Многие привыкли считать депрессию блажью, тревожное расстройство – заморочками, психически больных – опасными инопланетянами, психиатрические клиники – тюрьмами с особо изощрённой системой содержания, а психиатров – опытными садистами. Но в действительности всё не так страшно и безысходно, а психические заболевания – это действительно заболевания с дисбалансом химических веществ в мозге, а не надуманные «отмазки» и не опасная «одержимость». Почему я так уверенно об этом говорю? Потому что с недавнего времени это моя жизнь. Но обо всём по порядку…

Меня зовут Ксюша. Мне 25 лет, и я не справляюсь с собственной жизнью. Врачи называют это «рекуррентная депрессия» и «пограничное расстройство личности». Рекуррентная – потому что она всегда возвращается. А расстройство – потому что я иначе, не в рамках нормы, воспринимаю себя и происходящее вокруг. В психиатрическую клинику я легла по собственному желанию.

Говорят, что человек ко всему привыкает, но за месяцы, проведённые в психушке, я так и не привыкла к жестокости реальности и абсурдности происходящего. Тем не менее, это место оказалось вовсе не таким пугающим, как описывают в книгах и фильмах. Оно своеобразное, тягучее, как плавленая покрышка, и порой такое же чёрное из-за беспробудного сна. Но психушка закаляет, учит состраданию и лечит.

Все хотят быть счастливыми, и если ты сам будешь проявлять желание вылечиться, то шанс сойтись со своим врачом велик, и через какое-то время ты начнёшь выбираться из собственной трясины. Выбралась ли я? Не знаю. Я до сих пор чувствую этот гнилой запах, но ветерок свободы уже колышет волосы, а солнышко адекватности иногда начинает припекать макушку.

В этой книге я попыталась максимально искренне и подробно рассказать свою историю в надежде на то, что смогу хотя бы немного изменить отношение нашего общества к расстройствам психики. Мне бы очень хотелось доказать своим примером, что диагноз – не клеймо. Знакомя читателя с пациентами больницы, я хочу разрушить стигматизацию психиатрии и доказать, что «психи» не чужды «нормальному» миру.

Я надеюсь, что смогу вдохновить нуждающихся обратиться за помощью и перестать стесняться своего состояния. Родным пациентов я хочу показать, какой путь преодолевает человек, решившийся пройти курс лечения, и донести до них всю важность поддержки и понимания.

Я бы не смогла раскрыть всю глубину борьбы с психическими расстройствами без компетентного мнения моего психиатра – Моревой Александры Сергеевны. Она помогала мне разбираться в тонких нюансах психиатрии, давала ценнейшие комментарии на протяжении всей работы над текстом и позволила придать книге научной объективности.

Моё повествование было бы куда менее складным без усердия моего друга Александра Юдина. Именно он неустанно редактировал главу за главой, помогал советами и мотивировал писать дальше.

Конечно же, ничего не вышло бы без моих родителей и Олега Ермилова, которые создали все необходимые условия для комфортного творчества и не уставали поддерживать меня.

Наконец, я хочу выразить благодарность моему самому близкому человеку – Савве Михаеску. Он придал мне смелости начать писать книгу и не переставал верить в меня до самого конца.

Как люди доходят до психушек? Кого-то привозят на «скорых» со вскрытыми венами и запирают в психосоматических отделениях, кого-то сдают сердобольные родственники, сумев доказать, что больной опасен для себя или общества, кто-то приходит сам. Я пришла сама. Как и все пациенты клиники, в которой я лежала.

Многие думают, что психиатрическая клиника – это обязательно жёлтые стены и заборы с колючей проволокой. На самом деле нет. Психушки бывают как государственными, так и частными, они могут находиться при институтах, а могут существовать самостоятельно, бывают стационары, диспансеры, а есть отделения в общесоматической сети. В некоторых больницах принимают «принудительных» пациентов, а в некоторых, как, например, в той, где лежала я, берут исключительно «добровольных».

Я пришла туда после десятилетнего самоличного заточения в плену собственных разрушающих мыслей и поступков. В попытках избавиться от внутренней боли я много лет намеренно причиняла себе увечья, билась головой о стену, резала руки и ноги, истязала себя и близких, мечтала о скорейшей смерти и всячески её приближала. Я верила, что у меня «неудачный период», что это зимняя хандра и что путешествие на море меня спасёт.

Я окончательно призналась в том, что у меня психические нарушения лишь осенью 2016 года, когда у меня начались галлюцинации. Тогда я поняла, что совсем себя потеряла, и обратилась за помощью.

Катарсис моего домашнего безумия случился в одно солнечное тихое утро. На днях Савва, мой любимый человек, разорвал наши семейные отношения. Он предложил остаться друзьями и некоторое время жить вместе, пока я не привыкну к нашему разрыву. Такое, казалось бы, абсурдное предложение было вполне уместно с учётом моей нестабильности и тяги к самоубийству. Даже в самые счастливые периоды я не могла полностью насладиться жизнью: что-то душило меня изнутри, обволакивало липким и тащило в нору депрессии.

В то утро я долго глядела в потолок, силясь найти хоть одну причину, чтобы не сброситься с крыши. Переведя взгляд, я заметила, что в центре комнаты стоит Савва. Абсолютно голый, он тяжело всматривался в сторону входной двери. Молчаливый, напряжённый, Савву тянуло туда, но его ноги корнями проросли в пол и не давали сдвинуться с места. Мне стало страшно, и я тихо подала голос:

– Милый, ты чего?

Но милый молчал и явно думал уйти из дома в чём мать родила. Я испугалась его безмолвия и всё спрашивала, что случилось, хотя понимала, что ему со мной и моей дурной психикой уже не по пути. Я пыталась как-то начать разговор, но, казалось, Савва от этого становился только грустнее:

– Савва, перестань, ложись обратно, прошу тебя.

– Да я тут, ты чего? – сонно ответил Савва и дотронулся до моего плеча.

Ещё несколько секунд я наблюдала за двумя версиями любимого человека. Но вскоре оригинал взял верх, и галлюцинации пришлось исчезнуть.

Но ужас от произошедшего ещё долго не покидал меня.

Да, я не видела монстров, растёкшейся лавы или Иисуса Христа. Кажется, в моём глюке нет ничего страшного. Но в том-то и опасность – такую галлюцинацию не хочется прогонять – ей хочется сварить кофе и собрать с собой обед на работу.

Савва бросил меня, я не могла с этим смириться. Я не была готова к разрыву, казалось, что дальше будет лишь мрак и беспрерывная боль. Мозг попытался как-то это компенсировать и начал создавать двойников. Эта галлюцинация стала решающим фактором для госпитализации. Если бы я не решилась на это – уверена, пыталась бы наладить семейную жизнь с плодом воображения. Я испугалась и позвонила маме.

Разрыв с молодым человеком – пустяковый повод, чтобы съехать с катушек, скажете вы? Читайте дальше, надеюсь, я смогу объяснить вам природу собственного безумия.

Уже через 20 минут я сидела на нашей с Саввой кровати и рассказывала родителям, что жизнь кончилась. Я и раньше расставалась с парнями, кто-то бросал меня, кого-то я. Были даже пятилетние отношения, но молодой человек, к сожалению, сам довёл себя до шизофрении, и наше взаимодействие прекратилось. Я плакала, горевала, но всегда вырывалась и жила дальше, встречая новых людей. Тем не менее, мне всегда было тяжеловато. И так получалось, что я всегда на всё реагировала острее, чем окружающие. Обычно мои реакции были неуместными, избыточными: будь то проявление печали, радости или сострадания. Если в детстве я казалась, хоть и сообразительным, но капризным и непослушным ребёнком, то в подростковом возрасте я уже увязала в пугающих истериках, бесконечных слезах и крови из порезанных вен. Тогда ни я, ни моё окружение не знало, что такое «пограничное расстройство личности» и как воспринимать мои крайности. Да что уж там, слово «депрессия» тогда трактовалось только двумя образами: либо гротескное юношеское представление о томной печали, либо в качестве ироничной издёвки по отношению к любой маленькой и не очень грусти. Окружающие меня не понимали, родители, казалось, и не пытались понять. Сейчас, задней мыслью, я осознаю, что это я сама их отталкивала, не давая себе помочь. Да и они сами не знали, с какого края ко мне подступиться и как мне помочь. В то время родители казались мне самыми далёкими и чёрствыми людьми. С возрастом это понемногу проходило, но я всё равно никогда не погружала их в свои переживания. До того момента, когда не смогла смириться с последним расставанием.

Три недели я убеждала себя, что со временем боль поутихнет, что это просто шок, всплеск, который продлится максимум пару дней. Да, будет больно ещё долго, думала я, но не так сильно, как в первые дни. Но боль только нарастала. Я была охвачена этой болью, она начала управлять мной. У меня случались истерики не только дома, но и в метро, на улице, при друзьях. Я просто не могла сдержать себя, боль пронзала и выжигала. У меня жгло сердце, как в жидком азоте, а мозг плавился. Тогда-то и начались первые «видения». Сначала, как объяснили мне врачи, у меня появились иллюзии.

С периодичностью раз в пару часов мне что-то мерещилось на периферии. То машущие чёрные руки (скорее руки тени, нежели представителя негроидной расы), то падающие деревья, последними мне запомнились гадюки или червяки-переростки, вылезающие у меня из-под кровати. Если не обращать на них внимания, они продолжали ползти в мою сторону, их всё прибавлялось и прибавлялось, но стоило повернуть голову и посмотреть строго на них, как иллюзия рассыпалась.

Мне казалось, что рельсы в метро затягивают меня, я старалась не стоять близко к краю – боялась, что сорвусь. Я боялась ездить по центральному эскалатору, боялась некоторых песен и звуков, боялась острых предметов, я почти не ела, не могла толком спать, визуальные и слуховые искажения преследовали меня. Я сходила с ума.

Уже в больнице мне врач подробно объяснил, как отличить иллюзию от галлюцинации:

– Три… четыре… пять, – ведёт подсчёт медсестра и запинается, – так, а эту за одну считать или за… А ну-ка, убери волосы… за пять?

– Вам лучше знать, – улыбаюсь я, послушно поднимая волосы к затылку, – но я била как одну.

– Лучше б уж не била! Делать мне больше нечего – считать тут теперь. А это что? Откуда синяк?

– Стукнулась, наверное, – не особо размышляя над ответом, пожимаю плечами я.

– Любаша, отметь, что над правым локтем синяк, – обращается к пожилой женщине за столом медсестра и продолжает подсчёт: – Значит, шесть… семь.

– А эту, кстати, можно за три считать, – я не могу удержаться от комментария и показываю на чистый участок кожи на предплечье.

– Да что ты будешь делать! Как за тобой уследить? Вот сделаешь ты себе новую гадость у нас и как прикажешь её искать?!

– Да больная я, что ли, в дурке делать татуировки?!

Медсестра бросила на меня короткий взгляд, после которого доказывать собственную нормальность мне показалось совершенно неуместным. Мы молча закончили подсчёт моих татуировок, синяков и шрамов, чтобы в дальнейшем персонал мог уследить за изменениями в моём теле. Естественно, это была лишь формальность – больше меня никто ни на что не проверял, а шрамы на запястьях так и не удалось подсчитать. Это был мой последний осмотр на воле. Дальше меня повели в самое жёсткое отделение больницы.

Я самостоятельно выбирала клинику, читала отзывы, консультировалась со знакомыми врачами и с друзьями, обладающими похожим спектром проблем. В итоге мой выбор пал на одно федеральное государственное бюджетное учреждение. Ипохондрик, начитавшийся медицинских справочников, или нервный подросток с романтическими мечтаниями о суициде туда вряд ли попадёт. Мне же повезло – мой случай оказался в рамках практики данного учреждения. Я прошла три медкомиссии, и консилиум постановил, что меня срочно нужно запереть в острой палате.

– Ух, ты не волнуйся, – подбодрил меня главврач. – Барышни у нас в первой палате все интересные! Познакомишься, скучать не будешь!

Я обняла Савву на прощание, и меня повели в отделение. С рюкзаком наперевес я долго и уныло плелась за медсестрой по жёлтым подвальным коридорам психушки. Мы то спускались по лестницам, то поднимались, куда-то сворачивали и снова шли по прямой. Казалось, меня намеренно пытаются запутать – чтобы и думать о побеге забыла.

Как только меня доставили в отделение, тут же налетела санитарка:

– О, новенькую привезли! Кушать будешь?

– Буду, – я расплылась в улыбке от того, как меня встретили, и была совсем не против позавтракать второй раз.

Оказалось, что всё отделение совсем недавно поело, но каша ещё оставалась. Меня провели в пустую столовую, где дали кашу в плоской железной миске и чай с тремя ложками сахара. Каша оказалась не менее сладкая, но вкусная. После завтрака у меня в третий раз досмотрели вещи, вынули шнурок из капюшона, отобрали часы, телефон, наушники, зарядку, сигареты, зажигалку, заставили снять лифчик и забрали запасной. Первая палата ждала меня за запертой стеклянной дверью.

Я заняла последнюю, восьмую койку в палате и сразу окунулась в апатию и давящее умиротворение.

– Здравствуйте, – неуверенно поздоровалась я с 7 парами глаз, что уставились на меня. Новенький – это всегда событие.

Мои соседи промолчали, только пара человек тихо пробормотала приветствие.

За своё пребывание в первой палате я успела плотно познакомиться со всеми соседями. Некоторые люди пребывание в психушке просто пережидают: не общаются, стараются вести себя так, будто их нет, а в перерывах между приёмами пищи предпочитают лежать в кровати. Со стороны они не кажутся яркими, они не пылают изнутри болью и ужасом, они замкнутые и тоскующие. О таких пациентах мне нечего рассказать, а вот двух других соседок я раскрыла для себя в первые же дни.

Нахождение в психушке напоминает день сурка:

7:00 – подъём (включают свет в коридоре, но не в палатах)

7:30-9:00 – открывают душевую (три кабинки без дверей на 55 человек)

9:30–10:00 – завтрак (всегда сладкая каша) и приём лекарств

10:00–13:30 – обход, общение с врачами

11:30–13:00 – посещения, прогулки с родственниками (по средам и выходным)

13:30–14:00 – обед и приём лекарств

14:00–16:00 – тихий час

16:00–17:30 – посещения и прогулки (в летний период)

17:30–18:00 – ужин и приём лекарств

21:00 – кефир и приём лекарств

22:00 – сон

Отличается лишь четверг. По четвергам давали запеканку. Она вкусная. В остальном время пребывания в психушке представляло из себя серую вереницу одинаковых дней.

В целом же досуг в психушке смахивает на прохождение увлекательного квеста. Сначала тебе нужно подчиниться абсурдным правилам (типа принудительного отбоя, вытаскивания шнурков и сдачи всех средств связи), затем ты запоминаешь, кто тут злодей, а кому надо улыбаться. У тебя даже есть цель: перейти из острой палаты в обычную, а потом и люкс. Делается это поэтапно: из острой палаты #1 тебя, спустя неделю, могут (а могут и не) перевести в #2, оттуда – в #3. Но только если хорошо себя ведешь, ешь всю кашу и не кричишь по ночам от галлюцинаций. Иначе проходить тебе этот уровень заново. При переходе на очередной уровень тебе открываются новые возможности: круглосуточный телефон, прогулки, арт-терапии, занятия лечебной физкультурой и т. д. Всего уровней 6 и конечный босс – в палате люкс.

Я пока в первой.

В строгой палате живёшь от конца тихого часа до отбоя. Именно на это время выпускают из камеры (или каюты, как в шутку мы называли палаты) и дают пользоваться телефоном. Wi-Fi был, пароля от него не было. Психушка полнилась своими абсурдными правилами, которые в основном исходили от санитарок. Как-то мне сказали, что большинство санитарок – бывшие пациентки, которые слишком засиделись в больнице. Видать, чтобы не выгнали, они мимикрировали, ну или эволюционировали в персонал. Но именно они, а не врачи, полностью контролировали пациентов, именно они проверяли наши тумбочки, пока нас нет, они воровали наши спрятанные конфеты и дорогие средства личной гигиены, они были с нами сутки напролёт и следили, чтобы мы не выходили за установленные ими невидимые рамки. А ещё они повелевают временем.

На деле тихий час длился с 13:30 до 16:10 ежедневно. На это время всю палату закрывают на ключ без единой возможности выйти. Догадаться, что тихий час близится к концу, возможно лишь по сгущающимся сумеркам за окном и по биологическим часам, ибо все другие отобрали, а телефоны ещё не выдали.

Настоящим сигналом к бодрствованию служит включение света в коридоре, но произойти это может и в 16:15 вместо 16:00 – тут уж как захочется санитарке. Заветный выключатель отполированным пластиком сияет над их столом. Нам всегда казалось, что санитарки испытывали своего рода кайф от украденного у нас времени. После того, как врубят свет, мы всё ещё ждём. Ждём, когда нас, наконец, откроют, и смотрим в стекло двери. Со светом наступают шаркающие психи, они меряют коридор шагами и заглядывают в нашу закрытую палату. Ведь так интересно, как мы тут, самые острые, самые тяжёлые больные. Вдруг разгрызаем себе вены и пишем прекрасные стихи кровью на стенах.

Как-то раз нас долго не открывали: больные за дверью успели десяток раз прочесать коридор, и мы прилипли к двери, готовые в любую секунду сорваться и выпрыгнуть в условную свободу. Ведь с этажа всё равно нельзя выходить. Куда выйти из своей палаты – тоже непонятно. Идти некуда. Но мы всё равно вываливаемся из комнаты, делаем пару шагов по коридору, изредка даже доходим до зоны отдыха с телевизором. И неизбежно возвращаемся обратно и ложимся. Но всё равно эти часы открытых дверей очень важны – необходимо знать, что у тебя есть свои права. Даже когда их, по сути, и нет. Как и паспорта, который предусмотрительно отобрали, видимо, чтобы пациенту было сложнее сбежать.

Когда стало совсем невтерпёж, мы начали стучать в стекло, жалея, что оно не решётка, а в руках ни у кого из нас нет железной кружки. Моя соседка Наташа решила вступить с санитаркой в диалог через дверь:

– Прошу прощения, – с небольшой робостью начала она, – а можно нам уже погулять?

– Ещё чего! – мигом нахохлилась санитарка. – Гулять она собралась! Сиди! Не видишь, что ли, сколько времени?

– Нет, – пожимает плечами Наташа. – Вы же отобрали у всех часы.

После этого заявления санитарка резко открывает заветную дверь и становится в проходе, заслоняя собой путь к бегству.

– А ну-ка, чего сгрудились у дверей? – машет нам санитарка, пытаясь разогнать, будто цыплят. – Чего надо?

После такого наступления часть психов ретируется, разговор подхватываю я:

– Погулять хочется, покурить, да и телефоны выдаются с четырёх часов.

– Курить только три раза в день! – душит правилами блюститель порядка.

– Я сегодня ни разу не курила.

– Вот и не кури! Сиди тихо! Не видишь, что ли, чем медсестры решили заняться?

– Нет, мне отсюда ничего не видно.

– Мы пьём чай!

– О’кей, но раз вы всё равно уже открыли дверь, можно нам выйти? – пытаюсь надавить на логику. – Подобная изоляция и несоблюдение режима как бы нарушает наши права!

– Ах права! Права, значит, решила тут качать! Дома этим занимайся, тебе тут не курорт!

Права тут диктую не я и даже не закон, и за всё пребывание в психушке я запомнила, что права на стороне санитарок, они тут почти самые главные.

Санитарка тем временем густо покраснела от моей неожиданной смелости и, развернувшись ко всем, громко заявила:

– Всё! Вот из-за неё, – тыча в мою сторону пальцем, – вся первая палата наказана! Знайте, кого винить! Сегодня без прогулок, сигарет и телефонов! Объявляю вам ка-ран-тин!

Дверь за ней захлопнулась. А психи, даже не бросив в мою сторону опечаленного взгляда, разбрелись по койкам. Не успели они поудобнее устроиться, как санитарка вернулась и увела меня, Наташу и новенькую Марию. В процедурном кабинете у нас взяли соскоб слизистой в анусе.

На этой эпичной ноте история о качаниях прав у большинства бывших пациентов бы закончилась. Я же расскажу, что было позже.

А позже было вот что: открыли всю палату, нас отпустили покурить, выдали телефоны, пустили в комнаты посещения и до отбоя не приставали. Санитарки могут придумывать правила, угрожать, задерживать тихий час и даже строить из себя надзирателей в тюрьмах. Но это не более чем спектакль и немножко синдром вахтёра. Большинство санитарок – добропорядочные сотрудники (не без своей специфики) и не забывают, что мы находимся в лечебном заведении, куда попали по собственной воле. Нет до конца абсурдных правил, всё подчинено своей логике, пусть она подчас и скрыта. Никто не вёл нас в наказание на соскоб, санитарка лишь удачно всё подстроила, выдав назначенную процедуру за наше наказание. К сожалению, большинство пациентов ведутся на эту ложную власть и во всех бедах и неприятных процедурах винят санитарок, которые сами действуют в рамках правил, продиктованных свыше. Санитарки в психушках – необычный народ. Но, в конце концов, кто останется нормальным на такой должности?..

Санитарки отвечают за чистоту в отделении: начиная от палат, процедурных и лекарственных кабинетов, заканчивая кабинетами врачей. Они помогают пациентам с ограниченной способностью к самообслуживанию (выносят утки, помогают мыться, кормят). Кроме того, помогают врачам и сестрам (отвозят пациента на обследование, привозят еду из пищеблока).

Один из главных стереотипов – те, кто работает в психиатрии, сами либо «психи», либо скоро ими станут. По статистике, количество психически больных в популяции в целом и в психиатрической среде в частности – одинаково. То есть, сколько продавцов, адвокатов, музыкантов болеют, столько и болеющих среди тех, кто имеет отношение к психиатрии. При этом, конечно, существует определенная тропность. Люди, работающие в психиатрии, чаще всего особенные. Не каждый же пойдет в такую специальность. Но здесь особенность рассматривается не в рамках того, что они, допустим, слышат голоса, а в том, что им интересна эта наука. Соответственно, действительно бывают случаи, когда санитарки, сестры, врачи либо переносили то или иное психическое расстройство, либо могут его перенести. Но не больше, чем в популяции в целом.

Особая функция санитарок – отбирать у пациентов всё, что может нанести им вред. Одно утро у меня началось с настоящего боя за право обладания ватными палочками.

Увидев, как я засовываю палочку себе в ухо, санитарка молниеносно подбежала ко мне и потребовала отдать упаковку с ватными палочками, руководствуясь тем, что я так досребу до мозга или выколю ими себе глаз. На что я показала ей свою прикроватную тумбочку с пятком ручек и двумя заточенными карандашами (вспоминается эпизод с Джокером). Санитарка осознала, что правила абсурдные, и с выражением тотального поражения на лице отдала-таки мои вещи. Это не значит, что правила существуют, чтобы их нарушать. Это значит, что во всём есть своя логика и если правда на твоей стороне, то и правила будут помогать тебе жить, а не мешать. Но всё же другим пациентам держать ватные палочки запретили.

Если представить иерархическую лестницу, то мы увидим следующие ступени послушания: на самой низкой ступени пациент, затем санитарка, рядом с ней, но чуть выше – младшая медсестра, затем идёт старшая медсестра, дальше – врач, а выше всех стоят права человека. Никто не бесчинствует и не пытается тебе навредить. Когда я осознала всю ту неразбериху, что творится в головах у больных, я начала вести своего рода просветительскую деятельность. Благо заняться больше в дурдоме особо нечем. Многие, даже взрослые дамы, со мной сдружились, и мне удалось узнать их получше.

Наташа, 40 лет

Слева от меня лежит самая обыкновенная женщина. У неё короткая стрижка и свежий загар, который выделял среди остальных бледных больных. Она попала в больницу, едва успев сойти с трапа самолёта, вернувшего её из отдыха в Турции. Наташа выглядит очень потерянной и очень хочет с кем-нибудь подружиться. Как и многие тут, она ищет поддержку. Однажды перед отбоем я сидела в столовой и пила кефир. Наташа предложила принести печеньки:

– Я сейчас схожу за ними в палату, ты только не уходи.

– Окей, – отвечаю я.

– Не уйдёшь?

– Не уйду.

И сердце сжимается. Всё-таки очень грустно видеть в одном месте столько несчастных людей. Так хочется, чтобы у каждого был человек, который поддержит и поможет справиться со всеми невзгодами. И не уйдёт. Не уйдёт.

Человек, проявивший максимальную преданность, человек, который ни разу не ушёл, – это Ирина Маратовна, постовая медсестра, работающая в отделении со дня его основания, вот уже 40 с лишним лет.

Она стройная, небольшого роста, с короткими русыми волосами и в изящных очках. Ирина Маратовна отдалённо напоминает Малышеву, будь та поменьше. Сходство не ограничивается внешними факторами. Понятие «норма» – одно из любимых слов в лексиконе медсестры. Ирина Маратовна соткана из телепередач Первого канала. Ни одна из её смен не обходилась без модного приговора. Она могла подойти к вялоплетущемуся по коридору пациенту и непринуждённо завязать разговор:

– Вчера в «Модном приговоре» передавали, что штаны такого цвета стоит сочетать с кофточкой более тёплых тонов. Попроси маму, пусть привезёт тебе что-нибудь другое. И причешись, ради бога.

Казалось бы, абсурдно давать такого рода советы в психушке, но многие больные находились в таком состоянии, что могли неделями не переодеваться и не притрагиваться к расчёске. В таких случаях советы Ирины Маратовны выводили пациентов из состояния замкнутого овоща и заставляли вновь обратить внимание на бытовые повседневные вещи. Большинство из нас старалось держать себя в чистоте, причёсываться, не забывать про смену одежды. Мы не воспринимали больницу как какое-то внешнее, уличное место, нам удобнее было ходить в пижамных штанах и мягких тапочках. Но были и те, кто брал с собой платья и наводил марафет каждое утро. Тональный крем, тушь, стрелки неровной рукой. В такие моменты девушки будто оказывались дома, на них было приятно смотреть, как на «нормальных» людей. Вот только трясущиеся руки их подводили.

Ещё давным-давно я читала историю про англичанина, который чудом смог спастись при кораблекрушении. Его выкинуло на необитаемый остров, где он одиноко провёл несколько лет. Но однажды его костёр увидели военные и причалили к острову. Каково же было их удивление, когда к ним навстречу, весь в тряпье, вышел гладковыбритый мужчина! Оказалось, что к острову прибило несколько чемоданов, где в числе прочего была и бритва. Каждый свой день англичанин начинал с привычного бритья. Он сказал, что выполнение этого ритуала стало единственным, что позволило ему не сойти с ума.

Ирина Маратовна старалась сделать так, чтобы и мы не забывали о том, что жизнь не закончилась, «спасение» рядом и стоит всегда быть начеку и хорошо выглядеть. Это заявление применимо к молоденьким девушкам. С более старшим поколением всё обстояло несколько сложнее. В моём отделении лежат исключительно девушки от 15 до 55 лет. Мужское, детское и пожилое отделения располагаются на других этаж. Но одну пожилую даму держали у нас на этаже из-за остроты её состояния. В других отделениях попросту нет такого строгого режима и «первой» палаты. Но выделялась она не своими седыми волосами, а гримасой ужаса и боли, что не сходила с её лица даже во сне. Скорее всего, у неё что-то не так с мышцами лица, я не знаю, но выглядело это пугающе. Пообщавшись с ней немного, я поняла, что она страдает хлеще всех нас, суицидников. Абсолютно всё ей кажется враждебным. Однажды она указывала трясущейся старческой рукой в сторону очереди за едой, но не смогла вымолвить ни слова – молчаливое рыдание захлестнуло её. Конечно же, мы все расступились, пропуская её без очереди. Женщина сделала пару неуверенных шагов и застыла. Кажется, у неё просто закончились силы. Она стояла и тряслась от слёз и ужаса. Одна из нас позвала медсестру:

– Прошу прощения, тут женщине плохо!

Рослая медсестра с суровым лицом и уставшим взглядом даже бровью не повела, лишь кинула в нашу сторону:

– Ой, девочки, успокойтесь уже, а.

И вышла из столовой.

Пришлось нам своими силами успокаивать эту женщину, сажать за стол и уговаривать поесть.

Такие эпизоды были одними из самых пугающих для меня в больнице. Равнодушие некоторого персонала поражало. Скорее всего, таких рабочих поражал синдром профессионального выгорания. Но когда ты наблюдаешь всё это изнутри, причины равнодушия становятся не важны. Сил продолжать борьбу за своё выздоровление становится всё меньше каждый раз, когда ты лицом к лицу сталкиваешься с бедой, а люди, которые должны помогать, просто выходят из помещения.

Ирина Маратовна не такая. Ей до всего было дело. Она даже следила за тем, что мы читаем. У бедной Марины Стивена Кинга практически насильственно отбирали. С боем удалось доказать, что не все его книги – ужасы. Настоящие ужастики иногда можно было услышать в коридоре из разговоров санитарок и медсестёр. Был период, когда они несколько дней обсуждали сюжет телепередачи, в котором рассказывалось, как подростки мучили животных. Во время тихого часа персонал садился на диван возле острой палаты и в красках описывал все издевательства с отрубанием лапок и хвостиков. Больные, запертые в своих палатах, ёжились под одеялом, не имея возможности отгородиться от этих подробностей.

Много всего абсурдного исходило от персонала. В коридоре всем желающим читали проповедь о том, как сохранить дома мебель в хорошем состоянии. Говорилось, что необходимо гладить стол, стул и приговаривать слова любви, тогда они тебе прослужат верой и правдой много-много лет. Толпа психов тогда обступила стол медсестры и завороженно на него смотрела, пока Ирина Маратовна рассказывала, как стол стоит на этом месте ещё с советских времён. К вещам в принципе был огромный пиетет. Стоило пациентке случайно испачкать одеяло фломастером, как это сразу же замечалось персоналом. В таких случаях санитарка могла заставить девочку помолиться за одеяло, чтобы то её простило и продолжало греть.

В большинстве своём санитарки очень прямые и религиозные люди. Они могут ставить клизму пациенту, а между собой обсуждать замысел божий. Они настолько часто говорят о хождении в церковь и кому они там ставят свечи, что уже и не разберешь о чём речь: о свечах против запора, о свечке за упокой или вовсе о церковных свечах в попы психически неуравновешенных больных.

Я проходила мимо процедурного кабинета, когда услышала испуганный возглас медсестры:

– Мы же все так СПИДом заболеем! Нужно найти больше туалетной бумаги!

Медсестра поймала мой удивлённый взгляд и попросила одолжить ей рулон туалетной бумаги. Не знаю уж, как они собрались бороться с помощью него против СПИДа, но бумагой я поделилась. Медсестра поблагодарила и пожелала, чтобы Господь меня хранил.

У медсестёр вообще был свой отдельный мирок. На моей памяти в отделении четырежды срабатывала пожарная сигнализация. Неприятный писк оглушал больных и персонал около 10 минут. Медсестры бегали по коридору, проверяли палаты, врывались в курилку с криками:

– Народ! Хорош курить! Мы уже горим!

До выяснения обстоятельств нам запрещали дымить в туалете и грозились отобрать зажигалки. Оказалось же, что это молоденькие медсёстры закрылись в процедурном кабинете и курили, чуть не устроив пожар.

В больнице мы часто смотрели тематические фильмы о психушках, окунаясь в знакомые реалии. Фильмы были американскими, но мы находили много корреляций с российскими больницами. Но главное отличие, как по мне, заключается в разговорах.

В отличие от фильмов, медсестра никогда не назовёт тебя «дорогуша». Скорее, тебя просто безлично одернут поставленным голосом: «Куда это мы пошли?!»

В фильме тебя берут за локоток и проводят экскурсию по больнице, в реальности у тебя пытаются вскрыть прокладки, дабы убедиться, что там не спрятано лезвие. Об экскурсии не может быть и речи. Тебя с облапанными вещами заводят в острую палату и запирают за тобой дверь на ключ.

Практически полностью отсутствует человеческое общение между пациентом и медсестрой/санитаркой (именно с ними, с врачами дело обстоит совершенно иначе). Максимальная близость к медсестре – это когда тебе дают таблетки до того, как ты назовёшь свою фамилию: бонус тем, кто давно лежит. Тебя запомнили, ты освоился и перестаёшь съёженно ползти вдоль стенки, тихо бормоча свою фамилию.

Однажды подруга привезла мне шоколадный торт. Красивенький, круглый – я отнесла его в палату с планами съесть с соседками после обеда. Вот только есть его оказалось решительно нечем. Из столовой ничего не вынесешь, а домашние ложки отобраны. Собравшись с духом, я отправилась к Ирине Маратовне. После недолгих поисков моя ложка нашлась в одном из запертых ящиков. Я уже победно держала её в руке, когда медсестра вдруг предложила:

– А давай я тебе взамен несколько пластиковых дам.

– Думаете, я ей себе глаз выколю? – смеюсь я. – Или кого-нибудь по лбу бить буду?

– Нет, с помощью такой ложки можно открыть все наши двери.

Мысли о дерзком плане побега с тортом под мышкой на секунду засветились хитрым огоньком в моих глазах. Этого оказалось достаточно, чтобы Ирина Маратовна выхватила ложку из моих рук и закрыла её обратно на ключ в шкаф.

Тут надо объяснить, по какому принципу запираются все двери. Ванная комната, дверь на этаже, процедурный и лекарственный кабинеты лишены дверных ручек. Вместо них – лишь отверстия, в которые персонал вставляет что-то между железной дверной ручкой и ключом. Подобную систему можно встретить в поездах метро в дверях между вагонами. Вот и была открыта тайна запрета на ложки, осталось узнать, что не так с ватными палочками (вдруг они открывают вход в Нарнию? Ну, или хотя бы в Тайную комнату).

Со своей ложкой я попрощалась, взамен получила обещанные пластиковые.

– Во, держи! – помпезно вручили мне набор ложек. – Их столько, что и застрелиться можно!

Как по мне, так это отличное напутствие в остром суицидальном отделении.

Я угостила тортом всех соседок, никто не отказался. Даже вошедшая в нашу палату новенькая. Она благодарно взяла самый маленький кусочек и аккуратно присела на край моей кровати. Доев, она кивком ещё раз поблагодарила меня и ушла.

Вскоре в коридоре послышалась музыка. Это был не привычный Басков, не начало вечернего шоу и даже не репортаж с места событий. Это было пианино.

Словно очарованные гамельнским крысоловом, психи выглядывали из своих палат и шли на звук.

В зоне общего отдыха новенькая девочка оживляла инструмент. Мы сгрудились вокруг и молча слушали, боясь спугнуть. Но вскоре музыка прекратилась, девушка закрыла крышку пианино и грустно вздохнула:

– Пианино не расстроено, оно плачет навзрыд.

Вся ситуация казалась настолько театральной, что большая часть психов почувствовали себя неуютно и поспешили обратно в палаты. Я же пыталась уговорить девушку поиграть ещё. Неожиданно она взяла меня за руки и уже собралась что-то сказать, как сбилась и произнесла другое:

– У тебя такие ладошки холодные.

– Да у меня всегда так, – ответила я, а девушка начала согревать их своим дыханием.

– Это всё от сердца. Оно у тебя очень горячее.

Мне было неловко от такой близости с незнакомым человеком, и я прикидывала различные планы побега. Но девушка сама оставила в покое мои руки и спросила:

– Я тебе мешала сегодня спать? Прости.

– Что? Нет, я тебя впервые вижу.

– Я кричала ночью.

– Не слышала, меня рвало всю ночь, – призналась я.

– А у меня был медицинский нервоз.

Я не знаю, что это за нервоз такой и существует ли он вообще, но пианино мы больше не слышали. Позже я узнала, что через три дня Юлю (так её звали) перевели в другую, более строгую психушку.

Навещая меня в больнице, мои друзья не уставали удивляться персоналу и пациентам:

– Эта девушка тоже здесь лежит? А выглядит совершенно нормальной!

Переступая порог психиатрической клиники, многие ожидали увидеть эдаких девочек из фильма «Звонок» с отросшими чёрными волосами, босых и с потусторонним взглядом. Некоторые признавались, что до приезда опасались буйных психов в смирительных рубашках, а в самой клинике озирались в поисках пациентов, монотонно бьющихся головой о стену.

Удивлялись они и тому, что не находили в каждом углу по матёрому мужику в белом халате со шприцем наготове. Вместо них входную дверь посетителям открывала вежливая пожилая медсестра небольшого роста.

Недостаточная осведомлённость людей, которые ни разу не сталкивались с психическими заболеваниями, формирует вокруг психиатрии ложные представления, штампуя ярлыки и спекулируя понятиями. Такие люди заведомо отвергают больных, считая их чуждыми, абсолютно неадекватными окружающей реальности, и ещё больше усугубляют их состояние.

Пациентов уже давно не лечат ледяным душем из шланга, не вырывают зубы с убеждением, что там кроется корень болезни, не прибегают в лоботомии. Прошли даже страшные времена советской карательной психиатрии. Современные лекарства и реабилитационные программы дают большинству психов вести обычный образ жизни, являясь полноценной частью социума. Однако положение больного до сих пор драматизируется, а образ психушки овеян ореолом мучений и страха.

Стигматизация не позволяет «здоровым», нормотипичным, воспринять даже самого «лёгкого» пациента психиатрической клиники как равного и полноценного. Такие суждения затрудняют жизнь больных, способствуют возникновению в обществе неблагоприятных условий и тормозят развитие психиатрии как науки.

Психические заболевания зачастую диктуют больным условия жизни, создают множество проблем и причиняют болезненные переживания, как им самим, так и их родным. Но болезнь не характеризует личность целиком и не диктует свои цели.

Я продолжала своё лечение в больнице и убеждалась, что пациенты психушек мало чем отличаются от тех, кто «снаружи». Им просто приходится больше бороться.

У нас было 2 психиатра, 5 психологов, 1 психотерапевт, 4 физиотерапевта и целое множество медсестер всех сортов и расцветок, а также терапевт, невролог, окулист, гинеколог, массажист и рой санитарок; гора антидепрессантов, нейролептиков и всего такого, всех цветов, а ещё вагон корректоров, декалитр чая, ящик раскрасок, пол-литра компота, арт-терапия и две прогулки в неделю. Не то чтобы это всё было так необходимо в депрессии, но раз начал из неё выходить, то иди в своём увлечении до конца. Единственное, что меня беспокоило – это всеобщее уныние. В мире нет никого более беспомощного, безответственного и безнравственного, чем человек в глубокой депрессии. Но я знала, что довольно скоро мы сможем вылечиться.

Шутки шутками, но в больнице, где я лежала, к болезни и правда подходили комплексно. При поступлении я сдала кровь и мочу, мне сделали кардиограмму. И через 2 недели всё повторили для отслеживания изменений в ходе лечения. Медсёстры часто проверяли пациентам давление, а врача интересовало не только твоё психическое состояние, но и твой стул. Стул, кстати, одна из наиболее насущных проблем при лечении в психиатрических больницах. Диарея и запоры – вечные спутники психотропных препаратов. Доходило до какого-то безумия: бывало, что толпа девочек мучилась непроходимостью кишечника неделями, а рассказать об этой деликатной проблеме своему лечащему врачу бедные страдалицы стеснялись. Очень важно понимать следующее: последнее, о чём стоит думать в больницах, причём в любых, – это стеснение. Запор, тошнота, задержка мочи, сыпь – обо всём этом стоит говорить с врачом.

Есть стандартный набор специалистов и обследований, которые проходят все пациенты. Это общий и биохимический анализы крови, общий анализ мочи, ЭКГ. Сдаётся кровь на вирусные гепатиты B и C, а также – на RW (сифилис). Пациентов обследуют невролог, терапевт, окулист, гинеколог. Далее уже по необходимости, в зависимости от патологии либо рекомендаций лечащего врача или основных специалистов, пациента консультируют хирург, эндокринолог, стоматолог, ЛОР, инфекционист, физиотерапевт. Дополнительно могут проводиться КТ (компьютерная томография), МРТ (магнитно-резонансная томография), рентгенография, энцефалография, анализы на гормоны, специфические анализы мочи и т. д. При отсутствии каких-либо патологий ЭКГ, общий и биохимический анализы крови, анализ мочи повторяются раз в месяц. Это делается для мониторинга состояния пациента и отслеживания влияния препаратов на основные системы. У психотропных препаратов, как и у всех остальных лекарств, есть ряд побочных эффектов. Мы знаем, какие препараты могут чаще других оказывать негативное влияние на те или иные органы и системы. Допустим, один атипичный нейролептик чаще других оказывает влияние на состояние крови (может уменьшать количество лейкоцитов, что, в свою очередь, может повлечь за собой осложнения), в связи с чем пациенты, получающие этот препарат, сдают общий анализ крови раз в 10 дней.

Здесь стоит упомянуть о различии побочных эффектов и осложнений. Побочные эффекты мы предвидим, для нас они так или иначе теоретически ожидаемы, а вот осложнения – это то, чего врач не ожидает и что должен предупреждать. Типичные нейролептики чаще вызывают увеличение уровня пролактина, что, в свою очередь, может приводить к галакторее, нарушению менструального цикла и прочему. Ряд препаратов чаще других вызывает нежелательные изменения на ЭКГ, в таких случаях мониторинг происходит чаще. Не стоит забывать и об индивидуальной чувствительности, особенностях организма, наличии отягощенности соматическими заболеваниями. Поэтому пациентов смотрят невролог и терапевт. Ряд препаратов нельзя принимать при глаукоме и других патологиях органов зрения, поэтому пациентов смотрит офтальмолог. Плюс без согласия этих трёх специалистов и проведения ЭЭГ (электроэнцефалограммы) мы не можем дать разрешение на проведение процедуры ЭСТ. Соответственно, в зависимости от результатов обследований, пациентам назначаются дополнительные соматические препараты. Как специализированные (допустим, для лечения артериальной гипертензии, сахарного диабета), так и более широкого спектра. В ситуациях, если пациент заболел соматически, начиная от ОРВИ, заканчивая кишечными расстройствами и аллергическими реакциями, также проводится специализированное соматическое лечение после консультаций соответствующих специалистов, с учётом коррекции психотропной терапии.

Несмотря на всё разнообразие процедур, самым важным аспектом в лечении психических расстройств оставался подбор медикаментов.

В психиатрии применяют следующие группы препаратов: нейролептики, антидепрессанты, нормотимики, анксиолитики и гипнотики, психостимуляторы и ноотропы. Чаще всего большинство препаратов комбинируются друг с другом (например, антидепрессант + нейролептик) и в дополнение назначаются корректоры для снижения побочных эффектов.

Существует распространённый миф, что антидепрессанты и нейролептики вызывают привыкание и что, «подсев», организм уже будет не в состоянии самостоятельно бороться не то что с депрессией, но даже с «бытовой» грустью. Тут стоит понимать, что препараты этих групп назначаются в психиатрии при наличии определённых расстройств, когда в тонкой системе психики происходит сбой. Нейромедиаторы начинают производиться либо в большем, либо в меньшем количестве, либо по тем, или иным причинам нейромедиаторы не могут оказать свое прямое действие на рецептор и пр. В таких случаях эти препараты выполняют свою функцию. Либо они приводят в норму количество нейромедиаторов, либо помогают им выполнять свою функцию. Соответственно, когда у организма всё в норме, ему абсолютно не нужны никакие дополнительные вещества. Антидепрессанты не работают без депрессии. И привыкания эти группы препаратов не вызывают (в отличие от, например, транквилизаторов).

1) Нейролептики (они же антипсихотики) – самая большая группа препаратов. Их принято разделять на две группы: антипсихотики первого поколения (типичные) и антипсихотики второго поколения (атипичные). Основной механизм их действия связан с воздействием на дофаминовые рецепторы. Именно эти рецепторы задействованы в развитии острых психических состояний. Непосредственно блокировка этих рецепторов вызывает первичное антипсихотическое и вторичное седативное действие. К сожалению, воздействие на дофаминовые рецепторы вызывает экстрапирамидные нарушения (двигательные нарушения: скованность в теле, тремор, сведение мышц, закатывание глаз и т. д.). Для разрешения побочных эффектов, с сохранением основного первичного действия антипсихотиков, используются корректоры.

Антипсихотики назначаются не только при наличии острых психотических состояний, где им отводится основная роль. При биполярном аффективном расстройстве (БАР), обсессивно-компульсивном расстройстве (ОКР), соматоформных и других расстройствах в небольших дозировках нейролептики используются для симптоматического лечения. Привыкания не вызывают.

2) Антидепрессанты. Используются при лечении депрессивных состояний, однако спектр их действия очень широк. Это и тревожно-фобические расстройства, и ОКР. Принцип работы антидепрессантов заключается в воздействии на нейротрансмиттеры: серотонин, норадреналин, реже дофамин. В зависимости от того, на какой нейротрансмиттер и в каком соотношении они влияют, антидепрессанты делятся на группы. Наиболее известная и широко используемая – селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). Каждая группа антидепрессантов и каждый препарат в целом обладают своими основными и побочными эффектами. В зависимости от характера депрессии (тревожная, тоскливая и т. д.) назначаются разные препараты. Привыкания не вызывают. Но способны вызвать синдром отмены при резкой или неправильной отмене препарата. Если отменять их постепенно – синдрома отмены не будет.

3) Нормотимики – стабилизаторы настроения. Основным препаратом тут выступают противоэпилептические средства, которые, помимо противосудорожного эффекта, обладают стабилизирующим действием. Из-за того, что в аннотации к этим препаратам в первую очередь указывается лечение эпилепсии, пациенты часто пугаются назначения этих лекарств. Стоит прочесть аннотацию полностью, чтобы увидеть, что к применению написаны их эффекты в лечении БАР и колебаний настроения.

Существует два полярных состояния: депрессия и мания. Лекарство от депрессии – антидепрессант, а при мании выбирают нормотимик (мании-стабилизатор). Помимо этого, нормотимик направлен на выравнивание эмоционального уровня и/или убирает постоянную «настроенческую болтанку» и раздражительность.

Также к нормотимикам относят препараты лития. Их механизм действия заключается в регулировании аффективных проявлений (бурное реагирование, быстрый переход от одного эмоционального состояния к другому).

4) Транквилизаторы (они же анксиолитики и гипнотики). Их основной эффект – противотревожный. Подавляющее большинство транквилизаторов – производные бензодиазепинов. Их эффект оказывается путем воздействия на бензодиазепиновые рецепторы, которые расположены только в одной ГАМК-ергической системе. Они быстро всасываются после приема внутрь, вызывая тем самым быстрый противотревожный эффект. Гипнотики-анксиолитики обладают мощным снотворным действием. Основная проблема этой группы препаратов – лекарственная зависимость. Поэтому их назначают курсами, строго соблюдая правила, иначе их чрезмерный приём может привести к токсикомании.

5) Психостимуляторы – психотропные средства, оказывающие стимулирующее действие: повышают уровень бодрствования, усиливают работоспособность, уменьшают сонливость и усталость. Механизм действия связан со способностью влиять на энергетический обмен в мозговой ткани, путем активирования клеточного метаболизма. Широко не используются, так как при их регулярном применении велик риск развития токсикомании (привыкание), кроме того, они могут вызывать психомоторное возбуждние и стимулировать развитие психотических расстройств.

6) Ноотропы – препараты, которые обладают положительным влиянием на познавательные функции, запоминание, повышают устойчивость головного мозга к неблагоприятным условиям (например, к гипоксии) и повышенным нагрузкам. Но в отличие от психостимуляторов, они не оказывают прямого стимулирующего действия. Они влияют на ГАМК-ергическую систему, повышают обмен и усиливают работу нейротрансмиттеров (дофамин, норадреналин). Используются при лечении деменции (в т. ч. болезни Альцгеймера), последствиях нарушения мозгового кровообращения после черепно-мозговых травм, интоксикациях, снижении концентрации внимания и пр.

Корректоры – это антихолинергические препараты центрального действия, которые купируют экстрапирамидные (двигательные) нарушения, вызванные приёмом нейролептиков (тремор, скованность в мышцах, неусидчивость и пр.).

Если во всём искать свои плюсы, то они, безусловно, найдутся. Первая палата лежит взаперти, зато минует очереди за лекарствами. Трижды в день у лекарственного кабинета выстраивается длинная вереница пижамных людей. Подперев правым плечом стену, они медленно двигаются, будто намагниченные.

– Поправляйтесь, поправляйтесь! – кричит медсестра после завтрака и высыпает горстку таблеток в протянутые ладошки.

Кто-то долго глотает пилюли по одной, делая маленькие глоточки, а кто-то, как я, резким движением закидывает в себя сразу все и опрокидывает стакан залпом. Вода водопроводная – жёсткая и отдаёт хлоркой. Её наливают в десятки маленьких пластиковых стаканчиков. Медсестра стоит за двухэтажным железным столиком, будто за прилавком. На верхнем этаже рядами стоят стаканы, на нижнем – таз с водой. Опустошив стакан, ты должен бросить его в таз. В этом же тазу стаканы полоскались, а затем вновь наполнялись. За спиной медсестры белоснежный кабинет и дерматиновая кушетка, на которую приглашаются пациенты на уколы.

Передо мной стоит девушка с короткой стрижкой. Волосы осветлённые, с отросшими тёмными корнями. Что-то меня в них напрягает, вызывает отталкивающее ощущение. Её волосы хотят уколоть меня. До её головы сантиметров тридцать, я чётко вижу разделение на пряди. Разглядывая очередную прядь, я понимаю, что у девушки укладка – вот что меня оттолкнуло. За время пребывания в дурке я впервые вижу пациента, который бы с утра пораньше решил уложить волосы. У меня не выходит это из головы, и я еле сдерживаю себя, чтобы не дотронуться до колючих прядок. Девушка не подозревает о моих мучениях и продвигается к лекарствам.

– Простите, – неуверенно начинает уложенная, – у меня после уколов слюна очень сильно течёт, когда я сплю.

– Ничего-ничего, – флегматично-успокаивающе отвечает медсестра, отодвигает столик и пропускает девушку на кушетку, – укольчики у нас хорошие, ты не волнуйся. В следующий раз ты положи под щёчку полотенце. Так и должно быть, тебя просто очень расслабляет лекарство, тебе становится лучше, вот слюнки и текут. Это норма.

Это норма.

Это не норма. Гиперсаливация, или повышенное слюноотделение, – это побочный эффект от лекарств. И в этой ситуации неправильно поступили обе: медсестра и пациентка. Медсестре следовало бы посоветовать девушке обратиться с проблемой к врачу, а пациентке, в свою очередь, нужно было сразу подойти к своему психиатру. Медсёстры делают укол, от которого текут слюни, но назначают эти уколы врачи. Только они и должны решать, как следует реагировать на подобные жалобы.

Спустя три недели пребывания в острой палате меня перевели в обычную, а ещё через неделю разрешили ходить на лечебную физкультуру – ЛФК.

Каждый будний день после завтрака я и ещё несколько желающих отправляются на ЛФК. Санитарка отпирает дверь, ведущую на лестницу, и доверяет нам самим дойти до зала. Зал ЛФК меньше, чем привычный школьный физкультурный зал, и находится в подвальном помещении с окнами под потолком. Две стены зеркальные, и жутко непривычно впервые за долгое время видеть себя в полный рост. Многие девушки отмечают, что на лекарствах они сильно прибавили в весе, да и я сама замечаю «ушки» на боках и появляющееся пузико.

Напротив зеркал выстроились велотренажёры и беговые дорожки, рядом примостилась шведская стенка, в углу лежат гантели. По всему залу расставлен самый разнообразный спортинвентарь для отработки упражнений на все группы мышц. К стене сдвинут стол для настольного тенниса, а пространство посередине освобождено для занятий на ковриках.

Мы снимаем тапочки и проходим в зал в носках. Нас приветствует приятная пожилая женщина в спортивном костюме и белом халате. Она в отличной физической форме и через пару занятий уже знает нас по именам. В зале мы впервые столкнулись с пациентами из других отделений. Нам кажется, что на нас косятся, зная, что мы из острого отделения. Почти все мы со шрамами на запястьях.

По направлению от физиотерапевта после занятий я отправляюсь на электрофорез для моей больной ноги. Три года назад у меня сдали нервы после сдачи диплома, и я всадила себе в ногу нож по рукоятку, провернув его по часовой стрелке. Я перебила малоберцовый нерв, задела мышцу, перенесла две операции, но болезненные ощущения так и не ушли.

После сеанса электрофореза я села в коридоре на лавочку, заняв очередь на циркулярный душ (душ из многочисленных тонких струй термальной воды, под давлением направляемой на тело). Я потом буду ещё много раз так сидеть тут, пропуская вперёд других, чтобы подольше поговорить с Варей.

У Вари длиннющие тёмно-рыжие волосы, шикарный маникюр и рекуррентная депрессия, как и у меня. Варя уже неоднократно проходила лечение в психиатрической лечебнице. На этот раз её определили в первое отделение (я в третьем). Говорят, там условия больше похожи на санаторий, чем на больницу. Ей уже третий раз меняют курс лечения, и недавно она начала идти на поправку. Наши отделения находятся в разных корпусах, и, не считая ЛФК, единственный шанс встретиться для нас – это столкнуться в очереди на процедуры.

Варя, 21 год

– Я болею с 15 лет, то есть вот уже седьмой год, – уточняет Варя, доставая полотенце из пакета, – до 16 лет я думала, что схожу с ума. Перед сном были дичайшие наплывы мыслей, будто через мою голову транслируется весь мир, как будто меня подключили к телевизору. Я тогда обратилась к детскому психиатру с бессонницей. Он выписал мне сильнейшее снотворное и с чувством выполненного долга отправился в отпуск. От таблеток стало ещё хуже, были галлюцинации. Когда врач вернулся из отпуска, я уже была никакая: не ела, не вставала с кровати, весила 48 кг при росте 171 см. Он пичкал меня два года прибивающими антидепрессантами и снотворным, вообразив себе, что у меня биполярное расстройство. Все эти два года я была овощем.

Ещё девочкой мой сердобольный психиатр засунул меня в детскую дурку, где в приёмном отделении меня обкололи лекарствами и говорили моим родителям, что я сплю и отказываюсь встречаться с ними. Но однажды я увидела их в коридоре и, словно безумная, побежала навстречу и кинулась в объятия. Слёзы лились по моим щекам. Меня быстро забрали в палату и снова закрыли на замок. Но я успела позвонить лучшей подруге Зине. И она, не побоявшись расстояния, что ей придётся проделать, в 16 лет приехала ко мне и встала у окна, потому что ко мне было нельзя. Никому и никогда. Она стояла и в немом изумлении смотрела, как я плачу, сползая по стеклу. Я не слышала, что она мне говорила, но мои губы в отчаянии шептали, что я люблю её. А потом сзади подошёл врач и увёл меня в палату, назначив седативный укол. Я опустилась на кровать, не в силах больше стоять, и отвернулась к стенке, на которой давно застывшей кровью было написано «Беги отсюда, это ад». И я сбежала, написав расписку после выходных и консилиума. В тот же день мы встретились с Зиной, и я поняла, что навсегда привязалась к ней.

Мой психиатр был в гневе. Ещё бы, ведь после моего «побега» ему ничего не оставалось, кроме как полностью взять лечение в свои руки. Он был гнойником на теле еле функционирующего организма российской психиатрии, подгонявшим всех подростков и больных людей под один стандарт, навязанный им советским непереизданным учебником. Он ждал лишь конца дня, отмеряя каждому пациенту по 15 минут, чтобы уложиться в график.

Однажды я сидела и ждала своей очереди, а за дверью он вёл беседу с мальчиком лет четырех. Малыш неустанно спрашивал его:

– Доктор, а вы бы полетели в космос? Вот прям в самый настоящий космос! Высоко-высоко! В космосе здорово, новые планеты, я в мультиках видел. Вот вы бы полетели в космос? А? Я бы полетел. А вы бы полетели?

– Нет, – ответил психиатр тоном, после которого воцарилась тишина. Своим категоричным ответом он отобрал у ребёнка голос.

А я думаю, зря он отказался. Хотя, кто знает, может, он и сам улетал в свой розовый инопланетный мир каждый вечер, сидя на диване у телевизора с банкой пива.

Как наступает депрессия? Сначала постепенно, а затем внезапно. Болезнь в деталях. Маленькими шагами она порабощает твою жизнь, и долгие годы ты можешь находиться в её заточении. Так случилось и со мной. Почти три года моей жизни я была убита, потому что мой первый психиатр решил, что лучший способ излечить меня – обездвижить, парализовать.

Я испытала мертвящее влияние тяжёлых лекарств на свою психику и умственную деятельность. С чувством детской слабости я уклонялась от любой деятельности. Под таблетками я казалась снаружи чрезмерно спокойной, но внутри осознание себя как личности не ушло. Я знала, что что-то происходит не так, что не должна девушка семнадцати лет лежать овощем, но я не могла противиться авторитету кандидата наук. Когда после очередной недели «паралича» я приползала на сеанс, он спрашивал с издёвкой: ты работаешь? Учишься? Занимаешься спортом? Общаешься с людьми? Живёшь активной жизнью?

Сначала я плакала, потому что мне было горько и больно. Но больно было лишь первые пятнадцать раз. Позже я привыкла, что он, пичкая меня препаратами для «огорода», называл слабой. Я смирилась и начала лгать.

Изучение наук, что раньше было для меня лёгкой задачей, в тот момент стало непосильным. Это духовное оцепенение длилось целых три года, во время которых я была в путах заболевания и медикаментов. Если бы я не испытывала определённых мук и душевных страданий, я бы легко поверила, что я сплю всё это время. Я мало что помню из того времени. Все мои воспоминания свелись к моменту, как я лежу одна в пустой гостиной на диване с выключенным светом и смотрю в одну точку на потолке. Из кухни я слышала шёпот: а Варя в порядке? И мама отвечала: не обращайте внимания, она просто немного устала, она отдыхает.

Но меня там не было. Была лишь оболочка.

Позитивные переживания не вызывают таких мук, как переживания депрессивные. Под конец ты не просто устаёшь, ты медленно умираешь.

Не будучи в состоянии даже подняться с постели, я лежала неподвижно, размышляя о том, чем могла бы заниматься, испытывая такое же чувство, как человек, который, будучи прикован к постели смертельной болезнью, не в силах шевельнуться, терпит надругательства над своим телом. Я часто думала о том, что с удовольствием лишила бы себя жизни, если бы могла встать и пойти.

Но вскоре всё изменилось, когда мне исполнилось восемнадцать. Я пришла к заключению, что не согласна быть скованной болезнью, что я устала быть жертвой чьего-то врачебного непрофессионализма. Я сменила врача. После моего первого психиатра я была морально изувечена, и это было похуже, чем физическое насилие, которое надо мной совершили. Я начала увечить себя сама. Не сильно, но это было заметно близким.

В 18 лет я пошла к другому психиатру (уже взрослому), и та назначила нормальную терапию. То время я романтично окрестила рассветом своей жизни. И мне помогало, пока я не попала в автокатастрофу. Всё началось по новой: апатия, подавленность, истерики, суицидальные мысли. Это состояние то затихало, то снова разгоралось.

Прошлый врач ещё полгода звонил и писал мне на почту, спрашивая, не хочу ли я платно заняться экспериментальным лечением. Я молчала. Мне было нечего ответить человеку, который решил, что трёх лет комы для меня было недостаточно. Однажды он сказал: «Депрессия, биполярное… Ха, напридумывали же себе. Вот отправить тебя на север, в полярную ночь, сразу бы здоровенькая вернулась. Когда плохо живёшь, все болезни проходят».

Мой новый врач, Анастасия Александровна, лишь в изумлении глядела на меня, когда я рассказывала ей историю своего недуга и его лечения.

Я сразу полюбила её. Ей было легко доверять, потому что она подарила мне право выбора, которого эти годы я была лишена. Она не боялась идти на риск. Она давала мне препараты, которые заглушали мои симптомы, а не приковывали меня к кровати. Её задачей было вылечить меня, а не убить. Сейчас я понимаю весь масштаб душераздирающей трагедии, когда ты наблюдаешь за тем, как жизнь юной девушки распадается на части. У меня не было социальной жизни, друзей, работы, учёбы, хобби, какой-либо занятости. Я лишь любила человека, которого нашла для себя в Интернете и за которого цеплялась, словно наркоманка. Однажды я спросила своего врача:

– Анастасия Александровна, скажите мне правду. Я социопат?

– Ты не социопат, ты одинока.

И что-то внутри меня перевернулось. Наконец-то на меня перестали вешать ярлыки, наконец-то во мне увидели личность. И я начала жить. Не скажу, что это было легко. Иногда мне казалось, что даже в аду бывает не так больно.

Но мы вышли в ремиссию на полгода. Это были чудесные метаморфозы, произошедшие где-то внутри. Было чувство, будто я сама заколотила крышку своего гроба, в котором похоронила себя и свою жизнь, а потом вдруг кто-то пришёл и отодвинул могильную плиту.

Я даже не могу объяснить, насколько это прекрасно… Ты вдруг начинаешь понимать, почему люди счастливы и почему наслаждаются теми или иными вещами. Простыми вещами.

Но, как известно, счастье – это не навсегда. В море шрамов на твоей душе оно не оставляет следов.

Я начала вести социальную жизнь и адаптироваться к среде, в которой мне предстояло существовать. Тогда я ещё не знала, что открыв одну дверь, ты не сможешь контролировать то, что в неё войдёт.

Я чувствовала, словно я могу бежать от болезни вечно, но так никогда и не спастись. У меня сформировался определённый образ мышления и тип личности, напрямую связанный с недугом. Я стыдилась того, во что превратилась, но не могла винить людей, которые толкнули меня в эту бездну. Когда нам некого винить, мы всегда обвиняем себя. Я чувствовала себя изгоем, и я нашла любовь там, где её не должно было быть.

Я не знаю, сколько мрака я вынесла, прежде чем он поселился во мне навсегда. И это не жалость к себе. Я продвигалась всё дальше и упорнее, становилась всё отчаяннее.

Его звали Дима, и он стал первым человеком, который смог дотронуться до моей души, не повреждая её. Или, по крайней мере, мне так казалось.

Любовь – всегда одержимость. Можно сказать, у меня склонность к одержимостям подобного рода. Это из-за долгого одиночества, что я переживала многие годы: стоило мне полюбить и открыться человеку, как я растворялась в нём без остатка. Я была согласна на жертвы, согласна терпеть боль, шантажировать – делать всё, чтобы этот человек остался рядом.

Дима была идеальным. Казалось, я была слепа, пока не посмотрела на мир его глазами. У него была склонность к самой жестокой, нездешней любви из всех существовавших её форм. И я попала под её влияние, словно под гипноз. Но я не была жертвой с самого начала, мы были влюблены. Одна из пугающих особенностей моего расстройства: я чувствую всё острее и ярче, чем здоровый человек. Нашу любовь я нежно и трепетно охраняла, чувствуя, как усиливается восторг, словно полыхающее пламя, но когда Дима уходил, пропадало и всё сияние.

Мы часто обсуждали искусство, Курта Кобейна, Джеффа Бакли, Джима Моррисона. Мы говорили об этих людях так, словно были знакомы с ними лично. Я думала, что мне очень повезло встретить человека, который чувствует то же, что и я. Но он всё чаще уходил, пропадал, и каждый раз я думала, что это навсегда. Утратив его, я и сама терялась. Чуть позже он признался, что ему нравится причинять мне боль. Пока я чувствовала дискомфорт, он контролировал наши отношения.

Но это было лишь начало.

Он был повёрнут на сериале «Ганнибал». В один миг ему вдруг начало казаться, что он Ганнибал, а я его приёмная дочь Эбигейл. Весь мир для него стал бесконечным инцестом. Он проводил пальцем по моей шее и говорил: «Сейчас я думаю о тебе. Чувствуешь? Я думаю, что из твоего горла начала бы хлестать кровь, словно из перевёрнутой бутылки вина. Ты для меня особенная жертва. Я хочу почувствовать твою кровь на своих руках».

Я не могла уйти, но уже понимала, что спустя два года отношений с ним я больше не люблю его. Что-то держало меня рядом, я просила смилостивиться, но он говорил, что нам предстоит ещё много страданий. Он любил театральные эффекты. Я уходила от него год, зачем-то терпя насилие. Это было похоже на нить, что становится всё тоньше и тоньше и в итоге обрывается. Мы оборвались. Нашей любви уже не существовало. Нас было уже не спасти.

Я ещё долго выбиралась из роли жертвы. Быть жертвой – тоже привычка. Порой это очень удобно, если мы говорим о защите. Но жить с этим комплексом в голове невыносимо.

Да, я никогда не забуду Диму, так как он был частью моей жизни. Но прошло уже много лет. Я не часто думаю или вспоминаю об этом.

Какое-то время я жила спокойно. Но зимой 2016-го, в декабре, моё состояние снова достигло пика ужасности. Я перестала спать, есть, не могла общаться с людьми, начались панические атаки в метро, было стабильное подавленное состояние, тревога, страхи.

Утром 6 февраля 2017 года я проснулась от преследовавшего меня годами кошмара и почувствовала внутри груди огромную дыру в том месте, где должна была быть моя душа. Через улыбку штор я видела, как всходило солнце, но мне становилось лишь холоднее. Я лежала и боялась пошевелиться. Так начинается депрессия: однажды ты просыпаешься и понимаешь, что боишься жить дальше.

Я уже третий день пила на ночь сильные седативные таблетки, от чего мои руки судорожно тряслись. Дрожащими пальцами я набрала номер своего психиатра. Её голос был музыкой, под ноты которой подстраивался тембр моей души. Но на этот раз всё было по-другому. Я уже давно жила словно в аду, и именно тогда нами совместно было принято решение положить меня в больницу.

Я морально готовила себя месяц. И вот я здесь. Поначалу было невыносимо, состояние только ухудшалось. Мне начали давать одно сильное лекарство, от которого меня постоянно рвало. К пятому дню я начала выкидывать таблетки, благо медсестру было нетрудно обмануть. Сейчас мне немного лучше, но состояние постоянно меняется, как на американских горках. В целом, плохо и в больнице, и вне больницы. Сейчас я чувствую безысходность, потому что на воле я не знаю, как мне жить дальше. Я как овощ. Мне ставят рекуррентную депрессию, тревожное расстройство личности и обсессивно-компульсивное расстройство.

Я знаю, что с моими взглядами, моим разумом мне придётся прожить одной всю жизнь. И всё начало обрушиваться, словно водопад, на меня сейчас. И я растерянна. Я прислушиваюсь к себе и слышу лишь крики паники. Я слаба, беззащитна и уязвима. И с этим ничтожным набором надо как-то жить. Это то, что приходит ко мне в темноте. Эти мысли высасывают из меня жизнь.

Очень тяжело от того, что я не могу больше отдавать любовь человеку, которого я выбрала. Я сразу спрашиваю себя – зачем я вообще тогда? Может, мне вообще стоит умереть? Не быть?

Я стараюсь выводить себя из этих мыслей. Просто брать и выводить. Как детей выводят из комнаты, когда в фильме эротическая сцена. Так научила меня моя лучшая подруга года два назад. Я делаю это, потому что завтра будет завтра. И каким оно будет, я не знаю.

Из-за своего тревожного расстройства я не могу нормально общаться с людьми. Мне всё время кажется, что они обсуждают именно меня, смеются надо мной. Мне нужно знать, что человек любит меня. Мне нужно, чтобы он мне часто это говорил. Иначе всё начинает рушиться по моей вине. Например, сейчас я разговариваю с тобой и мне закрадывается в голову мысль, что ты ко мне негативно относишься. Я не знаю, как от этого избавиться.

Что касается моего обсессивно-компульсивного расстройства, ОКР, то я от него не страдаю. ОКР – это зона комфорта для меня. Я организую свою жизнь. Я считаю свою жизнь, и число моей жизни – три. Мой счёт связан с религией. У меня было серьёзное теологическое воспитание, и меня учили молиться. В детстве, когда я тревожилась за родных, у меня был ритуал. Я должна была помолиться три раза. Святая троица, все дела. Чем старше я становилась, тем больше росло напряжение. Когда я решила порвать с религией, я не подумала, что меня это без последствий не отпустит. Мне было одиноко в детстве, так как часто моих родителей не было дома – мама лежала в больницах. Я раскладывала предметы так, чтобы их было три или девять (девятка делится на три и в итоге получается все равно три), я держала три зубных щётки, мыла голову по три раза, пытаясь уложить одну помывку в три минуты, я делила порцию на тарелке так, чтобы всегда было три. Я никогда не получала лечения по ОКР. Сейчас многое стёрлось из-за депрессии. Это не мешает мне жить. Я часто ловлю себя на том, что раскладываю всё в голове по трём палочкам, рисую треугольники и прочие фигуры, связанные с числом три. Я считаю пальцами по три, когда куда-то иду. Я считаю шаги и ступеньки на лестнице. Я к этому привыкла. Это моя зона комфорта, я чувствую себя защищённой. Мне бы хотелось перестать считать, но это прочно вошло в мою жизнь. Со мной лежит девочка, у которой тоже ОКР, но она от этого страдает. Её преследует ощущение грязи. Мой психиатр не видит в моём случае ничего ужасного, пока счёт не мешает моей жизни. Чаще всего этого никто не замечает.

Основными чертами личности с тревожным расстройством являются нерешительность, робость, совестливость, тревожность, мнительность. Для них характерна «тревога вперед», и от этого они часто дают реакции избегания. То есть человек знает, что придется выступать на собрании перед большим количеством людей, боится опозориться и ищет причину, чтобы не выходить на публику. Для них характерны социофобии, склонность к сомнениям.

Обсессивно-компульсивное расстройство – огромный пласт психопатологии. ОКР – это широкий круг навязчивых феноменов: навязчивые мысли, образы, представления, идеи (это всё называется обсессиями) и навязчивые движения, действия (это называется компульсиями). Суть навязчивостей заключается в том, что они возникают против воли человека, он понимает их чуждость, абсурдность, пытается с ними бороться. Самым широко освещённым проявлением ОКР является мизофобия (боязнь загрязнения), когда пациенты по тысяче раз на дню моют руки. Бывают навязчивости повторного контроля, когда по сто раз проверяется, закрыта ли дверь, выключен ли газ и утюг. И, несмотря на понимание и критическое отношение, все эти мысли, представления настолько овладевают человеком, что он не может успокоиться, расслабиться, пока не совершит то или иное действие. Это называется ритуалами. Допустим, появляется навязчивое представление о том, что пациент хочет навредить своему ребенку. Он понимает, что это абсурд, но при этом напряжение не отпускает, и ему приходится досчитать 13 раз до 13, чтобы понять, что этого не произойдет. И если он собьётся, ему придётся делать это снова и снова. Так же может быть и с расстановкой приборов на столе, одеванием и т. д. Если застегнет пуговицы на рубашке одной рукой с первого раза, значит, беды не будет.

Я уже выписалась, когда Варе, наконец, стало лучше. Терапия помогла. Немаловажную роль в её выздоровлении сыграла новая соседка по палате. Варя нашла своего человека, который понимает её лучше других и поддерживает. Они обе прошли курс лечения в больнице и теперь дружат на свободе, не давая друг другу впасть в уныние.

Различают три метода лечения:

1) Биологическая терапия. Её основой служит психофармакологическая терапия, то есть – таблетки. Сюда же относится и ЭСТ.

2) Психотерапия – словесное воздействие на психику.

3) Социально-трудовая реабилитация.

Основными задачами социально-трудовой реабилитации являются уменьшение дискриминации и стигматизации пациентов, обеспечение социальной поддержки и удовлетворение основных потребностей пациентов. К сожалению, в нашей стране эта ниша остается не до конца заполненной. Существуют различные реабилитационные центры, так называемые школы, службы поддержки для пациентов и их родственников. Раньше существовали различные фабрики и цеха для трудоустройства пациентов с психическими расстройствами, сейчас таких мест почти не осталось. В ряде больниц существуют рабочие мастерские. Пациентам предлагается трудотерапия, где они вовлекаются в процессы уборки территорий и т. п. Не стоит полагать, что это эксплуатация бесплатной рабочей силы. Трудовая реабилитация также играет большую роль в возвращении пациента к доболезненному состоянию. Например, в нашей клинике есть творческие мастерские, организуются просмотры фильмов. Раньше существовали целые вечера, где пациенты выступали и всячески выражали себя, но сейчас это также практически сошло на нет. Но во всех больницах по-разному. В целом, реабилитация подразумевает трудоустройство, профессиональную подготовку и переподготовку, социальную и финансовую поддержку, обеспечение жилищных условий, образование и психиатрическое просвещение, восстановление навыков общения и т. д. Но в России это практически не развито либо заброшено из-за недостатка финансирования.

Непосредственно моим лечением занимается Александра Сергеевна. Именно её терпеливые объяснения вы можете наблюдать в этой книге. Моему врачу 26 лет, она совмещает должность младшего научного сотрудника (занимается научной работой и написанием кандидатской диссертации) и лечащего врача. Ординатуру она прошла в той же клинике и том же отделении, где работает вот уже 3 года.

Александра Сергеевна небольшого роста, она обычно носит тёмные джинсы, чёрные ботинки на платформе и неизменный белый халат. У неё чёрные прямые волосы до плеч и чёлка. В хряще левого уха – серёжка «индастриал». При первой же беседе Александра Сергеевна обворожила меня своей улыбкой, я сразу прониклась симпатией, и вскоре между нами образовались доверительные отношения.

– Здравствуй, Ксень, – обратилась она ко мне при первой встрече, – меня зовут Александра Сергеевна, и я твой лечащий доктор. Ничего, что на ты? Мы будем совместно заниматься твоим лечением, и я буду стараться находить ответы на все интересующие тебя вопросы.

Александра Сергеевна рассказала про режим отделения и ближайший план действий. В конце нашей беседы она спросила у меня:

– Запомнила, как меня зовут?

– Нет, – смущённо призналась я.

– Александра Сергеевна.

«Как Пушкина», – подумала я и больше уже не забывала. Мне показалось это таким правильным, что она на прощание повторила своё имя. Ведь имена не та штука, которая запоминается с первого раза. Александра Сергеевна спасла нас от дальнейших безликих обращений из серии «извините, пожалуйста».

Помимо Александры Сергеевны при поступлении и на дежурных обходах я общалась с Игорем Валентиновичем. Игорь Валентинович – высокий мужчина с проседью, ему за 40, и он носит очки в прямоугольной оправе. Он – главный научный сотрудник отдела по изучению эндогенных приступообразных психозов. Научное подразделение отдела по изучению эндогенных психических расстройств и аффективных состояний. Таким образом, он является руководителем как научной, так и лечебной деятельности, участвует в процессе лечения всех пациентов отделения. Помимо него есть ещё и заведующая отделением, которая является руководителем именно врачебной деятельности и также руководит лечением больных.

Чаще всего в больнице я разговаривала со своим лечащим врачом. На втором же месте стояло множество психологов с бесконечными тестами, которые они упорно называли методиками. Все результаты психологических исследований, тестов просматривались врачом, но особое значение придавалось лишь диагностически важным.

По большому счету, то, какое чувство юмора у пациента, на конкретное лечение не влияет, а то, какой у него тип мышления, какие есть трудности в эмоциональной сфере, конечно, играет роль. Бывают сложные ситуации именно при постановке диагноза, когда компетентное мнение психолога имеет огромное значение. Результаты психологических исследований вносятся в медицинскую карту стационарного больного. И все первичные пациенты должны пройти их. А дополнительная работа с психологами уже проводится в рамках кулуарной научной деятельности.

На второй месяц пребывания в больнице я попросила, чтобы мне выделили психотерапевта, и занималась ещё и с ней.

При поступлении в психушку я была уверена, что со мной будут проводиться регулярные сеансы психотерапии, включая групповые занятия. Однако, к огромному моему сожалению, в этой клинике ничего подобного не происходило до тех пор, пока пациент не проявлял собственную инициативу. По крайней мере, так было со мной.

Здесь стоит вопрос глобального масштаба, и касается он как нашей клиники в частности, так и всего здравоохранения в целом. Сейчас со всех сторон максимально урезают финансирование госучреждений здравоохранения, включая психиатрические диспансеры, стационары, интернаты. Что касается нашей больницы, то здесь штат психотерапевтов представляет собой самостоятельное отделение по реабилитации, включающее в себя определенное количество сотрудников, работающих на всю клинику. Элементарно нет возможности объять всех пациентов разом – не хватает специалистов. В нашем отделении работают два клинических психолога, занимающихся в том числе психотерапией, арт-терапией, психологическими методиками. Это два человека на 55 пациентов. Длительное время была загвоздка с проведением арт-терапии, так как не было красок и бумаги. В клиниках сейчас нечем платить санитаркам, не говоря уж о какой-то бумаге. Конечно, хотелось бы максимально европеизировать нашу медицину и в полной мере обеспечивать всем необходимым наших пациентов, но не хватает денежных средств. Начиная с лекарств, которые закупает аптека, заканчивая психотерапией. Но, тем не менее, наши специалисты максимально пытаются уделять время пациентам.

Первые лекарства, не считая того укола, мне выписали уже во второй день. Ночью я не могла заснуть, мышцы, независимо от моего желания, поочерёдно напрягались, они зудели, и хотелось двигаться. Ворочалась, наматывая на себя сбивчатый в пододеяльнике плед. Не выдержав, я легла на левый бок и открыла глаза. Одеяло соседки Наташи пристально смотрело на меня, медленно мигая один глазом. Фиолетовая блестящая радужка то появлялась, то вновь скрывалась за чешуйчатым веком. Передо мной был глаз дракона, и он внимательно изучал меня. Я закрыла глаза, погрузилась во тьму, досчитала до десяти и снова открыла их. Фиолетовый глаз выглядел удивлённым, его веко разрасталось, одеяло покрывалось тёмно-зелёными чешуйками. Наташа под ним медленно приподнималась и опускалась, размеренно дышала. Вместе с ней дышал и дракон. Я села на кровати и опустила взгляд на пол. Пол тёк, будто расплавленный воск, стремясь утечь в коридор. Стены плавились, становились мягкими и были готовы вот-вот обвалиться, завалив своим восковым нутром моих мирно спящих соседок. Ватные ноги нашли под кроватью тапочки, я аккуратно встала на скользящий пол и неровным шагом вышла из палаты.

Свет в коридоре был приглушён, рваными бликами он расползался по коричневому линолеуму. Я вязла в расплавленном воске, подошвы прилипали, и каждый шаг давался с трудом. Я хотела облокотиться на липкую стену, но испугалась, что провалюсь в неё и застыну там, как муха в янтаре.

Навстречу мне вышла Ирина Маратовна. Оказалось, что мой язык присох к нёбу, я силилась рассказать ей про дракона и про то, что скоро восковая больница падёт. Медсестра не поняла ни единого слова, усадила меня на продавленный диван и взяла за руку.

– Пол течёт, – наконец смогла сказать я.

– Куда течёт? – заглянула мне в глаза Ирина Маратовна.

– Я не знаю… На Наташе дракон…

Наверное, это он своим огненным дыханием плавил пространство. Тёплые руки Ирины Маратовны гладили мои плечи, она что-то говорила, и я начинала понимать нереальность происходящего.

По телефону вызвали дежурного врача. Пока мы ждали её, Ирина Маратовна не отходила от меня и успокаивающе приобнимала, не давая мне провалиться в диван. Пришёл доктор, дал мне таблетку, уложил в кровать, и я спокойно проспала до утра.

На следующий день мне поменяли лекарства, записав в карту, от каких таблеток у меня начинаются галлюцинации. Подбор лекарств – долгое и кропотливое занятие.

Существует статистика, что если сотне людей, страдающих от депрессии, на протяжении нескольких месяцев давать препараты против этого состояния, то лишь 30 из них избавятся от болезни. Еще у двадцати наступят значительные улучшения, но следы депрессии останутся. К сожалению, остальные (то есть половина) почувствуют лишь небольшой сдвиг или останутся в прежнем состоянии. Но если эти пятьдесят человек попробуют другие препараты, то еще пятнадцать из них будут наблюдать снижение депрессивной симптоматики. А если объединить медикаментозное лечение с психотерапией, шансы больных на улучшение состояния удвоятся.

Результаты лечения зависят от уникальности нейронной сети больного. Кому-то может подойти один препарат, а состояние другого пациента с похожей симптоматикой не изменится. Никто заранее не знает, как работает конкретный мозг, пока специалист не попытается выяснить это.

При поступлении пациента смотрит консилиум и ставится предварительный диагноз. Делается соответствующая запись в истории болезни, и назначается начальная терапия. Для подбора терапии в каждом конкретном случае необходимо учитывать следующее:

Предварительный диагноз.

Стадия заболевания (обострение/повторный эпизод/становление ремиссии).

Этапы и закономерности динамики заболевания. Например, одни нейролептики хороши для купирующей терапии, другие – для поддерживающей.

Учитывается соотношение риска/пользы. Допустим, при наличии в анамнезе инфаркта миокарда лучше не назначать лишний раз трициклические антидепрессанты.

Финансовый аспект тоже стоит сразу учитывать. Наши препараты в целом дорогостоящие, есть и такие, которые стоят больше 15 тысяч на месяц приема. В чём смысл назначить такой препарат пациентке-инвалиду 2-й группы? К сожалению, она не сможет себе его позволить после выписки. Есть варианты назначения таких препаратов в качестве стационарного лечения для купирования острого периода болезни, с последующей их заменой на менее дорогостоящие, но не менее эффективные.

Большую роль в назначении корректной терапии играет уровень знаний, опыт доктора. Кроме того, психофармакотерапия направлена на определенные – целевые – симптомы, которые служат маркерами основного расстройства. Некоторые препараты мы условно называем «лекарство для смысла жизни», «лекарство от несчастной любви». Такими упрощенными словами мы говорим о симптомах, которые являются основной мишенью для действия того или иного препарата. В дальнейшем происходит постоянный контроль лечения, подбираются дозировки препарата, происходит мониторинг побочных эффектов, наблюдается динамика течения заболевания. При необходимости происходит коррекция дозировок либо препаратов, их комбинации, добавление к схеме дополнительных препаратов и т. п.

У психиатрического лечения существует один большой недостаток: до появления эффекта могут пройти недели. Причём из-за побочных действий препаратов эти недели могут быть очень неприятными. Когда признаки исцеления не видны немедленно, люди часто прерывают назначенные лечебные курсы.

Чтобы полностью вывести себя из депрессии, некоторым пациентам требуются месяцы. В одном из крупнейших исследований эффективности методик борьбы с депрессией было установлено, что для половины выздоровевших на лечение ушло более шести недель. Для остальных этот период был ещё более продолжительным. При борьбе с ментальными заболеваниями необходимо терпение. Если эффект не проявляется с самого начала, он станет очевидным позднее.

И тут речь идёт лишь о депрессии, с различными расстройствами личности и другими диагнозами дела могут обстоять ещё сложнее.

В день мне суммарно дают около 20 пилюль: антидепрессанты, нейролептики, корректоры, терапия для сердца, витамины. От огромного количества таблеток я умудряюсь ловить наркотический приход. Это, конечно, прикольно, но слегка неуместно.

Мне говорят все названия препаратов, и я подробно читаю информацию о них. После университета я работала выпускающим редактором в медицинском издательстве, где получила много полезных знаний, что позволяет мне пускай не полностью, но в целом понимать суть медицинских текстов. Из прочитанного я узнала, что мне дают не только антидепрессанты, но ещё антипсихотические средства, предназначенные для лечения шизофрении. Это меня насторожило, я начала искать симптомы шизофрении у себя и, уверена, нашла бы, не решись я спросить у врача, почему мне дают именно эти лекарства.

Шизофрения занимает огромный психиатрический пласт, особенно в острых отделениях. Но далеко не каждый пациент имеет хотя бы какие-то предпосылки к её развитию. Соответственно, есть большое количество всевозможных нешизофренических состояний. Если говорить понятным языком, то при поступлении у Ксении, помимо настроенческих жалоб, были следующие: всё тлен, смысла в жизни нет. В голове бардак: мысли живут своей жизнью, я – своей. Красной линией проходили суицидальные тенденции. В данном случае на одном антидепрессанте не вылезти никак, потому что ему нужна помощь. По этой причине были назначены дополнительные лекарства. Это мягкие нейролептики, которые направлены на восстановление «мыслительной чистоты» и на поиски смысла жизни. Они убирают суицидальные мысли, которые в какой-то момент стали мировоззрением. В показаниях к применению нейролептиков чаще всего на первом месте стоит шизофрения, потому что пациенты с такой особенностью имеют больший удельный вес, однако, если прочитать следующие пункты, то там будут и тревожно-фобические расстройства, и панические атаки, и анорексия, и суицидальные мысли, и болевые ощущения неясного генеза и т. д.

Через пару недель лечения я начала замечать, что становлюсь всё более спокойной, прибавляется осмысленность, я меньше путаюсь в своих слезах и соплях. А вот со стороны физиологии всё ухудшилось.

Через месяц у меня, по ощущениям, разрослась дыра в желудке, размером с кулак, почки будто поочерёдно вырубаются; постоянная задержка мочи, печень припоминает все наши вечеринки с алкоголем, а ещё досаждает запор.

В больнице всех мучает плохое самочувствие. Однажды ко мне подошла девушка лет 22 и спросила:

– Скажи, от меня не пахнет?

– Эээ, нет вроде, – для уверенности я даже принюхалась.

– Ну ты можешь понюхать?

– Понюхать тебя?

– Да, у меня странные выделения ОТТУДА.

– Ты предлагаешь мне понюхать тебя ТАМ?

– Да, я не могу понять, кажется мне это или нет.

– Я бы не хотела… – Я лихорадочно начала искать пути отступления. – Может быть, тебе лучше обратиться с этим вопросом к своему врачу?

– Думаешь?

– Если тебя правда тревожат выделения и запах, то конечно. Это вполне может быть побочным действием лекарств.

Когда эта девушка только попросила меня понюхать её между ног, мне тут же захотелось крикнуть: «Ты что, с ума сошла?», но видя, как она обеспокоена и насколько сильно она успела себя накрутить, я решила подойти к делу более серьёзно и убедила её рассказать обо всём врачу. Я сама прошла через стеснительные симптомы и знала, насколько сложно бывает иногда признаться доктору в своей проблеме.

В другой раз я стала свидетелем, как та же самая девушка уговорила свою соседку поискать у неё вшей.

В психушке я впервые так серьёзно задумалась о своём физическом здоровье. Перестала курить перед завтраком, ем всю кашу, не ведусь на предложения выпить или ещё что-нибудь сделать. Хожу на ЛФК 4–5 раз в неделю и стараюсь всячески о себе заботиться.

Иначе как-то глупо выйдет: я смогу обрести душевное спокойствие, но поселю его в разваливающемся теле. Я стараюсь лечиться и не убивать себя.

Но не так страшен пятидневный запор или даже последующая неделя поноса. Самое ужасное – это когда покидают силы выносить всё это дальше. Казалось, тебе удалось ухватить за хвост спокойствие и, наконец, свободно вздохнуть без душевных мук, как всё накрывается медным тазом. Иногда в больнице на меня на несколько дней нападало прозрение. Я думала, что обрела по меньшей мере дзен. А на деле – лишь самообман. Маленький, почти невидимый повод ломал меня. И рыдания неслись с новой силой, и мысли о суициде вновь становились самыми яркими и казались единственным спасением.

В дурке невозможно побыть в одиночестве, поэтому есть негласное правило: если человек дрожит под одеялом – оставь его в покое. Иногда эти истерики нужны. Самое страшное – это когда думаешь, что никогда не сможешь больше испытывать счастье, что эта душевная боль останется с тобой навсегда. Тогда невозможно остановить крик и поток слёз. В любую минуту каждого дня в третьем отделении психиатрической больницы кто-то плакал.

Удивительно, но большинство пациентов воспринимают своё пребывание в психушке не иначе, как мотание срока на нарах. Помните, как было в «Пролетая над гнездом кукушки», когда главный герой узнал, что все тут лежат добровольно? У меня обратная реакция. Я не понимаю, почему все ждут именно выписки, а не излечения. Мало кто идёт на контакт с врачом, некоторые прячут таблетки под язык.

Мне кажется, единственное, что и правда смахивает на тюрьму, – это отношение к сигаретам. Если у тебя есть сигареты – у тебя есть «друзья». Денег с собой ни у кого нет, в ходу иная валюта. Сколько стоит телефонный разговор? Сколько ты готов пожертвовать сигарет на печеньки? А сколько готов дать медсестре, чтобы она закрывала глаза на твоё шастанье по коридорам после отбоя? Курса сигаретной валюты нет, он определяется по ходу и по марке табака.

Анорексички смывали еду в туалет, булимички врали, что не блевали, суицидники проносили ножи, депрессивные тайно пили алкоголь. Многим хватило сил лечь в больницу, но не всем удалось принять лечение. Встречались даже те, кто самостоятельно лёг в клинику, но стыдился своего решения. В основном это были женщины за 30, которые не хотели признавать, что что-то в их жизни пошло не так. Но они всё же нашли в себе силы и попросили помощи. В нашей стране из-за страхов, стереотипов и ложной информации от нехватки профессиональной своевременной помощи страдают тысячи несчастных людей.

Идёте ли вы к врачу, когда сломали ногу? Вы, конечно, не бежите на приём, а вперевалочку волочитесь, но полностью осознаёте необходимость посещения специалиста и пытаетесь как можно быстрее спрятать конечность в гипс. Менее резво вы идёте к гинекологу/урологу, потому что стеснительно, неприятно и неловко. Поход к стоматологу некоторые откладывают до самого последнего момента, когда терпеть боль уже не получается или когда ваше лицо начинает напоминать полигон для пчёл.

Но больше всего вы откладываете визит к психиатру. Тут и страшно, и стыдно, и вообще, ваша подруга называет вас тряпкой и рекомендует собраться, а родители уверены, что в Советском Союзе такой ерундой никто не занимался, все работали и времени на душевные муки просто не оставалось. Антидепрессанты – зло, они вредные, на них подсаживаешься, лучше сходи к священнику и всё пройдёт, ведь депрессии не существует. И вообще, встань уже с кровати и возьми себя в руки, что ты себя накручиваешь.

Но депрессия – такой же диагноз, как геморрой или лихорадка Западного Нила. Вам не должно быть стыдно, что ваш сосед вкалывает как проклятый, еле сводит концы с концами и делает всё, чтобы выжить, а вы тут такой несчастный третий день не можете отвести себя в душ.

Психиатрия не стоит на месте, и вас никто не станет без вашего согласия бить током или вскрывать черепушку. Если вы осознали свою проблему, то советуйтесь со специалистом, не доводите всё до крайностей, как сделала это я. И поддерживайте своих близких, которые всё-таки решили пройти курс лечения.

Лечение – очень длинный, сложный и кропотливый путь. Самостоятельно пройти его практически невозможно. Семья, друзья и врачи – все они выполняют свою серьёзную роль в выздоровлении несчастного.

Очень жаль, что за российскими психушками намертво закрепилась репутация худшего места на Земле. Многие до сих пор думают, что тут только вредят и делают из человека овощ (ну или хотя бы гриб). На самом же деле, времена советской карательной психиатрии канули в Лету, очень многое изменилось: начиная с образования врачей, заканчивая обстановкой.

Да, тут санитарки более сумасшедшие, чем я (шучу, конечно же), зато врачи отлично знают и любят своё дело. И я искренне верю, что лечение и изоляция мне были необходимы.

Амбулаторная помощь может быть действенна, но порой возникают такие состояния, при которых помочь тебе может только стационар. В больнице ты находишься под круглосуточным контролем врачей, у тебя вырабатывается режим, такие пагубные вещи, как алкоголь или наркотики, становятся тебе недоступны. Зато вдоволь сна. Во сне наш организм восстанавливается, и в больнице времени поспать у тебя в избытке. Ты, наконец, можешь сосредоточить всё своё внимание на лечении, впервые полностью отгородившись от остальных проблем. Работа, учёба, социальные связи – всему этому практически нет места в клинике. Попав в психушку, я осознала, что мне впервые не надо ничего решать: как сдать в срок проект, что съесть на обед, чем заняться вечером, с кем из друзей погулять, как успеть на встречу, как привлечь внимание возлюбленного. Отпала необходимость заботиться о ком-то или о чём-то, кроме своего душевного равновесия. Ничто не мешает тебе лечиться, ничто не отвлекает. Больница подарила мне возможность забыть о бытовой суете, изолировала от житейских волнений и дала возможность сконцентрироваться на выздоровлении.

Режим отделения в психиатрическом стационаре определяется непосредственно профилем отделения. Существуют «острые отделения», «санаторные отделения», отделения, которые могут включать психосоматические, неврозоподобные, пограничные, гериатрические, детские отделения, подростковые и т. д. Режим психиатрического стационара должен подразумевать предотвращение побегов, попыток самоубийства, самоповреждений. Нахождение пациента на лечении в остром отделении само по себе подразумевает наличие у него определенного пласта психических расстройств. Мы имеем, в большинстве своём, дело с пациентами с наличием суицидальных мыслей, нарушенным поведением (галлюцинаторно-бредовые пациенты). Они могут нанести вред как себе, так и окружающим. Некоторые пациенты, будучи предоставлены сами себе, могут полностью отказываться от еды, быть не в состоянии в полной мере обеспечивать себе уход. Представим, что в остром отделении будет разрешен режим «открытых дверей», то есть пациент захотел – пошёл гулять, захотел – остался. Что мы будем иметь в таком случае? Пошла девочка – порезала вены и выпрыгнула из окна, пошла другая – и зарезала кассиршу под действием голосов, пошла женщина, застыла в кататонии посередине дороги – и её сбила машина. Мы же имеем дело с состояниями, несущими максимально повышенный риск для жизни человека, либо самостоятельно его желающего, либо находящегося в опасности, которую он не осознаёт. Так называемая изоляция здесь лишь во благо. Да, жестко, что дни посещений строго регламентированы, нельзя водить толпами людей, нельзя приносить «запрещёнку». Бывали случаи, когда по «доброте душевной» пациенткам с расстройством пищевого поведения приносили тонны слабительных, суицидальным девочкам – бритвы: «а то что она как чушка ходит», подруги приносили «коньячок в бутылочке, а то ведь день рождения». Был случай, когда в одной комнате случайным образом оказались один мужчина и две пациентки (жена и любовница), состояние всех трёх, мне кажется, вполне очевидно после встречи. Мы не живём в Советском Союзе, где психиатрия рассматривалась в качестве карательного инструмента. Весь медицинский персонал психиатрической больницы и работники здравоохранения, устанавливающие правила, – сознательные люди, и не в их интересах подставляться и подставлять пациентов своими «злобными карательными выходками».

Я сама запихнула себя в больницу, изолировавшись от окружающего мира. И на то были веские причины. Я попала сюда после десятилетней истерии.

Липкими лапами воспоминаний меня тянет вниз десяток неудачных попыток суицида, сотни порезов, одно промывание желудка, 5 операций. Я четыре раза лежала в психушке, проходила полугодовое лечение у психотерапевта.

Но никогда я ещё не чувствовала изменений своей личности. Сейчас же я серьёзно и комплексно подошла к своему лечению. После третьей недели пребывания здесь я впервые поняла, что меняюсь. Сначала меня это пугало, я думала, что теряю себя, что моя индивидуальность улетучивается. Сейчас же я открываю закрытые прежде закоулки души (или разума?). Стираются некоторые мои скверные черты, мне всё легче и легче жить. Конечно, полного выздоровления я достигну только через несколько лет терапии, но я чувствую небывалый прогресс. Тем не менее, выходить из замкнутого, безопасного мира психушки я ещё не готова.

После острой палаты на 8 человек моя новая комната (с номером 3 на двери) кажется тесной и тёмной. Третья каюта в три раза меньше прежней и рассчитана на четверых. У каждой кровати по тумбочке, есть шкаф, а у двери стоит раковина, над которой, о боже мой, висит зеркало! Уже почти месяц я видела своё отражение лишь украдкой, проходя мимо поста санитарок, да на занятиях ЛФК. Стола же в палате не оказалось. Я привезла с собой в больницу много книг, в том числе научных, по работе мозга, которые я почти каждый день конспектировала, сидя за столом в первой палате. Я пожаловалась на отсутствие стола Александре Сергеевне, и через пару дней меня обещали перевести.

Теперь бойкая санитарка уже не привозит обед на тележке в палату, и я три раза в день, строго по расписанию, вместе с остальными хожу в столовую. Столовая представляет собой небольшое светлое помещение, где обеденных столов наставлено явно больше, чем планировалось. Очередь за едой выстраивается замысловатыми зигзагами между столов, пациенты лавируют за спинками стульев, пытаясь не заехать локтём по уже обедающим. На каждом столе – по корзинке с нарезанным белым и чёрным хлебом и солонка. У стены выстроилось три холодильника, где пациенты могут хранить продукты, которые им привезли родственники. В углу стоит стол с наполненными чашками. В зависимости от дня недели в них можно наблюдать то чай, то компот, то нечто, отдалённо напоминающее какао. В раздаточном окне виднеются внушительного вида железные кастрюли и стройный ряд чашек чая без сахара. Если тебе не назначена особая, щадящая диета, то суждено тебе пить чай с тремя ложками сахара. Получить вариант без сахара возможно только у санитарки, если твоя фамилия в списке.

На завтрак дают сладкую кашу. Каждый день она разная: манная, геркулесовая, гречневая, пшённая. К ней иногда прилагается кусок докторской колбасы или резинового сыра. На обед всегда суп (каждый день разный, но всегда с картошкой), на второе – чаще всего – котлета из неизвестного мяса, картошка или макароны, иногда – тёртая свекла. Два раза в неделю подают рыбу. Порции маленькие, посуда железная, из приборов только ложка.

В мой первый ужин в столовой санитарка неожиданно дала право выбора:

– Рыбу или котлету?

– Котлету, пожалуйста, – я терпеть не могу рыбу.

Но мне пришлось усомниться в своём выборе, когда я увидела, как котлеты из огромной кастрюли санитарка достаёт руками без перчаток. Этими же руками она вытирает грязной тряпкой столы, моет пол. Взяв тарелку, я продвинулась в глубь столовой, выискивая по маленьким табличкам на столах, к какому месту я приписана. Усевшись, я с трудом пересилила своё отвращение и отважно отправила кусок котлеты в рот. И каково же было моё удивление, когда я поняла, что котлета была из… рыбы. Вот тебе и свобода выбора.

На следующий день мне на тарелку снова положили котлету. Побоявшись вчерашнего опыта, я поинтересовалась, из чего она. Очень уж невнятного вида был этот комочек телесного цвета.

– Из хлеба, девочки, из хлеба! Кушайте, у нас все котлеты из хлеба, – бодро ответила санитарка.

Однажды на обед дали что-то настолько отталкивающее, что мало кто из пациентов отважился хотя бы попробовать. Переваренные кучки разноцветного месива остались лежать нетронутыми на тарелке. Одна из кучек напоминала пожёванную перловку, другая – выплюнутую свеклу, третья – протёртую котлету. Видимо, кто-то уже пожевал это за пациентов, чтобы те не смогли подавиться и убить себя.

По мере возможностей пациенты старались есть еду, которую им привозили из дома или которую удавалось купить в магазине неподалёку, когда отпускали погулять. Список запрещённых продуктов был велик. Яйца, паштеты, заливные блюда, грибы, пельмени; кулинарная продукция с рыбой и мясом; кондитерские изделия с заварным кремом; бутерброды с колбасой и рыбой; кофе, чипсы, квас, газированные напитки; скоропортящиеся продукты (молоко, кефир, творог, сыр) без заводской упаковки; блюда домашнего приготовления, фастфуд. Скоропортящиеся продукты со вскрытой упаковкой следовало употребить в течение 12 часов, после чего санитарка имела право отправить эту еду в утиль или присвоить себе. Так что если на ужин ты открыл пачку сыра, велика вероятность, что на завтрак ты его уже не найдёшь. Почти каждую ночь санитарки устраивали рейдерские захваты продуктов. За тем, что ты проносишь в сумках в отделение, не особо следили, и мы часто баловали себя «запрещёнкой». Но зачастую, открыв свой пакет в холодильнике, мы могли недосчитаться доброй половины продуктов. Санитарки тщательно проверяли каждую полку и забирали себе всё из списка недозволенного, чтобы побыстрее съесть. Бороться с этим было невозможно. Написано же в правилах – не приносить. Вот и пеняйте на себя. Так мы, не желая того, каждый день устраивали пир персоналу.

Но если колбаской или пирожными удавалось насладиться хотя бы изредка, то выпить чаю чаще одного раза в день было решительно невозможно. Кофе также отсутствовал. У нас не было доступа к чайнику, кипятильники, естественно, находились под запретом, кулера не было и в помине. Многие не могли начать день без привычного ритуала с кофе, почти все привыкли по вечерам и в перерывах между приёмами пищи пить чай. Горячих напитков в любое время очень не хватало, и некоторые пациенты выкручивались, как могли. Растворимый кофе в пакетиках рассыпался по пластиковым стаканчикам и заливался водой из-под крана. Водой, которую и горячей-то назвать получалось с трудом. Эту бурду, как и еле тёплый чай с белёсыми разводами, пили тайком от санитарок, которые добросовестно следили, как бы мы не увлеклись чифирём.

Когда меня перевели из первой палаты, я лишилась не только завтрака в номер, но и мало-мальски личного туалета. Если раньше его приходилось делить на восьмерых, то теперь это число возросло до 40 людей, а кабинка прибавилась лишь одна. Туалеты по очереди засорялись то окурками, то плодами стараний больных анорексией, которые стремились спрятать свою еду поглубже в унитаз.

Первое время в психушке меня мучил запор, с переводом в третью палату началась диарея, что было крайне некстати, учитывая отсутствие туалета в палате. Курилка, как вы помните, находилась в предбаннике туалета, и приходилось по 10 раз на дню стоять в облаке дыма и переминаться с ноги на ногу в ожидании своей очереди. С желудком проблемы были почти у всех, и стоять иногда приходилось подолгу. В кабинках бумаги не было, следовало брать с собой свою. Многие пациенты стеснялись выходить из палат с рулоном туалетной бумаги в руке и ходили по отделению с оттопыренными карманами, набитыми оторванными кусками бумаги. Вместо дверей в кабинках были открывающиеся в обе стороны створки, норовившие показать тебя всему честному люду в самый ответственный момент. Стоит ли говорить про слышимость и уединение. Побыть одному в туалете удавалось лишь ранним утром.

В курилке я проводила много времени, и было любопытно наблюдать, как менялась реакция пациентов на конфузные звуки, доносившиеся из кабинок. Молоденькие девчушки хихикали, те, что постарше – краснели. Те, кто уже испытал на себе первые дни запора в психушке, иногда кашляли или повышали тон разговора. Те, кто только начинал привыкать к местному колориту, таращили глаза и всем своим видом делали вид, что ничего не замечают. А те, кто уже успел пройти через все стадии, и правда ни на что не обращали внимания.

Единственное, что могло выбить из колеи даже бывалых больных, – это психи с телефонами. Находясь в замкнутом пространстве с посторонними людьми 24 на 7, со временем узнаёшь все, даже самые их интимные привычки. Видимо, тот факт, что у острых больных поначалу отбирают телефоны, ранит их настолько, что потом они с девайсами не расстаются. Вообще. Нигде. Была отдельная группа больных, которые не стремились ни с кем подружиться или хотя бы найти себе компанию на вечер, а предпочитали болтать по телефону сутки напролёт. Такие пациенты не прекращали свои телефонные разговоры, даже справляя нужду, что поистине шокировало всех остальных. И это были не единичные случаи. Таких людей набиралось с десяток.

Чем больше я ходила в курилку, тем больше и лучше узнавала пациентов. Постепенно я сблизилась с четырьмя девочками примерно моего возраста. Мы много времени проводили вместе, ходили за компанию курить и выдумывали себе разнообразные развлечения.

Однажды мы нашли плюс общего туалета. Это единственное место, куда можно было сбежать из своей палаты во время тихого часа. Лиза, Даша, Инна, Дарина и я придумали игру «Мнимая очередь». В идеале в ней должно участвовать от пяти человек, но сработает и вчетвером. В середине тихого часа, каждый – из своей палаты, мы выходили в коридор с каменными лицами, держа в руках по рулону туалетной бумаги, и медленно направлялись в сторону туалета, успев по дороге шёпотом перекинуться друг с другом словечком или просто похихикать. Стоять в очереди в курилке было опасно, санитарка могла подумать, что ты там присел с сигаретой, и наорать на тебя за несоблюдение режима. Поэтому мы в рядок высаживались на диване в коридоре и ждали. Все кабинки могли быть свободны, нашей целью было не попасть туда, а переброситься парой слов или хотя бы молча побыть всем вместе. Когда санитарки начинали подозревать неладное, ближайший к двери шёл в кабинку и по возвращении незаметно менялся с кем-нибудь местами. Работало безотказно. Эта игра не только изрядно нас веселила, но и дарила нам ощущение какой-то безусловной общности. Обратно мы шли поодиночке, но с глупыми улыбками до ушей от удавшейся шалости. В такие моменты санитарки понимали, что упустили что-то, но причину не улавливали и кричали на одного из нас для профилактики:

– Ты чего шляешься?! Тихий час тут для кого?! Для меня?! Нет! Спите! Нечего тут остальным мешать!

Если тебя застукали в коридоре не по делу, то немедленно отправляли в палату и силой укладывали спать. В дальнейшем санитарка могла заходить в палату каждые 15 минут и проверять, спишь ты или нет.

– Давай-давай, Ксюшенька, тихий час. Поспи. Вытягивай ручки, протяни ножки. Побаюкай сама себя, – уговаривала санитарка.

Но сон не идёт, ворочаешься с боку на бок: то скукоживаешься в позе эмбриона, то растягиваешься, как фараон в саркофаге. Свет выключен – не почитаешь, разговоры шёпотом утомляют. Лежишь и прислушиваешься к обрывкам разговоров персонала из коридора.

– Слышала, у Ленки мать померла? – не понизив голос и не боясь ни Ленки, ни разбудить нас, рассказывает санитарка.

– Да ну? – изумляется второй голос.

– С утра ей по телефону звонили.

– Беда-то какая. А что такое?

– Да больная она вся была, Ленка не хотела её одну оставлять. Как в воду глядела, что не стоило уезжать!

– Ох, не стоило.

– Завтра будет отпуск брать и поедет к себе в Ульяновск.

Слышатся шаги, и голоса на время замолкают.

– Ленк, мне Света рассказала, прими мои соболезнования.

– Да-да, очень жаль! Надолго ль уезжаешь?

– Хочу за неделю всё успеть, – появляется третий грустный голос.

– Да ты не торопись! Прогуляйся, вспомни детство, проведи время у мамы на могилке!

Отворачиваюсь к стенке, зажмуриваюсь и стараюсь ни о чём не думать.

Если весь день получается не спать, то к отбою засыпаешь быстро и без лишних мыслей. Тогда удаётся встать пораньше, первой сходить в душ, пока никого нет, и спокойно побыть самой собой.

Самое лучшее время в психушке – утром, с 6:30 до 8:00. Все психи похрапывают в своих кроватках, клеёнки под ними скрипят, свет ещё только собираются включать, а персонал разделился на два фронта: те, кто только пришёл из тёплого дома, и те, кто стремится быстрее туда попасть. Но оба сонных фронта тебя игнорируют. Слоняешься привидением по коридору, находишь новые закоулки и причудливые ковры на стенах. Вглядываешься в картины, которых раньше не замечал, придумываешь собственные. Тишина. В психушке очень не хватает тишины, и её маленькую порцию можно получить лишь с утра.

Подобные утренние прогулки удаются редко. Часто после отбоя многие ещё долго не могут заснуть. Это слышно по неровному дыханию, редким всхлипам и тихому причитанию.

Иногда становится так же плохо, как до поступления в больницу. В голове навязчивые мысли расставляют капканы и не дают успокоиться. Савва хочет совсем прекратить со мной общение, я не нужна ему, ему без меня лучше; друзьям я надоела, они не верят мне; я разочарование родителей, я приношу им страдания; я не смогу устроиться на работу; у меня нет денег даже на проездной в метро; я потолстела, волосы выпадают, кожа стала жирной и покрылась прыщами, синяки под глазами занимают половину лица, я уродина, кому нужна такая? Вся моя жизнь – череда неправильных решений. Надо было по-другому себя вести, я совершила ошибку. Ещё одна ошибка, вся моя жизнь – ошибка. Я не сделала ничего хорошего, я не достойна продолжать жить. Эта боль мне в наказание за плохое поведение. Надо убить себя. Я всё равно никогда не буду счастлива. Да и зачем жить? Какой смысл? Может быть, цель каждого человека – понять, что единственный верный путь – это как можно быстрее покончить с собой?

После такой ночи последним приходишь на завтрак и радуешься, что поздно встал. Значит, день пройдёт чуточку быстрее. Если дал дурным мыслям взять верх, то они ещё долго тебя не отпустят. В такие дни выходишь из палаты, лишь когда выгоняют на приём пищи да за лекарствами. Разноцветные таблетки кажутся единственным выходом. От слёз болит голова и клонит в сон. Избегаешь любого общения, и на этот раз тихий час тебе на руку. Зарываешься с головой в одеяло и представляешь, что умираешь.

Как и всегда в больницах, на помощь тебе приходит врач.

– Вставай, Ксень, – входит Александра Сергеевна в палату и зовёт в коридор. – Пойдём поговорим.

Проходя мимо зеркала, замечаю, что цвет лица стал совсем серым. Я уже месяц не была на улице.

– Ты как? – врач садится напротив меня на диван и открывает блокнот.

– Плохо, – честно отвечаю, не поднимая глаз от тапочек.

– Что такое?

Рассказываю врачу, что изменилось, какие мысли преследуют, какие желания одолевают. Врач предлагает не вешать нос и подумать над корректировкой лечения.

Уже на следующий день я замечаю среди своих лекарств маленькую синюю таблетку. Видимо, та самая, «для смысла жизни», как назвала её Александра Сергеевна.

Скоро я замечаю, как Савва продолжает звонить мне каждый день даже из командировок, что друзья навещают каждую неделю, а родители искренне за меня переживают. Начинаешь вновь обращать внимание на то, что и так всегда было вокруг тебя. Смысл жизни пока не находится, но становится легче жить. Даже если смысла и нет, это ещё не значит, что нужно срочно искать пути отступления.

А ещё через несколько дней меня отпускают на прогулку с мамой. Пока я куталась в свои страдания, улицу успело замести снегом. Щурюсь от количества белого вокруг, делаю поглубже вдох и невольно улыбаюсь. Глоток свежего воздуха опьянил и придал сил. Хорошо всё-таки выйти погулять.

Исколесив все окрестности, мы не находим ничего примечательного. Обычный спальный район с однотипными домами и обшарпанными дворами. Взгляд цепляется лишь за вывеску общежития финансового института.

В магазине мы набираем всё, чего только хочется, и я впервые сталкиваюсь с другими людьми. Они не из больницы и не мои знакомые. И как же я от них отличаюсь. Замечаю, что, по сравнению с ними, моя реакция заторможена, речь невнятна, а выбор между грейпфрутовым и мультифруктовым соком я делаю намного дольше рядового покупателя. Мне кажется, они смотрят на меня и догадываются, что я из психушки. Стараются обходить стороной, будто я чумная. Они все куда-то спешат, строят планы на неделю вперёд, а я застряла в одном больничном дне, и будущее представляется мне крайне туманным.

На следующий день после прогулки я почувствовала, что простудилась. Всю ночь меня мучили кошмары, из которых изредка вырывал собственный кашель. К утру начался цистит, забил озноб, а из носа потекло в два ручья. Санитарки шарахались от меня, как от прокажённой, боясь заразиться, а одна пациентка – наоборот, прилипла и долго не отходила.

– Слушай, – заговорщически понизив голос, ко мне в коридоре подсаживается поближе женщина лет 35, – а зарази меня.

– В смысле? Зачем? – изумляюсь я.

– А просто так! Для интереса!

По случайному стечению обстоятельств, в этот же день меня перевели к ней в палату. Палата #6 мало чем отличалась от моей предыдущей. Разве что невольной отсылкой к Антону Палычу, отсутствием четвёртой кровати да наличием стола со стулом.

Подставив голову под ветерок из открытой форточки и давая снежинкам оставить мокрые следы на своём лице, у окна стояла та самая женщина. Познакомившись, я узнала, что её зовут Оля и что лежит она тут уже очень давно. Чего только со скуки не придумаешь. «Простудиться – тоже развлечение», – доложила она.

Оля, 41 год

Оля высокая, свои серо-коричневые волосы ниже плеч она всегда собирает в не самый аккуратный хвост. Она носит шерстяную безрукавку и джинсы клёш. Просыпается она всегда раньше всех и, как говорит моя вторая соседка, начинает «шароёбиться». Оля – тот человек, который вечно стреляет сигареты и чья речь настолько невнятна и надоедлива, что легче отдать свою последнюю сигарету, нежели пытаться достучаться до её совести.

А ещё у Оли шизофрения.

Если бы можно было одним словом раскрыть всю суть шизофрении, то этим словом было бы «схизис» – расщепление. Раньше шизофрения называлась схизофренией, дословно – расщепление разума. Особенность шизофрении в том, что при этом заболевании происходит утрата единства психической деятельности, расщепляются на отдельные фрагменты эмоции, мышление, моторика и т. д. Психика больного шизофренией становится отдельными частями пазла, которые не могут собраться воедино. Есть специфические симптомы, характерные для этого заболевания, вкупе позволяющие судить о наличии шизофрении в каждом конкретном случае. Мы не будем пытаться объять необъятное и в трёх строчках описывать классификацию, особенности течения и т. д. Мы поговорим лишь о тех симптомах, которые являются специфическими, присущими, как правило, именно шизофрении. Но опять же, не стоит полагать, что присутствие тех или иных особенностей говорит о наличии заболевания. Мы уже обсуждали всю тонкость нашей непростой науки. Итак, возвращаясь к специфическим симптомам:

1) Аутизм – расстройство, при котором в психике преобладает внутренний мир, с отрывом от окружающей действительности, то есть это люди, «погруженные в себя».

2) Редукция энергетического потенциала (снижение психической активности). Любая деятельность, особенно умственная, со временем приводит всё к большему и большему напряжению, снижается способность усваивать новую информацию, с трудом выходит использовать уже имеющуюся.

3) Эмоциональные нарушения – начиная от высших эмоций (отзывчивость, сострадание), постепенно стирается возможность реагировать на окружающее с эмоциональной стороны. В учебниках описывается симптом «дерево и стекло», показывающий парадоксальность эмоциональной сферы таких больных. Допустим, на смерть близкого человека такой пациент может отреагировать абсолютно холодно (как дерево), в то же время оторванная пуговица может привести к настоящей истерике (как стекло).

4) Расстройства мышления. Тут их различное множество, начиная от нарушения его целенаправленности, стройности и заканчивая дефектными изменениями, вплоть до шизофазии (разорванное мышление, то есть бессвязный поток отдельных мыслей).

5) Внешние изменения – от вычурных нарядов до неряшливости, неаккуратности.

Помимо этого, описанные выше изменения сочетаются с галлюцинациями, бредом, невротическими и аффективными нарушениями.

Несколько раз в неделю Олю уводят врачи на ЭСТ и приводят немного другого человека. Она удивляется мне и спрашивает, что я делаю в её палате.

– Живу, – привычно отвечаю я, – Уже вторая неделя пошла.

После моего объяснения она обычно успокаивается, называет меня случайным именем и ложится спать.

После ЭСТ Оля забывает всякие мелочи. Обычно когда её возвращают в палату, она пугается собственных бананов. Говорит, что это не её тумбочка, ведь на ней чужие фрукты. После третьего такого припадка я и вторая соседка начали эти бананы несчастные от неё прятать и возвращать, когда Оля приходила в себя.

Как-то раз Оля вернулась после очередного ЭСТ и сильно разнервничалась из-за стола в палате. Начала перебирать мои книжки на нём и утверждать, что не было их никогда. От такого соседства сильно устаёшь: Оля ненароком умудрялась достать всех пациентов в радиусе трёх палат, но мы старались относиться к ней снисходительно и помогать, в чём могли.

ЭСТ Оле явно шло на пользу, после каждого сеанса за её мыслью становилось всё легче уследить, а свои просьбы она выражала всё более логично.

Оля никогда не вдавалась в подробности своей болезни, я знаю лишь то, что она начала своё лечение в этой больнице ещё в подростковом возрасте. Раз в год, в период обострения, Оля ложится в психушку.

Оля никогда не помнит твоего имени, но с первого раза запоминает, какие сигареты ты куришь, и раз 6 в день подходит к тебе с определённым вопросом:

– Дай, пожалуйста, свою ментоловую сигаретку, очень хочется попробовать.

Твои доводы о том, что за последние два дня она у тебя уже так пачку попробовала, уходят мимо Оли куда-то в небытие. И раз за разом ты проигрываешь этот бой и даёшь сигарету, несмотря на то, что у неё есть свои.

Оля очень любознательная и постоянно что-то спрашивает. Спектр её интересов безграничен и абсурден:

– Я сегодня храпела, слышь?

– Мне кажется, у меня не менструация, а кровотечение, слышь?

– Я бы сегодня картошку фри съела, слышь?

– Я сегодня меньше курю, слышь?

– У нас тут зеркало всегда было, слышь?

– У меня палец на ноге не растёт там, где должен расти, слышь?

И ты не можешь оставить вопрос без ответа, если он заканчивается на это «слышь», иначе будешь обречён на его повторение из раза в раз, до тех пор, пока Оля не получит хотя бы какой-нибудь ответ.

Оля полна ритуалов. Особенно странно она чистит зубы. В йоге есть поза дерева, когда стоишь на одной ноге, поставив ступню второй себе на бедро. Именно в такой позе она выдавливает на щётку пасту, а затем, не выключив воду, идёт к своей кровати, садится и только тогда начинает чистку. Закончив, она возвращается к раковине, вновь встаёт в позу дерева и продолжает умывание. И так два раза в день. Ритуал не изменяется.

Самое жуткое в истории Оли я узнала как-то раз в комнате посещений. Рядом с Олей сидела её сестра-близнец. Она была точно такая же, с точно таким же диагнозом и симптомами.

Меня поразил этот случай, и я попросила Александру Сергеевну поподробнее рассказать о психических заболеваниях у близнецов. Особенно меня интересовало, заболели ли бы обе сестры, если бы их в детстве разлучили и они бы росли в разных семьях?

Наследственность психических заболеваний – тема обширная. Есть ли вероятность, что, разделив двух близнецов (выдернув одного из «психически нездоровой почвы»), снизится риск развития психического заболевания у одного из них? Этот вопрос – огромное поле для дискуссии, так как несет в себе несколько основных линий. С одной стороны, затронут вопрос непосредственно об этиологии (причине) развития психических заболеваний, с другой стороны, мы говорим о влиянии внутренних и внешних факторов и их взаимодействии с причиной психического заболевания.

Существуют монозиготные и дизиготные близнецы. Монозиготные (МЗ) происходят из одной оплодотворенной яйцеклетки (зиготы), которая потом разделилась один или более раз. То есть генетически они идентичны (одинаковые внешне, их и называют в обиходе близнецами). Поврежденные гены, если таковые имеются, у них тоже одинаковые, и все различия между ними определяются только влиянием средовых факторов в процессе развития. А дизиготные (ДЗ) происходят из разных яйцеклеток, оплодотворенных разными сперматозоидами, и генетически они разные, соответствуют обычным братьям и сестрам (двойняшки, тройняшки, внешне также не идентичные, плюс могут быть разнополыми), однако от обычных братьев и сестер их отличает тот факт, что до рождения они были в одинаковой среде.

Особенность психических болезней в том, что они многогранны, мультиэтиологичны. То есть здесь замешаны: причина, внешние (экзогенные) и внутренние (эндогенные) факторы. В таком трио формируется заболевание. Не всегда причина вызовет заболевание, должны сойтись все составляющие. Пример из соматики: один возбудитель почти неизбежно вызывает болезнь (чума, оспа), другие вызывают болезнь только в соответствующих условиях (грипп, дизентерия). Не каждое инфицирование вызывает болезнь, должны, как бы грубо ни звучало, «сойтись звёзды».

Возвращаясь к психическим заболеваниям. Так, посттравматическое стрессовое расстройство возникает после действия интенсивной психотравмы. Инфекционные психозы возникают непосредственно на фоне инфекционного заболевания. Эндогенные факторы более сложные для понимания. Это такое физиологическое состояние организма, которое определяется типом высшей нервной деятельности, полом, возрастом, наследственностью, иммунологическими особенностями, следами изменений от действия предыдущих вредностей. Поэтому в классификации психических заболеваний есть эндогенные, экзогенные заболевания, эндогенные с органической почвой, экзогенные с органической почвой и др.

Представим, будто мы имеем двух генетически идентичных (МЗ) близнецов. В их генотипе произошел сбой, который мог послужить причиной для будущего развития психического заболевания. А дальше уже вступают в силу эндогенные и экзогенные факторы. Допустим, росли девочки вместе, вместе проходили пубертат, в котором умерла их любимая мать. Эндогенный фактор – возраст, так называемый кризис, экзогенный – смерть матери. И не забываем о генетической предрасположенности. Вероятность того, что обе отреагировали бы депрессией, достаточная. Теперь пофантазируем, что одна после окончания 9-го класса уехала учиться в Англию, где жила бы со своей любимой тётушкой, а другая осталась дома – отец пьёт, девочка предоставлена сама себе. Соответственно, вероятность того, что у второй психическое заболевание разовьется, выше, чем у первой. Но при этом не забываем о причине, которая есть в их геноме. Неизвестно как и когда должны сойтись «звёзды», чтобы девочка из Англии дала острый психоз. Этиология и патогенез психических расстройств являются малоизученной областью, много сил брошено на то, чтобы докопаться до самой сути. Ведутся исследования и нейроиммунологические, и генетические, и прочие, и прочие. Соответственно, если бы двух близнецов разлучили, как Зиту и Гиту, ещё в детстве, очень сильно повлияла бы среда и прочие внешние факторы, состояние «внутреннего гомеостаза» – эндогенные факторы, ну и та самая пресловутая причина.

И небольшой пример из моей практики. Я дежурила в приёмном отделении, через меня проходили все поступающие пациенты в этот день. В том числе и дети. Я смотрела девочку-ангела (таких снимают в рекламах детских соков) 7 лет из приёмной семьи. Её взяли в возрасте одного года вместе со старшей сестрой (старше на 2 года). Девочки росли в замечательной семье, были окружены любовью и комфортом. Известно, что их биологический отец был алкоголиком с героиновой зависимостью, у матери была шизофрения. Так вот, пациентка с 5 лет мучила животных, вплоть до вскрытия живых котят, была сексуально распущенной, предлагала приёмному 14-летнему брату заняться с ней сексом и снять порнофильм, пыталась со старшей сестрой «играть в мужчину и женщину», однажды пырнула ногу приёмной матери ножом. Старшая девочка-инвалид по психическому заболеванию, младшая сидит в кабинете психиатра, приёмные родители в отчаянии. А ведь росли в хорошей среде и здоровой семье! Вот что способна натворить генетика.

Дежурный обход пациентов обычно назначали на утро четверга. В такой день всех больных сгоняли в свои палаты сразу после завтрака. Санитарки заставляли нас убирать все предметы с тумбочек в ящики так, чтобы поверхность тумбы оставалась полностью свободной. Всю одежду следовало убирать в шкаф, даже если она аккуратно висела на стуле. Туалетную бумагу надлежало хорошенько спрятать в глубь тумбочки с глаз долой. Воду тоже надо было скрыть. Кровати должны были быть идеально застелены, а мы все – аккуратно причёсаны.

Следом за санитарками шли лечащие врачи. Во время обхода каждый психиатр рассказывает остальным краткую историю болезни своего пациента, выслушиваются жалобы больного и, в случае необходимости, корректируется лечение. Возглавляли обход Игорь Валерьевич и заведующая отделением Инна Егоровна.

Врач ведёт пациентов самостоятельно. При трудностях в подборе терапии либо при наличии сложностей непосредственно в психопатологии мы обращаемся к Игорю Валерьевичу или к Инне Егоровне. Между собой с докторами обсуждаем целесообразность назначений. Обходы проводятся раз в 10 дней, в них принимают участие доктора и научные сотрудники, главный научный сотрудник и заведующая отделением. Проводятся они для того, чтобы в полной мере оценить состояние каждого пациента, внести коррективы в лечение, при необходимости – отдельно посмотреть сложных больных, услышать мнение других докторов и научных сотрудников. Обходы проводятся и в соматических отделениях, это один из обязательных элементов работы больницы.

У Инны Егоровны нордическая внешность; она высокая и всегда на каблуках. У неё идеально отглаженный белый халат и строгая блузка. Инна Егоровна всегда держится очень прямо, а походка её уверенная и стремительная. Она не носит никаких украшений, не наносит макияж (лишь слегка трогает помадой губы) и всем своим видом демонстрирует строгость, адекватность и постоянство.

После обхода меня находит моя бывшая соседка Наташа, и я понимаю, что у неё приступ паранойи. Наташе показалось, что Инна Егоровна была в разных носках. Даже представить такую нелепость практически невозможно. Но Наташу было не унять:

– Как, ну как она может быть заведующей отделением, если у неё разные носки?! Её нужно срочно отстранить! Она, должно быть, сошла с ума! У неё точно были разные носки! Надо доложить Игорю Валерьевичу! Вы видели?! – Наташа уже обернулась ко всем находившимся в коридоре. – Инна Егоровна сегодня в разных носках!

Вот так вот чьи-то носки (даже выдуманные) могут запустить приступ паранойи у взрослого человека почти на весь день.

Чтобы отвлечь Наташу от безумных носков, я позвала её собирать пазлы. В зоне отдыха нас уже ожидали остальные девочки. Мы выбрали небольшую коробку с изображением домашних животных. Чтобы не мешать друг другу, мы распределили участки. Мне досталась мордочка щеночка, Лиза доделывала его тело, Инна собирала рамку и фон, Даша воссоздавала котёнка, Дарина – хомяка, а Наташе достался утёнок. Всего кусочков пазла было 160. Нас было шестеро, но спустя 10 минут мы признались, что эти милые создания с картинки победили. От лекарств у нас был такой затуманенный мозг, что самый банальный пазл казался нам непосильной задачей. Мы все разбрелись по своим палатам и привычно легли на койки. Делать было нечего.

Нигде я не встречала такой толерантности и взаимовыручки, как в психиатрической больнице. Как часто вы видите, как татуированная 16-летняя атеистка и 40-летняя бывшая послушница с интересом обсуждают висящую на стене картину? А как пожилая женщина из Татарстана помогает молодой девушке засунуть плед в пододеяльник? Общий быт сближает людей, стирая различия и уравнивая всех. По утрам Мадина делает намаз, зовёт Кристину на завтрак, они обе молятся перед едой своим богам и делят трапезу. Рядом с ними вегетарианка Лиза отдаёт свою котлету Маше. 14-летняя Аня сидит за столиком у окна и делит на всех шоколадку, которую ей вчера привезла мама. 55-летняя Вера Михайловна с благодарностью принимает сладость – к ней давно уже никто не заезжал.

Никому особо нет дела до того, веришь ты в бога или нет. Твои музыкальные вкусы могут стать причиной оживлённой беседы, но не порицания. Никто не отличает друг друга по цвету кожи и не осуждает, если ты бывший наркоман или нынешний трансгендер. Все хотят избавиться от боли. Поэтому тут все стараются поддержать друг друга и не потерять чувство юмора.

Когда ты оказываешься в психушке, твой возраст перестаёт играть какую-либо роль.

Двадцатилетний и сорокалетний тут же переходят на «ты». Прислушиваются не к старшим, а к более адекватным. Если 45-летняя женщина, забывшись, пытается покурить в неположенном месте, то её спокойно одёргивает мрачного вида подросток, и та слушается. Тут взрослые снова становятся маленькими, под гнётом болезни теряя своё влияние, которое накапливалось годами. А на плечи молодых зачастую ложится новая, взрослая ответственность.

Звучит странно, но я бы практически каждому человеку посоветовала лечь в психиатрическую клинику хотя бы на 10 дней. Без лекарств и процедур, просто окунуться в эту атмосферу. Не для того, чтобы насмотреться ужасов, а чтобы научиться терпению и пониманию.

Ни в одном месте я не видела такой взаимовыручки, как в психушках. Никогда не встречалась с таким состраданием и тактичностью. Тут нет счастливых людей, у каждого за плечами вагончики боли и тревоги. С каждым человеком беседу нужно начинать очень аккуратно и по-доброму, чтобы ненароком не сковырнуть ранку размером с бегемота. Одну изнасиловали, другую избивали, третья не может перестать себя резать, четвёртую лишили девственности в дошкольном возрасте.

Здесь все относятся друг к другу с деликатной снисходительностью. Многие пациенты не могут адекватно разговаривать, их речь невнятна и на первый взгляд лишена смысла. Каждый тут со своей армией тараканов в голове и легионом скелетов в шкафу. Таких людей тут никто не стебёт, не упрекает, а наоборот, каждый старается разговорить и помочь – потому что каждый тут и сам «такой» человек.

Каждому из нас тут нужна поддержка, все входят в положение другого, делятся сигаретами и угощают сладостями. Если человеку хочется поговорить, ему не откажут, если вдруг стало тревожно, не будут доставать, а поймут и оставят в одиночестве, если именно этого ему не хватает.

Но психушка – это не волшебное место, где все люди вдруг становятся вежливыми и добродушными. Психушка – это то место, где нужно стараться.

Первые дни пациенты ходят по больнице совершенно потерянные, и как приятно наблюдать, когда даже взрослые люди по прошествии какого-то времени находят себе компанию. Я плотно подружилась с несколькими девочками из отделения, и мы поддерживаем связь даже после выписки.

В основном беседы велись в курилке, где мы на корточках, обступив ведро для окурков, проводили по многу часов в день. Когда мы узнали друг друга получше, две девочки попросили перевести их в одну палату люкс, рассчитанную на двоих человек. В их палате был отдельный телевизор, мы часто собирались там всей компанией, смотрели канал 2х2, делились историями, играли в настольные игры или шарады.

Лиза, 24 года

Лиза – небольшого роста, вся в татуировках, с пирсингом в губе, тёмными длинными волосами и шрамами по всему телу. Никогда я ещё не видела такое количество рубцов. Обе руки от запястья до плеча покрыты вертикальными и горизонтальными полосами, внутренние части бёдер рябят фиолетовыми шрамами, некоторые из них – толщиной в мизинец.

– Всё началось ещё с детства. Мне было около 6 лет, и целый год я провела с бабушкой и дедушкой в деревне, – вытаскивая очередную сигарету из пачки, начала свою историю Лиза, – Однажды мы пошли на озеро и бабушка строго предупредила меня, чтобы я не звала с собой купаться дедушку. Он много выпил в тот день, и бабушка опасалась, что, зайдя в воду, он может утонуть. Я только недавно научилась сама плавать, и мне хотелось кому-нибудь показать свои достижения, но в то лето на даче совсем не было детей. Я позвала к себе дедушку, забыв о словах бабули. Он не утонул, как предвидела она, но, когда дед выходил из воды, у него внезапно отказало сердце. Я очень хорошо помню безжизненное тело дедушки и как бабушка зовёт на помощь, не в силах вытащить его самостоятельно на берег. Помню и прохладу пустынного морга, куда меня взяли с собой, не найдя, с кем оставить дома. Меня не ругали, но это молчание только разожгло моё гипертрофированное чувство вины. Меня же предупреждали, чтобы я не звала его в воду… Зачем я это сделала?

Меня очень любили родители и никогда толком не наказывали, зато у меня у самой появилось необъяснимое желание наказать себя. Всё усугубилось в 9-10 лет, я не хочу вдаваться в детали, скажу лишь, что в этом возрасте я испытала сексуальное давление со стороны взрослого мужчины. Тогда я впервые начала царапать себя иголочкой, булавочкой, затем в ход пошло и лезвие. В 16 лет я поступила в ветеринарную академию, и у меня появился скальпель. Вскоре я впервые нанесла себе серьёзное увечье и попала в больницу. Это было психосоматическое отделение, куда клали людей, самостоятельно нанёсших себе травмы. Пока меня зашивали, ассистентка хирурга вовсю меня оскорбляла. У меня была паника, было ужасно страшно, я впервые попала в такую ситуацию. «Посмотри на себя, – раздражённо говорила она. – Ты же уродина, вся в шрамах, порезах. Ты никогда не найдёшь себе нормального мужчину. Почему вместо того, чтобы заниматься людьми, которые действительно хотят жить, я должна заниматься такими, как ты?» Шла операция, мне некуда было деться и приходилось это выслушивать. Меня привезли в палату, часа три я рыдала в подушку. Следующий круг ада ожидал меня в уборной. Кабинки там были без дверей, я стеснялась, но что делать. Как только я присела, в помещение вошла высокая женщина в ночнушке. Она была очень худая, а голова её была перевязана. Выглядела, будто из фильмов ужасов. Сев на корточки напротив меня, она немигающим взглядом начала наблюдать за моим процессом. Еле успев доделать свои дела, я в панике убежала. Позже мне рассказали, что эта женщина почти никогда не разговаривает, но когда всё-таки решает вступить в беседу, то неизменно называет себя Федей. Раньше она работала учительницей английского языка, а потом, ни с того ни с сего, у неё поехала крыша. Не знаю, может, предрасположенность. Я провела там ещё три дня, а потом мои родители дали взятку врачу, и меня отпустили, уничтожив мои документы.

Несмотря на этот опыт, с селфхармом я не завязала, моя аутоагрессия только усилилась. Я не могла сорвать злость на другом человеке и срывала её на себе. Я не могла ответить на чужие обзывательства, не могла ударить другого человека. К моим порезам родители никогда не относились серьёзно, считая, что это лишь демонстративное поведение. Но, чёрт возьми, даже если дело только в нём, то любой порез всё равно остаётся криком о помощи!

Когда мне был 21 год, я впервые попыталась покончить с собой. Я выпила несколько пачек нейролептиков, включила «Страсти по Матфею» Баха, легла на кровать, приняла позу и приготовилась красиво умирать. Я думала, что лекарство подействует сразу, но ничего не происходило. Я уснула. Я не ожидала, что проснусь, но, открыв глаза, я поняла, что у меня галлюцинации. Мне казалось, что заходит мама и что-то говорит про «Скорую», я пыталась выключить лампу, но не попадала по ней – рука проходила сквозь предмет. Началась атаксия, и все движения нарушились. Я пролежала так до утра, после чего нашла в себе силы и добралась до комнаты мамы. Но мне не удавалось вымолвить ни слова, как будто полный рот каши набрала, язык вообще не ворочался. Только спустя минут 10 и после двох стаканов воды я смогла промямлить что-то про «Скорую». Мы стали ждать машину. Я думала, что мама обнимет меня, что-то скажет, ведь могло случиться так, что это были мои последние минуты. Но вместо этого она начала убираться у меня в комнате, сказав, что неприлично в такой бардак пускать врачей. Я понимаю, что для неё мой поступок тоже был потрясением, и, может быть, она так скрывала свой стресс, но для меня её поведение было оскорбительным.

Приехали врачи, промыли мне желудок. Мама пыталась меня одеть, потому что самостоятельно я ничего сделать была уже не способна. Должно быть, ужасно выглядело со стороны. Я пыталась сама влезть в джинсы, но ноги не слушались, все движения выходили какими-то неестественными. Меня под руки вывели из квартиры и доставили в больницу, на этот раз – в токсикологическое отделение, где я провела недели полторы. Перед выпиской со мной разговаривал психиатр, которого я видела впервые с момента поступления. Это был крупный, очень неприятный мужчина, он не располагал к общению, тем более к общению на деликатные темы. Пригласив меня в кабинет, он усадил меня на стул, а сам остался стоять напротив, из-за чего мне приходилось смотреть на него снизу вверх. Из-за этого психологического давления я не могла с ним нормально разговаривать и ушла, не получив никакой помощи.

В следующий раз я очень сильно вскрыла себе руку и повредила нерв. В больницу меня доставили в сильном алкогольном опьянении. Я увиделась с мамой после операции и неожиданно всё ей высказала. Припомнила её уборку, когда я была на грани смерти, припомнила всё равнодушие, которым довольствовалась столько лет. Много всего лишнего наговорила. К сожалению, так и не извинилась. У нас в семье это как-то не принято… Наговорим друг другу гадостей, а потом делаем вид, что ничего не произошло. Мне было стыдно, но в то же время стало и легче – я наконец-то высказала всё то, что думала.

В тот раз я загремела в больницу уже на месяц. Там тоже был кошмар. Не было возможности индивидуально поговорить с врачом, общий осмотр происходил раз в неделю: всех пациентов собирали в столовой и у каждого было не больше 2 минут, чтобы рассказать о своём состоянии психиатру. Мне поставили затяжную депрессию. Когда мама обратилась к врачу и попросила поподробнее ввести её в курс дела, психиатр лишь грубо ответил: «Вы сами, что ли, не видите? Шизофрении нет, значит, не важно какой диагноз».

Много лет я не получала должного лечения и думала, что во всех психушках так. Я не знала, что делать, я была в полном отчаянии. Накануне моего двадцатитрёхлетия моя крыша поехала уже совсем основательно. Я боялась потеряться в метро, даже когда мне надо было проехать всего пару станций по прямой, я выходила в курилку в институте и не понимала, где я нахожусь. Только знакомые лица помогали держаться на плаву. Да и то мне не удавалось их идентифицировать, я не понимала, передо мной стоит мой одногруппник или, например, сосед. Я просто видела знакомое лицо и понимала, что нахожусь в каком-то правильном месте. Я не могла сосредоточиться на занятиях, я зацикливалась на одной мысли, и она занимала всю оперативную память, не давая ничему работать. Как-то раз перед парой я не успела доесть салат, прибежала в аудиторию, пыталась вникнуть к лекцию, а в голове лишь: «са-а-а-а-л-а-а-а-т, нужно доесть с-а-а-а-а-а-лат, са-а-а-лат». Очень жёсткий тупняк. А вскоре дошло до того, что иногда я переставала понимать, что говорят люди. Я сидела на паре, слушала преподавателя, но не понимала ничего из его речи, он будто разговаривал на иностранном языке, ни одно слово не было мне знакомо. Это было последней каплей, я испугалась, что навсегда потеряю связь с реальностью.

Я начала искать психиатрическую клинику, где бы мне могли помочь. Несколько дней я изучала сайты психушек, читала отзывы, сидела на форумах. А чтобы хоть как-то отвлечься, пила водку, как не в себя, но опьянеть так и не выходило. Мне удалось объяснить всё маме, и вскоре мы поехали сюда. Пришлось сто раз рассказать одно и то же разным врачам, это давалось нелегко и сильно утомляло. Но я была так поражена, что меня, наконец, слушают, что продолжала говорить, говорить…

Я пролежала чуть больше трёх месяцев, и мне, наконец, поставили нормальный диагноз – биполярное аффективное расстройство. Подобрали лекарства. К моменту выписки я впервые за долгие годы почувствовала себя хорошо. На какое-то время прекратила себя резать, постоянно поддерживала связь со своим психиатром. Мучил только дикий жор из-за лекарств. Я могла встать ночью часа в три, отправиться на кухню, разрезать пополам батон белого хлеба, обильно смазать его майонезом и сожрать всё это в один присест. Из-за этого, конечно, очень сильно потолстела, килограмм на 20, наверное. Я жаловалась на это врачу, мне несколько раз меняли схему лечения, но никакие лекарства не давали такого положительного эффекта, как те, от которых набирала вес. Пришлось сделать выбор в сторону лекарств и смириться со своей полнотой.

Депрессия пропала, но недавно на меня неожиданно напала мания. Я не могла спать, не могла есть, не могла усидеть на месте, я постоянно ходила, мерила комнату шагами, мне было необходимо чем-то заняться, но при этом не выходило сосредоточиться. Когда у тебя начинается отходняк от амфетамина, появляются похожие ощущения: ты уже не можешь ничем заняться, но и отдохнуть тоже не получается, в тебе ещё сидит остаток дикой энергии, но применить её решительно некуда. Иногда, правда, было весело, даже чувство эйфории появлялось, но напряжение оттого, что я ничего не ела и почти не спала, ложилось тяжким грузом и давило на психику. В состоянии мании отключается инстинкт самосохранения: я совершала совсем необдуманные поступки, ввязывалась в плохие истории, я совсем не отвечала за себя в такие моменты, и в какой-то мере это состояние было намного опаснее депрессивных эпизодов. Первое время удавалось глушить всё это таблетками, периоды мании длились недолго, не больше двух недель.

Когда очередная мания исчерпала себя, меня опять резко качнуло в сторону депрессии. Вместе с психиатром было принято решение вновь положить меня в больницу, и вот я здесь с вами уже два месяца.

Больница помогает мне, для меня это место – маленький островок, на котором можно укрыться от внешнего мира. Те проблемы, которые у меня есть в реальности, здесь меня достать не могут. У меня есть только одна забота – это моё здоровье. Остальные дела, конечно, никуда не уходят, но хотя бы на время они перестают меня касаться. К тому же, здесь я не пропускаю приёмы лекарств, что регулярно происходило на воле, я нахожусь под постоянным присмотром врача, и, в случае чего, мы сможем купировать приступ.

Уже после выписки Лиза поделилась со мной страшными эпизодами из своей жизни, описывать которые я не берусь. Мне очень больно от одного осознания того, что в мире могут твориться настолько ужасные вещи. Лиза поведала свою историю очень откровенно. Казалось, она успела обдумать каждый кусочек своей жизни, проанализировать каждую ситуацию. И я очень удивлялась, почему же она не может прийти в стойкое состояние ремиссии, ведь она уже так долго лечится и обладает таким высоким уровнем самосознания.

– То, что я тебе рассказала, мой психиатр ни разу не слышал, – призналась Лиза под конец нашей встречи, – я не могу говорить о личном с врачами. Стоит мне вступить в диалог с профессионалом, как начинается отчуждение. Я пыталась пару раз, но мне кажется, что описывать все эти случаи из жизни стоит менее эмоционально, не так, как я рассказываю тебе, но по-другому у меня просто не получается. У меня в голове будто что-то не поворачивается. Мне помогает мой врач, и я боюсь, что, если я расскажу ему всю правду, он меня осудит.

Сейчас у Лизы опять начинается депрессия. Её психиатр настаивает на госпитализации, но Лиза пока отказывается – ей нужно писать диплом. Однако она понимает, что если в ближайшее время всё усугубится, то придётся пропустить защиту и лечь на повторное лечение.

Биполярное аффективное расстройство (БАР) – эндогенное психическое заболевание, характеризующееся периодическим возникновением ограниченных во времени фаз/эпизодов аффективных нарушений. Депрессивные и маниакальные состояния чередуются, либо же возникают смешанные состояния. Иногда можно наблюдать полную обратимость крайних состояний, встречаются перемежающиеся периоды интермиссий, с полным восстановлением доболезненных психических функций. Депрессивные, маниакальные и смешанные состояния при данном расстройстве бывают различными, разной структуры и глубины, как с психотическими, так и без психотических нарушений. В отечественной классификации данное расстройство определяется как «аффективный психоз» или «маниакально-депрессивный психоз» (МДП). В международной классификации болезней – БАР. В настоящее время мы чаще используем именно понятие БАР. Потому что, во-первых, диагноз МДП является стигмой как раз таки из-за наличия в нем слова «психоз», хотя в данном случае к шизофрении это не имеет никакого отношения. Во-вторых, эта болезнь не подразумевает образование того самого психоза.

В лечении БАР есть определённые рекомендации. При текущем эпизоде депрессии назначаются антидепрессанты, в зависимости от тяжести состояния – в комбинации с нейролептиками. При мании основным препаратом является стабилизатор настроения (нормотимик), иногда – также с нейролептиками.

Даша, 18 лет

У Даши короткая стрижка с выбритыми боками и татуировка на бедре. Часто её можно увидеть в курилке, разговаривающей по телефону. Она носит короткие шорты и клетчатые рубашки.

– В старших классах у меня испортились отношения с родителями и меня частенько выгоняли из дома. В один из таких периодов я познакомилась с Димой, мы пробыли вместе 4 года. В 11-м классе я уже жила у него. Там-то меня родители не могли достать! – усмехнулась Даша. – Я упустила момент, когда всё начало портиться. Казалось, всё так классно выходило! Дима стал агрессивным, озлобленным. В общем, мы расстались, он наговорил кучу гадостей, в приступе злости порвал мою одежду. Пришлось вернуться к родителям. Я совсем потерялась тогда, стала асоциальной, всех избегала, настроение скакало – я могла задыхаться от смеха, а уже в следующую минуту накатывала такая тоска, что хоть на стенку лезь! Из-за моего характера отношения с родными вконец испортились, и меня вновь выгнали. Я буквально оказалась на улице. Это было зимой прошлого года. Шлялась по городу, не зная, куда пойти. Меня приютил знакомый, а через пару месяцев бабушка не вытерпела – и взяла к себе.

Я скучала по своему Диме, постоянные мысли о нём были мучительны, я хотела его забыть, даже пыталась завязать новые отношения. Повстречалась некоторое время с одним, моя зубная щётка поселилась у него в ванной, и всё шло к переезду, но на горизонте вновь появился Дима. Мы помирились, забыли все обиды. Счастье, однако, продлилось недолго. Опять ссоры, крики. Я снова осталась одна. Уехала к подруге, стала много выпивать. На пьяную голову звонила ему, уговаривала быть вместе. Было так больно… В июне подкараулила его у работы. Думала, увидит меня – и чувства вернутся. Дура! Я в слезах бухнулась на колени, умоляла вернуться. А он просто поцеловал меня и ушёл. Думала, у меня сердце разорвётся. Тогда я решила покончить с собой. Начиталась в Интернете, что антидепрессанты с алкоголем смешивать нельзя. Нашла у подруги две пачки подходящих таблеток. Растормошила капсулы, залила всё это дело водкой и выпила. Уже через 15 минут стала отъезжать. Ужасно себя чувствовала, меня мутило, в глазах всё плыло. Я испугалась. Написала маме… Меня забрали домой. Родители уговаривали обратиться в больницу, чтобы лечь под капельницу, почиститься. Я отказалась. Я вообще начала ото всего отказываться и стала агрессивной. Когда я вновь поссорилась с мамой, я схватила нож и приставила его себе к шее. Я была уверена, что ещё одно слово, и я перережу себе горло! Мама быстро успокоилась. Уже на следующий день меня везли сюда.

Меня положили в первую палату. Было одиноко и страшно, злилась на родителей, понимала, что мне тут не место. Через неделю начала привыкать. С вами познакомилась! Но началась та побочка, помните? От лекарств у меня ужасно тряслись руки, не могла сигаретой в рот попасть, со стулом проблемы… Но самое неприятное было, когда стягивало лицо. Нет, не как после душа со скрабом! Лицо натягивалось, как маска, закреплённая на затылке, я задыхалась, казалось, что умираю. Мимические зажимы в прямом смысле душили меня. Это повторилось дважды. Я сказала врачам, мне подобрали другие лекарства, и такого больше не происходило. Как видите, иду на поправку. Мысли о Диме перестали быть такими навязчивыми, настроение стало стабильнее, но перепады всё равно иногда мучают. Вчера мне сказали диагноз – циклотимия. Жить можно. Всё налаживается. К тому же, завтра ко мне приезжает один мальчик, и, кажется, он хочет быть не просто другом…

Дашу выписали на пару недель раньше меня. Мы иногда общаемся, она пьёт антидепрессанты (уже без водки!) и галоперидол. Недавно исполнилось ровно полгода, как она встречается с тем мальчиком. Говорит, он очень трепетно отнёсся к её болезни и поддерживает во всём. С родителями у Даши тоже всё сложилось хорошо – помирились и стали спокойно жить вместе.

Циклотимия – младшая сестра биполярного аффективного расстройства. Это эндогенное заболевание, характеризующееся аутохтонным (самопроизвольным) возникновением гипоманий и субдепрессий (мягкие формы мании и депрессии).

Дарина, 21 год

При поступлении Дарины в лечебницу её родители доплатили за отдельную палату, и её сразу поселили в одноместный люкс, минуя острую палату и остальные комнаты. У Дарины пухлые губы, длинные ноги и татуировка, бабочка, на левой руке.

– Всё началось с 2015 года, я жила с парнем, но он меня не любил, – призналась Дарина, – издевался, бил, а я очень его любила и терпела. Махнула на себя рукой, всю себя пыталась отдавать ему. Прогуливала пары, а вскоре и вовсе перестала появляться в институте, и меня выгнали. Но мне было всё равно. И вот однажды я забеременела. Я узнала об этом, когда плоду было уже 2 месяца. Парень отнекивался, твердил, что ребёнок не его. Я сделала аборт и не сказала ему. Наврала, что гормональный сбой. Он поверил. Я рыдала три недели, даже думала покончить с собой. Но никому не могла сказать. Больше всего хотелось поддержки родителей, но они категорически против абортов, и я не могла им признаться. В курсе были две подруги, они меня не бросали. Даже помогли финансово. С этим козлом мы расстались спустя две недели.

Я думаю, всё началось тогда.

Через год я поступила в новый университет. Всё поменялось. Весь первый курс я была живая, общительная, весёлая. Потом, летом, я попробовала наркотики. Это было экстази. Я жрала психотропные таблетки, много наркотиков. Пробовала даже ЛСД. Ушла во все тяжкие, в общем. А потом мне стало резко плохо. Я почти не выходила из дома. Часто чувствовала, что вот-вот потеряю сознание. Стала бояться массового скопления людей. У меня ломало кости, тело.

Я думала, что так будет продолжаться вечно, пока не встретила Серёжу. Он вытаскивал меня из этой болезни. Я начала лечение антидепрессантами. Мне было очень тяжело. С Серёжей становилось легче, мы много веселились, но мысли о суициде меня не покидали. Потом наступило ещё одно лето. Все каникулы я тусовалась, очень много пила, развлекалась с парнем. Не заметила, как пришла осень. С наступлением нового учебного года я начала задумываться о жизни. Обернулась назад и поняла, что с Серёжей меня связывали лишь общие алкогольные вечеринки. Стала думать о смысле жизни. Привычный мир рушился, всё теряло смысл и обесценивалось, я не знала, зачем я просыпаюсь по утрам. Ненавидела себя, свою фигуру, жир, отсутствие людей, которые меня хотели бы поддержать. И вот я оказалась тут… Мне сказали, что нужно лечиться и постоянно принимать лекарства. От моей энергичности не осталось и следа. Не понимаю, откуда я раньше черпала силы на тусовки. Я еле встаю с кровати.

Даша вышла из больницы после меня. Говорит, что ей помогли. Она стала энергичнее, но многие простые вещи ей до сих пор даются с трудом, да и мысли о суициде иногда прослеживаются. Но Даша не сдаётся, продолжает терапию и верит, что сможет прийти в норму.

Лиза, 16 лет

Маленькую Лизу привезли через пару дней после меня. У неё ручки-палочки, ножки-тростиночки. У Лизы коса по пояс и анорексия. Её положили в психушку обманом родители. К слову, папа у неё поп. Большой такой, круглый поп. А ещё у неё 4 сестры.

Маленькую Лизу с собой в курилку не брали, и каждый раз, как мы всей толпой уходили дымить, она оставалась одна. Но мы всегда возвращались, и однажды она поведала нам свою историю.

– Жила-была девочка по имени Лиза, – переплетая потуже косу, начала про себя сказку она, – и даже неплохо так жила: друзья, любящие родители, отличные успехи в школе. Но вот одним летним вечером на Лизин беззащитный мозг свалилось нечто слишком тяжёлое, липкое и чёрное. И после этого всё пошло под откос. Постоянная неуверенность в себе, ненависть к своему жирнеющему телу. Любая мимо проходящая девушка казалась мне в сотни раз стройнее и красивее моей ущербной тушки. Тогда я не знала, как изменить сложившуюся ситуацию, и решила, что всё дело в моей бренной плоти, которую следует укротить. Я встала на путь правильного питания. Углеводы заменяла овощами, не ела после шести. Сладкое и мучное вон из рациона! Да здравствуют убийственные дозы спорта! Но все эти манипуляции особого эффекта не давали. И вот я, вся в депрессии и отчаянии, наткнулась в Интернете на паблик «Типичная Анорексия» – и понеслась… Белковые диеты, дни на кефире, голодание по 3 дня, питьевая диета – всё это чередовалось со срывами с пожиранием всего, что не движется. И снова ненависть к себе.

Так продолжалось до лета. Я отправилась в водный поход на катамаранах, нагрузки бешеные, а из еды я употребляла только сухари. Так я сбросила с 54 до 45 кг при росте 160 см. Эта цифра была для меня идеалом в начале похудения, но, достигнув её, я поняла, что и это слишком много – и опять шоколадная диета, кофе, зелёный чай и истерики. Родители начали всерьёз беспокоиться обо мне: месячных нет уже 1,5 года, ребёнок стремительно тает на глазах. Сначала меня отвезли к психотерапевту. Мама свято верила, что после этих бесед я начну жрать как ненормальная, но нет. Я продолжила худеть, уверяя маму, что ем. Я пачкала едой тарелки, при ней брала в рот еду, а после – выплевывала в унитаз. Красивая фигура требует жертв. И вот долгожданные 35. Я слышала удивленные фразы друзей и одноклассников, ощущала внутреннее удовлетворение. Но у моих родителей были абсолютно другие планы. Однажды утром они подняли меня раньше обычного и сказали, что мы едем за сапогами. Но все сапоги так и остались на своих полках, а я вот оказалась на больничной койке в психушке, в палате строгого режима, где в меня силой запихивают булки.

Лизу в психушке продержали дольше всех. Спустя 3 месяца родители забрали её домой. Лизу заставили набрать вес до 55 кг – на 20 кг больше, чем при поступлении. Сейчас Лиза вернулась в школу, нагоняет упущенное и думает снова худеть. Говорит, что считает себя жирной и не хочет быть рабой еды.

С Александрой Сергеевной мы много говорили об анорексии и булимии. Это ужасная западня.

Нервная булимия (иногда её ещё называют волчьим голодом) проявляется в повторных приступах переедания и чрезмерной озабоченности контролированием массы тела. Больные регулярно прибегают к крайним мерам для снижения веса. Наиболее часто встречаются такие методы, как вызывание у себя рвоты и злоупотребление слабительным.

Нервная анорексия характеризуется патологическим желанием потерять вес, сопровождающимся сильным страхом ожирения. У больного наблюдается искажённое восприятие своей фигуры и присутствует беспокойство об увеличении веса, даже если такового в действительности не наблюдается.

Анорексия и булимия могут представлять собой как самостоятельные заболевания, так и наблюдаться в рамках других психических расстройств, начиная от обсессивно-компульсивных и заканчивая шизофренией.

Существует интересная концепция, которая основывается на проведении аналогии между возникновением расстройств пищевого поведения и формированием зависимостей (в т. ч. химических).

Если говорить о научной точке зрения на возникновение анорексии и булимии, то данная симптоматика формируется на почве сниженного уровня эндорфинов, а основную роль в её этиологии несут опиоидные рецепторы. Также при анорексии и булимии повышается уровень эндогенных (внутренних) алкалоидов (веществ) кодеина и морфина.

При голодании наибольшее значение в нейрохимических механизмах придают участию опиоидных и каннабиноидных систем, играющих ключевую роль в подкрепляющем действии пищи. Считается, что на начальных этапах анорексии выделяются эндогенные опиоиды, которые закрепляют зависимость от голода (опиоиды – химические вещества, которые вызывают зависимость. Например, полусинтетическим опиоидом является героин). Таким образом, формируется аддикция к голоду. В западной литературе зависимость от собственных эндогенных химических веществ получила название «самоаддикция».

С перееданием действует похожая схема. При сниженном уровне эндорфинов человек прибегает к перееданию с целью повысить их содержание в крови и тем самым «поднять настроение». Как и в случае с голоданием, избыточное переедание приводит к усилению выброса эндорфинов, что обеспечивает положительное подкрепление, а опиоиды это закрепляют – появляется «самоаддикция».

К сожалению, одной лишь «химией» дело не ограничивается. Расстройства пищевого поведения – это боль. Это грандиозная всепоглощающая порабощающая боль. Нет возможности описать её тому, кто не проходил через это. Синдром отличницы, перфекционизм, желание понравиться мальчику, причин может быть тысячи, но осью является боль. Я не говорю о недостатке любви, об упущении в воспитании, отсутствии культуры питания в семье и так далее. Я просто подчеркиваю, что расстройство пищевого поведения – рабство внутри своей головы. Они очень тяжело поддаются коррекции, это люди с вечно скребущим «недостаточно» изнутри. Недостаточно красивая, недостаточно худая, недостаточно умная, недостаточно успешная. Это «недостаточно» переходит во все остальные сферы жизнедеятельности. Рабство внутри, капсула с болью. Так или иначе, рано или поздно, понимание того, что он болен, приходит к человеку. Можно вылечить и анорексию, и булимию. Можно вернуться к абсолютно нормальной доболезненной жизни. Но от того самого «недостаточно» уйти практически невозможно.

Наташа, 32 года

Прошло больше месяца моего пребывания в лечебнице, когда положили Наташу. Она частенько заходила в курилку, всегда со своими сигаретами и зажигалкой. Обычно присаживалась на корточки со стороны двери. У неё выбеленные волосы ниже плеч, отчётливые брови и яркие скулы. На вид Наташа немногим старше меня, но в безумии во взгляде она даёт мне фору. Свою историю она мне рассказала уже ближе к выписке. С самого начала Наташа вела себя спокойно, она даже не казалась потерянной. Я спросила, первый ли раз она в психушке.

– Нет, – усмехнулась Наташа и начала загибать по одному пальцы, но быстро сбилась и махнула на это рукой, – точно больше 10 раз, я уже сбилась со счёта. Лет 7 назад мне поменяли диагноз. F21.3 они это назвали. Псевдоневротическая или неврозоподобная шизофрения. Страшно не стало. Мне уже давно всё равно, какие ярлыки они на меня вешают.

Заболела я в 21 год, уволилась с работы и никак не могла устроиться на новую. Подумала тогда: «Ну хоть что-то я в своей жизни могу контролировать? Да хотя бы вес!» Давно хотела похудеть, а 58 кг при росте 170 см казались перебором. Через полгода я весила 39. Спала по 2–3 часа в сутки, но практически всё время лежала в кровати. На улице я не появлялась. Мне было страшно и тяжело выходить. К себе я тоже никого не пускала – панически боялась микробов. Мобильник и дверные ручки постоянно протирала спиртом.

Вмешалась тётя, и меня госпитализировали в больницу. В первом отделении там была отдельная палата для девочек с расстройством пищевого поведения. Через месяц я жрала как конь. Еще через месяц меня выписали с весом 54 кг.

Следующие два года я плохо помню. Я жила циклами: худею-больница-толстею-выписка. Один раз лежала 4 месяца, это уже была моя районная клиника, самая старая в Москве. Через забор знаменитая тюрьма, по воскресеньям зэкам включали музыку во дворе, нам было слышно, и это был праздник. В больнице запрещены телефоны и плееры. Помню, что диагноз мне изменили с нервной анорексии на рекуррентное депрессивное расстройство. Я пила много таблеток, не работала и думала, что так будет продолжаться всю жизнь.

Но однажды, в 2009 году, приятельница позвала меня на работу в крупное издательство, и я начала встречаться с Валерой. Мои первые в жизни отношения в 24 года. Весила тогда килограмм 46. Но всё из-за того, что научилась блевать. Булимия была страшная. Каждый день на работе я не ела, а вечером по пути домой думала о том, чем же таким офигенным я сегодня поблюю.

Под Новый год отношения с Валерой стали портиться из-за моих нервных срывов. Слезы, транквилизаторы, алкоголь. Однажды я позвала в гости своего лучшего друга и, пока он говорил по телефону, пошла на кухню и выпила много (не считала) психотропных таблеток. Запила коньяком. «Откуда у неё столько лекарств?» – восклицали врачи «Скорой помощи» по пути в больницу. В коме я пролежала трое суток. Помню, как начала приходить в себя: перед глазами всё мутное, руки и ноги привязаны, в венах иглы, понатыкали катетеров. Потом перевели в токсикологию. Отделение закрытое, Валера писал мне записки и передавал с медсёстрами. Я выписалась – и мы расстались. На работе сказала, что сильное отравление. В психиатрическую клинику меня не забрали, под ответственность родителей. Как-никак хорошая работа, не потерять бы.

Я продолжила работать, периодически попадая на пару месяцев в больницу. То «язва», то ещё что-нибудь. Но все понимали. Из-за моей худобы многие думали, что я наркоманка. Правда, работала я хорошо, увольнять меня не собирались. А булимия была со мной. Я много курила, много пила, много шарахалась по клубам. Мешала всё с транквилизаторами, часто плакала, потом начала резать себе руки. В такие моменты у меня было ощущение, что меня загнали в угол, всё тело сжималось в комок. Меня брала в плен эта бесконечная внутренняя боль. Боль оттого, что я устала так жить. Всё это надо было куда-то выплеснуть. Кровь текла, было больно физически, от этого становилось легче.

В 2012 году в моей жизни появился Антон. Он был старше на 12 лет, у него была своя передача на ТВ, и я была безумно влюблена. Антон был женат. Но это не мешало нам видеться где-то раз в две недели. Так продолжалось год. До тех пор, пока я не захотела большего. Он как наркотик, я хотела видеть его всё чаще и чаще. Чтобы стать ещё тоньше и красивее, я начала пить запрещённые таблетки для похудения. По-прежнему принимая транквилизаторы, которые часто запивала алкоголем. Булимия отпустила. Вернулась анорексия. Две недели я не ела, только кофе. Снова порезы, очередная больница. Антон приезжал, но я понимала, что ничего уже не будет так, как раньше. Через 6 дней после выписки я выпила 60 таблеток транквилизаторов. 5 суток комы, две недели в психосоматическом отделении. Каждую ночь там кто-то умирал. После аппарата искусственной вентиляции лёгких у меня была пневмония. А я всё равно курила в туалете. Но жить хотелось. Помню, что как только меня привезли из реанимации и я смогла связно говорить, я поклялась маме, что больше никогда не предприму попытки покончить с собой. Пока я держу слово.

Сейчас я лежу в больнице с куда более интересным диагнозом. Шизофрения, близкая по течению к вялотекущей, с биполярным аффективным расстройством, обсессивно-фобическими симптомами и расстройством пищевого поведения. Несколько месяцев назад я опять связалась с женатым мужчиной. Когда его жена орала в трубку, что меня будут по кускам собирать по городу, если я еще раз с ним встречусь, мне стало страшно. Мне стало казаться, что она читает мои эсэмэски и прослушивает телефонные звонки. Что меня поджидают наёмные убийцы во дворе. Я не выходила из дома, когда было темно. Началась ипохондрия, мне стало казаться, что я умираю, что у меня рак, или СПИД, или гепатит. Потом начались зрительные галлюцинации: видела сестру дома, когда её не было, разговаривала с ней.

Лечение в больнице помогло. Сейчас всё прошло. И вешу я 60 кг. Но это лишь вопрос времени.

Псевдоневротическая шизофрения – форма вялотекущей шизофрении (вариант относительно благоприятного течения заболевания, не достигающий уровня конечных состояний). Существует «большая» шизофрения, с психозами (в т. ч. галлюцинации, бред, кататония), и «маленькая» малопрогредиентная шизофрения (при которой вышеописанные симптомы также могут встречаться, но с меньшей степенью выраженности, интенсивности, они более сглаженные). Это не значит, что «большая» – плохо, а «маленькая» – хорошо, либо наоборот. Тут всё сугубо индивидуально, зависит от особенностей данного конкретного случая и в первую очередь от лечения того самого заболевания.

Надя, 21

Я переходила из палаты в палату, соседки сменялись одна за другой, и последней оказалась Надя. Очень тихая и скромная, с короткой стрижкой, её кровать находилась напротив моей. Однажды, вернувшись из домашнего отпуска, уже после Нового года, Надя неожиданно сделала мне подарок в честь праздников. Это было неожиданно, ведь мы почти не общались, но вдвойне приятно – вручение подарка совпало с моим днём рождения, о котором она и не подозревала.

– С самого детства от меня очень много требовали, – почти шёпотом призналась Надя, – я всегда должна была показать себя с лучшей стороны. За меня постоянно хотели родители, сама же я не хотела ничего. Мы с мамой постоянно переезжали с одной съёмной квартиры на другую, точнее – из комнаты в комнату. Я всю жизнь жила бок о бок с чужими людьми и всегда «держала лицо», а мысли свои не высказывала. Я терпела, когда на мне срывалась мать – она часто на меня кричала. Про меня нельзя сказать, что у меня упала самооценка, я знаю, что всегда представляла из себя ноль на палочке. Круглый такой, толстый ноль. Я была недовольна своей жизнью и тем, что видела в зеркале. Однажды я взяла себя в руки и решилась на изменения. Я стала худеть. Ограничила себя в питании и старалась чаще пить воду. Но мать заставила меня есть, и мне стало совсем плохо. Это ведь было единственное моё желание, я хотела контролировать хотя бы свой рацион, но меня растоптали.

За пределами комнаты я не могла ни с кем познакомиться – ведь мне было совершенно нечего рассказать. Кроме учёбы и дома у меня ничего не было – никаких друзей, я всегда оставалась в стороне… Ещё до похудения у меня развился органный невроз – я не могла сидеть в школе, потому что из-за того, что мне было некомфортно, у меня мог громко заурчать живот. Я всё чаще прогуливала занятия и оставалась лежать в кровати, пока мама была на работе. Так я осталась один на один с самой собой и апатией.

На меня очень давило, что мама и дядя столького от меня ожидают, я была обыкновенной – совсем не гений. В какой-то момент я не выдержала. Я постоянно уходила в себя и оставалась сидеть дома вместо учёбы. Меня ничто не привлекало, всё становилось безразличным, став перед этим противным. Я практически не разговаривала, строила из себя предмет интерьера. Я устала от жизни очень давно, однажды мне захотелось, чтобы меня усыпили… Но, по сути, я и не жила – просто существовала. Мне нечего вспомнить. Пусто. Меня никто не научил жить, была только школа и крики дома – всё… Нормально я себя чувствовала только в детском садике, а со школы всё покатилось в пропасть.

Меня не устраивал этот мир – он ужасен. Я не понимала, почему люди такие: постоянно врут, осуждают кого-то, когда сами не лучше. Я до сих пор не могу жить в этом мире. Я начала уходить в себя, а потом потеряла выход в реальность. У меня ничего не получилось, и я опустила руки. Не было рядом человека, который бы мне помог, да хотя бы просто выслушал, я всегда была одна. Наверное, с этого и началось – мне опротивел этот мир. Он не подходит для того, чтобы жить в нём, да и люди – ужасные создания.

В сентябре 2016 года мир показался мне картонной декорацией – ненастоящий. В декабре рука прошла сквозь графин – ненастоящая и я, вот и растворяюсь. Это была последняя капля, что громко кричала мне: «Пора к психиатру! Срочно». В первый вторник декабря меня наконец услышала мама и отвела к специалисту. Она осталась сидеть на стуле и впервые услышала всё, что творилось в моей больной голове.

В тот же день я взяла академ, удалила себя из чатика своей группы. В среду выпила таблетку, что назначил горе-психиатр. Это был самый ужасный день в моей жизни: предметы плыли перед глазами из-за сильной сонливости, а дышать стало тяжело. Меня сильно клонило в сон, но спать я боялась – думала, задохнусь. Никого не было дома, только я одна и моя новая проблема. В 2 часа ночи пришлось вызвать «Скорую», потому как началась паническая атака. Я ревела и задыхалась, задыхалась и ревела. Приехали врачи, дали мне чудо-таблетку и уехали. Как я заснула, уже и не помню, но было очень тяжело. Мне до сих пор сложно засыпать, даже когда отправляюсь на выходные домой.

Через пару дней мама отвела меня в психиатрическую больницу – здесь вылечили её подругу, а значит, и мне помогут. Мама наконец поняла, что со мной что-то не так. То, что я месяцами сидела дома, лицезрея белый потолок, – показателем не было. Так, фигня какая-то, за которую можно на меня наорать. Особенно раздражал один мамин вопрос – «как дальше жить?». Да никак! Это не мой мир, не могу я здесь жить, а смерть – единственный для меня выход! Так вот, в ту пятницу мне сказали, что срочно надо лечь в больницу, ведь всё это поддаётся лечению. В понедельник была комиссия, на который добрый дяденька психиатр с улыбкой ребёнка, впервые увидевшего снег, сообщил мне, что у меня депрессия. Кто бы мог подумать? Я, например. Ищущее смерти дитя, у которого даже не осталось сил на то, чтобы эту самую смерть найти.

Я долго ждала, чтобы меня услышали, а дождавшись – оказалась в психушке. В тот день я много рыдала, я искала помощи, но совсем не подумала, как всё будет… Вместо тёплого дома я оказалась в палате, которую закрывают на весь день. В палате, где туалет похож на аквариум, да и сама палата – аквариум. Мне было безумно страшно. Я не могла спать и вела дневник о своей жизни в больнице. Я чётко и ясно усвоила, что надо говорить «мне стало лучше, мне хорошо», чтобы меня выпустили из аквариума, пока я не стала планктоном или морским коньком. Но мне и правда становилось лучше, а может, это страх помогал лучше всяких пилюль (руки тряслись так, что поесть было невозможно). И вот меня перевели в 3-ю палату, где лежала милая девочка, она смогла меня успокоить. Но не успела я привыкнуть к новым условиям, как меня перевели в люкс, который после всего увиденного смело можно было назвать королевскими покоями.

Я не верила, что какие-то таблетки смогут изменить моё мировоззрение, снимут мои «депрессивные очки». Но система сработала – мне стало лучше. С меня сняли болезнь, но это единственное, что у меня было. Я не могла понять, кто же я, какая я, что из себя представляю. От терапии я начала меняться – стала более общительной и позитивной, плохие мысли будто ластиком стёрли. Больница проглотила все мои мысли – в голове стало пусто. И вот мне очень нужно найти ответ на вопрос «кто я?», потому что без этого ничего не получается, я не понимаю, как должна действовать.

В палату перевели новую девочку, с которой я позже подружилась. Она позвала меня в свою компанию – поиграть в игру, где надо объяснять слова, чтоб их называли. Никогда в жизни я бы не согласилась играть в подобное – я всегда была лишь наблюдателем веселья, а не его частью. Серый кардинал в маске милой мышки. Но у меня вырвалось «да» в ответ на её приглашение раньше, чем я осознала, о чём меня спрашивают. В тот день у меня появились новые друзья и отличное настроение. Новые друзья курили, и я решила вернуться к тому, что меня спасало долгое время, – к сигаретам.

Курение стало частью моей жизни очень давно, как и кофе литрами и без сахара – я не могла без этого. Сигареты заставляли меня не плакать на людях, но от ночных рыданий в подушку уже не помогали. Настроение скакало всё сильнее, но больница расправилась и с этой моей особенностью… От меня ничего не осталось, я не помнила, что такое счастье, чтобы надеть его вместо депрессии. А курение вернуло меня в свой мирок, окрашенный чёрным.

Сейчас мое состояние снова ухудшилось… Мне хочется разделать руки, как рыбу – вспороть. А на прошлой неделе хотелось порезать запястья. Не для того, чтобы себя убить, а просто так (может, для того, чтоб узнать, что я жива?). До лечения мне жутко хотелось порезать лишь пальцы, лечение же апгрейдило это моё желание.

Мне неуютно, когда всё хорошо, – у меня не может быть такого, это совсем не моё… Недавно я снова хотела сдохнуть и разрыдалась на добрый час с хвостиком. Мне всегда нравилось выводить себя на эмоции, смотря или читая что-нибудь душераздирающее. И в этот раз мне нравилось мое слезливое настроение…

Я всё ещё не знаю, чего же я на самом деле хочу – жить или чтобы меня оставили в покое. Я не знаю, что будет дальше. Никто не знает… Я получаю много поддержки от друзей из Интернета и от мамы, но это мне в тягость – никто не знает, что я чувствую, и я – в том числе… Я будто должна соответствовать их словам и говорить, что справлюсь со всем. Но я такая слабая… Возможно, я завтра смогу улыбаться, но сегодня мне даже нравится моя депрессия и дружба с ней – меня это вдохновляет (поэтому я не знаю, за что бороться и стоит ли).

Я много и часто пыталась проанализировать своё состояние и пришла к выводу, что всё началось в 1-м классе: я не смогла адаптироваться, от меня требовали слишком многого. У меня не было своей цели, за меня всегда всё решали. Всё, чего мне хотелось в начальной школе – это танцевать, играть на фортепиано и похудеть (дядя, имевший тогда на меня сильное влияние, постоянно называл меня жирной, не давая неокрепшей самооценке расправить крылья). У нас дома никогда не было пианино – я рисовала клавиши на листках бумаги и раскладывала их на столе, перебирая по ним пальцами, чувствуя, как по всему телу растекается музыка. Моя учительница сказала, что без инструмента дома я не смогу выполнять домашние задания, и перестала со мной заниматься. С танцами я проявила свой характер и гордо ушла, потому что преподаватель плохо обо мне высказалась. Меня поставили с партнёром, который был грациозен как мешок с картошкой, я вокруг него и крутилась, и вертелась, а в итоге мне сказали, что я стояла на месте.

Сейчас мне 21, и я разрушаю свою жизнь, сохранив старые желания, но не имея возможности выкарабкаться из пропасти. После 5-го класса я прогуливала школу неделями и на меня орали всё сильнее. В 7-м появилась мысль «если бы я не смеялась, то давно бы выпрыгнула из окна». В 11-м я сбросила 20 кг за 4 месяца, и дядя назвал меня узником концлагеря. Он показывал старые фото, где я была жирной, приговаривая, что тогда я была нормальной. Но тогда он же сам называл меня жирной… Вот так мою главную цель и мечту растоптали. Зимой я начала заедать свои проблемы, забрасывая их в дыру в своей груди – моё счастье было разрушено парой дядиных слов. Теперь мне ничего не хотелось, всё стало безразлично…

Я поступила на психолога, чтобы меня не забрали в психушку, – шутка, которая стала правдой. Сейчас я там, где должна была оказаться много лет назад, но проблемы психики для взрослых – полнейшая чушь, ведь это же не царапина, которую нужно обработать йодом, а значит, всё в порядке – всё хорошо (жаль, что не у меня). Дядя до сих пор говорит, что депрессию надо ломать, что депрессия не болезнь, что я просто от безделья не знаю, чем заняться. Однобокий дурень, испортивший мне жизнь, теперь не вызывает во мне ничего, кроме жалости. Я оказалась слишком ранимой, но такая уж я.

Все кричат о том, что надо любить себя, но я не умею, не знаю, как это. Я себя не люблю, я себя не принимаю, и из-за этого всё кажется бессмысленным, бесполезным. Только я могу помочь себе, но у меня нет ни сил, ни желания делать это.

После того, как меня выписали, я навещала Надю в больнице, виделись мы и во время её домашнего отпуска. Надю отпустили лишь в апреле.

– Наверное, я успела привыкнуть к больнице настолько, что начала считать её домом. Я всё никак не могу осознать, что меня выпустили, – я была зажата между айсбергом и титаником, а потом внезапно полетела в никуда… Маленькая жизнь уместилась в эти 5 месяцев.

Я решила пустить все силы и внимание на учёбу – буду продолжать заниматься психологией. Меня ждут тяжёлые четыре года учебы, а потом я хочу совершить ещё один тяжёлый шаг – пойти в больницу, но уже не пациентом, а в роли клинического психолога.

Большинство пациенток в моей клинике были юны и красивы, одна не похожа на другую, и у каждой – своя безумная искринка во взгляде. Так и хочется посоветовать одиноким мальчишкам брать штурмом психушки и завоёвывать своих принцесс.

Каждая девушка обладала своей особенностью и собственной историей за плечами.

Обаятельная Алиса каждый раз после еды непроизвольно блюёт – у Алисы булимия. Она работает кондитером и обожает создавать красивую еду.

Свете – за 40, она учительница младших классов и кажется совершенно адекватным человеком до тех пор, пока не приблизишься к ней со шприцем. Она уверена, что её заказали, и каждый раз пытается отказаться от уколов, объясняя это тем, что в шприце яд.

Одна девочка из соседней палаты, чьё имя никто не знает, ни с кем не общается, но её соседка неоднократно жаловалась, что та постоянно ковыряется в носу, выкладывая козявки рядком на подушке.

Рассказывали про пятидесятилетнюю женщину, которая не могла удержаться и во время тихого часа шумно мастурбировала под одеялом.

За длинноволосой Аней из 7-й палаты нужен глаз да глаз: она крадёт у пациентов зубную пасту, выдавливает её в раковину и что-то мастерит из этой кашицы.

В курилке часто можно встретить молчаливую девушку с короткими чёрными волосами и в синей рубашке. У неё пугающие шрамы от ожогов по всему телу, и от неё пахнет костром.

Почти все девочки, с которыми я успела пообщаться в больнице, как и я, имели опыт неоднократного пребывания в разнообразных психиатрических клиниках. Мы дружно сошлись во мнении, что больницы, в которые ты приходишь самостоятельно, разительно отличаются от тех мест, куда тебя привозят насильно после попыток самоубийства или причинения себе увечий. Этот грустный опыт позволил нам вынести один очень важный урок: лучше оказаться в психушке раньше, чем позже. Не стоит доводить до крайностей и попадать в ситуации, когда психушка сама выезжает за тобой. Решившись на самоубийство и осознав, что тебе уже нечего терять, вместо того, чтобы порезать себе вены, можно попробовать лечь в больницу. Ведь вряд ли будет хуже? Тем более лечебное заведение можно выбрать самостоятельно, ознакомившись с рекомендациями и отзывами, а вот если уж тебя привезли в больницу насильно, то тут выбирать не приходится. Скорее всего, тебя запрут в психосоматическом отделении обычной больницы, где у врачей, к сожалению, обычно не стоит цели избавить тебя от психического расстройства или как-то нормализовать твоё психическое состояние. Больше всего пребывание в подобных местах напоминает передержку, и после такого опыта может сложиться неверное представление о психиатрии.

Российская психиатрия ещё только отходит от советских времён, и до сих пор велика вероятность столкнуться с непрофессионализмом врачей и непригодностью лечебных заведений. Именно поэтому стоит особенно тщательно подходить к выбору больницы. С каждым годом число добросовестных квалифицированных специалистов растёт и ситуация с получением своевременной качественной психиатрической помощи улучшается. Столкнувшись с неадекватным доктором, не стоит судить по нему о состоянии всей науки в стране. Если тебе не нравится специалист или условия стационара – меняй их, альтернатива есть. Не стоит бояться лечения, психиатров и психушек. Существуют места, где тебе могут помочь.

Самым простым методом получения психиатрической помощи является обращение в ПНД либо амбулаторные отделы при стационарах (когда любой нуждающийся может записаться на консультацию к врачу, которого он выбирает самостоятельно). При наличии знакомых можно обратиться к психиатру частным образом. Чаще всего люди обращаются к психологам и психотерапевтам, которых находят через Интернет или через знакомых. Существуют узконаправленные горячие линии: например, для лиц, подвергающихся насилию. Там также работают психологи. Для бесплатной госпитализации в большинство государственных психиатрических больниц необходимо сначала обратиться в ПНД, взять направление, прийти на комиссию в больницу, пройти её, дождаться решения врачей. Можно лечь в государственную больницу и на платной основе, но даже в таком случае могут быть очереди и придётся подождать, пока в нужном отделении появится место.

Но существует и множество частных клиник психиатрического, психоневрологического профиля, куда можно обратиться одним днём для госпитализации (без ПНД, комиссий и очередей). Тут вопрос только в цене на указанные услуги (обычно это огромные деньги за сутки нахождения в клинике).

В стационаре бывают такие мучительные дни, когда встаёшь с больничной койки лишь от толчков санитарок, которые вытаскивают тебя на приёмы пищи. Вот и в моём случае временами депрессия возвращалась с новой силой, захлёстывала с головой, накатывала разрушительной волной, которая сметала на своём пути все лекарства и здравые мысли.

– Ксюша, жизнь – как зебра: чёрная-белая, чёрная-белая, – успокаивали меня друзья.

– Я знаю, – глотала я собственные сопли, – Я помню. В моменты настоящего отчаяния самое важное помнить, что эта чёрная полоса пройдёт, каким бы нереальным это ни казалось.

Вот только мало кто знает, что на самом деле зебра – чёрная в белую полоску, а не наоборот. Помой меня хорошенько и увидишь, что я напоминаю огромный чёрный сгусток боли с копытцами. Я и есть эта чёрная полоса, а белые полоски на мне нарисовал наивный ребёнок школьным мелком.

Пытаясь сохранить остатки сил, всеми правдами запрещая себя жалеть, я начинала воспринимать себя дистанционно. Я выстраивала между собой и собой стену такой толщины, что, когда я всё-таки пробивалась к себе, меня накрывала лавина эмоций, чувств, переживаний. Моя личность множилась, я теряла себя, мы не справлялись с переживаниями. Становилось совершенно непонятно, что именно происходит: спектр испытываемых ощущений настолько расширялся, что я чувствовала себя камушком, попавшим в безудержно вертящееся колесо сансары.

Я хваталась за науку, читала, что мои антидепрессанты работают по принципу обратного захвата серотонина, и ждала эффекта. Да-да, скоро всё пройдёт. У меня станет больше этого нейротрансмиттера, участвующего в регулировании многих высших функций сознания, в том числе ощущений удовольствия и настроения в целом. А пока этого не произошло, дементоры Дж. К. Роулинг высасывали из меня всё самое светлое. Вся радость, все мечты, все надежды, всё, что радовало меня в жизни, – померкло, пропало. Абсолютно всё потеряло смысл. Всё стало серым, пустым и безнадёжным.

Меня спасал мой канал в Telegram, я писала туда всё, что чувствовала, стараясь выплёвывать все строчки пучком себе между глаз. Буквы плыли передо мной, на какое-то время заслоняя собою боль. Хороводоворот из несказанных Савве слов, которые полотнами улетали в Интернет к тысячам людей.

Когда мне не хватало слов, дыхание напоминало катание по лестницам. Каждый выдох заканчивался гвоздём в конце перил, который моментом разрывал все раны в клочья.

Перед тихим часом ко мне подошёл психолог и попросил рассказать о Савве. Что я знаю о нём?

– Расскажи, какой он?

– Он добрый, – вымолвила я, – а ещё он со мной играется.

Я больше не смогла сказать ни слова, я прислонила голову к стене и вспоминала, как Савва трепал меня по волосам как щеночка, называл кузнечиком и мы тёрлись носами. Носы-носы-носы-носы. У нас столько только наших слов и игр. Беспощадные детские игры насквозь ржавым ножом. Ножевое, согласился бы он на него за меня? Я бы собрала все ножи мира и вонзила их в себя, лишь бы он дал нам ещё один шанс.

До больницы я засовывала свою голову в удавку и мечтала, чтобы часть меня умерла. Я не понимала, как нам дышать врозь. Я хотела жить. Я мечтала умереть. Я точила нож и была уверена, что в самоубийственном акте все болезненные элементы меня будут уничтожены навсегда, а я смогу существовать независимо от порезанного тела, которое в совершенстве умело впитывать боль.

Даже в самые счастливые моменты наших отношений центральным мотивом моего существования выступала тема разлуки, оставленности, утраты. Я не могла позволить себе наслаждаться гармонией, я чувствовала, что рано или поздно всё это закончится, и спешила закончить это первой. Я сама разрывала отношения с Саввой, больше всего на свете желая быть с ним, до седых волос боясь остаться без него. Я выкидывала его вещи в окно, а наутро стояла на коленях и молила никогда от меня не уходить. Я обнимала Савву всем телом, заливала его кофту слезами и твердила, что люблю. Отрывалась от него и видела, как распух его нос, потому что вчера я его сломала. Я готовила ему ужин, а потом резала себе ноги, чтобы они никогда не ушли от Саввы. Я запрещала останавливать мне кровь и со всей силой била его по лицу. Он меня не слушал, терпел побои и пытался меня остановить. Тогда я начинала наносить удары кулаками по собственному лицу и биться головой об стену. Савва застывал в немом ужасе, оцепенев и не зная, что хуже: если я истеку кровью или если получу сотрясение мозга. Я делала новые разрезы на себе, не могла ими удовлетвориться и растягивала края раны. Кожа трескалась, обнажая красное мясо.

– Мне больно быть с тобой, мне невыносимо без тебя, – иногда я пыталась объяснить, что со мной происходит, – дай мне умереть. Позволь мне больше не чувствовать эту боль. Мне нельзя быть с тобой. Ты слишком хороший, живи без меня.

На улице я выбегала на трассу и бросалась под машину. Савва бежал за мной, выставив руку, говоря «стоп!» несущемуся транспорту, пока я лежала на асфальте, не в силах встать после удара. Он доносил меня до тротуара, а я твердила, что больше не смогу быть с ним.

Я засыпала дома вся в крови, наутро мы ехали в травмпункт, а потом Савва собирал свои вещи и говорил, что больше не может это терпеть. Я клялась, что это был временный приступ, что я всё это не всерьёз, что у меня другие мысли сейчас. Савва оставался. А потом всё повторялось.

С того времени, как мне исполнилось 13 лет, в хаотичном круговороте моих взаимоотношений с людьми одни персонажи сменялись другими, претерпевая умопомрачительные метаморфозы: люди, которые мне представлялись ангелами, вмиг представали исчадиями ада, добродетельные и достопочтенные мужи и жёны превращались в отпетых злодеев. Близкие люди из последних сил держали меня, висящую над пропастью, а мне казалось, что они подталкивают меня к роковому шагу. Срывы в отношениях приводили к тревоге, стыду, самоуничижению, депрессии и вовлечению в саморазрушительное поведение.

Можно было подумать, что в меня вселялся демон. Только в 24 года я узнала имя этого демона – пограничное расстройство личности. ПРЛ.

«Одна из центральных тревог индивида с ПРЛ связана со страхом разрыва значимых отношений, оставленности. С одной стороны, индивиды с ПРЛ не в состоянии сохранять и поддерживать стабильные отношения, и вся их жизнь, наподобие карусели, потерявшей управление, в бешеной круговерти вращается вокруг оси, заданной двумя полюсами: нахождение и расставание с партнерами. Они ужасно боятся остаться одни, при этом, как правило, у них совершенно отсутствует понимание, что отчаянные и полные драматизма попытки удержать партнеров по отношениям чаще всего только отталкивают близких людей. Часто именно в одиночестве они переживают сильно выраженные диссоциативные состояния деперсонализации/дереализации, переключения между диссоциативными состояниями» [Bateman, Fonagy, 2003; Howell, 2005; Zanarini и др., 2000].

Самой себе и людям вокруг я казалась экзотичным, безумным человеком, поведение которого невозможно предсказать. На самом же деле 10 лет своей жизни я действовала будто по учебнику.

В классификаторе DSM-V (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders – классификация ментальных заболеваний, используемая в США) приведены следующие критерии ПРЛ:

A. Значимые нарушения функционирования личности, проявляющиеся в:

1. Нарушениях функционирования:

a) Идентичность: заметно обеднённый, слабо развитый образ своего «я», который часто связан с чрезмерной самокритикой, устойчивым чувством внутренней пустоты, диссоциативными состояниями при воздействии стресса.

b) Саморегуляция: непостоянство целей, уровня притязаний, ценностей или планов в отношении построения карьеры.

2. Нарушения в межличностном функционировании:

a) Эмпатия: сочетание нарушения способности распознавать чувства и потребности других с гиперсенситивностью в межличностной сфере (например, отношение окружающих расценивается как пренебрежительное или оскорбительное); восприятие других селективно сфокусировано на слабостях или недостатках.

b) Близость: бурные, нестабильные и конфликтные близкие отношения, характеризующиеся недоверием, потребностью в эмоциональной поддержке и одобрении, беспокойной поглощённостью мыслями о возможном или воображаемом уходе партнёра. Восприятие близких отношений обычно колеблется между крайними полюсами идеализации и обесценивания. В самих отношениях индивид проявляет две крайние линии поведения – либо чрезмерную вовлечённость, либо отстранённость.

B. Патологические черты личности в следующих областях:

1. Нарушения в аффективной сфере, проявляющиеся в:

a) Эмоциональной лабильности: нестабильные эмоциональные переживания и частые смены настроения; эмоции, которые легко возникают, обладают высокой интенсивностью и/или не соответствуют событиям и обстоятельствам, которые они сопровождают.

b) Тревожности: сильные чувства нервозности, напряжения или паники, которые часто возникают как реакция на стресс в контексте межличностных отношений; беспокойство по поводу негативных последствий неприятных переживаний прошлого и неблагоприятных ситуаций в будущем; чувство страха, дурные предчувствия, ощущение угрозы в ситуациях неопределённости; страх внутреннего распада или утраты контроля.

c) Чувстве незащищённости, связанном со страхом сепарации: страх отвержения – и/или сепарации – связанный со страхом чрезмерной зависимости и полной утраты автономии.

d) Депрессивности: часто испытываемые чувства подавленности, ничтожности и/или безнадёжности; трудности преодоления подобных настроений; пессимизм в отношении будущего, доминирующее чувство стыда; сниженная самооценка, мысли о самоубийстве и суицидальное поведение.

2. Расторможенность, которая характеризуется:

a) Импульсивностью: действия под влиянием момента, непосредственная реакция на воздействие стимулов; непродуманные действия без плана и без понимания последствий; трудности в формировании плана действий или в его осуществлении, ощущение безотлагательности и поведение с элементами самоповреждения при переживании эмоционального дистресса.

b) Принятием рискованных решений: участие в опасных, рискованных и угрожающих причинением ущерба себе видах деятельности без веских причин и без понимания возможных последствий; отсутствие понимания границ собственных возможностей и отрицание угрозы в действительно опасных ситуациях.

3. Неприязненное отношение, характеризующееся враждебностью. Постоянные или часто возникающие чувства злости, гнева или раздражительности в ответ на умеренные проявления равнодушия и обиды.

С. Нарушения в функционировании личности и проявлении личностных черт индивида являются относительно стабильными в течение времени и не зависят от ситуаций.

D. Нарушения в функционировании личности и проявлении личностных черт индивида не могут быть вполне объяснены с позиций нормативных закономерностей развития, свойственных возрастному периоду, в котором находится индивид, а также его социально-культурному окружению.

E. Нарушения в функционировании личности и проявлении личностных черт индивида не могут быть объяснены только как последствия непосредственного физиологического эффекта интоксикации психоактивными веществами (например, наркотиками, психотропными медицинскими препаратами) или общего медицинского заболевания (например, тяжёлой черепно-мозговой травмы).

Мне было необходимо психологическое слияние и стирание всех границ в отношениях. Ты – мой, я – твоя. Мы – одно целое. Когда близкий человек уходил, я чувствовала, что пропадаю. Когда ушёл Савва, мне показалось, что я нахожусь под угрозой исчезновения. С помощью отношений я стабилизировала структуру собственного «я». Я не мыслила себя отдельно, только через призму другого человека. В то же время в отношениях я становилась очень уязвима, потому что, когда Савва проявлял самостоятельность и занимался собственными делами, мне казалось, что он предаёт саму идею «нас». Он не имел права делать что-то для себя, увлекаться чем-то своим, думать что-то своё, иметь своё мнение, отличное от моего. Мы должны были дышать вместе, дуэтом совершая каждый вдох и выдох.

Я смотрела на Савву, но должна была видеть себя. При нарушении отзеркаливания, когда в Савве я находила его самого, а не нас, я не могла принять эти его мысли и чувства. Его индивидуальные характеристики я приписывала себе, но они не приживались во мне и вызывали отторжение. Если Савва увлекался музыкальным исполнителем, чьё творчество мне не нравилось, я начинала ненавидеть этого певца и чувствовала, будто в меня проникает что-то чужое. Савва не должен любить то, чего я не разделяю. Эти чужие элементы нарушали чувство связанности и нашей идентичности. Саввина самостоятельность оживляла Чужого, который преследовал меня изнутри и погружал мою жизнь в хаос, расшатывая всю структуру.

У меня ломалось эмоциональное восприятие другого человека и когнитивная способность представлять психическое состояние других людей и себя самой. В таких состояниях многие собственные мысли и чувства начинали казаться мне чужими. Я не могла идентифицировать себя с собственным «я». Мой Савва, который делает только то, что хочу я, и любит только то, что нравится мне, был моей точкой отсчёта собственного «я». И когда эта зеркальность нарушалась, я теряла опору, я не знала, где я и кто я. При повреждении идентичности я лихорадочно примеряла чужие маски, перебирала различные модели поведения, пытаясь найти свою потерянную. Моё самовосприятие терпело крах. Я интенсивно проецировала на себя чужие элементы, которые душили и разрушали меня ещё больше.

Когда сфера субъективного переживания и восприятие внешней реальности оказывались полностью разделёнными, а я впадала в диссоциативное состояние, единственное, что мне оставалось – это попытаться убить себя. Мне казалось, что я смогу так перезагрузить себя, что даже просто попытка самоубийства избавит меня от чужого, и я снова приобрету себя. Я буду на грани смерти и, наконец, пойму, кто же я такая.

Показатель риска суицида при ПРЛ достигает 10 %, что является достаточно высоким показателем. Многие больные ПРЛ воспринимают суицид как «надёжную пристань», акт воссоединения с состоянием, в котором они смогут прекратить муку экзистенциального ужаса. В США было проведено исследование, в ходе которого удалось выяснить, что ПРЛ негативно влияет на социальную жизнь и карьеру намного больше, чем даже такие заболевания, как депрессия и ОКР.

О том, что я настолько сильно завишу от отношений, знали лишь самые близкие друзья. Во многом я смогла признаться себе только во время лечения, что уж говорить о том, чтобы раскрываться перед другими.

Одним из первых, кто заметил, что я непропорционально сильно привязываюсь к людям, был Исмаил – мой бывший молодой человек и лучший друг Саввы. Он сам отметил, что я полностью доверяюсь своему партнёру, идеализируя его. Но затем следует неизбежное крушение.

– Ты как немецкий романтик начала XIX века, – придумал он, – только ты не один раз на протяжении всей жизни это переживаешь. А бесконечно, раз за разом.

За пару месяцев до того, как Савва меня бросил, я впервые серьёзно начала осознавать проблему наших отношений. Он продолжал меня успокаивать, обнимал по ночам, но я чувствовала, что он готовится уйти навсегда. Чтобы он остался со мной, мне надо было быстро вылечить свой мозг и перекроить душу. Я пыталась делать вид, что у меня всё нормально, когда на самом деле я падала на пол в беззвучном отчаянии каждый раз, когда за ним закрывалась дверь.

– Я не вижу с тобой будущего, – как-то признался мне Савва, – мы всё равно расстанемся, так чего тянуть?

Я бросала его сама, но как только он собирался самостоятельно разорвать наши отношения, я вцеплялась в него всеми силами. Для меня он был единственным спасением, я полностью зависела от него. Я пыталась вообще не существовать, когда его не было рядом. Потому что зачем мне всё это без него? Тут так больно.

Но становилось так страшно, что я разрушаю его жизнь, что я делаю ему хуже. Будь я сильнее, я бы отпустила его, а не старалась всеми силами прижать к себе и не отпускать-не отпускать-не отпускать.

Я пыталась скрывать от него своё безумие, перебарывать себя, самой переживать свой ад в одиночестве, не требуя помощи.

– Мы справимся со всем вместе, – пообещал мне Савва в самом начале отношений.

Я поверила ему, а он не ожидал, что внутри меня такая пропасть безумия. Я очень люблю Савву, потому и старалась убить весь этот кошмар в себе, чтобы не превратить и его жизнь в этот калейдоскоп хаоса.

Я давала себе чёткие установки, а потом всё переворачивалось с ног на голову. Я думала, что кричу на него, ругаюсь, злюсь, молю уйти от меня, угрожаю самоуправством, – всё это лишь от избытка эмоций, вызванного очередным приступом. А потом я понимала, что приступом было моё хорошее самочувствие. Я настоящая – это та, которая хочет расстаться и убить себя. Кому-то нужно глубоко вздохнуть, кому-то – побыть одному, а кому-то – просто подождать, когда одно состояние стремительно сменится противоположным, чтобы набраться смелости и признаться себе и окружающим, что продолжать жить таким ужасным человеком просто-напросто эгоистично. Я делаю исключительно хуже, и те часы радости, которые человек испытывает рядом со мной, не стоят всех тех дней мук, которые я причиняю, просто находясь рядом.

Раньше я постоянно надеялась, что вот проснусь с утра, обниму его далёкую спину, разбужу тыканьем носа в лопатку, и всё станет хорошо. Но потом это начало казаться иллюзией. Правда – это те самые слёзы взахлёб, это то молчание, когда мыслей такой ворох, что сквозь их многоголосый вой невозможно вычленить хоть какой-нибудь отдельный вопль. Это его молчание за компьютером и размеренное клацанье мышкой, пока я утираю сопли его майкой. Это его бессмысленное вопрошание и моё заламывание рук. Это – истина, которая пробивается сквозь все преграды опыта, здравого смысла и жалости к себе.

Необходимо убить себя. Не потому, что мне так плохо и невыносимо, а потому, что я приношу людям боль, безумие и бездну. И необходимо устранить эту угрозу. Будь я прекрасным цветком, который бы жил на своей планете и радовался своему существованию, у меня был бы повод оправдать себя и остаться расти. Но моя жизнь не радует меня саму. Я искренне уверена, что без меня станет лучше всем: окружающим, близким, мне самой.

И это состояние, которое порождает все эти мысли, его надо запомнить. Запомнить и вспомнить, когда ничего не будет предвещать беды, вспомнить и тихо убить себя. Потому что жить так дальше больше не представляется возможным.

А на следующий день я просыпалась, и казалось, что у меня хватит сил сделать Савву самым счастливым человеком на свете.

От этих перемен мне становилось очень-очень страшно. Этот страх сковывал и отдавал холодом в затылок. Пытаясь его логически прогнать, я окуналась в бездну ужаса. Такую бездну, когда ухудшается зрение, рассеивается всё вокруг, и вот уже есть только я наедине со своим всепроникающим ужасом.

Моменты, когда я ощущала себя нормальной, были возможны, только когда Савва был рядом. Он – якорь, который не даёт моей безумной шлюпке пуститься в шторм неизвестного безумия. Стоит только представить, как Савва уедет в очередную командировку, а я останусь наедине сама с собой на 6 или 7 ночей, как я с головой погружаюсь в пучину одинокой бесконечной пустоты. Кажется, что случится самая страшная беда.

Я понимала, что это всё только у меня в голове, а у него там реальные дела, реальные проблемы, которые можно пощупать руками, реальные люди, которых нельзя подвести, реальный Красноярск, в который надо лететь на настоящем большом белом самолёте. В то время как у меня – невидимые страхи, несуществующие люди, выдуманные проблемы. Но они очень по-настоящему душат, сидят на грудной клетке и не дают лёгким раскрыться на всю мощь. Они останавливают кровь и не дают ей доставлять в мозг живительный кислород. Крутятся бесконечные нематериальные мысли, которые даже в слова-то сложно оформить, но каждая из них представляет реальную угрозу. Меня не может обидеть сторонний человек, я не жду опасности на тёмных улицах, не боюсь нападения случайного насильника. Но я страшусь себя, своих навязчивых идей, своих параноидальных мыслей, своих желаний вырезать всё безумие из себя канцелярским ножом. Потому что, если я стою в этом мире на своих ногах, то, может, всё дело именно в них, и надо посмотреть, что в них внутри, вскрыть себя, вытащить нервы и перерезать всё, потому что больно, а так есть шанс, что всё прекратится…

Иногда казалось, что я начинала привыкать быть относительно нормальной, но потом я представляла, что останусь одна, и снова погружалась в пучину одинокого безумия. Я опять оставалась одна напротив себя самой. Савва уезжал, я оставалась одна, и казалось, что все чудовища, которые живут отнюдь не под кроватью и не в шкафу, а во мне самой, вырвались наружу и понемногу начинают отвоёвывать территорию внутри меня.

До Саввы за моей спиной уже накопилось 10 лет ада. Я резала себя, колола, жгла, дрелью сверлила себе кости, всячески увечила себя практически каждую неделю, ввязывалась во всевозможные драки, спала с таким количеством мужчин, что лучше Савве и не знать. И всё это для того, чтобы хоть на шаг приблизиться к смерти, приблизиться к краю, заглянуть туда и поверить, что можно убежать от этого ада на Земле.

За год до наших отношений со мной произошёл случай, когда мне удалось максимально навредить себе. Я боялась, что это повторится. В то лето нож вошёл по рукоятку в мою ногу. Хирург в больнице спросил: «Наверное, жесть была от боли, такой-то нерв перерубить?» Я в деталях помню, как всё происходило. Я сходила в душ, вышла голая на кухню, наточила нож, села на пол, прицелилась и вонзила в себя лезвие. Я тогда успокоилась, мне было больно, ужасно больно, но я впервые за 5 часов перестала плакать, потому что моральную боль, наконец-то, удалось перекрыть. На момент, когда я потеряла уже почти литр крови, я встала на обе ноги и пошла в ванну. Знаете, что случается, когда наступаешь на ногу, из мышцы которой совсем недавно торчал нож? Из раны начинает хлестать фонтаном. Кровь нетолстой струёй добивала до стены, разлетаясь по ней сотнями капель, оставляя следы, не все из которых потом удалось отмыть. Уверенно наступая на ногу, дойдя до ванны и потеряв уже, наверное, половину своей крови, я вдруг начала опять всё чувствовать. Моральная боль вернулась. И никакой пронзающий, ужасающий холод в конечностях, никакое непонимающее сердце и сводящий желудок уже не могли справиться со всем наплывом чувств, ассоциаций, образов, галлюцинаций, воспоминаний, которые вереницей тянулись с 4 лет.

Первые полгода с Саввой я держала своих суицидальных демонов под замком, но потом они стали выбираться наружу и всё разрушили. Осенью 2016 года я поняла, что достигла пика своего безумия. Я была уверена, что убью себя, и последним шансом на выживание была психиатрическая клиника.

Я отлично помню свою первую настоящую драку. Когда хотелось сделать больно, когда сам не чувствуешь боли, пока твои кулаки летят в чужую скулу.

Мне было 7 лет. Противнику – столько же. Я помню её имя и фамилию, какого цвета на ней было платье и какая причёска. Помню нелепую причину драки. Помню лужайку, где мы катались с ней, не щадя волос и ногтей. Через полгода она переехала, и я больше её не видела.

А в психушке она мне постоянно снится. Единым пучком детской неокрепшей ненависти мы с этой девочкой сцепились, казалось, не на жизнь, а на смерть. Во сне мои родители стояли рядом с нами и были лишь сторонними наблюдателями, они не пытались нас разнять.

За время, что я лежала в больнице, мне лишь дважды приснился не кошмар. В остальных случаях меня встречал один и тот же сюжет, менялась лишь локация. Снилось, что папа душит меня, кидает к стене, я ударяюсь головой, пытаюсь встать, но получаю ещё один удар. В дверях стоит мама и ничего не делает. Я пытаюсь крикнуть ей, попросить о помощи. Но из груди будто вышел весь воздух, мне его не хватает, я как выброшенная рыба открываю рот в попытках найти спасение.

Очень много времени я провела, глядя в потолок, изучая трещины и глубины своей памяти и пытаясь понять, с какого же момента в моей жизни всё пошло не так.

Ощутимые экзистенциальные проблемы начались в 13 лет. В 14 я уже часто и сильно ссорилась с родителями, убегала из дома, попадала в плохие компании, выдумывала себе вторые полоски на тестах для беременности, переживала из-за первой любви.

В этот период в мою жизнь ворвалась длинноволосая худющая Аня. На год старше меня, она курила тонкие сигареты и постоянно разговаривала по телефону-раскладушке. Я считала нас лучшими подругами, но на самом деле– просто находилась под её влиянием. Это была не дружба, а очень больные, извращённые отношения.

Аня привела меня в свою компанию, где все были на несколько лет старше меня. Некоторым было уже за 20, их забавляло общение с малолетками, да и сами они недалеко ушли по своему развитию.

Почти каждый день мы встречались на стадионе. Залезали на трибуны, выпивали, играли в карты. Тогда были в моде алкогольные коктейли, и Аня была их большой поклонницей. По своей натуре она была очень экспрессивной и эпатажной, ей нужно было шоу, где бы она могла быть в главной роли. В то же время она была ранима, тяжело переживала жизненные неурядицы и болезненно воспринимала действительность. Это нас роднило. Чтобы справиться с моральной болью, которая нас почти никогда не покидала, она придумала игру. Поздними вечерами, когда все спортсмены уже закончили тренировки, а мы уже успевали достаточно выпить, Аня тащила меня через забор на стадион. Наша компания улюлюкала, свистела, кричала нам что-то, а мы вставали друг напротив друга и ждали. Через пару минут напряжение достигало такого накала, что мы начинали нервно хихикать. И тогда Аня наотмашь била меня по лицу. Мы дрались: молотили кулаками и ногами, таскали друг друга за волосы, царапались, старались свалить друг друга на землю и посильнее пришибить. Мы разбивали носы и рассекали губы, рвали одежду и пытались высвободить свою душевную боль, как в «бойцовском клубе».

Так я встала на путь саморазрушения. Мы дрались, вкладывая в удар всю свою боль и чувство несправедливости. Получая ответный удар, мы чувствовали, как моральная боль хотя бы на время заглушается физической. Так, фингал под глазом заслонял собой предательство близкого человека, а выдранный клок волос заменял все недосказанные добрые слова от родителей.

Но Ане этого было недостаточно. Она стремилась к большему разрушению.

Однажды, когда мне стало особенно плохо, я не нашла в себе силы приехать на стадион и попросила Аню погулять со мной у моего дома. Аня велела взять с собой на прогулку нож.

Тайком от родителей я спрятала под курткой самый маленький кухонный нож с деревянной рукояткой и вышла на улицу.

Стояла ранняя осень, на нас были чёрные кожаные куртки, в которых мы чувствовали себя крутыми. Мы гуляли по спальному району, я рассказывала, что со мной творится, а Аня в основном молчала. Вскоре мы забрели в тихий дворик с детской площадкой, где никого, кроме нас, не было, и присели на лавочку. Аня внимательно посмотрела мне в глаза и спросила:

– Ты когда-нибудь играла на скрипке?

– Я очень люблю скрипку. Недавно была дома у одноклассницы, она…

– Я о другой игре, – перебила меня Аня.

– О какой? – не поняла я.

– Ты принесла нож?

Я достала из внутреннего кармана нож и без задней мысли протянула его Ане. Она молча приняла его, крепко взяла меня за левую руку и закатала рукав моей куртки.

– А теперь мы поиграем на скрипке.

Сказав это, Аня полоснула мне ножом по запястью. На секунду я увидела, как разошлась кожа и тут же заструилась кровь. Я не отдёрнула руки, а Аня перехватила рукоятку на манер смычка и провела лезвием чуть повыше, в обратную сторону. Новый порез был неглубоким, кровь бусинками выступила на светлой коже. Третий надрез пришёлся ниже первого и был почти таким же глубоким. Четвёртый нарисовался рядом параллелью. На пятом почти не было крови. После шестого остался лишь красный след.

Наши частые драки научили меня мириться с болью, но от порезов ощущения были другого характера. Руку жгло и одновременно охлаждало, будто под маленькие лохмотья кожи, прямо в оголённое мясо задувал ветерок.

– Игра на скрипке помогает, – Аня остановилась и подняла на меня взгляд, – душевная боль руководит тобой, а этой руководишь ты.

Кровь струилась по руке и капала на землю, орошая песок рубиновыми мокрыми следами. Пара капель попала на мои кеды.

– А теперь поиграй сама, – Аня вернула мне нож.

Я неуверенно взяла его, рукоятка была тёплой и уже успела запачкаться – на моих пальцах появились красные отпечатки. Закатав рукав повыше, я плотно приставила лезвие к коже, надавила, образовав ложбинку, и резко полоснула. Открылась стёганая кожа, рана неспешно заполнилась кровью и новой струйкой потекла по руке, стремясь затечь в рукав.

Казалось, всё, кроме этого алого цвета, перестало существовать. Тревожные мысли исчезли, а всё моё внимание было приковано к кровавому штрих-коду на моей руке.

Я провела ножом снизу вверх, будто переходя на новую струну, и почувствовала, что всё, что было в моей жизни до этого момента, не имело никакого смысла. Вот сейчас я живая, вот сейчас я управляю своей жизнью.

Руку начало неприятно саднить, а кровь потихоньку сворачивалась, падая на землю уже совсем редкими капельками. Боль была несильной, но интенсивной. Она перетягивала на себя внимание и позволяла забыть о душевной травме.

– Когда тебе в следующий раз будет так больно, просто набери горячую ванну и поиграй на скрипке, – посоветовала Аня.

После того дня я до 22 лет, пока не набила татуировку, носила одежду только с длинным рукавом.

Я начала резать себя каждую неделю, тайком прихватывая в ванну нож. Моя левая рука выглядела так, будто на неё напала стая тигров. Когда на внутренней стороне руки не осталось живого места, я придумала резать ноги. Раны получались глубже, крови было намного больше, а скрывать порезы было легче.

Однажды на уроке МХК меня выгнали из кабинета за то, что я громко переговаривалась с соседом по парте. Не разрешив слоняться по коридору, учительница поставила меня в дверях и велела записывать за ней стоя. Накануне ночью я резала себе икры и не стала их перебинтовывать. После долгого стояния я почувствовала, как ткань брюк начала неприятно липнуть к коже, а носки стали влажными.

Я улизнула в туалет, сняла обувь и закинула ногу в раковину. Осторожно закатав брюки, я увидела, как раны открылись. Все ноги были в крови. Я включила воду и начала быстро протирать кожу, пытаясь успеть до начала перемены. Неожиданно в туалет зашла моя одноклассница Настя. Увидев меня в странной позе, она собиралась было пошутить, но заметила кровь, и слова застряли у неё в горле. По количеству порезов и их расположению становилось сразу ясно, что они были нанесены самолично. Настя всё поняла, и я до сих пор благодарна ей, что она никому в школе не рассказала о моих «играх». После этого случая я внимательнее следила за ранами, а ноги перед школой старалась не резать.

Вплоть до 11-го класса я тщательно скрывала свои увлечения от родителей, запираясь в ванной только после того, как они ложились спать. Я понимала, что постоянные самоистязания всё больше отдаляют меня от родителей: я всё чаще их избегала, стала замкнутой, мы все нервничали и ещё больше ссорились. Моральная боль перестала скрываться за физической, я чувствовала себя одинокой и ощущала потребность рассказать обо всём маме.

Я плохо помню детали тех дней. Кажется, мой мозг просто пытается вытеснить эти воспоминания. Они до сих пор причиняют мне такую боль, что я готова поверить в то, что я всё это выдумала. Но память подсказывает обратное.

Я не решалась признаться, что режу себя. Я не осознавала, что мне необходима помощь, но чувствовала, что так продолжаться больше не может. Однажды вместо того, чтобы вновь пойти в ванну, я взяла из кухни глубокую миску, нож, вернулась в свою комнату, приглушила свет и села на диван. Я расположила руку над тарелкой таким образом, чтобы из порезов кровь аккуратно стекала в посуду, не запачкав ничего вокруг. Я резала и ждала. Я знала, что рано или поздно мама зайдёт ко мне. И она зашла. Я не помню, о чём мы разговаривали, но образ мамы, стоящей в дверях, до сих пор всплывает в моей голове очень ясно. Она заметила мою руку, не могла не заметить. Но продолжала говорить на отвлечённую тему. Кровь струилась и заполняла тарелку, а мама всё говорила и говорила, не обращая на это никакого внимания, будто в моей руке была книга, а не прозрачная миска, наполовину заполненная кровью её собственной дочери. Договорив, она ушла, а я спрятала тарелку под диван и, не раздеваясь, заснула.

Я решила покончить с собой на следующий день. Впервые мне захотелось порезать вены вдоль, а не поперёк. Я вернулась из школы, никого дома не было. Наточив нож, я наполнила горячую ванну, закрыла дверь на щеколду и погрузилась под воду. Было очень страшно, я обливалась слезами, я была уверена, что это конец и никак иначе быть не может. Я сделала порез перпендикулярно всем шрамам, но по интенсивности появления крови он ничем не отличался от обычных порезов. Я ожидала, что кровь хлынет ручьём, но этого не произошло. Тонкой струйкой она стекала по руке, встречалась с водой и окрашивала ванну в розовый. Тогда я порезала себя ещё раз, на этот раз сильнее. Кровь заструилась быстрее, но я понимала, что так я не умру. Порезать себе вены оказалось сложнее, чем я думала. Я отложила нож и взяла бритву. Изранив все пальцы, я всё-таки смогла разобрать станок и вынуть лезвие. Я почти решилась на новый порез, когда услышала, как входная дверь отворилась. Собравшись с духом, я полоснула по руке. Рана вышла глубокая, и вода в ванне начала приобретать всё более яркий оттенок.

– Выходи, отец в туалет хочет! – раздался резкий стук в дверь, и грубый голос мамы отвлёк меня от созерцания собственной кончины.

Я притаилась и закрыла глаза.

– Открывай, кому говорю!

Я слышала, как мама всё сильнее бьёт кулаком в дверь, но мне было всё равно. Я находилась в безопасности и знала, что скоро это всё закончится навсегда.

На пару минут всё затихло. Я опустилась глубже под воду, расслабилась и ждала. Из забытья меня вырвал громкий звук. Дверь отлетела к стене, железный шпингалет со звоном упал на кафельный пол, а в ванну с топором в руке ворвался папа. Он вырубил кусок двери, там, где был замок, и теперь смотрел на меня. Не выпуская из рук старого топора, которым уже много лет никто не пользовался, отец приблизился ко мне. Я ждала, что он скажет мне, но вместо этого он резким движением задёрнул шторку, оставив меня рассматривать незамысловатые цветочки. Отец шумно отлил и ушёл, прикрыв за собой дверь.

Слёзы прекратили литься, вода в ванне начала остывать. Я дотянулась до полотенца, перевязала себе руку, вышла из ванной и заснула в своей комнате.

Через несколько дней родители сказали, что уезжают на несколько лет в командировку в Чили, и оставили меня одну в квартире. Мы не виделись три года и никогда не обсуждали эту ситуацию, и со временем мне стало казаться, что всё это мне приснилось. Но, несмотря на татуировки, мои шрамы до сих пор можно разглядеть. Особенно выделяется длинный след от запястья почти до локтя.

Сейчас я вновь живу с родителями, у нас очень хорошие отношения, они участвуют в процессе моего лечения и всячески меня поддерживают. О прошлом мы не вспоминаем.

Самоповреждения – это аутоагрессивное поведение. Чаще всего оно встречается при аффективных заболеваниях (например, депрессии), но может наблюдаться и при ОКР, шизофрении, при расстройствах личности, психосоматических, невротических и истерических расстройствах. Наиболее распространённая цель нанесения самоповреждения – перенос душевной боли в физическую. Некоторые в таких случаях пытаются найти выход внутреннему напряжению и боли, пытаются отвлечься, чтобы стало легче. Другие, наоборот, ничего не чувствуют, как бывает, например, при деперсонализации: «меня нет, я не я, вдруг это не мое тело, я ничего не чувствую», с целью почувствовать – наносят самоповреждения. Бывает, что таким образом наказывают себя, как часто делают люди с расстройством пищевого поведения. «Я плохая, я съела булку, теперь я жирная, надо себя наказать». Кому-то нравится непосредственно наносить раны, кому-то – видеть кровь (мазохистские штуки). Кто-то наносит себе вред демонстративно, чтобы обратить на себя внимание, напугать близких, вызвать жалость. Можно рассматривать и манипуляции как вариант. Некоторые наносят самоповреждения под действием «голосов», по бредовым мотивам. Например, у меня была пациентка, которой голоса сказали, что «её не завербуют спецслужбы, если на теле будут повреждения. Такие им не нужны», поэтому она нанесла множественные царапки на руки, при этом не имея мыслей о нежелании жить. Также по бредовым мотивам могут принимать внутрь химические вещества. Наконец, самоповреждения наносятся и непосредственно с суицидальной целью.

Из-за тематики своего канала в Telegram я много общаюсь с людьми, которые страдают от аутоагрессивных действий. Мне поведали сотню страшных историй, мои подписчики поделились со мной своей болью, и я считаю своим долгом рассказать их истории. Все их переживания мне очень близки. Попросив знакомых и подписчиков поделиться со мной своим опытом, я была поражена, какое количество людей жестоко истязают себя. Большинство скрывает это от родных и близких, и мало кто догадывается, какая драма разворачивается у них в душах.

Уже после выписки Инна призналась, что несколько раз в неделю тушит о себя сигареты. Для неё это был способ соединиться с реальностью – почувствовать боль и заглушить её одновременно. Каждый шрамик – как засечка на тюремных стенах: напоминает ей, что она смогла через это пройти.

Один молодой человек рассказывал, что иногда душевная боль достигает такой концентрации, что начинаешь интуитивно, неосознанно наносить себе какие-либо повреждения, чтобы хоть как-то отвлечься от страданий и заглушить их.

Эмоциональное напряжение одной молодой девушки иногда достигало такого уровня, что у неё начинала невыносимо чесаться кожа между пальцами. Тогда она прокусывала её, и напряжение спадало.

Когда жизнь вокруг тебя рушится без твоего участия, очень хочется управлять хотя бы чем-нибудь. В таких случаях некоторые начинают «ломать» себя сами, чтобы хотя бы над этим иметь контроль и почувствовать власть над своим телом.

Самовыражение – непростой процесс: некоторым он не удаётся, но люди всё равно в этом нуждаются. Тогда они начинают разрушать себя, чтобы реализоваться хотя бы таким образом.

У Кати биполярное расстройство, и для неё селфхарм (англ. «Self-harm», самоповреждение) характерен в период смены депрессии на гипоманию. Так она борется со взрывом чувств, который испытывает.

А у Алёны булимия, и после переедания она так злится на себя, что единственным способом избавиться от этого становится аутоагрессия. У Кристины подобные проблемы, и после лишней порции еды, когда не получалось вызвать рвоту, она делала себе больно – наказывала себя за срывы.

Встречаются и такие, кто наносит себе повреждения на видных местах. Такое случается от невозможности другим способом попросить помощи. Другие, наоборот, оставляют следы на рёбрах и внутренних сторонах бёдер, чтобы никто не видел их повреждений. Они очень боятся, что кто-то заметит эти следы и уличит в слабости.

Многие причиняют себе вред спонтанно, необдуманно, но бывают и те, кто специально к этому готовится: точат нож, стерилизуют кожу, готовят бинты. Таким людям иногда недостаточно нанести себе рану, ведь она всё равно заживёт. Они поливают порезы лимонным соком и засыпают солью.

Некоторые знают, что вид собственной крови приведёт их в такой ужас, что они ни о чём другом думать не будут и наконец смогут отдохнуть от назойливых мыслей.

Все видели, как некоторые мальчики в порывах злости разбивают костяшки пальцев о стены. Они не знают, как по-другому справиться со своими эмоциями, и находят им лишь такой выход.

Кто-то не хочет кровопускания и тихо принимает душ с максимально горячей водой, получая серьёзные ожоги.

Девочка из 8-го класса много плачет, слушает меланхоличную музыку и иногда оглядывается назад и не понимает, как пережила всю боль. Она часто оставляет себе маленькие порезы тупым циркулем в таких местах, где родители и одноклассники не смогут ничего заметить. Как-то раз она не выдержала и высекла на руке треугольник, выдавив его сердцевину. Ей кажется, что это её любовь к рисованию прошла через призму депрессии и выразила себя подобным образом.

Андрею 33 года, и он признаётся, что уже 20 лет наносит себе повреждения. Для него это способ восстановить равновесие. Испытать боль – как успокоительное принять.

Яна предпочитает наносить себе повреждения маникюрными ножницами, потому что они, скорее, рвут кожу, нежели режут. А ещё издают такой характерный треск. Урона от этого не очень много, но выглядит значительно и хорошо отрезвляет. Для нанесения ран она всегда выбирает правое бедро, потому что, в отличие от рук, легко спрятать под одеждой. Для неё это единственный способ выключить внутренний голос, который бормочет по кругу: «больно, умру, больно, умру». Если этот голос не заткнуть, то зацикливаешься и постепенно убеждаешь себя, что дальше всё будет только хуже, а то, что сейчас – лишь вершина айсберга. В образовавшейся после селфхарма тишине можно, например, поспать, ведь иначе не заснуть от дурных мыслей.

Лена не режет себя, не бьёт и даже не прижигает бычками. Она берёт пинцет и медленно вытягивает свои волосы по одному. Не вырывает, а именно вытягивает. После такого она ходит с кровоподтёками, будто кожу залило кровью, а она забыла её отмыть. Для неё это способ ни о чём не думать. Она сомневается в своём мужчине, но ничего ему не говорит, отмалчивается и идёт тайно вырывать себе волосы из любого места. Пока она умело орудует пинцетом, мозг погружён в выискивание волосков, даже самых крохотных. Мозг занят делом, и никакие лишние мысли его не тревожат. Лена жалуется, что после такого приступа гладкой становится лишь одна рука или, например, нога, что выглядит неэстетично.

Одна девушка нашла в гараже цепь и обматывала её вокруг своей руки, от этого становилось очень больно, но следов не оставалось. Это выводило её из состояния овоща, возвращало в реальность и давало почувствовать, что она всё ещё существует.

На Тамару так давили родители, что ей каждый день приходилось бороться за то, чтобы быть лучше всех: получать высшие оценки, побеждать на всероссийских олимпиадах, лучше всех петь в хоре. Когда Тамара уставала заниматься, она брала в руки ремень и хлестала себя, наказывала за то, что отдыхает, а не работает.

Илью так бесили его коллеги, что у него не получалось справиться со своей злостью, и вместо того, чтобы сменить работу, он приносил с собой в офис лезвие и резал себе в туалете ноги, лишь бы выпустить эту агрессию и не прибить никого.

В подростковом возрасте одна девочка возненавидела свою мать, она не знала, куда девать эти чувства, и циркулем нацарапала у себя на руке фразу: «I HATE YOU» (с английского – я тебя ненавижу).

У Насти возникли личные трудности, но в их семье не было принято жаловаться, и она билась головой об стену, разбивая лоб в попытках избавиться от навязчивых мыслей. Ей хотелось перестать думать.

Никите не хватало личного пространства, и после того, как люди в очередной раз нарушали его зону комфорта, он резал себя, и каждый порез для него был границей, которую он заново вырисовывал у себя на коже.

Оля наткнулась в социальной сети на группу, где было модно выставлять фотографии своих изрезанных конечностей. Поддавшись чужому влиянию, она начала делать то же самое. Она подкрепляла свою моральную боль физической, увеличивала свои страдания, доводя их до абсолюта.

Катя и её сестра зачастую не могут выразить свои эмоции и занимаются селфхармом. Они никогда не преследовали цель убить себя, но методично наносили порезы бритвой, разбивали костяшки пальцев об стену, царапали сами себя, вгоняли иголки в кожу, кусали. Но они смогли справиться с этим и заменили физические истязания на рисунки сплошь чёрным цветом, на записи в дневнике. Это переключение помогло не сразу, пришлось учиться, но в итоге им удалось окончательно отказаться от самоповреждений.

Таких людей очень много, они ходят с вами на работу и учёбу, вы знакомитесь с ними в кафе. Вы можете даже не подозревать, что ваш близкий человек режет себя, но, столкнувшись с этим, вы должны попытаться его понять. Больше всего такому человеку необходима поддержка. Многие тщательно прячут следы самоповреждений, но иногда шрам выглядывает из-под рукава, и одноклассники начинают осуждать несчастного, уверенные, что это всё ради того, чтобы привлечь к себе внимание. Другим же правда необходимо, чтобы их выслушали и обняли. Они боятся об этом заявить, они хотят попросить помощи, но не могут. И тогда единственным способом обратить внимание окружающих на свои проблемы для них являются демонстративные самоповреждения.

Есть много способов причинить себе вред. Я сама в моменты отчаяния валялась по полу и откусывала маленькие кусочки кожи со своих коленок. Не так важно, какой способ самоистязания ты выбираешь, важно осознать, что это не выход. Как только в вашей голове возникают мысли повредить себя, расскажите об этом близкому человеку, обратитесь за помощью к психиатру или психотерапевту. Говорить о своих проблемах – это нормально. А вот причинять себе вред – не очень.

В день госпитализации я стояла перед третьим отделением и изучала табличку на стене.

Посещение больных:

Среда, суббота, воскресенье: с 10:00 до 13:00 и с 16:00 до 17:00.

Я посильнее стиснула руку Саввы и изо всех сил попыталась свыкнуться с мыслью, что теперь я буду его видеть очень редко. Как и родителей. Как и друзей.

На протяжении всех месяцев, которые я провела в больнице, каждую неделю меня навещали мои близкие люди. Польза от их поддержки стояла наравне с целительным эффектом лекарств и разговорами с врачами.

В изоляции я поняла, насколько важно поддерживать своих близких, любить их и выражать свои чувства. Иногда это единственное, что способно вытянуть из болота боли и тревоги. В моменты отчаяния, которые частенько накрывали в психушке, не было ничего ужаснее равнодушия. Когда собственных ресурсов не хватало, мне помогали родители, Савва, друзья и подписчики. Добрые слова заставляли меня хотя бы на время перестать рыдать и высунуть свой сопливый нос из-под одеяла.

Мама и папа регулярно привозили тонну съестного. Забирали стирать моё грязное бельё и привозили сменное. Они занимали меня домашними разговорами и верили в моё скорейшее выздоровление. Наташа приезжала ко мне почти каждую неделю, дарила букеты цветов, они украшали палату, а я каждый раз улыбалась, глядя на них. Очень часто навещала Настя, мы общались с ней так, будто ничего не произошло, и меня это на время успокаивало. А однажды во время её визита приехал мой старый друг Женя, они познакомились и теперь живут вместе. На эту пару можно долго любоваться, и я рада, что моё пребывание в психушке способствовало образованию новой любви. Навещал и поддерживал Олег, всегда привозя всё самое необходимое, начиная от контактных линз, заканчивая книгами. Когда в комнату для посещений заглядывала Гулицкая, всё становилось светлее от её возгласа «масечка». Саша, побратим по болезни, вытаскивал меня в торговый центр, и с ним в толпе людей было не страшно. Музыкальная группа «Макулатура», Женя и Костя, сидели напротив меня на стульях и поддерживали, расспрашивая о моём состоянии, хотя Женя сам только вышел из дурки, и они оба были не в лучшем состоянии. Меня навещали мои старые знакомые, бывшие коллеги, люди, которые едва знали, но переживали из-за моей болезни. И, конечно, Савва, самый родной человек. За всё время приёма он мог не отпускать моей руки, смешил меня и учил радоваться жизни, несмотря на то, что мы уже больше не будем жить вместе.

Я так благодарна этим людям, что не знаю, как это выразить. Упоминание их в книге – меньшее, что я могу сделать.

Но у любой палки два конца. Я была благодарна всем тем, кто меня поддерживал, но помимо боли, тревожности и уныния в больнице меня стало разъедать ещё кое-что. Оно обострялось после визита гостей. Это было чувство вины.

Я вижу впереди идущего папу, его спина сгорблена сильнее обычного, он будто несёт мою болезнь на своих плечах. Рядом идёт мама, она ни на секунду не умолкает: рассказывает про свою подругу, про погоду, про моих потешных крыс, которые у них на передержке. Такое ощущение, что если она замолчит – всё рухнет. Рухнет эта иллюзорность нормальности. Меня начали выпускать на прогулки, мы вместе идём в магазин, родители купят мне всё, что я захочу. В реальной жизни я не могу припомнить такого момента, когда бы в корзинку клалось всё, что приглянется, и предлагалось взять ещё. Разве что только в детстве, когда мы жили в Америке. Но покуда я в психушке, мы будем делать вид, что счастливая жизнь возможна. Папа и мама будут делать вид, что мы не упустили тот момент, когда их дочь сошла с ума.

Когда приходит Савва, счастью моему нет предела. Он обнимает меня и знает, что надо сделать, чтобы моя улыбка засияла ещё ярче. Я готова всю жизнь просидеть рядом с ним, ничего мне не нужно, лишь бы он был рядом. Но это как раз та моя черта, от которой я здесь лечусь. И я знаю, что когда я выйду отсюда – вместе мы не будем. Надо научиться с ним дружить.

Когда приходят друзья, я тоже очень радуюсь. Пускай нам иногда неловко, а разговор не сразу клеится… Тогда обычно я начинаю заглядывать в пакет с передачкой и хвалить их выбор. Хотя с удовольствием бы послушала, как у них дела. Но они стесняются рассказывать о своей жизни, будто извиняясь за то, что продолжают проживать нормальные будни, пока я заперта тут.

Они уходят. А я остаюсь с жутким осадком внутри. Мне стыдно, что я не смогла стать такой дочкой, какой бы хвастались родители. Мне жаль моих друзей, которым не первый раз приходится навещать меня в больнице и которые не единожды были вынуждены купировать мои приступы на воле. Мне ужасно неловко перед Саввой, что он умудрился связать свою жизнь с пускай и симпатичным, но всё-таки психом.

Хочется не причинять никому боль. Но, с другой стороны, если родителей и не выбирают, то друзья и Савва продолжают держаться рядом со мной не просто так?

Мне необходима родная близость. В больнице я в кругу чужих людей, но они понимают меня сильнее, чем родители, друзья и, возможно, сильнее, чем Савва. Но я хочу вернуться в здоровый социум, где я буду также понята, как и в больнице. Я хочу, чтобы меня обнял мой друг не только на прощание, но и просто так, но обнимают лишь подписчики на словах.

На двери отделения висит ворох полезной информации: приёмные часы, контактные номера, список запрещённых продуктов, но нигде не написано, как вести себя с больным. Я была благодарна родным за каждый их приход, я видела, как они стараются, но как же мне не хватало, чтобы они сказали мне: «Ты справишься, я верю в тебя». Большинство знакомых мне людей не понимали, что в психушке ты не просто изолируешь себя от других и пьёшь лекарства, но ещё и борешься сам с собой, со своей болезнью. Когда я лежала в нейрохирургической больнице после операции на ноге, я и мои близкие знали, что скоро кожа затянется, швы снимут, а рана заживёт. Организм восстановится, вне зависимости от того, будет у меня позитивный настрой или нет. Можно просто лежать на больничной койке и ждать выздоровления. В психушке этот фокус не пройдёт. Можно трижды в день принимать лекарства, ходить на процедуры, много спать и отдыхать, но если в уме ты не будешь вести работу над собой, болезнь не отступит. Только об этой борьбе с самим собой говорить с родными не принято.

Даже самые банальные слова поддержки необходимы. Потому что страшно: страшно от лечения, от собственных изменений, страшно перед выпиской, страшно, что ты выйдешь в мир, где тебя никто не понимает, страшно остаться одной. Но иногда больше всего пугало то, что отражалось в глазах родных. Это причиняло боль. И вместо того, чтобы наслаждаться редкими встречами, я всех выгоняла. Не они причиняют боль, а я в отражении их глаз, мои собственные воспоминания о себе засасывают в тихий омут, и черти уже полезли.

Хотелось бежать к врачу и требовать лекарство, которое бы дало мне новую жизнь. Хотелось умолять врача сделать мне ЭСТ и стереть воспоминания последних 20 лет. Но мне приходилось мириться и учиться уживаться с самой собой и своим прошлым.

Через полтора месяца крайние состояния стали проходить, я становилась стабильнее, и меня начали выпускать на длительные прогулки.

Во вторую среду декабря в 11:0 °Cавва уже ждал меня в комнате посещений. Мой врач убедился, что я готова надолго выйти на улицу, проверил, что я буду не одна, дал последние напутствия Савве, вручил пакетик лекарств и отпустил нас на прогулку до 18 часов.

Мы отправились в парк поблизости. Всё было бело от снега, и от этой яркости приходилось щурить глаза. Было морозно, нам встречались редкие прохожие со смешными собачками в маленьких собачьих одёжках. Мы гуляли и осознавали, как же мы оба соскучились друг по другу. Жизнь стала казаться проще и лучше.

В 16 часов мне пришло в голову, что мы перепутали время и мне надо вернуться в больницу к концу тихого часа. Я уговорила Савву чуть ли не бегом припуститься к психушке – было очень страшно нарушить режим. Позвонив в домофон отделения, я приблизилась к микрофону и протараторила:

– Иваненко, вернулась с прогулки.

– Как вернулась? – послышался удивлённый голос санитарки из динамика. – У тебя ещё два часа, а ну иди гулять!

Гулять было уже холодно, мы отправились в «Макдоналдс». По дороге мы смеялись, меня ничто не тревожило и будущее начало казаться понятным. Вскоре меня должны были отпустить на выходные домой.

В торговом центре меня оглушил человеческий гвалт. Глаза метались от одной вывески к другой, уши улавливали бессмысленные обрывки чужих разговоров вперемешку с навязчивыми мелодиями из динамиков, в голову поступало слишком много ненужной информации. Скидки от 15 %; детская коллекция; «Коля, пойдём быстрее»; продуктовый магазин на первом этаже; 1+1=3, скоро открытие, не пропустите; послушайте новый аромат. Слишком большое пространство, я не вижу противоположной стены, вместо привычных узких коридоров – просторные холлы, зеркала в полный рост, чужое плечо влетает в моё.

– Ксюш!

Сквозь глобализационную атмосферу до меня доносится голос стоящего рядом Саввы. Я озираюсь вокруг и пытаюсь понять, что я здесь делаю:

– Что?

– Я говорю, ты «Биг Тейсти» будешь?

– Наверное.

Я же люблю этот сандвич, что вызывает во мне неуверенность? Монитор автомата самообслуживания, давящая сзади очередь, близость свободной кассы и красный флажок. Всё кажется пугающим, привычная структура тихого (больничного) мира рушится. Тут нужно что-то решать, двигаться, определяться, планировать свой следующий шаг.

Дрожащими руками я засовывала в себя «Биг Тейсти», растеряв по дороге в рот весь салат. От былой уверенности не осталось и следа, я мечтала вернуться в безопасную больницу и никогда не выходить из своей палаты.

Мы вернулись в больницу. Я зашла в отделение и осознала, что придётся заново учиться социализироваться.

– А теперь на коленочки.

…Jingle bells, jingle bells.

– В позу собачки.

…Jingle all the way.

– Спинку не забываем.

…Oh, what fun it is to ride.

– А теперь повиляем хвостиком.

…In a one horse open sleigh.

Прошло два месяца, как я лежу в психушке, декабрь близится к концу. Канун нового года не стучал в окна – в зале ЛФК они узкие и зависли под потолком. Новогоднее настроение сочится лишь из радио, пока десяток депрессивных девушек активно виляют хвостиками перед зеркалом.

Меня перевели в 6-ю, потом в 9-ю, а затем – и в 14-ю палату-люкс. Комната почти такая же большая, как первая палата, но кроватей в два раза меньше, и оттого в ней просторно. У меня всего две соседки: тихая Надя и грустная Таня. Одна кровать свободна, на ней спала девочка, которую недавно выписали. Я смотрю на эти стены и понимаю, что больше я не буду путешествовать из каюты в каюту, перетаскивая свои вещи и забывая по книжке в палате. Эти стены станут последними перед моим возвращением в родной дом.

В палате-люкс есть ванная комната, сверху донизу она облицована белой плиткой с жёлтыми трещинами. Комнатка квадратна, всего пару метров в длину, она вся из себя представляет одну душевую кабину. Кроме железного крана, неровной пластиковой полки и полотенцесушителя здесь ничего нет.

Больше не придётся караулить открытие общей душевой в конце коридора. Туда пускали только с 7 до 9 утра и с 19 до 21 вечера. Внутри было три кабинки без дверей и не было возможности остаться там одному. Как же теперь было приятно в одиночестве, с закрытой дверью, постоять под горячими струями и намылиться душистым гелем для душа.

В общей душевой вдоль стены тянулись батареи для сушки полотенец и нижнего белья. Мокрые трусы регулярно воровались, что озадачивало всех пациенток. В люксовой душевой сушить полотенце не выходило – оно моментально прело. Мы вешали их на батареи в комнате и подоконники, пока в один день санитарка не запретила этого, велев перевесить на спинки кроватей. Это было менее удобно, но пришлось послушаться. В четверг заступила новая смена, и правила игры поменялись:

– Это ещё что? У нас обход, а ну-ка быстро сняли полотенца с кроватей!

– Так оно мокрое, – безнадёжно отвечаю я.

– Суши в душе.

– Там оно преет.

– Так повесь его в общей душевой.

– Так она закрыта.

– Так и положено. Но я могу тебе открыть.

– Но чем я буду здесь вытираться, когда захочу умыться?

– Подождёшь, пока я не открою душевую, нечего лишний раз умываться.

Дабы не лишиться полотенца, я сложила его и спрятала в тумбочку. Я успела освоиться в больнице, и мне даже стало нравиться пререкаться с медсёстрами по поводу правил. Будь то отобранные ватные палочки или утренний выход в коридор.

Как-то раз меня всю ночь и мучили кошмары, они тянулись вереницей, и после каждого я просыпалась и долго не могла заснуть. В 6:45 я вышла в коридор в надежде почитать книжку и не мешать при этом соседкам. Стоило мне присесть на диван, как на меня набросилась санитарка с воплями о «не положено» и «правилами». Всем пациентам следовало спать до 7 утра. Санитарка явно встала не с той ноги и решила испортить кому-нибудь настроение с утра пораньше. Я вернулась в палату, подождала 15 минут и вышла снова. Рот санитарки уже открылся в неприятной гримасе, как её взгляд упал на часы. Несмотря на то, что все больные обычно не встают с кроватей раньше 8–9 часов, официальный подъём всё же уже наступил. Это был тот редкий случай, когда правила сыграли пациенту на руку. До самого завтрака я сидела в коридоре и наслаждалась чтением.

Я видела, насколько неприятно для санитарок было моё пребывание в коридоре, но мне это нравилось. Персонал привык, что в это время вся больница принадлежит лишь им, и они не хотели делить свою территорию с больным. Но правила есть правила, и они уже не могли меня прогнать.

Подобные маленькие победы я пытаюсь совершать как можно чаще. Может быть, думала я, это изменит царствование санитарок и сестёр и сделает пребывание в дурке менее отвратительным и более полезным.

Не сразу ко мне пришло понимание того, что правила придуманы не просто так и что за каждым пунктом стоит свой смысл. Тем не менее, помимо общебольничных законов, у каждой санитарки был ещё свой личный свод правил, и тут логика уже прослеживалась не везде. Сегодня ты мог угодить одной смене, а завтра ты уже враг народа.

Когда мне показалось, что я вконец освоилась в больнице, на горизонте замаячил первый домашний отпуск. На протяжении всё более длительного времени у меня не случалось перепадов настроения, а депрессивный настрой совсем отступил. Александра Сергеевна разрешила мне провести первые выходные дома.

Домашний отпуск по другому называют реабилитационным. Он направлен на постепенную реабилитацию пациента и его возвращение к обыденной жизни вне клиники. Соответственно к этому готовы только пациенты, находящиеся в становлении ремиссии (выздоровления). Так как у нас острое отделение, отпуск обычно случается через 3–4 недели при острых состояниях и депрессиях с суицидальными мыслями. Но всё сугубо индивидуально – бывают разные случаи. Бывает и такое, что пациент шёл на поправку, регулярно ходил в отпуск, а потом опять ударился в суицидальный настрой. При таком раскладе мы временно перестаём отпускать больного домой и ждём, пока вновь не будут наблюдаться стабильные улучшения.

Перед тем как отпустить меня, мой врач и Игорь Валерьевич провели со мной длительную беседу. Меня не перебивали, терпели мой пересохший рот и жалкие попытки смочить губы сухим липким языком. Я говорила о своих изменениях, о своих страхах и надежде.

Вручив с собой лекарства и нацелив на мысли о работе над собой, врачи передали меня в руки Саввы. После длительного заточения в 4 стенах, я не могла решить, чем хочу заняться, и мы поехали к нашей подруге Насте. До расставания мы снимали у неё комнату, и мне было привычно вернуться в эту квартиру.

Мы ехали в троллейбусе, мне нравилось наблюдать за знакомым пейзажем за окном. Я вернулась в привычную атмосферу, но ощущала себя по-новому. Я ждала, что и мир вокруг изменится.

Я ждала, что теперь смогу спокойно существовать, но вместо этого мне неожиданно абсолютно всё перестало быть интересным. Я поняла, что больше не являюсь частью этого района, этого города, этой здоровой (не больной) реальности. Беседа с Саввой не складывалась, его слова пролетали через меня, не оставляя следа. Я достала телефон и принялась придумывать новой пост на канал. Только буквы ещё интересны, их любопытно складывать в слова и строить предложения. Одну букву туда, это слово сюда, и вот тебе текст, пока вокруг происходит что-то плохое. Не опасное, просто плохое – предположения, что всё будет, как до болезни рушились, у меня на глазах. Я отстранённо наблюдала потерю всеобщего смысла.

Я думала, что после лечения я кусочком аккуратного пазла встроюсь в общую картину мира, но оказалось, что я не знаю, на каком месте я должна стоять. Работа над собой не закончена, мне ещё очень многое предстоит узнать о себе.

Первые выходные вне больницы прошли размеренно и без эксцессов. Осознала, что стала не только намного спокойнее и терпеливее, но и более флегматичной. Я всё ещё чувствую страх, боль, любовь, радость, печаль и уныние. Спектр огромен, просто всё стало менее интенсивным. Истеричные состояния отошли.

Так думала я, пока утром понедельника мы с Саввой не вышли из метро и не направились в сторону дурки. Меня накрыло так, будто и не было этих месяцев лечения. Хотелось убежать и одновременно засунуть себя в сугроб. Одни и те же тревожные мысли трупными червями бороздили мой мозг.

Савва грубо препятствовал моим попыткам убежать и тянул в сторону больницы, пока я рыдала в голос. Он тащил меня за руку, как второклассника, не желающего идти за бабушкой в школу. Я упиралась ногами, вжимала голову в плечи, стремилась вырваться и помчаться в обратном направлении со всех ног.

Я не знаю, куда бы я убежала, у меня не было никакого плана – хотелось быть где угодно, только не здесь, хотелось быть кем угодно, лишь бы не чувствовать это отчаяние. Я не хочу возвращаться в психушку, ведь это значит, что я больна. Ничто и никогда не будет хорошо.

Перед тем как войти в отделение, я умылась снегом. Савва помогал мне восстановить дыхание размеренным счётом, и моё состояние всё больше походило на норму. Мы ещё постояли на улице, покурили на свежем воздухе, подождали, пока я совсем успокоюсь, и только тогда позвонили в домофон. Я очень боялась, что, когда войдя в больницу, персонал заметит моё истеричное состояние и меня вновь закроют в первой палате. И начинать мне весь путь сначала.

Я вернулась к концу завтрака и в очереди за лекарствами встретила своих девочек. Неожиданно на душе стало теплее – я вернулась в место, где меня ждут, кормят и понимают.

В моём состоянии наблюдались ухудшения, но я не вернулась к началу своего пути, во мне успели прорасти зёрна новой, здоровой, жизни, надо было просто избавиться от внезапно появившихся сорняков. Да, я больна, но с этим можно жить. Я верю, что смогу избавиться от депрессии, а психотерапия и осознанность помогут мне в жизни с пограничным расстройством личности.

ВЫПИСКА ИЗ ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ № 1858

ИВАНЕНКО КСЕНИЯ АЛЕКСАНДРОВНА, 09.01.1992 Г.Р.

При поступлении ориентирована всесторонне верно. Входит в кабинет уверенной походной. Демонстративна, манерна, претенциозна. Выглядит соответственно паспортному возрасту, нормостенического телосложения. Одета опрятно, декоративной косметикой не пользуется. Волосы распущены. На предплечьях татуировки, следы самопорезов. Сидит в свободной позе. Активно жестикулирует. Мимика живая. Беседует охотно, на вопросы отвечает в плане заданного, старается дать развёрнутый ответ. Настроение описывает как сниженное. В течение дня испытывает слабость, вялость, апатию, с трудом занимается привычными делами. Жалуется на тревогу в течение дня, сопровождающуюся эпизодами двигательной активности, когда с трудом может найти себе место. Периодически на высоте тревоги, в боковых полях зрения «видит мелкие предметы»: насекомых, пальцы тянущихся к ней рук. Кроме того, жалуется на колебания настроения, с преобладанием раздражительности, плаксивости, конфликтности, вплоть до эпизодов гетероагрессии. Испытывает безрадостность, чувство одиночества и «бессмысленности своего существования», пессимистически смотрит в будущее. Большую часть дня проводит в пределах постели, с трудом занимается привычными делами, сообщает о наличии мысли о нежелании жить, носящих навязчивый характер. Охотно рассказывает о нескольких суицидальных попытках, совершённых в прошлом, о которых сожалеет. Помимо этого предъявляет жалобы на снижение концентрации внимания, периодически возникающее чувство «путаницы мыслей». Окружающая обстановка кажется «тусклой, серой», себя же ощущает изменённой, «не такой как прежде». При выходе на улицу замечает на себе пристальные взгляды прохожих, кажется, что те «осуждающе» смотрят на неё. Не отрицает наличие суицидальных мыслей на момент осмотра, при этом конкретных планов самоубийства не строит. Аппетит достаточный. Ночной сон поверхностный, с частыми пробуждениями. Критика к болезни формальная, ищет помощи. Настроена на лечение. В отделении адаптировалась удовлетворительно, нахождением в стационаре не тяготилась. В течение первого месяца лечения настроение осталось неустойчивым, с преобладанием раздражительности, чувством тоски, апатии, мыслями о «бессмысленности существования».

Александра Сергеевна продолжала каждый день интересоваться моим состоянием, внося изменения в карту болезни. И только на второй месяц меня перестали мучить психологи с бесконечным количеством тестов. Особо донимали меня с прохождением одного и того же теста с картинками. Я спрашивала у других пациентов, и никому это задание не повторяли такое количество раз. Трое разных специалистов раз за разом раскладывали передо мной картонные карточки с рисунками и просили рассортировать их по общим признакам.

– Баклажан, помидор, огурец – в овощи, – я брала рисунки и раскладывала их по кучкам, – Учителя, медсестру, космонавта – в профессии; пилу, лопату, топор – в инструменты.

Но сколько бы я ни делала категорий, неизменно оставалась пара картинок, которые я не знала, куда отнести, и приходилось расформировывать старые кучки, добавляя новые признаки. Психолог же, наоборот, под конец задания просил сократить количество различий и довести всё до двух кучек.

– Съедобное и несъедобное! – наконец придумала я и принялась раскладывать картинки на две стороны, – Редиску в съедобное, глобус в несъедобное, утку в съедобное, лыжника в несъедобное, младенца в съедобное.

– Что-что? – психолог не смог скрыть своего удивления. – Младенца в съедобное?

– Ну да, – замялась я, рассматривая голого пухлого грудничка на карточке, – Его же можно съесть.

– По этой логике можно и лыжника слопать.

– Лыжи в зубах застрянут.

Консультация психолога. При исследовании больной на первый план выступают нарушения мышления в виде разноплановости с опорой на латентные признаки предметов и единичными снижениями уровня обобщений, а также выраженная тенденция к сверхобобщениям.

То, что написано в заключении психолога, очень характерно для личности с пограничным расстройством личности. Чёрно-белое восприятие мира, вытеснение промежуточных (альтернативных) вариантов. Говоря об опоре на латентные признаки, имеется в виду, что человек скорее опишет детали, чем скажет конкретное понятие. То есть увидев стол, он начнёт описывать, какие у него ножки и столешница, а не скажет «на картинке изображён стол».

Пограничное расстройство продолжало погружать меня в крайние состояния. Если меня что-то расстраивало, то я плакала и часами не могла уняться. Если разочаровало, то мне казалось, что мир рухнул. Я могла не спать всю ночь оттого, что мне пришла в голову мысль о смертности моих близких.

Первые проявления ПРЛ я припоминаю ещё с детства. Стоило мне мельком увидеть кадр из советского мультфильма «Серая Шейка», как можно было биться об заклад, что весь оставшийся день я буду грустить. Моя сентиментальность распространялась не только на живых существ и продукты искусства, но и на неодушевлённые предметы. Даже если я наедалась до отвала, я не могла оставить ни одного пельменя в тарелке, потому что как же он там одинокий останется, когда все его друзья уже у меня в животике. Когда летом шёл дождь, я не смотрела под ноги, потому что знала: если я увижу червяка, который выполз на асфальт, – меня понесёт. Несмотря на насмешки брата и озадаченные взгляды прохожих, которые следили за мной не без доли отвращения, я садилась на корточки и спешила перетащить всех неразумных червяков обратно на газоны, прочь от опасных ботинок пешеходов.

ПРЛ раскачивало меня в обе стороны, и порой я зависала на пике счастья и меня накрывала такая неконтролируемая волна эйфории, что описать эти чувства почти не представляется возможным.

Но я работала над этим. Одним из самых важных моментов в терапии личностных расстройств является установление доверительных взаимоотношений с врачом и с близкими людьми. Я могу легко поделиться чем-то личным с малознакомым человеком, но мне требуется много времени, чтобы перестать искать скрытые опасные мотивы в поступках близких людей. А если у меня всё-таки получается довериться кому-то, я уже не отпускаю его от себя, я начинаю считать, что он теперь обязан мне, ведь он, буквально, приручил меня и теперь в ответе. В таких случаях я перехожу все границы, могу насильно удерживать человека рядом и пускать в ход манипуляцию, если от меня пытаются отдалиться.

Я впервые столкнулась с ситуацией, когда пришлось так много общаться с доктором и так сильно открываться. Как и все люди, я неоднократно вступала в контакт с врачами, проходила обследования в поликлиниках, слушала рекомендации врача относительно лекарств, доверяла проведение операций. Но в психушке отношения между врачом и пациентом совсем другого, почти интимного уровня. Я доверилась своему врачу и буквально вывернула себя наружу, чтобы дать ей полную информацию о характере моего заболевания. Александра Сергеевна, в свою очередь, сделала всё, чтобы я могла чувствовать себя комфортно в работе с ней.

Формирование доверительных отношений между врачом и пациентом играет огромную роль в лечении. Это очевидно, потому что если пациент не доверяет и не уважает своего доктора, с чего вдруг он тогда будет следовать его рекомендациям, пить какие-то непонятные таблетки, лежать в какой-то непонятной клинике, и вообще, «я здоров, а вы дураки». Поэтому построение этих отношений является залогом успешного лечения. Нужно всегда индивидуально подходить к каждому пациенту, точно так же, как когда ты знакомишься с новыми людьми в компании, ты оцениваешь, что с этим лучше поговорить в таком ключе, к этому лучше не подходить с такими вопросами и т. д. Поэтому, когда общаешься с пациентами, отдаёшь себе отчёт, с кем ты говоришь. Я общаюсь с человеком не просто как с «больным» – я же не робот и ещё не настолько выхолощена.

С пациентками постарше я разговариваю по имени-отчеству и на «вы», с ними держу большую дистанцию, ровным счётом так же, как разговариваю, например, с маминой подругой. С пациентками своего возраста либо младше я уже разговариваю свободнее, могу обсуждать с ними отвлеченные темы, потому что это интересно – всегда интересно поболтать с новыми людьми и узнать что-то новое. Общение с пациентом – это не только «какие жалобы, как спали, есть ли голоса?». Конечно, и такие формы общения между врачом и пациентом существуют, но это обезличивает, и, как по мне, это не только непродуктивно, но и скучно и для пациента, и для врача. Но здесь важно не допустить стирания границ, нужно помнить, что всё-таки между доктором и больным существует субординация и взаимоуважение. Бывает, что некоторые девочки на высоте остроты начинают мне тыкать, общаются как с соседкой либо продавщицей из продуктового, но это специфика моей специальности. В дальнейшем выстраиваются вполне доверительные и взаимоуважительные отношения.

Бывает так, что поначалу не очень складывается ни с пациентом, ни с родственником. Основная причина – мой возраст и внешний вид («слишком молодая»). Конечно, приходится тратить какое-то время на установку доверия, «доказывание своей компетентности». Иногда бывают и конфликты, пару раз были конкретные оскорбления. Но чаще всего этого всё-таки удаётся избежать.

В больнице я активно вела свой Telegram-канал, я начала всё больше и больше рассказывать о себе, открываться, и вот я поймала себя на том, что каким-то образом смогла довериться разом 3 000 абсолютно незнакомых мне людей – моих подписчикам. Когда было смешно – я писала, когда было страшно – я писала, когда было невыносимо – я писала больше всего. В личные сообщения мне каждый день приходили слова благодарности и поддержки. Мне признавались, что мои истории помогают, что мой опыт даёт надежду. Каждый мой пост находил до сотни откликов, и переписка с любым из моих подписчиков придавала мне сил и давала возможность лучше разобраться в себе. Мне нужно быть честной, мне нужна публика для моей исповеди, мне важно рассказать свою историю и как-то помочь людям, оказавшимся в схожей ситуации.

Мой канал принёс мне очень многое. Возможность выразиться, высказаться, литературно поупражняться. Удовлетворение, новую информацию, отдушину. Удивительно, но даже эту книгу вы читаете благодаря каналу, ведь изначально редактор издательства АСТ был моим подписчиком.

Когда из-за тремора я уронила телефон и разбила экран, подписчики дружно скинулись мне на новый, чтобы я продолжала вести канал. А когда уже после выписки я нуждалась в психотерапевте, я нашла его именно среди своих читателей.

Мне удалось собрать много данных о ментальных заболеваниях из первых уст больных. Многие мои подписчики сами лежали в психиатрических клиниках, они имели различный опыт и рассказывали разнообразные истории, связанные с жизнью в психушках. Что-то мне было знакомо, другое же вызывало шок. Особенно сильно меня удивила и напугала история, которой поделилась Варвара.

Варвара лежала в подростковой государственной районной психушке почти месяц. Условия там были на выживание: ремонт ни разу не делался, краска облупливается, штукатурка висит аппетитными лепестками. На детей внимание обращалось малое, их просто передерживали. За ними особо и не следили. Да и что может натворить ребёнок, у которого отобрали все опасные предметы, включая ватные палочки? Так, видимо, думал местный персонал. Дети находили самые твёрдые стены, покрытые будто наждачкой, и стёсывали о них кожу. Можно было встретить и красные надписи. Кровь не смывали месяцами. «Господи, это ад. Убегите отсюда!» – кричали стены.

Уверена, каждый в своей жизни слышал хоть одну ужасающую историю про нахождение в психиатрических лечебницах, но мало кто может похвастаться тем, что слышал обратное. Отчасти из-за этого в обществе устоялось мнение, что психушки – одно их самых страшных мест в мире.

К сожалению, человеческий мозг устроен так, что более остро воспринимаются именно отрицательные аспекты. Я на собственном опыте знаю, что негативные вещи описывать намного легче, нежели что-то хорошее. Да и писать, когда ты счастлив, обычно либо нет времени, либо необходимости. Зато когда ты страдаешь, слова сами выливаются из тебя, соединяясь в строки и образуя архипелаги абзацев. На такие тексты находится и большее количество читателей. Байки из психушки пользуются намного большей популярностью, чем истории о добрых докторах.

В дурке было много сложных моментов, но связаны они были в основном с собственной болезнью и искажённым восприятием действительности, когда зацикливаешься и обращаешь внимание только на плохое. На самом же деле, вокруг каждый день происходило что-то хорошее и общая атмосфера в отделении была дружелюбная.

У меня было множество приятных бесед не только в пациентами, но и с персоналом. Медсёстры были влюблены в мою зелёную прядь волос и интересовались, как я добилась такого цвета; делились историями о том, как они подростками неудачно красились в рыжий и как их чуть не выгнали за это из школы. Александра Сергеевна знала, какую книгу я читаю, и мы с ажиотажем обсуждали её сюжет. Санитарки охотно вступали в беседу о погоде и рассказывали, какие овощи у них летом растут на даче. А как-то раз мы всем отделением искали бутылку подходящей формы, чтобы вручить её санитарке, которая помогала своей внучке делать поделку для какого-то внеклассного занятия. С Игорем Валерьевичем мы обсуждали литературу, написанную людьми с ментальными расстройствами, и он делился историями из своей практики, когда пациентка написала книгу и подарила полтиража клинике. В канун Нового года Ирина Маратовна достала из шкафов большие старые коробки с всевозможными ёлочными игрушками и мишурой. Полдня мы собирали искусственные ёлки, наряжали их, вешали гирлянды, и каждый псих старался внести свою лепту. Ощущался праздник.

Особой темой для обсуждения служили мои татуировки. Санитарки с любопытством их рассматривали, медсёстры интересовались их смыслом, и даже врач оказался неравнодушен. Я выяснила, что Александра Сергеевна и сама мечтает о татуировке, но ввиду своей профессии не может себе этого позволить.

В последнее время всё чаще и чаще затрагивается тема стигматизации пациентов, и это отличная тенденция – о таком необходимо говорить. К сожалению, тема стигматизации врачей пока в обществе совсем не поднимается. А тем не менее, проблема существует, как вне больницы, так и во внутрибольничной системе.

Многие матёрые и именитые психиатры преклонного возраста вообще не одобряют всего того, что происходит в современном мире. Мне в данном случае повезло больше – мой руководитель более лоялен, но, тем не менее, те же татуировки «идут в статус» врача-психиатра. Психиатра самого называют чокнутым, если он прокалывает себе хрящи, делает татуировки либо хочет покрасить волосы в неестественный цвет. Но это проблема не только психиатрии. Всё дело в менталитете нашей страны. Существует некий образ идеального врача, к которому стремится попасть пациент. Это идеально выглаженный халат, строгий костюм, компактная причёска, минимум макияжа и украшений. Мои подруги, также работающие в медицине, но будучи специалистами в других областях, поддерживают это общее мнение. Например, им кажется странным, что я проколола ухо в очередном месте. «Зачем?» – только и слышала я от них в первое время. Но это уже вопрос немного другого плана, здесь речь идёт о свободе самовыражения, что является огромным полем для дискуссий. Татуировки – это вообще отдельный разговор. У нас с подругой есть мечта. Она – офисный работник, и у них в фирме существует строгий дресс-код. Мы договорились, что после выхода на пенсию улетим в Вегас и набьем себе рукава. Потому что, видимо, только тогда мы будем свободны от кучи условностей, в которых живем.

Я помню, как впервые поймала на себе взгляд Александры Сергеевны. Я сидела в кабинете у Игоря Валерьевича в свой первый день в больнице, расположившись слева от его стола, а напротив нас на диване, в креслах и на стульях сидели все специалисты отделения. Среди них были врачи, научные сотрудники, ординаторы. Я рассказывала свою историю, описывала симптомы и делилась тем, что больше всего мешает жить. Не перебивая, за мной внимательно следило более 10 пар глаз.

Мне ещё не выделили лечащего доктора, и я гадала, кто же из присутствующих им станет. Девушка с чёлкой, занявшая место сбоку на диване, казалось, слушала меня с наибольшим интересом. Не считая молодого бородатого врача напротив, она была единственной, кто на протяжении всего моего рассказа неотрывно смотрел мне в глаза. Этой девушкой и была Александра Сергеевна.

В отделении работают как научные сотрудники, так и врачи, есть и совместители. Кроме того, в отделении трудятся ординаторы, под руководством научного сотрудника они ведут 1–2 больных. Всего в больнице 8 докторов, на каждого приходится по 6–8 пациентов. Научный сотрудник первоначально и первостепенно получает своего «тематического больного», который подходит под тематику его научной работы. Наша заведующая, например, специализируется на проблемах пищевого поведения, соответственно, такие пациенты идут ей. Есть доктора, которые преимущественно занимаются депрессивными больными, другие – пациентами с психозами. Распределяет больных Игорь Валерьевич, но если пациент врачу приглянулся, если что-то «ёкнуло», то он всегда пойдёт навстречу. Мне нравится работать с интересными девочками, с особенными, вроде Ксении, поэтому я и стала её доктором. Я специалист молодой, ещё не «выгорела». Я работаю не только ради работы, но и ради интереса. Мне интересны новые люди, их истории, их уроки – они могут дать мне немногим меньше, чем я им.

За мою жизнь мне попадались самые разные врачи, но впервые мной занимались настолько основательно. С 18 до 22 лет меня 4 раза увозила карета «Скорой помощи» в психосоматическое отделение крупнейшей больницы Москвы. Это была психушка, где на первый план выступала задача справиться с соматикой, с телом. Два раза мне зашивали вены, один раз ногу и ещё один раз отправили в токсикологическое отделение после того, как я устроила себе передозировку антидепрессантами.

В нашей стране по закону имеют права насильно держать в психиатрических заведениях только в трёх случаях: 1) если больной представляет угрозу для самого себя или окружающих, 2) если больной беспомощен и не может находиться без присмотра, 3) если существует риск существенного ухудшения здоровья, если больной будет оставлен без психиатрической помощи.

Все 4 раза я попадала в больницу после суицидальных попыток, и меня закрывали насильно. Дважды родители давали взятку (смехотворные 500 рублей), и меня отпускали уже через пару дней.

Однажды меня привезли в психушку поздно ночью, и, чтобы определить меня в отделение, необходимо было дождаться утра. Меня отвели в приёмное отделение и усадили на железную кровать-каталку, с которой свисали ремни для пристёгивания буйных. С перевязанной рукой, в одном тонком платье, я вся дрожала от холода и слёз. Меня только зашили, я потеряла много крови, рыдания опустошили меня, я свернулась в клубочек и вскоре провалилась в спасительный сон. Я проснулась уже через пару часов и обнаружила, что укрыта мужским пальто. Дежурный врач сидел рядом с кроватью и с сочувствием глядел на меня.

– Деточка, зачем же ты делаешь это с собой? – проговорил он.

Я опять начала плакать, сжимая пальто врача.

– Ну, тихо, – подсел поближе доктор, – Ты, небось, ещё в институте учишься?

– Угу, – сглотнула сопли я.

– Сессия, наверное, на носу. На каком ты факультете?

– На филологическом.

– Книжки умные читаешь. Я тоже люблю читать. Какое твоё любимое произведение?

– «Преступление и наказание».

Мы разговорились, беседа на отвлечённую тему меня успокаивала. Мы обсуждали бедных людей Достоевского, исповедь Толстого, затем перепрыгнули на постмодернизм, на Сашу Соколова, затронули Пелевина и вспомнили Карлоса Кастанеду. Мы долго говорили об учениях Дона Хуана, особо затрагивая тему индульгирования.

Я уже не плакала, а врач начал с частой периодичность посматривать в коридор через приоткрытую дверь. Наконец он увидел то, чего ожидал, зашёл в кабинет за моим паспортом и полисом и вернулся ко мне.

– Вставай, – велел он. – Пойдём быстро, пока охранник отошёл.

С чужим пальтом на плечах я проследовала за доктором к автомобильной стоянке больницы.

– Не место тебе здесь, – сказал он, заводя мотор.

Врач довёз меня до дома и пообещал позаботиться о том, чтобы никто не узнал, что этой ночью я поступила к ним в больницу. Он взял с меня обещание, что в подобные места я больше не попаду.

Я честно держала слово почти год, пока не всадила нож себе в ногу. Сразу после операции меня привезли в отделение, где я безвылазно, без посещений и средств связи, провела 2 недели.

Нахождение в психосоматических отделениях больше всего напоминало тупую передержку. Психиатра я видела дважды, один раз психолог дал мне какие-то тесты, первые дни давали лекарства, от которых я спала, но потом перестали давать и их. Меня просто на время изолировали от общества, не пытаясь решить мою проблему.

В психиатрической клинике, в которой я оказалась добровольно в 2016 году, всё обстоит совершенно иначе. Мне нравится местный подход к лечению и то, как врачи со мной общаются. Все пациенты в первую очередь личности. И даже если диагнозы совпадают, к каждому сохраняется личностный подход. Тут не пытаются затюкать лекарствами и отпустить гулять. Тут хотят вылечить, а не просто ждут, когда «само пройдёт».

Несмотря на всё желание и необходимость, психиатрия в России развивается недостаточно быстро. До сих пор существует высокий риск попасть к равнодушному или неквалифицированному специалисту. Но это вовсе не значит, что стоит опускать руки и перестать надеяться на помощь врачей. Существует множество психиатрических учреждений, и очень важно выбрать подходящее именно вам. К счастью, мы живём в эпоху Интернета, где несложно найти всю необходимую информацию о больницах, о врачах, можно ознакомиться с отзывами и составить более-менее объективное мнение о том или ином месте.

К концу второго месяца я совсем перестала плакать, тревога почти не посещала, а даже возвращаясь из домашнего отпуска, состояние моё не ухудшалось. Я больше не хочу себя убивать, а с интересом смотрю в будущее и наблюдаю плоды лечения.

От лекарств и терапии я пошагово знакомлюсь с собой. Как шелуха с меня спадает застилающая обзор раздражительность. Нервозность пропадает, категоричность стирается, уныние растворяется. Я замечаю всё больше и больше отличий от себя прежней.

Перед глазами перестали мелькать образы самоубийства, идеи о собственной кончине уже не посещают мою голову. Я не злюсь и спокойно повторно отвечаю на вопрос родителей, который они мне уже задавали 10 минут назад. Без слёз реагирую на то, что Савва из-за работы в очередной раз отменяет нашу встречу. Мне перестало казаться, что близкие замышляют что-то против меня, ушло и чувство, что я могу предугадать чужие мысли. Я больше не чувствую убийственных страданий, не плачу в метро, увидев несчастную бабушку, я всё более стойко стала выносить удары плохих новостей. Но вместе с тем, я утратила и необузданный восторг, который раньше охватывал меня при встречах с Саввой.

Меня уже не так волнует, что некоторые люди идиоты, я уже не стремлюсь открыть им глаза на мир. Я не ввязываюсь в спор, когда мнение собеседника не совпадает с моим, а принимаю во внимание его точку зрения. Я избегаю риска и предпочитаю проводить время в тихих компаниях. Можно сказать, что это мой юношеский максимализм, наконец, терпит крах, но иногда мне кажется, что я предаю себя. Я ловлю себя на том, что стала чаще смеяться, меня всё легче рассмешить, и даже какая-то посредственная шутка по телевизору заставляет меня улыбаться, хотя раньше я бы скорее испытала раздражение от неё. Меня перестали тревожить большинство философских вопросов, экзистенциальные темы меня больше не интересовали. Но из-за этих изменений стало казаться, что я тупею. В какой-то момент я начала задаваться вопросом, как лучше жить: умным и несчастным или глупым и счастливым? Я не могла решить. Мои принципы рушатся, но, надо признать, жить от этого становится легче.

Я жила со своим расстройством с детства, я считала его частью своего характера, и вот впервые мне удалось пускай и чуть-чуть, но отделиться от него. Я будто впервые смотрела на мир и с удивлением исследовала свои собственные чувства.

Раньше жить было невыносимо, но интересно. Раньше я была супергероем. Я ездила на велосипеде без рук и звонко хлопала в ладоши перед поворотом. Я не тормозила перед углом здания в страхе влететь в человека, ведь я ЗНАЛА, что там никого нет. Я думала, что всегда выигрываю в цуефа. Я бросалась с моста в воду, не проверив дно. Не проверяла я и сдачу на рынке, ведь я ЧУВСТВОВАЛА, что меня не обманывают. Я плыла на спор за буйки, не оставляя сил на обратный путь – как-нибудь доберусь. Я предсказывала будущее и думала, что смеюсь в лицо Судьбы.

Лекарства крадут мои суперспособности и утверждают, что вся моя жизнь была наполнена безрассудством. И дают на сдачу спокойствие.

Но достигнув значительных улучшений, лекарства не замедлили ход своего действия. Не только крайние состояния стёрлись, но и вообще всё уже доходило будто через толщу воды. Вместе с тем наблюдалось усиление побочных эффектов от лекарств. Скоро дошло до того, что за всеми действиями от препаратов я перестала видеть свою жизнь. Я писала на канал только по утрам, в это же время суток старалась поговорить с родными. Всё остальное время меня крыло и мазало, я совершенно не соображала и почти не вставала с постели.

Мы с Александрой Сергеевной предприняли попытку снять меня с дневной дозы антидепрессантов, чтобы адекватная восприимчивость начала возвращаться, но попытка не увенчалась успехом. Без этой дозы с 13:30 до 21:00 мне стало стабильно неуютно, тревожно и слишком трезво. Сердце отчаянно билось в ушах, в груди стоял металлический кол, а кровь ртутью кипела по венам. Пришлось снова корректировать схему лечения. И на этот раз нам удалось сохранить положительный результат и избавиться от самых сильных негативных эффектов таблеток.

ВЫПИСКА ИЗ ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ № 1858

ИВАНЕНКО КСЕНИЯ АЛЕКСАНДРОВНА, 09.01.1992 Г.Р.

Выровнялось настроение, восстановился сон. Стала активнее, читала книги, общалась с другими пациентками. Неоднократно ходила в домашний отпуск, из которого возвращалась вовремя, чувствовала себя удовлетворительно.

В канун новогодних праздников выписали многих девочек, большинство временно отправили домой, а вот самых нестабильных и новеньких оставили встречать куранты в психушке. Поговаривают, в комнате посещений пациенты, их близкие и медсёстры водили шумный хоровод. Меня же отпустили в длительный домашний отпуск: с 29 декабря до 4 января.

Проведя неделю дома и вернувшись в больницу, стало ясно, что моё лечение подходит к концу. Александра Сергеевна похвалила меня и сказала, что горда пройденным путём и тем, как я справилась со своими демонами.

Я не могу в это до конца поверить, но, кажется, депрессия, наконец, ушла. Я не тешу себя иллюзиями, что вслед за ней исчезнет и ПРЛ, но всё же мы уже смогли добиться того, что бешеный ритм эмоциональных качелей болезни впервые за всю мою жизнь приостановился.

Согласно последним исследованиям, доказано, что ПРЛ чаще всего и правда не длится вечно. При своевременной госпитализации, правильном лечении и стремлении пациента вылечиться диагностические признаки ПРЛ исчезают в течение 6 лет после начала лечения. Спустя два года лечения у трети больных наступает ремиссия, через четыре года она наблюдается уже почти у половины, а по истечении 6 лет лишь у 25 % пациентов сохраняется отчётливая симптоматика ПРЛ. Утешительным выглядит и тот факт, что с наступлением ремиссии лишь у 6 % отмечаются повторные проявления расстройства. Эта цифра невероятно мала для статистических данных психиатрии. Например, в случае депрессии повторные эпизоды случаются в 50 %, а при шизофрении риск увеличивается до 80 %.

Я закончила своё лечение в психушке, но на этом я не остановлюсь. Я знаю, что делать дальше. Вместе со своими близкими и психотерапевтом я буду продолжать работать над пониманием особенностей своего заболевания. Я буду пытаться устранить вредные шаблоны поведения и заменить их на что-то более продуктивное, буду останавливать себя, когда вновь начну приписывать людям надуманные мотивы. Я перестану винить во всём то себя, то окружающих и приму, что неприятные мне вещи иногда просто случаются сами по себе.

Меня выписали в день моего рождения, 9 января 2017 года.

Год мы жили с Саввой вместе, после чего я попала в психушку, где провела больше двух месяцев, и теперь мне предстояло снова вернуться к родителям и наладить быт с ними. Множественные домашние отпуска должны были мягко подготовить меня к новой жизни, но все выходные мы проводили в гостях у Насти, и порой я давала себе обмануться, что и после выписки мы будем снимать у неё комнату и жить, как раньше. Но нет.

Я заняла свою старую комнату в родительском доме, и потянулись дни ещё более тягучие, чем в больнице. Раньше меня грела мысль о выписке, я ждала, когда смогу очутиться на воле, а окунувшись в неё с головой, не знала, что делать. Первые дни встреч с друзьями прошли, Савва вернулся к прежнему рабочему графику, и я осталась предоставлена сама себе, зная, что на этот раз нет смысла ждать приёмного дня, когда тебя навестят.

Я ничего не делала, забросила ведение канала, перестала читать и всё больше лежала в кровати. Я не знала, чем мне заняться, сил на поиски работы не было, да и чувствовала я себя разбитой и потерянной. В здоровой открытой атмосфере мои побочные действия от лекарств начали проявляться сильнее. Я была сгустком побочных эффектов от препаратов. Не хватало сил сходить в душ, пальцы из-за тремора не попадали по телефону, но даже попади, толку от этого было бы мало – зрение упало на 2 единицы, и я ничего не видела. Со средней школы я не вижу своей жизни без линз и заработала себе зрение –8. С новыми ухудшениями я приблизилась к порогу инвалидности. Вслед за привычной близорукостью неожиданно развилась и дальнозоркость. Теперь я не видела ещё и вблизи. Я не могла смотреть фильмы, переписываться, читать и писать.

Разговаривать я тоже не могла. Сухость во рту, нетрезвость сознания, вечное залипание одного слова и невозможность вспомнить другое. Если удавалось-таки поймать ускользающие буквы, сразу забывалась тема беседы. Вскоре я вовсе перестала открывать рот. Зачем пытаться что-то сказать, если всё равно не сможешь договорить до конца?

Надо было как-то брать себя в руки, выходить на улицу, общаться с людьми. Но всё, что я могла делать – это спать. Сон полностью поглотил меня. Я могла проспать больше суток с перерывами на туалет и иногда на еду, когда мама совсем уж громко кричала мне на ухо, что вести такой образ жизни нельзя, что я впадаю в кому. Я видела, как мама переживает и не знает, как вывести меня из этого состояния, но ничего не могла с собой поделать.

Морально я чувствовала себя хоть и придавленной, но нормальной. Моё состояние было стабильным, я была уверена в своём желании жить и не видела особых поводов для грусти. Но моё тело стремительно разрушалось и было мне не подвластно.

Однажды я проснулась после особо глубокого сна и решила больше не принимать лекарства. На следующий же день ушла сонливость, в сознании начал рассеиваться туман, возвращалась чёткость мыслей. Но вместе с тем нарастало и внутреннее напряжение. Последующие дни остатки лекарств в организме хиленькой дамбой удерживали возвращающуюся истерику.

Порой истерику ждёшь, как избавления. Ждёшь, когда уже голова лопнет, как арбуз о кухонный пол. Чтобы все косточки-загоны, наконец, показали своё склизкое брюшко. Чтобы вся полосатая целостность показала своё трухлявое водянистое нутро.

Одним вечером я попыталась поехать к подруге в гости на электричке, я блуждала в снегопаде и трижды терялась. Было холодно и страшно, вся дрожа то ли от первого, то ли от второго, я ждала, когда меня уже прорвёт и не нужно будет больше терпеть и месить ногами снег. Я бы просто упала на месте, сокрушаясь в рыданиях и сугробах (как в гробах, су-гробах). Но истерика не приходила, и я продолжала свой путь к платформе. Слёзы не брызгали, а я так ждала их, как воды в лёгких, когда уже тонешь и смотришь на гладь воды над собой, уже не барахтаешься – смирился, просто ожидаешь, когда же уже лёгкие рефлекторно сократятся и вдохнут спасительную воду, что болезненно избавит от ещё больших страданий.

Я смогла немного умереть, лишь вернувшись домой. Впервые за долгое время я бросила своё тело на диван и позволила себе разродиться эмоциями. Я билась в беспочвенной истерике пару часов.

Такие состояния стали повторяться, а за ними вернулась и тревога.

Откуда берётся тревога? Казалось бы, ты только что был в радужном настроении, занимался своими делами и не думал ни о чем, как тут бах! Тревогу заказывали? Нет? Ну так она всё равно останется с вами.

Всё происходит так внезапно, что кажется, будто тревога – это какой-то баг, сбой системы. Это как обухом по голове. Минуту назад всё было нормально, а теперь от грустной музыки в рекламе слёзы по щекам бегут, коленки трясутся, из рук всё валится, а будущая секунда кажется такой страшной, что впору в петлю или хотя бы под одеяло.

Когда тревога появляется не часто и по делу – это вполне нормальное явление. Можно тревожиться перед важной встречей, перед экзаменом или собеседованием. К тому же, у тревоги есть адаптивная функция – она помогает сфокусироваться на решении проблемы. Но что делать, если ты тревожишься без причины? Ты не ожидаешь ничего конкретного, а тревога плотно засела внутри и хочется рыдать о том, что ещё не случилось, и даже о том, о чём ты ещё даже не догадываешься. Такая тревога иррациональна и ужасно изнурительна.

Тревога возвращалась изо дня в день, вонзала в меня свои тонкие холодные лапы, садилась на грудь и дышала в лицо.

Я ненавижу это чувство. Это неоформленный страх, ещё не паническая атака, но уже не «мелкое нервное», когда можно справиться ромашковым чаем, тёплым пледом и воображаемым морем.

Это иррациональное чувство, причин тревожиться вот прям сейчас и так сильно – объективно нет. Это ожидание опасности, с которой ты заведомо не можешь справиться. Ты даже не знаешь, с кем борешься. Это какое-то расплывчатое и смутное ощущение, оно скользкое, склизкое и обволакивает тебя собственными соплями. В отвратительный комок смешиваются страх, печаль, стыд, чувство вины, крах и апатия.

Ты отчётливо ощущаешь каждый удар своего сердца и никак не можешь подстроиться под его ритм, ладони потеют, подкатывает тошнота и встаёт комом в горле. Боясь шелохнуться, ты осознаёшь, что пришла тревога. Это чувство не даёт ни на чём сконцентрироваться, ты всё глубже погружаешься в себя, искажается восприятие времени, пространства, людей и событий. Мир становится опасным, противным и страшным.

Предотвратить тревогу могут только лекарственные препараты. Я бросила таблетки и искала способ если и не избавиться от этого чувства, то хотя бы облегчить приступ. Помогали физические нагрузки (зарядка, уборка), занятия творчеством, вода (принять душ, умыть лицо, выпить стакан воды) и осознание того, что ты не одинок в этом чувстве и что миллионы людей так же, как и ты, страдают от тревоги.

Базируясь на личном опыте и опыте знакомых людей, подверженных тревоге, я составила список базовых вещей, способных отвлечь от этого состояния:

1. Фундаментальная статика.

Стараешься думать о чём-то незыблемом и статичном, что самой своей сутью вселяет умиротворение в противовес бешено колотящемуся сердцу, трясущимся ручкам и подкашивающимся ножкам. Это может быть, например, книга комиксов, лежащая на столе. Ты точно её прочитаешь, когда закончится приступ и тревога отступит. Или кошка, которая степенно лижет себе бок и её твоя тревога совершенно не трогает. Или соседи, которые шуршат в своей квартире так же, как вчера, год назад, и будут шуршать ещё лет 20.

2. Доброе и хорошее.

Погружаешься в место, где нет волнения. Это может быть пространство мультика или любимой сказки.

3. Равновесие и игра со своим телом, медитация.

В моменты, когда не знаешь, куда сбежать от тревоги, можно попробовать научиться уживаться с ней. Занимаешь удобное положение, закрываешь глаза, выравниваешь дыхание и принимаешь тревогу. Да, это напряжение есть, и пускай будет. В этом упражнении не нужно его отгонять или бояться. Просто живёшь, как есть. Слушаешь звуки вокруг, чувствуешь давление на своём теле, следишь за дыханием. И мысленно проходишься по всему телу и отмечаешь, в каких его частях есть напряжение. У кого-то наиболее напряжена будет спина, у другого плечи или ноги. Находишь домик тревоги и максимально расслабляешь эту часть себя.

4. Физическая нагрузка.

Приседания, качание пресса, мытьё полов или посуды. Это отвлекает, ведь внезапно вспоминаешь про то, что ты не только комочек нервов и мыслей, но еще и физическое тело в пространстве.

5. Бег.

Можно постараться, в прямом смысле слова, убежать от тревоги. Бежишь куда глаза глядят – лишь бы ничего не решать. Даже если 4 утра или мороз – топай на улицу, бегай или ходи. И будто убежал от всего.

6. Обратное чтение.

Читай слова на вывесках (и везде, где они есть) задом наперёд. Мозг отвлекается на необычную деятельность, и тревога отступает.

Но как бы я ни пыталась бороться со своими состояниями самостоятельно, у меня не получалось контролировать себя полностью, и ко мне пришло осознание, что я не чувствую себя здоровой. Изменения, происходившие в моей психике, нельзя было назвать сменой настроения или ухудшением характера. Это были нарушения в работе мозга. Происходящее не могло пройти само собой, и я призналась, что мне всё-таки необходима медикаментозная терапия.

Пришибленным зайцем я вернулась в больницу к Александре Сергеевне. Она объяснила мне, что резко бросать таблетки было ни в коем случае нельзя.

Клиническая терапия делится на три основные группы: купирующая, корригирующая, стабилизирующая. Купирующая терапия направлена на полное устранение болезненных симптомов и формирование стойких ремиссий (лечится «острота»). Корригирующую терапию назначают в основном при психических нарушениях пограничного уровня (расстройства личности). Стабилизирующая (поддерживающая) терапия следует за купирующей и направлена на достижение ремиссии, обычно в амбулаторных условиях. И в рамках поддерживающей терапии различают профилактическую терапию (при рекуррентных заболеваниях, например, БАР, её проводят при наличии высокого риска повторных эпизодов заболевания). При резкой отмене поддерживающей терапии может наступить ухудшение или обострение состояния, а также возникнуть синдром отмены (например, в случае с антидепрессантами). При резкой отмене антидепрессантов могут нарушаться сон, появляться тревога и прочие симптомы депрессии, характерные для данного конкретного пациента.

Я подробно рассказала, в каком состоянии находилась дома, принимая все лекарства, и мы вновь скорректировали лечение, снизив дозировку одних препаратов, исключив другие и заменив третьи.

Несколько месяцев я следовала рекомендациям и трижды в день глотала пилюли. Из побочных эффектов осталась лишь сонливость, но с ней я научилась справляться, иногда давая себе поблажки в виде чрезмерно долгого сна. Немного беспокоила лёгкая затуманенность сознания и ощущение того, что ты не используешь свой мозг на полную, но это было не так страшно.

Я нашла замечательного психотерапевта и подкрепляю плоды лечения спасительными сеансами каждую неделю. Как я уже писала выше, в некоторых случаях работа с психотерапевтом на 50 % увеличивает шансы пациента на избавление от болезненной симптоматики. К сожалению, в нашей стране нередко можно встретиться с нелепыми предрассудками относительно такого метода лечения. Зачем платить деньги непонятно кому, когда можно прийти к другу и выплакаться ему в жилетку? Во-первых, как раз понятно кому – специалисту, который много лет обучался этому делу, во-вторых, между клиентом и терапевтом нет тесных эмоциональных связей, терапевт объективен и способен оценить ситуацию отстранённо, не путаясь в личных привязанностях к клиенту. У друзей уже есть определённое представление о нас, которое к тому же не всегда соответствует действительности, вдобавок они могут быть эмоционально вовлечены в ситуацию, что также мешает им взглянуть на неё со стороны. Терапевт же непредвзят и не будет действовать субъективно.

Неоднократно различные люди спрашивали меня, как я могу ходить к незнакомому человеку, который указывает мне, что я должна делать и чувствовать. Тут важно знать, что профессиональный психотерапевт никогда не говорит, что должен делать клиент, он даже советов-то как таковых не даёт обычно. Психотерапевт работает по-другому. Он не навязывает своё мнение, он помогает клиенту высвободить его собственный ресурс, который бы помог ему принять решение и взять ответственность за свою жизнь. Психотерапевт наталкивает на мысли и рассуждения, а не даёт готовую картину мира.

Ещё один предрассудок касательно обращения за помощью к психологу или психотерапевту – это боязнь клейма психа. Будто переступив порог кабинета специалиста, ты теряешь адекватность в глазах общества и приобретаешь безумие. Не только людям с психическими отклонениями может понадобиться консультация специалиста, но и полностью здоровому человеку она не помешает, если у него, например, конфликты в семье. К тому же, в том, чтобы быть подверженным психическому заболеванию, нет ничего предосудительного или постыдного. Это обычная болезнь, которая требует своего лечения. Стигматизация психов влечёт за собой колоссальный урон как для самих больных, так и для их близких и для самого развития психиатрии.

Существует множество видов психотерапии, и каждый психотерапевт предпочитает работать с той или иной методикой. О специализации терапевта всегда можно узнать заранее и принять решение, подходит конкретно тебе такой способ взаимодействия или нет. В моём случае это клиент-центрированный подход и понимающая психотерапия. Отличительная черта клиент-центрированного подхода заключается в том, что не терапевт, а клиент является экспертом самому себе. Гипотезу данного метода его основатель, Карл Роджерс, сформулировал так: «Каждый из нас имеет в себе самом обширные ресурсы для понимания собственной сущности, для изменения собственной Я-концепции, установок, отношения к себе и поведения». Но для того, чтобы использовать эти ресурсы, необходимо оказаться в определённых поддерживающих взаимоотношениях. Понятие понимающей психотерапии ввёл Фёдор Василюк, настаивая на том, что между клиентом и терапевтом необходимы равные партнёрские отношения, которые выливаются в диалог. При таком подходе терапевт не является экспертом в жизни клиента, они вместе исследуют личный мир пациента, ставя в центр переживания клиента.

На сеансах психотерапии я лучше узнаю себя и учусь отдавать отчёт каждому своему действию и не линчевать себя. Мы вместе с психотерапевтом разрабатываем сбалансированные и конструктивные способы борьбы с трудностями, я заново учусь реагировать на стрессовые ситуации и контролировать искажение собственных мыслей.

Я была с Саввой в командировке в Сочи, когда осознала, что взяла от лекарств всё, что они могли мне дать. Дальше стоило продолжать только мысленную борьбу с пограничным расстройством личности. Депрессия окончательно отступила.

Памятуя прошлый опыт, я постепенно и очень аккуратно снижала дозировку лекарств. Стоило делать это под наблюдением психиатра, но Александра Сергеевна была в отпуске и мне не хотелось её беспокоить. К тому же, я чувствовала в себе силы справиться со всем самостоятельно.

Я уже говорила, что побороть депрессию мне помогли не только лекарства, но и ежесекундная работа над собой. Я не собираюсь её прекращать. Я внимательно прислушиваюсь к себе, разбираю своё состояние по мельчайшим камушкам и постепенно стала разбираться, где заканчиваюсь я и начинается болезнь. Я отщепила от себя депрессию, и мне удалось посмотреть на неё со стороны.

Из всех психических расстройств, депрессия упоминается едва ли не чаще всех. Депрессия поражает все возрастные группы и все социальные слои – в мире от неё страдает более 300 миллионов человек. Если вы или ваши близкие до сих пор думают, что депрессия – не болезнь, вам будет полезно узнать тот грустный факт, что, по оценкам Всемирной организации здравоохранения, депрессия является основной причиной инвалидности в мире.

Существует несколько эффективных методов лечения депрессии, но, по статистике, такое лечение получают менее 50 % страдающих от неё людей. Во многих странах показатель не поднимается выше 10 %. Одна из причин отсутствия своевременного лечения – неправильный диагноз.

Так как же понять, что у тебя именно депрессия? С чего она начинается?

В какой-то момент ты замечаешь, что перестал хотеть с кем-то общаться, всё потеряло интерес и ты всё больше и больше времени проводишь на диване перед телевизором. Без видимых причин чувство дискомфорта усиливается, ты начинаешь чувствовать себя всё более одиноким. Что делать с этим состоянием, совершенно непонятно, любое решение представляется ужасным.

К типичным симптомам депрессии относят:

1. Подавленное настроение (длится более двух недель), часто с ощущением грусти, пустоты и раздражительности, которое не зависит от обстоятельств.

2. Ангедония – потеря интереса практически ко всем видам деятельности, отсутствие удовольствия.

3. Повышенная стабильная утомляемость.

Выделяют и дополнительные симптомы:

4. Ощущение собственной бесполезности.

5. Постоянные мысли о смерти или самоубийстве.

6. Гипертрофированное чувство вины, тревоги, страха.

7. Нарушение концентрации и способности принимать решения.

8. Заниженная самооценка.

9. Нестабильный аппетит с потерей или набором веса.

10. Бессонница или усиленная тяга ко сну.

Причинами депрессии являются сбои во взаимодействии префронтальной коры и лимбической системы мозга человека. Происходит сбой во взаимодействии нейронных цепей. «Поломка» наблюдается среди тех нейронных групп, которые отвечают за мышление и ощущения. Именно поэтому избавление от депрессии без медикаментозного вмешательства практически невозможно. Если провести аналогию, то при гепатите страдает печень, а во время депрессии ломается мозг.

Для многих депрессия – это просто сильно грустить. В действительности ситуация обстоит серьёзнее. Всё нутро больного заполняет пустота, вытесняя все чувства и делая его безэмоциональным. От сосущей пустоты человек начинает чувствовать себя беззащитным, он теряет всякую надежду на счастье. Приходит уверенность, что это чувство безысходности останется навсегда. Пытаясь заниматься привычными делами, больной отмечает, что больше не получает от этого никакого удовольствия. Встречи с любимыми людьми, вкусная еда, интересная работа – всё окрашивается в серый и не задевает. Энергии не хватает даже на то, чтобы сходить в душ, бытовые дела вызывают непосильные трудности. Любое недомогание в организме эхом отзывается по всему телу и ощущается острее прежнего. Из-за постоянной тревоги и чувства стыда становится невозможным на чём-либо сконцентрироваться, и любая задача становится невыполнимой. С каждым днём человек всё глубже вязнет в одиночестве.

Мозг больного зацикливается на пессимизме и не воспринимает никаких изменений. В организме снижается уровень некоторых химических веществ (например, серотонина, его ещё называют «гормоном хорошего настроения») и нарушается баланс.

Именно тут всю картину могут изменить антидепрессанты. Они восстанавливают работу мозга, нормализуют работу нейромедиаторов и чинят все мосты.

При депрессии происходит сбой в серотониновых, норадреналиновых и ГАМК-ергических системах. Происходит нарушение образования нейромедиаторов (например, их вырабатывается недостаточно), либо же их количество может быть в норме, но «ломается» их рецептурный захват (они как бы перестают усваиваться). Таким образом, страдает химический баланс в организме, нарушается целостность работы мозга, в результате чего происходит развитие депрессивной симптоматики.

Даже после того, как вам на сломанную ногу наложили гипс, это не даёт 100 % гарантии, что конечность полностью восстановится. Вы сами можете воспрепятствовать этому, не следуя рекомендациям врача и нагружая ногу, как обычно. Есть вероятность, что кость срастётся неверно. Для выздоровления недостаточно одного вмешательства врачей, важно соблюдать режим и правильно ухаживать за ногой.

С мозгом всё обстоит ещё сложнее. Чтобы избавиться от депрессии, мало горстями глотать таблетки. Необходима неустанная работа над собой.

В психушке я видела множество девушек, которые старательно пили таблетки и рассчитывали, что депрессия пройдёт, как головная боль. Такие девушки не хотели ничего менять в своей жизни, они не пытались настроить себя на позитивный лад, а уж о работе над собой и вовсе не было речи.

Способность концентрировать внимание на действительно важном, целенаправленно формировать мысли и держать в узде эмоции заставляет мозг изменить ход своей работы и позволяет снизить симптоматику депрессии.

Существует такое понятие, как нейропластичность – это свойство человеческого мозга, заключающееся в возможности изменяться под действием опыта, а также восстанавливать утраченные связи после повреждения или в качестве ответа на внешние воздействия.

Самостоятельно генерируя свой опыт, регулируя собственные переживания и обращая внимание на счастливые стороны жизни, мы способны научить свой мозг позитивному мышлению, в ходе которого работа «сломанных» депрессией нейромедиаторов будет восстанавливаться. Наши мысли способны корректировать деятельность нейронов и менять состав вырабатываемых нейрохимических веществ. Изменив свою умственную деятельность, мы способны изменить всю свою жизнь.

Очевидно, что для борьбы с пессимизмом необходимо вывести на арену оптимистичный настрой. Даже если будущее кажется вам лишённым перспектив, просто представьте, что вы сдадите эту несчастную сессию, найдёте хорошую работу или встретите человека, который будет вас понимать. Банально звучит, но старайтесь думать о хорошем. Постарайтесь поверить в то, что позитивный исход возможен, и тогда одно лишь это уже активирует нижнюю зону передней поясной коры, которая отвечает за активность миндалевидного тела, которое, в свою очередь, позволит контролировать склонность мозга к негативным искажениям. Чтобы закрепить позитивную нейронную цепь, обретите убеждённость, что хорошее в вашей жизни не просто возможно, а обязательно случится. Ожидание позитива повышает тонус всё той же нижней зоны передней поясной коры, а также зон префронтальной коры (они отвечают за миндалевидное тело). Эти нехитрые манипуляции с собственным сознанием помогут мозгу переключиться с негативного восприятия действительности и увидеть мир в новом, позитивном свете.

Ещё один несложный способ изменить химию своего мозга – вспомнить счастливые моменты жизни. Это способствует увеличению синтеза серотонина, и вот улыбка на вашем лице появляется уже чаще.

Если желудок реагирует на то, что мы едим, то мозг реагирует на то, как мы думаем. И при борьбе с депрессией необходимо понимать, что позитивное мышление не менее важно на пути к выздоровлению, чем приём медикаментов.

Я всё это осознала для себя, сутками изучая научную литературу и потолок в палате, копаясь в себе и прислушиваясь к малейшим внутренним реакциям. А особено хорошо и понятно весь этот процесс описан в замечательной книге Алекса Корба «Восходящая спираль. Как нейрофизиология помогает справиться с негативом и депрессией – шаг за шагом».

Я смогла побороть свою депрессию и теперь точно знаю, что диагноз – не приговор. Главное, не стесняться обращаться за помощью и с полной серьёзностью браться за своё лечение. Терпеть подбор лекарств, работать над собой и верить, что всё будет хорошо.

Одолев депрессию, я каждый день продолжаю бороться с пограничным расстройством личности. И, надо признаться, у меня это получается. Я больше не чувствую себя узником набора симптомов, я учусь адекватно воспринимать происходящее, принимать себя и быть самостоятельной.

Меняюсь сама, меняется и мир вокруг меня. Мне стало легче справляться с проблемами, я научилась не ссориться с окружающими и осознала, что межличностные отношения – это диалог, а не владение человеком. На фоне этого прогресса произошло событие, на которое я даже не рассчитывала. 13 февраля Савва предложил мне снова быть вместе. Мы не форсируем наши отношения, мы вновь знакомимся, учимся слышать друг друга и заново выстраиваем наши отношения.

И я знаю, что на этот раз всё будет хорошо.

В данной главе собрана наиболее полезная, на мой взгляд, информация о том, как получить психиатрическую помощь и каким образом она осуществляется в России с точки зрения законодательства.

Я очень благодарна Екатерине Новиковой, автору замечательного Telegram-канала о психических расстройствах The Noonday Demon. Без её помощи я бы не справилась со всем ворохом сведений на этот счёт.

Попадая в психиатрическую больницу, большинство пациентов находятся в крайне растерянном состоянии. Непонятно, как себя вести, что можно делать, а что нельзя, что действительно не положено, а на чём можно настоять. Чтобы избежать множества неприятных ситуаций и недоразумений, связанных с нарушением вашей свободы, следует знать о тех правах, которые вам положены по закону.

Если вы попали в психушку (даже недобровольно), стоит запомнить, что ваши права могут быть ограничены только на основании федерального закона. Никакие локальные нормативно-правовые акты (закон какого-нибудь субъекта РФ, постановление муниципального совета) не могут ограничить ваши права больше, чем это указано в законах.

Права

Согласно Федеральному закону от 21 ноября 2011 г. N 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации», вы имеете право на выбор врача и медицинской организации, на соответствующее лечение, на консультации врачей-специалистов, на получение информации о своих правах, обязанностях и о состоянии здоровья. При этом вы можете в любой момент отказаться от медицинского вмешательства (за исключением случаев принудительной госпитализации). Если вы подписали бумагу о согласии на госпитализацию, вы можете его спокойно отозвать.

В нашем законодательстве отдельно устанавливаются права пациентов психиатрических больниц. Они не могут быть ограничены и включают в себя следующее:

1. Разъяснение необходимости госпитализации, ваших прав и правил медицинской организации. При этом должен быть задокументирован факт информирования вас о данных вопросах.

2. Непосредственное обращение к главному врачу и заведующему отделением насчёт выписки, лечения, обследования.

3. Подачу жалоб на действия врачей и медицинской организации в соответствующие органы.

4. Встречу с адвокатом и/или священнослужителем.

5. Исполнение религиозных обрядов, соблюдение поста, обладание религиозной атрибутикой и литературой (но при условии, что это не нарушает распорядок медицинской организации).

6. Выписку газет и журналов.

7. Получение общего образования.

8. Получение вознаграждения за труд, если вы участвуете в программе производительного труда (не во всех больницах она есть).

Существует и ряд прав, которые могут быть ограничены по рекомендации лечащего врача, заведующим отделением или главным врачом в интересах вашего здоровья или безопасности, а также – в интересах здоровья или безопасности других лиц. Вот перечень этих прав:

1. Ведение переписки без цензуры.

2. Получение и отправление посылок, денежных переводов.

3. Пользование телефоном.

4. Приём посетителей.

5. Возможность иметь и приобретать предметы первой необходимости, в том числе пользоваться собственной одеждой.

В соответствующий перечень не включено право на прогулку, но, по мнению Конституционного суда, оно является неотъемлемым правом любого пациента и не может быть подвергнуто ограничению. Мнение Конституционного суда обязательно к применению на всей территории страны. Кроме того, сейчас действует акт Минздрава СССР от 21 марта 1988 г. № 225, который утверждает право на прогулку для всех пациентов, за исключением тех, кто находится на постельном режиме.

Важным правом, которое тем не менее предоставляется не всем пациентам, является право на лечебные отпуска. Оно регулируется опять же актом Минздрава СССР: лечебные отпуска бывают краткосрочными (несколько часов), средней продолжительности (1–3 дня) и длительными (от 3 до 7 дней). Отпуск предоставляется врачебной комиссией, но в большинстве больниц порядок упрощён и решение принимает лишь лечащий врач-психиатр.

Получение и разглашение информации о вашем здоровье и лечении

Каждый пациент имеет право на получение информации о своём здоровье, результатах медицинского обследования, наличии заболевания, об установленном диагнозе и о прогнозе развития заболевания, методах оказания медицинской помощи, связанном с ними риске, возможных видах медицинского вмешательства, его последствиях и результатах оказания медицинской помощи.

Если пациенту меньше 15 лет или он болен наркоманией, недееспособен, то данные сведения предоставляются законным представителям. Запомните: в любых других ситуациях эти сведения могут быть разглашены только с вашего согласия.

Кроме того, пациент вправе знакомиться с медицинской документацией, а также получать копии своих медицинских документов, о чём зачастую «забывают» врачи.

Право на получение информации о состоянии своего здоровья указано в Статье 5 Федерального закона от 2 июля 1992 г. N 3185-I «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании». Если вас не слушают и не дают необходимых сведений – апеллируйте к этому закону. Вы можете получить информацию о характере имеющегося расстройства (то есть вам должны будут рассказать о том, что у вас за заболевание и как оно выражается) и о методах лечения. Вы можете непосредственно знакомиться с медицинской документацией, а также на основании письменного заявления получать медицинские документы, копии и выписки из них. Но в законе есть оговорка: с учётом психического состояния. То есть если вы в психозе, врач может не рассказывать вам обо всех подробностях лечения, так что имейте это в виду. Есть ещё одно существенное ограничение: информация может быть скрыта, если она может нанести существенный вред лечащемуся лицу. То есть если человек находится в состоянии психоза, то врач вправе не рассказывать ему о его состоянии, дабы его не усугубить.

Если ваш врач хочет рассказать вашим родственникам о состоянии вашего здоровья, смело требуйте оформления вашего письменного согласия. Данная информация может быть разглашена только в том случае, если вы письменно оформили ваше согласие на передачу данных третьим лицам. Никакой врач в больнице не имеет права рассказывать вашей маме о том, какое именно у вас заболевание (если вы, конечно, не в возрасте до 15 лет) или что вы пытались покончить с собой.

В случае, если вы, например, лежали в психиатрической больнице и вам требуется справка для учёбы, что вы не просто так прогуливали, а проходили лечение, не стоит бояться того, что в ней будет написано. При оформлении больничного листа не должны использоваться печати или записи, раскрывающие тот факт, что вы обратились в психоневрологический диспансер или лежали в психиатрической больнице. Данные сведения составляют врачебную тайну, так что требуйте наиболее общих формулировок: заболевание, врач общего профиля и так далее.

Психиатрический учёт

Существует распространённый миф, что стоит человеку однажды обратиться за психиатрической помощью, как его автоматически ставят на учёт. А если поставят ещё и диагноз, то немедленно донесут этот факт до работодателя или в места учёбы.

На самом же деле, психиатрического учёта в России нет! Он был в СССР, но сейчас порядки изменились. Справки о состоянии на психиатрическом учёте незаконны, и психоневрологические диспансеры могут выдавать лишь документы о том, что лицо состоит или не состоит под диспансерным наблюдением.

Диспансерное наблюдение

Вы можете прийти на приём к психиатру в ПНД и получать столько сеансов психиатрической помощи, сколько захотите. Не стоит бояться, что вас будут заставлять посещать доктора регулярно без вашего желания. Принудительное диспансерное наблюдение за состоянием здоровья может устанавливаться только за лицом, страдающим тяжёлым хроническим и затяжным психическим расстройством с тяжёлыми стойкими или часто обостряющимися болезненными проявлениями. В таком случае это обязательно, так как психические расстройства признаются социально значимыми, то есть влияющими на социальную обстановку в обществе. Назначение на подобное наблюдение устанавливается комиссией врачей вне зависимости от вашего согласия. Вы не вправе отказаться от проведения психиатрического освидетельствования, и врач в психоневрологическом диспансере может осмотреть вас без вашего согласия. Но и в этом нет ничего страшного: диспансерное наблюдение – это знакомое всем посещение врача с некоторой периодичностью. Оно прекращается при выздоровлении или стойком улучшении психического состояния пациента.

Принудительная госпитализация

Если ваше состояние очень тяжёлое и вам вызвали «Скорую» (или даже если вы сделали это самостоятельно), вы можете быть госпитализированы, даже если не даёте на это согласие.

Но только, если ваш случай можно охарактеризовать одним из следующих:

а) ваше расстройство представляет опасность для вас или окружающих лиц;

б) вашему здоровью будет нанесён существенный урон, если вы будете оставлены без психиатрической помощи;

в) вы беспомощны и не можете находиться без присмотра.

Эти условия равносильны, но на практике могу сказать, что в 90 % случаев в «Скорой помощи» обращают внимание на то, несёте ли вы угрозу для себя или окружающих.

Если же вас пока не собираются принудительно увозить, но всё равно настаивают на госпитализации, то в первую очередь, конечно же, стоит прислушаться к врачу. Тем более зачастую проще дать согласие на госпитализацию, так как вы можете в любой момент его отозвать, что невозможно в случае недобровольной госпитализации.

Перевод в другую больницу

Попав в больницу, вы можете быть недовольны предоставленными условиями и имеете право перевестись в другую клинику. Врачи в таком случае, скорее всего, будут протестовать и проявлять недовольство, так как выписка из клиники производится только в случаях выздоровления и улучшения состояния. Но, тем не менее, вы имеете на это право. Однако это не так легко: вы должны предоставить документы о том, что другая клиника готова вас принять (как правило, это письмо руководителя о том, что в больнице установлены надлежащие условия для лечения).

Трудовая сфера

В трудовой сфере лицам с психическими расстройствами установлены существенные ограничения. Общие противопоказания содержатся в Перечне медицинских психиатрических противопоказаний для осуществления отдельных видов профессиональной деятельности и деятельности, связанной с источником повышенной опасности от 28 апреля 1993 г. N 377. Противопоказанием является наличие хронического и затяжного психического расстройства с тяжёлыми стойкими или часто обостряющимися болезненными проявлениями. К данному случаю относятся такие болезни, как шизофрения, расстройства настроения (например, БАР), расстройства привычек и влечений и так далее. По данному перечню людям с подобными расстройствами нельзя поступать на государственную службу, работать с детьми, работать в пищевой промышленности, быть частными охранниками, кроме того, имеется множество других подобных ограничений. Накладывается ограничение на владение оружием, при данных заболеваниях нельзя управлять транспортными средствами. Но все эти запреты не являются пожизненными и могут быть оспорены.

Альтернативные способы получения психиатрической помощи

Если вы стесняетесь обращаться за лечением к специалисту или считаете, что у вас всё ещё «не настолько плохо», но, тем не менее, чувствуете, что вам необходима помощь, существует множество телефонов доверия, на линиях которых работают профессиональные психологи и психиатры. В Интернете можно легко найти номера этих служб, я приведу лишь несколько примеров.

Всероссийский номер телефона доверия для детей, подростков и их родителей 8-800-2000-122.

Основной телефон доверия для взрослых по Москве и области: 8-495-051 с мобильного и 051 с городского.

Центр «Сёстры», телефон доверия для переживших сексуальное насилие 8-499-901-201, по рабочим дням с 10 до 20 часов, Москва.

Помощь можно получить и онлайн, например, на специальных сайтах с консультациями. Но подбирать подобные ресурсы стоит очень тщательно, и я бы рекомендовала обращаться за помощью к специалистам, а не следовать советам на форумах.

Но ни по одному телефону и ни на одном сайте вам не смогут подобрать лекарственные препараты. Запомните, даже если на сайте консультант представился доктором и порекомендовал вам определённые таблетки, он не может обладать достаточной информацией о вашем состоянии и попросту не имеет права назначать лечение. Если вы решили, что вам необходимо медикаментозное лечение – обращайтесь в ПНД, к частному психиатру или в больницу.

Не стоит бояться обращаться за помощью, существует множество способов улучшить своё состояние: телефоны доверия, консультация психолога или психиатра, сеансы психотерапии, наблюдение в ПНД, нахождение в больнице, приём медикаментов. При серьёзных нарушениях не стоит ожидать, что вас моментально вылечит одна таблетка. Лечение психических заболеваний – долгий и сложный путь, который, однако, вполне можно пройти.

Если вы решили обратиться в лечебное заведение, предварительно изучите информацию о нём, также будет полезным знать свои права и законы, по которым регулируется деятельность больниц.

Любой диагноз – не приговор. Следуйте рекомендациям врача, ходите на психотерапию, меняйте вместе с психиатром курс лечения или даже специалиста, если вас что-то не устраивает. Подходите к лечению осознанно: примите свою болезнь, попытайтесь понять её характер. Осведомлённость о собственном заболевании может существенно помочь вам на пути к выздоровлению.

Если же заболели ваши близкие, поддерживайте их, помогайте не сбиться с пути и просто будьте рядом.

Всё будет хорошо.