измерил ногой глубину бирюзовой лужи, в которую превращали снег реагенты. Хороший яловый сапог был испорчен. «Зря Государь помиловал мэра Собакина. Я бы ему этих реагентов…»

– Я по поводу музыкальных стержней, – как можно более независимым тоном произнесла Елена. – Вы могли бы мне пообещать не слушать?

Да она из него веревки вьет!

– Я, со своей стороны, возьму обязательство не прикасаться…

– Почему? – Кройстдорф насупился. – Они же вытянули нас из большой беды. И было бы логично…

– Биологические ритмы – дело глубоко частное. Интимное. Слушая эту мелодию, мы легко можем увлечься друг другом.

«Ну и на здоровье», – чуть не сказал Алекс.

Елена подняла на него умоляющий взгляд.

– Мы принадлежим к разным этажам жизни. Если бы не экстремальные обстоятельства, мы бы не встретились. Теперь все закончилось, и я хочу остаться там, где есть. – Она помедлила. – Мне не нравится ваш мир.

– А я вам нравлюсь? – прямо спросил он, глядя в ее несчастное растерянное лицо.

– Да, очень. – Честно. Минуты не колебалась. – Но все, с чем вы живете, кроме Варвары, конечно, мне не по душе.

«Да кому ж по душе? – возразил Карл Вильгельмович. – Государь сколько раз жаловался. Ни одного живого лица нет».

– Забудем, – попросила Елена. – Меня устраивает моя жизнь.

«А меня моя нет!» – чуть не заорал Алекс, но сдержался. Он не любил складывать оружие: мало ли что она сегодня сказала! Поэтому, досадуя на упрямство госпожи Кореневой, Кройстдорф проводил ее до кафедры, где поверг присутствующих в трепет одним своим явлением и грозным видом. На прощание пожал, а не поцеловал, как хотелось бы, ей руку. Что вовсе не было лишним, если учесть факт увоза лекторши прямо из университета двумя жандармскими чинами в голубых мундирах. Теперь он возвращал краденое и подтверждал полную благонадежность.

После чего Карл Вильгельмович посчитал своим долгом засвидетельствовать почтение ректору университета, депутату Думы и члену Государственного Совета, лицу знакомому, хотя вовсе не приятному.

Гаррик Шалович Леденец принадлежал к числу встревоженных, обеспокоенных граждан, печальников о судьбе России, вразумляющих царя на реформы. Что раздражало и царя, и тех, кто стоял рядом. Ближний круг тесен. Лишнего тут не надо. Гаррик же Шалович ловил на лету каждый взгляд самодержца и преданно ненавидел тех, с кем император обменивался этими взглядами. Он вечно писал письма, выражал негодование по поводу недавно принятых законов и горой стоял за пресловутое разделение властей.

Кройстдорф ничего не понимал в философской сути всеобщего голосования через голову парламента, но считал его удобным.

«Нет, нет и нет!» Карл Вильгельмович помнил то заседание Государственного Совета, на котором решался вопрос. Леденец примкнул к тем, кто сгрудился против «голосов снизу». «Нас сметут, как волной, мнениями этого быдла!»

Хорошо, что он говорил в кулуарах. Государь польского слова не терпел и к своему народу не применял, хотя и считал любое заигрывание с толпой опасным. «Это на улице они сбиваются в массы, – пояснял Максим Максимович. – Людей не видать. И управляются все спинным мозгом. Бери их голыми руками и бросай хоть на штурм Зимнего, хоть под танки, хоть в космос без скафандров. – Царь долго сморкался, основательностью этого занятия подтверждая свои мысли. – А у себя дома каждый человек отделен. Десять раз отмеряет, а потом отрежет. Потому и не страшно опрашивать».

«Вы сметаете тонкий слой образованных, по-европейски мыслящих людей, готовых давать советы по управлению страной, – вещал Леденец, – голосами из низов, которые понятное дело что поддерживают».

Что? Это пока оставалось загадкой. Никто – ни Дума, ни министерства, ни Государь – не знали, чего именно хотят подданные. Темная неповоротливая толща, из которой, по ощущениям многих, всегда исходила угроза.

«Наши советники полагают, что там сидит Пугачев на Разине и Нестором Махно погоняют, – возмущался Макс. – Что понятно, если вспомнить революцию. Но у нас третье поколение с высшим образованием. И совершенно естественно, что они хотят участвовать в законодательстве напрямую! – Царь ходил по кабинету и ораторствовал перед другом совершенно спокойно, зная, что лишние слова не попадут за дверь. – Вот где у меня думцы, – он провел ребром ладони по горлу. – Чванятся не пойми почему. Удавка!»

Уже поэтому никакой близости между Государем и Леденцом быть не могло. Но, как видно, Гаррику Шаловичу очень хотелось. Он бы дорого дал, чтобы лить императору в уши то, что молол на заседаниях Совета. Такие, как Кройстдорф, не давали. Визит вежливости шефа безопасности не мог вызвать у Леденца большой радости. Но Алекс еще лет десять назад усилием воли разучился смущаться, как и замечать чужое недовольство на счет собственной персоны. Что ему, человеку впечатлительному и горячему, далось нелегко.

– Гаррик Шалович, – приветствовал он Леденца с самым дружеским видом. – Мы тут похитили у вас одну достойную лекторшу, так вот, я сегодня имел честь ее вернуть.

Ректор поморщился. Манера безопасности действовать, никого не предупреждая, давно стояла у всех чинов министерского ранга поперек горла.

– Надеюсь, что вы оформили все надлежащие документы?

«Еще бы!» Кройстдорф открыл персональник. Перевел пачку с требуемыми бланками на адрес ректора и приложил палец к экрану, подтверждая свою подпись.

– Мне очень жаль.

«Вообще не жаль. Даже напротив».

– Надеюсь, наше невольное вмешательство в мирный процесс обучения юношества не имело катастрофических последствий?

Ректор сглотнул.

– Вряд ли это возможно. У нас множество первоклассных лекторов, которым можно поручить вести занятия за госпожу Кореневу. Ее часы уже перераспределены. Деканат изменил расписание. Думаю, в услугах этого специалиста университет больше не нуждается.

Карл Вильгельмович опешил.

– Вы удивлены? – со скрытым торжеством заявил Леденец. – Странно. Мы не можем держать на должности человека, причастного к покушению на императора. Ее родственные связи тоже…

Алекс вскипел. Каждый будет корчить из себя законоведа и на свой лад гнуть правовые нормы! Ведь не Государь, не Генеральный прокурор, не он, многогрешный, а чинуша без должных полномочий рвется закручивать гайки.

– Это самодеятельность, – вслух произнес Кройстдорф. – Ни у высочайшего лица, ни у безопасности больше нет к госпоже Кореневой вопросов. Она должна немедленно вернуться к исполнению своих служебных обязанностей.

Леденец откинулся в кресле и скрестил пальцы.

– А вот это уже решать мне. В моем учреждении я остаюсь главой. И у меня есть вопросы.

Леденец повернул к Карлу Вильгельмовичу экран своего персональника, открыл одну из папок и вывел содержимое на голографическую панель перед носом у шефа безопасности.

– Это письма, которые мне пришли, когда вы держали Кореневу в тюрьме.

– В следственном изоляторе, – поправил Кройстдорф, всей ладонью проматывая нарочито увеличенные перед ним файлы.

Связи с братом и женихом в Лондоне. Резкие высказывания в адрес администрации университета. Критика политики информационных фильтров. «Ну это зря». Поддержка прав «чубак». Ни одной подписи.

– Как видите, нам есть чем быть недовольными. Сигналы с мест…

Кройстдорф аккуратно перенес всю папку к себе в персональник и язвительно осведомился:

– Анонимками балуетесь?

Леденец слишком поздно осознал свой промах.

– Я только сохранил поступившие письма. Разве это преступление?

Шеф безопасности надел самую холодную из своих масок.

– Не только принимать, но и хранить неподписанные доносы, по нашему кодексу, уголовно наказуемое деяние. – Кройстдорф был горд тем, что именно его ведомство еще в начале XIX века прекратило принимать от граждан подметные письма. Прошло сто лет, и после революции практика восстановилась. Только с падением советского режима… – Сомневаетесь в моей способности донести информацию до Государя?

Леденец подскочил в кресле.

– Конечно, я мог бы закрыть глаза. – Карл Вильгельмович вальяжно потянулся, а потом резко выпрямился. – Но вы немедленно восстановите госпожу Кореневу.

Ректор покатал желваки. Да плевать ему на Кореневу. Не удалось окоротить шефа безопасности!

– Я подпишу приказ о восстановлении, – раздумчиво молвил Гаррик Шалович, – но вы, в свою очередь, по всей форме извинитесь перед факультетом за то, что ваше ведомство осмелилось задержать одного из лучших лекторов. Университетскую автономию еще никто не отменял. Самоуправляемая преподавательская община требует уважения…

Карл Вильгельмович хмыкнул, но поднял обе ладони кверху.

– Согласен. – Он быстро набрал извинение в персональнике и бросил на голографическую панель ректору.

Леденец с удовольствием потер пухлые ладошки. Ему таки удалось подчеркнуть статус своего заведения и унизить выскочку Кройстдорфа. Пусть помнит! Что до Кореневой, то бог с ней, слишком мелкая сошка. Гаррик Шалович даже не заметил, как холодно и цепко блеснули глаза шефа безопасности. Алекс не любил гадить людям, но некоторые так и нарываются.

На кафедре Елена узнала новости. Ее отстранили от чтения лекций. Часы, а с ними и жалованье, распределили между другими преподавателями. Чего и следовало ожидать.

Обидно, но предсказуемо.

Явление шефа безопасности, конечно, на минуту всколыхнуло сонный мирок научного центра. Но круги на воде быстро изгладились, загашенные зеленой ряской. Только муть поднялась и осела.

«Что же делать?» – Коренева намеревалась идти в ректорат, пробиваться к Леденцу, требовать своего кровного. Уже было пошла, хлопнув дверью. Как вдруг в коридоре первого административного корпуса столкнулась с человеком, болезненно знакомым по заново пережитым лондонским воспоминаниям.

Ей навстречу шел невысокий подтянутый джентльмен с подвижным лицом и неприятной манерой поминутно растягивать рот, обнажая все 32 зуба неестественной фарфоровой белизны. Назвать эту гримасу улыбкой язык не поворачивался, потому что в улыбке участвует все лицо. А у встреченного типа нижняя челюсть жила своей отдельной жизнью, как бывает с куклами на веревочках.

Незнакомец тоже узнал Кореневу и отчего-то заулыбался еще шире.

– Елена Николаевна, – начал он по-английски. – Позвольте представиться. Вы меня не знаете, но я близкий друг вашего брата. Ну и жениха, разумеется.

Елена напряглась. Вот где она видела это лицо! Он подходил к Осендовскому в Вестминстере.

– Чарльз Поджетти, креативный менеджер и лектор. Моя задача – мотивация людей, в данном случае студентов, к достижению целей. Все хотят преуспеть в жизни. Я этому учу.

Коренева продолжала в упор рассматривать Вестминстерское привидение. Оно, видимо, решило, что его плохо слышат или понимают.

– Меня пригласило руководство университета и лично Гаррик Шалович, чтобы мотивировать ваших студентов к дальнейшему росту над собой.

– И что должно стать результатом этого роста? – не без опаски осведомилась Елена. – Толпа господ Осендовских?

Поджетти сощурился.

– Вы очень непростая женщина, мисс Коренева, – произнес он. – Я заметил это еще в Лондоне.

– Чтобы это заметить, надо было наблюдать за мной, – холодно отрезала Елена, – потому что напрямую мы нигде не встречались. Значит, следили?

– О, – огорчился Поджетти, – следят у вас. У нас пребывают в курсе дела. Не будем употреблять сильных выражений… Мы можем поговорить?

– Да, – ответила Елена, хотя ей вовсе не хотелось беседовать с этим типом. – Можем пойти на кафедру. Можем… – она повела глазами в сторону жестких кожаных диванов под пальмами в кадках.

– Лучше здесь, – согласился Поджетти, – подальше от чужих глаз и у всех на виду.

Профессорша хранила холод первых минут разговора. Это явно не нравилось собеседнику, и он уже несколько раз старался перекинуть между ними мостики.

– Я читал ваш блог про «чубак». Остро. Ярко. Ваш брат прав: вы отличный журналист.

– Это не так, – покачала головой Коренева. – Я кабинетный ученый. И кабинетный же писатель. Терпеть не могу ругани на сайте.

– Тем не менее, – Поджетти перешел к самому главному, – я уполномочен сделать вам предложение. Судя по всему, вы в беде?

Елена подняла брови.

– Не стоит разыгрывать неведение. Ваша должность под вопросом. А я могу все уладить…

«Все уладить нельзя», – подумала молодая женщина, машинально взявшись за серебряный стержень, висевший на цепочке у нее под одеждой. Собеседник не заметил этого движения.

– Я хочу предложить вам переориентировать блог. Оставить «чубак». Что за детство? Есть серьезные темы. Посягательство на основы парламентского строя. Принадлежность Япета. Ведь Россия владеет им на основании очень спорного договора.

Да, когда в 2085 году происходил раздел спутников Сатурна между сильнейшими державами, мы сначала получили Цереру, где не прекращались кислотные дожди, и сумели выменять ее у англичан на Япет, предоставив им на 50 лет бесплатное право разработки четверти шельфа, буквально фонтанировавшего нефтью.

Срок прошел, еще несколько лет правительство чесались, и только нынешний император вернул изрядно выдоенный уже сегмент. Тогда-то в прессе и начались разговоры: по праву ли Россия владеет Япетом? Отдать англичанам – не отдавать? Правда, договор был о полном владении. Но соотечественников легко поддеть на крючок абстрактной справедливости. Словом, вести блоговую бодягу можно было до бесконечности.

– Зачем вам? – удивилась Елена.

– Моя страна заинтересована в возвращении Япета, – не стал выкручиваться Поджетти. – Нам хотелось бы, чтобы и часть общественного мнения в России также выступала на нашей стороне.

Елена была противницей возвращения спутника и едва сдержалась.

– Мы не оставим вас ни помощью, ни гонорарами, – вкрадчиво продолжал Поджетти. – Ваш жених не имеет причины жаловаться. Для начала мы просто восстановим вас в должности. Поверьте, подобные рычаги у нас имеются.

Коренева закусила губу. Она не знала, что Карл Вильгельмович уже все устроил. А если бы и знала… Поджетти предлагал ей примерно то же, что и Ян в Лондоне. Тогда она отказалась, и что из этого вышло? Загремела в следственный изолятор.

– Чтобы вам легче было решиться, – сказал англичанин, – напомню: ваши книги по ранней империи могли бы быть переведены в Альянсе. А это хорошие деньги. Вы обеспечили бы себе независимость.

Сладкое слово! Хорошо просто жить на гонорары, не кланяться начальству…

– Только, – улыбнулся Поджетти, – вы пишете об империи как о золотом веке России. Наш читатель этого не примет. Все то же, но с ноткой осуждения окажется очень уместно…

Елена глянула на собеседника колко и насмешливо:

– А почему вы ни секунды не сомневаетесь, что я не донесу?

Англичанин сглотнул и снова улыбнулся.

– Ваши соотечественники считают это подлостью. А вы чтите национальные предрассудки.

Откладывать дела вдаль Карл Вильгельмович не любил. Конечно, месть – такое блюдо, которое подают холодным. Но некоторые сведения имеют тенденцию остывать. Тогда они бесполезны.

Заседание Государственного Совета было назначено на четверг. В другое время советников можно было опросить и дистанционно. Но ситуация сложилась аховая. После истории с императорским телепортом все боялись. Были перекрыты иностранные порталы. Обычно рабочие потоки свободно двигались по всему земному шару, и много людей из-за «священных рубежей» работали в России. Если кто-то, к примеру, ехал из Самарканда или Бухары, то следовало сначала перебросить себя на одном транспортере к русским порталам, сделать там пересадку и уже направляться на место. Но после покушения границы на замке. Ни туда, ни обратно.

Внутри страны люди распсиховались и в агрегат не лезли. Дороги перегружены, пробки в воздухе на много дней подряд: в антигравах рожали, проводили срочные операции, покойников наименее сознательные выкидывали за борт.

Обычно в городах работали раз в 25 больше, чем жили. Больше миллиона человек вредно собирать на одной площади. Вынесенные за пределы мегаполисов поселки и городки-крошки с вращающимися за солнцем модулями особняков были тысячами разбросаны по карте. Их обитателям требовалось добраться на работу. Только один из сотни делал это успешно. Как машины в воздухе, буксовали экономика, финансы, медицина и срочные политические решения.

Совет собрался именно для того, чтобы дать Государю ценный совет. Хотя устранять последствия теракта предстояло лично Максиму Максимовичу.

– Я пройду через телепорт снова. Все увидят, что это безопасно, и проблема мало-помалу рассосется.

– Искомую программу уже вытащили, – доложил Кройстдорф. – Она сумела наплодить с десяток своих клонов. Их мы тоже изъяли.

Если бы на сем все закончилось! Но набежали текущие проблемы. Причем Государь, у которого явно перепутались в голове провода, не мог соразмерить их важность. Все они казались ему первостепенными. По любому поводу он кипятился и готов был сорваться. Присутствующие переглядывались.

Первым в списке стоял вопрос о переименовании кораблей. Прежде каждому из них давалось имя, начинавшееся с буквы, на которую называлось море приписки. Например, на Балтике несли вахту миноносец «Бодрый», ракетный крейсер «Боевой», авианосец «Бурный». На Северном – «Сердитый», «Суровый», «Старт».

– Мы еле справляемся, придумывая новые названия, – жаловался Макс. – Что дальше? Транспорт снабжения «Скупердяй»? Подводная лодка «Севрюга»? Я уже не говорю о Черном море. Только в прошлом году догадались переименовать сторожевой корабль «Чапаев» в «Чалый». А что будет на Норденшельда? «Носатый»? «Небритый»? – Император обвел присутствующих взглядом. – Предлагаю вернуться к старой традиции называть корабли в честь святых. У нас их всяко больше, чем прилагательных.

Только советники хотели возопреть, развернуть дискуссию, как Максим Максимович бросил:

– Решение принято, – и потерял интерес к первому вопросу.

В таком поведении было что-то демонстративное, и достойные мужи надулись. Ничего удивительного, что на втором вопросе они показали себя во всей красе.

Предоставление компаниям права разработки полезных ископаемых на Япете. Ой, не надо бы сегодня! Однако как с цепи сорвались. Часть членов Совета озвучили нытье экологов. Некоторые помянули возможность переселения на спутник «большеногих». Но внимание Карла Вильгельмовича привлекли не они. Среди названных отечественных корпораций, которые могли бы приступить к бурению: «Братья Пороховщиковы», «Мисука и сын», «Онега-Нерюнгри» – все чаще и чаще мелькала «Шельф-индастри». Все больше и больше членов Совета называли эту компанию, рассуждали о технологических преимуществах, экологической чистоплотности, высоких преференциях, которые именно «Шельф-индастри» готова предоставить государству. Из половины, из 40 % – это очень выгодно!

«Неужели они сумели посулить что-то половине членов Совета? – Кройстдорф разозлился. – Ладно Юлия, легкомысленная, алчная баба! Но эти-то, государственные люди!»

Дело близилось к голосованию. Гипотетически мнения делились поровну. Карл Вильгельмович встал и подошел к креслу Леденца, который минуту назад живописал выгодность выбора «Шельф-индастри». Кройстдорф щелкнул персональником и продемонстрировал Гаррику Шаловичу папку с анонимками.

– Вы будете голосовать против, – веско сказал шеф безопасности. – Сделайте мне приятное.

Не найдя себе места и не пробившись в ректорат, Елена пошла в особняк Дросселей, куда немедленно по звонку Лейды Яковлевны явился и Протопотап.

Добрые старики не знали, куда Кореневу посадить, чем угостить. Оба давно были осведомлены о ее роли в их истории с домом. Но Елену и раньше здесь привечали.

– Душа ты наша, мы чуть дар речи не потеряли, когда тебя забрали эти… душегубы, кромешники, опричники.

Елена взяла профессора за руку.

– Там никого не душат, не швыряют в застенок, не выбивают показания и… очень хорошо кормят.

Дроссель делано вытаращил глаза.

– Ты еще не в себе. Хорошо, что сразу к нам пришла. Среди своих легче пережить. Я читал: нужно время. Как этот синдром называется, когда похищенные заложники начинают сочувствовать похитителям? Видят в них людей?

– Стокгольмский, – вздохнула Коренева. – Они люди. Во всяком случае, один.

Она попыталась рассказать. В процессе повествования явился протоиерей Соловьев, грузно сел на стул возле двери, тот крякнул, принимая добрую сотню килограммов. Елена была прервана на самом интересном месте: как ей сканировали мозги, как она застряла с женихом на колокольне, как Кройстдорф вернулся за ней.

Про музыку профессорша ничего не сказала. Но Протопотап, кажется, что-то заподозрил.

– Да ты влюбилась, дочка, – заявил он и легонько щелкнул Елену по носу. – Слава богу! А то уж я думал, Осендовский унес твое сердце и теперь у тебя там пусто-пусто, холодно-холодно. – Потом перевел взгляд на Дросселей и авторитетно подтвердил: – Влюбилась. Видите, как придыхает и смущается, когда его имя произносит. К-р-о-й-с-т-д-о-р-ф. Чуть не по буквам.

– Мы с ним слишком похожи, Потап Сергеевич, – со вздохом проговорила Елена.

Протоиерей погрозил ей пальцем.

– Не обольщайся. Это другой человек. Отдельный от тебя. Если и есть что общее, то разного все равно больше. Узнавание нужно.

– Да не увижу я его больше, – разозлилась Елена.

– Не зарекайся. – Протопотап опять повернулся к Дросселям, рядком сидевшим на диване и в изумлении слушавшим историю про Золушку, которая сама прятала башмачок в фартуке. – Он ведь не на том свете. Понадобишься – найдет.

Старики согласно закивали: не тужи, девочка, все образуется.

– А я вот в Сибирь собираюсь, – проговорил священник, утвердив здоровенную лапищу на плече Елены. – Проповедовать среди «чубак». Убедила ты меня, что они люди.

Коренева встрепенулась. Значит, появится новый настоятель храма.

– Как же я буду исповедоваться?

– Дистанционно, – отрезал Соловьев. – Я никого из вас не бросаю. Но причащаться извольте к моему преемнику. Это только вживую делается.

– А мне сейчас надо посоветоваться, – выпалила Елена.

– Советуйся, – кивнул батюшка. – Дросселей, надеюсь, не боишься?

Коренева покачала головой и рассказала про Поджетти.

– Я думала, что это итальянская фамилия, – удивилась Лейда Яковлевна.

– У них теперь кто только ни живет, – ответил муж. – Так он шпион? – Глаза старика сделались насмешливыми. В иностранных резидентов он не верил.

Коренева тоже… до последнего времени.

– Вот тебе и повод позвонить, – задумчиво сообщил Протопатап.

– Выйдет вроде доноса.

– Скажи Варьке. – Соловьев всегда умел придумать способ.

Предложение показалось Кореневой дельным. Однако говорить напрямую она не хотела, поэтому пригласила мадемуазель Волкову прогуляться в университетском парке и привела ее на лекцию креативного менеджера.

– Вы хотите, чтобы я обрела цель в жизни? – насмешливо осведомилась Варвара, которая перед этим всю дорогу исповедовалась Елене в своих чувствах к Ландау. Очевидным образом девушке не с кем было поделиться, а отца она запоздало побаивалась: вдруг Васе что-то будет на работе? – Елена Николаевна, я уже мотивирована дальше некуда. Вашу злополучную программу, как зуб, тащили. Защиту пытаемся придумать… Да еще Топтыгин, который считает меня романтичной!

– Ты очень романтична, – возразила Елена. – И чувствительна в глубине души. Иначе не стала бы надевать на себя такую броню.

Варька хмыкнула, но была польщена.

– Так на что я должна смотреть?

– На лектора.

Мадемуазель Волкова прищурилась.

– Ну, Поджетти.

– Не помнишь? Ах да, ты его даже не видела в моих лондонских картинках. Только твой отец и те два доктора.

– Подождите. Вы что хотите сказать? Помню я его на мониторе среди физиономий из МИ-6. Леонтий Васильевич разбирается. – Барышня вплеснула руками. – Елена Николаевна, какая вы старомодная! Прямо сказать не могли? Ну да, он резидент и уже несколько месяцев пытается всех кругом окучить.

– Почему же его не арестуют? – опешила Коренева.

– Выявленный агент – большая ценность, – снисходительно пояснила Варька. – Его не хватают, а наблюдают, куда он приведет.

– Тогда и о моем разговоре с ним…

– Ваш отказ всех очень впечатлил, – девушка лукаво заулыбалась, – особенно моего отца.

Доктор Блехер сразу очень приглянулся патриарху: смущается, но знает много. Фунт меньше: гонор через край. О том, нравится ли он сам, Божий человек никогда не заботился. Что до врачей, то их собеседник порадовал, сразу перейдя на медицинский жаргон, унаследованный от родителей. И вообще, после того как полвека назад в приказном порядке было решено, что у Церкви и науки нет противоречий – мир творение Божье, а люди его познают, – многим полегчало.

– Если принять во внимание тот факт, что клеточная решетка воды изменяется под воздействием звука, – рассуждал Блехер, – а Его Величество проявляет чувствительность именно к пению монастырского хора, то надо попробовать…

Оставался один вопрос, как убедить императора подвергнуться испытанию. В субботу Карл Вильгельмович с непроницаемым выражением лица вошел в Малахитовый кабинет Государя.

– Ваше Величество, – начал он, – человек на восемьдесят процентов состоит из воды.

Сидевший за столом Макс заржал.

– Мне уже доложили.

Кройстдорф смутился.

– А металлы при нагревании расширяются, – заговорщически понизив голос, сообщил император. – Вы об этом хотели со мной поговорить?

Он был в хорошем расположении духа. Как вернулся из монастыря – начал работать. Дела шли.

– Смысл такой… – Кройстдорф помял подбородок, а потом очень быстро, зажевывая подробности, вывалил на друга историю музыки и мозгов. – Недурно было бы использовать собственных неврологов, раз казна платит за их исследования… Патриарх одобрил.

– Ну раз так, – пожал плечами Государь. – Врачей надо слушаться. Я готов.

Карлу Вильгельмовичу казалось, что все пройдет труднее.

В Институте неврологии уже устали принимать высокопоставленных пациентов. Блехер, как всегда, переживал и готов был опутать Максима Максимовича всеми имеющимися проводами. Мелодию записали быстро. И снова все ожидали, что услышат нечто вроде: «Сильный, державный» или «Тебе Бога хвалим». А услышали рок-н-рольные и блюзовые композиции, выдуваемые тромбоном в произвольном порядке. Попурри. Да такое, что ноги сами шли в пляс.

Впору было задуматься, как такой веселый человек напускает на себя непроницаемую суровость, не вредно ли? Но Блехер обратил внимание на пронзительную ноту: среди немыслимой какофонии труба силилась, но не могла вывести соло.

– Что это за мелодия?

Кройстдорфу не надо было напоминать. На каждом балу играли.

– Вальс «Белых роз», под который Его Величество впервые танцевал с императрицей в Берлине.

Блехер думал с минуту, а потом просиял.

– Поищите в наших фондах, – потребовал он у знакомой рыженькой ассистентки. – Можете убрать трубу из записи императора? – Девушка кивала. – И наложите на это место правильную музыку.

Она возилась минут двадцать. Доктора и развлекаемые ими посетители устали ждать.

– И что? – очень скептически осведомился Максим Максимович.

Ему дали послушать на четырех дорожках, потом на шестнадцати. Хотели больше не усложнять, но Государь выбрал именно тридцать две, еще досадуя на примитивность аппаратуры.

– Это ли не доказательство, что у миропомазанных в голове больше каналов, чем у нас с вами? – спросил шеф безопасности.

Врачи переглянулись.

– Может, человек просто музыку любит, – сказал Фунт. – Разбирается.

Карл Вильгельмович второй час таскался за прекрасной графиней Ливен – да-да, они помирились, а что делать-то? – по Торговым рядам напротив Красной площади, и любовался то на стеклянный потолок, то на фонтан, пока Юлия выбирала меха.

Роботы-модели с перестраивающейся под клиента фигурой демонстрировали ей то куртку из снежного барса, то огненно-рыжий топ с лисьими хвостами до полу, то шубу-ротонду из диких соболей. Графиня примеряла все это уйму времени и каждый раз, появляясь из гардеробной, требовала восхищения.

Алекс изнывал. Лучше бы он отправился с Аськой и Марусей в «Мюр и Мюрелиз» – так именовали «Детский мир», потому что всем казалось красивым старинное название: точно котенок под елкой шебуршит лапками по пакетам с подарками, рвет коготками оберточную бумагу и вот-вот уронит дерево, разбив шары.

Там, по крайней мере, и девчонкам радостно, и ему не скучно. Говорящие куклы, выше их. Динозавры с ходилкой и рычалкой. Железная дорога с крошечными человечками, которые сами загружаются и выгружаются, выгуливают собак, бегают от полицейского с пакетом и дубинкой, требующего прибрать за питомцами. Прикольно!

А тут сиди и смотри, как одна и та же женщина появляется в разных мехах. На его взгляд, лучше наоборот: пусть шкура будет одна, а бабы разные. Но нет! Юлия никогда ничего не покупала, предварительно не перемерив полмагазина и не доведя продавца до белого каления – пусть знают свое место! Подчеркивать превосходство для нее было так же важно, как и сам выбор подарка. Дома графиня была окружена только живыми слугами – редкое и дорогое удовольствие, – существовавшими исключительно для того, чтобы молча сносить ее выкрутасы. В подобные минуты Кройстдорф чувствовал себя одним из этого бесконечного штата. Молчи и слушай.

Правда, Карл Вильгельмович не приползал со шнурком от «Звезды Япета» в зубах. Да и сам камень, по его настоянию, графине пришлось отдать. Однако заплатить за отказ от игрушки предстояло дорого. Влачась по меховым рядам, шеф безопасности понимал, что платит сию минуту, не только деньгами, но и временем, нервами… Пускай раскошеливается, если хочет быть с ней. Тут вставал главный вопрос: хочет ли? Конечно, Рождество в одиночестве – тяжелое испытание, он не мальчик. Да и статус требует…

Юлия наконец выбрала горностаевую накидку с разрезами. Кройстдорф поплелся к аппарату для приема кредиток. По дороге справа возвышалась витрина для украшений из кристаллов. Ливен туда и не посмотрела бы. Но сегодня в ней представляли нечто особенное – перстень Снежной Королевы – витая, как узор на морозном стекле, оправа с мириадами хрусталиков, ограненных бриллиантовой крошкой. Ярко-синий продолговатый камень – прозрачный, как зимнее небо вдали от города, над ночной дорогой. Стоит дороже, чем белое золото с сапфирами, еще раз доказывая, что по-настоящему ценится только работа.

– Ручная огранка, – затараторила продавец, – для очень разборчивых клиентов. Конечно, не всякому по карману. Один экземпляр.

Алекс сразу представил перстень на руке Елены. «Интересно, какой у нее размер? Вроде не должно падать».

– Ты скоро?

Он закрыл витрину спиной, чтобы прекрасная графиня не заметила истинного шедевра, и кивнул продавцу. Дошел-таки до аппарата и чуть не опустошил карточку. Меха-то недешевы, а уж заветное рождественское чудо – тем более.

Теперь предстояло ломать голову, как передать? И что почувствует Коренева, вскрыв коробочку? Вернет? Или есть надежда?

Долго мучиться дилеммой не пришлось. Музыкальная метаморфоза «Фобии мадам Фи-фи» ждала в Большом театре. Смотрят все, значит, положено. Дождавшись большого императорского выезда, Кройстдорф взял свою даму в ложу и поминутно отлучался к августейшей чете.

– Да сядьте вы уже здесь, – сказала ему императрица. – Слепой заметит, что вам с графиней Ливен тесно в одной ложе.

Добрая Татьяна Федоровна, урожденная принцесса Гессен-Баденская, умела, если надо, резать правду. А в отношении Юлии считала такое поведение своим долгом. Ну не нравилась эта дама царской семье!

Что поделать, если они с Максом предпочитали первую жену Кройстдорфа. Командор Анастасия Волкова умела держать себя. Без подобострастия, без фамильярности – редкое качество. «А эта… вот уж кто выскочка!»

В чувствах императрицы было много женского. Маленького роста, далеко не красавица, она принадлежала к типу дам, согревающих душу. Недаром Государь так дорожил ею. Ливен же при всей своей красоте душу холостила. Ее многие недолюбливали. А вот Татьяну Федоровну обожали до восторга. Едва ли не так же сильно, как императора. Что греха таить, в преданности Максиму Максимовичу у подданных была изрядная доля преданности лично ей.

– Чего вы мотаетесь? – Царица поймала шефа безопасности за рукав. Сядьте и сделайте вид, будто беседуете с нами. Она не посмеет предъявить к вам претензии.

«Еще как посмеет!» – подумал Карл Вильгельмович.

В это время в партере на второй ряд с краю сели две дамы. В связи с императорским выездом следовало являться при параде. Если не платье в пол, то хотя бы нечто дорогое, феерическое, захватывающее. Одна и была одета, как маленький принц. Вторая – это надо же догадаться – джинс с кружевным гипюром по всему полю широкого отложного воротника и по подолу юбки. Татьяна Федоровна немедленно навела резкость театральных линз. Изысканно – на заметку.

Она видела, что и Кройтсдорф смотрит в ту же сторону. Но его явно интересовали не туалеты.

– Куда вы уставились?

Карл Вильгельмович не слышал.

Елена вместе с Галей Резвой занимали свои места. Им тоже хотелось на «Мадам Фи-фи», билеты были куплены еще за полгода до события и стоили четырехмесячного жалованья. Но надо же сделать себе подарок к празднику!

Неожиданный бонус – приезд августейшей фамилии и высших лиц двора – совсем не обрадовал Кореневу. Пока Галя с интересом рассматривала императорскую ложу, ее соседка даже не повернула головы. Это могло бы выглядеть невежливо, если бы Карл Вильгельмович не чувствовал, что ей стыдно, до сих пор стыдно за случившееся в телепорте и она готова сквозь землю провалиться, только бы не видеть царя.

Кроме того, Елена панически боялась разглядеть среди гостей его самого. Гордого, малодоступного, при всем параде орденов и восседающего рядом с красивейшей дамой в театре.

Кажется, она даже захотела уйти. Что-то сказала подруге. Та удивленно воззрилась на нее и замахала руками.

– Простите, Ваше Величество, – произнес Кройстдорф, – мне надо ненадолго покинуть вас.

Татьяна Федоровна с сожалением вздохнула. Ей казалось, что шеф безопасности направится в свою ложу.

– Только помните, о чем мы с вами договаривались, – кивнула она. – Я не хочу ни знать, ни видеть ее ближе.

Кройстдорф поклонился. Императрица боится, что стоит ему представить Юлию августейшей чете, и та преуспеет в своих шашнях. Государь и сам не заметит, как не устоит в добродетели. Что ж, она права, такие пантеры, как Ливен, опасны. А Максим Максимович хоть и самодержец пятой части суши, все же человек, следовательно, себя может удержать не всегда.

Все эти заботливые мысли должны были пронестись в голове у шефа безопасности, но он думал о другом: пока горит свет и не началось действие, добраться до партера. Поздороваться хоть.

Алекс сбежал вниз по лестнице, врезался на первом ярусе в неподатливую толпу, першую с разных сторон и закручивавшуюся в водовороты. Наконец пробился в зал. Адъютанты не поспевали за ним.

Татьяна Федоровна с удивлением увидела его среди кресел партера и даже перегнулась через бортик – естественное человеческое любопытство. Но потом она взяла себя в руки, откинулась к спинке кресла и усилием воли продолжила подкручивать резкость в мягких линзах глаз. До сего момента они фокусировались на сцене и были настроены на темноту. Теперь предстояло при свете увидеть нечто более интересное, чем мадам Фи-фи, гонявшаяся по подмосткам за улетающей палаткой – символом быстро преходящей молодости. Чушь какая-то!

Вот Кройстдорф – это любопытно. Царица даже подергала бы Макса за рукав, если бы тот не беседовал с министром финансов. «Нудный старикашка! Ну уходи, уходи! Самое интересное пропустим!»

Алекс тем временем уже преодолел несколько рядов кресел и очутился прямо напротив Кореневой.

– Ой, – сказала Галя, когда шеф безопасности возник прямо рядом с ними. – Елена, тебя опять пришли…

– Простите, сударыня. – Все красноречие Кройстдорфа куда-то подевалось. – Я просто хотел засвидетельствовать вам…

Елена встала, плохо соображая, что делает, и продолжая глядеть в пол: только бы не на него!

– Я хотел бы передать небольшой подарок к празднику, – зачастил Алекс. – В качестве извинения за причиненные неудобства.

– Зачем? – Ее слова плохо гармонировали с действиями, потому что стоило ему достать из кармана коробочку в прозрачной обертке с лентой – не специально взял, просто не вынимал, – как она схватила сверточек и сжала в кулаке: всему свету не отдам! Но даже не попыталась посмотреть. Щеки Кореневой пылали.

– Я пойду, – протянул Кройстдорф, радуясь тому, что свет начинает гаснуть, давая ему пристойный повод удалиться.

– Да, пожалуйста, – выдавила она и, наконец, подняла на собеседника умоляющие глаза. Уходи скорее! Останься здесь! Дай хоть до руки дотронуться!

Пальцы у обоих были влажными. Зазвучала увертюра. Занавес поехал. Со всех сторон на Алекса зашикали. Ни жив ни мертв он выбрался из зала и сел на кушетку в коридоре. Сил не было, руки вздрагивали, волосы взмокли.

«Чего это я?» – удивился Карл Вильгельмович. Не мальчик. Вести себя надо соответственно.

Татьяна Федоровна удовлетворенно кивнула собственным мыслям. Макс все еще беседовал с министром финансов. «Банный лист!» Картина того, как глупо выглядел шеф безопасности, беседуя с какой-то незнакомой дамой, ускользнула от императора. Но согрела душу императрице. Она поманила министра двора графа Адлерберга.

– Ваш сын Эдик до сих пор влюблен в графиню Ливен?

Тот пожал плечами.

– Да, но ведь эта дама занята. И к чему хорошему может привести подобная связь?

– Надо же, чтобы мальчика кто-то учил, – парировала царица. – А то ваша будущая невестка окажется напугана.

Адлерберг понимающе хмыкнул.

– Передайте от меня, что он может начать атаку. Ему не помешают.

Едва ли граф будет рад такому приказанию, но не сможет и умолчать о словах госпожи. «А нам бы надо отвлечь эту стерву», – в разговорах с собой Татьяна Федоровна не стеснялась. Слишком близко от ее собственного счастья плавала зубастая щука. Да и Кройстдорфа жаль. Порвал бы сети. Да что-то мешает. Вряд ли бесхарактерность!

За день до этого Алекс откровенно скулил на кухне, жалуясь дочери на причины отказа Елены принимать его ухаживания. Де, высокий статус, другой мир…

– Удивила! – Мадемуазель Волкова не нашла слов. – Мне твое положение тоже не нравится. – Она родилась еще до того, как отец стал тем, кем стал, и на дух не переносила ни манеру общения, ни людей из высоких сфер. – Судя по твоим словам, и Государю такая ботва в горло не лезет. Хотя он-то появился на свет с золотой ложкой в заднице!

– Варвара! – Отец не мог не одернуть, но быстро смягчился. – Макс не должен был стать наследником, его все это тяготит, понимаешь?

– Я-то понимаю, – кивнула Варька. – А ты? Коренева не хочет, чтобы над ней смеялись. Она может быть во всех отношениях лучше, красивее, умнее, воспитаннее твоей Фифы Ливен, но для той останется выскочкой. Я права?

Карл Вильгельмович вздохнул.

– Она ученый мирового уровня. А эти твари будут воспринимать ее как прачку.

– Тебе не кажется, что она просто боится? – спросил отец. – Ей уютен ее мирок, и ради меня она его не покинет.

Варька с минуту смотрела на него не мигая.

– А ты ради нее? Мог бы все оставить?

– А почему это я должен… – Карл Вильгельмович так бы не рассердился, если бы сам не задавал себе этот вопрос. – Я много работал, чтобы достичь своего положения. Если бы речь шла о твоей матери, я бы все бросил, не колеблясь.

Варька заулыбалась: ей было приятно. В дверях появились близнецы Аська и Маруся. Им стало любопытно, о чем говорят взрослые ночью, без них. Опять ругаются? Вроде непохоже. Девчонки вытащили шарька из-под буфета и, взобравшись на стулья, положили себе на колени так, чтобы каждой поровну. Но Асе досталась голова, и Маруся заскандалила.

– Чем ты недовольна? – утешил ее отец. – Смотри, какой у него хвост.

Теперь негодовала Аська.

– Мне только кормить!

– А ей только помет подбирать, – цыкнул Карл Вильгельмович. – Чего проснулись?

Кухонный робот налил девчонкам молока в две глиняные кружки. Кройстдорф смотрел на свое семейство и думал, зачем он сам, с такими приобретениями, нужен очаровательной даме, которая только что избавилась, как от дурного сна, от жениха-злодея?

– Мне все-таки жалко, что вы с Кореневой упускаете такое время, – сказала Варька, – когда нет никаких вопросов и можно просто радоваться друг на друга.

Графиня Ливен тоже видела своего любовника в партере и, прикрыв рот веером, наблюдала за его странным разговором с какой-то парвеню. Потом Кройстдорф вернулся в ложу, сел и уставился на сцену. Юлия наблюдала за ним в глубоком удивлении, но ничего не говорила. Было бы большим преувеличением сказать, что она ревнует. Но и отдавать добычу графиня не собиралась.

Ей захотелось немедленно, в корне пресечь поползновения непрошеной соперницы. Поэтому Юлия встала посреди действия и удалилась в дамскую комнату. Как говорят, попудрить носик. Но до туалетной не дошла, спустилась на первый ярус и, кликнув робота-охранника, велела ему незаметно позвать зрительницу со 2-го ряда, кресло 12. Номера Ливен заметила еще из ложи.

Елена появилась весьма удивленная.

– Нам лучше беседовать там, – Юлия величественным жестом показала на приоткрытую дверь туалетной. – Впрочем, может быть, предпочитаете курительную? Я слышала, люди вашего класса все еще пристрастны к сигаретам.

Елена не переносила запаха табака, и ее покоробил тон графини.

– Где будет угодно, – отозвалась она. – Свидетелей нет ни там, ни там.

Свидетели были, правда, негласные. В меховом боа Ливен вместе с остальными колыхался один волос, не имевший никакого отношения к шкуре шиншиллы. Начиненный электроникой, он был тоньше иглы и гнулся, как ворсинка из щетки для усов. Благодаря этой разработке Кройстдорф мог слышать Юлию хоть на краю света. А если надо, то и видеть, правда со странноватого ракурса.

Карл Вильгельмович установил слежку в целях безопасности, а вовсе не для того, чтобы узнать, есть ли у любовницы кто-то еще. И так ясно, что нет. Он – слишком крупная птица, чтобы им рисковать. Графиня согласилась на «защиту» и теперь вовсе не забыла о ней. Напротив, она хотела, чтобы покровитель слышал разговор и наперед остерегся оскорблять ее.

– Вижу, вы уже нацелились на добычу, – сказала Юлия, чуть только дверь за спиной соперницы закрылась.

Елена выжидающе молчала.

– Я прекрасно поняла, чего вы добиваетесь, – продолжала графиня. – Не слишком ли высоко для вас?

Кройстдорф начал слушать любовницу далеко не сразу. Даже в темноте он глядел на далекое кресло. Ему чудилось, как молодая дама вскрывает его подарок. Как восхищена и потрясена. Только бы на пол не уронила! Тут Алекс заметил, что кресло Ливен пусто. А потом запикал проводок… Юлия могла бы кричать, если бы не настолько презирала соперницу.

– Думаете, что, присвоив его, получите все, что прилагается? Он погуляет и вернется куда положено. – Графиня хлопнула по ноге, словно подзывая собаку.

Видимо, этот жест и взбесил Елену. В ухе у Кройстдорфа послышался щелчок, точно кто-то ударил ладонью о ладонь: Коренева отвесила графине пощечину.

– Он заслуживает большего, – только и сказала она.

Могла ли Юлия перенести подобное? Топот и возня. Разнимать их, что ли? Кройстдорф встал и поспешно вышел из ложи. Не посылать же адъютантов в туалетную! Но и самому как зайти?

Слава богу, Ливен выскочила из дверей, ее волосы стояли дыбом.

– Ты пожалеешь! – выкрикнула она и ринулась прочь.

Следом шеф безопасности увидел Елену. На плече у нее сидел шарек. Бред какой-то! Прекрасная дама выглядела растерянной и сжимала кулак. Что на самом деле произошло, Карл Вильгельмович так никогда и не узнал. Но был уверен, что виноват Герундий.

Кройстдорф завел марсианского шарька уже после ухода старшей дочери – с тоски.

Обычный среднеполосный хорь, ассимилированный возле колонии Тихой, в тамошних лесах мутировал. Его шкурка потеряла полоски и приобрела пятнышки, как у сойки. Правда, хорьки не перестали лазать в курятники, но стали гораздо хитрее. А самое удивительное, их самки взялись откладывать яйца. Простодушные колонисты говорили, что господь покарал зверьков за преследование куриц.

Их сделалось модно держать дома, особенно в богатых апартаментах. Они были преданнее собак, но обожали рыскать по квартире и таскать в норку, где-нибудь под кроватью, мелкие предметы: мотки шерсти, перышки, войлочные стельки, лоскутки, пуговицы, браслеты хозяек, хрустящие пакетики. Из всего этого свивалось уютное гнездышко, где шарьки проводили большую часть дня и страшно негодовали, когда во время уборки их беспокоили пылесосом или тряпкой.

Ночью они неутомимо сновали по комнатам, вытаскивая ленты из мотков и обкусывая стразы с меховых тапочек. Если им удавалось найти нечто круглое – небольшой мяч, клубок для вязания, шарики-релакс, слабо позвякивающие изнутри, даже детские глобусы с подсветкой – они закатывали находку в норку, видимо, полагая, будто это диковинное яйцо, и сворачивались вокруг. С этого момента шарьки чувствовали себя счастливыми, переставали воровать мелочь и выползали из-под дивана только для того, чтобы им почесали за ушком или дали блюдце молока.

Именно этой склонностью и пользовались браконьеры. Они ловили зверьков, разбрасывая по лесу цветные пластиковые шарики. Хорьки обхватывали их лапами и хвостом, впадали в нирвану и отказывались двигаться. Их просто собирали в корзины, как грибы, и отвозили на базу, где сажали в клетки и продавали на шкурки – пятнистый мех весьма ценился. Одно время перебили почти всю популяцию, пока зверьков не занесли в Красную книгу.

Полтора года назад жандармы захватили одну из баз по торговле шарьками и ради смеха послали шефу самого смышленого. Никому и в голову не приходило, что тот оставит хорька. Ну бабе какой-нибудь подарит! Алекс и пытался. Но Юлия как-то особенно не подружилась со зверем. Орала, что тот ворует у нее драгоценности. Пришлось забрать. К нему в руки шарек пошел сразу. Животный магнетизм – женщины и братья наши меньшие очень ценят.

Карл Вильгельмович назвал зверька Герундием и поселил под ванной. Там шарьку показалось влажновато, и он перешел под буфет, время от времени воруя то пастилу, то печеньки из вазочки на столе. Младшие девчонки – Аська и Маруся – его обожали, даже позволяли спать у себя в ногах. Но тот всему на свете предпочитал буфет. «Поближе к кухне, подальше от начальства», – хмыкал Карл Вильгельмович. Его самого Герундий признал хозяином, позволял даже возить себя за хвост. Но Алекс не злоупотреблял.

У Герундия была еще одна склонность, которая и сыграла роковую роль. Шарек обожал лежать на теплом моторе антиграва. Сегодня пришлось кататься дважды. На Старую площадь, в правительство – телепортироваться туда запрещалось. Второй раз в театр. Герундий залез под капот, а выбраться не успел. Верткий и в нужный момент даже плоский, он просто проскользнул в салон и спрятался под креслом. Запах духов Юлии раздражал его чувствительный нос, и он чуть было не вцепился в стройную, обтянутую чулком щиколотку графини.

В театре Герундий побежал гулять по этажам. Обнюхал все углы. Курительная ему не понравилась. Раздевалка – пленила. Там имелось множество потрясающих мелких вещей: шарфы, перчатки, пуговицы, которые можно скусывать с пальто, и венец человеческого гения – мужская шапка-ушанка. Кройстдорф не знал, что его старый «пыжик» давно жил под комодом. Трудно вообразить более уютное гнездышко!

Услышав раздраженный, неприятно знакомый голос и торопливые шаги, зверек спрятался под кушетку с красной обивкой. Мимо прошла Юлия, стуча высоченными каблуками. Герундий уткнул мордочку в пол и накрыл ее лапками.

Следом едва поспевала гневная Елена. Ее хорек не знал, но нос зверька уловил запах хозяина, шедший от коробочки в кармане молодой дамы. И еще один – соленых орешков – из другого кармана.

Запахи повели его вслед за женщинами. Дамская комната пугала: за закрытыми дверцами то и дело шумели водопады растворителей – Герундий опасался унитазов. Кроме того, по кафельному полу скользили коготки. Очень неприятное, суетное место!

Юлия и незнакомая женщина, благоухавшая хозяином, сначала кричали друг на друга. А потом последняя отвесила сопернице пощечину. Та словно оглохла на несколько секунд, помотала головой и бросилась на врага. Вцепилась и начала трясти, как будто хотела добыть орешки.

Герундий решил, что орешки его, и прыгнул ненавистной Юлии на голову, засучил ногами по великолепной прическе, превращая ее в воронье гнездо. Если бы из кармана Елены не выпала коробочка с подарком, не лопнула лента, не покатилось по полу кольцо… он бы вообще не слез. Но блестяшка!

Когда Юлия фурией вылетела в фойе, Герундий, зачарованный перстнем, вцепился в него обеими передними лапками. Елена подошла к зверьку и присела на корточки.

– Отдай пожалуйста, – сказала она так серьезно, словно Герундий мог ее понять. – Ведь это мне подарили.

Коренева протянула ладонь. Зверек обнюхал ее пальцы, они пахли солеными орешками, которыми по приходе на место угостила подругу Галя. Та взяла немного, а остальной пакетик машинально сунула в карман. Герундий склонил голову набок, точно задумался. Ему вообразилось, что орешки дают за блестяшку. Хорошая сделка! Поэтому он дружелюбно положил перстень на ладонь Елены и был сразу вознагражден заветным пакетиком арахиса. А поскольку кто кормит, того и любят, шарек немедленно возлюбил Елену всем сердцем. Залез к ней на плечо и даже не думал трогать прическу.

Так они и вышли навстречу Кройстдорфу, оба в победном настроении.

– Я не могу принять. – Елена разжала кулак с перстнем.

– Уже приняла.

Молодая женщина смутилась. Только теперь до нее дошла вся глубина катастрофы. Чтобы остаться с ним, придется поссориться с половиной знакомых. В ее лесу жандармы не водятся! Ну был бы он хоть капитан межпланетного крейсера. Елена бы еще объяснила своему кругу: «Ладно, братцы, сапог. Купилась на блеск орденов. Красивое, сильное животное!» Но тут интеллект, повернутый против таких, как она.

– Ты наконец поняла? – мягко спросил Алекс.

Утром 14-го император заметно нервничал. Он принял решение сегодня демонстративно пройти через телепорт. С обоих концов агрегата собралась пресса. Новости по всем каналам намеревались показать прыжок первого лица в неизвестность.

Был выбран самый надежный, тысячу раз хоженый маршрут. Из Большого Кремлевского дворца в Москве в Летний сад Санкт-Петербурга. Охрана уже раз двадцать сиганула туда-обратно. Макса облачили в белую рубашку, накрахмаленную до хруста, надели мундир и голубую ленту, точно он собирался не гулять, а встречать послов.

Пришла императрица в платье большого туалета.

– Я с тобой.

– Ни-ни, – запретил муж и повел шеей. – Если что, тебе быть регентом до совершеннолетия Саши.

У старого портала на первом этаже собрались все, кто готовил трансфер. Техническая поддержка, инженеры. Варька с мытыми ушами. Вдали от нее, у самого жерла, папаня при звездах.

Надо же было, чтобы в самый неподходящий момент, когда следует собрать нервы в кулак и ждать неизбежного, императора продолжали рвать на части с документами и решениями. Явился статс-секретарь Модест Терентьевич Корф и, одернув для важности длинный редингот, начал навязшие в зубах рассуждения. Де, парламент высказался против «чубак», а жители империи – за. Законодательный кризис…

А то царь не знает! Максу 35 лет, десять из которых он «за Расею ответчик», сильно и державно тащит телегу по ухабам. Все юридические западни знакомы. И если граждане выразили волю, то проще поменять законодательство, чем разубедить их. Упрямый народ. Точь-в-точь как он сам.

– Сир, всеобщее голосование по данному вопросу едва ли законно. Парламент одобрил пробныеопросы. Пробными, согласно букве закона, они и остаются.

– Есть еще мое слово, – возразил Макс.

Корф покачал головой, всем видом показывая, что случай для вмешательства неудачен.

– Не понимаю самой сути вашего беспокойства. – Император нахмурился. – Законы надо готовить, вопросы формулировать, голоса считать, результаты облекать в юридические термины, согласовывать с имеющимися нормами. Останутся палаты, комитеты, совещательные органы.

– Совещательные, – с укором подчеркнул статс-секретарь.

– При всенародном волеизъявлении я и сам могу принять указ, – заявил Максим Максимович.

– Вряд ли вас поймут, – протянул Корф. – Ведь вы царствуете не только с одобрения своего народа, но и с согласия наиболее могущественных кабинетов.

Это была уже угроза, но император предпочел все обратить в шутку.

– Когда с нами бог, кто против Великого Новгорода?

Статс-секретарь только покачал головой: смеяться изволите, ну-ну.

В дверь кабинета постучали: ждут.

По пути следования до телепорта Макс не мог избавиться от неприятного чувства: а стоит ли начинать, если столько высокопоставленных лиц недовольны? И они ли одни?

Вчера из Института мозга РАН явился директор, доктор Зяблик. Другого бы промурыжили под дверью, а этому, нате, на ладони – аудиенцию. Пред светлые Государевы очи. Надо разобраться с канцелярией, кто и зачем его пустил? Откуда вдруг такое либеральное отношение к одному просителю, в то время как с остальными – тявканье? «Невидимая субординация»?

«Во первых строках» Зяблик живописал пользу вскрытия и хранения у него в ведомстве мозгов гениальных людей. «Извилины считают», – подумал Макс. Оказалось, что многие сознательные граждане завещают свои «умы» науке. Среди них Бородин, Чебышев, Бехтерев, Горький, Маяковский, Эйзенштейн, Ковалевская, Салтыков-Щедрин, Брюсов. Все руководители советской эпохи: Ленин, Сталин, Калинин.

– Жаль, что ваши предки не пожелали…

– Мы не язычники, – отрезал Макс.

– Но ведь это невежество – отдавать свои нервные клетки червям, когда их жаждут изучать, – всплеснул руками Зяблик. – Надеюсь, Ваше Величество…

– Не надейтесь. А у вас там привидения не бродят?

Директор института удивленно уставился на царя.

– Какие привидения?

– Ну те, что отдали свои мозги науке, а потом спохватились.

– Когда потом? – продолжал недоумевать Зяблик. – Вы имеете в виду после жизни?

– После этой жизни, – вздохнул император.

Врач посмотрел на него с жалостью.

– Ближе к цели вашего визита, – попросил Макс.

Зяблик заторопился. Ему просто необходим мозг «чубаки», а Генеральный прокурор требует письменного разрешения верховной власти. Но наука не стоит на месте! Нужно сравнить с человеческим и сделать выводы…

– Разве в лагерях возле Томска нет умерших «большеногих»?

И тут Зяблик удивил царя до невозможности. Прямо-таки потряс.

– Мертвые мозги нам доставляют в требуемом количестве. Но этого недостаточно. Нужно рассмотреть функционирование живого. Кроветоки, капилляры, давление. Словом, все, что можно узнать, только вскрыв черепные коробки взрослых здоровых особей. Желательно обоих полов и их потомства. Требуется проследить возрастные изменения…

– Вы что, фашисты? – искренне возмутился Максим Максимович. – Никаких живых «чубак». Думаете, я подпишу подобное прошение?

– Ради науки, – в свою очередь, не понял директор. Он говорил тоном, каким обычно капризного ребенка заставляют проглотить еще одну ложку каши: за маму, за папу. Но император крутил головой и явно отказывался.

– Да меня после этого собственные подданные на осине вздернут, – громыхнул он. – И будут правы.

Зяблик прищурился.

– Очень прискорбно, что Ваше Величество так плотно объединяет себя с варварской, дикой, темной массой, которую следует вести, направлять и просвещать.

– Никакая она не темная! – вспылил Государь. – Три поколения с высшим образованием.

– Три поколения невежественной религиозной пропаганды со школы, – парировал Зяблик. – Три поколения нравственного отказа от эволюции. Наука в тупике.

– Я бы не сказал. – Макс постучал пальцем по небольшому, с ладонь, устройству персонального телепорта, лежавшему у него на столе. Новая разработка. Возможность переброски в любое место без принимающего устройства, только по координатам. Жаль, что пока можно только одного-двух человек. А вот грузовые потоки, людей, транспорт… Но дело времени.

– Это не наука, а технология, – отрезал Зяблик. – Наука же давно топчется на месте. Ни имплантов в мозг, ни клонирования, ни создания гибридных андроидов. Все это вы запрещаете. Распахните дверь. Россия могла бы сделать шаг вперед, глубокий прорыв, и мы оказались бы первыми.

– Уголовщина какая-то, – покачал головой император. – Мы уже были первыми в аду. Снова не тянет. Возвращайтесь на работу и готовьтесь к проверке. Мне абсолютно непонятно, чем занимается ваш институт.

Когда переходы только начинались, буддисты советовали вступать в телепорт только в благом расположении духа. Тогда на выходе получится счастливый человек. Многие сумасшедшие нарочно прыгали туда-сюда, чтобы обрести прижизненную нирвану.

Все-таки не стоит идти под арку с мрачной рожей и тяжелым сердцем. Макс приблизился к порталу, под ботинками дрогнули стальные пластины пандуса. Пупырчатое железо издало дребезжащий звук. Завибрировало зеркальное свечение. Царь дочитал «Отче наш» и шагнул в полынью.

Почему-то ему казалось, что он проведет в червоточине изрядное время – память битой собаки. Но в реальности Максим Максимович вышел прямо за решеткой Летнего сада. Белые скульптуры были заколочены досками. Дорожки мокры. Снега и в помине нет. Северная столица. Без рюмки коньяка на маршруте – смерть. У Макса была фляжка за голенищем. Он вытащил, глотнул – прямо перед камерами. Вышло отлично, как будто он выдохнул в рукав после пережитого волнения. Через несколько секунд ролик ушел в сеть. Миллионы людей увидели императора, возобновившего привычное транспортное сообщение всех со всеми. В старину, когда на Неве вскрывался лед, Государь должен был отведать первую кружку из реки, чтобы петербуржцы могли пить. Теперь Макс делал примерно то же.

За кованной чугунной преградой собралось человек пятьдесят с плакатами: «Руки прочь от народных избранников», «Вся власть Думе», «Да здравствует парламентаризм!» Их держали бабушки в вязаных беретах и девушки в роговых очках. Была и более брутальная публика, выкрикивавшая в адрес царя: «Калигула!», «Тиран!», «Узурпатор!»

Макс отвернулся. Его маршрут пролегал от домика Петра до Михайловского замка. Два жилища, разделенные полосой голых деревьев, мокрыми аллеями, чвакающими дорожками гравия. Император больше любил одинокие прогулки по нижней аллее Петергофа среди старых лип, под звук ударяющихся о камень волн. Но что поделаешь, сюда так сюда.

Вернувшись к решетке, Максим Максимович снова хлебнул из фляжки и храбро шагнул под арку. Сопровождаемый уже меньшим количеством камер, он очутился дома. Жена немедленно вскочила со стула и бросилась к нему, как будто он вернулся из кругосветного путешествия. Снова съемка, снова софиты. Она чудесно изобразила волнение и счастье от встречи. А на ухо благоверному прошептала:

– Что ты делаешь? Тебе нельзя пить. Прадедушка – алкоголик!

Подумаешь, у него как у всей страны. За три поколения можно подняться до небывалых высот. За три – деградировать. Сколько раз мы поднимались? Столько же, сколько падали.

– А это откуда? – Татьяна Федоровна вытащила из рукава мужа длинный шип.

– Э-э, постойте, мадам! – Карл Вильгельмович успел перехватить платком шип из ее пальцев. К нему подоспел адъютант с аккуратным пластиковым пакетиком, куда странный предмет и был опущен. – Думаю, когда мы его изучим, то найдем поломанную электронику. Даже дико вообразить плевательную трубку в нашем климате. Покушавшийся легко мог скрыться в толпе с плакатами.

Татьяна Федоровна уже совершенно искренне схватила мужа за обе руки.

– Это опасно! Слышишь! Тебе нельзя выходить куда бы то ни было.

Макс отстранил жену.

– Хочешь, чтобы я сидел в углу и вязал носок на Рождество? Милая, я царь и буду ходить куда вздумается. Это они в гостях и живут здесь, пока я позволяю. – Он обернулся к Кройстдорфу. – Демонстрации разрешены. Но проверьте имена всех, кто там стоял. Реальных защитников Думы окажется человек десять, не больше.

«Куда интереснее, кто заплатил остальным, – подумал Карл Вильгельмович. – Кажется, перед Рождеством у меня наметилась командировка».

Можно было и не ехать. Послать уполномоченного следователя, подстегнуть местное отделение, там тоже не дураки сидят. Но Кройстдорф хотел проветриться. Подумать на свободе.

– В общем, вы отправляетесь в Фаль, к прабабушке, – сообщил он Варваре.

– Если я соглашусь, то ты мне должен, – отозвалась та.

У Карла Вильгельмовича была большая семья. Отец служил губернатором в Риге. Мать оставалась при нем – первой леди балтийского взморья. Родовым имением Шлисс-Фаль управляла жившая там престарелая баронесса Амалия фон Кройстдорф, дама сколь строгая, столь же и страстная. У Алекса во многом был ее характер. Она участвовала в лыжных гонках, летала на дельтаплане, снималась для глянцевого журнала «Пятый возраст» в линии моды после восьмидесяти и отчитывала арендаторов за молоко ниже 6 % жирности.

Фаль был экологичным хозяйством, там растили живые овощи на живой земле, выгоняли на «альпийские» луга лоснящихся коров, а на фермах взбивали масло цвета бледного янтаря. Шеф безопасности забрасывал туда девчонок на каждое Рождество.

– Ты еще лютеранин? – всякий раз спрашивала бабушка.

Алекс мычал. Живя в империи, ни в чем нельзя быть уверенным.

– А дочки, конечно, православные. – Баронесса поджимала губы. – Наплодил дикарей.

– Оставь моих дикарок в покое и не подсовывай им Лютера в картинках.

Старуха соглашалась скрепя сердце.

– Если спросит, где год была, что делала, – наставлял Варьку отец, – отвечай: участвовала в секретных правительственных разработках. Не могли сказать.

Мадемуазель Волкова кивала.

– И смотри не сцепись с ней. Я твой характер знаю, но бабушка не обязана терпеть. Следи, чтобы сестры там говорили по-немецки. В кои-то веки практика.

Это он сказал, о том предупредил.

– Да не волнуйся ты так, – успокаивала Варька. – Я сама девчонок соберу. – Вернее, соберут-то домашние роботы. Но за каждым надо проследить, задать программу. – Заодно и поковыряюсь у них в мозгах. Живем в каменном веке. Отпариватель работает в режиме глажки!

Отец слушал вполуха. Его голова давно была в Питере.

Елена уехала в Северную столицу независимо от Алекса. Не зная о его решении. Ей хотелось посидеть в архиве. Начальная история Второй империи – ее тема. С десяток книг, более сотни статей… Но сейчас Кореневой требовалось подумать, а лучшего места, чем рукописный отдел Императорской публичной библиотеки, для этого не найти.

Поместившись за столом и глядя в высокое переплетчатое окно, она не слышала ни тихого шуршания роботов-уборщиков, скользивших по коврам в проходах. Ни «дольней лозы прозябанья» – марсианского плюща, который рос буквально на глазах, заткав собой стены. Каждое утро его подстригали едва не до корней, а к вечеру лианы свисали с потолка. Хуже того – рыжие плоды-однодневки падали прямо на столы.

Исследователи не жаловались – не имело смысла. Большинство работали с электронными копиями старинных документов. Но Елене позволялось касаться подлинников: слишком уважаемый автор, слишком старые и прочные связи с дирекцией. Поэтому она выбрала стол у окна – подальше от круглых ягод величиной с кулак – и развернула первую же из принесенных роботом-подборщиком папок. Особенность политики информационной фильтрации состояла еще и в том, что не всем все выдавали: существовали допуски разного уровня. Основная масса документов вращалась в абсолютном доступе – сиди дома, заказывай копию, выводи на экран. Но материалы, связанные с текущей политикой, государственной тайной… Полвека – зона глухого молчания. Коренева выступала за уменьшение срока и отмену системы допусков, хотя сама имела довольно высокий.

За окном было серым-серо, не декабрь, середина ноября. Пейзаж следовало изменить. Коренева набрала на панели код и вызвала за стеклом хрустящую устойчивую зиму с разряженным ярко-голубым небом. «Москвичка», – тут же зашипели кругом. Елена расстроилась неодобрению, снова пробежала пальцами по панели и обрушила на головы странноватых жителей Северной столицы проливень – «мор, глад и семь казней египетских».

Можно было вернуться к работе. Ее интересовали дела времен основания Тихой, когда Волков уже замирился с Шамилем Мансуровым. Связки документов были пыльными, и исследовательница пожалела, что не в респираторе – мало ли какой марсианской чумой может быть пропитана старая бумага.

Бумага! Во времена ранней империи еще могли позволить себе такую роскошь. Даже на Марсе. Хорошо, что не писали гусиным пером при свете камина.

Коренева вскинула голову. В центре лепного потолка неярко горела медная люстра-ампир. Вокруг нее хороводом кружились маленькие «солнышки» портативных светильников. Поманив одно из них, Елена устроила себе автономное освещение над столом. Подлетев, «солнышко» начало менять цвета, чтобы читательница могла выбрать. В моде был теплый, желтоватый, естественного оттенка. По краям сразу установился зеленоватый отсвет, который по старинке называли «абажуром» и который позволял не беспокоить соседей.

Часа через полтора внимательной работы Елена миновала первую пачку и углубилась в следующую. Вторая была посвящена пробному полету с Тихой на Япет. Совсем новые, ни разу не читанные документы. Колонию, оказывается, назвали в честь Тихо Браге, который открыл кольца Сатурна, – любимого астронома адмирала Волкова. Хорошо образованный малый, похвалила Елена. Большинство его современников, бороздивших звездные моря – беглецы, бандиты и каторжники, – ни о чем подобном не знали. Но командор любил щегольнуть эрудицией.

Он отправился на корабле «Крузенштерн» найти на кольцах Сатурна спутники и, оказывается, высадился не на Цереру, как до сих пор считалось, а на Япет. Прилагалась голографическая фотография: Волков и Мансуров устанавливают императорский штандарт – золотой, с черным орлом – на самой высокой точке ледяной короны спутника. Довольные, обросшие бородами, широко скалящиеся на бившее в глаза «солнце». Далее следовали первые замеры и обсчеты, которые провела экспедиция.

К несчастью, при посадке были повреждены два двигателя. Пришлось «зимовать», вызывать первый же пролетавший в изрядном отдалении корабль. Он прибыл нескоро. Адмирал брал себе как можно меньше еды – делился с командой. Все в крайнем истощении были спасены. Кроме Волкова, он умер буквально за день до прибытия британцев.

Чтобы застолбить место, Мансуров, по старинному обычаю, похоронил друга на Япете: туда, где зарыты останки соплеменников, народ еще вернется и будет жить.

Следовали сбивчивые, не слишком грамотные записи в бортовом журнале, сделанные Мансуровым и снабженные для наглядности голограммами, старыми флешками со звукозаписями, диски видеофильмов. Шамиль считал, что картинка лучше любой речи.

Елена вновь откинулась в кресле. Она не сразу поняла, что только что сделала открытие. Русские первыми были на Япете и даже первыми подняли там свой флаг. Спутник принадлежит нам. Британцы могут… поплакать в уголке.

Коренева сгребла папку и, забыв отпустить «солнышко», вышла из читального зала. Она несла документы на вытянутых руках и шла к старинному приятелю Степе Поставцу, директору библиотеки. Когда-то они учились вместе. Степа стартовал по административной линии, она – по научной. Однако, несмотря на все руководящие заморочки, он тут же осознал, что именно ему принесла.

– Ты гигант! – заявил Поставец, просмотрев бумаги. – Это все немедленно нужно запереть в сейф. И вызвать охрану из жандармерии. Но законным порядком придется оформлять кучу заявок. Жаль, что у нас нет неформальных связей.

Неформальные связи у нее были. Но она предпочла бы ими не пользоваться. Пауза есть пауза. Недаром ее взяли оба сразу.

Однако положение обязывало. Елена вышла в коридор, вынула телефон и набрала нужный номер. Он был в списке горячих, хотя Коренева не знала, позвонит ли вообще когда-нибудь.

Телефон завибрировал в кармане у шефа безопасности не в самый подходящий момент. Он слушал доклад генерала Кроткого по группе сторонников отделения от империи в городской Думе. Поэтому сразу же выключил голограмму звонившей – зачем кому-то чужому видеть?

Дав себе возможность насладиться в течение 20 секунд: сама позвонила, первая! – Кройстдорф ответил. Конечно, Кроткий был недоволен – его прерывали, – но плевать Карл Вильгельмович хотел на чье-то недовольство.

– Я в Питере, – чуть ворчливо сообщил он.

– Я тоже, – послышалось в ответ. – Надо поговорить. Срочно.

– Через полчаса у Александрийской колонны.

Более однозначного места встречи в Северной столице нет. Карл Вильгельмович снова сделал внимательное серьезное лицо. А внутри его все ликовало и подскакивало: сама, первая!

У столба, как известно, есть постамент. Он четырехугольный и, надо сказать, большой. Стоя с одной стороны, не видно другой. Минут через пять топтания в Кройстдорфе победило умение стратегически мыслить, и он обошел колонну. Елена давно была на месте, правда, не выглядела влюбленной. Скорее озабоченной и вспугнутой.

– Алекс, у меня беда. Вернее радость, но все может быть плохо.

Она не знала, как объяснить, поэтому шеф безопасности взял барышню за локоть.

– Пойдемте-ка в мою машину. Там кто не надо не услышит.

Коренева оценила интуицию собеседника и последовала за ним в черный правительственный антиграв.

– Просто не знаю, с чего начать…

– С конца. – Карл Вильгельмович уже понял, что случившееся с Еленой имеет отношение к его службе, а не к нему самому. Обидно, конечно. Но хоть так.

– Я нашла подтверждение, что мы первыми высадились на Япет. – Коренева открыла персональник и начала перелистывать перед собеседником документы, давая скупые комментарии.

К чести Кройстдорфа, он мгновенно разобрался в важности произошедшего.

– Где подлинники?

– В сейфе у директора, но нужна охрана. Мало ли что.

Это и так ясно. Шеф безопасности набрал Кроткого и распорядился о высылке наряда в Рукописный отдел Императорской библиотеки.

– Загружайте немедленно в сеть, – сказал он Елене. – Подлинники, конечно, перевезут в Архив МИДа в Москве, там будете работать. Но сейчас важна информационная волна, которая вокруг этого поднимется. Сами документы что? Есть более поздние международные договоры, по букве которых мы живем. Однако общественное мнение, которое перетягивают на себя англичане, будет на нашей стороне. – Алекс ободряюще улыбнулся ей. – Надо подстегнуть новостные каналы, чтобы не замолчали сенсацию. Так часто бывает. Подключить блогеров, пусть банят всех, кто вылезет с противоположными комментариями…

«Свяжись с ним! – ужаснулась Елена. – Я в центре информационной войны!»

По старой памяти Кройстдорф легко читал ее мысли.

– Грязи будет много, – согласился он. – Вы коснулись больной темы. Так что спрашиваю прямо: если хотите, можете уйти. Мы подберем на роль «исследователя», случайно обретшего Святой Грааль, статиста. Ваше имя не будет упомянуто. Вас не тронут.

– Вот еще! – вспылила Елена. – Это мой приоритет. Я открыла.

Его девушка! Молодец.

– Елена Николаевна, должен предупредить, вы вступаете в очень непростую игру. – Алекс уже понимал, что она не откажется.

Звонок телефона полоснул по нервам. Голограмму Кроткого шеф безопасности не убрал. Напротив, представил их с Еленой друг другу.

– Автор, обнаруживший материалы.

Генерал выглядел расстроенным. Даже сбился с официального тона.

– Ваше Высокопревосходительство, Карл Вильгельмович, сейф пуст!

Кроткий торопился дорассказать, но оба сидевших в машине собеседника были поражены ударом.

– Ей-богу, никто из моих ребят не виноват. Клянусь честью, они приехали уже к пустому ящику. Директор, черт его дери, простите, мадемуазель, отлучился по надобности…

– По какой? – машинально спросил Кройстдорф.

– По малой, – еще больше смутился Кроткий. – А его в кабинке заперли и сейф вскрыли. Мы уже… оперативная бригада… ведем следствие…

Карл Вильгельмович еле взял себя в руки. Порвал бы Кроткого в клочки!

– Узнайте, кто выходил за последние полчаса. Живо! – Он повернулся к Елене. – Кому вы еще говорили о найденном? Кто сидел рядом с вами? А директор не мог ни с кем поделиться?

Никому. Не знаю. Мог.

– Пусть они ведут свое следствие. – Надо признать, Коренева пришла в себя быстрее Алекса. – А мы можем попробовать кое-что еще. Отвезете меня в Пулково? Только понадобятся ваши полномочия, потому что мне так запросто тайники не откроют.

Карл Вильгельмович готов был ухватиться за соломинку. Не ждал такого подарка к Рождеству. Подтверждение нашего приоритета на Япете перечеркивало всю британскую пропаганду последних лет. Но когда вас поманят яркой игрушкой, а потом отберут – становится вдвойне обидно.

– Я не думаю, что была всего одна копия, – пояснила Елена. – Мансуров, конечно, дикий человек, бумаг не любил. А вот Волков, напротив, обладал врожденной интеллигентностью. Он не мог не понимать ценности своего исследования и должен был попросить друга спрятать второй экземпляр документов. Где?

– Думаете, в Пулкове? Почему?

– Там тогда работал директором музея друг Волкова Станислав Осендовский, предок моего жениха. В его ведении находилось архивохранилище, и еще я слышала от Яна о каких-то тайниках в подвале. Я понимаю, это для вас плохая рекомендация…

– Да бог с ней, главное, чтобы и там не успели порыться! – Кройстдорф достал из кармана портативный телепорт. – Возьмитесь за меня крепко.

Елена сжала его руку, только тут он почувствовал у нее на пальце кольцо. Опустил глаза – его подарок. Хмыкнул. Набрал координаты.

Секунда, и они очутились у ступеней главного входа в старинную часть обсерватории. Ее центральный зал был накрыт куполом-ротондой. Высокие медные двери в стиле ампир наглухо закрыты. Кройстдорф не стал колотиться, соединился с администрацией, назвался, потребовал, шикнул. Мундир и эполеты в России – всегда пропуск. Если же к ним прикладываются настоящие полномочия и властный вид, никто и не подумает возразить.

Сейчас же дирекция обсерватории явилась в полном составе: приветствовать и содействовать. Испытывала благоговейное томление и ловила слова. Явился нынешний директор музея, один похожий на человека, а не на рыбу, вытащенную из воды и разевающую рот без всякого толка. Как раз он был способен помочь.

Материалы Осендовского? Конечно. Хранилище в порядке и давно оцифровано. Ах, не хотите электронную версию? Подлинники? Он насупился. Есть и бумага. Нет, ни слова не знает о тайниках.

Зато Елена знала, потому что знал ее лондонский жених. Когда бежал из России, прихватил с собой значительную часть прадедушкиного архива. Космические разрабортки первых лет империи. Паче чаяния, они обнаружились не на аукционах древности – все купила МИ-6.

– Надо молиться, чтобы искомая папка оказалась не среди украденного, – шепнула Елена.

«Отче наш…» – послушно начал про себя Карл Вильгельмович.

Они вошли в круглый зал, который находился внутри здания, под куполом. На мозаичном полу был отмечен Пулковский меридиан. За ним на белом прямоугольном постаменте возвышался мраморный бюст основателя обсерватории императора Николая I. Отличная работа. Как живой. Заметное сходство с Максом. Такой же Сердитый. Точно досадует на революционных матросов, которые в семнадцатом году забросили его в подвал и отбили край уха. Хорошо, не нос. У половины статуй носы клееные.

Елена подошла к бюсту и уставилась на золоченую надпись на постаменте.

– Во времена Волкова царствовал первый император из теперешней династии. Тоже Максим. Что совпадает? «И». «К». «А».

Не сработало.

– Номер нажми, – посоветовал Кройстдорф.

Латинская единица была последней. Механизм заржавел, но поддался. Постамент отъехал в сторону, открывая ход в цокольный этаж здания, охраняемый сердитым императором.

– Останьтесь здесь, страхуйте, – приказал шеф безопасности взволнованной администрации, а сам спустился вслед за Еленой и директором музея, вооруженным ручным фонариком.

Вскоре по приказу дирекции к ним прибыло с десяток летающих «солнышек», напоминавших Алексу шаровую молнию. Одну такую он видел в детстве в Фале и теперь побаивался.

«Как там девчонки? – подумал он. – Небось, бабушка заела. Только бы они с ней не поцапались».

– Есть. – Елена рылась где-то в хаосе затканных пылью дубовых полок. Кругом царило разорение. Расколотый медный глобус. Люстра без половины хрустальных украшений – половина-то цела, выбросить жалко. Сломанный радиотелескоп, подзорная труба без стекол. – Я имею в виду, что нашла документы времен Осендовского, – пояснила Коренева. – Вы пока сядьте, это не на один час.

«Вот еще!» Карл Вильгельмович открыл персональник, затребовал у Кроткого парочку жандармов из архива питерского отделения безопасности, телепортировал их к полкам и объяснил, что ищем.

Работа пошла быстрее. Ребята поминутно окликали Кореневу: а это не то? Она досадовала, но благодарила. Наконец, когда уже казалось, что зацепка с Пулково – ложная, молодая дама издала радостный возглас. Папку нашла не она, ей показал один из голубых мундиров. Елена склонилась и просияла.

– Но тут больше, – предупредила она. – Судя по всему, Волков вообще доверял этому хранилищу дополнительные сведения.

Карл Вильгельмович взял папку в руки. Для верности. Сам. Мало ли? Такая ценная информация! Чего у нас только на полу не валяется!

Елена нашла его уже на улице. Он не отрывал телефон от левого уха, правой рукой двигал зависшие в воздухе карты и схемы, передаваемые Кротким от Цепного моста, а под мышкой зажимал папку.

– Все, понял, понял. Нет, пока не берите. Только наблюдайте, куда пойдет.

– Вора, вынесшего папку, подрезали, – сообщил он. – Пока разбираемся: кто, зачем? И следим за доставщиком. Наши визави работают очень грязно. Или не профессионалы, или торопятся. Скорее последнее. – Он хмуро глянул на Елену. – Ах, мадемуазель, втянули вы меня в неприятности! Весь декабрь из-за вас трясет.

Она втянула! Его трясет!

– Что дальше? – Кройстдорф, как видно, совсем не собирался отпускать спутницу. «В номера!» – твердили его персональные бесы. «Не дави на нее», – советовали рассудительные ангелы.

– Когда-нибудь видели город с дамбы?

Елена устало покачала головой.

– Сколько была в Питере, ни разу…

«Ну вот, – сообщили ангелы, – она хочет гулять, беседовать, а ты сразу…»

– Поезд идет около часа, специально снижает скорость, чтобы можно было рассмотреть город, – заторопился Алекс. – Подают легкие закуски и белое вино. Можно заказать что-то серьезное, если вы голодны.

Но Елена, судя по осунувшемуся серому лицу, была скорее утомлена переживаниями сегодняшнего дня, чем хотела есть. Она села в машину и начала непроизвольно клониться к плечу спутника. «В номера!» – решили за него бесы.

Кройстдорф не знал, где остановилась Коренева. Да если бы и знал, какой улан не увозил девушку?

Чтобы не нести ее, как трофей, на руках через сияющие холлы и лифты «Англетера», Карл Вильгельмович просто щелкнул телепортом и очутился в своих апартаментах. Диван для него самого вполне подойдет. А трофей – в спальню. И никаких поползновений. Все должно быть честно-благородно. Сама придет.

Елена проснулась часа через два. Рваный сон, скомканная быстрая фаза, как и говорил доктор Фунт. Поэтому ее и смаривает: устала. Кройстдорф все еще работал, расположившись в кресле у журнального стола. Перед ним потоком текли кадры, имена, планы помещений, маршруты. Он двигал в воздухе руками: хорошо, что придумали интерактивные голограммы, возникающие прямо в воздухе. Раньше на столе вечно не хватало места.

– Алекс, – она чувствовала себя все еще очень неловко, – вы хотели покатать меня по дамбе, а я заснула. – Елена стояла на ковре босиком. Ботинки с нее он снял, а его тапочки она надеть не решилась.

«Есть мой халат, есть даже пижама, но если предложить, обидится».

– Я просто не знал, куда вас отвезти. – Отчасти это было правдой. – И если хотите на дамбу, еще не поздно. Или обед в номер. Или спустимся в ресторан…

Или, ну он уже не знает что. Слепой, глухой и сумасшедший бы понял!

– Слишком большое напряжение, – сказала Елена. – Мы не выдерживаем. Нужно сделать то, что нужно. А потом понять, нужно ли было?

Он встал. Какое счастье, что женщины научились говорить прямо.

Дамба была уже поздно ночью. После всего. Мягкое движение вагонов на магнитной подушке. Сияющий город по левую руку. Непроглядная чернота моря по правую.

Когда в результате таяния льдов поднялся уровень Балтики и Питер начало заливать, было решено, что великой художественной ценностью является не только содержимое музеев, но и сам город. Его белые ночи, фонари, проспекты, мосты, каналы, воздух. Нигде нет ничего подобного. Его спасли в блокаду, его восстановили по крохам, его нельзя отдать ни морю, ни соседям. Поэтому была построена новая, очень высокая дамба – старую разобрали, да она и не нравилась, – отделившая собственно море от Финского залива. Чудо гидротехники, сотня с лишним километров систем сброса воды и очистки. Теперь Питер лежал гораздо ниже уровня моря, закрытый цепью плотин, как настоящая Новая Голландия. Вместо мельниц крутились ветряки электростанций, колыхались поля тюльпанов на берегу. Петр Великий был бы счастлив.

Море, затопившее существенную часть Финляндии и Дании, подмывшее норвежские и шведские фьорды, уперлось в дамбу, словно в недоумении: кто посмел отнять у него Северную Пальмиру. И только вода с грохотом водопадов обрушивалась в фильтры и коллекторы. Ее пропускали по тысячам труб, медленно сливая в залив, который чистился множеством грейдеров, чтобы не происходило заиливания.

Елена дремала, откинувшись Алексу на плечо. Ночью вид был даже красивее – живая лава огней на берегу. Сказать, что им было хорошо, – значит подобрать неправильное слово. Им было естественно. Точно они сто лет до этого были вместе и собирались прожить еще столько же, не расцепив рук. Попадая во всевозможные приключения и не изменяя ничего в главном. Половинка разрезанного надвое яблока нашла вторую и пузырилась соком на месте ножевой раны, силясь притянуть к себе зверски расчлененные молекулы.

Юлия Ливен не прощала промахов. Потеря Кройстдорфа была для нее чувствительным ударом по амбициям. Такого покровителя за один день не сыщешь. Не спасал и сын министра двора Эдик Адлерберг: когда он сам достигнет нужного веса, где будет графиня? «Я безнадежную старуху средь юных женщин увидал». Максимум, что она получит – почтительный, благодарный поклон за наставления в любовной науке: «Целую старческую руку, что белой ручкою была».

Нет, такого позора графиня еще не переживала, а потому звонок Поджетти прозвучал для нее как нельзя кстати.

– Я предложу вам совсем немного. – Голограмма растянула губы в лягушачьей улыбке. – Но это вернет вам интерес шефа безопасности.

Ливен внимательно слушала, понимая, что бесплатный сыр только в мышеловке.

– Компания «Шельф-индастри» полагала, что щедрых подарков членам Совета достаточно. Мы думаем иначе. Хотите место директора по связям с общественностью? Вы будете представлять их интересы, имея в виду мои указания.

Юлия сглотнула. Зачем ей, сроду не работавшей, компания, которой она только что вернула бриллианты и с которой на этой почве разругалась в пух? Но вопрос графиня задала иной:

– Зачем вам «Шельф-индастри»? И как вы можете на них повлиять?

«Умная дама». Поджетти кивнул, что понял ее беспокойство.

– Как я могу влиять, вряд ли должно вас беспокоить. Но раз вы хотите знать больше, то запомните: если Япет будет принадлежать Англии, то компания получит гораздо больше, чем сейчас предполагается. Бриллианты не в счет. Игрушки для состоятельных бездельниц. Мы готовы предложить «Шельфу» разработку ледяной короны спутника, под которой богатое месторождение гелия-6. Лучшее топливо в Солнечной системе. Именно оно позволит вырваться за ее пределы.

Юлия сжала губы в одну пунцовую точку. Что соленые моря, что звездные, Британия хочет быть владычицей: «И если цена адмиральства кровь…»

– Русские не отдадут просто так, – сказала она. – Будет бойня.

Поджетти вздохнул с деланым сожалением.

– Не мы с вами, графиня, окажемся на передовой.

– Сколько я получу? – после короткого раздумья спросила Ливен.

– Десять процентов от первых трех добыч гелия, – не моргнув сообщил собеседник.

Огромный куш. Ради такого стоит забыть об отсутствии навыков менеджера. Как и о том, что связи с общественностью – прежде всего улыбка и снисходительность.

Питерским отделением безопасности руководил генерал Кроткий, который, несмотря на девичью фамилию, слыл в просвещенных столичных кругах едва ли не держи-мордой. Его побаивались, хотя он не устраивал ни арестов, ни облав, не таскал к себе на проработку ни профессоров, ни редакторов, не наводнял учреждений стукачами. Просто служил. И уже этого было довольно, чтобы всякий, кто считает своим долгом «немножечко вредить» или хотя бы «подсвистывать», относился к шефу питерских жандармов с холодной отстраненностью польского повстанца перед суворовскими пушками.

Кроткий доложил Карлу Вильгельмовичу обстановку сначала дистанционно, потом лично. В Северной столице покой лишь внешний. Под свинцовой недвижимой водой идет малопонятное шевеление. Надзор, конечно, надзирает и вот к каким выводам пришел: местная элита всегда хотела бы жить в Большой Европе. Ей делаются соответствующие авансы. Питер, Новгород, Псков, Старая Ладога, острова Русской Фиваиды, Ивангород, Копорье, Ям, Выборг по праву могут одновременно с Кенигсбергом, Пилау и Тильзитом отойти к западным соседям, составив особую, самостоятельно управляемую область.

– Да кто ж их возьмет, – посмеивался Кроткий, раздувая пшеничные усы. Но в его глазах было больше тревоги, чем юмора.

«Еще как возьмут», – Карл Вильгельмович соединил эти сведения с данными разведки, проходившими тоже через его руки. Европейский Альянс за последние полторы сотни лет несколько раз распадался и собирался вновь. Выгодно. Кому и что – другой вопрос. Несмотря на потоки беженцев из Африки, арабский терроризм и несознательность отдельных членов, охотно набиравших кредиты, но органически не умевших платить по счетам, его лодка плыла.

Теперь он мудро хотел подобрать, как крошки со стола, все земли, где имелись анклавы европейского образа жизни. Кроме России, расщедриться предстояло Турции, где реформы последних трех столетий и туризм создали целую полосу на побережье Средиземного моря, пригодную для жизни «белого человека». Имелись планы на осколки Марокко, Алжира, Туниса, Ливии и Египта. Но подобные идеи повисали в воздухе, пока у Альянса не имелось самостоятельного источника энергии. Все попытки обрести нечто подобное на Марсе упирались в трудности добычи – кора планеты считалась одной из самых невыгодных для бурения. Что, конечно, не мешало дразнить и подманивать местные элиты, привычные к культурным «разночтениям».

Шип, извлеченный из рукава Государя, был подвергнут самому серьезному освидетельствованию. Как и предполагал Кройстдорф, он оказался нашпигован электроникой. Если бы игла дошла до кожи… нет, Максим Максимович не был бы отравлен ядом кураре. Слишком экзотично в наши рассудочные времена. Крошечные нанороботы проникли бы в кровеносную систему и не восстанавливали бы силы, как в журналах для стареющих домохозяек, а, напротив, уничтожали бы все способы сопротивления организма. Иммунитет снизился бы до нуля. Легчайший насморк, и Его Величество отправился бы в Петропавловский собор вперед ногами. А написали бы, что, зайдя в тупик со своей политикой, в высшей степени далекой от европейских ценностей, Макс покончил с собой. Принял яду или намеренно простудился, надев летнюю шинель на парад. Потом покрылся синюшными пятнами, а на груди у него нашли медальон с портретом актрисы… как бишь ее? Ну кто там у нас теперь в моде?

Зла не хватало! Как только у писаки вроде Павла Коренева может быть такая милая, храбрая сестра?

– Государь очень далек от желания травить себя в угоду всякой мрази, – сообщил Кройстдорф генералу Кроткому в ответ на целый букет нелицеприятных слухов, которые будоражили интеллектуальные круги Петербурга. – Но любопытно, что сначала возникли разговоры, треп на сайтах, безымянные статьи в безымянных блогах, а потом совершилось покушение. То есть общественное мнение у вас готово для неожиданной смерти Его Величества.

– Мы взяли покушавшуюся, – огорошил собеседника Кроткий. – Желаете взглянуть?

Карл Вильгельмович уже приготовился увидеть девушку-народоволку с бесноватым огнем в глазах и желанием тут же в камере запеть: «Мы сами копали могилу себе. Готова глубокая яма…» Сами, сами. А вот глубину не вам одним придется измерить.

Но, к его удивлению, в следственном изоляторе в Афтове сидела старушка в вязаной шапке. Впрочем, все старушки когда-то были девушками.

– Бабуля, – сказал ей шеф безопасности как можно ласковее. – Это вы плевались в Государя? Кто вас подучил?

В ответ Вязаная Шапка понесла несусветную околесицу. Царь оказался и Тираном, и Кровавым, и Антихристом в одном флаконе. Старушка грозила знамениями «О погибели земли Русской» со ссылками на Нострадамуса, индейцев майя и архивы Ватикана. А заключила цитатой из «Декларации прав человека и гражданина» о праве нации на восстание, если она управляется деспотически. То есть самодержавно.

– Да, вы правы, – попытался утихомирить ее Кройстдорф. – Его Величество по утрам ест жареных младенцев и, если корочка не хрустит, то приказывает посадить повара на кол. Все его дети родились с собачьими головами, и только потом им пришили человеческие, отрезанные в роддомах у брошенных младенцев.

– Вот видите, сынки. – Старушка почему-то сразу успокоилась. Наверное, подтверждение ее худших опасений дало ей точку опоры. – Хуже уже и быть не может. Я сама сделала трубку из бамбуковой лыжной палки, как у индейцев, и выдула шип. Месяц дома в ковер тренировалась.

– Бабка, не ври! – заревел, налившись кровью, генерал Кроткий. Ему старуха надоела со своими придумками задолго до появления шефа безопасности.

– Чего это я вру? – возмутилась Вязаная Шапка. – Ваську-соседа попросила во дворе на тёрне шип сломать.

– Интересный двор, – протянул Карл Вильгельмович. – Видимо, у вас в городе растут искусственные деревья с электроникой внутри. – А потом, резко хлопнув по столу ладонью, цыкнул: – Говорите, кто вам доставил орудие преступления. Отправим в женскую тюрьму, куда переводят рожающих заключенных. До конца жизни будете пеленки стирать!

Старушка всполошилась. Видимо, ей посулили деньжат к пенсии, но менять свою квартиру в центре на тюремный барак она явно была не настроена.

– Правду говорю. Васька-дворник шип принес, соболезнуя моему самопожертвованию. Декабристка я. В смысле, на Декабристов, 13, живу.

«И почему, интересно, до сих пор не переименовали?»

– Спросите его, ирода, если хотите.

«Спросим», – кивнул своим мыслям Карл Вильгельмович. Васька тоже передаточное звено, да и за ним ступеньки три, не меньше. А приведут они, уже и так ясно, к городской Думе, воображающей себя парламентом независимой области в составе Альянса. Университетская и сетевая тусовка, через которую действуют господа законодатели, – не более чем нравственно заинтересованная сторона, способная распространять круги на воде. Но есть и те, кто деньгами готов проголосовать за отделение. Найти их – вот важное дело.

– Транзитники, – вздохнул Кроткий. – Давно ведем, взять трудно. С защитой господа, со связями. Устраивают движение грузов через границу. Им выгоднее, чтобы полосы вовсе не было. Чтобы рабочие потоки шли, не задерживаясь на станциях досмотра.

«Может, и правда кое-где стоит ослабить хватку, – подумал Кройстдорф. – Поставить прямые телепорты, без пересадок».

– Одни транзитники – это мало, – вслух сказал он. – Схема такая: Государь умирает, наследник несовершеннолетний, в общей неразберихе области откалывать легче. Но для этого нужна социальная база, общее недовольство территорий. Оно у вас есть?

Кроткий помялся.

– Случись война – будет. В последнее время наезд какой-то на парламент. Плебисцит за плебисцитом. Боятся люди, что права отнимут.

– Как же отнимут, если, наоборот, дают? – не понял Кройстдорф.

Кроткий боднул головой.

– Будоражат народ попусту. У нас кто к чему привык, тот того и держится. Может, бабка из ума выжила. Но таких бабок пруд пруди.

– Сначала император приравняет «чубак» к нам, а потом нас к «чубакам», – вдруг оживилась Вязаная Шапка. – Все так говорят.

Еще говорят, что царская власть позорит Думу. Если бы они сами себя не позорили!

Утром Карл Вильгельмович сидел на диване и пялился на новостную панель. Елена застряла в душе. Почему женщины так любят мыться? Вот даже он – немец – в принципе не может себе позволить столько времени под ионизатором: вошел – вышел.

Шла прямая трансляция из Думы. Выступала всеобщая «любимица» депутат Засулина от партии «Нравственность России».

– Я хочу быть последней женщиной, униженной всеобщим избирательным правом, – вещала она. – Мы позволили себе слишком много свободы и перешли грань между людьми и животными. Сначала Государь приравняет «чубак» к нам, а потом нас к «чубакам».

Кройстдорф едва не поперхнулся. Крылатая фраза. Только вчера он слышал ее от никому не известной питерской бабки, а сегодня от голограммы депутата.

Елена появилась в дверях душа, отреагировав на заветное слово «чубака». При виде Засулиной ее лицо вытянулось. Она босиком пробежала к столу, схватила персональник и набрала услышанное высказывание. На экран вывалилось сразу сотни три ссылок.

– Противники прав «большеногих» придумали себе слоган, – сообщила Коренева. – И кто бы говорил! Дама, которая требует раздельного обучения мальчиков и девочек, запрета общих душей и поцелуев в кафе, права для учителей досматривать раздевалки и личные шкафчики учащихся на предмет порнографии.

– Нас бы она явно не одобрила, – отозвался Алекс. – Но такие люди нужны.

– Нужны? – задохнулась Елена. – Хочешь, чтобы и в твой номер врывались проверяющие? Прости, забыла, твои апартаменты неприкасаемы, ты слишком важная птица! Но если потеряешь положение? Не ври, что у тебя нет журналов в туалете за бачком! Дай только волю Засулиным…

Как хорошо, что он с ней связался! Легко заводится, готова прыгнуть и поцарапать. Вместо ответа Алекс перехватил Елену за запястье и опрокинул себе на колени.

– Нет у меня в сортире порнухи. Девчонки могут найти. В шкафу за сумкой с формой для пробежки – они туда не суются. – Кройстдорф хохотал, пока Елена вырывалась. – А Засулины важны, потому что показывают обществу, какие права мы на самом деле имеем и боимся потерять.

Елена перестала брыкаться: такой ход мыслей оказался для нее полной неожиданностью.

– Тогда эту дамочку с пучком надо беречь как зеницу ока. – Судя по зверскому выражению лица, она хотела бы растерзать депутатшу, но за неимением главной ханжи России укусила руку Алекса. Не больно, а чтобы продолжить игру.

В Москву вернулись еще до 12. Времени у них не было и не могло быть. Пришли наводки от Кроткого. Курьер, которому передали документы адмирала Волкова, ехал в Первопрестольную на экспрессе – боялся, что телепорт повредит старую бумагу. Впрочем, час разницы – невелика потеря. С вокзала курьер сразу отправился в университет и встретился с Поджетти. Значит, подлинники бумаг командора могли вот-вот уплыть в Лондон.

Начальник контрразведки генерал Другий запросил разрешения на арест. Кройстдорф хотел дать отмашку, а потом спохватился: все нити порвем.

– Леонтий Васильевич, а нельзя как-нибудь увести у Поджетти искомые документы? Интересно посмотреть, как он задергается.

Когда муха бьет лапками, она способна зацепить те паутины, которые должны оставаться в полном покое, спрятанными про запас. Шеф безопасности уже чувствовал, что они поведут к самым неожиданным людям в парламенте, министерствах, при дворе. Бизнес-круги тоже будут потревожены, все это не то чтобы следовало выкорчевывать, но знать, знать…

– Сделаем, – согласился Другий. – Но позвольте заметить, что «ваша игра сильна».

Карточный термин. Слишком многое поставлено на кон. Сам Леонтий Васильевич с удовольствием задержал бы и выслал иностранного шпиона. И дело с концом. Всем по медали. А так – мало ли куда пойдут нитки! Рады не будем.

– Работайте, – приказал Кройстдорф. – Шум в сети уже поднялся. Скоро подтвердим в «Новостях» и покажем подлинники. Но экземпляр Поджетти все равно не должен уйти за рубеж. Их следующий ход – начать муссировать спасение экспедиции Волкова английским кораблем. Мол, без британской помощи мы вообще мало на что способны.

Далее шеф безопасности отправился доложить результаты питерской поездки императору.

– С седьмым покушением вас, Максим Максимович, – сказал он, когда Государь пожал ему руку и предложил сесть.

– Или с восьмым, – задумчиво отозвался тот. – Все равно провалилось.

Кройстдорфа так и подмывало спросить: как дела, ну в смысле… дома. Но он крепился. Сам скажет, если посчитает нужным. Император подхватил из хрустальной вазочки на столе очищенную репку.

– Я пощусь, – пояснил он. – Патриарх велел. Обещал отпустит.

– И как?

– Не особо, – пожаловался Макс. – Есть хочу. Молитвы в голову не лезут. И еще много чего хочу. Удержу никакого нет.

Кройстдорф посочувствовал, вспомнив их с Еленой недавние приключения. Жалко человека. Можно ли так издеваться?

– Тут вот какое дело, – сказал монарх, вставая и начиная расхаживать вдоль стола. – Не удастся вам в Москве задержаться. Надо под Томск метнуться, Новосибирск, Красноярск тоже. Там крупные лагеря для «чубак». И вот кто-то их, я имею в виду «большеногих», спровоцировал. Напугал, что ли? – Макс выглядел недоуменным. – Вроде и еда была. Словом, неполные сведения. Что-то утаивает местное руководство. И безопасность вместе с ними. «Большеногие», как бы выразиться, восстали… Ограбили предместья. Есть убитые с обеих сторон. Не знаю, что там происходит! Не гонял бы вас. Вы и в кабинете сидя способны разобраться. Но мне нужен ваш взгляд. Один день. Туда-сюда.

Кройстдорф вздохнул. «Душ приму». По дороге просмотрел ролики из сети. Везде в один голос: какими жестокими и неблагодарными оказались «чубаки». Хоть бы для разнообразия позволили пару иных мнений. Нельзя же так откровенно давить! Если сейчас провести голосование, то прежнего результата не будет. Мохнатых нужно эвакуировать в привычные для них места. А чтобы грузить на корабли, надо успокоить – то ли усмирить жандармами, то ли вколоть сыворотку. Лучше и то, и другое сразу.

Томска он не увидел, потому что телепортировался сразу в здание городского отделения безопасности. А они по всем областям похожи, во всяком случае первый этаж, одетый со стороны улицы рваной гранитной шубой.

Старинный, еще XX века, железный щит отделял от внешнего мира. К нему электронное заграждение. Вестибюль, одетый серым мрамором. Под колоннадой старый же, советский постамент, над которым теперь возвышался бронзовый бюст основателя ведомства Александра Христофоровича Бенкендорфа. Ясно, кто тут стоял в прежние времена. Мода была на душегубов.

Пешком Кройстдорф поднялся на второй этаж и отправился прямо к кабинету хозяина здания. Явление непосредственного главы службы здесь, в Сибири, потрясло генерала Жучилу не меньше, чем Кроткого. С той великой разницей, что Кроткий был дядька солидный и душевно чистый – служака до мозга костей. Жучила же мигом забегал глазками из угла в угол. Стало быть, знал за собой оплошности.

– Волнения «чубак»? Да, были. Но, благодарение богу, подавлены корпусом жандармов за три четверти часа. Что они могут, мохнатые? Только бегают и орут!

– А отчего они орали? – вкрадчиво спросил Карл Вильгельмович, и за медом в его голосе Жучила почувствовал холодок. – Должны же быть причины. На пустом месте волнений не бывает. Живут в тепле, их кормят…

– Да как взбесились, ваше высокопревосходительство. Никаких причин. Городские власти все для них…

Проговорился, не к месту приплел «городские власти».

– Вы сами в лагере были? – спросил шеф безопасности.

Жучила заерзал.

– И на снимках все видно. Мы послали в Москву. Неужели не дошло?

Дошло, конечно. И много. Но камера не все снимает. Оператору ведь можно приказать смотреть в одно место и не смотреть в другое. К тому же комментарии. Выгодная интерпретация происходившего. Разве ваши цифровики не могут чего хочешь дорисовать, чего надо убрать? Нет? Тогда зачем их держат?

– Вот со мной и побываете, – веско сказал Кройстдорф, взяв со стола телепорт.

В этот момент зазвонил телефон. Жучила сорвал трубку и грозно рявкнул в нее:

– Нет! Не сейчас!

Карл Вильгельмович набрал на персональнике группу технической поддержки и потребовал, чтобы Ландау немедленно установил, кто и зачем звонил томскому главе безопасности. Затем, пригласив генерала подойти поближе, телепортировал их прямо в лагерь для «чубак».

Жарковато. И грязновато. Скученно то есть. По рядам между брезентовыми палатками все еще ходили автоматчики в серых кевларовых нагрудниках. Они салютовали начальникам по мере их продвижения вперед.

Персональник запикал. Вася уточнил все нужное. Звонил бывший сотрудник информационного отдела томской безопасности капитан Свистунов. Его уволили месяц назад за чрезмерную настырность. Он пробивался наверх с докладом.

– С каким докладом? – потребовал Кройстдорф. – Ищи суть. В компьютере у парня должно остаться, даже если стерли. Он же не гусиным пером писал.

Но Ландау не надо было подгонять. Он уже грузил сведения. Согласно донесению Свистунова, возмущение неизбежно: «чубаками» из лагеря торгуют на сторону.

– Что значит «торгуют»? – не понял шеф безопасности. – Как? Вернее, зачем? Найдите мне этого Свистунова и перебросьте прямо в лагерь. Это уже не вам, Вася. – Карл Вильгельмович переключился на своих адъютантов, хватит под кабинетом пол вытаптывать.

Жучила явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Лихо вы их, – без одобрения сообщил Кройстдорф, разглядывая россыпь госпитальных палаток салатового цвета с красными крестами на флажках.

Из одной вышел покурить врач. Увидел высокие жандармские чины, даже не стал затягиваться. Сломал сигарету в пальцах, зашагал к ним.

– Посмотрите, что ваши архаровцы сделали! – без приветствия обратился он прямо к Карлу Вильгельмовичу. – Это называется усмирение, да? Вы и с нами такое будете делать?

Вместо ответа Кройстдорф шагнул в палатку. Сотня коек, на которых стонут и скалятся раненые «чубаки». Совсем по-человечески. У кого выбит глаз, у кого прошита очередью грудная клетка.

– Доктор, но они же напали на людей.

– Не на тех напали, – зло отрезал врач. – Что им еще оставалось делать? Ими торгуют. Детей у них забрали.

У Кройстдорфа снова зазвонил телефон. В воздухе повисла голограмма Елены.

– Я в Томске, – сообщила она.

– Я тоже.

Удивленная пауза. Потом смех.

– Ну значит, мы действительно мыслим одинаково. Я в лагере у священников, которые ведут тут проповедь. Тебе надо кое-что узнать.

«Надо, кто спорит. Вот сейчас и узнаю».

– Я поймал твои координаты. Минут через тридцать буду. Ты у Протопотапа Соловьева? Пускай поставит чай.

Карл Вильгельмович снова поднял глаза на доктора.

– Судя по всему, вы готовы обвинить главу местной безопасности по крайней мере в недосмотре. Что ж, он перед вами.

Врач слегка поперхнулся. Он не знал, что придется вывалить генералу Жучиле все прямо в лицо.

– Ну я… – начал он. – Говорят… Знаете, когда целый день режешь живых… э-э, людей, надо полагать. Всякого наслушаешься.

– Не готовы? – Взгляд Кройстдорфа подернулся холодом. «Что ж ты, доктор, со мной такой смелый. А Жучилы боишься? Застращал он вас?»

– Я готов. И не только в недосмотре.

Это под белы руки привезли капитана Свистунова. Личность с виду бледную и худую, но очень сердитую.

– У службы информации есть материалы о связи главы безопасности города с мэрией, которая в целях личного обогащения наладила торговлю «чубаками» с подводной базой «Беринг».

– Зачем им это? – попытался возразить Жучила. – На этих косолапых, – он обвел глазами госпиталь, – не надеть скафандр. Снежные люди на дне морей! – Генерал выразительно покрутил пальцем у виска и засмеялся.

Но засмеялся один.

– Для работы в глубоководных рудниках. Где даже робототехника ломается, – отозвался Свистунов. – Там «чубаки» гибнут. Многие, во всяком случае. А которые выживают, то такая жизнь хуже каторги.

– Вот как? – протянул Карл Вильгельмович. – А доказательства?

– Доказательств у него нет, – вспылил Жучила.

– Ошибаетесь, – парировал сердитый капитан. – Я делал копии и хранил их на разных серверах. Все вы не нашли, когда чистили. – Он вдруг сам нервно расхохотался. – Я-то, дурак, думал, что вы просто не знаете! Пробивался к вам на доклад!

– Вот мне и доложили, – прервал его Карл Вильгельмович. Он уже просматривал свой персональник, куда Вася грузил найденные копии. Все-таки его служба технической поддержки – лучшая! Мэр был по уши. Городская Дума тоже. «Наших чиновников не деморализуешь ни конницей, ни артиллерией» – прав был Александр Христофорович. Святые слова! Их бы выбить на постаменте под его бюстом в каждом городском отделении безопасности. «Да, именно это и прикажу выбить». Кройстдорф поднял на Жучилу тяжелый взгляд.

– Полагаю, вы понимаете, что арестованы, – кивок адъютантам, от тех жандармам-автоматчикам. – Капитан, вы восстановлены в должности и немедленно возвращаетесь в здание выполнять обязанности главы местной службы. Заместители Жучилы тоже, я полагаю, в дерьме. – Он не удержался в рамках парламентских выражений. – Так что вам придется одновременно и работать, и чистить стойло.

– Я полагал… – Свистунов не был готов к повороту судьбы. – Я уже думал уехать, ну знаете, с невестой… хоть месяц…

– Нет у меня, мил человек, месяца, – покачал головой Кройстдорф. – Бог располагает. Или впрягайтесь, или с глаз долой.

Свистунов кивнул. Их работа – волк и любит бегать по лесам.

Карл Вильгельмович снова посмотрел на доктора.

– Каковы потери, на ваш врачебный взгляд?

Тот прикинул.

– Сотни полторы будет. И, конечно, они сами виноваты. Но их вынудили. Понимаете? Вынудили.

Пора было телепортироваться к даме сердца. Святая Елена Защитница «Чубак»! Коренева сидела в палатке отца Потапа. «А ей идет хаки». Армейские штаны, ботинки, куртка… Милая! Как он за сутки соскучился. Вот, оказывается, что такое «единая плоть». А если подумать, встретились-то всего ничего.

– Здрасьте, – сказал Карл Вильгельмович, опуская полог у себя за спиной. – Тепло у вас.

Колченогий стол. Раскладушка. Обогреватели. Громоздкая фигура Протопотапа занимала значительную часть пространства. Коренева представила их друг другу. Священник не знал, как правильно: пожать гостю руку или даже это излишне? Алекс сложил ладони лодочкой, получил благословение и почувствовал себя более свободно.

– Выкладывайте, что знаете.

Его внимание привлек шевелящийся в углу тюк. Оказалось, по хозяйству для протоиерея хлопотала одна из «чубак» – рыжая с головы до пят.

– Это Фекла, – серьезно сказал священник, – я сам ее крестил.

«Фекла – Свекла». Дама покраснела бы от смущения, если бы это было заметно за роскошными бакенбардами.

– Ее мужа Терентия отправили на «Беринг».

«Терентий – Тетерев».

– Откуда у нее муж? – вслух осведомился Алекс.

– Венчались, – нимало не смутился протоиерей. – Как люди делают. Правда, люди теперь не всегда… – Он строго глянул на Елену. – Так вот, у моих подопечных двое детей. Мэрия, боясь волнений «большеногих» из-за отправки соплеменников неизвестно куда, решила взять детей. В заложники, что ли?

Карл Вильгельмович едва не поперхнулся пряником. Еще и малышей родителям возвращать!

– Они же как младенцы, – твердил отец Потап. – Ничего не понимают. Какая им станция? Какие заложники? Знают только, что близких забрали. А кто? Куда? Ревут только.

– И много таких, как Фекла? – уточнил Кройстдорф.

– Почти половина. Баб они не берут на станцию. Силы не те. Но вот скоро начнут с Китаем торговать контрабандой. Там, говорят, извращенно возбудились на мохнатых. Так всех малолеток заберут. Силой, так сказать, нарушат девство.

– Да что же это? – возмутился Алекс. – Я, конечно, не знаю, как там чего: в смысле, люди – не люди. Но гадко как-то. – Ему вообразились целые гаремы «чубак». Зрелище дикое, но возможное. Приходили же маньчжуры в восторг, ломая своим женщинам ноги.

– Если бы их признали людьми, – гнула свое Елена, – мэрия бы не посмела. А так никто не привлечет.

– Я привлеку, – успокоил ее шеф безопасности. – Зря, что ли, на ПСЗ[3] переходили? Зря его подгоняли под сегодняшний день? Там 133 тома, какую хочешь статью найдем.

Он сел в угол, прямо на раскладушку, и застучал по экрану персональника. Вызывал, связывался, цедил сквозь зубы указания. Минут через десять Протопотап заметил, как большая часть автоматчиков начала покидать лагерь и грузиться на машины.

Потом Карл Вильгельмович кусал усы и ждал. Начавшая поступать информация обрадовать его не могла, потому что захват мэрии с целью изъятия мэра Сиротко хоть и не сложная, не кровавая операция – вошел, взял, вышел, – но одобрена высшей властью быть не может. На свой страх и риск.

Сиротко раскололся быстро. Его голограмма висела перед носом у Кройстдорфа, и тот видел всю гамму чувств на лице у чиновника. От наигранного непонимания до возмущения: «Как вы смеете?» От: «Где мои адвокаты?» До: «Вы очень пожалеете!»

Алекс приказал автоматчикам телепортировать главу городской администрации в лагерь, отвести за палатку и… до тех пор, пока не скажет, где держат маленьких «чубак». Можно даже чуток переусердствовать. Через минуту Сиротко указал и адрес, и наиболее удобные подъезды.

– Алекс, ты понимаешь, что ответишь за свое самоуправство? – с тревогой спросила Елена.

– Будешь мне передачи в тюрьму носить?

Мэр тем временем попытался обелить себя и всю вину сложить на Жучилу с «беринговцами».

– Я не имел понятия. Популяция уменьшается. Мы взяли детенышей, чтобы добиться потомства в неволе, – врал он.

– Детей, – поправил Карл Вильгельмович. – Вы взяли детей. У тех, кто не может себя защитить.

Отвечать, Елена права, придется. Конечно, тюрьмой для него дело вряд ли окончится. Но вот отставкой… Тем не менее есть непозволительные вещи, и до тех пор, пока он глава безопасности…

По его приказу следственные группы отправились под Красноярск и Новосибирск. И нашли ту же схему. К чести безопасности, там имелись руководители почище. Но не к чести мэрий. Все это Карл Вильгельмович узнал, сидя на протоиерейской раскладушке и стуча по экрану персональника пальцами.

Многое можно было понять еще в Москве, но далеко не все. Государь прав: надо ездить. Закончив со срочными делами, Кройстдорф зверски захотел курить. Обычно Карл Вильгельмович не позволял себе: император не любил даже запаха. Но сегодня надо позарез, не на доклад же идти!

Вышел из палатки, осмотрелся и вытащил портсигар. Золотистый, с гербом на крышке. По полгода возил, не притрагивался, а тут потянуло. Палатка Протопотапа была разбита у самого края лагеря. Заграждения под током, ров, дальше лес. Не таежный, не угрюмый, березовый – не для «чубак». Когда климат стал меняться, нахлынула жара. Затлели торфяники, болота выпарило, и вековые сосны занялись, как факелы. Сибирь горела из края в край. Думали, конец. Пережили. Сколько людей поумирало от смога. Еще и сейчас кое-где торчали черные обугленные остовы старого леса. Поднимался новый, куда более теплолюбивый.

Кройстдорф бросил сигарету, затоптал. И тут же откуда-то сбоку метнулась хозяйственная Фекла: убрала окурок, замела землю метлой. Запикал телефон. Сержант автоматчиков, отправленных на поиски барака за городом, где держали молодняк «большеногих», рапортовал о выполнении миссии.

– И как?

Жандарм прижал переговорник к губам.

– Вскрыли, вошли. Охраны даже не было. Все живы. А вообще – жуть. Как скотину держали. Везем назад.

Карл Вильгельмович кивнул. Он вернулся в палатку и махнул рукой Елене.

– Собирайся.

– Но я только приехала, – опешила Коренева.

– Больше тебе здесь делать нечего, – отрывисто бросил Алекс. Его привычка распоряжаться делала тон приказным, и Елена нетерпеливо дернула головой: она не умела подчиняться. Но, похоже, Кройстдорфа это мало беспокоило. Он кивнул протоиерею, прощаясь, и просто взял ее за руку.

– Я вызвал следственную группу на «Беринг». Мне только что доложили об их прибытии на место. Надо метнуться туда. Меньше всего я хочу позвонить тебе и услышать, что ты за соседней стеной, привязанная к стулу и с кляпом во рту. Там ребята серьезные.

Издалека подводная часть станции «Беринг» напоминала рябь белых пузырей, высыпавших на волнах и покачивающихся от дуновения ветра. При подлете становилось понятно, какие они огромные: каждый вмещал в себя целый город. К берегу, где разрастался другой поселок – Витус, – станцию притягивали тысячи труб, которые уже на земле переплетались в узлы и пристыковывались к вышкам.

Кройстдорф и Елена летели на вертолете, потому что при последних перемещениях Карлу Вильгельмовичу показалось, что портативный телепорт плохо справляется с перегрузками – два человека уже много. То зашкварит рукав шинели, то, по любимой традиции, вплавит сапоги в снег. Словом, надо снова подстраховаться, а сейчас ни времени, ни нужных специалистов под рукой нет.

Поэтому пришлось сесть в «вертушку», которая, впрочем, крутилась довольно бодро и перебросила пассажиров к месту минут за двадцать – дикие в Сибири расстояния!

«Беринг» строила «Шельф-индастри», которая и после войны сумела сохранить свое присутствие в Северном море – высокие выплаты в пользу казны и щедрая благотворительность всегда удерживали компанию на плаву. Сейчас над добычей метана, тонким холодным слоем залегавшего на дне, над его сжиживанием и передачей по трубам работали около 200 тысяч человек. Они жили и в «пузырях», и на берегу в домах-сотах, зависших над землей на сваях, чтобы не «наступить» на трубы, узлы и развязки.

– Видишь руины? – прокричал шеф безопасности.

Коренева показала на уши. Он пальцем потыкал в окно.

Под брюхом «вертушки» виднелись оплывшие каменные глыбы и зализанные временем всхолмия защитных сооружений. Казалось, из старческой десны торчат остатки зубов.

– Никто не знает, чье это. – Алекс все-таки пробился к ней через шум моторов. Его рука указывала на место, где стена уходила под воду, а с ней и набитые в камне колеи железной дороги, со следами расходившихся и перекрещивающихся рельсов.

«Чего тут знать? – в душе возмутилась профессорша. – Древние арии. Четыре тысячи лет назад мигрировали через весь континент в Европу». После великих пожаров сибирская археология справляла тризну. Она накопала множество предметов, но не могла впихнуть их в привычные рамки. Намного древнее. Намного совершеннее. Резать камень, как пластилин. Штамповать на поверхности базальта условные знаки. Плавить землю, как стекло…

– Снижаемся, – крикнул пилот.

Вертолет сел на площадку, высоко поднятую над Витусом, на крыше одной из башен. По периметру стояли жандармы-автоматчики, присланные из главного офиса в Москве в качестве сопровождения следственной группы. Ломовая, грязная работа была уже сделана: наземное руководство поселка арестовано. Сейчас шел аналогичный процесс под водой.

– Где «чубаки»? – спросил Кройстдорф.

– Наверху нет, – доложил сержант, – Может, на дне?

– Работаем, – кивнул Карл Вильгельмович.

Они двинулись к лифту с крыши. Елена не поспевала за спутником. Ее едва не оттерла плотная группа встречавших чинов. Мало ли, какую девку шефу вздумается таскать за собой! Есть срочные дела, безотлагательные вопросы… Но Кройстдорф буквально выдернул спутницу себе под бок.

– Разрешите представить, господа, Елена Коренева, создатель сайта «Чубаки. RU», защитница прав «большеногих» в нашей стране. Государь… – Тут все закивали, изображая глубокое понимание тяжести текущего момента. – И всенародное голосование высказалось в их пользу.

– Но Дума… – подал голос какой-то защитник парламентаризма. На него уставились с укоризной.

– Как бы там ни было, они люди, будем их искать, – заявил Кройстдорф. – Нет большой разницы, что мы летаем на антигравах, а они ходят босиком по снегу и все в шерсти. У кого тут совсем шерсти нет?

Генералы заухмылялись.

По дороге они заметили толпу, митинговавшую перед головным офисом. Собравшиеся держали плакаты «Долой „чубак“», «Отдайте нашу работу», – и скандировали: «Даешь не меньше двух погружений в день!»

– Выловите оттуда какого-нибудь активиста, – приказал Кройстдорф.

Вскоре перед ним очутился парень в традиционной каске с фонариком.

– Водолазы таких не носят, – заявил Карл Вильгельмович. – Это профсоюзный проныра. Дерните первого же из толпы.

Дернули. Рабочий был возбужден.

– А, наконец-то! Приехали! – завопил он. – Посмотрите, как законы через хер кидают! Нагнали «чубак»! Отнимают нашу работу! У меня трое детей! Я здоровый мужик, не могу прокормить семью!

Шеф безопасности, не спавший уже вторую ночь, прикрыл глаза воспаленными веками и вообразил «большеногих» в роли штрейкбрехеров. Забавно.

– С нами поедешь, – сказал он. – Поговорим с твоим подводным начальством.

Их повели к недалекой пристани, где пересадили на подводный метеор – отечественная разработка – фактически батискаф двигался в воздушном пузыре.

– Рот закрой, – сказал Алекс спутнице. – Сейчас голову к подушке прижмет.

За губу, за щеку задуло. И сразу прекратило. Все подводные красоты за окном слились в одну расплывчатую зелено-сине-черную полосу.

– Выходим.

Оказалось, что на «Беринге», так же как в наземном поселке, их уже ждали. «Холуи да топтуны с секретаршами», – зло подумала Елена.

– «Чубак» нашли? – Кройстдорф снова деловито представил ее. Коренева уже чувствовала себя главным борцом за интересы «большеногих» в империи.

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, – рапортовали шефу безопасности.

– Ищите, – цедил тот, – и обрящете.

– Мы собрали все руководство станции в конференц-зале, – сообщил один из присных. – Вместе они, конечно, молчат. Трясем по одному.

– Уже дело. – Впервые за день на хмуром лице Кройстдорфа появилось подобие улыбки. Автоматчики, конечно, хорошо. Но стоит ли стучать по клавишам молотком? Пианино все-таки.

Следственная группа думала точно так же. Даже еще конкретнее. Вот кому высокое начальство в лице шефа безопасности очень мешало. Но Кройстдорф имел счастливое свойство мигом вживаться в любую среду и закручивать вокруг себя вихри дел. Он подключился к ведению допросов, сидя в соседней комнате и бубня офицеру в ухо по высокочастотному волосу, какой вопрос следует задать той или иной административной шишке. В микрофон слышалось:

– Мягче, мягче, пообещай вывести его из дела без потерь, не упоминать имени в документах. Куда? Куда? Мы не сможем гарантировать сохранность капиталов. Только тех, что нажиты до торговли «чубаками». Наведи на директора базы. Вот-вот. Пусть все валит на него. Послушай спокойно. Семья, домик в Швейцарии, дочка в университете Цюриха. Дави.

Каким-то чутьем Карл Вильгельмович знал, когда именно стоит посулить монаршее милосердие, а когда загнать под лавку и давать высунуться только взамен на сведения.

Таким Елена его еще не видела.

– Сейчас, – требовал он. – Покажи наручники. Пристегни к столу. Поуспокоился? Теперь беседуй.

Кройстдорф обернулся к Кореневой и осознал, что она все это слышит. Ему не хотелось, чтобы женщина знала о нем и эту правду. С другой стороны, он не мешок с рождественскими подарками!

– Если решишь остаться со мной, ты должна понимать, – отрывисто бросил Алекс, – что я способен на очень неприятные и даже плохие вещи.

Он уже был поглощен новым фигурантом. Директор «Беринга», член совета директоров «Шельф-индастри» Сергей Иванович Безручко.

– Теперь я лично. – Кройстдорф вскочил, но в импровизированную допросную вошел вальяжным шагом.

– Да вы знаете, кто я?! – возопил директор. – Я вас зарою! Вы уже вызвали моих адвокатов?

– А вы знаете, кто я? – спросил Карл Вильгельмович через минуту, не меньше. – Ваши адвокаты здесь, их допрашивают этажом ниже.

Хороший эффект. Безручко едва не подскочил. Но звук: «Oh!» – который он издал, подражая англичанам, показывал, что его пробило недостаточно глубоко. Надо бы: «Блядь!» Как молотком по пальцам. Что ж, подождем, пока начнет ругаться.

– Чего вы, собственно, хотите? – Директор продолжал владеть собой, хотя выглядел менее уверенно.

– Вы сами знаете. – Карл Вильгельмович сложил пальцы домиком. – Ах, Сергей Иванович, Сергей Иванович. – На его лице появилось понимающее выражение. – Сверхприбыли… Разве до «чубак» вы были бедны? Участие в торговле людьми…

Безручко тоже пробовал собеседника на зуб.

– Реликтовые гоминоиды не внесены ни в один Уголовный кодекс. Самое большее, за что меня можно привлечь, – это жестокое обращение с животными.

Вот тут он был глубоко прав. В юридическом поле нет даже такого понятия, как «дикие люди».

– Если бы Государь считал, что здесь нужен Уголовный кодекс, – парировал Кройстдорф, – он бы прислал пару томиков, а не меня. Где «чубаки»?

Директор делано рассмеялся.

– Даже если они где-то здесь, хотя, уверяю, это не так… Вы хотите, чтобы я сам дал вам на себя улики?

– Рано или поздно мы их найдем.

– Когда найдете…

Карлу Вильгельмовичу надоело. Он сделал знак двум жандармам. Те под белы руки подхватили директора.

– К шлюзу. Там есть вакуумные камеры.

Обошлось без дальнейших пояснений. Безручко успели только дотащить, открыть дверь и затолкнуть. Даже на кнопки не нажимали.

– Ну хорошо, хорошо! Я покажу!

Приятно иметь дело с покладистыми людьми. Даже если перед этим их нужно чуток «покласть». Оказалось, что «чубак» транспортировали по земле на грузовиках, потом сажали на баржи и только в море перебрасывали на дистанционно управляемые «колокола», которые отправлялись на дно. Там «большеногих» содержали в рабочем «улье», на самом нижнем уровне, в ангаре для подводных лодок. Сотни две спали прямо на полу. Остальные, около тысячи, кое-как обученные и кое-как упакованные в утяжеленные скафандры, занимались прокладкой труб под присмотром настоящих водолазов-прорабов. Их предстояло вернуть сначала на станцию, потом на землю.

Время было. Карл Вильгельмович устроился в кресле напротив стеклянного столика, заваленного глянцевыми корпоративными журналами. Щелкнул пальцами.

– Вытащите этого клоуна из шлюзовой камеры. Того и гляди глаза со страху лопнут! Мы же воздух не откачивали?

А жаль… Обычно он не любил грубых действий. Но сейчас был исключительно доволен. И в этот момент раскрылись двери вакуумного лифта, перемещавшего посетителей с поверхности в главный офис. Из него шагнула неподражаемая Юлия Ливен. Ей шел деловой костюм – синий с белой шкурой полярной лисы, перекинутой через левое плечо.

Хороша! Кройстдорф даже прищелкнул языком. Всегда надо понимать, что теряешь. Из соседней комнаты Елена видела его реакцию и молча взбесилась.

Тем временем за спиной графини «парашютировалась» толпа новых адвокатов. Они говорили по-английски и крутили персональниками, пытаясь заснять все вокруг. Жандармы отсекли их и, несмотря на протесты, стали загонять в диванную напротив.

– Это иностранные подданные, – попыталась воспротивиться Юлия.

– Тогда что они тут делают? – Карл Вильгельмович встал. – Удивлен твоим явлением. Но, раз уж ты заместитель директора по связям с общественностью, можешь связаться со мной.

Графиня вскинула голову.

– Я готова выслушать претензии и ответить на вопросы.

Алекс молчал, в упор рассматривая ее. Елена подумала, что если бы он позволил себе подобный взгляд в отношении нее, то получил бы пощечину.

– Вашей компании предъявят список обвинений. Торговля людьми. Нечеловеческие условия содержания. Использование неквалифицированной рабочей силы. Наем, если так, конечно, можно выразиться, работников без документов, удостоверяющих личность. Это уже из Кодекса о мигрантах, – пояснил Кройстдорф. – Ваша компания обязана в первую очередь предлагать работу подданным империи. Витус недаром выстроен, и недаром там люди митингуют перед головным офисом.

Шеф безопасности предъявил Юлии водолаза, которого выловили из толпы на поверхности.

– Озвучьте ваши требования.

– Чего?

– Скажите ей, чего хотите.

– А она кто?

– Заместитель директора по связям с общественностью.

– Так чего вы сюда приехали, дамочка? – демонстрант несколько охолонул от уличного ража. Но был все еще очень зол. – На берегу общественность стоит. Ее и послушайте.

– Может быть, вам действительно, графиня, поговорить с митингующими? – издевательским тоном спросил Кройстдорф.

Ливен смерила его ненавидящим взглядом.

– Нет, говорить я буду с тобой.

Все-таки хороша! Так бы и завалил. Алекс одернул себя, понимая, что рядом, за стеной, другая женщина, которую он выбрал и с которой намеревался остаться.

– Вы тут целый список нарушений законодательства готовите, – заученно заявила Юлия, – забывая, что в совместной фирме действуют юридические нормы обеих сторон, а Британия не признала «большеногих» людьми. Россия пока тоже.

– Оба законодательства вступают в силу при разрешении конфликтов между сотрудниками разных подданств, – не моргнув, ответил Кройстдорф. – Плохо тебя твои адвокаты готовили. И кем квалифицировать «большеногих», тоже не важно. Достаточно отказа нанимать здешних жителей и тайного использования другой рабочей силы, чтобы компания лишилась лицензии и права оставаться на территории империи. – Он покусал ус. – Уж за этим я прослежу, веришь мне?

Графиня как-то заметно смешалась. Все-таки отсутствие юридического образования давало себя знать.

– Я не хочу, чтобы наши личные дурные отношения повлияли на дело, – произнесла она. – «Чубаки» – вовсе не чужая рабочая сила для этого региона. Я могу показать. Если ты готов совершить короткое плавание.

– Зачем? – насторожился шеф безопасности.

Вместо ответа Ливен щелкнула клавишами на панели одной из стен. Появился экран, а через секунду – россыпь снимков какого-то камня.

– Это очень древние рисунки, – пояснила она. – Мы провели сканирование поверхности, выделили и обработали их. Оказалось, что «большеногие» жили здесь всегда и всегда использовались для тяжелой работы.

Перед носом Карла Вильгельмовича стали открываться снимки, весьма облагороженные компьютерной графикой. «Чубаки» под присмотром человека валят деревья, носят тюки, укладывая большие блоки друг на друга. Сидят на цепи. Их кормят из мисок, поставленных на землю.

– Елена! – Шеф безопасности хотел комментария от специалиста.

Юлия вспыхнула: «И она здесь?» Из соседней комнаты явилась Коренева, полоснув Алекса холодным хмурым взглядом. Тот выругал себя, но не позволил сбить с рабочей волны.

– Как понимать эти изображения?

– Слишком много современных прорисовок, – бросила профессорша. – Там может быть что угодно. Нужны оригиналы.

В любом случае снимки отошлют в Академию наук, там с ними будут работать специалисты по ранней индоевропейской истории. И работать долго. Выводы, которые они представят через пару лет, будут очень осторожными. Всего этого Коренева не сказала вслух, но шеф безопасности легко прочел на ее лице крайний скепсис.

– А почему вы скрыли эти картинки? – Елена повернулась к графине. – Они обладают колоссальной научной ценностью. Вы должны были…

– Вот и еще одна причина лишить «Шельф-индастри» лицензии, – вмешался Кройстдорф. – Компания обязана ставить принимающую сторону в известность обо всех культурных артефактах, найденных в процессе работы.

«Я сама об этом только вчера узнала», – рассердилась Юлия.

– Полагаю, Совет директоров боялся, что эти сенсационные снимки спровоцируют закрытие, – вслух сказала она. – Под водой появятся толпы ученых… как тогда бурить?

– Вы боялись, что пребывание «чубак» на дне, так сказать, всплывет? – уточнил шеф безопасности. – Станет известно, и начнется разбирательство. Так мы можем посмотреть настоящие изображения?

Графиня сделала приглашающий жест. Батискаф для руководства компании дежурил у главной стыковочной площадки. Спутники загрузились в желтую капсулу, которая из-за стальных усиков-сенсоров напоминала жука. Они позволяли ориентироваться в мутноватой воде. Море молодое, с большим включением пресной воды из поглощенных речных дельт, следовательно, микроорганизмы справляли там праздник жизни, мешая обзору. Впрочем, и смотреть-то пока было не на что. Скальное, едва прикрытое песчаными отложениями дно. Северный в основе пейзаж. Наверху климат потеплел, но на глубине царили мрак и холод, отчего казалось, будто и весь мир над головой скован льдами.

Через несколько минут «жук» подвез их к длинной каменистой гряде, которая при желании могла быть принята за стену. Она спускалась на дно с суши и состояла из зализанных водой, сглаженных блоков черного базальта.

– Вот здесь, скоро.

Батискаф включил широкий обзорный луч и вплыл в подобие расщелины, которую Кройстдорф определил для себя как обрушившуюся арку циклопических ворот. Елена сидела в углу, ни на что не глядя. Алекс поместился рядом и был готов провертеть в полу десять дыр, лишь бы Коренева улыбнулась. Почему женщин задевают такие мелочи?

«Жук» храбро шел вперед между темными скалистыми хребтами, которые выглядели все более и более отшлифованными. Карлу Вильгельмовичу казалось, что картинки будут небольшими, с детский рисунок. Но они покрывали стены на высоту десятиэтажного дома. Громадные люди. Громадные «чубаки». Всем участникам подводного рейда сделалось не по себе.

– Сколько раз возил сюда начальство, столько раз пугался, – признался капитан.

Он завел батискаф в один из разломов и стал всплывать. Внутри оказалось подобие пристани, без отделки, конечно, но каменное ложе осталось нетронутым, точно лазерные резаки прошлись по нему вчера. Внутри тоннеля имелся воздух. Кислородная капсула, догадался шеф безопасности. Причалив к бортику, капитан пригласил:

– Вылезайте, господа. Там тоже есть на что посмотреть.

К счастью, не пришлось надевать скафандры. Путь освещали неоновыми «дубинками» – горящая белым палка в резиновой полицейской ручке – удобное изобретение. Минут через десять базальтовый коридор начал расширяться, и спутники попали в зал с низкими сводами, оставлявший неуловимое впечатление лаборатории, чему способствовали ниши по стенам. Некогда в них могло быть оборудование, но за несколько тысяч лет все мягче камня рассыпалось. Впрочем, имелись остатки стекловидного вещества и отверстия для металлических скоб, которыми к стенам крепилось нечто, наподобие капсул.

– Полагаю, наши далекие предки, мигрировавшие по равнине на запад, – заявила графиня, – именно здесь создавали из громадных человекоподобных обезьян «большеногих», чуть подправив им осанку и голову.

Она победно глянула на Кройстдорфа: не так-то просто запомнить фрагмент научного текста.

– Есть другая теория. – Елена подняла с полу, буквально из-под каблука шефа безопасности какой-то продолговатый камешек, похожий на клык с дырочкой, потом бусину.

– Это что, кость? – спросил Алекс, разглядывая находки.

– Ваши предки, графиня, – Коренева особенно выделила первые слова, – не обезьян тут держали. По дороге в земли обетованные они встречали племена циркумполярных охотников и намеренно деградировали их в этих камерах до уровня «большеногих».

– Ужасное злодейство, – заявил Кройстдорф.

– Такие обвинения надо подтверждать уликами, – вспомнила правильные слова Юлия.

Но Елена не слушала ее, захваченная своими мыслями:

– Они блокировали разум на детском уровне, чтобы легче управлять «чубаками». Для тех, кто кормит, тот и родитель. Но это значит, что дикие люди могут развиться…

– Пора назад, – мрачно заявил шеф безопасности. – Господа! – Он обернулся к сопровождавшим его генералам. – Излишне упоминать, что все здесь увиденное – служебная тайна. Сперва я доложу наверх. Затем начнутся работы Академии…

– Протестую. Компания не согласится предоставить информацию и право на свободное перемещение по своей территории, – заявила Ливен. Все-таки кое-что адвокаты успели ей внушить.

– Компания – не посольство. Экстерриториальностью не обладает, – устало вздохнул Кройстдорф.

Юлия чувствовала, что совершила глупость, показав комиссии картинки и свозив бывшего любовника к подводной стене. Увиденное произвело обратное впечатление тому, на которое она рассчитывала.

– Вряд ли вы сможете начать исследования, если тут же не арестуете каждого встречного и поперечного на станции, – заметила графиня. – «Шельф» опротестует ваши действия из штаб-квартиры в Лондоне, подаст иск в Гаагский трибунал, будет требовать возмещения убытков за все дни простоя.

Ей еще казалось, что противоположная сторона тоже заинтересована замять дело. Поэтому довольное выражение лица Карла Вильгельмовича удивляло и пугало Ливен. «Как же нужно не знать человека, чтобы не понимать, когда он уперся?» – подумала Елена. Ему сейчас все равно, какие будут последствия. Он хотел бы уничтожить «Шельф-индастри».

– Мы арестуем, если надо, весь персонал, – подтвердил шеф безопасности. – Уголовное дело будет возбуждено по пунктам, которые я перечислил. Лицензия отозвана. Пока вашим русским партнерам придется вести бизнес самим. Британскую часть конфискуют…

– Это грабеж! Ни один международный суд не признает…

– Тогда придется выплатить штрафы. На круг получится больше, чем все здешнее имущество. Думаю, компания на это не пойдет. Ее часть передадут тем, кто выиграет тендер. Надеюсь, внутри страны. Со времен последней войны мы поощряем закрытость.

Кажется, яснее некуда. «Варяг» разломило прямо над подводными владениями англичан. Подбитый на орбите корабль еще мог спастись. Космические крейсера не тонут, если команда сумела-таки войти в слои атмосферы и посадить его на воду. Расследование не исключило выстрел снизу. Хотя и не подтвердило. Тогда компания вышла сухой.

– Ты хочешь нашего банкротства? – напрямую спросила Ливен.

– Хочу, – отозвался Алекс.

Елена подошла и взяла его за руку. Хватит.

– Закончили, – сказал Кройстдорф, устало глядя на графиню. «Какая же дура! Я что, слепой был?» – Ты теперь безработная. Не помню, чтобы это тебя когда-либо смущало. – Он слегка подтолкнул Ливен к вакуумному лифту.

Что творилось у нее в душе? Ей была обещана высокая прибыль. А на поверку? И во всех неудачах – любовных и карьерных – виноват один человек! Кой черт дернул ее с ним связаться?

– Мы можем ехать. – Шеф безопасности обернулся к Елене. – Следственная группа сама разберется. Из поселка опять придется добираться под Томск минут двадцать на «вертушке». Но тебе же хочется поболтать с Протопотапом?

Удивительная чувствительность в его положении: мог бы вовсе не замечать ее хотений, как не замечал состояния Ливен. Но с Еленой у Алекса многие желания совпадали.

– Это тебе надо поговорить с протоиереем Соловьевым, – догадалась она.

– Ну надо, – согласился Карл Вильгельмович. – Раз уж он тут, под боком.

В палатке священника спутники просидели за полночь. Вместе дождались прихода грузовиков с освобожденными «чубаками». Кройстдорф ехидно подумал, что в летописи дикого лесного народа эта история станет чем-то вроде библейской главы о «британском пленении». А он сам – Моисеем, раздвигающим воды.

Счастливая Фекла обрела своего Терентия и получила благословение протоиерея идти с ним домой – в одну из палаток – свершать честной брак.

– Вы бы их приодели, что ли, – сказал Карл Вильгельмович, – юбочку какую, штаны.

Отец Потап пожал саженными плечами:

– Раз бог их такими сотворил…

– Выходит, не бог, – подала голос Елена. – То есть сотворены-то они какими надо, а потом…

Она рассказала обо всем увиденном. Глаза священника полезли на лоб.

– Следовало догадаться, – сокрушенно сказал он. – Больно быстро они учатся. Словно тучу над мозгами разгоняют.

Собеседники сидели за самоваром, ели пирог с черникой. Отец Потап дул уже третью чашку. Тут сразу потребовалось еще две.

– Значит, они могут развиваться, – рассуждала Коренева. – Ведь деградировали их искусственно…

– У нас нет таких технологий, – оборвал ее Кройстдорф, – чтобы повернуть процесс назад. Только если они сами, от соприкосновения с цивилизацией.

– От соприкосновения с благодатью, – возразил священник. – Те из них, кто крестился, начинают худо-бедно говорить. И вы напрасно сожалеете, что мы лишены технологии древних. Судя по результату, это зло. Не надо нам его.

Кройстдорф кивнул. Вот прилетят инопланетяне с передовыми разработками и одним движением рубильника низведут нас до уровня «чубак». Был он государев друг, а будет вместе с Максимом Максимовичем по тайге прыгать.

– Этого не случится, – успокоил его священник. – Если разум «большеногих» восстанавливается, то, значит, связь с небом была блокирована путем эксперимента. Мои труды, – он засмущался, – и других миссионеров просто откупоривают пробку. Теперь «чубаки» начнут возвращаться в естественное состояние. Может, не за одно поколение, но все-таки…

– А нам-то почему не беспокоиться? – Шеф безопасности вовсе не был уверен в отсутствии угрозы.

– Наша связь уже восстановлена, – проговорил протоиерей Соловьев, отхлебывая из блюдца. – Да мы еще и не успели так деградировать. Хотя минутами бывали хуже зверей.

– Советы имеете в виду? – прямо спросил Кройстдорф.

Священник кивнул. Остатки старых лагерей тянулись вокруг на сотни километров.

– Что нас не убивает, делает сильнее.

Уже стояла ночь.

– Оставайтесь у меня. – Отец Потап кивнул в сторону второй комнаты за матерчатой стеной палатки. – Я использую ее как склад. Побросал вещи. Есть несколько раскладушек и спальников на всякий случай.

Коренева с ног валилась от усталости. Спутники поблагодарили хозяина, ушли, сдвинули раскладушки, упали замертво и сразу заснули, даже не заползая в мешки. Часа через два Алекс проснулся одновременно с Еленой. Они так обрадовались друг другу, что протоиерею за стеной пришлось выйти на улицу.

На следующий день Терентий и Фекла, окруженные выводком «феклят», пришли благодарить шефа безопасности за свое спасение. Сородичи вытолкнули их вперед и заставили войти в палатку. Те смешно кланялись, сгибаясь в поясе, как выучил отец Потап, и повторяли с большим трудом: «Спаси господи!» Остальные топтались под навесным пластиковым окном и застенчиво гудели.

Кройстдорф еле успел закрыть голову Елены спальным мешком. Она даже укусила себя за палец, чтобы не захихикать. Когда «большеногие» удалились, Коренева высунулась и начала срочно дышать.

– Интересно, они бы нас осудили?

– Нет, – отрезал Алекс. – Они слишком простосердечны для ханжества.

– А вот я осужу, – послышался с порога голос протоиерея. – Речь не о ханжестве, а о качестве. – Священник, не входя, стоял к ним спиной, как праведные сыновья Ноя, принесшие спавшему во хмелю отцу одежду. – Хотите быть вместе, а делаете все, чтобы этого не случилось. – Ему, кажется, было все равно, кого наставлять: Елену ли, деву хоть и ученую, но простую, или шефа безопасности – аристократа министерского уровня. Последний казался даже более виноватым: соблазнил голубку! – Сегодня же ко мне на обручение.

Оба в один голос крякнули.

– Я еще не уверена…

– Я же лютеранин…

Соловьев все-таки посмотрел на них, до подбородка закрывшихся мешками. У обоих было одинаковое выражение лиц, как случается у старых супругов, лет тридцать проживших вместе.

– Вы варвары, дети, хуже «чубак». – Отец Потап помедлил. – У вас на лбу написана общая судьба. Пора уже и богу сообщить о своих намерениях.

Когда он ушел, Кройстдорф не без опаски глянул на Елену.

– Ты согласна?

Она пребывала в растерянности:

– Обручение – еще не венчание…

– Я-то готов. Ты вечно не знаешь, чего хочешь.

– А свидетели? – Этот аргумент казался ей неотразимым.

– Феклу с Терентием позовем.

Макса угнетала семейная неизвестность. Пришлось открыться императрице. Татьяна Федоровна заслуживала доверия и терпеть не могла взаимных тайн. Когда-то она вышла за него по необходимости. Должна была за старшего брата, но тот погиб во время конфликта с Китаем. Его самолет сбили над Японским морем. Останков не нашли. А безутешной невесте предложили следующего по списку. Макс ее в глаза не видел. Она его тоже. Только голограммы без звука.

Великий князь приехал в Баден-Баден, где должно было состояться знакомство. В их случае: взял за руку – женись.

Урожденная принцесса Мария-Элиза-Анна-Шарлотта Гессен-Баденкая, она знала, что ее выбрали, как породистую лошадь. Представительницы рода вступали в брак с царевичами из старой династии во времена Первой империи? Наша. Здорова. Недурна собой. Мать была плодовита. Чего же еще?

Молодые люди встретились в парке, где белый шиповник ронял лепестки в струйки фонтана. Невеста окинула жениха с ног до головы хмурым взглядом.

– И что?

– И ничего, – огрызнулся Макс.

Они снова уставились друг на друга.

– Ладно, – сказала принцесса. – Попробуем. Если не получится, разведемся.

Царевич замялся.

– Вообще-то у нас… Нет, конечно, для простых граждан есть развод. Но не для императора.

Она была несказанно удивлена.

– Вы лишаете себя прав, которые предоставляете подданным?

Жених кивнул.

– Строго-о, – протянула девушка. – Тогда вы должны знать: мне двадцать один год, я училась в Сорбонне, значит…

– Я тоже не обладаю чистотой младенца, которого вчера нашли в капусте.

Невеста рассмеялась.

– Побочные дети есть? Ну так, чтобы я знала.

– Нет, – ужаснулся Макс. – А у вас?

– Нет. За кого вы меня принимаете? – Принцесса покусала губку. – Что же нам все-таки делать?

Жених не знал, как и предложить единственно возможный выход. Предложила она.

– Приходите вечером. Сможете? Я имею в виду: пройти тихо в мой флигель. Так, чтобы не обеспокоить фрейлин. Их специально наняли на этот случай – следить за мной.

– А вы окно откройте, – осмелился Макс. Он впервые в жизни так романтично попадал к даме. И если честно…

Жених пришел. Надо же познакомиться ближе. Понять, могут ли они быть вместе? Смогли.

– Зачем вы меня обманули? – спросил царевич, когда уже чувствовал себя молодцом. Девушки изо всех сил хотят выглядеть хуже, чем есть на самом деле!

– А вы меня? – Она ни за что не хотела уступать первое слово.

– Неловко было, – признался Макс. – Не хотел, чтобы вы считали меня… Так вам понравилось?

С тех пор прошло 12 лет. А они все нравились друг другу. Растили пятерых детей, пережили его превращение из мичмана в наследника, а из наследника в императора. Неужели теперь не переживут? Ведь жена знала и о его грехах – неизбежных, но от этого не менее обидных для нее.

Еще вчера Татьяне Федоровне казалось, что эти неотвязные дамы-прилипалы – главная угроза ее семье. Теперь выходило: угроза семье – сам муж. Такого императрица не ожидала. Она приняла его сбивчивые откровения, как когда-то приняла его самого – целиком, без исключения, со всеми привычками, недоученными языками, недочитанными книжками, страстью играть по ночам на трубе, громко сморкаться, закрыв нос платком, или хохотать по поводу и без повода.

Неужели все? Другой человек. И мыслит, и чувствует иначе. И хочет иного. Может, она уже не нужна? Пятеро детей – не шутка. Потеряла прежнюю свежесть и красоту.

Что до Макса, то он никогда не считал ее красавицей. Просто желанной. Очень желанной. До смерти. До потемнения в глазах.

И вот теперь они постились. Оба недоедали и косо поглядывали друг на друга исподлобья, как при первой встрече. Голодны. Как минимум не сыты.

Татьяна Федоровна носила шестого, и муж всей душой был против поста для нее. Старался сбить супругу то на белую рыбу, то на соленые грибы, то на икру. Только бы не сидела на хлебе и воде. Императрица терпела. Не сухая корка вставала у нее поперек горла. Его обеспокоенный взгляд. Она не корова! Неужели потому только и заботится, что жена ждет его ребенка? Сама не нужна?

Ах, если бы они только поговорили друг с другом. Но и на пустые разговоры – пост.

Одновременно Татьяна ревниво посматривала вокруг: на кого глядит, с кем беседует? Из женщин, конечно.

Максу это надоело. Терпел-терпел, не вытерпел. Вечером помолился, и ноги сами повели не в кабинет на кушетку, а в спальню. Где она не посапывала, нет, а грызла уголок мокрой от слез подушки.

Вскинулась, услышав скрип двери и увидев свет.

– Нельзя.

Нельзя – можно, какая разница? Поехали. Потом будем крушиться.

На следующий день Государь был мрачнее тучи. Поцеловал жену. Пошел в Успенский собор. Теперь Татьяна Федоровна не беспокоилась больше ни за себя, ни за него, ни за их будущего младенца. Боялась только, что патриарх всыплет ее супругу по первое число.

Макс, с трудом преодолев себя, шагнул под благословение. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы все понять.

– Сорвались, дети? – мягко спросил Алексий. – На все воля Божия.

Император даже опешил от такой снисходительности.

– Вы что же, не наложите епитимью?

– Само собой, наложу. – Старик покачал головой. – Потому что одобрить вас сан не позволяет, а осудить – жизненный опыт. Ну? Тебе легче?

Макс задумался. Да, без сомнения. Если бы не чувство вины, просто крылья выросли!

– Не тужи, – молвил старик. – Бывает, что и вечер мудренее утра. Безгрешным ходить грешно. У нас и святые – наименее грешные. Так что стыд за себя – дело хорошее, но покаяние лучше. – Алексий похлопал Максима Максимовича по склоненной спине. – Еще две недели впереди. Иди-ка домой. Гожи ли царю твои придури? Ты не устоял в посту. Потом вся страна не устоит в битве. Жду вас обоих на исповедь.

И все. Ни упреков, ни назиданий. Император вышел из собора очень озадаченный. Он сделал то, что сделал. Ну грешник. Ну виноват. Зато теперь почувствовал себя самим собой. Исповедуется, причастится, будет почище.

Примерно это Макс и сказал жене:

– Поплакали и живем дальше. Да твой я, твой.

– Я хочу показать тебе Фаль. – Другой сказал бы: познакомить с родными. Но для Алекса это значило одно и то же. – Девчонок ты знаешь. Родители будут только рады. Но надо представить тебя бабушке…

Особая деликатность, с которой сорокалетний мужчина произнес последнюю фразу, насмешила Елену.

– Ты боишься бабушку?

– Никого я не боюсь! – озлился Алекс. – Просто… ну она до сих пор не понимает… не то, что я вырос, нет, – он помедлил, – а кем стал. Она всегда не то чтобы недовольна, но…

– Ты боишься бабушку, – констатировала Елена.

После героических суток в Сибири он заслужил если не отпуск, то выходной день.

Баронесса Амалия фон Кройстдорф неодобрительно взирала на правнучек.

– Вы выросли, – с легким разочарованием заметила она. – А ваш отец не собирается посетить родовое гнездо?

Под ее испытующим взглядом даже Варька не нашлась, что сказать.

– С этой минуты вы говорите только по-немецки, – потребовала старуха. – Выше подбородок, спину прямее.

Она сама являла образец остзейской непреклонности. Длинная, худая, вся в черном – не потому, что траур, а потому, что темные цвета подчеркивают превосходство.

– Анхен, Мария, рада вас видеть. А вот вы, Варвара, немедленно переоденетесь в платье.

– Ни за что. – Девушка воинственно выпрямилась. – Я голосую, я взрослая.

– Только не здесь, – отрезала старуха. Ее черствые пальцы держали правнучку за подбородок. – Если ты взрослая, не жди подарков на Рождество.

– Нет-нет-нет! – хором закричали Аська и Маруся. – Мы все пойдем на ночную мессу в Домский. Не выгоняй ее!

Не выгоняй из детства! Их отца она до сих пор не смогла выгнать. Должно быть у человека место, где его всегда принимают? А раз принимают его, то примут и того, кто ему дорог.

По пути они с Еленой телепортировались в Ригу – всего на час. Мать и отец Кройстдорфа действительно были рады. Но Коренева поняла: рады потому, что им, в сущности, все равно. Алекс навсегда остался для них только третьим сыном – не наследником. По-настоящему, самозабвенно, его обожала только бабушка. И, едва взглянув на нее, невеста осознала почему.

– Теперь я знаю, каким ты будешь в старости, – шепнула она.

– Говорим по-немецки, – шикнула на них баронесса.

– Но я плохо… – Елена поймала умоляющий взгляд жениха. – Гутен абенд, мадам.

Она сразу оценила преимущества родового гнезда: лес, взморье, водопад и замок. Каждый мечтает о таком! Точно перешагнув в зазеркалье, баронесса Амалия получила свое счастье – флюгера, беседки, цветники, разбитые на бывших валах… Когда-то Шлосс-Фаль радовал глаз. А потом перестал.

Бабушке он достался запущенным и старым. Половицы скрипели. В башне провалилась крыша. Во рву цвела белоглазая крапива. Из нее предстояло связать рубашку, накинуть на разрушенное здание, чтобы оно, как в сказке про диких лебедей, снова превратилось в прекрасного принца. Баронесса это сделала. Она почти не помнила дедушку Алекса. Помнила только, как растила детей и восстанавливала замок. Внук говорил, что бабушка похожа на старую фею из «Снежной королевы», у которой в волшебном саду чуть не осталась Герда по пути к Каю.

Таким волшебным садом для внуков и правнуков стал Фаль. И теперь ее любимец привез сюда… Амалия чуть не назвала Елену «второй женой». У нее возникало странное чувство при взгляде на эту пару. Когда Алекс тянулся за подливой, невеста уже подавала, потому что и сама взяла минутой раньше. Они договаривали слова и, вероятно, додумывали мысли друг за друга. В этом была угроза быстро надоесть. Но был и величайший соблазн принять другого человека за самого себя.

– Ты ее любишь? – прямо спросила баронесса.

Внук занервничал. Любит ли человек свою руку или ногу? Конечно. Но чаще даже не замечает этого.

– Мадам. – Кройстдорф минуту помедлил. – Окажите мне услугу. Дайте слово: если что-то случится… со мной или там, в большой империи, вы предоставите убежище не только моим дочерям, но и этой женщине.

Амалия сморгнула.

– Все настолько серьезно?

Алекс помучился и кивнул.

– Да. Более чем. И я хотел бы, чтобы она спаслась…

Бабушка подняла руку и взъерошила его волосы.

– Тогда поторопись, милый. У Фаля до сих пор нет наследника мужского пола. Сделай ей сына.

Кройстдорф напустил непонимающий вид.

– У меня есть братья, у них мальчики…

Старуха махнула рукой.

– Твои братья – приземленные люди. Даром что один из них командует на Марсе. Я говорю о настоящем Кройстдорфе, имя которого было бы не стыдно поместить на родовое древо. А ты меня подводишь. – Амалия похлопала внука по руке. – Одни девки.

Тот рассмеялся.

– Старомодно, мадам. У женщин и мужчин одинаковые права на наследство.

– Но неодинаковые на мое сердце, – улыбнулась старуха. – Уж если я из всех сыновей твоего отца так придирчиво выбрала тебя, то вообрази, как мне обидно не видеть правнука.

Кройстдорфу ничего не оставалось делать, как заверить бабушку, что он постарается. С этой минуты баронесса посчитала своим долгом ознакомить Елену с семейными ценностями.

– Это родовое древо Кройстдорфов. – Держа Кореневу под руку, Амалия вела ее по деревянной галерее, опоясывавшей Арсенальный зал. На стенах висели портреты предков. Наиболее ранние из них были в латах, наиболее поздние – в мундирах старой империи.

– Как видите, ветви мощные, – вещала старуха, указывая на пергамент, вставленный в золоченую раму. На нем был изображен лежащий рыцарь, из живота которого поднималось раскидистое, кустообразное растение. – Эта работа выполнена в XIX веке, и последних поколений на ней нет, – быстро проговорила баронесса. – Обратите внимание на герб в правом углу…

Елена отвлеклась, глянув вниз с галереи. В зал вышел Алекс, рыскавший по дому в поисках завтрака. Обнаружить его среди отрезанных голов медведей и вепрей, прикрученных выше человеческого роста, и воинственной рухляди по углам не представлялось возможным. «Иди на кухню, включи Мут», – чуть не крикнула молодая женщина. Но в этот момент в зале появилась Варька и, не обретя жратвы, пришла в голодную ярость.

– Защищайтесь! – крикнула она отцу, выхватив из импровизированной «глориетты» шпагу, отчего вся инсталляция заскрипела и покосилась.

Кройстдорф тоже позаимствовал клинок из ближайшего веника – иначе не скажешь – с холодным оружием, который красовался на стене, вставленный в держалки деревянного щита. Он отбил удар. Остался недоволен и потребовал:

– К барьеру, девушка. – Рассеченный перед носом Варвары воздух несколько раз свистнул.

– Вы отослали меня из дому и не кормите…

– Не бойтесь, дитя, они шутят. – Баронесса снисходительно смотрела на Елену. – Алекс всегда хотел, чтобы Варя владела холодным оружием.

Та владела. И, на взгляд Кореневой, весьма ловко. Крутила восьмерки и наступала на отца. Но тот, кажется, сердился.

– Куда ты прешь на рожон? Открываешься!

Он перестал отбивать удары в четверть силы и сам двинулся на дочь.

– Чему тебя учили? Забыла? Компьютерный гений? – Сталь лязгала. Голос звучал презрительно. – Тебя можно достать. Здесь. И здесь. – Алекс полоснул по лезвию Варвары от кончика к рукоятке и выбил шпагу. – Возмутительно!

Девушка попыталась подхватить оружие левой рукой, но противник повторил движение, и клинок снова очутился на земле.

– Убита. – Его шпага уперлась дочери в горло. – Голодная и мертвая. – Он был разочарован.

Елена сверху смотрела на них. Ей сделалось грустно. Всей душой она хотела бы принадлежать к такой полнокровной, настоящей жизни. Где есть и танцы, и верховая езда, и горячий свечной воск на пальцах… Есть поцелуи у чугунной решетки в ночном саду. Но ей навсегда досталось лишь гулкое эхо в пустых залах.

Алекс заметил бабушку с невестой на галерее.

– Где завтрак? – зверским тоном потребовал он.

– В столовой, конечно, – возмутилась баронесса. – У вас все привычки перепутаны! Ты в поисках овсяного пудинга пришел в арсенал?

– Овсяного пудинга? – Голос внука сделался еще более зверским и обиженным одновременно. – Мяса, бабушка. Ну хоть ветчины на крекерах!

– Пудинга! – рыкнула баронесса. – С земляничным вареньем. – Она кокетливо заулыбалась. – Ну и крекеры, сыр, ветчина, яйца в мешочек.

Все перечисленное примирило Кройстдорфа с действительностью. К овсянке он, конечно, не притронулся. Но строго, стоит бабушки, проследил, чтобы девчонки проглотили свою порцию. А Варвара – две, в наказание за «слабую шпагу» утром.

– Ешь, ешь, – дразнил ее отец. – Сразу видно, силенок не хватает.

Елена не без опаски следила за каждым движением хозяев Фаля и повторяла его, потому что не знала, какой из трех ножей пустить в дело, не говоря уже о разнообразии ложек и ложечек, которые были поданы к каждому прибору.

Как они ели! Тщательно пережевывали пищу и обменивались недлинными взвешенными репликами. Не частили, не проглатывали куски, не начинали говорить с набитым ртом. Это еще что! Они вообще не притрагивались к еде, пока слуги не переложат ее с блюд на тарелки. Казалось, исчезни роботы из зала, и господа в полной беспомощности застынут с поднятыми вилками и ножами, не зная, что делать дальше. С резных дубовых хоров звучала тихая, способствовавшая пищеварению музыка, и Елена вообразила себе маленький оркестрик из скрипачей и флейтистов, спрятанных за ширмой.

– Ну не до такой степени, – шепнул ей Алекс. – Там диск.

Слава богу! А то уж она не могла есть. Многие думают, будто аристократов от прочей публики отличает стремление резать яблоки. На самом деле благородные люди легко жуют под музыку. А вот «дети тех, кто наступал на белые отряды» и приехал в светлое будущее на паровозе, стесняются – они непроизвольно складывают вилку с ножом. Елена считала, что это правильно.

– Нам уже приготовили лошадей, – сказал после завтрака Кройстдорф. – Поедем, я покажу имение.

Гостья опешила.

– Но я не умею.

– Чего тут уметь? – пожал плечами Алекс. – Села на лошадь, она тебя везет.

– Поезжай, милая, покатайся, – ласково произнесла баронесса. – Где еще в вашей сумасшедшей жизни найдется минутка?

Собственные конюшни. Хорошие голштинские жеребцы. Алекс подсадил невесту и заверил, что будет держать ее лошадь под уздцы. Она может схватиться обеими руками за луку седла. Если ехать шагом – не упадет. Но когда тронулись, Кройстдорф коварно перекинул спутнице поводья и пустил своего коня рысью. Сначала Елена не почувствовала угрозы: пусть скачет, если нравится. Но и ее кобыла, весело подняв хвост и не обращая внимания на панику всадницы, дергавшей узду, побежала за жеребцом хозяина. Коренева еле усидела.

– Ты хочешь, чтобы я свалилась! – закричала она. Алекс поздновато понял свою ошибку. Его дама была в гневе. – Ты постоянно подчеркиваешь свое превосходство! – Он уже поймал злополучную кобылку за узду и осадил ее. – Зачем было везти сюда? Чтобы я осознала всю разницу… – Она осеклась, поняв, что он не нарочно. – Теперь я буду есть одной вилкой, и мне плевать, что обо мне подумают.

– Да с самого начала надо было плевать! – рассмеялся Кройстдорф. – В отместку можешь научить меня кататься на коньках, обещаю орать и падать сколько тебе будет угодно.

– Ты не умеешь ездить на коньках? – поразилась спутница.

– Умею. Но орать буду.

Когда они вернулись в замок, Карл Вильгельмович жестом приказал отвести лошадей в конюшню, но вместо главного входа повел Елену к боковому. Они миновали флигель, длинный коридор и оказались в одном из пустынных залов левого крыла. Здесь явно прибирались, но никогда не бывали.

– Вот тут. – Алекс показал на старый наборный паркет, который в одном месте был темнее, чем в других. – Тут их и убили. Настоящих Кройстдорфов. Мужа и жену. Он был военным врачом. Но и бароном тоже. Поэтому в девятьсот восемнадцатом, когда местные крестьяне вырезали немцев, с ними не стали церемониться.

Елена хорошо понимала, о чем он говорит. Когда старая империя рухнула, новые государства у Балтийского моря отстаивали свою национальную чистоту. На 1918–1919 годы пришелся пик террора. Остзейцев не просто выгнали, их смели, как сор со стола. Один из Кройстдорфов даже командовал партизанским отрядом под Ригой. Но какие из немцев партизаны? Бюргеры, университетские профессора, колонисты. Почти все профессиональные военные подались на старую родину. Иные потом вернулись в 1941 году – печальная история.

– Мы очень дальняя, боковая ветвь, – продолжал Алекс. – Я даже не уверен, что юнкеры. Когда в начале прошлого века Европу стали захлестывать беженцы, мои предки жили под Дрезденом. У них построили эмигрантский центр, и началось: грабежи квартир, нельзя машину оставить, убийства прямо на улице посреди бела дня. В общем, центр кто-то поджег. Мой прапрадедушка проходил мимо, но его загребли вместе с другими и влепили «нулевую толерантность», фактически лишили гражданства. А у нас империя только что объявила политику реэмиграции. Возвращение соотечественников со всего света. Немцы под нее подпадали. И наша семья уехала. Поселилась тут, поближе к старым владениям родственников. Служим. После Третьей кавказской вернули титул. Фаль купили лет пятьдесят назад. Чего тут только не было, даже дом отдыха для новобрачных, спортивный зал. Хорошо, паркет не сняли. Просто настелили резиновые коврики поверх дуба и ореха – дикари! – Алекс покусал губу. – Мы держим эту комнату как мемориальную. Варьке я рассказал. А девчонок не хочу пока пугать: маленькие. – Он через силу улыбнулся. – Теперь ты видишь, какой я аристократ?

– Как прикажете это понимать? – Максим Максимович сердился не на шутку.

Зная Государя много лет, Кройстдорф привык различать его состояния не только по общему, всегда хмурому, выражению лица – по манере держать руки, строить фразы, по свистящему дыханию, вырывавшемуся из полуоткрытых губ. По гипсовой бледности чела – когда император гневался, вся кровь отливала у него от головы.

Но Карл Вильгельмович был не из тех, кто пасует перед первым же высочайшим окриком. Теперь Его Величество просто не знал, что делать, а поведение шефа безопасности в Сибири – удобный повод сорваться. Чего Макс, правду сказать, не пропускал – был гневлив и склонен к разносам. Зато не без сердца. Это все ценили.

– Вы осмелились арестовать мэров двух крупнейших городов, с ними тьму чиновников и депутатов областных Дум. Это, друг мой, называется самоуправство!

– Обстоятельства требовали, – возразил Кройстдорф. – Все нужные материалы и донесения с мест у Вашего Величества на столе.

Уморит он царя с этими донесениями! Да уж, на столе, и тот вторые сутки любуется на них! Не знает, как и отреагировать. Ему показалось, или время в декабре правда понеслось галопом? А нужные люди стали совершать сплошные глупости?

– Мнение о том, что я вас избаловал снисходительностью, отчасти верно.

Еще вчера Кабинет Министров и Дума принесли императору коллективную жалобу. К ним присоединился Государственный Совет.

– Когда задеты интересы одного крупного чиновника, остальные встают за него стеной, – отозвался шеф безопасности. – Круговая порука.

Да знает он, знает! И про круговую поруку, и про коррупцию. Все не отвыкнут глядеть на должности, как на кормушку.

– Полагаете, это у нас неистребимо?

– Почему? – буднично вздохнул Кройстдорф. – Просто надо время от времени пропалывать грядку. Что я и делаю. По приказу Вашего Величества. – Он вздохнул. – На этот раз глубоко копнули, только и всего.

– Только и всего, – протянул Макс. Холодный спокойный тон шефа безопасности еще больше взбесил императора. Так и вылил бы на голову собеседнику ведро воды. «Приди в себя! Оглянись вокруг, какую кашу заварил!»

– Вы на этом не успокоились, – свистящим шепотом произнес монарх. – Арестована половина управляющего звена станции «Беринг». Компания «Шельф-индастри» уже заявила протест. Словом, друг мой, вы совершенно распоясались.

Карл Вильгельмович собрал все красноречие, на которое был способен, и пустился живописать ужасы. Показал императору статьи в Кодексе, которые требовали от работодателей, в том числе иностранных, в первую очередь предоставлять места жителям страны.

Максим Максимович пожал плечами: Кодекс он знал наизусть и, чтобы убедить собеседника в своей памятливости, с ходу процитировал санкции: лишение лицензии, закрытие предприятия, отчуждение имущества. Список длинный, с уточнениями и многочисленными оговорками. Но в целом закон оставался жестким по отношению к производителям: хотите работать в империи, нанимайте наших.

– Рабочая сила у нас стоит дешевле, чем в Европе, – рассуждал Кройстдорф. – Но все же она стоит денег, и, на взгляд компаний, немалых. Еще дороже встает техника последнего поколения. Куда дешевле брать тех, кто будет работать просто за еду. Даже если брать силой и отстегивать копейку барыгам-посредникам, подогнавшим партию бесправных «диких людей». Сверхприбыли обеспечены, а делиться с согражданами в виде заработной платы, пенсий и социальных пакетов никто не хочет.

Император кивал, потому что и сам хорошо знал эту кухню.

– Прямая обязанность моего ведомства – следить за исполнением законодательства и прав ваших подданных. – Кройстдорф не понимал, почему Максим Максимович так кипятится. Обычно он более чем согласен с шефом безопасности.

– Вы молчите о том шуме, который поднялся в сети из-за ваших действий.

После приезда Карл Вильгельмович даже не успел осведомиться.

– Меня ругают? – осторожно осведомился он.

– Ругают? – переспросил император. – Вас на руках носят. Робин Гуд в эполетах! Посмотрите персональник. Материалы постоянно перепощивают. – Максим Максимович развернул к другу экран.

– Это не те снимки и донесения, которые я вам отправлял, – через пару секунд сообщил Кройстдорф. – Наши качественнее.

– Конечно, не те! – вспылил царь. – В разглашении государственной тайны я вас еще не обвиняю. Вас сняли в лагерях для «чубак», на подводной базе и еще бог знает где.

Карл Вильгельмович и сам видел. Вот мэр Сиротко с текущими из носа кровавыми соплями. Грузовики с автоматчиками, уезжающими «на дело». Грязный барак, набитый голодным молодняком «чубак». Возмущение граждан при виде корыта, из которого кормили мохнатых детей, было обеспечено. И он лично посреди всего этого – герой на белом коне, – арестовавший кучу мерзавцев и избавивший братьев наших меньших от жестокого обращения.

– Осанну вам поют даже экологи, – строго сообщил Макс. – Вся сеть носит вас на руках. Нетрудно отследить, откуда были сброшены информация и картинки.

«Елена?» – в ужасе подумал шеф безопасности.

– Она воюет за вас всеми доступными средствами, – хмыкнул император. – Это ведь та молодая дама, которая пыталась покуситься на меня?

Кройстдорф чуть не подскочил.

– Но вы убедились, что госпожа Коренева невиновна.

– Не я убедился, а вы меня убедили, – бросил Макс.

Карл Вильгельмович нахмурился.

– Это она нашла документы русской экспедиции на Япете. Доказала наш приоритет…

Максим Максимович сдержанно ухмыльнулся.

– Мне просто хотелось посмотреть, будете ли вы ее защищать? – Он снова подавил улыбку. – Если бы вы прямо спросили, я бы сказал, что самого высокого мнения о госпоже Кореневой. Но не о ней речь. Парламент, министерства, главы губерний требуют для вас строжайшего взыскания, едва ли не отставки. А половина страны хочет наградить вас орденом Святого Александра Невского с мечами и бантом.

– Если я поставил Ваше Величество в неудобное положение, я готов подать…

Макс так грозно цыкнул зубом, что собеседник осекся.

– Ваши игры в благородство изрядно надоели. Нужен другой выход. Но ума не приложу какой.

– Я пойду на парламентское слушание.

– Что? – не понял император.

– На прямое парламентское слушание, – повторил Кройстдорф. – Они ведь этого хотят? Думают закопать меня прямо на заседании. Я пойду на это.

Макс досадливо отмахнулся.

– Вас съедят.

«Еще кто кого?»

– Хотят крови, будет кровь, – вслух сказал Кройстдорф. – Чья, посмотрим.

Он не вышел за рамки законных полномочий. Разве что с мэром Сиротко. Но душа требовала, и, судя по комментариям в сети, не только у него.

– Одно условие. – Карл Вильгельмович чувствовал, что может сейчас попросить хоть голову дракона. – Даже если Елена сделала что-то неуместно, глупо, она…

– Чудесная молодая дама, не правда ли? – В кабинет незаметно вошла Татьяна Федоровна, уже несколько минут стоявшая за дверью. – Вчера мы с мужем обсуждали происходящее. Только очень преданная женщина способна на подобное безумство. Она готова была все царство поставить с ног на голову, лишь бы выручить вас. – Императрица взяла супруга под руку. – Мы хотели бы познакомиться поближе. Приведите ее на следующий музыкальный вечер в Коттедже. Будут только свои.

Несмотря на известную романтичность, наивным человеком шеф безопасности не был. И становиться не собирался. Он затребовал все материалы на арестованных чиновников, областных воротил и думцев и двое суток не выходил из кабинета. Спал прямо в кресле, благо оно принимало форму тела. Ионизировал воздух. Пил энергетический коктейль, что вредно. Колол себе внутривенно адреналиновый микс – еще вреднее.

Наконец, когда до заседания оставалось часов шесть и требовалось расслабиться, чтобы выглядеть свежо, Алекс не смог заснуть, вынужден был надеть очки и пустить импульсный ток высокой частоты. Секунда, и он уже отрубился, попросив перед этим Небеса послать ему во сне откровение: что говорить и как.

Два дня подряд из персональника на него вываливались самые грязные откровения о сибирских «сидельцах». Скелеты из чужих шкафов устраивали пляску вокруг рабочего стола. В воздух проецировались ролики и голографические фото, слышались обрывки телефонных разговоров и радиопередач, сменяли друг друга графики непрямых движений товаров, миграционных, контрабандных и наркопотоков.

Все сие хранилось до часа, пока тот или иной чин не начинал проявлять особую наглость и не возникало необходимости его окоротить. Тогда надзор действовал быстро. В обычное же время он напоминал руку с полусжатыми пальцами, сквозь которые многое проскальзывало. Стоило собрать кулак, и жизнь в стране – грязноватая, пестрая, многообразная – прекратила бы течение свое. Приобрела больничную стерильность. Нет микробов, ни болезнетворных, ни полезных. Карл Вильгельмович этого не хотел.

Куча разрозненных фактов, с которыми наяву не справлялся мозг Алекса, сложилась в пирамиду. У нее был краеугольный камень. Все арестованные чиновники имели разнообразные связи с бизнес-компаниями и медиагруппами транснационального уровня, заинтересованными в отдельном развитии Сибири. Все хоть разок да засветились, кто высказыванием в пользу сепаратного движения региона, кто присутствием в клубах, где идея ухода громадной территории из состава империи превалировала над остальным.

Осознав это, Кройстдорф чуть не проснулся. Но низкочастотный ток не выпускал его мозг из цепких коготков. После Третьей Смуты, когда страна еле ползала на четвереньках, готовая либо, рыча, кинуться на нового обидчика, либо завалиться набок от истощения, Сибирь отчалила – все хотят спастись с тонущего корабля.

А следом уже от нее с быстротой метеоров ушли Тува, Якутия, Бурятия, Сахалин, вообразивший себя хищной рыбой в желтых морях. Все напечатали свои деньги – бумагу без обеспечения. И вскоре пришли уверенные и богатые корпорации, готовые поддержать новые правительства. Они валили лес, разрывали недра и задаривали чиновников. Но на простых граждан не хватило. Неудивительно, что те взвыли.

Империя только укреплялась. Лишь второй из династии отважился тронуть гнилой бок соседа. Новое законодательство было суровым. Генерал-губернаторства, как в остальной империи. Только культурная автономия. В Кодексе красовалась статья за призывы к отделению: пожизненное с конфискацией и высылкой финансовых контрагентов, всех, кто помогал избирательной кампании, обеспечивал связи с прессой. Что до семьи – запрет на высшее образование для детей, невозможность занимать государственные и выборные должности, отказ в программе социальной поддержки. Жестоко? И действенно. Три поколения головы не поднимали. Снова началось?

Карл Вильгельмович заворочался и застонал во сне. Теперь под статью подпадали не только арестованные за торговлю «чубаками». Широкая сеть, просто грейдер, пройдет по всем присным. Ее назовут «репрессиями». Но отступать некуда. Задний ум крепок. А позади у нас – мор, глад и семь казней египетских.

Алекс вспомнил, что Елена сказала ему в вертолете, на обратном пути от Витуса под Томск:

– Только не пачкайся… – Ей уже тогда было понятно, куда идет дело. Внизу плыли остатки воркутинских лагерей – «Терновое кольцо России».

Что теперь? Государь опасается неизбежного. И потому сердится, как Елена, кожей чувствуя опасность. Можно уменьшить размах, смягчить удары, но изменит ли это суть происходящего? Чрезвычайные меры… Нельзя запускать маховик. Но и удерживать его скоро не хватит сил.

Алекс проснулся от испуга. Двумя часами раньше намеченного. Стянул с себя очки, в которых сразу что-то затрещало: никак электрический импульс? Выключил прибор. Несколько минут сидел с вытаращенными глазами. Со стороны могло показаться: думал. На самом деле пытался прийти в себя.

Потом, чуть поколебавшись, соединился с кельей патриарха в Даниловом монастыре. У шефа безопасности имелась прямая линия, которой тот пользовался крайне редко.

Алексий даже поперхнулся от неожиданности, увидев погрудную голограмму Кройстдорфа над своим обеденным столом. Впрочем, пост, еда нежирная – сухарики с солеными грибами – особого аппетита не вызывают, могут и подождать.

Слова, сказанные Карлом Вильгельмовичем, еще больше удивили Божьего человека.

– Умоляю, аудиенция.

Патриарх задумчиво кивнул, не успев еще сказать ни «да», ни «нет», как Кройстдорф принял движение головы за согласие. Напротив обеденного стола возникла зеленоватая полынья телепорта, и шеф безопасности вышел из нее на паркет патриарших покоев.

– И не боишься? – Алексий кивнул на закрывающийся проход. – Слыхал, ты и после императорской аварии прыгал?

– Времени нет, – пожал плечами Кройстдорф. – На все воля Божья.

Алексий покряхтел.

– Стало быть, ты полагаешься на снисходительность Творца?

– Все полагаются. – Карл Вильгельмович быстро окинул взглядом трапезную.

Сводчатый невысокий потолок, стены с рисунком ползущих виноградных лоз – поновлено на основе XVII века. По углам зеленые изразцовые печи с картинками. Ушастое существо – «Заяц дикой». Мужик-бандурист – «Песни приумножаю». Сторожевой пес – «Всех караулю». Кройстдорф чуть не рассмеялся: «Про меня». Сказочная старина. Кажется, что за стеной вот-вот застучит копытами Конек-горбунок. Или высоко на спице прокукарекает Золотой Петушок, а в слюдяное окошко влетит Жар-птица, уронив на пол огненное перо – руки не обожги!

Но привычный глаз шефа безопасности сразу выхватил неприметные объективы следящих камер за потолочной лепниной. Он щелкнул в воздухе пультом, вшитым в его телефон, выключая прослушку, к чести его ведомства, не ими поставленную. Внутренняя. Пусть попы помучаются с настройкой.

Патриарх похмыкал.

– Есть хочешь?

«Интересно, почему Владыки разговаривают на „ты“?»

– Нет, – вежливо отказался Кройстдорф. – А потом вдруг брякнул: – Не могу. Вторые сутки рвет, что бы в рот не взял.

Алексий душевно пособолезновал.

– Видел твои геройства по сети. Слушания в Думе – не шутка. Нервничаешь?

К еще большему изумлению патриарха, гость досадливо поморщился:

– Справлюсь. – А потом воззрился на Божьего человека красными от бессонницы глазами. – Совет нужен.

– К пастору.

– Не личное дело, – отрезал Алекс. – Всех касается. Что тут пастор может?

– Тоже верно, – согласился патриарх. – Говори, раз пришел.

Старик указал на стул. Сам сел рядом и, позвонив в медный колокольчик, заказал чаю с лимоном. Пьет гость, не пьет – не важно. Будет пить. Сам не заметит. А за чаем, как известно, в голову приходят только благие мысли.

Карл Вильгельмович глубоко вздохнул, точно собирался нырять в прорубь на Крещение, и выложил патриарху свои страхи насчет ареста виновных в Сибири и того числа людей, которых потянет под статью их осуждение. Не называл ни имен, ни подробностей. Старик кивал. Ему имена были без надобности, только закрывая ужасную картину, которая рисовалась в голове у шефа безопасности.

– Начни хватать, – сказал тот, – и колесо закрутится. Народ у нас, сами знаете… справедливость любит. В ее не лучших проявлениях.

Алексий покачал головой, посмотрел в осунувшееся лицо Кройстдорфа: даже жаль, что не его паствы овца.

– А ты совестливый человек, – сказал вслух. Помолчал, потом добавил: – Но все же только человек. Как все мы. А без благодати такие дела не делаются.

Карл Вильгельмович не понял.

– Сердце Государя в руке Божьей, говорю, – по-простому пояснил Алексий. – Мало ли чего хочет народ. Сегодня одно, завтра другое. На Вербную встречали Христа в Иерусалиме пальмовыми ветками, ослу под ноги ковры стелили. А через неделю орали: «Распни! Распни!» Этих призывов от толпы боишься?

Шеф безопасности кивнул.

– Поорут и уймутся. На то Государь дан, остановит вовремя. У нас, благодарение Богу, не Иван Грозный, не душегуб. Да и не виноваты мы так, чтобы посылать бич в лице владыки. Пока не виноваты.

Карл Вильгельмович очень сомневался в этих средневековых теориях.

– А парламент?

Алексий снова вздохнул.

– Парламент ничего всерьез не может. Да и никогда не мог. Иначе семнадцатого года бы не было. Могут люди. Ты, я, девка твоя блаженная. Злу надо противиться. Не скользить по дорожке под гору, даже если тебя на нее толкают. Вот ты противишься…

– Так что мне делать? – не выдержал Карл Вильгельмович. – Говорить в Думе про делишки взятых под стражу? Не говорить?

Алексий всегда досадовал, когда от него требовали прямых указаний. Он не угадывает погоду!

– Делай, что должен, – ворчливо сказал старик. – Твоя обязанность – предотвращать развал державы. Вот и работай. Не попустительствуй. А Государь сделает свое дело. Свою работу. В этом не сомневайся.

Кажется, все сказано. Надо уходить. Кройстдорф помялся.

– Мне сейчас на слушание…

– Руки сложи, – потребовал патриарх. – Правую выше левой.

Алекс опустил голову. Ее накрыли принесенной епитрахилью и перекрестили. Сунули к губам серебряный крест.

– Иди, Бог с тобой.

Переодеться – и на слушания. В кабинете шефа безопасности имелось все необходимое, чтобы привести себя в порядок. За книжным шкафом открывалось личное пространство с душем, гардеробной, диваном, баром, да еще мало ли что может понадобиться мужчине в самом расцвете сил? Два робота помогли ему причесаться и облачиться в полный мундир. Адъютанты ожидали снаружи.

В торжественных случаях нельзя было просто перебросить себя через портал. Следовало проявлять уважение к выборной власти – ехать на слушание в правительственном антиграве. Открыто подставлять себя под крики толпы и объективы камер.

Дорога недалека. С Лубянки на Охотный Ряд. Конечно, главный комплекс в Новой Москве. Но мемориальные здания, чаще всего используемые для подобных слушаний, все еще в сердце города. Ведь не каждый день в Думу вызывают для остракизма – ему одному кажется, что слово похоже на «кастрацию»? – чины министерского уровня. И допрашивают с пристрастием.

Личный друг царя, Карл Вильгельмович, знал, за что именно его будут рвать. Не за сибирских арестантов, не за активность вокруг «чубак», даже не за нарушение законов. Поводы. Бить станут именно за близость к августейшей семье. В глазах думцев он заранее виноват. Нет возможности ударить царя, так хоть на псаре отыграются.

Макс несколько раз порывался спасти друга. Звонил. Пытался отменить слушания. Одного его слова было бы достаточно. Но тогда выходило, что Кройстдорф струсил, чего за Алексом не водилось, и он отказался, вновь пригрозив отставкой.

– Да я сам уйду! – рявкал император, прекрасно понимая, что на Руси отречение – самоубийство. И то, и другое для православного государя невозможно – неси крест. – Или всю эту шарагу закрою!

– Не сейчас, – возражал Кройстдорф.

– Я не могу смотреть…

– А придется.

Макс раздражался, начинал вопить: «Я царь или не царь?» – и искал поддержки у жены. Татьяна Федоровна сама была напугана участью семейного ангела-хранителя.

– Если с вами что-то случится, мой дом не устоит, – сказала она. – Помните: вы не за себя сражаетесь. Я, мой муж, мои дети, мы доверяем вам и не доверяем любому, кого Дума приставит нас сторожить. Сейчас мы под охраной, а можем оказаться под арестом.

– Успокойтесь, – просил ее Кройстдорф, сам не испытывая ни малейшей уверенности.

Дорога не заняла и пяти минут. Заседание проводилось в центре еще и для того, чтобы народ мог собраться перед зданием Думы и выразить распекаемому министру свое негодование. Кройстдорф отметил, что его встречала демонстрация сотни в три с транспарантами «Да здравствует парламент!», «Свободу Сиротко!» и «Долой придворную камарилью!»

Слово было старинное, из либеральных и большевистских газет начала XX века. Означало просто «двор» по-испански, но выглядело почему-то особенно обидно. Сразу воображалась туча кровососущих насекомых, облепивших трон.

Холлы, мраморные лестницы, леса светильников. Зал. Депутаты уже заранее стоят и орут. Все фракции, даже лояльные царю. Их можно понять: хочется жить красиво, сидеть на должности и получать нехилое жалованье. Шефа безопасности пригласили на трибуну. Как выплюнули из микрофона чины и звания. Должность вообще зажевали. Кто же не знает палача-Кройстдорфа, правую руку нашего Калигулы?

Карл Вильгельмович стоял освистываемый и осыпаемый бранью. Наконец ему надоело.

– Если вы не хотите меня слушать, я уйду, – громко заявил он, без микрофона покрыв пространство до последних рядов. Вот что такое командный голос! Учитесь, господа.

Зал на секунду замер. Этого хватило, чтобы он начал говорить. А дальше уже невозможно стало не слушать. Имена, должности и обвинения сыпались как из рога изобилия. Не зря он вытащил на свет чужие скелеты из пыльных шкафов. Его пытались зашикать, но уже не все. Негодующая куча-мала у трибуны заметно растаяла, многие сели на места и включили наушники.

– «Жуйте» микрофон, – посоветовал председатель, – через него трансляция.

Не только на депутатские девайсы, на улицу и в сеть. Сейчас Кройстдорфа слышали все, кто хотел. Прозвучало слово «сепаратизм» – забытое со времен Смуты. Пошли доказательства. Становилось ясно, что спасение «чубак» лишь позволило зацепить и потащить на свет божий целую сеть.

– Вы хотите устроить нам тридцать седьмой год! – крикнул кто-то в первом ряду.

– Да нет же, – попытался оправдаться Карл Вильгельмович. – Я как раз этого не хочу! Если вовремя не принять меры, мы скатимся…

– Позор! – в кричавшем Кройстдорф узнал Леденца. «Наш пострел!»

– Позор! – начало скандировать оппозиционное большинство народных избранников.

– Послушайте! – патетически заявил Гаррик Шалович. – Там, на Манежной площади, собрались люди. Они выкрикивают в ваш адрес: «В отставку!»

Кройстдорф, который уже перешел в своем персональнике с обличительных документов на картинку Манежной, был удивлен. Вместо небольшой демонстрации у входа напрудило тысяч двадцать. И еще шли, выплескиваясь из телепортов в устьях улиц.

Организаторов не было, но полицию не трогали. Пока. «Даст бог, наши успеют вывести конных жандармов и рассечь толпу», – подумал шеф безопасности. Эксцессы при скоплении людей возникают сами собой, даже если граждане мирно настроены.

– Вы слышите, что они вам кричат? – не унимался Леденец. Но его товарищи в зале, уже раскрывшие персональники, выглядели скорее растерянно и озадаченно.

– Это они вам кричат, – сообщил Карл Вильгельмович. – Вы защищаете не граждан, а уголовников от ответственности. – Он еще ближе поднес микрофон к губам. – Назвались Думой, вот и думайте, что теперь делать. – И сошел с трибуны. Народным героем, конечно.

Выход из здания был триумфальным. Даже неприлично. Человека в его должности не позволяется носить на руках. Единение народа и полиции не может быть долгим. В нем сокрыта некая противоестественность. Именно об этом думал Алекс, когда его подкидывали и поздравляли. Люди должны ходить на работу и спешить домой к семьям – это их нормальное состояние. Сбиваться в толпы и вышагивать с транспарантами – вредно для здоровья как граждан, так и державы в целом.

Это была последняя здравая мысль. Шефа безопасности приложили об машину. Не со зла – играючи, как мячик. Адъютантам удалось перехватить Карла Вильгельмовича и запихнуть внутрь антиграва. Толпа обиженно загудела: у-у-у! И начала раскачивать бронированный автомобиль.

– Телепортируемся, – сказал подчиненным Кройстдорф. – Положите руки на меня.

Исчезновение содержимого железного ящика не произвело на собравшихся должного впечатления. Они опрокинули машину и потекли дальше по улице, намереваясь вылиться на Лубянскую площадь к фонтану. Но конные отряды жандармерии уже работали. Им удалось потеснить часть демонстрантов к Красной, не позволить им завернуть на Никольскую, а, напротив, вынудили двинуться к Каменному мосту. На спуске от Василия Блаженного митингующих в кольцо взял еще один отряд и направил по набережной вдоль Кремля, заставив растянуться, как сосиску. Ее начали кромсать, отсекая и уводя в ближайшие телепорты.

– Жертв нет, – сообщили шефу безопасности.

– Передайте всем сотрудникам мое личное благоволение, – потирая ушибленную голову, ответил Кройстдорф. – Четко сработали. Я очень доволен. Каждому два отгула вне очереди и месячную премию.

На самой Лубянке дела обстояли сложнее. Демонстранты думали, что их похвалят, и были недовольны. К счастью, начинало смеркаться. Карл Вильгельмович позвал системщиков.

– Можно прямо из окна здания устроить им лазерное шоу?

– Почему нет? Очень даже… – Штифт был рад необычной работе.

– И музыку включить, – посоветовал Вася. – Пусть танцуют.

Это была самая светлая идея, когда-либо приходившая в медвежью голову Ландау. Толпа живет инстинктами. Ее можно бросить на убийство и заставить крушить все на своем пути. А можно расслабить посредством песенок.

– Вызовем вертолеты. Распылим над площадью веселящий газ, – рассуждал Вася.

Так и было сделано. Минуту назад возбужденные люди решили, что празднуют победу. Отмечая удачную речь в парламенте и братаясь с народом, шеф безопасности устроил им танцы.

– Одно плохо, – заявил генерал Другий. Он пришел доложить, что электронные щиты в зданиях опущены, можно не опасаться штурма. – Разрушение замешано на сексуальной энергии. Танцы только канализируют агрессию, но не позволяют ей выплеснуться.

– Предлагаешь устроить оргию? – хмыкнул Кройстдорф. – Может, ты и прав. Когда пожилые разойдутся – им эти пляски ни к чему, – пустим картинки по стенам… что пустить? Господа, у кого-нибудь в столе последний «Play Boy» завалялся? – Карл Вильгельмович помолчал, а потом распорядился: – Несколько бригад в штатском на площадь. Никто не должен… до смерти.

Алекс ушел в кабинет, позвонил Елене и всласть отругал ее. Сказал, что думает про затеянное ею спасение его любимого. Коренева не возражала, только плакала при виде живого и здорового Кройстдорфа. Ему захотелось вытереть ей слезы, и он сунул палец голограмме в глаз.

– Готовься. В четверг Их Императорские Величества пригласили нас на музыкальный вечер. И не говори потом, что у тебя нет длинного платья. Это представление высочайшим особам, поняла?

Елена ничего не успела сказать. Позвонил патриарх, и пришлось переключиться.

– Нехристь, – набросился на него Алексий. – Сейчас Пост, а у тебя на площади что творится?

Карл Вильгельмович растерялся. Он не подумал. Даже не вспомнил.

– Было бы лучше, если бы они громили дома? Может, и жертвы бы были.

Патриарх остался при своем мнении, хоть и посчитал доводы шефа безопасности весомыми.

– Ну кто из них верующий, завтра пойдет в свой храм исповедоваться, – решил он. – А ты злодей и анафема. Видеть твою рожу усатую не хочу. Сегодня.

Из всего сказанного Алекс сделал вывод, что завтра прощение возможно. Ему не запрещено обращаться за помощью. Большая победа!

Елена согласилась отправиться на музыкальный вечер только потому, что хотела видеть Алекса вживую. Подержать его за руку. Вдохнуть родной запах. Платье играло третьестепенную роль, хотя она нашла великолепное палевое с беж, из струящегося шелка. Белое страусовое перо в волосы, длинная нитка жемчуга, кружевная накидка, затканная кремовыми розами, высокие перчатки до локтей.

Он нашел ее изысканной. Втайне Коренева боялась только за туфли – практичные дамы носят зимой и летом черное, потому что оно ко всему. Но на придворное торжество не принято являться, как на похороны. Однако Елена и тут выкрутилась: нашла пару цвета слоновой кости, к перу, жемчугу и перчаткам. Вернее, позаимствовала у Резвой.

Если бы Кройстдорф знал, сразу повез бы невесту в Манеж, невзирая ни на какие протесты. И, рискуя прослыть бестактным, выбрал бы сам. Не совершив одной глупости, он совершил другую. Накануне при помощи Васи и Штифта основательно покопался в родословной Кореневой и обрел ответ на давний вопрос: откуда в его возлюбленной врожденный аристократизм. Похвалив себя за разборчивость, Алекс с букетом роз поспешил к даме сердца.

Императорская чета обитала вовсе не в Большом Кремлевском дворце и даже не в Москве. С тех пор как был изобретен телепорт, пространство сделалось неважным. За одно и то же время можно было дойти до Георгиевского зала из спальни Царского Села или Ливадийского дворца в Крыму.

Официальные резиденции менялись в зависимости от местопребывания правительства. Частным же образом императорская чета ютилась – иначе и не скажешь – в тихом, спрятанном от чужих глаз коттедже парка «Александрия» в Петергофе. Здесь можно было бегать с детьми в салочки и играть в бадминтон, не рискуя попасть в объектив папарацци. Репортеров отсекали еще на дальних подступах. Охрана не дремала. В России была запрещена охота за частной жизнью. Щадя нравственность своих подданных, император впаял в Кодекс статью.

Поэтому Елена вовсе не знала, что ее ожидает при выходе из портала. Портативным устройством пользоваться было запрещено. Извольте доехать на машине до магнитных ворот под Боровицкой башней. Материализуйтесь в таких же у въезда в Александрию. Пройдите пешком по липовой аллее, потом через мост над незамерзающим потоком, поднимитесь на взгорье, и там вам откроется истинный рай. Двухэтажный уютный дом в сельском стиле, где радушные хозяева встречают избранный круг.

Для удобства гостей дорожка от ворот до коттеджа была укутана в теплый кокон подогрева, отчего посреди декабря липы тихо шелестели кронами, на клумбах полыхали астры и георгины. Близ входа рос здоровенный куст белого шиповника – любимого цветка императрицы.

Елена как ступила на гравий, так и ощутила дрожь в ногах. Вообще она была не склонна млеть при виде земных богов и, окажись в ослепительно сияющем зале под лепным потолком, вероятно, не потерялась бы, а только слегка рассердилась. Но здесь все выглядело так мило, по-домашнему, что она растерялась.

Государь сам в прихожей встречал гостей, распоряжаясь выводком домашних роботов, которые раздевали пришедших и чистили им обувь.

– Ага, – сказал Максим Максимович, принимая белую шубку Елены. – Попались. Рад знакомству.

Коренева еще больше смутилась. Алекс, сияя, как медный таз, от непонятной ей гордости, провел свою даму под руку через несколько комнат в угловую гостиную, где на диване сидела императрица и принимала подходивших к руке.

Кройстдорф церемонно поклонился. Ожидалось, что Елена сделает книксен, но ей это казалось смешным, и она тоже низко склонила голову в простом приветствии.

– Как это красиво, – сказала Татьяна Федоровна. – И по-русски. Всем делать так же.

Дамы немедленно закивали. Кройстдорф поцеловал Государыне руку, и Коренева подумала, что ей тоже сейчас придется чмокнуть длань, к чему она совершенно не готова. Поняв ее замешательство, императрица дружелюбно улыбнулась и, прежде чем неловкая ситуация вообще возникла, встала сама, взяв Елену под руку.

– Княжна, вы у нас впервые. Пойдемте я покажу вам дом.

– Княжна? – не поняла гостья.

– Карл Вильгельмович сказал нам, что вы по одной из линий происходите от основателя Москвы. Для меня честь приветствовать вас, и мы с мужем рады возвращению столь прославленного семейства к ступеням трона, в достойный вас круг.

Елена чуть не провалилась на месте.

– Ваше Величество, я… и правда, очень дальняя… Но это не может иметь значение. Мне жаль, что Карл Вильгельмович невольно ввел вас в заблуждение. Я не могу претендовать… и вы принимаете меня за другую.

Они стояли в небольшой швейной комнате, украшенной гобеленами домашней работы. Татьяна Федоровна чуть отклонилась, наблюдая за лицом гостьи.

– Похоже, мы принимаем вас за ту, кем вы являетесь. Посмотрите на этих людей в просвете двери. Думаете, кто-то из них имеет полное право на свой титул или имя? – Царица саркастически улыбнулась. – В конце XX века многие искали себе родословные и находили их за соответствующую плату. Но даже если собравшиеся у меня – сор, – они дельные, полезные для империи люди. И, в сущности, приятные гости.

– Я не могу лгать в отношении себя, – возразила Елена. – Это было бы некрасиво.

– Карл прав, – восхитилась Татьяна Федоровна. – Вас стоило искать и найти. Стоило позвать сюда. Мы очень рады за него. – Она повела Кореневу в музыкальный зал, где уже толпились человек двадцать. – Господа! – громким, хорошо поставленным голосом заявила царица. – Я хочу вам представить госпожу Елену Николаевну Кореневу, урожденную княжну Долгорукову, которая до сих пор скромно пряталась от нас под покровом науки. Именно ее разысканиям корона обязана документами адмирала Волкова, которые неоспоримо доказывают, что наш флаг был поднят над Япетом много раньше британского.

Все захлопали.

– Эту историю благодаря сети вы знаете. А вот чего пока не знает никто, так это продолжения вашей сказки, милая. – Императрица вновь повернулась к Елене. – Надеюсь, скоро мы сможем именовать княжну баронессой Кройстдорф.

Алекс по-дурацки заулыбался. Он был просто счастлив. Грех лишать человека радости.

Елена машинально знакомилась со всеми, кто подходил поцеловать ей руку. Потом в сомнамбулическом состоянии прослушала цепь арий живой итальянской дивы мадам Риччи, очень модной на всех континентах оперной певицы. Она боялась посмотреть на жениха, который потихоньку, пользуясь полумраком, взял ее за руку и не отпускал весь вечер.

– Я бы оставила вас на чай, – шепнула ему императрица, когда дива закончила свои упражнения в вокале. – Но, похоже, ваша невеста в полуобмороке. Расспросите-ка ее. Что-то не так.

Сам Кройстдорф, конечно, не догадался бы. Мужчины не так внимательны к состоянию других людей. Но, глянув на Елену, он готов был согласиться.

– Ты чего?

– Ничего.

– Ты сердишься, что я назвал тебя своей невестой?

– Нет.

– Княжной Долгоруковой?

Ожидаемо. Они уже сидели в машине, и он готов был объясниться. Это двор. Здесь громкое имя и титул – нечто вроде щита. Непробиваемая броня. Профессора Кореневу съедят, и самое обидное, что сделают это бездарные, мизинца ее не стоящие люди.

– Вот поэтому, – серьезно произнесла Елена, – я не хочу. Хотя и имею право. Да, моя прапра…бабка спаслась и, чтобы выжить, вышла замуж за простого железнодорожника. С тех пор мы Кореневы. Гибли на всех войнах, пилили лес на Колыме, бомбили Берлин, летали на первых «буранах», сражались в Смуту, голосовали на Земском соборе за законного Государя. Я начала работать, написала книги, стала известна, веду лекции под этим именем. Мне неприятно, когда из-за него мною могут пренебрегать люди, корчащие из себя бомонд.

Она не расплакалась. Кройстдорф успел ее обнять. На его взгляд, дело было пустейшее. Чего так завелась-то?

– Слушай. – Елена взяла его за обе руки. – Я должна сказать тебе… думала, удастся поссориться из-за «Долгоруковой». Накричать на тебя, обидеть. Не вышло.

«Какая она чудесная!» – Алекс попытался притянуть ее к себе, но встретил неожиданное сопротивление.

– Дослушай, это важно.

– Да что важно-то? – рассердился Кройстдорф. – Что не может подождать до утра? Мы уже у портала. Через минуту будем в Москве.

По лицу Елены было видно, что она очень хотела бы сделать вид, будто все в порядке, но…

– Я не могу поехать к тебе. И вообще больше ничего не могу.

– Чего не можешь?

– Стать баронессой Кройстдорф, – выпалила она. – Ты просто не понимаешь. Думаешь, в истории с парламентом ты обошелся сам? Или эти материалы о твоих геройствах в Сибири я одна загрузила со своего персональника? Когда обычный человек так делает, все его усилия растворяются, как соль в море. Нужна поддержка тысяч блогеров, доступные сайты, те, кто будет орать в комментариях, банить несогласных. Словом, нужна структура.

Кройстдорф смотрел на нее, смаргивая короткими рыжими ресницами. Он до сих пор не понимал.

– Я выкупила твою голову, – с грустью сказала Елена, – попросив помощи у информационной корпорации «Мисука». У тех, кто умеет влиять на настроения и действия людей. Ты сам видел, на что они способны. Скоро я стану госпожой Мисука. Их владелец учился со мной еще в школе. Я его первая любовь.

Кройстдорф фыркнул. Министров он сажал! Нароет компромат и на Мисуку.

– Ты все еще не понял, – покачала головой Коренева. – Они могущественны. По-настоящему. Без дураков. Если ты попробуешь их тронуть, как тебе сейчас наверняка хочется, они просто похоронят твою контору. Да еще и ославят на весь свет. Хочешь окончательно потерять репутацию? А репутацию «обожаемых монархов»? – Елена сжала губы. – Они это могут. Я видела.

Машина уже ехала по Москве, спускаясь с Боровицкого холма.

– Не связывайся, – потребовала она. – Это киты. Одного удара их хвоста… Останови машину.

– Я тебя никуда не отпущу, – очень строго сказал Кройстдорф. – Знаешь, мне плевать на твои договоренности.

Все-таки Елена ушла. На следующее утро, пока он спал. Его дом слушался ее голоса, и это преимущество, которому они недавно так смеялись и радовались, теперь обернулось против него. Хоть бы туфельку на пороге оставила!

После этого присутствовать на докладе, на заседании Государственного Совета, слушать старых пердунов на тему «как нам обустроить Россию» – выше сил.

Кройстдорф хотел сказаться больным, проваляться дома в кровати, глядя в потолок и ожидая звонка из Фаля, чтобы врать: «Все в порядке, постараюсь на денек вырваться». Застрелиться он хочет, а не вырваться, как будто-то кто-то ворочает щипцами под солнечным сплетением. Была бы изжога – да только не с чего. Несварение души.

Звонок все-таки раздался, и недовольный голос Макса спросил:

– А ты где?

Оказывается, он еще с рассвета должен топтаться на кремлевских паркетах! Несчастные часов не наблюдают. Нужно было вскочить, просить прощения, мчаться…

– Меня сегодня заменяет Леонтий Васильевич, – сказал Алекс.

– А я почему об этом не знаю? – Император говорил в нос. – Вчера нельзя было сказать? И, кстати, как Другий мог заменить тебя на приеме британской делегации.

Конечно, в таких случаях его дело – просто стоять и молчать, изображая солидность. Но все же, все же… не каждому чину дозволено надувать щеки в непосредственной близости от монарха.

Британское посольство, как он мог забыть? Визит готовили месяца полтора. С обеих сторон были согласованы все реплики и, кажется, даже жесты. Министр иностранных дел Корнилов, носивший звучное название «канцлер», расписал протокол по нотам.

– Ты проспал? – догадался царь. Ему явно хотелось поругаться. Но вид вялого, ни на что не реагировавшего друга озадачивал. Вчера тот был счастлив.

– Хочешь, я к тебе приеду?

Прежде чем Кройстдорф успел ужаснуться своей неприбранной спальни, воздух запах пригоревшим чайником, и крайне удивленный Макс появился в разрыве реальности у окна.

– Тебя девушка бросила? – пошутил он. И осекся. Вид друга в тоскливом интерьере был красноречив. Не хватало только пустой бутылки, катающейся под кроватью.

Император без приглашения сел, попутно сбросив с кресла старые штаны Алекса с лампасами, давно превращенные в домашние.

– В последний раз я тебя таким видел… – укоризненно сказал он.

– Не начинай.

Да, так хреново Кройстдорф чувствовал себя только после взрыва на «Варяге», но оба боялись произносить имя Анастасии.

– А без меня Государственный Совет как-нибудь не состоится? – через силу поинтересовался Карл Вильгельмович.

Макс пошевелил пальцами.

– Да бог с ним. Потрындят и разойдутся. – Он приложил переговорник ко рту, сообщил в пространство, что сегодня без него, нет, повестку менять не надо, откладывать заседание тоже.

– Чего хотели британцы? – без особого интереса осведомился шеф безопасности.

– Без неожиданностей. Япет – Церера, Церера – Япет. Правда, материалы командора Волкова внесли сумятицу в их ледяные умы.

Макс щелкнул кнопкой транслятора на телефоне, и в воздухе перед валяющимся Кройстдорфом возникли финальные кадры встречи.

Британский посол сэр Уолтер Каннингем, похожий, как и положено, на облезлого льва, зачитал меморандум своего правительства, в котором снова и снова русскую сторону призывали к «умеренности» и обмену спутников. В противном случае коалиция Альянса сочтет неуступчивость соседей «враждебными действиями» и оставляет за собой право на «адекватно жесткий ответ».

Канцлер Корнилов, умный, усталый, слишком опытный, чтобы не понимать, куда идет дело, озвучил также заранее согласованный текст: «Россия выполнила свои обязательства перед Британией, предоставив на пятьдесят лет фрагмент шельфа в уплату за обмен спутников. Английская сторона оказалась не удовлетворена сроком аренды, однако пролонгация договора возможна лишь при взаимном желании. Адекватно жесткие действия Лондон уже употребил в коалиции с другими странами Альянса в минувшую войну. Новый мирный договор закрепил ситуацию на момент подписания».

– Все-таки мне следовало там быть! – Алекс сел. Война на шельфе задевала его за живое.

– Может, и нет, – покачал головой Макс. – Ты и сейчас хочешь британцу в горло вцепиться, как будто он лично развязал боевые действия.

«Полезные ископаемые, которыми обладает Россия, громадны, – продолжал сэр Уолтер, – последние годы показали, что она не торопится их осваивать…»

– Надо же что-то и детям оставить, – хмыкнул Макс.

«Британская сторона предлагает помощь и сотрудничество в этом вопросе…»

– Лезут и лезут, – неодобрительно бросил император. – Никто ведь не зовет. Не просит. Совета не спрашивает. Чего навязывать?

– Пока они выкачивали шельф, Англия была донором для всего Альянса, – кивнул Кройстдорф. – И Лондон доминировал. Но уже лет пять не так. Снова хотят рулить?

– Если получат Япет, так и будет… Смотри, смотри, я тут великолепен, – Макс промотал кадры назад и снова пустил свое изображение на всю стену.

«В связи с недавно открывшимися фактами об экспедиции Волкова на Япет мы узнали, что спутник еще до раздела принадлежал России, – вещал Корнилов. – Российская сторона намерена оспорить у Британии право пятидесятилетней эксплуатации шельфа и потребовать компенсацию».

Бесполезное, конечно, мероприятие. Но покачать права стоит. С нами внаглую, и мы с таким же лицом. За триста лет научились.

«Документы экспедиции Волкова не закреплены никакими международными договоренностями и юридически ничтожны, – парировал посол. – Британская сторона продолжает требовать возвращения Япета…»

Тут прозвучало слово императора.

«Там, где русский флаг однажды поднят, он уже не может быть спущен».

Друзья захохотали. Макс щелкнул пультом, прекратив трансляцию.

– Где ты это вычитал?

– У Александра Третьего, еще раньше у Николая Первого. Роскошно, да?

– Спору нет. – Алекс посерьезнел. – Будет война?

Государь вздохнул.

– Не факт. Но мы на грани. Пойдем на кухню. Поговорить надо.

Кухня в России – всегда больше, чем кухня. Дом шефа безопасности – не исключение. И разговор сейчас у Максима Максимовича был не кабинетный – кухонный такой разговор, нараспашку.

– Мне патриарх о твоих метаниях сказал.

Алекс едва удержал над огнем турку.

– Нового террора боишься? – проговорил Макс. – Или меня не знаешь, или дело серьезнее, чем я думал. – И вдруг, сглотнув воздух, добавил: – И я боюсь. До смерти. Что-то такое в стране заваривается, чего мы ни понять, ни проконтролировать не сможем.

– В стране как раз ничего не заваривается. – Кройстдорф разлил цикорий по чашкам и достал из холодильника корешок имбиря. Тонкий ломтик в горячее варево – мертвого поднимет. А он сейчас был не только мертв, но и засыпан землей.

– Заваривается во власти. Вернее, во властях. А уже оттуда круги на региональных политиков, на чиновников, на промышленников, на средства массовых коммуникаций. На все, кроме «малых сих». Они-то как раз без потрясений очень даже проживут. Как ты сам с Татьяной и детишками. Им бежать некуда. Как и тебе. – Карл Вильгельмович хмыкнул. – В семнадцатом старая династия думала, будто ее родственнички из Англии спасут… Не судьба. Да и не собирались они, сам знаешь. Сумеем найти способ на своих опереться, с ними напрямую говорить – выживем.

– Разве наше всеобщее голосование – не способ? – пожал плечами Макс. – Я-то готов.

– А те, кого ты решил потеснить? – парировал Кройстдорф. – Без кого жить собираешься? Они молчать будут? Да они охотнее втолкнут страну в новую Смуту, чем уступят кресло под задницей. Большой террор, а именно он будет, если я начну хватать провинившихся чинуш, как в Сибири, только запустит механизм. Сенокосилка пойдет. Без тормозов.

– Почему без тормозов? – Макс пожал плечами. – Мы будем тормозить. Я вот что решил, – царь помедлил, – менять надо законодательство. Откуда это людоедское стремление грести всех присных обвиняемого? От советов? В старой России так не было.

– И где теперь старая Россия? – скептически осведомился шеф безопасности. – Захлебнулась в собственных розовых соплях? Даже не заметила, как они стали красными?

– Тем не менее. – Император был тверд. – Ты меня не сбивай. Кто виноват, тот и ответит. Вскрылись преступления, в которых замешаны близкие, и они ответят. Каждый за свое. Гасить будем круги на воде.

– Пока-то Дума закон примет…

– Я своей властью введу мораторий на дополнительные пункты к статье. А то большевизм какой-то получается. Еще обязать родных стучать…

– Парламент был бы доволен таким решением, если бы не «своей властью», – кивнул Карл Вильгельмович.

– То-то и оно. Мои действия «повлекут дальнейшую конфронтацию». Так и напишут. – Макс отхлебнул из чашки. – Нет, все-таки с имбирем классно. Елене ты тоже сам кофе варишь?

Алекс помрачнел.

– Не знаю, кто ей теперь варит кофе и варит ли вообще.

– Что с ней все-таки случилось?

Кройстдорф решительно помотал головой: не могу, не сейчас, не спрашивай.

– Может, тебе с Татьяной поговорить? – Макс, очевидно, был сбит с толку. – Она в бабьих делах разбирается. Видит суть. Сходи.

Алекс бы пошел. Но не хотелось беспокоить августейшую семью. Всякой дружбе есть предел. Однако Татьяна Федоровна вытребовала его сама. Наверное, муж позвонил.

Она все еще оставалась в коттедже. Вчерашний музыкальный вечер, на ее взгляд, прошел блестяще, и сегодня императрица хотела отдохнуть. Проверить свои цветы в оранжерее, заставить детей покопаться в парнике: к столу подавали только овощи, выращенные ими на теплых грядах. Загнать наследника на турник – повадился трескать булки с вишневым повидлом. Научить старших царевен правильно программировать робота-гобеленщика, чтобы он не зажевывал красную нитку. Шпалера шпалере рознь, и хорошая мастерица, когда все закончено, сама проходит по полотну с иголкой в руках. Закрепляет, где надо, стежки, подштопывает неплотные фрагменты, расшивает вручную то отлив перьев у попугая, то радужный зонтик чернокожего раба, то выбеливает паруса бригантины вдали. Открытие Нового Света – неисчерпаемая тема. Как окно в Тоскану – тысячи вариаций…

Императрица ждала Кройстдорфа с той самой минуты, как вчера велела ему порасспросить Елену: что стряслось. Ей понравилась молодая дама – искренняя, без печати светской уклончивости. Такую мачеху надо сиротам Алекса. Такую приятельницу ей самой.

Когда Карл Вильгельмович появился в дверях оранжереи, царица наблюдала, как механический садовник пересаживает розу, и готова была лично отобрать у него лопатку.

– Ну наконец-то! Где вы были? Алекс, милый, на тебе лица нет. – Она всплеснула руками, позабыв о рассаде. – Ну поссорились! Ну бывает! – Татьяна способна была предположить худшее: Коренева побывала замужем и до сих пор не развелась. – Все можно устроить тихо, без огласки. Да посмотрите же на меня!

Кройстдорф не знал, как рассказать.

– Она меня бросила.

– Чушь, – уверенно заявила царица. – Тут что-то нечисто. Во-первых, таких, как ты, не бросают. Во-вторых, она же рядом с тобой цветет, это видно со стороны.

Вместо ответа Карл Вильгельмович сел на край деревянной опалубки грядки. Так забыться! Ноги не держали. Татьяна Федоровна даже не стала ему пенять.

– Ты все-таки расскажешь? – Не боясь измазать платье, она опустилась рядом, взяла за руку. – В кои-то веки ты нашел хорошую женщину. И…

– И, чтобы спасти мою голову от парламента, она буквально продала себя «Мисука-медиагрупп». Мы даже не догадывались, какой силой обладают наши новостные корпорации. До случая на Манежной не догадывались. Теперь знаем. А она знала заранее.

Татьяна сжала губы в ниточку.

– Значит, у нее отличное государственное чутье. Тем более госпожу Кореневу следует вернуть. – Императрица укоризненно посмотрела на собеседника. – Что ты себе позволяешь? Даже странно, что не запил. Соберись. Я уже тебе говорила: если женщина идет на такое, значит, очень любит. Неужели отдашь каким-то Мисукам? Да я после этого знать тебя не хочу.

Алекс сам себя не хотел знать после случившегося. Он сумел поставить Думу раком, а оказалось, нагнули его самого, причем люди, о существовании которых он двух минут в жизни не думал.

«Носимся с идеей всенародного голосования, соборности. А этот „всенарод“ можно щелчком по экрану вывести на улицу, заставить носить на руках кого прикажут, потом громить, бросаться на стену полиции – хорошо, тогда без жертв обошлось». А потом он же сам, теми же средствами, ту же толпу погрузил в беснование и понудил слить азарт между ног. Фактически сделал скотом людей, пришедших его поддержать. Стыдно.

– Одно хорошо, – Татьяна Федоровна похлопала друга по руке, – теперь ты знаешь, что это за сила. А потому найдешь и правильные способы борьбы. – Она вдруг заулыбалась. – Я тут тоже покопалась в старых родословных. Вернее, для меня покопались. И знаешь, как звали того железнодорожника, за которого вышла княжна Долгорукова?

Алекс поднял бровь.

– Голицын. Ну тоже не прямая ветка, даже без титула. Но не ком с горы. – Царица рассмеялась. – Ушел на Первую мировую, полный георгиевский кавалер, попал в плен. Когда вернулся за невестой, тут уже началось. Они не выбрались из Советской России. Осели на железнодорожном узле в Голицыне – ирония судьбы. Взяли другую фамилию, наплодили детей. Были счастливы, только каждый день оглядывались через забор… – Татьяна вздохнула. – Так что девушка правильная. Иди, спасай.

Когда Карл Вильгельмович ушел, императрица снова активизировала робота-садовника, но розовые кусты не лезли в голову. Ей нравилась история Алекса и Елены, не хотелось, чтобы у нее был печальный конец. Каждый, кто посещал императорскую семью в домике под кустами белого шиповника, мог рассказать свою повесть. Но, как в «Золушке», их сказки уже закончились. А эта продолжалась на глазах, все еще оставалось возможным.

Концерн «Мисука» вовсе не был только новостным или развлекательным. Напротив, он совсем недавно прикупил несколько каналов и вторгся в медиасферу.

Когда в результате тектонической катастрофы Японские острова, а с ними и часть Сахалина погрузились на дно морей, все соседние страны приняли участие в спасательной операции. Но предоставить на своей территории место для компактного проживания беженцев согласилась только вислоухая Россия.

Через поколение потомки спасенных начали добиваться автономии. Дед Максима Максимовича на неделю открыл границу с Китаем. А потом закрыл (правда, китайцев пришлось отлавливать по всей империи). Все, кто остался в живых, сразу поняли, что они только гости на земле этой грешной, и потянулись на поиски работы в разные концы страны.

К этому времени семья Мисуки уже нашла себя. До катастрофы их основатель владел огромным холдингом по переработке отходов и строил искусственные острова. Грянул роковой час, и он остался нищим. Родовая легенда гласила, что сотрудники вывезли босса на надувной лодке.

Оказавшись в лагере для перемещенных, он сначала скучал, а потом устроился на мусоросборочную машину и прозрел. Рассчитал, сколько в России должно быть свалок, исходя из числа жителей, пришел в восторг и начал обивать пороги, доказывая нашим чинушам, что скоро страна потонет под наплывом оберток, консервных банок и пластиковых бутылок. Нужны заводы для переработки, и только он, Мисука, знает, как их построить.

Следует отдать должное маленькому японцу. Здешних чиновников трудно раскачать. Еще труднее найти инвесторов. Но в конце концов удача улыбнулась храброму оператору мусоросборника. Казенные деньги он вложил в серию фабрик по переработке, а частные – в покупку свалок по всей стране.

Острова России были не нужны. Зато в самых неожиданных местах поднялись лыжные курорты на искусственных трассах. Теперь никто бы не сказал, что горы, холмы, расщелины ненастоящие. Труд тысяч инженеров преобразовал равнинный ландшафт в подобие Альп. На склонах поднялись сосновые леса, из-под корочки льда бежали ручьи, давно размножились олени и косули, завезенные из заповедников. Работали станции по акклиматизации, последним достижением которых стало подселение популяции зубров в яйлу между Средневолжским и Симбирским хребтами. Сейчас бились над устройством высокогорных яков, но для них было низковато, и Мисука 4-й обещал новое плоскогорье, которое протянется от Калязина на юг и будет ничуть не ниже Тибетского.

Сотрудники свято верили каждому слову шефа. Он был для них билетом в счастливое будущее: платил щедро, предоставлял интересные проекты. Про холдинг Мисуки говорили, что эта компания раздвигает горизонты будущего. Впрочем, сам же Мисука и говорил, потому что осознал простую истину – реклама двигает дело. Людям надо внушить, где отдыхать, чьи программы смотреть, какую экипировку покупать.

Зачем вам Швейцария, если мы разбили альпийские луга буквально над Тверью? Рязань отлично смотрится у подножия горного кряжа. И, если бы он там был изначально, монголо-татарское нашествие не смело бы города… Никаких Евпатиев Коловратов или Авдотьи Рязаночки.

Раньше все это не раздражало шефа безопасности. Теперь он готов был рвать и метать: верните назад. Алекс прекрасно представлял, что у него попросят и чем он готов пожертвовать ради спасения Елены, кроме своей собачьей жизни, конечно. Корпорация «Мисука» стояла второй в очереди на разработку полезных ископаемых Япета. Раз «Шельф-индастри» выпадает – а уж об этом он позаботится, – грешно не поддержать ее главных конкурентов. Пока интересы компании и казны совпадали. Правда, сама мысль о сделке неприятно холодила душу. Но на его высоте воздух вообще разряженный…

В общем, он решил сначала поехать поговорить, а уж потом бить по голове. Его пригласили не в офис, а в загородную резиденцию на Кашинском плоскогорье. Тирольская деревня с фольверковыми домиками. Поблизости курортный городок, где теплые минеральные воды плещутся в античных мраморных купальнях – римские ванны, не хуже, чем в Бате.

Трехэтажное шале с крышей до земли и едиными стеклами от фундамента до конька по фасадам. На площадке возле коттеджа множество антигравов. Издалека виден фуникулер, везущий вверх довольных краснощеких лыжников.

Карл Вильгельмович вошел внутрь и приказал доложить о себе.

– У господина Мисуки заседание совета директоров, – пропела живая секретарша с конской челкой над глазами-миндалинами.

Менее всего шеф безопасности привык ждать.

– Это ко мне, Наоки, – раздался сзади голос, от которого сразу захотелось удавиться.

Елена стояла сзади и выглядела… нет, со страусовым пером она была красивее… но и свитера с оленями и снежинками ей тоже шли.

– Полагаю, господин Кройстдорф хотел навестить меня. – Коренева сделала ему знак, приглашая пройти следом. – Не стоило беспокоиться. Я же сказала: со мной все будет хорошо.

– Хорошо?

Наоки проводила их недоверчивым взглядом.

– Такое чувство, что за тобой следят.

– У господина Мисуки очень преданные сотрудники, – холодно ответила Елена. – Ваше присутствие абсолютно неуместно и ставит меня в неловкое положение. Я вынуждена просить вас удалиться.

«Никуда я не удалюсь! – рассердился Кройстдорф. – Даже если меня очень-очень попросят».

– Я надеюсь, твой новый жених не выпустит на меня банду ниндзя? – вслух спросил он. – Я только приехал поговорить.

– С ним или со мной? – Елена смотрела на него мрачно, исподлобья, но взгляд был жалкий, просительный: забери меня домой.

«Да с тобой, дурочка, с тобой!»

– Кажется, я заставир себя ждать, – господин Мисука вышел в угловую диванную, где они разговаривали и где страшно сквозило. – Прошу ко мне, господин министр. Ерена не обидится на нас, ведь у вас конфиденциарьное деро.

Он, как и все японцы, плохо выговаривал букву «эл», постоянно сбиваясь на «эр». Но это не мешало ни слушать, ни понимать друг друга. Мужчины прошли в следующую гостиную за раздвижными дверями. Деревянная рама с матовыми квадратными стеклышками, разделенными решеткой, мягко закрылась у Кройстдорфа за спиной.

Комната выглядела бы аскетичной, если бы не дорогие материалы. На отделку низких квадратных пуфов пошла сероватая кожа носорога. Чайный столик был целиком выточен из горного хрусталя. Крошечные деревья-бонсай в горшках ручной работы, каждое – целое состояние. На стенах пожелтевшие гравюры эпохи Мэйдзи. Чтобы достать такие картинки после катастрофы, нужны большие деньги и немалые связи.

– Отчего бы вам не построить курорт в виде Журавлиного замка? Туристам бы очень понравилось.

Кройстдорф думал, что сказал учтивость, но Мисука побледнел.

– Не понравирось бы моим соотечественникам, – отрезал он. – Вы знаете, что у нас ежегодно проходит день поминовения затонувшей родины и всех погибших?

«Откуда мне знать? – обозлился шеф безопасности. – В России сотни народов, и каждый считает, что империя не обойдется без него. Правда же состоит в том, что империя проживет без всех. Все не проживут без империи».

– Вы ведь не об этом приехари говорить? – Мисука всем видом показывал, что тема для него неприятна.

«Мне же легче», – решил Кройстдорф.

– Прошу распорагаться. Чаю?

Девушка в кимоно и с высокой прической принесла прибор снежно-белого цвета, с малюсенькими чашками. Мисука знаком велел ей разлить и указал гостю на блюдо с безвкусными японскими сладостями в рисовой пудре.

«Перед таким разговором лучше бы саке».

Хозяин хранил молчание, ожидая, что гость заговорит первым. Он был невысокий, верткий, с явной примесью русской крови, но оттого еще тщательнее державшийся национальных традиций. Его отца звали Кёнгёро, к самому обращались Тосё Кёнгёрович, естественно, за глаза именуя «Кенгуруевичем». Все это шеф безопасности знал из досье и теперь хотел понаблюдать сам.

Мисука вел себя очень спокойно. Даже слишком для визита министра. Разговаривал на равных. А не стоило бы. Кройстдорф сам решал, кто ему ровня, а кто и в коридорчике подождет.

– Вы инициировари звонок, – наконец произнес Тосё-сан. – Я вас срушаю.

Так он в роли просителя? Лихо!

– Я приехал поговорить о госпоже Кореневой.

– Вы прямой черовек, – не одобрил Мисука.

– Насколько я понял, она связана с вашей корпорацией устной договоренностью. Мне хотелось бы отменить условия. Назовите цену.

Мисука откинулся от стола и долго всматривался в хмурое, непроницаемое лицо собеседника.

– Цену? Ее нет. Ерена Никораевна сама по себе сришком ценный трофей, чтобы менять его на другой.

Кройстдорф помялся.

– Я слышал о вашей школьной влюбленности. Но ведь и ее мнение важно.

Тосё-сан на мгновение нахмурился, а потом рассмеялся.

– Что за групости? Да, мы учирись вместе, я очень симпатизировал Ерене. Мой отец запретир ухаживать за русской девочкой. Но какое это теперь имеет значение?

– Как какое? – опешил Кройстдорф. Он-то пришел как рыцарь к самураю.

– Моя компания собирается начать бурение на Япете, – без обиняков заявил Мисука. – Теперь, когда вы втоптари в грязь «Шерьф-индастри», мы первые в очереди. Ерена открыра записи командора Воркова, показара их всему миру. Ее превращение в госпожу Мисука укрепит наши позиции на спутнике. Поверьте, это договор. Очень выгодный обеим сторонам. Мы приобретем преимущество на Япете. Коренева – статус и богатство. – Японец развел руками. – Я же не виноват, что она предпочла мои деньги, а не ваши.

«И денег-то особых нет», – подумал Кройстдорф.

– Значит, вы просто используете ее? – уточнил он. – Вам нужна ее известность, а не она сама.

Мисука был совершенно спокоен.

– Можно подумать, что вам нужна она сама. Ее древнее имя – княжна Доргорукова. Ерена мне рассказывара, как вы ее представири при дворе. Корни супруги укрепири бы вашу хирую родосровную.

Кройстдорф скрипнул зубами. «Не такую уж хилую…»

– Не подумайте, что я осуждаю. Нет, напротив. Очень выгодная сдерка. Но не обессудьте, мои усровия оказарись предпочтитерьнее. – Тосё-сан повертел в руках чашку с чаем. – И, между нами, я богатый мородой мужчина и могу позворить себе рюбую женщину. Ерене уже за тридцать. Она станет прекрасной супругой и хозяйкой дома. У нее будет все. Я даже разрешу ей некоторые ворьности, поскольку разрешу их себе. – Он поставил чашку. – Мы современные рюди. Если она вам так дорога, можете еще раз попытать счастье. Министр безопасности – бризкий черовек в доме, вот что по-настоящему укрепряет фирму.

Карл Вильгельмович понял, что пришло время бить по голове.

– А с чего вы взяли, что получите заказ на бурение Япета? – холодно осведомился он.

Мисука пожал плечами.

– «Шерьф-индастри» вне игры. Все, кому она запратила в Госсовете, теперь поручири приношения от нас. Мы поддержари вас информационно не потому, что так просира госпожа Коренева. А потому, что это избавило нас от главного конкурента. Теперь господам-советникам пришрось протянуть руки к нам, и, поверьте, они остарись не пустыми.

– То есть вы сами признаетесь в даче взяток? – ласково переспросил Карл Вильгельвович.

– А вы думаете, что сможете выйти отсюда, есри мы не договоримся? – еще ласковее осведомился Тосё-сан. – Даже есри вы что-то записари…

– Ничего я не записывал, – хмуро бросил Кройстдорф. – Наш разговор сразу шел в эфир…

– Тем борее. – Голос Мисуки стал угрожающим. – У меня, конечно, нет ни ниндзя, ни стражи с катанами, но вы один не справитесь с порусотней охранников, каким бы героем Ерена вас ни считара.

Приятно слышать, что тебя считают героем.

– Ты его не тронешь. – Прекрасная дама стояла за рамкой двери.

Японец начинал гневаться.

– Выйди, наши женщины…

– Я не ваша женщина! – вспылила Коренева. – У нас был договор. Его голова в обмен на мою руку.

– Вы можете перестать жить в Средних веках? – взмолился Тосё-сан. – Никто его парьцем не тронет. Не хватаро еще трупа министра безопасности на пороге! Мои адвокаты сведут все претензии к крупной пени за попытку подкупа советников. А со своими продажными чиновниками разбирайтесь сами.

– Елена, – позвал Кройстдорф тем приказным тоном, который так бесил Кореневу. – Надеюсь, ты все слышала. Стены из бумаги. Ты ничего не должна. Они сами хотели похоронить «Шельф». Идем.

– Не так скоро. – Мисука встал. – Вы понимаете, что за информационный вал пойдет теперь? Вам не отмыться.

Кройстдорф замер.

– Есть способ решить дело благородно. Победите вы – я не буду предъявлять обвинений в подкупе советников. Я – медиаигры оставьте при себе.

– Это вызов?

– А вы примете?

Тосё-сан кивнул и жестом пригласил противника пройти в соседнюю дверь.

– Елене позволено будет наблюдать? – осведомился шеф безопасности.

Мисука молча показал на одну из раздвижных стен, забранную полупрозрачной рисовой бумагой, сквозь которую можно было понять, что происходит в зале. Не видеоканал, конечно, но терпимо.

– Торько женщины дикарей с насраждением смотрят, как мужчины выпускают друг другу кишки, – презрительно бросил японец. – Порядочная дама «живет в средоточье семейных забот».

Они стояли в квадратном спортивном зале, стены которого были украшены копьями-яри, скрещенными алебардами, странноватыми португальскими мушкетами – единственным огнестрельным оружием, сквозь зубы одобренным в сегунате. Невиданной красы желтые и черные мечи, увитые разноцветными шнурками, стояли в резных деревянных стойках у дверей. Все это выглядело слишком нарочито, и Кройстдорф задумался: а какое отношение к семье мирного преобразователя лыжных курортов имела воинственная рухлядь?

В соседней с тренировочным залом комнате Кройстдорфу пришлось переодеться в черную юбку-штаны, заправив внутрь белое кимоно, и обмотаться широким поясом.

– Что ты делаешь? – Елена просочилась в раздевалку. – Ты сроду катану не держал.

Вообще-то держал. Когда-то в Академии Алекс сделал несколько шагов по «пути воина». Но потом своим умом допер, что сапог в бою надежнее. Он скользнул глазами по сжатой в кулак руке Кореневой. Его кольцо. Не сняла. Даже здесь. Приятно.

– Я все правильно делаю. Обрежем самураю уши.

Противники вышли на татами. Живые слуги поднесли им клинки. Повседневные катану и вакадзаси.

– Оба меча прошри испытания на приговоренных к смерти преступниках, – с гордостью заявил Мисука.

– Разве это благородное оружие? – фыркнул противник. – Почему не пустить в ход топоры палачей?

Тосё-сан поморщился.

– У нас разные представрения о чести. Что мешает рассечь преступника попорам, ведь его вина уже доказана?

Кройстдорф пожевал ус.

– Наверное, связанные руки. Милосердие.

– Вы привезри это с собой на военных пароходах. Или сбросири нам на горовы вместе с бомбами. Такое понимание чуждо. Мой народ…

– А мой народ никогда не считал постыдным учиться.

– Вы же немец. Ваши предки торько и дерали, что ездири по всему свету учить других.

Кройстдорф отбил первый удар.

– Плохо, что вы ведете здесь бизнес и до сих пор не поняли…

– Так вы русский? – рассмеялся Мисука, позволив себе детский тренировочный выпад по дуге. – А сами русские так считают?

Уел. Кто считает. Кто нет. Националов у нас выше крыши: разгадывают славянские руны, радеют у Синь-камня на Плещеевом озере, ищут староверческий Китеж-град. По всему миру обитали их удивительно одаренные предки. Непонятно только, почему потом страна попала в такую задницу?

Кройстдорф со зла отбил еще один удар снизу, для чего пришлось самому едва не подпрыгнуть. Акробатика в боевых искусствах – великое дело. Но сорок лет – не двадцать. А мечи отточенные.

– В империи можно оставаться собой, – сообщил он, – и быть русским. Ни одна культура этого не дает. – Его удар прошел по скользящей, Алекс крутанулся на правой ноге и обвел клинок противника вокруг своей головы. – Только наша.

Еще один удар, и Кройстдорф коснулся кончиком катаны шеи противника. Зато и Тосё-сан поцарапал ему бок. На белом кимоно стало быстро расплываться красное пятно. Елена за стеной вскрикнула.

– Можно сохранить себя и принять в подарок целый мир. – Карл Вильгельмович еще раз крутанулся вокруг собственной оси и с силой ударил по середине клинка Мисуки. Неправда, что катаны не ломаются. Скованные из множества кусочков разновестной стали, они не гнутся, а значит, испытуемы на излом. Не всегда с успехом. Прекрасная катана Мисуки оказалась подделкой, годной пугать врага, а не биться в честном поединке. Клинок надломился, еще секунда – и Тосё-сан отбросил меч.

Казалось, полная победа, но Мисука отступил на шаг и извлек из складки кимоно на груди металлический шарик на цепочке. Кусари – кистень по-нашему. Шарик полетел в сторону Кройстдорфа, тот отскочил и тоже достал из-за широкого пояса лучевой пистолет-крошку. Очень небольшой и очень практичный. Он пронес его специально на случай неспортивного поведения противника.

Впрочем, лазарник не был рассчитан на убийство. Так, хлестнул лучом по руке, выбил кусари, парализовал врага. Мисука лежал на тростниковом мате.

– Женщина моя, – первое, что сообщил ему Кройстдорф, наклонившись удостовериться, жив ли Тосё-сан. – Никакого информационного шума не будет, вы дали слово.

По выражению лица хозяина холдинга трудно было понять, намерен ли он держаться сделки.

– Служба господину – основа пути воина. «Вот позвоночник нашей веры», – процитировал Карл Вильгельмович «Скрытое под листьями». – Я служу императору.

– Ваш император варвар… – тихо процедил побежденный.

В это время к нему подошел один из служащих и что-то быстро зашептал на ухо. Тосё-сан сделал попытку подняться, что получилось у него не без труда, и прямо босиком устремился прочь. Без традиционных прощаний. Должно быть, случилось нечто экстраординарное.

– Уходим, пока он не придумал еще чего-нибудь. – Карл Вильгельмович потянул прибежавшую Елену за руку. К счастью, она догадалась захватить его вещи из раздевалки. Умная девочка! Вот только вечно попадает в дурацкие ситуации.

– Почему он нас выпустил? – Кройстдорф не ждал от спутницы ответа.

А случилось вот что. Тосё-сан сообщили, что суммы на его счетах стремительно мельчают. Внутренняя безопасность не могла отследить взломщика. Тот действовал с непозволительной скоростью, меняя адреса и выводя преследователей на ложные цепочки следов к разнообразным, но ничего не говорящим пустышкам.

Мисука почел за лучшее избавиться на время от шефа безопасности, чтобы потом, если дело обойдется, продолжить раунд. Но оно не могло обойтись, и, прибыв домой, Карл Вильгельмович понял почему. Он не отпустил Елену в ее башню-миллениум в Сокольниках. Его модуль надежнее. Да она и не рвалась уходить.

Дверь послушно открылась от ее голоса. На полу в гостиной сидела Варька и грызла яблоки. У ее ног примостился шарек. Перед носом мелькали новости, зависая в воздухе, она отвлекалась на них, отпуская язвительные комментарии, и тут же снова опускала глаза к своему персональнику.

– Что ты тут делаешь?

– И тебя рада видеть, – отозвалась девушка. – Я Мисуку хакнула. Он у меня еще без штанов с горки покатается.

– А как ты…

Варька досадливо отмахнулась.

– Я увидела новости, тебя носили на руках. А сначала шел весь этот свист в сети, ну типа, ты герой, защитник обездоленных, и прочая ересь.

– Я вообще-то герой, – вставил Карл Вильгельмович.

– Да знаю я, знаю. – Варька поморщилась. – Хорошие у Мисуки системщики. Прям на пятки наступают. А этого не пробовали? Милые, ну вы дети, я же могу не качать деньги, а так обрушить – вирусом. Не злите меня, родные. – Она разговаривала с экраном нежно и доверительно, точно на противоположной стороне ее могли услышать. Потом опять повернулась к отцу. – Я подумала, не могла же Елена одна устроить этот данс макабр. Конечно, все нити вели к ее адресу. Но они были просто привязаны. Ложные дорожки. Меня заинтересовало откуда? Кто помогал? Вскрылся Мисука. Я прикинула и поняла, что к чему. – Варька встала и обняла Елену. – Самопожертвование хорошо, но бронетранспортер в кустах лучше.

Она подтолкнула отца к лестнице на второй этаж.

– Да вы заходите, заходите. Я тут всю ночь работать буду. Ничего, пап, я в твоей пижаме? Моя в Фале. Я так, по-быстрому.

Алекс буквально внес Елену в спальню.

– Может, стоило ко мне?

Он скосил на нее глаза и понял: Коренева боится, что ее вот-вот начнут ругать.

– И сам бы остался…

Вот это уже дело.

– Надо поговорить.

Не хочу, не хочу, не хочу! – было написано на лице у прекрасной дамы. Даже глаза зажмурила. «Стыдно, – решил Алекс. – Пускай». Заварила кашу, которую ему пришлось расхлебывать. Ее место здесь. Он готов расположиться вокруг нее со своими девчонками, Герундием и многочисленными проблемами. Иначе его покатит по земле зимним ветром. Близнецы вырастут и разъедутся, шарек сдохнет, а он останется один-одинешенек, старый и никому не нужный. Аж плакать хочется, так себя жалко!

Но пока зимним ветром уносило Елену. Случайно забросило в щель под крышей его дома. Он отогрел, готов был защищать, однако никаких гарантий, что новый порыв не выдует счастье в форточку.

Вчера ныла о его слишком высоком положении, жаловалась на деланый аристократизм. Какая ария будет сегодня? Про злого опричника Кирибеевича?

– Я знаю, ты не готова принять ни мою должность, ни мою службу. Но по-другому не будет…

Елена положила пальцы ему на губы.

– Мне все равно. Что бы ты ни делал. И это ужасно.

– Да что ж ужасного-то? – возмутился Алекс. – Я у тебя, слава богу, не Малюта Скуратов…

Она спрятала лицо у него на груди.

– Не сегодня. Хочу быть с тобой, пока ты – это ты.

В эту ночь она была неотступно нежна с ним. Хотела запомнить всего, точно прощалась. Последнее было странно, если учесть, что Алекс только что вернул ее и чувствовал глубокое, полное единение.

Если она считает его разбойником с большой дороги, то почему любит? Сердцу нет закона? Или все-таки человек в силах останавливать самые высокие волны потрясений, как в человеческой же воле запустить самые страшные испытания? Может, не так уж плохо, что в страшный час именно его рука лежит на колесе?

Ночью Кройстдорф встал и спустился из спальни вниз. Варька сидела на ковре и все еще щелкала по экрану. Но уже куда медленнее. Подчищала последнее.

– Кто такие кайманы? – спросила она через плечо.

– Небольшие крокодилы.

– Как тебе удается держать в голове столько слов, не заглядывая в сеть? – восхитилась девушка.

– А зачем тебе?

– Ну я подумала: если у кого-то счет на Каймановых островах, то как же он будет там купаться? Крокодилы заедят.

Среднеполосная девушка!

– Там их давно нет. Только в зоопарке. Можно плавать и не бояться.

– А почему у тебя нет счета на островах? – донимала Варька.

– Потому что я на государственной службе, раз. И у нас отродясь не было таких денег, два. – Отец загнул пальцы. – Ну ты мне что-нибудь расскажешь?

– Не сейчас, – буркнула мадемуазель Волкова. – Сделай мне чаю с лимоном, пожалуйста. Только сам.

Странное это желание, чтобы человек готовил для человека. Кройстдорф заварил зеленый, бросил лимон и по привычке имбирь. Спохватился, начал вылавливать.

– Не надо, – донесся голос через коридор. – Ты ведь уже запузырил. Я знаю.

Хорошая у него девочка, у других нет. Карл Вильгельмович заулыбался, понес чай.

– Сейчас я нажму на эту кнопку, – сказала Варя, – и мне понадобится программа защиты свидетелей. Уеду куда-нибудь на Марс под чужим именем, буду бояться даже посылать тебе поздравления на Новый год. – Мадемуазель Волкова стукнула пальцем по экрану. – Готово. Никаких Мисук. Пусть двигает обратно в Японское море и катается над Фудзиямой на водных лыжах. – Она была крайне довольна собой.

– Надо поговорить. – Варя замялась. – Я больше не хочу заниматься информационной безопасностью. И на факультете информатики учиться. Я, – девушка покусала губу, – буду поступать в Академию космического флота, чтобы стать командиром корабля, как мама. Как все Волковы. Нехорошо, когда династия пропадает.

Карл Вильгельмович не нашелся, что сказать.

– А мое родовое имя не в счет? Ты будешь Волкова, пока не выйдешь замуж. А кто будет Кройстдорф?

Варя насмешливо поджала губу.

– Елена тебе нарожает. Целую кучу. Ну ты согласен дать мне рекомендации?

Он несколько мгновений колебался.

– Если ты выберешь Марсианское отделение. Подальше от Земли. Вот тебе программа защиты свидетелей. И фамилия у тебя будет Волкова-Кройстдорф.

Девушка подавила смешок.

– Фамилия у меня будет Ландау.

Нет, ну нельзя так сразу!

– Ты полагал, что только у тебя любовь-морковь цветет и колосится?

Его «тургеневская девушка»!

– Мы с Топтыгиным расписываемся. Венчаться будем уже на Марсе. Надеюсь, прилетишь.

– Сначала люди спрашивают родительского благословения, потом обручаются, – начал он.

– Было бы странно, если бы ты не благословил меня после того, что я сегодня сделала.

Карл Вильгельмович только развел руками. Рано или поздно дети уходят. Надо быть на высоте. Но зачем же вот так? Неожиданно?

– Я буду очень скучать.

Ее уже не было год, и следовало привыкнуть. Теперь хоть не в подвале с хакерами. Академия – приличное место. Интересно, как бы все повернулось, если бы он в свое время отдал ее в Пансион благородных девиц?

– Можешь поместить туда Аську с Марусей.

Не вариант. Дети должны жить дома. Именно это не позволило им с Анастасией услать Варьку.

– Хватит с них и Фаля, – покачал головой отец. – Целый замок благородных девиц. Иди спать, я к утру вызову охрану. Ты все еще на службе в группе поддержки. Надо писать заявление, рапорт…

– Да я уже бланки заполнила и отправила, не беспокойся. – Варя зевнула. – Завтра утром. О, завтра утром!

Завтра утром все узнали, что корпорация «Мисука» обанкротилась буквально за ночь. Счета закрыты, а сбережения улетучились неизвестно куда. Зато очень разбух счет «Чубаки-Япет», открытый специально, чтобы подготовить невероятное космическое путешествие «большеногих» к холодным лесам и плоскогорьям спутника.

Еще через день стало известно, что Тосё-сан сделал себе сеппуку – харакири по-нашему, – так и не приняв ценности службы «белому царю». Оставшееся имущество перешло к его двоюродному брату Кидо, который запросил заем из казны на поддержание горного хозяйства – не пропадать же – и надеялся быстро рассчитаться, поскольку туристов не убавилось. Но вот с медийными каналами, фабриками по производству спортивного оборудования, а также с подпольной индустрией оружия, тканей и картин под японскую старину пришлось расстаться.

В старой империи дворцы подстраивали под времена года. Только невежды думают, будто из Зимнего в городе цари переезжали в летние резиденции, раскиданные по окрестностям. Конечно, каждый монарх любил свое гнездо. И все же: Петергоф с фонтанами – зенит жары. Царское – ранний листопад, «пышное природы увяданье». В Павловске хорошо кататься на лыжах и наряжать в круглом дворе елку. В Гатчине надо поймать время, когда холодный туман начинает стелиться над ртутной гладью озер, но их зеленые рамки еще не обезобразил ни один желтый мазок…

Таврический – теперь самый центр, а тогда глухая окраина – был окружен осиновым парком, который особенно смотрелся слякотной порой: деревья голые, а земля покрыта пестрыми монетками клейких от постоянного дождя листьев. Их сметает ветер, бросает на сапоги.

Как раньше жили люди, если постоянно приходилось бегать по улице, подставляя щеки то снегу, то ливню, то шквальным порывам с Невы? Теперь повсеместно телепорты, и можно из здания на Охотном Ряду в Москве за минуту переместиться в мемориальный комплекс I Думы в Петербурге. Сверху только сам дворец, весьма скромный по нынешним меркам. И здесь обитал «великолепный князь Тавриды»? Что же это за великолепие такое? Нет, нынешние народные избранники жили иначе. Под землей, в неоново-белом раю, располагались еще пять этажей – глубже не рыли, боялись, что старое деревянное здание осядет, – там прятались офисы, комнаты отдыха, круглые залы заседаний каждой из ведущих фракций.

Председатель парламента, спикер Государственной думы Петр Владимирович Гулыга был человеком тонким и давно ангажированным в европейских теневых структурах. Он хорошо знал, что персонифицирует собой решения, которые за него принимают другие, невидимые глазу люди. Очень влиятельные – сразу не разберешь, через кого и на кого они могут надавить. Но могут. Отчего результат становится непредсказуемым. Вроде бы смотришь иному в лицо, знаешь его официальную должность – обычно очень скромную, – а он на самом деле твой начальник. Из первостатейных. Сложит нужным образом руки, покажет перстень, и сразу понятно, кто из вас кем является. И кто перед кем должен ползать на брюхе.

Петр Владимирович прохаживался по кабинету, поливал из красной пластиковой лейки с длинным изогнутым носиком цветы. Вода шла прямо к корням, не барабанила по листьям и не выплескивалась на подоконник. Так и руководство невидимых начальников: подает советы и требует повиновения без лишнего расхода сил. Выполнять легко: кругом поддержка «братьев» – своих в России и своих же по другую сторону границы. Если что, они не дадут в обиду.

В этом спикер Гулыга был уверен на двести процентов. Что, впрочем, не избавляло от эксцессов. Ведь дома так любят внешние проявления власти. Чтобы всем сразу было понятно – вот царь, он правит державой. Ничего скрытого, теневого, подспудного. Что и говорить, лапотная, дикая страна!

Гулыга перешел к аквариуму с пестрыми рыбками и начал их кормить. Он знал, что робот-мажордом давно задал корм, что радужные гуппи могут сдохнуть от обжорства, но все равно крошил хлебный мякиш, потому что так лучше думалось.

Спикер нарочно покинул Охотный Ряд, где поминутно дергали, и уединился в защищенный от звонков кабинет под Таврическим дворцом, чтобы поразмыслить над сложившейся ситуацией. Итак, нынешний Государь все-таки решил добраться до Думы. Чего и следовало ожидать от такого властного, резкого человека. С первого созыва после Смуты парламент не надеялся на что-либо хорошее. Вернее, памятуя свою трагическую предреволюционную историю, чаял разгона. И то, что нынешний Калигула сделает это со вкусом, сомнений не вызывало. Что до народа, то собака палку любит.

Тем не менее известно, что царь хочет поступить мягко: предложить отступное. Следует торговаться. Просить как можно больше, чтобы в итоге получить синицу в руке. Высокое место в новых, послепарламентских структурах, солидный пенсион, гарантии безопасности. А может, крупный счет в Швейцарии и отъезд в Цюрих. Безбедная жизнь на берегах Женевского озера, работа аналитиком для западных политических программ, лекции в университетах и на медийных каналах. Куда позовут. Человек его уровня всегда нужен. Но желательно бы еще пожить при реальной, не вчерашней власти. Значит, не последняя должность в новой пирамиде.

Однако нельзя и замазаться в мероприятиях диктатуры. А новую власть обязательно назовут диктатурой. Если он соскочит, уже потершись в постпарламентском мире, не сможет быть полезным европейским «братьям», его просто не примут. Будут считать испачканным – беда.

Вчера приезжал председатель Кабинета Кутепов, в народе прозванный «пример-министром». Матерый человечище. Взяток не брал, детей учил в России, жену не менял, хотя пора бы – двадцать лет одно и то же. «Братских» объятий избегал как огня. Этот поросший мхом валун обеспечивал царю полную лояльность правительства, даром что избирался Думой.

Кутепов говорил конфиденциально. Все контрольные устройства были отключены. Он сам уже не молод, через год уходит в отставку и уполномочен от имени Государя предложить Гулыге пересесть в его кресло. Лестно, очень лестно. Максим Максимович словами не бросался. Обещано – будет. А что господам из других фракций? Их предстоит унять и тихо переместить на иные хлебные должности, чтобы недовольство, а оно возникнет, постепенно сошло на нет.

Так что?

Гулыга помялся. Всех, конечно, устроить не удастся. Хорошо бы губернаторские места в провинции. Квоты на каждую из крупных партий. Столичные генерал-губернаторства председателям партий. У нас столиц… Вернее, городов столичного статуса: Москва, Петербург, Одесса, Киев, Харьков, Рига, Вильно, Нижний, Ростов, Тифлис, Владивосток, Оренбург, Кенигсберг, Томск, Чита, Екатеринбург…

Кутепов заметно колебался.

– Видите ли, друг мой, Государь был склонен принять это предложение и считал его разумным. Даже умеренным. Но когда сели делать общий расклад… Сами понимаете, какие у нас партии. Консервативные прогрессисты, «берложники», они и так возьмут под козырек. Полезные ребята.

Гулыга поморщился, он не любил «медвежат», чужеродное тело в парламенте, отрабатывают покровительство Кабинета министров, считай, трона.

– За ними шаг в шаг «Молот», национал-большевики. Император сказал, что готов разослать их в провинцию. Желательно на Колыму. Но их много. Что делать? Прошлое страны давит на сегодняшний день.

Гулыга тоже не любил «молотобойцев». Но при определенных условиях с ними можно блокироваться и прикормить кое-кого из верхушки. Снизу-то злобные собаки, могут и руку отгрызть. А сверху, за исключением звонких фраз, свои же «братья». Жаль, левой руки – революционеры. Но можно говорить на внутреннем языке, встречаться на одних и тех же площадках. Печемся-то о продвижении одних и тех же ценностей, только разными методами. Для них возможен эксперимент. Отрицательный результат в науке тоже учитывается. И иногда высоко ценится. Но царь экспериментов над страной не одобряет. Значит, коммо-фашистов решили бортануть? Но есть избиратели.

– Наконец, либерократы, – продолжал Кутепов. – Партия «Колокол», или «14-го декабря», при всей разности идеологии с «молотобойцами», вовсе не отказывается от государственного переворота и борьбы на улицах.

«А как же право нации на восстание? На свержение тирании?» – думал Гулыга. Либерократы – его родная фракция, ее следовало бы именовать партией «14-го июля» в честь взятия Бастилии и дня республики во Франции. Решили, праздник чужой. Как чужой, когда для всего человечества?

– Невозможно договориться с партией, у которой есть боевое крыло и которая навечно зачислила в списки членов пятерых казненных декабристов, – рассуждал Кутепов. – По мне, с экстремистами пусть Кройстдорф разбирается. Те же, кто заседает в Думе, люди респектабельные, с флагами по Москве бегать не будут…

«Но Государю все-таки противны», – закончил за него мысль Гулыга.

– Нужно не менее десяти губернаторских мест и одно наместническое, – вслух сказал он. – В Европейской части. Санкт-Петербург, разумеется. Одесса. И одно из колониальных владений или шельф. По избирательным округам мы договоримся. В остальном зависит от размера пенсионов, которые вы предложите.

Кутепов смотрел на спикера ласково, как врач на заведомого покойника.

– Либерократы имеют не более двенадцати процентов на каждых выборах. Вы стали председателем только потому, что, в отличие от кандидатов, предложенных другими фракциями, умеете направлять активность зала в конструктивное русло. Иными словами, не морды бить, а на кнопки нажимать. Ценнейшая способность в парламенте, – усмехнулся «пример-министр». – Поэтому не более пяти губернаторских мест за Уралом. Никакого наместничества, особенно в районе шельфа или космических колоний. И Петербург, конечно. Куда ж без него?

Гулыга помолчал. Он еще не знал, согласится ли? Да и не ему соглашаться. Сделает пару звонков, получит указания…

– А остальные фракции? – спросил спикер, чтобы выиграть время. «Нравственность России», «Исламский выбор», «Православные домоседы» не имели для него никакого значения. Пусть сами бултыхаются. Откидные места. Корчат из себя невесть что, хотят договариваться по голосованию с партиями-китами на паритетных началах. Гулыга будет даже рад, если их сольют.

– Ими решено пренебречь, – отозвался Кутепов. – Все, конечно, получат компенсации от казны, но не более.

Спикер сделал над собой усилие и кивнул.

– Мне надо подумать.

– Мы не торопим, – усмехнулся премьер. – Посоветуйтесь с… товарищами по партии.

Пауза показала, что Кутепов отлично понимает, с кем и о чем станет советоваться собеседник.

Теперь предстояло подумать. Премьер не был замечен среди «своих» в клубах, ложах и на иных площадках. Информация на Гулыгу у него явно или от Кройстдорфа, или своя. Так почему же либерократу, чьи контакты и подчинение известны, предлагают кресло главы Кабинета Министров? Хотят сохранить витрину перед Европой? Это вряд ли удастся. Если падение парламентской системы предрешено, то предрешена и реакция с Запада. Тут другой подвох. Хотят выманить у него согласие. Подразнить высоким местом. На самом деле – посадят, но рулить не дадут, а через годик снимут… Так выгодно ли?

Гулыга покинул кабинет и вышел в парк. Декабрь, а все снега нет. Мокрый ветер лепит листвой в лицо. Очень не хочется гулять, подставляя щеки под питерскую погоду. Тем не менее есть звонки, которые нельзя сделать из кабинета, даже если вся прослушка выключена. Мало ли?

Петр Владимирович нашел заветный канал. Ему ответили не сразу. Только когда связь, буквально выдуваемая ветром из пространства, установилась. Ни приветствий, ни подробностей. По ту сторону трубки были осторожные люди. Отследили, чей звонок. Очистили от возможного контроля. Направили адресату. Тот поднял трубку и сквозь зубы бросил:

– Соглашайтесь, – а потом, помедлив, добавил: – Александр Максимович.

Гулыга спрятал телефон в карман. Значит, он нужен им в новых структурах. Невидимые начальники решили играть в условиях отмены парламентаризма. И предполагают действовать старым, испытанным способом: формируя для себя наследника. Опасно!

Максим Максимович был раздражен и зол. Плохо ел за обедом. Цыкал на детей. Выразительно поглядывал в сторону жены, точно спрашивал: что за уродов ты мне рожаешь?

Кройстдорф переслал ему информацию без комментариев, ибо такие сведения не могут быть откомментированы подданным. Старый приятель цесаревича, сын министра двора Эдик Адлерберг, великовозрастный балбес, затащил наследника на спиритический сеанс.

Максим Максимович только что вернулся из тренажерки. Потный, с полотенцем на шее. Хотел зайти в ионизатор. Черт дернул просмотреть внутреннюю почту!

Как стоял, так и сел.

Ролик выглядел живописно. По комнате летали столы. Загробный голос отвечал на вопросы. Дуралей-сын, кажется, был напуган и верил своим глазам. Почему Сердитому в качестве наследника достался слабохарактерный, мягкосердечный, впечатлительный олух?

Вызывали духов Павла I, Керенского, батюшки Серафима, Блока и последнего императора старой династии Николая II с семьей. Святые не отозвались, что уже показательно. Павел I невнятно стращал из могилы. Керенский проклинал возможный крах парламентской системы в России. Блок призывал: «Слушайте музыку революции!» Де, грядет, грядет…

И ежу ясно, что каждый вел себя в рамках заявленного еще при жизни амплуа. Ежу ясно – цесаревичу нет! Смотрит вытаращенными испуганными глазами, точно ему впервые открылся сверхчувственный мир. А там – тьма-тьмущая. Тени великих людей скользят по стенам, из-под дантовского лаврового венка падает на чело кровь, точно это терновый венец Спасителя!

– Наш сын совершенно ни на что не способен, – резко сказал Татьяне Федоровне муж, вставая из-за стола. – Как придет с огорода, сразу ко мне в кабинет.

По утрам дети копали грядки и пропалывали сорняки под присмотром автоматических садовников. Это приучало не только к труду, но и к вежливости. Если вы спокойны и внимательны с машиной, значит, сможете пересилить себя и с людьми.

Александр Максимович пришел домой, насвистывая, и прямо в прихожей коттеджа столкнулся с Кройстдорфом, собиравшимся телепортироваться обратно в Москву.

– Ваше Высочество, – шеф безопасности поклонился, – Вы должны знать. И хорошо, что от меня лично. Моя должность состоит в надзоре, в том числе и за высочайшими лицами. Я обязан был передать Государю запись вашего вчерашнего сеанса у духовидцев. Я сознаю, что сделанное мною навсегда испортит наши дальнейшие отношения. Прошу помнить, что как человек я это понимаю и не считаю возможным впредь утомлять вас своей персоной.

Кройстдорф ожидал, что наследник взовьется: «Да как вы осмелились?!» Или начнет грозить: «Дай срок, я тебя приберу к рукам! Забудешь про эполеты, вспомнишь про Магадан!»

Но мальчик побледнел как полотно. Сел в прихожей на столик трюмо и пошевелил серыми от ужаса губами:

– Папа́ знает?

Карл Вильгельмович не считал возможным задерживаться и становиться свидетелем разговора венценосного отца с очень-очень провинившимся сыном.

Наследнику было 14 лет, его все любили за доброту и мягкость. В душе Макс тоже был мягким и добрым, но снаружи закаменел еще до престола. Покушения ли помогли? Тотальная ли слежка? Подданные знали его собранным, волевым, резким. А вот Саша – «наш Ангел», как называли его дома, – пока оставался, как горячая булка, только что из печи. Аж ладоням потно от прикосновения. Грешно было сдавать его на семейную расправу. Но еще грешнее молчать, раз нашлись желающие оттягать наследника от родного отца, вбить клин, сначала душевный, мистический, а потом – дай срок – и политический, всем заметный.

Словом, не Кройстдорфа это дело, а кошки на душе скребут. Больше никогда мальчик, которого он таскал на шее, не кинется к нему навстречу с криком: «Дядя Алекс пришел!» Не будет заглядывать в портфель: «А вы принесли мне новую версию „Адского шторма“, как обещали?»

Максиму Максимовичу было еще больнее. Но он собрался. Даже брови сдвинул.

– Ну?

Цесаревич робко зашел в кабинет.

– Рассказывай, на кой черт тебя туда понесло?

– Эдик сказал…

– Не смей никого впутывать! – Отец стукнул ладонью по столу. – Отвечай за себя.

– Я думал, очень интересно, – пролепетал мальчик.

– Очень, – согласился Макс. – Самое дело для наследника заниматься столоверчением! Дай угадаю, что твои духи тебе внушали? Что Россия на ложном пути и, пока я у власти, она с него не сойдет. Вся надежда на тебя. В будущем. На кроткого, просвещенного государя.

– Откуда… откуда ты знаешь? – задохнулся от удивления мальчик. – Ну да, у тебя же запись.

– Не в записи дело, – прогромыхал Макс. – Кстати, жандармы сумели снять со стекла далеко не все происходившее.

Саша с облегчением вздохнул.

– Не обольщайся, – отрезал отец. – Я и сам в состоянии дорисовать. Прежде чем посадить за стол с «духами», тебя растлили в соседней комнате. Только так это и делается. Выражаясь простым языком, тебя отымели, потому что ты сам, – Макс окинул сына оценивающим взглядом, – сам еще никого отыметь не можешь. Кто? Имя твари?

Цесаревич замотал головой.

– Вы же сами меня учили, что женщина…

– Кто? – проревел отец.

Мальчик еще сильнее затряс головой. Он был готов обмочиться от страха, но имя той, которая приняла его первые неловкие опыты, назвать не мог.

– Кто?! – Максим Максимович схватил сына за подбородок. – Я все равно узнаю.

– Не от меня, – выдавил Саша.

Царь заметно смягчился. Убрал руку. Даже подавил улыбку в усах, мол, молодец. Не худший вариант. Есть надежда.

– Я и так знаю, – вслух сказал он. – Графиня Ливен, конечно. Не стоит сообщать Кройстдорфу. Побережем его нервы. Хотя, кажется, теперь ему все равно. – Император помедлил. – Возвращаясь к нашим баранам. Ты что же думаешь, мне таких слов не говорили? Или меня никто не пытался сначала развратить, а потом усадить перед доской уиджа? Не ты первый, не ты последний. В ложу звали?

Мальчик через силу кивнул.

– Только посмотреть на ритуалы.

– Не сомневаюсь, для тебя устроят просто рыцарский карнавал, со всеми степенями. Глаза разбегутся, – хмыкнул отец. – А потом, через пару посещений, предложат вступить. Дистанционное посвящение, никто не узнает.

Цесаревич закусил губу. Так они и говорили.

– Скажи правду. – Отец отклонился от наследника, разглядывая так, словно видел впервые. – Ты еще не успел? – Слова звучали просительно. Тон перестал быть грозным: «Не разбивай мне сердце, ведь не успел?» – А если успел, – вслух проговорил царь, – то что ты такое и где сейчас мой сын?

Было очевидно: он отправится так далеко в не виденные миры на дне души юноши, как только потребуется, чтобы вытащить оттуда своего ребенка. Рискнет и головой, и царским достоинством. Только не царством. Не другими людьми, которые доверились ему и которым на шею он не посадит после себя второго Юлиана Отступника.

– Да что ты, папа! – Мальчик бросился к нему. – Я бы никогда… Ты разве меня не знаешь?

«Знаю, знаю, потому и боюсь». – Макс обнял сына.

– Нельзя, понимаешь, православному царю быть в ложе, – смягчившись, произнес он. – Нельзя служить и Богу, и Маммоне. Господь – ревнитель. Своих не отдает. Вспомни старую династию. Всякий, кто запачкался тайными знаниями, погиб. Петр III, мастер, удушен заговорщиками. Павел I, магистр, удушен. Александр I, ходил по самой кромочке, не скажу, что хорошо кончил. Александр II, тоже вроде тебя, решил повертеть столы, взорван террористами. Запомни: нечисто это, нельзя соваться. Передо мной стояли старшие братья, не я должен был сесть на престол. Все как один начинали с интересной игры в духов. Кончили негласным посвящением. Кто так умер, кто утонул. Я один служил себе мичманом, никому из этих хитрецов со степенями был не нужен. И надел корону. Просто потому, что есть обычные, человеческие грехи: ну булочку стянуть из буфета… А есть невозможные. Для царя невозможные. Догоняешь?

– Но, папа. – Цесаревич явно чего-то не понимал. – Монархи других стран часто соединяют корону и орденский передник. Скипетр и мастерок.

Макс пожал плечами.

– Наверное, в Европе можно. У нас нельзя. Земля особая. В двадцатом веке так пропиталась кровью невинных, что вся от Камчатки до Новгорода обратилась в церковный антиминс. Ты же не хочешь хватать платок с алтаря и в него же сморкаться.

Макс помолчал.

– Тебе решать, либо шапка Мономаха, либо мастерок. Вместе не получится. Убьют. – Отец болезненно сглотнул и добавил самое страшное: – И правы будут.

Саша не знал, куда деваться от стыда.

– Ты исключишь меня из круга наследников? – спросил он.

– Нет, конечно, – покачал головой отец. – Хотел бы выдрать, да не выдеру. Ты уже взрослый. Да я вас и маленьких пальцем не трогал. Помнил, что меня самого драли как сидорову козу. В прок не пошло.

– Как же ты со мной поступишь? – нерешительно спросил мальчик

Макс думал. Решение крутилось у него в голове. Не хотелось только слез Татьяны Федоровны, семейных сцен и драмы, не стоящих порядочного разговора. Как женщины любят нервы!

– Тебе уже четырнадцать, – начал он. – Я долго не хотел тебя никуда отпускать. Думал, здесь, под моим приглядом, будет вернее. Но, – он развел руками, – вышло – нет. Вышло, они и сюда добрались. Тебе пора раскидывать своей головой. Излишний контроль только подавит, согнет, сделает неспособным на самостоятельные решения, что при короне ой как плохо! Но и дисциплина нужна.

Мальчик ждал. Отец не договаривал. Наконец, решился.

– Поедешь в Марсианскую Академию Космического флота.

– Но я хотел в Морскую… как ты.

Макс вздохнул, в смысле, сожалеет. Потом взял сына за плечо.

– Я сейчас скажу, ты этого никому не говори, – предупредил он. – Хотя тайна уже становится прозрачной. По всему видно, воевать будем. И не на море. Вокруг Япета. Ты выучишься на истребителя космических крейсеров. Только ты и твой маленький корабль. Пока так. Рано тебе еще за других людей отвечать. Покажи себя. Засветись так, чтобы мы с матерью могли гордиться и предложить стране в качестве наследника пилота с наградами, а не ребенка, которого легко затащить в ложу, потому что там для него красивая блядь будет ноги раскидывать. Прости за резкость.

Как всегда, Саша пропустил мимо ушей все, кроме главного.

– Будет война? – переспросил он.

Отец покачал головой.

– Мне так жаль, ангел мой, так жаль, – а потом наклонился к мальчику и сказал то, что ввиду его поведения стоило бы утаить. Но кто же лучше поймет, если не родной сын? – Я потому и подгребаю под себя как можно больше власти. Мы уже воевали при работающем парламенте. Повторять не хочу. Ни одно решение не сдвигалось с места. Любая инициатива завязала в думских комитетах. Да если бы я лично не проталкивал переоснащение войск, не было бы у нас ни космических сторожевиков, ни радаров абсолютной дальности, ни волновых высокочастотных орудий. – Он указал на стол. – Видишь портативный телепорт? Есть у меня, у Кройстдорфа, у нескольких министров. Даже тебе на Новый год не подарил – дорого. А нужно, чтобы у каждого солдата, прямо в шлеме, тогда победим. – Император махнул рукой. – Эти идиоты до сих пор решают, нужны ли нам предприятия по сборке систем оптического наведения средней дальности для космических истребителей. Вот полетай, твоего мнения и спрошу.

Саше сделалось очень страшно. Куда страшнее, чем в тот миг, когда он вошел в кабинет.

– Ты думаешь, мы выиграем? – спросил он.

– Я думаю, не мы начнем. – Отец вытащил из кармана платок и многозначительно высморкался. – Но нам отвечать.

Коренева шла к кафедре через университетский лес. Белки прыскали из-под ног, на плечи крошился мякиш снега. Ее озадачил вид толпы перед первым корпусом. Преподаватели и студенты держали в руках плакаты и скандировали: «Защитим парламент!» Руководил массовкой престарелый Дроссель, раскрасневшийся и гордый тем, что после жизни, полной моральных уступок, он все же сумел показать свою гражданскую позицию. «Нет самодержавию! Да здравствует парламент!» – выкрикивал Александр Иванович.

«Бред какой-то», – подумала Елена. Не хватало только шляп и зонтиков, чтобы демонстрация окончательно стала похожей на кадетские митинги у Таврического дворца. Не хватало красных бантов и февраля. Не хватало броневиков в отдалении и мрачно покуривавших солдат, которых уже распропагандировали большевики по дороге на фронт и для которых вся эта интеллигентская сволочь ничем не отличалась от бар.

Проехали.

Елену удивило место сбора. Почему главный корпус университета? Почему не прямо на Охотный Ряд? Или к Лубянке, раз «пулеметов» не боятся?

– Александр Иванович! – крикнула, подходя, Коренева. – Что вы тут делаете?

– Мы выдвигаемся! – в неописуемом восторге орал Дроссель. – Мы должны слиться! На подступах к Манежной, на Тверской, к нам подходят другие колонны. Мы защитим демократию и свой образ жизни!

Последнее было из другой оперы, но Дросселю годилось.

– На вас шарфа нет, – сказала Елена, снимая с шеи свой ангорский. – Вот, возьмите. Не дай бог, застудитесь. Что Лейда Яковлевна будет делать? Надеюсь, вы в подштанниках?

– Какие подштанники? – Дроссель грозно нахмурил кустистые седые брови. – Ты с нами. Вот, подпиши петицию.

Даже слово идиотское откопали! Со времен попа Гапона ничего подобного в русской истории не было. Императору пишут прошения. Если восстают – обходятся требованиями. Тут было нечто среднее. Писать на высочайшее имя: «Требуем…» – как-то боязно. Просить – подло. Французское слово позволяло подчеркнуть культуру и независимость. Просим, но все же… с известного расстояния, обусловленного самоуважением.

– Подписывай, – поторопил ее Дроссель.

Елена пожала плечами.

– Не люблю толпу, а еще больше – бессмысленное словоизвержение. Я за плебисциты, вы разве не знали?

Дроссель обомлел.

– Ты что, девочка? – не понял он. – Ах, ну да… твой новый кавалер. Я думал, ты его уже бросила на фоне всего происходящего! – Старик встряхнулся, как воробей, и передернул плечами. – Неужели ты струсила? Ты?

Елене захотелось сказать, что она не струсила. Что, если бы люди не имели привычки слушать только себя и воображать, будто окружающие с ними согласны – ведь все, что они говорят, так очевидно, только дурак может считать иначе, – Дроссель наверняка знал бы, что она монархистка и поддерживает прямое голосование. Что с Кройстдорфом у нее ой как трудно…

Всего этого госпожа Коренева предпочла не говорить, а открыла персональник. По Никольской и по Тверской двигались какие-то жидкие, разрозненные группы, не сливаясь в единый поток и неся широкие, во всю улицу, радужные полотнища. Демонстрантам не хватало людей, и кое-где материя просто волочилась по асфальту. Над головами мелькали флажки Европейского Альянса и даже британский – маленькие, точно для встречи дипломатических кортежей. На плакатах красовались надписи: «Япет – позор России!»

– Вы хотите, чтобы я к этому присоединилась? – с издевкой спросила Елена.

– Правительство должно к нам прислушаться! – не вникая в ее слова, отозвался Дроссель. – Ты с нами? Или… э… против нас?

– Я сама с собой. – Коренева окинула митингующих быстрым взглядом. – Есть и ее слушатели. Молодые, восторженные, лишь бы покричать.

– Вы хотите, чтобы эти дети не сносили головы? – Елена опять показала Дросселю на экран.

Навстречу первой группе демонстрантов с Васильевского спуска поднималась толпа национал-большевиков под красно-черными флагами с подобием креста-солнцеворота. «Вот кто утопил бы Кройстдорфа в первой же луже, – подумала Елена. – Что, прямо на Красной площади потасовку устроят?»

К счастью, по Никольской от Лубянки выдвигались конные жандармы. Их голубые мундиры были прикрыты серыми кевларовыми нагрудниками. Каски с опущенными пластиковыми забралами приведены в боевое состояние. Лошади в защитных пластинах на груди и наколенниках выглядели пугающе.

Эти люди должны были разделить оба потока демонстрантов. Но в устье Николки, между ГУМом и Казанской церковью, жандармы остановились. Они явно не торопились вмешиваться.

«По данным социальных опросов, ничто так не нервирует граждан, как попытки вызвать общественные потрясения, – вспомнила Коренева случайно брошенную Кройстдорфом в последнем разговоре фразу. – Накушались».

Они не будут вмешиваться! По крайней мере на первом этапе. Просто постоят и посмотрят. Пусть демонстранты проламывают друг другу головы прямо перед Кремлем. Тем большее раздражение эти люди вызовут у остального города. Сначала нацболы изрядно намнут бока либерократам. Чтобы неповадно. Потом доблестные жандармы поколотят и потопчут конями красно-черных. Последние очень пугают население своими рубашками с подвернутыми рукавами и строевым шагом.

Елена включила телефон ради одного-единственного звонка.

– Если ты хочешь, чтобы я продолжала тебя уважать…

– Не сейчас, – ответил ей чужой, жесткий голос.

Коренева повернулась к толпе и включила свой разговорник на режим мегафона.

– Я обращаюсь только к своим студентам! Вы имеете право сделать личный выбор. Но те, кто не хочет, чтобы ему проломили голову, вон из толпы! На площади уже полиция!

– Не верьте ей! – взвились организаторы. – Она продалась! Это шлюха Кройстдорфа! – Среди кричавших был и профессор Шишкинд.

Как ни обидно, но Елена справилась:

– Может быть, поэтому мне стоит поверить!

Часть студентов стала отходить от рядов митингующих. Другие сами удосужились заглянуть в персональники. Вид сплоченных конных рядов многих отрезвил.

Жандармы все-таки двинулись на площадь. Видимо, получили распоряжение не допустить саму возможность кровопролития в центре столицы. Но оставался вопрос: что завтра? Все сойдет на нет? Или, напротив, поднимется высокая волна? Коренева сказать не могла и лишь прикидывала, сильно ли попадет Алексу за то, что он не довел операцию до конца. Не позволил двум крыльям оппозиции хорошенько отделать друг друга ради приведения в чувство остальных граждан.

Вечером Карл Вильгельмович позвонил. Был пьян. Говорил невразумительно. Она повесила трубку. Пусть протрезвеет. Через минуту пожалела: ведь ей неизвестно, что случилось. Вдруг его сильно отругал Государь? Тем не менее взрослый мужик – сам справится.

Елена легла спать, но не заснула. А вдруг он осознал всю громаду того страшного, что на них надвигается? Не выдержал и напился с пистолетом в руках?

Снова звонок. Совершенно трезвый голос. Ну, не без легкого заплетания в длинных фразах.

– Я виноват. Мое поведение недостойно офицера.

– Алекс, ты в своем уме? Ты вообще где?

Он оказался в ее доме, на лестнице между 21-м и 22-м этажами. У него захлопнулась дверь в пролете. Толкать надо правильно! Телепорт забыл в кабинете… Он пришел к ней с цветами и полной сумкой гранатов. В чем смысл – не спрашивайте. Захлопнулся. Очень расстроился. Позвонил. По реакции понял, что не в форме. Сумел открыть окно, это на 20-х этажах! Проветрился. Сгреб весь снег с карниза. Тер лицо, голову, почему-то особенно яростно уши.

Хмель чуть отступил, зато адски захотелось пить. Когда Елена нашла его, Алекс сидел на ступеньках, голыми руками чистил гранаты и вгрызался в их рубиновые блестящие бока. Свинья свиньей. Сок тек у него по подбородку, по рубашке, по шинели.

– Я похож на вампира?

– Ты похож на пьяного скота.

– Скажи правду: я для тебя вампир?

Коренева предприняла попытку поднять его и увести к себе. Он заартачился и захныкал.

– Нет, ты не понимаешь, Елена, я люблю тебя. И я так не могу. Выходи за меня замуж. – Алекс сунул ей в руку букет, точно в доказательство своих слов.

Коренева его остановила.

– А что, на трезвую голову сделать мне предложение не судьба? Вера не позволяет?

– Очень даже позволяет, – обиделся Кройстдорф. – Большая часть лютеран – хорошие, трезвые люди. Ты по мне не суди.

Ей было и смешно, и досадно.

– Пойдем. Завтра все скажешь.

Она уложила его на диван, даже сняла шинель и ботинки и запустила робота-домохозяйку, чтобы постирать и отгладить одежду. Взяла букет, поставила в вазу на кухне и села успокоиться. Высокие белые розы выглядели бы очень изящно, если бы Кройстдорф не запятнал их чистоты красными брызгами гранатового сока. Симптоматично.

Коренева знала, отчего он напился и отчего именно сегодня пришел с предложением. Негоже человеку быть одному, когда вокруг заваривается такая каша. Бог благословил брак не только чадородия ради. А чтобы люди выстаивали, подпирая друг друга, на любом ветру. А уже рядом с ними поднимались детишки – свои и чужие, чтобы также держать друг дружку и родителей, не давая упасть.

– Варьки на тебя нет, – цыкнула на Кройстдорфа Елена.

Тот заулыбался в полусне и промычал:

– А Герундий тебя любит, всегда выбегает и хвостом метет…

Знает она, кто завтра будет хвостом мести.

Ее часы запикали в шесть. Пришлось их подавить. Но оказалось, что шефу безопасности уже пора на службу, только вот он постоит минут 15 под ледяным душем, съест яичницу с беконом, посмотрит на чашку кофе, как на врага рода человеческого, а потом щенячьими виноватыми глазами на Елену.

– Я все испортил?

– Да-а, – протянула Коренева, скорее задумчиво, чем обиженно. – Объяснись: ты так меня боялся, что напился перед предложением?

– Да нет же. – Он поставил чашку на стол. Как теперь объяснить ей элементарные для него, мужчины, вещи? Вчера так хорошо все в голове складывалось!

– Когда вспомнишь, что хотел сказать, скажешь. – Елена отставила кофейник. – Только нужно вызвать робота-уборщика в пролет лестницы. Ты насорил там гранатами. Да, и чуть не выпал из окна.

– Гранаты? – слабо припомнил он. – Ты рада, что я не выпал? – Он дохлебал кофе и быстро оделся. – Слушай, очень некрасиво получилось. «Наверное, вторая бутылка виски была лишней». Дай мне еще шанс. Ну то есть я хочу, чтобы все было красиво. А то ты всю жизнь будешь мне гранаты вспоминать. – Он помедлил. – Их величества приглашают тебя на большой Рождественский бал в Царицыно. В смысле, маскарад. Будет фейерверк. Танцы до третьего часа ночи. Вот там я встану на колено и попрошу твоей руки. Хочешь, сейчас встану? А на оба?

Елена ударила жениха по уху сложенным полотенцем и выпроводила на службу. Прежде чем ехать в университет, ей предстояло попить цикория и решить: а она вообще готова?

Провокация на то и есть провокация, чтобы никто из ее участников не подозревал о происходящем. Великий князь Александр Максимович продолжал вскапывать императорский огород. В оранжерее царила летняя температура: 22 градуса по Цельсию. Юноша вспотел и несколько раз вытирал шею висевшим на заборе полотенцем. Ему работалось легко. Никто не зудел и не говорил, что делать, не наталкивал на очевидные выводы, не ругал. Только лопата врезалась в землю на полштыка и переворачивала пласты. Дальше сестры просеют комья сквозь пальцы, уберут и намек на ростки травы и посадят лук, морковку, репу, ну там что-нибудь съедобное. Редис, например.

Но сколько бы Саша ни копал, из головы не исчезали недавние впечатления. Уговоры Эдика Адлерберга: пойдем-пойдем, будет весело. Грозная, как туча с молниями, и сладкая, как соты, графиня Ливен. Холод на спине в темной комнате с духами. Брань отца.

Как его угораздило? Ну да, приставленный к цесаревичу с детства кавалер Светланин высказался в том смысле, что все надо попробовать, увидеть своими глазами, оценить собственные силы, испытать характер. А его, наследника, слишком ограждают от мира. Даже от прекрасных дам.

Саша доверял Светланину. У того очень возвышенный образ мыслей, как и положено поэту. Публика зачитывается его балладами. Переводы с европейских языков, неоромантизм: лесные цари, рыцарские перчатки, русалки и братья-разбойники. Саша читал с упоением, по ночам, помнил наизусть целые страницы.

Раньше наставник учил Татьяну Федоровну новому языку. Благодаря его стараниям она выбрала имя в честь любимой русской героини, раз уж отчество нельзя – каждая императрица нарекается в память семейной иконы Федоровской Божией Матери. Потом Светланин остался кавалером при детях госпожи, направляя их образование в области словесности. Пошел вверх. Отец благоволил к нему. Мать питала самые дружеские чувства. Как же мальчик мог заподозрить подвох? Возможно, Светланин на самом деле думал то, что говорил, и вовсе не хотел дурного?

Теперь наставник стоял у заборчика детского огорода, склонив к плечу плотно обритую «толстую» голову и, потаптывая ногой, шевелил пальцами левой руки.

– Уходите, – мрачно проговорил Саша. – Вы предали меня. Разве не так?

– Не так, – с болью в голосе отозвался Светланин. – Вспомните, я хоть раз обманывал вас? Эти люди, к которым я вас отвез, хотят хорошего. И для страны. И для вас. Ваш отец просто не понимает. Надо только открыть сознание, увидеть всю картину. – Поэт торопился объяснить. – Может, вам и показалось сначала грязновато, а потом нечисто. Но это не то, поверьте мне, не то. Это так надо. Обязательно надо. Чтобы раскрыть все энергии, чтобы голова опустела и могла принять новые знания.

Саша еще крепче сжал лопату.

– Если мой отец узнает, кто и при каких обстоятельствах меня туда пригласил…

– Мальчик мой. – Светланин умоляюще сложил короткие толстые руки. – Ваш отец просто не сознает, что творит. Карамзин ошибался. Самодержавие – не палладиум России, а самая страшная ее язва. Мы хотим спасти страну. Если вы пойдете со мной, если захотите вновь встретиться с теми людьми, они откроют вам, что их мистика вовсе не противоположна ни вере, ни нашей Церкви. Напротив, самое глубокое почитание Бога возможно лишь в кругу посвященных. Великое приобщение к тайным мистериям ждет вас. – Поэт помедлил. – Как и одна известная вам особа, прямо за воротами парка.

Саша поколебался, потом воткнул лопату в землю и двинулся за Светланиным, все еще утирая полотенцем вспотевший лоб.

За воротами парка «Александрия» действительно маячил антиграв. Он завис над дорожкой, точно подкарауливал кого-то. Внутри сидела ослепительная графиня Ливен в красном кожаном комбинезоне. Его серебристая косая молния была расстегнута до половины – мальчик чуть не умер от колыхания тела под хрустящей лаковой курткой. Высокие, до локтей, автомобильные перчатки только подчеркивали контраст обнаженного и скрытого.

Саша застыл напротив лобового стекла с полуоткрытым ртом и самым дурацким выражением лица, на которое был способен. Юлия улыбнулась ему и похлопала по сиденью рядом с собой.

– Вы многое пережили, – произнесла она. – Говорят, на вас обрушились огненные горы? Лава отцовского гнева?

Графиня почти смеялась, и в ее устах неприятности, перенесенные мальчиком, казались какими-то детскими, несерьезными. А между тем он чуть было не потерял место наследника.

– Испугались? – дразнила Ливен. – Ваш отец страшен в гневе. И вряд ли поощряет самостоятельность подданных. Ведь вы поданный, не так ли? Сообщу вам по секрету, – Юлия понизила голос, – домашний деспотизм – самый тяжкий.

– Нет. – Саша помотал головой. – Отец любит меня. Но вы правы: мне давно пора самому делать выбор.

Графиня улыбнулась.

– Тогда стартуем. – Она подняла антиграв и почти сразу, с места, без разгона, врубила 10-ю скорость. У цесаревича даже заложило уши, а волосы на затылке ощутимо вытянулись назад.

– Нас ждут, – беспечно продолжала Юлия. – Но я хотела бы знать, мы увидимся после?

– А до? – спросил мальчик. Его очень задели отцовские пренебрежительные высказывания.

Пришлось графине посадить антиграв на опушке соснового леса, подальше от гуляющих пар, и доказывать щенку, что он взрослый бультерьер. Юлия справилась.

– Ну теперь вы верите мне? – осведомилась она у вновь потрясенного и впечатанного в кресло подростка.

Саша через силу кивнул. Хорошо, что Светланин не сопровождал их. Или так было задумано?

Машина вновь поднялась и вновь рванулась с места. Внизу светились дороги и мосты. Морем жидкого огня колыхались поселки. Зарево вставало над городами. Когда оно охватило полнеба на востоке, стало ясно – Москва. Столицу антиграв миновал без остановок. Саша знал, куда они летят. Дубровицы. Одно из первых в России посвятительных капищ. Белый храм в виде башни. Корона над ним. Здесь принял посвящение не один из великих князей старой династии.

Внизу посадочная площадка была размечена тусклыми огоньками, точно кто-то вынес из дома лампы и расставил их по углам. Антиграв снизился. Стали видны темные фигуры в балахонах, которые готовились подбежать к машине, как только она сядет. Саше показалось, что их многовато, но он успокоил себя короткой молитвой и сжал зубы. Риск, конечно, большой. Но не больше, чем у отца на минном тральщике.

Антиграв сел. Чьи-то руки уже откидывали прозрачный колпак. Бережно вынимали цесаревича и ставили на землю. Графиня осталась внутри.

– Прощайте, мой прекрасный принц, – прошептала она.

Сашу вывели с посадочной площадки и под руки почти понесли к храму. Белая каменная свеча маячила вблизи, выступая из сумрака гранеными, как старинный бокал, стенами. Наследника буквально подняли по ступенькам, он чувствовал, что его держат очень крепко: не то чтобы не уронить, не то чтобы не убежал.

Над входом трепетала свеча в слюдяном фонаре. Тяжелые двери из дуба, окованные зеленой бронзой, были закрыты. Ведший Сашу справа человек в балахоне постучал три раза.

– Кто призывает нас? Кто хочет войти? Назовись.

Цесаревич назвался.

Двери распахнулись, и темнота, расстилавшаяся за ними, поглотила мальчика. Слабое трепетание свечей на полу по периметру стен позволяло оглядеть весь зал, но не выше колен собравшихся. Посреди начертанной мелом пентаграммы мальчик увидел отверстый гроб. По бокам от обшитого красным атласом жерла стояли рыцари в латах с обнаженными мечами. Их лица были открыты, забрала шлемов подняты. Саша в ужасе подумал, что практически всех собравшихся он знает. Видел в кабинете отца, в театре, на заседаниях Совета и даже не подозревал, кто они. Не подозревает и отец… Мальчика подтолкнули в плечо, и он увидел у себя за спиной Светланина. Как тот добрался? На другой машине?

– Сделайте последний шаг, ваше высочество, – шепотом произнес поэт. – И вас благословят соотечественники.

Юноша сжал кулаки и подступил к гробу. Монахи в серых балахонах помогли ему опуститься на алые подушки, положили на грудь цветущую ветку акации. Рыцари подняли крышку и под торжественное пение латинского гимна начали заколачивать ее золотыми гвоздями. Адепт должен был символически умереть и воскреснуть.

Затем «братья» подняли домовину на плечи и понесли – по ритуалу трижды вокруг алтаря против Солнца. На самом деле – быстрым шагом из храма. Цесаревич лежал подозрительно тихо. Не шевелился. Не стенал. Даже когда его сносили по ступенькам на улицу, не издал ни звука.

Гроб погрузили на один из опустившихся на площадку военных антигравов без опознавательных знаков. Только когда продолговатый пенал с человеком внутри запихивали в заднюю открывающуюся над сброшенным пандусом дверь, изнутри послышались возня и недовольное бормотание. Александр Максимович явно начинал догадываться, что вокруг происходит что-то не то. Но было уже поздно.

К вертушке подошел грустный Светланин, положил руку на гроб и обратился к командиру расчета – с виду частная охранная компания, камуфляж черно-синий, без шевронов.

– Позвольте мне лететь вместе с ним.

Начальник сделал отрицательный жест.

– Никаких указаний на этот счет нет, – и отвернулся от воспитателя, отвечая на вопросы в микрофон шлема. – Да, груз на борту. Есть. Взлетаем.

Светланин попытался вновь привлечь его внимание. Командир опять припал губами к микрофону:

– Тут какой-то… Нет. Есть, только один. Есть.

Он второй раз досадливо отмахнул рукой и полез в вертолет, довольно бесцеремонно тесня поэта наружу.

– Но мы не договаривались, что Его Высочество хотя бы на миг останется один. Без охраны.

Капитан смерил Светланина оценивающим взглядом.

– А вы охрана? – И как бы подтверждая свое крайнее сомнение, одним толчком, даже не пуская руки в дело, выпихнул воспитателя с пандуса.

Дверь захлопнулась. Протестовать было бессмысленно.

– Чего он? – спросил один из бойцов, приподнявшись с пластикового сиденья у стены и давая командиру место.

Тот поморщился.

– Продал хозяина. Но пытается задним числом сохранить лицо. – Капитан сплюнул.

Вертолет уже поднялся над Дубровицами и полетел к огненному шару столицы. Если надо спрятать иголку в стоге сена, то Москва – такой стог. Еще никто не хватился наследника. Нет ни особых патрулей, ни проверки документов, можно успеть.

Где и когда села машина, мальчик не знал. В темноте, в закрытом боксе время течет по-другому. Его выгружали из вертолета, потом несли по множеству ступенек вниз. Лифт. Здесь гроб поставили, прислонив к стене, и обитатель «могилы» оказался в вертикальном положении.

Снова несли. Бум! Нижний край чиркнул по бетонному полу. Крышку стали открывать. Во внешнем мире оказалось на редкость не торжественно. Ни свечей, ни пения монахов, ни рыцарей с мечами. Темное чрево собора с готическими гипсовыми масками на стенах сменилось на огромное, почти вокзальное пространство не то ангара, не то подвала. Белый свет неоновых ламп резал глаза.

– Надеюсь, вы хорошо доехали, Ваше Высочество? – спросил у Саши по-английски человек-лягушка, ко рту которого хотелось пришить завязочки. – И, полагаю, все уже поняли без моих докучных пояснений. Если будете вести себя тихо, не пострадаете. Если вам вздумается кричать, вырываться и звать на помощь, эти люди, – лягушка кивнул на солдат без шевронов, – вас угомонят. Дружеский совет, не надо. Кстати, меня зовут Чарльз Поджетти, и я не имею против вас ничего личного.

Саша выглядел обескураженным и сбитым с толку, он все еще щурился на свет и мотал головой.

– Кивните, если вы меня поняли, – потребовал Поджетти.

– Я… – начал мальчик.

– Э, нет. – Похититель поднял палец. – Мы не можем позволять вам разговаривать. – Он извлек из кармана упаковку широких пластырей, вскрыл один и, несмотря на энергичные протесты, залепил Саше рот. Двое охранников держали юношу за руки. Им ничего не стоило связать его и бросить обратно в гроб. Но вместо этого они подтащили наследника вперед, к Поджетти, стоявшему возле железной бочки с положенным на нее открытым персональником.

– За вас будет говорить ваш вид, – сообщил англичанин. – Смотрите прямо на экран, и ваша голограмма украсит собой кабинет вашего отца.

Максим Максимович полагал, что с ним связались из Совета, когда служба информационной поддержки доложила, что кто-то вторгся на императорскую частоту и нагло добивается соединения.

Государь чуть поколебался, потом нажал кнопку. Первое, что он увидел, было перекошенное лицо Саши с заклеенным ртом. Потом, заслоняя несчастного мальчика, на экране появилась голова Поджетти, и резидент очень вежливо поздоровался.

– Вы сами видите положение вещей. Так сказать, воочию. У нас ваш сын, и мы хотели бы обсудить условия его возвращения.

Макс подался вперед. Было заметно, что у него на шее напряглись мышцы и на лбу запульсировала синяя жилка. Саша! Ах, Саша! Все-таки не утерпел! Подставился! Чего он, старый дурак, не сказал ему? Или что сказал лишнее?

Мальчик таращился на отца во все глаза. Силился что-то выдавить, ну или хоть показать светлыми, как у матери, бровями. Боже, как сказать Татьяне? Нельзя звать ее сейчас. В голове всплыли какие-то обрывки фраз, занесенных гуманитарными науками: «Сынок, умри за Испанию», или «Маршалов на рядовых не меняю». Но это же говорили тираны!

А он меняет? Очень даже меняет. Себя самого готов сменять. Лишь бы Саша сейчас оказался дома. Вспомнилось, как сажал сына в первый раз верхом – в красной жокейской курточке и высоченных сапогах, уморителен до невозможности!

– Что… Что вам надо? – глухо выдавил император. Ему почему-то казалось, что похитители вмешаются в перипетии с парламентом.

Однако Поджетти явно был послан за другим.

– Вы подписываете договор о возврате Япета Британии. И да, четвертая часть шельфа тоже возвращается к нам. После чего цесаревича отпустят.

– Великого князя, – поправил император. Его голос обрел нужную твердость. – Вы забываете, что у меня еще два наследника мужского пола, кому можно передать титул. Япет – слишком большая ценность для России, шельф тем более. Я не могу просить подданных отдавать своих сыновей на смерть, если сам…

– Цесаревич или нет, – пожал плечами Поджетти, – я стану посылать вам по пальцу вашего ребенка в час, пока вы не согласитесь. – Резидент отключился.

Макс был в панике. Он знал, что надо было говорить как можно дольше, чтобы служба поддержки успела запеленговать сигнал.

– Поймали?! – взревел император. – Почему спала охрана?! Где мой сын?

Вместо ответа экран включили снова, но не Поджетти. Подвал стал виден с другого ракурса, никто больше не загораживал обзор. По лестнице в глубине помещения быстро спускались люди в серо-голубых комбинезонах, нагрудниках и шлемах. Другие, такие же, сновали по всему помещению, разоружая и укладывая на пол черных человечков Поджетти.

«Так быстро?» – удивился Макс. Перехват должен был занять больше времени. Не говоря уже об обнаружении места, времени прибытия группы…

Перед экраном появился человек в балаклаве. Узнаваемыми были только глаза в прорези.

– Как ты…

Кройстдорф стянул маску. Он настоял на личном участии в операции, но, конечно, не руководил и не мешался под ногами у командира группы захвата. Им не понадобились координаты звонка, чтобы по ним, как клубок, отмотать звук до эпицентра. Операция с самого начала полностью шла под контролем. На Саше даже не было прослушки. Он, без сомнения, рисковал, и, если бы жандармы не вели его от грядки до подвала с залетом в Дубровицы, был шанс несдобровать.

Шеф безопасности уступил цесаревичу место у монитора. Над столом у отца возникла погрудная голограмма уже без пластыря на губах. Только сами губы… больно сдирать.

– Пап, ты не сердишься? Мы взяли этих козлов.

– Хорошее дело. – На Максима Максимовича свалилась вековая усталость. – Значит, ты рисковал, потому что рассердил меня?

Мальчик помялся. Ему очень важно было вернуть отцовское одобрение, но не эта причина была главной.

– Меня обманули и предали. Выставили слабым, – проговорил Саша. – Ты сам учил: слабость и доброта – разные вещи. Если подданные узнают, что наследник слаб, решат, что их завтрашний день не гарантирован. Мы не можем себе этого позволить.

Максим Максимович хмыкнул. Молодец, нечего сказать! А предупредить можно было?

– Дай-ка Кройстдорфа.

Минут пять Государь метал на голову своего начальника безопасности громы и молнии. Потом отключился.

– С первым покушением вас. – Карл Вильгельмович обернулся к Саше.

– Дядя Алекс… Ваше высокопревосходительство. – Наследник выпрямился. – Я принял участие в вашей операции захвата. Но я хочу, чтобы вы знали: между нами все остается сложно.

Кройстдорф вздохнул.

– Между нами теперь навсегда останется сложно, – проронил он сквозь зубы. – Вы хотели доказать Государю свою храбрость. Показать, что заслуживаете доверия и титула. Я помог. Но и только. Вам не за что меня прощать: я делал свою работу. Но и не за что любить – работа была сделана.

Саша хотел что-то сказать, но махнул рукой. Ему тоже было больно. Он с детства привык видеть в Кройстдорфе не просто нерушимую защиту, а друга своей семьи. Значит, и его собственного друга? Или только друга отца?

– Что будет с графиней Ливен? – спросил он, чтобы разогнать тучу одолевавших его мыслей. – Ей предъявят обвинения? Станут допрашивать?

– Ввиду деликатности ее роли, – произнес Кройстдорф, – думаю, дело обойдется закрытым, я бы даже сказал, домашним расследованием.

– А Светланин?

Карл Вильгельмович поморщился.

– Мне кажется, что ваша августейшая мать сама предпочтет поговорить со своим учителем русского и решит его участь сообразно ответам, которые он даст.

Татьяна Федоровна стояла у окна. В императорских покоях всегда заботились о том, чтобы жилые комнаты не поднимались выше 3-го этажа. В коттедже были только 2-й и чердак, откуда муж любил смотреть в медную трубу на море и где для детей сделали раздвижную крышу, чтобы установить телескоп – поближе к звездам.

Из Большого Кремлевского дворца, где сейчас находилась императрица, было видно только подбрюшье неба. Сегодня серого, с бесконечно двигавшимися на горизонте вереницами антигравов. Летать непосредственно над Кремлем запрещалось. Внутреннее, «малое», как здесь говорили, ПВО могло не только усадить на площадки соседних высоток, а запросто сбить нарушителя, потом поймать тяговым лучом и оттащить останки на окраину города, где и разбираться: кто это вздумал на велосипеде с крыльями кружить над Красной площадью?

Поэтому длинные гирлянды огней, точно стянутые с новогодней елки, маячили в отдалении. Она еще помнила времена, когда в небе обходились без специальной парящей разметки и нарочно проложенных трасс движения. Над столицей вообще старались не задерживаться. Разве что на людную улицу садился вагончик с мороженым. Или в Парке культуры кабинки разом отчаливали от стыковочных площадок колеса обозрения и вереницей взмывали к звездам, выделывали разные пируэты в воздухе, позволяя катающимся оглядеть Москву с птичьего полета, и даже, по желанию гостей, исполняли мертвые петли.

Как красив мир, подсвеченный рождественскими огоньками! Неужели ей в такую пору предстоит выгнать воспитателя старшего сына? Человека, с которым дети привыкли открывать подарки? Который пишет им под каждый Новый год новую сказку в стихах, а потом помогает поставить на домашней сцене? Как глубоко врос в ее семью этот немногословный, кроткий человек!

– Василий Львович, неужели это правда?

Светланин стоял в дверях ее белой гостиной, и царица повернулась к нему, точно ища поддержки в обрушившемся на нее горе.

– Как вы могли?

Поэт молчал.

– Мы так доверяли вам. Так любили, – вырвалось у нее. – Мы считали вас своим домашним человеком.

Воистину, царям надо трижды подумать, прежде чем допускать кого-то так близко.

– Объясните хоть почему? – По щекам Татьяны Федоровны текли слезы. – Вы встретили меня и научили русскому. Разве мы не были добры к вам? Когда? В чем?

Светланин боднул воздух своей толстой головой и проронил:

– Ко мне – да. Но ведь вы даже не задались вопросами: откуда я? Что я такое? С кем связан?

Первый поэт России, романтик, добряк. Какие еще вопросы?

– Помните, в начале царствования вашего супруга было возмущение? С умыслом на цареубийство и мятеж войск? Не верили, что прежний цесаревич Алексей действительно утонул в Японском море. Не хотели присягать новому. Все тогда говорили, как глупо действовали заговорщики: вышли, постояли возле Сената, и – кровавая каша, которую устроил ваш супруг, чтобы мятеж не разросся дальше. – Светланин вытащил из кармана платок и промокнул голову. – Взяли человек триста, солдат простили. А офицеров отправили в рудники на хребтах за шельфом. Некоторые бежали. Например, Коренев и Осендовский. Теперь оперились, – едва не с гордостью произнес поэт, – настоящие журналисты в Лондоне. Тревожат умы.

Татьяна Федоровна начала терять терпение. Прежде ее учитель никогда не выказывал такой приязни к заговорщикам.

– Я не понимаю, какое все это могло иметь отношение к вашему нынешнему поступку? – Она ощутила, что помимо воли ее слезы высохли на глазах.

– Помните осужденных? – повторил Светланин. – Пятерых мучеников, для которых на один день, всего только на один день, смертная казнь была возвращена в наше законодательство?

– Но ведь ее тут же опять отменили! – возмутилась императрица.

– Что толку? Дело было сделано. – Поэт воздел ручки к потолку. – Они уже болтались в петле. Помните их имена?

«Если и помнила, то тотчас забыла!» – Татьяна Федоровна готова была топнуть ногой. Сколько тогда перенес Макс! Казнить – не казнить? И если казнить, то кто из всех виновнее?

– Не трудитесь, – пепельными губами произнес Светланин. – Фузелер, Кондратьев, Мирмидон-Амурский, Безнин-Покалов, Лялич. Только имена. А Кондратьев был настоящим поэтом. Бойцом. Не то что я. Спрятался, струсил, прижился к царской семье, привязался душой к Саше. Но! – Светланин затряс пальцем в воздухе. – Есть всему мера. Кондратьев был моим учеником. Больше. Другом. Больше. – По щекам воспитателя потекли слезы. – Вы должны быть горды, мадам, ваш сын никогда не будет тираном.

Татьяна Федоровна молчала, у нее в голове не укладывалось признание поэта. Неужели ради десять лет как повешенного несостоявшегося цареубийцы нужно предавать ее сына?

– Я вам вот что скажу, Василий Львович, – твердо произнесла императрица. – Ваша вина так очевидна, что отдай я вас, и суд был бы скорым и для всех понятным. Без виселицы, конечно, и без рудников, но вот тюрьма на Марсе, думаю, ожидала бы вас неизбежно.

Светланин склонил голову.

– Но ввиду нашей многолетней дружбы, ваших заслуг…

– И моего имени, – с застенчивой робостью произнес поэт.

– И вашего имени, – подтвердила Татьяна Федоровна, – я предлагаю вам уехать. В до-олгое заграничное путешествие. Посетите Италию, как мечтали. И остановитесь в Германии, в Геттингене, никогда не пытаясь ни вновь вернуться в Россию, ни встретиться с Сашей. – Последнее царица подчеркнула голосом. – Только в этом случае я гарантирую отсутствие огласки случившегося и скромный пенсион.

Поэт поклонился.

– Повинуюсь моей повелительнице. – Он подошел к вазону с ее любимым белым шиповником, срезал один полураспустившийся бутон и воткнул себе в петлицу. – Надеюсь, что зароненные мною в душу вашего сына семена когда-нибудь взойдут. Бутон лопнет, мадам. Помните: бутон лопнет.

Кройстдорф мог убить Юлию на месте. Мог бы просто сделать вид, что не замечает ее. Тогда все пошло бы законным порядком. Но и ребятам было неудобно хватать-вязать-тащить бывшую пассию шефа. Графиня – на такие высоты никто из них не поднимается. Да и самому Карлу Вильгельмовичу казалось невозможным оставлять прежнюю возлюбленную.

Кстати, роскошный костюмчик. Если бы она раньше надела обтягивающую красную кожу, их близость продлилась бы недели на две дольше.

Юлию арестовали в окрестностях Петергофа. Она гоняла на антиграфе над заливом, нарезая круги. Сложила руки над рулем и уронила на них голову. Машина села на воду, продолжая кружить. Конечно, на будущее ее судьба обеспечена. Но как низко она пала! Растлевать детей, к тому же императорских!

– Ну как? Счастлив? – с горькой иронией спросила она, когда увидела перед собой Кройстдорфа. Ему всегда шла полевая форма: серый нагрудник, высоченные шнурованные ботинки, черная водолазка, вылезавшая на самые щеки…

– Я говорил тебе еще на «Беринге», не лезь в эти игры.

Юлия дерзко вскинула голову.

– Что же мне делать, если ты больше не играешь со мной?

– А ты хотела? – Он бы рассмеялся, да не смешно. – По-моему, совратить мальчишку и заручиться благоволением будущего императора – очень умно. И очень в твоем стиле.

– Ты ничего не знаешь обо мне, – вскипела Ливен, – тебя никогда не интересовало ничего, кроме… – Она хлопнула себя по обтянутым кожей коленям.

– Это тебя никогда не интересовало ничего, кроме, – парировал Карл Вильгельмович. – Полтора года имела меня, но так и не поняла, с кем связалась. Мы вели вас еще с «Беринга». Если не раньше. Поджетти…

Он не стал объяснять. Нужно было только спровоцировать резидента на яркий жест и взять красиво. Чтобы не удалось замолчать на международном уровне. Похищение наследника – не шутка, и британской стороне придется оправдываться. Значит, подобрать слюни по поводу Япета. «Я хорош», – похвалил себя шеф безопасности.

– Ты хоть понимаешь, что сделала? – вслух спросил он, вытирая лицо скомканной балаклавой. – Ты совратила сына императора. Я бы на твоем месте бежал. Быстро и не разбирая дороги.

Юлия смотрела по-прежнему дерзко. Он бы не дал руку на отсечение, что до нее дошел смысл сказанного. Хуже – она до сих пор так и не осознала опасности собственного положения.

– В память о прошлом я дам тебе уйти, – проговорил Алекс. – Спрятаться. Потому что, ей-богу, Макс может быть страшен. Ты обидела его ребенка.

Юлия только рассмеялась.

– А что он скажет, когда узнает, что ты меня отпустил?

– Разберемся. – Карл Вильгельмович махнул рукой. – Для его же реноме важно, чтобы тебя не поймали.

По знаку руки шефа жандармы отошли от антиграва и позволили взлететь. На скорости до ближайшей границы через Финский залив минуты три-четыре, но не пять, точно.

Машина Юлии поднялась в небо и обратилась в точку. Кройстдорф понимал, что еще дождется от этой дамы неприятностей. Но в нынешних обстоятельствах графиню следовало спровадить из страны, и как можно скорее. А то император уже приготовился справить тризну над ее кровавыми останками.

– Ты хочешь пойти на бал? – настаивала Галя. Подтекст был: хочешь замуж? Но этого подруги не произносили.

– Кто же не хочет?

Резвая сидела у Елены на кухне. Дамы пили чай.

– Мне кажется, я не готова к семье. – Коренева не знала, как объяснить. – Тащить все это. Я пишу книги. Мне трудно отвлекаться…

Галя пожала плечами.

– На него ты уже изрядно отвлеклась. И будет лучше, если отвлечешься еще больше.

Елена чувствовала, что внутренне уже сделала выбор. Она всегда предпочитала приключение. Шла на грозу. Ее начинала тяготить размеренность, известность, заданность жизни. Одно и то же на много лет вперед. Кабинетная работа, лекции, следующий «шедевр». И душевная пустота – нельзя дробить внимание на любовь, близких, службу, творчество… Молодая женщина тянула историю с Осендовским не потому, что надеялась на его возвращение. А потому, что половинчатое решение удобно: вроде и есть, и нет. Всегда имеется оправдание. Но очутись он, по мановению волшебной палочки, в России, прощенным или победителем – не факт, что она кинулась бы ему на шею.

Алекс бы этого не потерпел. С ним надо было отваживаться.

– Ты что, всю жизнь хочешь прожить в этом клоповнике?

Галя прибегла к последнему аргументу.

– Никакой у меня не клоповник! – возмутилась Елена.

Она обитала в старомодной башне-миллениум на краю парка «Сокольники». Дорожка и сразу лес. С ее 22-го этажа зелень деревьев напоминала упругий шерстяной ковер. Сама башня могла втянуть в себя небольшой городок. В цоколе располагались магазины, салоны, тренажерные залы, бассейны, кафе. Выше – офисы. Еще выше – жилые помещения, куда не долетал гул ни снизу, ни сверху, с небесных трасс. Чем выше, тем дешевле. Между 11-м и 16-м – самые роскошные апартаменты.

«Этаж сенатор занимал, этаж путейский генерал, два этажа графиня, – всякий раз вспоминал Алекс, оказавшись у нее в дверях. – Чуть-чуть повыше мировой, полковник с матушкой-вдовой, а у него над головой – фотограф в мезонине». Когда он впервые телепортировался сюда, то держал Елену на руках. Ее сапоги задевали за вешалку, а его локоть – за противоположную стену с розовыми бумажными обоями.

Ему понравилась «берлога» Кореневой, потому что напоминала съемное жилье, в котором он провел половину молодости, пока не обзавелся ни высокой должностью, ни особняком. Даже кухня метр на метр, окно которой почти упиралось в кирпичный бок смежного корпуса, не испугала. Сидишь утром, пьешь цикорий, а коленом трешься о колени любимой. Опять же, когда она протискивается к холодильнику или загружает Мут – очень эротично, особенно если вы только что вылезли из постели и еще неодеты.

Тем не менее долго так жить нельзя. Вить семейное гнездо тоже. Квартира на одного. Вдвоем – уже не ясно, чья зубная щетка в ванне лишняя.

– Клоповник, – констатировала Резвая.

Подумаешь, кровать трансформируется из кресел, а письменный стол в самый неподходящий момент может открыться с потолка! В первое посещение на Кройстдорфа выпал мраморный письменный прибор XIX века с медными чернильницами в виде погребальных этрусских урн. Елена хотела творить в окружении старины! После этого шеф безопасности вооружился отверткой и починил ослабшие пружины трансформера, превращавшего гостиную в спальню, а последнюю в кабинет – по мере необходимости. Тогда Алекс готов был с ней на рай в шалаше. Теперь хотел надстроить над шалашом замок.

– Я бы на твоем месте… – Галя чуть не фыркнула, выражая раздражение надуманными колебаниями подруги.

– Ты права, – согласилась Елена. – Только мне надо кое-что ему сказать.

– Пап, ты великолепен.

Кройстдорф вместе с Варькой стояли под воротами Царицынского парка и ждали Елену. Справа от них поминутно опускались антигравы, и гости в маскарадных костюмах шли на бал. Черная чугунная решетка отделяла сияющий огнями город от темного, дразнящего таинственностью дворцового сада. На уровне дорожек дрожали, как в старину, тысячи стеклянных стаканчиков со свечами. Правда, язычки мерцали электрическими лампочками, а от шкалика к шкалику шел провод, втоптанный для незаметности в снег.

В отдалении высокими окнами залов светился главный корпус, он рельефно выступал на фоне голых деревьев. Но, чтобы дойти до него, следовало миновать каскад фонтанов и мост, чьи башенки в виде шахматных ферзей, полые внутри, сулили прибежище влюбленным.

– Все маскированы, – зудела Варька, – ты один, как на парад.

Действительно, Карл Вильгельмович нацепил не по случаю полную форму и все имеющиеся ордена: за две войны, ну и гражданские. Полный иконостас. Стреляй сейчас кто-то в грудь, и пуля застрянет в металле. Тяжело? Ну хоть день покрасоваться. Даже Варька его таким отродясь не видела.

Мадемуазель Волкова действительно таращилась во все глаза.

– А у тебя и Пурпурное сердце есть? И Почетного легиона?

– Союзнические, – через губу бросил отец.

Зато полный георгиевский бант, это за шельф, и голубая кавалерия святого Андрея Первозванного – это уже Макс нацепил. «Смотри, девочка, какой у тебя старик!»

– И куда ты вырядился? – Сама Варька изображала Зубную Фею, у нее было розовое платье с крыльями из газа за спиной, в руке длинная палка со звездой, похожая на леденец. На голове диадема, словно усеянная осколками разноцветного ландрина. Накладные волосы напоминали сахарную вату. Кринолин на попе – дольку ягодного зефира. Словом, красавицу хотелось съесть.

А вот и медведь по малину!

Кройстдорф нервно дернул шеей в накрахмаленном воротничке. Барышня еще не видела, а он уже заметил проламывающегося через толпу Топтыгина в костюме… топтыгина. Тот наткнулся глазами на шефа и замер, не зная, как подойти.

– Иди, вон Ландау. – Отец едва заметно отвесил фее шлепок по зефирной заднице. – И чтобы у меня… смотри!

Но Варька никуда не побежала.

– А ты?

– Перетопчусь как-нибудь, – с деланым безразличием бросил он.

– Оделся, как чучело. Спутницы у тебя нет. Я останусь.

– Хватит меня опекать, – цыкнул Карл Вильгельмович. – Не могу же я ей предлагать руку и сердце в костюме Пьеро.

– Лучше Артемона, – прыснула Варька, давно забывшая, что «пьеро» – не имя собственное и встречается не только вместе с Буратино и Карабасом Барабасом.

– Хоть бы домино надел! Светишь наградами, как елка!

– Могу набросить маскировочную сеть с танка, – огрызнулся Алекс. – Ну все, иди, иди, ты мне мешаешь.

Только это заставило Варьку двинуться навстречу Ландау. Через минуту они исчезли из глаз за спинами пестрой беспечной толпы.

Придет – не придет? Погадал бы, но зима, ромашек нет. Рождественский маскарад отмечался каждый год. На него приглашали только избранную публику. С этой точки зрения Коренева сделала бы большую глупость, если бы не пришла. С другой стороны, он напился и, должно быть, оскорбил ее в лучших чувствах, когда ел гранаты на лестнице.

Что за чушь? Он еще не показал себя во всей красе! Если Анастасия любила и терпела… Еще большая чушь! Другая женщина вовсе не обязана. К тому же первая супруга увлеклась 20-летним курсантом Академии, молодцом и красавцем. Сейчас ему 40. Тоже не старая развалина. Но все же, все же… Зря, что ли, ордена надел – ходячая выставка достижений народного хозяйства!

Да не придет она! Букет лохматых пионов – сама сказала, что любит, – полетел в снег. Опоздала на полчаса – случается сплошь и рядом. Можно было позвонить, удостовериться, не попала ли в пробку. Но Кройстдорф так закусил удила, что не хотел ни высокочастотной связи с голограммами, ни прямого телепорта возлюбленной из застрявшего над городом антиграва собственным портативным пультом. Вообще ничего!

Семейная реликвия – родовое кольцо – жгло карман. Еле выпросил у бабушки. Ценить надо!

Рождество в Фале – мандарины, корица, елка до купола в Арсенальном зале. Вся семья в сборе, даже марсианский братец с детьми. Отец и мать, оставив Ригу, блистали в ярко освещенной разноцветными фонариками зале. Бабушка, облачившись в очередную новинку от глянцевого модного журнала – облегающее темно-зеленое платье со стеклярусом, – сама напоминала вторую елку, тем более что любила крупные украшения и на этот раз не отказала себя ни в цепях, ни в браслетах.

Его «сиротки» тоже разоделись весьма гламурно благодаря связям баронессы Амалии в мире высокой моды. Именно она уговорила наконец Варьку снять высокие шнурованные ботинки и померить под платье туфельки.

– Твой отец будет очень польщен, – повторяла старуха, пытаясь уложить короткий ежик Варькиных волос.

– Мой отец полжизни проходил в таких кирзачах! – рассмеялась Волкова.

– Но ты же девочка. – Неотразимый в устах баронессы аргумент вызвал у правнучки взрыв хохота.

– Ты чудо! – Она чмокнула старуху в сморщенную щеку. – Туфли я возьму, ради твоего удовольствия.

– Он приедет с Еленой? – не без затаенного страха спросила баронесса.

– Нет, не думаю, – Варька померила круглые серьги. – У нее праздник только седьмого. Кстати, как и у нас с девчонками. Просто мы с детства тут справляем… Мне казалось, ты ее приняла?

Баронесса пожевала губами.

– Мне бы хотелось, чтобы это был кто-то из нашего круга. Вот, например, эта Юлия Ливен. Графиня…

– Редкая стерва, – вскинулась правнучка. – Мы бы просто все повесились. И отец первый.

– Как ты можешь говорить такие слова? – Прабабушка всплеснула руками. – Правда стерва?

– Ведь ты же приняла мою маму, – настаивала девушка.

– Твоя мать была капитаном звездного крейсера, – очень гордо заявила Амалия. – Это в моих глазах перечеркивало любые недостатки. Женщина-капитан. Да он у нее по струнке ходил. Что ему, в сущности, прописано.

– Мамы никогда не было дома, – вздохнула Варька.

– Ты всегда выгораживаешь отца! – фыркнула баронесса. – Вот сейчас, с последним ударом часов, он явится сюда прямо со службы. Это нетерпимо!

– Прими Елену, – настойчиво повторила правнучка. – Будет хоть к ней торопиться.

Кройстдорф действительно прибыл буквально за несколько минут до полуночи. Материализовался прямо возле елки с подарками. Открыл мешок, оттуда выскочил страшно недовольный Герундий и ну носиться по залу как угорелый. Чуть елку не опрокинул. Зато девчонки были в восторге. Притащили зверьку старую дедушкину шапку, хрустальный шарик – отец пресек, раздавит лапками и обрежет себе пузо. Но само дерево произвело на Герундия неизгладимое впечатление. Так много круглого и блестящего, но оно недосягаемо. Шарьку вручили огромное ярко-красное яблоко со стола. Он свернулся вокруг него и лег под елку, уставив глаза-бусинки в блаженную высоту. Он обладал и вожделел одновременно. Счастье отнимало все силы крошечной души.

Люди тем временем справляли свой странный праздник. Были гости, звон хрусталя, шорох распаковываемой бумаги, лопающиеся под пальцами детей красные и зеленые ленты. Было сидение Аськи на одном колене отца, а Маруси на другом. Потом девчонок сморило, и Алекс понес их укладывать – одну на руках, вторую через плечо. Хорошо, пока дети маленькие.

Кроватки в спальне стояли друг возле друга, чтобы сестры, проснувшись ночью, не дай бог, не испугались одиночества. Алекс сгрузил их, закрыл одеялами и перекрестил. К изголовью каждой был прикреплен проволочный рождественский ангел с блестками.

Сзади на плечо внука легла рука баронессы.

– Ты все решил, я вижу?

– Да, – протянул он. – Жаль, семейного кольца нет.

Старуха покусала губы.

– Ты ведь даже Анастасии отдал его не сразу.

Сравнила! Тогда времени не было в Фаль мотаться! Брак по залету, хотя и по горячей любви. Но ведь Варьке 18. Ему в Академии было 22 – в таком возрасте серьезные люди не женятся. А они побегали друг за другом, посписывали на экзаменах, сделали себе Снегурочку… и молодой отец «ушел в декрет», потому что Волкова была первой студенткой курса и вообще правнучка адмирала. Такие не покидают космический флот.

А вот ему пришлось туго. Как он оказался в конторе, как возглавил безопасность – совсем другая история.

– Я ведь потом приехал за кольцом, – с укоризной сказал Кройстдорф. – И Анастасия его носила не снимая.

– Да, – подтвердила баронесса. – Ты кое-что должен знать. Перед войной, когда уже было известно о мобилизации, Анастасия заглянула сюда.

– Вы ведь даже не разговаривали, – удивился Алекс.

– Значит, поговорили, – кивнула старуха. – Так вот. У нее было дурное предчувствие. Поэтому твоя жена отдала мне семейную реликвию. Говорила, если ее убьют, пусть Варьке, когда подрастет…

Алекс с минуту переваривал сказанное.

– И ты столько лет ни слова… – В его голосе было больше удивления, чем упрека. – Варьку кольцо не минует. Даже раньше, чем ты думаешь. Им ведь обручают всех женщин рода Кройстдорфов.

– Да, но носит только жена наследника. А ты мой наследник. – Амалия кивнула как бы в подтверждение своих намерений. – Ни твой отец, ни братья, ты будешь хозяином Фаля. – Старуха пошла в глубину комнаты, открыла столик с раздвижной круглой крышкой и достала из одного ящичка перламутровый коробок. Внутри лежало кольцо – на современный вкус, даже несколько грубоватое: белое золото с травянисто-зеленой каплей фальского янтаря. Смотришь в его пузырьки и думаешь о холодной морской глубине.

Перстень сняла Анастасия. Не хотела уносить с собой. Точно чувствовала, что у него еще будет счастье. Заранее прощала. Алекс взял кольцо, как благословение из могилы, и теперь, стоя под воротами Царицына, мучился.

Стоило поспешить во дворец, потому что императорская чета уже прибыла, и он больше не мог топтаться здесь… Как хотелось идти под руку с Еленой по трепетно освещенной снежной дорожке под мост и ко дворцу.

Теперь топать одному? Увольте. Здесь он, по крайней мере, может делать что хочет, и телепорт не лишний. Кройстдорф переместил себя в круглый зал в Хлебном доме, где танцевали самые причудливые маски. Горбатый карлик в наполеоновской треуголке. Ведьма в остроконечной шляпе и длинном зеленом балахоне. Петух в красном республиканском колпаке. Алексу не понравились намеки. И, хотя других масок было много, в глаза бросались именно эти.

Заиграла залихватская музыка. В распахнутые двери сразу с трех сторон вошли группы, одетые под «чубак», и начали дикий танец, подпрыгивая и кривляясь. Им бы похлопали, если бы замаскировавшиеся не вошли в роль обезьян, не начали агрессивно заигрывать с окружающими, задирать юбки и срывать маски.

Тотчас, без всякого требования Кройстдорфа, охрана направилась к ряженым и, приняв их под руки, вывела из зала. Те если и сопротивлялись, то для вида. Это не показалось Карлу Вильгельмовичу странным. Он связался по переговорнику с начальником охраны.

– Снимите с них маски. Кто это?

Капитан начал перечислять фамилии. Балованные детки. Золотая молодежь. Эдик Адлерберг возглавлял список.

– Все более или менее пьяны. Нет, простите, двое под наркотой. Спросить, чего хотели, пока едва соображают? Лопочут что-то про обезьян и что они оскорблены, что их на одну доску…

– Запишите на ролик, а завтра покажите, когда протрезвеют, – распорядился шеф безопасности. – Сами хуже обезьян. Еще оскорбляются!

Ролик пришел к нему через пару минут. Захотелось немедленно выложить его в сеть. Просто руки зачесались. Пусть вся империя полюбуется, какие у наших министров детки!

В этот момент ему позвонили. В ухе завибрировал жгутик связи, и Кройстдорф был вынужден выйти из танцевального зала в соседний. Практически пустой. Украшенный ростовыми портретами императоров старой династии.

– Говорите! Да говорите же! – раздраженно рявкнул он.

И тут с другой стороны, у двери на лестницу, появилась женская фигура. Рост, сложение, а главное, костюм – пудреный паричок, огромные фижмы, платье а-ля мадам Помпадур – Коренева говорила, что любит XVIII век, версальский стиль.

На женщине была маска из кружева. Но Кройстдорф и не подумал усомниться. Незнакомка поманила его рукой в такой же кружевной перчатке и отступила на лестницу.

– Елена, хватит. Я не в настроении.

Шелк ее платья мелькнул пролетом ниже, там, где свет становился совсем тусклым.

– Я не собираюсь за тобой гоняться! – возмутился Алекс. – Поднимись и объясни, почему ты меня все время наказываешь? За что?

Внизу послышался всхлип. «Раскаивается», – с отрадой подумал Карл Вильгельмович и все-таки начал спускаться.

– Елена, я тебя не вижу.

Темнотища кругом. Он почувствовал легкий укол в плечо. Точно электрическая искра прошла по всему телу. Судорога. И громадная усталость плотно, как тряпкой, зажала ему глаза.

Алекс очнулся на соломе. Где – неизвестно. Он был связан. Все тело ныло. Его били? Очень странно. Бить надо, когда человек в сознании. А так… Вымещали злость?

Он был далек от вопроса: за что? За что именно? Работая, неизбежно наносишь вред. Когда увидит, кто его захватил, поймет, кому на сей раз. Но все же… по лицу, десны кровоточат – малоприятные личности.

Его мундир был снят, даже затоптан в углу. Часть наград с него либо потерялась, либо намеренно сорвана. Странная публика. Варька шутила, что отец похож на новогоднюю елку. Сейчас Карл Вильгельмович больше напоминал облезлую палку после праздника, которую выбросили на свалку без половины иголок.

Он оставался в одной рубашке, которая из белой стала грязной и рваной. Судя по ее состоянию, руки похитители не марали. Врезали лежачему. Связанному. Ногами.

Молодцы! Ожидать от них хорошего не приходилось. Кройстдорф сплюнул, и именно этот звук показал похитителям, что он очнулся. Над ним склонились. Несколько раз ударили по щекам, якобы для того, чтобы окончательно привести в себя. Алекс сощурил глаза. Левый заплыл. Ну вот зачем врезали? Смысла же нет.

– С пробуждением, Карл Вильгельмович, – сказал неприятно знакомый голос. Перед шефом безопасности на корточках сидел Павел Коренев, только не в домашнем простеганном полухалате, как было в Лондоне, а в камуфляжной куртке. Судя по тому, как он был экипирован – снизу теплый свитер с высоким горлом, во все карманах что-то есть, – эта одежда была для него привычной. В противоположном от мундира углу валялись рюкзаки. А когда Кройстдорф сумел распрямить ноющую шею, то увидел и Осендовского, деловито настраивавшего рацию.

– Связь плохо берет, – бросил тот спутнику. – Рвется.

Кройстдорф вообразил, что снова находится во сне Елены, потому что только там раньше встречал этих двоих. Мысль успокоительная. Значит, где-то лежит его бесчувственное тело, а все вокруг – не настоящее. И с Еленой они, наверное, помирились, раз она впустила его в свою голову… Только вот почему у нее такие жестокие видения относительно него?

– Э-э, не засыпать! – Коренев снова ударил пленника по щеке.

«Сколько можно?»

– Не спать! Транквилизатор все еще действует, – пояснил Павел товарищу.

Тот продолжал невразумительно мычать и что-то ловить в эфире. Они были в заброшенном сарае, о чем Кройстдорф догадался, увидев щелястые доски стен и осознав наконец, что чувствует адский сквозняк. Что же, они бросили его на пол прямо в рубашке? Плохо дело – оставлять в живых не собираются.

– Даже как-то неудобно вот так встречаться с человеком, который собирался стать моим зятем, – ухмыльнулся Коренев. – Моя сестра ведь так и не сказала вам «да». Хотите знать почему?

Алекс скорее мотнул, чем кивнул головой.

– Все просто. Она замужем. Вот ее супруг.

Сказанное очень медленно вошло Карлу Вильгельмовичу в ушибленную голову и способно было само по себе, без дополнительных ударов, вызвать сотрясение мозга.

– Они венчались тайно. Еще до покушения, приговора и нашего бегства.

Теперь Кройстдорф вспомнил, как Елена отказалась от предложения Протопотапа обручить их. Она тогда сказала, что догонит его. Осталась на исповедь, долго говорила со священником в матерчатой палаточной церкви, а потом вышла расстроенная. Протоиерей Соловьев смотрел ей вслед с удивлением и непонятной жалостью. А спутник тогда подумал, что Коренева не хотела в свидетели «большеногих», брезговала или решила, будто жених смеется. Несерьезен. Алекс потом изо всех сил хотел доказать свою серьезность. Кольцо, которое до сих пор лежит в кармане, призвано было…

– Итак, вы не знали, – подытожил Коренев. – Моя сестра – мастерица водить за нос.

– Это точно, – подтвердил, не оборачиваясь, Осендовский.

– Теперь вы понимаете, как бесили нас все это время. Пустив вам пулю в лоб, мы даже не можем сказать: ничего личного.

Кройстдорф разлепил разбитые губы.

– Зачем же вы ее подставили? Тогда, с программой?

– С близкими людьми так не поступают, не правда ли? – Павел был очень вежлив, но именно от него Алекс чувствовал особый холодок, точно он говорил: «Моя сестра пачкалась с жандармской сволочью? Ну, ты труп!»

– Зачем подставлять? – повторил Коренев. – Дело того стоило. Убийство императора. Гвоздь нашего катехизиса. Можно ославить, вывалять в грязи, и многие поверят. Но убить – убить лучше. Чтобы не повадно…

– В борьбе за республику люди возьмутся за оружие, – бросил через плечо Осендовский.

– Снова горы трупов? – скривился Кройстдорф. – Двух раз недостаточно?

Коренев, живи он лет 200 назад, пришел бы в благородное негодование. А сейчас только сплюнул на штаны Алексу.

– Не мы заставляем Россию снова и снова проходить одной и той же дорогой. У вас как будто пластинку заело! Большая Федора, да дура!

– Не такая уж и дура, раз до сих пор держится в рейтинге великих держав. – Кройстдорф собрался. Убьют, так убьют. Никаких причин вести себя недостойно нет.

– Ее оттуда скоро выкинут, – по-прежнему не оборачиваясь, сообщил Осендовский, он, кажется, нашел нужную частоту. – Расчленят и выкинут. После войны за Япет.

Алекс сплюнул ржавую кровь.

– А с населением поступят, как с «чубаками»?

– «Чубак» важно хорошо кормить, – сообщил Коренев. – Просто некоторые неразумные продолжают кусаться и царапаться.

Кройстдорф откинул голову к дощатой стенке, у которой сидел. Сразу по затылку повело холодком. Желанное ощущение. Если тебя убьют, то зачем заботиться о воспалении мозга?

– Все произойдет гораздо быстрее, чем вы думаете, – усмехнулся Коренев. – Люди даже почувствовать не успеют…

– Поймал! – Осендовский обернулся.

Теперь Алекс понял, почему «муж» Елены не сделал этого раньше. Красивый парень. Только вся правая сторона лица будто смята. Не то в танке горел, не то впечатался рожей во что-то липкое, а потом неудачно отодрал.

– Полюбуйтесь, – укоризненно сказал Павел. – Ваша работа. В одно прекрасное утро он проснулся таким. Вспоминал прощание с Еленой, как ходили в Вестминстер…

– Я видел вас, – с отвращением бросил Осендовский. – Во сне. Там, на башне. Под часами. Как вы предложили ей прыгнуть. И не смог помешать.

Пространство зажевало, догадался Кройстдорф. Хорошо, что не целиком. Хотя уж чего хорошего?

– Если бы она сказала мне, что разводится. Что предпочла другого, – продолжал Ян.

– Вы отправили ее на заведомо провальное задание, – возразил Алекс. – Вслепую. Знали, что ее заберут. Значит, уже сами расторгли брак.

– Вам даже трудно вообразить, какой шум мы подняли бы в прессе, – вмешался Коренев. – Арестована русская писательница! Новый тридцать седьмой год! А тут вы решили ее выпустить.

Карл Вильгельмович понял, что обоим похитителям очень обидно.

– Именно такой, какой поднимем сейчас. – Коренев принял из рук Осендовского планшет и повернул его экраном к пленнику. – Новости. Мы рады, что вы очнулись как раз к пятичасовому выпуску.

Алекс увидел на экране Царицыно. До блевка знакомую решетку. Дорожку, мост… Один пролет был взорван. Вдали маячил провалившийся стеклянный купол Хлебного дома. Повсюду на занесенных снегом газонах сидели люди в рваных маскарадных костюмах. Выгружавшиеся из медицинских антигравов врачи оказывали им первую помощь. Мимо экрана пронесли носилки с человеком, накрытым брезентовой тканью.

– Царскую семью, как всегда, не задело, – ворчливо сообщил Коренев. – Бог их, что ли, закрывает? Но до поры до времени.

Диктор сообщил, что взрывные устройства были оставлены на мосту, в анфиладе второго этажа, ведущих к Екатерининскому, но самое мощное – в Хлебном доме. Оно сработало сразу, как только императорская чета вошла в зал. Если бы Максим Максимович не задержался в цоколе, сматывая с шеи шарф и требуя от детей самостоятельно переобуться, они бы уже приблизились к античной статуе богини Цереры, постамент которой и послужил основой – к нему был прилеплен маленький квадрат пластиковой взрывчатки. Взрыв рассчитали по секундам. Куда смотрела безопасность?

Кройстдорф тоже задавался этим вопросом. Обычно проверяют все. Трясут всех гостей. Его самого трижды просветили в воротах допуска: кольцо фонило. Вдруг до Кройстдорфа дошло: не смеют проверять министерских деток. Те развязные «чубаки» – вот кого следует допросить. Тряхнуть, наконец, Эдика Адлерберга… Ну да, теперь уже не он.

Диктор тем временем продолжал рассказ. По его словам, прямо с маскарада был похищен или сбежал шеф безопасности. Временно исполняющим обязанности назначен генерал Другий. Этот будет землю носом копать, лишь бы оправдать доверие! Кройстдорф успокоился. Голова на плечах у Леонтия есть. Сам догадается.

Но себя-то как жалко!

– Ваше честное имя останется незапятнанным, – успокоил Коренев. – Не стоит тужить на счет «или сбежал после содеянного». Все сомнения разъяснятся, уйдете героем.

Алекс непонимающе перевел взгляд на Осендовского.

– Героем, – с кривой ухмылкой подтвердил тот. – Мы собираемся вас расстрелять. Показательно. Ваша вина в силу должности очевидна.

– Казнь будет заснята и выложена в сеть вместе с нашим манифестом, – сообщил Коренев. – Возвращение прав парламенту. Передача Япета британцам. Ну и по мелочи.

– Например, прекращение расследования прошлого «чубак», де, они люди. Подобные технологии если и есть, то хранятся в глубокой тайне. Не вашей конторе ее нарушать.

По знаку руки Коренева Осендовский замолчал.

Кройстдорф переваривал сказанное меньше минуты. В его голове давно связались все узелки.

– Но зачем вам ролик моей казни? – Последнего он не мог понять. – Демонстрация силы? Ей-богу, британцам лучше бы было разбомбить марсианскую колонию. Тогда бы всех пробрало.

– Дайте срок, – хмыкнул Коренев. – И не одним британцам. В их владении Япетом заинтересован весь Альянс. Будет коалиция.

«Плохие ребята» перед гибелью главного героя всегда много говорят, объясняя хитросплетения своего злодейского плана. Но в данном случае Алекс и так понимал происходящее. Брат Елены собирался добить его каким-то важным известием.

– Мы хотим запустить в стране волну репрессий. Чтобы у всех открылись глаза на сущность нынешней власти, – прямо сказал он. – Это произойдет накануне неизбежной войны. И теракт, и ваша гибель – отличные спусковые крючки. Если надо, мы убьем вас максимально грубо. Отрежем нос, уши, остальные причиндалы, чтобы кровь хлестала на экран. Вот тут – ничего личного. Я бы обошелся пулей. Ян, наверное, нет.

Осендовский мрачно кивнул.

– Важно спровоцировать царя на действия против оппозиции. Жаль, с наследником не получилось. Вы помешали. Ну да какая разница: сын? Друг? Важно, чтобы ваш царь пришел в ярость и решился-таки поступить по-царски.

Алекс молчал. Масштабные аресты напугают людей. И когда начнется война, коллаборационистов, готовых изнутри поддержать врага, будет куда больше, чем ожидалось. Трудно воевать, когда за спиной…

«Макс, сдержись, – мысленно попросил Кройстдорф. – Послушайся хоть патриарха». Они с Алексием почти не ладили, а теперь оказалось, что все упования на него.

– В качестве утешения. – Коренев взял пленника за подбородок. – Моя сестра хотела приехать. Просто наши люди ее задержали. Нет, никакого захвата. – Он поднял руки. – Устроили пробку над вторым кольцом.

Кройстдорф с облегчением вздохнул.

Алекс шагал по снегу к берегу замерзшей реки. Поминутно проваливался. Ноги вымокли. Ах, если бы сапоги! Но на бал надевают туфли, такие, что только по ковровым дорожкам. Кто бы мог подумать о ледяном насте или о полынье, светившейся впереди черным, глянцевым оком.

Коренев поспевал сзади, время от времени тыча в спину лучевиком. Кстати, не лучшее оружие для казни. Делает дырку, и только. Впрочем, можно в лоб. Тогда уже не заштопать.

Осендовский плелся сбоку, таща камеру и треножник. Хотели хорошо заснять, не с трясущегося в руках портативника.

Почему эти двое его не освежевали? Легче пригрозить, чем сделать. Самим. Чистоплюи. Ждали кого-то третьего. Видно, мастера-потрошителя. Но тот не телепортировался. Что заставило Коренева и Осендовского понервничать. А Карла Вильгельмовича – похвалить заместителя. Другий работал быстро. И, надо признать, точно.

Хотели сами. Но при попытке резануть по уху у пленника естественным образом пошла кровь.

– Я не могу! – завопил Осендовский. – Пачкается! Он липкий и грязный!

Почему эти друзья не замечали, что они с ног до головы в грязи?

– Чего таращишься! – не выдержал Коренев. – Глаза выколоть?

Можешь – сделай. А чего бахвалиться? Карл Вильгельмович задался вопросом: а смог бы он сам? Две войны хорошему не учат.

Коренев тоже подступился и психанул. Это вам не бить ногами человека в отключке. Даже выстрелить в того, кто на тебя смотрит в упор, трудно.

Решено было просто расстрелять. Оружие давало необходимую дистанцию.

Еще до угроз Кройстдорф хотел благородно попросить Павла передать Елене кольцо. Но преисполнился такого презрения к своим противникам, такой гадливости, что расхотел. Этими пальцами касаться их семейной реликвии! Пусть лучше сгинет вместе с ним!

Пришли. Алекса поставили спиной к полынье. Осендовский наладил камеру. Включил.

– Последнее слово говорить будете?

– Да пошел ты…

«Только не в голову!» Не хватало еще лучевых дырок во лбу. Достанут из полыньи, над чем Елена будет плакать? И Варька? И бабушка – чемпион по обниманиям? Алекс почему-то очень ярко представил, как старуха завопит: «Карлсончик, дорогой!» – и засмеялся, глядя в серое, набрякшее снегом небо.

Он почувствовал удар в солнечное сплетение и отшатнулся назад в полынью. Ледяная вода успела обжечь его и разом хлынуть в нос и рот, обдирая изнутри легкие. Кройстдорф еще успел вообразить, как шарек Герундий обнюхивает его мокрые мертвые волосы и отходит, садясь на хвост. Вроде и хозяин, но что-то не то.

Потом все потемнело.

Двое «чубак», пиливших сосны на высоком берегу реки, наблюдали за происходящим. Их было не видно из-за стволов, а ума хватило не высовываться. Звериным чутьем они поняли, что те двое, с плюющейся огнем трубкой, несут смерть. Особенно их напугал сборно-разборный предмет на трех ногах, он показался «большеногим» очень опасным.

Третий человек упал в полынью, стало быть, умер. Мертвечины «чубаки» боялись. Их нанял местный егерь убрать сухостой и уже неделю исправно кормил за работу. Добрый человек, хотя и пускает изо рта дым. Пахнет вонюче, не лесом.

Когда двое с палкой ушли, «чубаки» спустились на лед в надежде найти что-нибудь. Они были любопытны, а люди имели привычку мусорить после себя – цветные обертки, старые батарейки, огрызки яблок или непонравившиеся конфеты. Вот что особенно пленяло «большеногих»! Если бы чиновники из мэрий и хозяева «Шельфа» знали об этой страсти, то легко бы подчинили «чубак». За батончик душу продадут.

А душа у них теперь была. Так сказал отец Потап, окунув головы страшил в купель и надев на волосатые шеи по кресту. Может, и этого, третьего, вздумали крестить? Размышления «чубак» были нехитрыми. Раз мертвечиной вокруг полыньи не пахло, значит, третий жив! Дурачок – его надо было головой, а он целиком занырнул! Что за напасть с этими людьми! Простых вещей не понимают!

«Чубаки» полопотали между собой. Не смог выбраться. Бог, конечно, шельму метит. И те, кто тонет в купели, там должны и остаться для блага остального человечества, так говорил отец Потап. Но еще он говорил, что главное – спасти собственную душу. А если не поможешь, кому требуется, погубишь себя навсегда.

Поэтому «чубаки» действовали очень достойно. Они подобрались к краю полыньи. И один из них стал нырять, а другой бегать вокруг, хлопать по бокам руками и охать – на случай, если ничего не получится, так хоть выразить глубокую печаль.

К счастью, тело сразу утянуло на дно, а не поволокло течением подо льдом. На дне же хоть и темно, но не так уж глубоко для существа в два с половиной метра ростом. Поэтому искомый «третий» был выловлен, положен на снег у полыньи и обнюхан самым внимательным образом – живой. Рана страшная, почти сквозная, не фонтанировала кровью только потому, что ледяной водой захватило все тело. Но через несколько минут кровь пошла, и даже слишком изобильно.

«Чубаки» перепугались, натолкали в дырку снега и поволокли незнакомца в единственное место, которое знали поблизости, – к егерю. Тот, конечно, не выказал радости при виде покойника: «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца». По всем каналам уже крутили ролик с расстрелом шефа безопасности. Но егерь в сеть сроду не выходил и информационных программ не одобрял. Жизнь по принципу: лучшая новость – никаких новостей – сохраняла цвета его селезенки. Однако медицинским регенератором он обладал. (По службе выдавали: мало ли что с человеком может случиться в лесу? Например, медведь.) И даже часто пользовался. Один раз его поднял на рога лось. Другой – браконьеры наделали в достойном защитнике природы дырок.

Поэтому егерь помог своим «большеногим» затащить тело в дом и ну командовать. Мол, лапы помой! «Дудку» включи! Розетка не для слепых к стене приверчена! К кнопкам работников он не подпускал. На обеденный стол Кройстдорфа положили, как покойника, а потом сканирующие лучи регенератора прошлись по нему от макушки до пяток, очень надолго задержавшись в районе солнечного сплетения.

Алекс начал дышать. Сначала прерывисто, выплевывая из легких воду с кровью, а потом все ровнее и ровнее. На мгновение он открыл глаза, увидел только снующий луч, зажмурился, ничего не вспомнил и полностью расслабился, перейдя в глубокий, многочасовой сон.

Но перед этим правая рука несколько раз беспомощно хлопнула в воздухе, отыскивая карман штанов, потом нащупала что-то внутри, и лицо спасенного озарилось блаженной улыбкой – не выронил.

Сердце Государя в руке Божьей. Но ведь бывает и так: «Ожесточил Господь сердце фараона, царя Египетского». Памятуя об этом, Алексий, как только пришло известие о казни Кройстдорфа, отправился прямо к императору в Малахитовый кабинет Большого Николаевского дворца.

Макс встретил его неласково. Разумеется, попросил благословения и приложился к кресту. Но рта сам не раскрывал. Надо Владыке, пусть говорит. Не он же, император, явился на Патриаршие подворье.

– Сынок, – начал Алексий очень мягко. – Что делать теперь будешь?

На лице у Максима Максимовича было написано: всех раз…бу. Но он совладал с собой и начал со сдержанной яростью:

– А что мне, по мнению Вашего Святейшества, делать? Не накажу – примут за слабость. Накажу – за тиранство.

– Смотря сколько и кого именно ты накажешь, – нашелся патриарх.

– Сколько ни зацепи, – пожал плечами царь, – нити-то далеко потянут. Кройстдорф предупреждал, что так будет, да я надеялся…

Макс махнул рукой и сокрушенно опустился в кресло, подав Святейшему знак, что и тот может не церемониться с величеством – садиться, где найдет.

– Поверить не могу! – воскликнул он через минуту. – В голове не укладывается! – Опять пауза. – Вот только что Алекс вытащил моего сына из передряги, а теперь…

Патриарх не сразу понял, кто такой Алекс, а догадавшись, что Кройстдорф настолько близок царской семье, раз дело дошло до прозвищ, удивился, как это Максим Максимович при его темпераменте еще не крушит мебель и не требует расстрела каждого встречного-поперечного.

– Положим, я не верю. До сих пор не верю, – признался император. – Съемку можно и подделать. Сейчас цифровики с этим разбираются. Уже два раза докладывали, что настоящая. Но мне все-таки сомнительно. Алекс из таких передряг выбирался. – Царь перевел дух и веско добавил: – И меня вытаскивал. Живым.

Патриарх горестно вздохнул. Он-то как раз допускал гибель Кройстдорфа. Трезво рассудив, шеф безопасности мертв. Но вот теперь было о ком пожалеть. За десять лет на своем посту Карл Вильгельмович не только давал отпор любителям подкопаться под тишину и спокойствие. Он давал отпор страстям Государевым, не позволял клокотавшему внутри Макса гневу выплеснуться наружу.

– У меня убили друга. – Царь встал и прошелся по кабинету. – А могли убить сына. Если бы этот друг не спас. И вы полагаете, что я буду разбираться, кто прав, кто виноват? – Он поморщился. – Внаглую. Вот так. И ролик в сеть выложили. Нате, кушайте. Ничего сделать не можете! А если бы Саша остался у них, то пошинковали бы его на куски и отправляли бы родителям, предварительно отсняв и выложив для всех желающих.

Алексий чувствовал, что Государь минутами не владеет собой. Горечь переполняла его.

– Что мне теперь делать без Алекса? – спросил он. – Ведь и тогда, когда сломался телепорт, кто меня вытащил?

Выходило, без Кройстдорфа никуда. Такого подхода патриарх тоже одобрить не мог.

– Карл Вильгельмович, конечно, был очень важный для империи человек, – осторожно начал Алексий, – но разве он один, кто честно и верно служит?

Макс даже не дослушал.

– Важный! – взревел он. – Честно и верно? Этого добра пруд пруди. А надо еще и с головой. Кройстдорф служил умно. Кто теперь подскажет, как именно поступить?

Патриарх был почти оскорблен, но прощал царю неудачные выражения. У того целый Государственный Совет, целый Кабинет Министров, а он убивается!

Макс без труда понял мысли Владыки.

– У всех свои интересы и своя выгода. Они ее, как рубашку, носят ближе к телу. Потому-то Алекс и был дорог. Знал, кажется, обо мне все и ни разу не ударил по больному. Не использовал слабости.

Алексий вздохнул: все-то он понимал, всему-то соболезновал.

– Так ты мстить решил? – Кустистые брови старика сдвинулись над переносицей. – Не ценишь тех, кто «честно и верно». Но вот что скажу: начнешь карать правых-виноватых, и пруд их преданности поиссякнет.

Макс несколько раз сжал и разжал кулаки.

– Видит Бог, хочу, очень хочу. Прямо головы бы на тын натыкал. Однако место свое царское помню. И то, что поставлен не карать, а править, тоже.

Патриарх кивнул: наконец-то.

– Но ведь те люди, которые пострадали на Рождественском маскараде, – опять встрепенулся император, – разве они не хотят справедливости? Разве мое попустительство убийцам не покажется им кощунственным?

– О погибших не думай, – сказал Алексий, грузно опершись на посох, – им уже хорошо. Близких утешить нельзя, во всяком случае казнями. Возложи упование на Бога, он каждому из них даст свою отраду. Раненые получат компенсацию из казны, но она не заставит калек ходить, а ослепших от вспышки видеть. Опять же надежда на Бога. Сам посмотри: куда ни кинь, ты везде без власти. Никому не можешь толком помочь. Все за тебя Господь. Так почему же ты отказываешь ему в первом требовании? В милосердии?

Макс помялся.

– А справедливость? – Он и сам знал, что без человеческого дыхания закон какой-то жесткий, не братский.

– Ты эти ниточки, идущие от главных виновников, обрежь, – посоветовал патриарх. – Не то полстраны потянешь на виселицу. Охота?

Макс отрицательно покачал головой. Больше всего ему хотелось править тихо-мирно и вести жизнь «безмолвную, во всяческом благочестии и чистоте». Быть мужем и отцом, на службе мичманом, ну самое высокое – капитаном.

Но не везет! Не он сам взорвал минный тральщик. Не он потопил брата-наследника в Японском море. Не он надел на себя корону. И как бы та ни пригибала к земле, несет.

Елена прилетела на Марс в пятницу. Она не смогла воспользоваться большими телепортационными воротами между Москвой и колонией Тихой. Те были перегружены. Хуже – пространство вокруг оцеплено автоматчиками, которые не отвечали ни на какие вопросы. Просто держали периметр, по которому безостановочно следовали грузовые фуры и техника в чехлах.

Гражданское сообщение почти прекратилось. С космодрома в Царевом Займище – полторы минуты лета от столицы – в день отбывал всего один пассажирский корабль, и билеты на него были раскуплены за пару недель.

Елена уже отчаялась. Ведь летела она на присягу к Варьке. Как вдруг волшебным образом кто-то отказался от брони, и вежливая девушка-оператор позвонила именно ей. Последний привет Кройстдорфа, так это назвала Коренева. Создавалось впечатление, что сверху нажали, но не хотели признаваться в невольном покровительстве. Что ж, Елена благодарна, очень, но лучше бы он сам…

Билет был на VIP-места, синие пухлые кресла в носовой части космолета. Молодая женщина никогда не летала такими. И снова горечь – вместе бы полетели. Закрыть глаза и представить, как Алекс, не спрашивая, пропускает ее к иллюминатору, садится рядом, включает персональник, даже в полете работает, несмотря на протесты стюардесс: «Вся электроника на борту должна быть выключена». А когда те подходят, велит передать пилоту: его сигнал борта не завалит. И вообще – не видите, кто летит?

А может, у него был бы личный корабль? Или он сиганул бы через дырку, открытую портативником: время, время! В любом случае это путешествие было рассчитано на двоих. Величайшая в мире несправедливость, что Елена осталась одна.

Она тяжело пережила случившееся. По ощущению, постарела лет на десять. Может быть, потому что постоянно слушала стержень? А может, из-за проклятого ролика с казнью, который прокрутила бесчисленное количество раз. У нее даже не осталось совместных с Алексом фотографий. Да и роман-то – всего месяц. Даже меньше. Можно ли за это время полюбить? Только увлечься. Однако они вошли друг в друга: «Ты? – Ты?»

Теперь, глядя в иллюминатор, Коренева понимала, почему не могла вырваться с Земли. Видела, чем именно были забиты многочисленные телепорты и космодромы. Главные, запасные, грузовые, пассажирские, резервные – работали все. Но что они отправляли? Мимо лайнера на высокой скорости проходили военные транспортники, космические катера пограничной службы, два раза величественно проплыли крейсера, один раз длинный, выкрашенный в глубокий синий, с красными крестами медицинский корабль – совершенно новый, иллюминаторы выключены.

Усиленные меры безопасности. Между рядами проходили жандармы с собаками. Елена уже реагировала на них, как на родных, начиная привычно улыбаться, а потом спохватывалась.

Марсианскую колонию нашпиговывали техникой. Через арки порталов перебрасывали живую силу. В грозовом затишье становилось ясно: за Япет будут воевать. А Тихая – ближайшая вынесенная за пределы земли база. Плацдарм для накопления силы. На самом спутнике едва закончилось терраформирование, там еще мало кто жил. Разве что на боевое дежурство у пояса астероидов вышли не только пограничные корабли, но и два крейсера: «Петр Великий» и «Екатерина Великая», которую в просторечье именовали «чугунной бабушкой». Крейсера зависли с двух сторон от Япета и демонстративно открыли огневые люки. Чтобы уже всем стало ясно – стрелять будут.

Елене все это не нравилось. Не потому, что она была солидарна с большинством своих коллег: давайте отдадим себя на волю победителей, ведь они добры и разумны… Война на шельфе ничему не научила? Начнись снова пальба, и внутри страны опять возникнет пятая колонна, чей голос зазвучит тем слышнее, чем сильнее окажется давление Альянса. Поэтому Коренева со сжимавшимся сердцем смотрела на выставку военного могущества, проплывавшую в окне на фоне черного неба.

Медицинский корабль вызвал у нее новый поток размышлений. Кому теперь нужны лекции? По второму образованию Елена – сестра милосердия. Правда, препараты теперь другого поколения и оборудование куда сложнее – все равно придется переучиваться. Но сейчас даже мысль об университете бесила. А они-то с Резвой собирались на курорт!

Лайнер, сделав виток над космодромом, получил разрешение садиться. В главной колонии Тихой шел дождь, и толпа включила высокочастотные конусы, закрыв себя, как зонтами. Трудно было поверить, что когда-то Красная планета считалась самой засушливой. Терраформирование превратило жаркий климат в приемлемый. На поверхности появились озера и целые моря. За место на их побережье шли бесконечные тяжбы между странами-метрополиями, как когда-то на Земле.

Варька ее встречала. Какая красивая теперь у курсантов форма! Синяя с белым нагрудником и серебряными пуговицами. Брюки-галифе очень шли мадемуазель Волковой, а едва отросший ежик волос был спрятан под черепаховый гребень – подарок прабабушки.

– Баронесса Амалия уже не летает, – пояснила девушка. – И никогда не летала. На самом деле ее рвет в звездолетах, и она подозревает, что у всех женщин должно быть так. Поэтому она ценила маму. Думает, что я уникальная по наследству. – Волкова тараторила, чтобы скрыть громадную пустоту, которая разрасталась внутри у обеих женщин со дня гибели Кройстдорфа. – Ты была бы чудесной мачехой. Не как у Золушки.

– Золушка не училась на пилота. – Елена обняла ее. – Отец бы тобой очень…

– Знаешь, нашли его мундир, со всеми орденами. Как я в последний раз видела. – Варька смахнула слезу, стесняясь плакать. Елена обняла ее еще крепче и вдруг отпустила себя: заревела белугой. – Судя по ролику, они его били перед смертью. Выродки. Прости. – Волкова понимала, что один из убийц брат Кореневой, другой жених.

Злодеев захватили, судили вместе с Поджетти, потому что это оказалась единая миссия, призванная спровоцировать в России волну возмущения судьбой парламента и ответную волну репрессий против инакомыслящих. То есть разбудить пятую колонну еще до войны.

Государь не пошел на это. По молитвам ли патриарха, по собственному ли разумению, по просьбам ли друга, который при жизни не стеснялся в разговорах с Максом. Однако многие министерские чины, а с ними и некоторые члены Госсовета оказались вынуждены уйти. Только уйти, но сколько свиста поднялось в сети! Впрочем, давить на Максима Максимовича было бесполезно.

Дума была распущена, то есть фактически введено военное положение, а в его условиях прекращал действовать запрет на смертную казнь. В мирное время Коренева и Осендовского по совокупности грехов приговорили бы к рудникам на Менделееве. Пришлось бы Елене, как жене декабриста, выбирать: ехать за нелюбимым в ссылку или отречься от него. Последнего требовала совесть. Но все вокруг решили бы, что требует благополучие.

Однако со дня смерти Алекса Коренева мало интересовалась мнением «всех вокруг». Ее брат и «муж» отняли то, что им не принадлежало. Значит, высоко и коротко.

Странным образом вдали от нее Максим Максимович считал точно так же. Он имел право помилования, но не воспользовался им. Хуже – взял на себя личную ответственность за то, что перевел преступление в категорию военных, судимых едва ли не по уставу Петра I. Высоко и коротко.

В виде исключения только троих. Но эта казнь, за которой вовсе не потянулись тысячи ниток, вызвала в обществе едва ли не обморок. Государь встал на эти нити сапогом и приказал оборвать. Ему даже казалось, что он слышит, как люди на других концах облегченно вздохнули и в следующую минуту заговорили о нем еще злее, еще беспощаднее. Казнь троих покушавшихся, с ног до головы изобличенных преступников, провела окончательное разделение. Многие из тех, кто еще вчера сочувствовал Кореневой в связи с гибелью Кройстдорфа, теперь спрашивали, как она после смерти брата и жениха.

Никак. Вернее, очень плохо. Потому что брат, даже преступивший закон, остается братом. А бывший возлюбленный сохраняет права на краешек памяти.

Как бы то ни было, Елена стала вдовой, даже не успев побыть супругой Осендовского. А осознавала себя сиротой после Алекса, с которым не могла даже обручиться.

– Где Ландау?

Варя сделала равнодушное лицо.

– Топтыгина не выпускают. Даже на присягу. Там у них введено особое положение. Никуда с работы. Только домой поспать. В любой момент могут дернуть. – Девушка наморщила лоб. – Вот еще что. Должна предупредить. Мой дядя тут генерал-губернатором. Станет тебя приветствовать. Они очень похожи с отцом. Я его поэтому видеть не могу. – Волкова сжала пальцы Елены. – Ты потерпи.

Коренева оценила заботу. При встрече с наместником ее охватили сходные чувства. Правда, сам визит был мимолетным. Профессоршу встречали бы по первому разряду: она доказала приоритет основателя колонии адмирала Волкова. Водили бы в музей и даже устроили бы приветственный залп. Но вот-вот должна была прилететь августейшая семья – присутствовать на присяге цесаревича. Все начальство сбилось с ног. Поэтому губернатор только раскланялся с ней, покивал, но думал о другом.

Елена не могла оторвать от него взгляда. Одна фигура, лицо, руки… Ей даже на мгновение захотелось зажмуриться и поверить, что Алекс рядом. Но наместник спешил встречать императора. Он явно чувствовал себя выше, а молодую женщину такое отношение бесило. Нет, Карл Вильгельмович держался по-иному. Да и такого скучающе-внимательного выражения лица у него никогда не было. Засранец, решила Коренева и тут же выбросила губернатора из головы.

Марсианская Академия космического флота лепилась к горному хребту, у подножия которого лежала Тихая. Он весь был прошит шахтами лифтов и увенчан круглыми куполами вращающихся аудиторий с раздвижными потолками и системами голограмм, рисовавшими прямо в воздухе нужные схемы или открывавшими проекции.

Жилые помещения для курсантов, ангары с техникой, стартовые площадки, ремонтные мастерские, резервуары с водой и топливом долбились в толще породы. Студенты не только обслуживали, но и строили их сами. Кубрик Волковой находился на 23-м уровне, почти у гребня. Даже удивительно, как на холке горы удалось сохранить лес. С внешней стороны окна по камню бежал зеленый, очень влажный мох.

Елена сама подвела Варьку к зеркалу.

– Тебе очень идет форма. Совсем как отцу.

Ее глаза опустились на ноги девушки.

– Я буду в туфлях, – с вызовом бросила та.

– К галифе?

Варька хмыкнул:

– Потерпят.

Коренева поцеловала ее в висок.

– Иди. Я буду смотреть на тебя из первого ряда, где родственники.

В первый ряд ее, конечно, попытались не пропустить. Император с императрицей и детьми, охрана, присные. Елена подалась назад и постаралась затеряться. Не тут-то было. Ее заметила Татьяна Федоровна, потянула мужа за рукав. Макс, как всегда, слушал, что ему говорили. Рядом стоял генерал-губернатор и показывал Государю свое хозяйство. Удивляла свойская манера держаться, какая-то короткость между ними. Точно они объяснялись полусловами и жестами: там рассчитываем строить еще одну вышку высокочастотной связи, там нужен сейсмоцентр, да, иногда трясет. Теперь все средства на войну. Может, пронесет?

– Может, – кивнул Макс, но по лицам обоих было видно: не пронесет. Хочешь мира…

Император с трудом оторвался от разговора и проследил за рукой жены. Вот кого он не ожидал увидеть.

– Вы тоже прибыли на присягу, княжна? – спросил он, когда Елену таки отловили и привели под его царские очи.

– Я к Волковой. – Без видимой причины она попыталась оправдаться.

– Разве это не ваша племянница? – Макс поднял глаза на губернатора. – Кстати, разрешите представить. Княжна Долгорукова.

– Мы знакомы, – буркнул Кройстдорф. – Эта молодая дама могла войти в мою семью.

– Могла, – задумчиво произнес император. – Позвольте, Елена Николаевна, поговорить с вами.

Они отошли чуть в сторону. Последний раз Елена видела августейшую чету в Фале, на отпевании Карла Вильгельмовича. Служба происходила в оранжерее, при закрытом гробе и оставляла ощущение чего-то бутафорского. Не так отправляют в землю из земли приходящее.

Коренева рвалась попрощаться, открыть гроб. Но ей веско сказали, что тело слишком изуродовано похитителями. Изуродовано? Да какая разница? Хотя странно: на ролике казни Кройстдорф выглядел побитым, но вполне узнаваемым. Эта мысль пришла ей в голову позже. А тогда Максим Максимович подошел и, мягко взяв несчастную женщину за локоть, решительно запретил.

– Вам не стоит, – только и сказал он.

Жгучая обида захлестнула сердце Елены. Значит, он сам видел, а ей не стоит смотреть, что сделали с ее любимым. С той секунды Коренева была глубоко обижена на императора.

Зато она не отказала себе в праве надеть черное. На Варьку жалко было смотреть. Вот кто, поминутно хорохорясь, расплывался лужей. Девушка подошла к Елене, обняла ее и прошептала:

– С тобой бабушка хочет поговорить. Иди, не бойся. Все бабушку боятся. Но она нужных людей чувствует.

Какое это теперь имело значение? Гостья подошла к баронессе Амалии, наклонила голову.

– Девочка, – сокрушенно произнесла та, – мне нечем тебя утешить. – Елена ждала каких-нибудь общих слов, но вместо этого старуха крепко взяла ее за руку и проронила: – Он просил для тебя убежища в Фале, если что. Мой дом открыт. – И, чуть помедлив, добавила: – Надо жить.

Надо жить. Умом Елена была согласна. Но сердце требовало: «Закопайте меня теперь же в яму вместе с гробом!»

К Кореневой подошла императрица Татьяна Федоровна.

– Сказать не могу, как мне тяжело, – вымолвила она. – Алекс был нашим другом, моим другом с первых дней моего приезда в Россию. Сколько раз он не дал мне оступиться! Княжна, вы всегда будете желанной гостьей в нашем доме, и, если вам понадобится помощь…

Какая помощь? Помогите же ей, помогите! Убили того, кого лучше на свете нет!

Теперь император отзывал ее в сторону и непонятно о чем собирался говорить. Между тем Государю было за что чувствовать вину в связи с ее братом и женихом.

– Мне жаль, – выдавил из себя Макс.

– А мне нет, – отрезала Елена. – Боюсь, что сейчас я исповедую «ветхозаветные» ценности. Они сделали это так легко…

Максу пришлось поддержать ее под локоть. Разве можно мучить эту милую молодую даму? «Может, ей все-таки сказать?»

Зазвучали трубы. Под барабанную дробь на площадь перед Академией маршевым шагом стали выходить колонны курсантов с развернутыми флагами. Они приковали всеобщее внимание, и Елена послушно замахала рукой, как только увидела Варьку. У нее навернулись слезы. «Надо рассказать», – решил царь.

Елена проснулась в слезах. Она начала плакать еще во сне, а потом лишь продолжала, пытаясь вспомнить увиденное. Ей снилась Москва, Марфо-Мариинская обитель. Крепкий, как боровик, Щусевский храм. Его купол под неполной луной во вьюжном небе. Чувство прочного, неколебимого покоя. Рождество.

Мимо идут люди, и кто-то, тронув ее за плечо, говорит:

– Ступай, Матушка благословения раздает.

Елена послушно идет, даже снег не скрипит под ногами, и по левую сторону от входа, во дворе, видит очень высокую – в два человеческих роста – фигуру в белом сестринском одеянии. К ней подходят, складывают ладони, опускают голову. И Елена тоже идет. Невесомая рука опускается ей на затылок.

Она просыпается и плачет, постепенно припоминая все, что произошло за последние сутки. Радость дается через скорби. На веселье благословения не надо. Надо на труд. На испытания.

Вот ее испытание. Рядом постель еще тепла. Смятое одеяло отброшено в ноги. На балконе гостиницы, выходящей на огромный озерный плес, курит Алекс.

Как он сюда попал? Как они встретились? То, что происходящее – не сон, Елена понимает, глянув в спину любимому. Совершенно голый. Распугивает посетителей с высоты 10-го этажа. Его выходки!

Рядом на стуле валяется – комом, его гадкая манера! – мундир генерал-губернатора.

Да, еще вчера в баре гостиницы, куда она ушла одна, сразу после присяги, ей показалось странным явление главы высшей власти Марсианской колонии. На него все озирались.

Елена поселилась в тихом отельчике на краю города. Пристойные номера, вид на Волково озеро под хребтом Мансур. Сосны, песчаный пляж, мало людей. Все, что нужно для нервов, по которым любой человеческий голос режет бритвой.

Но он ее разыскал, что нетрудно, если ты генерал-губернатор и за тобой толпа топтунов. Приехал один, без охраны и адъютантов. Необычно, если учесть все слышанное ею о Константине Кройстдорфе. Любит букву протокола, куда больший немец, чем его брат. Педантичен и не склонен к импровизациям.

Коренева сошла вниз, чтобы купить себе в баре бутылку пальмового ликера. Чем еще, кроме сладкого, несчастной женщине в номере затопить печаль перед сном?

– А сейчас? А здесь? – настаивала девушка за стойкой. Той явно запрещали продавать навынос. Требовалась хоть рюмка на месте.

– «Курасао», – бросила Елена. – Водка, дынный ликер, ягода черри. – Словно солнце в тумане, еще не поднявшееся в зенит. «Посвящаю памяти Мисуки». – Не нужно переливать водки. Я хоть и с Земли, но ценю чистую.

– Я тоже, – раздался у нее над ухом до дрожи знакомый голос.

Елена обернулась. Губернатор Кройстдорф смотрел на нее в упор. Наваждение! Аж коленки сводит.

– Я не знала, что Ваше Высокопревосходительство посчитает нужным меня разыскать.

Он хмыкнул, помедлил минуту, а потом брякнул:

– Это я.

А то она не знала. Уже целую минуту, пока длилось молчание, знала.

Играла музыка. Певица с короткой стрижкой белых прямых волос пела хриплым голосом Эдит Пиаф по-немецки. На Марсе жило много немцев, от фермеров-колонистов до инженеров, офицеров, преподавателей Академии. Генерал-губернатор позаботился.

Кройстдорф подхватил готовую сползти на пол Елену под руки и увлек на середину бара. Медленное колыхание травы под ветром.

– Я не люблю теорию мыслящего тростника, – прошептала Коренева, крепко вцепившись в его плечи, точно Алекс собирался вновь исчезнуть.

– Я тоже, – кивнул он. – Исключает свободу воли.

Так они покачивались из стороны в сторону, ощущая невозможное, запретное слияние, точно были одним целым.

– Я очень подурнела.

– Разве? – Он смерил ее взглядом сверху вниз, бросил на барную стойку карточку – пусть спишут, загреб бутылку ликера и увел Елену в ее номер.

– И не стыдно такую гадость? – В баре был коньяк, а Мут выплюнул в него лед.

Елена все еще боялась разжать руки.

– Потом.

Они не переставали быть одним целым. Только сбросили одежду и добрались до кровати.

– Как ты мог?

– Как только я смог…

Утро встретило ее так, как встретило. Алекс докурил, послал бычок вниз, вернулся к кровати и присел на корточки.

– А твои подданные не будут роптать, что их губернатор стоит голышом на балконе? – ехидно спросила Елена.

– Это подданные Государя, – парировал Алекс. – Пусть ему и приносят жалобы. – Потом хлопнул себя по лбу. – Забыл, Костя же не курит!

Назрел момент рассказать все. Елена села в кровати и взяла его за руку.

– Что бы ты ни сказал…

– Да ничего страшного не скажу, – успокоил он. – Меня нашли через два дня после расстрела в домике егеря.

Слабость после медицинского регенератора еще оставалась. Кройстдорф не говорил, хотя все раны уже затянулись. По его мнению, Другий провел операцию очень успешно. Со знанием внутренних тонкостей. На место доставили шарька Герундия и, как собаку, пустили по следу хозяина.

Прошла метель, и цепочки лап «большеногих» были давно заметены, как и кровавые пятна. Но зверек хорошо различал их и под спудом новых снежных наслоений. Он привел оперативную группу прямо к усадьбе егеря, и тот был крайне потрясен, когда узнал, кого именно выловили его «чубаки». Егеря поощрили новыми антигравитационными санями, «большеногих» – хлебным довольствием. А Алекса увезли и засунули в Склиф, где хирурги залатали дырки заново, очень досадуя на нерадивого лесника. В ране остались и обожженные края старых органов, и даже трава, сучки да камешки, которые «чубаки» подцепили вместе со снегом, когда останавливали кровотечение.

Теперь Кройстдорф был как новый, но вставал вопрос, объявлять ли об этом по всей империи? Генерал Другий справлялся очень пристойно. Жаль двигать обратно вниз. Леонтий Васильевич являлся одним из тех замечательных людей, которых очень любит начальство за их ум и расторопность, но никогда не показывает более высокому руководству: вдруг заметит? В данном случае Другий показал себя сам, и Карл Вильгельмович не желал отнимать у него лавры.

Несмотря на развитые амбиции, в данном случае Кройстдорф готов был удовлетвориться местом начальника контрразведки, или начальника личной охраны императора, или… Вот последнее особенно заинтересовало их с Максом.

В будущей войне Марсианской колонии суждено принять первый удар. Потом уже доберутся до Япета. Не зная, что он жив, Альянс будет увереннее. Наглее. Легче обнаружит свои силы. Из-за самодовольства легче совершит ошибки. Поэтому рано воскресать даже для самых близких.

За генерал-губернатором всегда водятся грешки. Константина просто попросили исчезнуть с семьей в Фаль. Пожить под тщательным надзором, пока брат не разберется, что к чему. А там, глядишь, новая должность подвернется на астероиде или в Сибири, подальше от внимания прессы. Только на новом месте ни-ни, никаких попущений.

Так Алекс попал на Марс и исподволь, еще до официального разрыва с Альянсом, готовил колонию к войне. Он инсценировал собственные похороны. Через третьи руки надоумил Варьку позвать Елену на присягу. Сам проследил, чтобы ей достался нужный билет. Герундий остался с ним и жил в качестве живой игрушки в кабинете.

– Вот видишь, теперь я не могу на тебе открыто жениться, – сказал Кройстдорф. – По легенде, у меня есть семья.

Елена сидела, положив ему руки на плечи. Меньше всего ее сейчас беспокоили формальности.

– Но тайно мы все-таки обвенчаемся. – Он порылся во внутреннем кармане скомканного мундира и достал многострадальный родовой перстень. – Я с ним и тонул, и помирал. Знаешь, с твоей стороны будет…

Елена быстро вставила палец в кольцо.

– Хорошо. Только опять свидетели…

– Императорская семья подойдет?

Война на шельфе (2136–2138) – конфликт между Россией и Европейским Альянсом из-за раздела нефтегазоносного шельфа, прилегающего к хребтам Менделеева и Ломоносова в Арктике. В результате двухлетнего тяжелого противостояния империя сохранила за собой прежние территории. Альянс не смог обосноваться на Севере.

Мут – мутационный трансформер, позволявший из простых материалов сделать продукты питания.

ПСЗ – Полное собрание законов Российской империи.