Нервы появились из соленой морской воды, в которой методом проб и ошибок было создано содержимое нейронов мира живого. Содержание натрия в морской воде составляет 10 г/л, а в сыворотке крови его концентрация 3,3 г/л, то есть в три раза меньше. Внутри нейронов, которые передают электрический заряд, натрия еще меньше. Физиологическую систему человека можно представить себе как клубок волокон, наполненных «соленой» водой (содержащей ионы).

Мир живого выработал технологию передачи информации, намного превосходящую все доступные нам способы. Во-первых, в отличие от кремниевых микросхем, она основана не на полупроводниках с собственной проводимостью (у них два состояния: открыт — закрыт), но на «размытых» полупроводниках, то есть непрерывных, с разнообразными нюансами сигналов. Человек создал информатику на принципе прохождения или отсутствия тока, когда сигнал либо проходит, либо нет (обозначается 0 и 1). Так работает транзистор или полупроводник, который проводит ток только при определенных условиях. Совершенно иначе ведет себя медная проволока при температуре окружающей среды, хотя и здесь действует правило «да» или «нет», 0 или 1.

Мир живого избрал другой способ. В нем сигналы передаются в соответствии с «нечеткой логикой», в которой между 0 и 1 имеется целый набор значений. Поэтому кодировок намного больше, чем в сегодняшней информатике. Для этого мира «Проходит ток или нет?» всего лишь первый вопрос, тогда как в информатике он первый и последний. В нейроне все сложнее: «Как он проходит?», «В каких пропорциях?», «Сколько времени ему для этого потребуется?», «Вслед за каким другим сигналом?» Все эти задачи можно смоделировать на компьютере, но их нет для цепей из кремния (за исключением так называемого мемристора, отдаленно напоминающего синаптические связи), они присутствуют в мембранных сетях нейронов[80].

Эти «мембранные» наносети поражают способностью вступать во взаимодействие с другими сигнальными системами, например с гормональной и иммунной.

Такая способность к взаимодействию отсутствует в современных компьютерах и пока еще плохо изучена. Мембранная технология использует для нейронов преимущества полупроводников, но намного эффективнее, потому что открывает им доступ к самосохранению и самовосстановлению, а на это кремниевые цепи не способны.

Мембранная технология неотделима от саморегуляции тела человека (это ее цель), потому что нервы производят ощущения, информирующие о его состоянии. А компьютеры не являются самовосстанавливающейся структурой, и в каком бы состоянии ни находился кремний, он не будет способствовать их целостности.

Поэтому неправильно считать, что работа нервной системы основана на электронике. Конечно, можно говорить об ионной технологии, гораздо более мощной в отношении кодировки, чем электронная. Человеческое тело с обилием нервов состоит не из металла и обменивается не электронами, а ионами. Один электрон не отличается от другого электрона, в то время как ион натрия совсем не похож на ион кальция. Проникновение того или другого в нейрон будет иметь разные последствия, жизнь до совершенства отработала систему с более эффективной кодировкой.

Таким образом, тело не только пользуется более разнообразными и «размытыми» сигналами, чем полупроводник, но использует и саму природу носителей заряда (натрия, калия, кальция, магния и т. д.) для кодировки сигнала. Этот механизм доведен до совершенства, и это неудивительно, потому что мир живого — это самое блестящее с технологической точки зрения создание, которое нам известно[81].

Мы обожаем преувеличивать собственные достижения, но было бы смешно свести функционирование нервов к уровню компьютера. Да, мозгу требуется затратить немалые усилия, чтобы вычислить корень 73-й степени из пятизначного числа. Но это не означает, что такая операция невозможна, просто она не была эволюционным критерием. Основная задача нервов — обеспечить выживание, они сотни миллионов лет концентрировались на главном и избавлялись от всего лишнего. Вспомним, что человек мыслящий окончательно сформировался в эпоху неолита, то есть одиннадцать тысяч лет назад, а ведь это капля в море по сравнению с нервной системой[82]. А мы неблагодарно загромождаем эту необыкновенно развитую систему бесполезными, если не вредными догмами, маразматическими практиками и подвергаем ее умственному застою. Отсюда и возникает ложное представление, что если компьютер совершает миллиард арифметических действий в минуту, то он совершеннее мозга.

Нервная система — это тончайшая колония клеток, проникшая во все тело: от черепа до свода стопы, от кишечника до кожного покрова. Она соответствует чувствительности, восприятию и нашим действиям с такой элегантностью, что вдохновляет на создание строительной и робототехники. Нервы периферической нервной системы соединены с кровеносными сосудами. Эволюция нашла довольно простой способ управлять этими мягкими тканями с помощью более плотной материи и при этом связала потерю крови с болью, вызывающей беспокойство и тревогу. А утечка масла из автомобиля не обязательно является сигналом опасности, и у роботов угроза не всегда служит сигналом, поэтому они лишены самостоятельности.

Отсутствие такой связи становится проблемой для структур, вынужденных противостоять непредвиденным обстоятельствам (например, космических станций). Тогда их снабжают специальными датчиками. А человеческое тело само создано датчиками, проводящими сигналы к позвоночному столбу. Расположенные, как и кровь (самая убиквитарная[83] ткань тела), на периферии, они участвуют в развитии скелетных мышц. Нервные клетки зарождаются из эктодермы[84] эмбриона, а потом они мигрируют по организму, насыщая собой его внутренние органы и кожу. Такой системы нет у растений: их клетки заключены в твердую оболочку из целлюлозы и не могут перемещаться.

Именно нервной системе мы обязаны наслаждением, которое получаем от массажа, когда удаленные части тела оказывают влияние друг на друга. Это удовольствие вызвано давлением на нервные окончания, и в частности на ноцицепторы[85], или болевые рецепторы. Очень приятные ощущения говорят о том, что сенсорная система (чувственность) имеет несколько режимов работы с одной и той же кодировкой. Боль распространяется по тем же путям, что и удовольствие, — все зависит от силы давления. На этом принципе избыточности построена так называемая лимбическая система мозга, которая является (в том числе) проводником страха. Сильные эмоции, которые часто сигнализируют об опасности, могут быть очень притягательными, поэтому так успешны фильмы ужасов.

Такой избыточности нет у искусственных нервных систем. Сколько ни терзать противопожарную систему здания, от нее не добиться ничего другого, кроме ее штатных обязанностей.

По мнению биологов Умберто Матураны и Франциско Варелы, основами когнитивной науки являются самостоятельность и выживание: время существования интеллекта и жизни одинаково, то же и для искусственного интеллекта и искусственной жизни. Эта теория получила известность как «автопоэзис» — перспективное с научной точки зрения понятие позволяет дать определение жизни. Любая система считается автопоэтической, если она самоорганизуется в границах, которые определила себе сама.

Обратимся за примером к живой клетке. Ее мембрана обеспечивает метаболизм при определенной концентрации веществ, необходимых для ее работы, а метаболизм, в свою очередь, производит компоненты этой мембраны. Звезды также являются автопоэтическими, так как у них есть ядерный метаболизм, который протекает в их же границах. Они тоже снабжены системами репродукции, хотя и без естественного отбора, но с обогащением. Когда взрывается сверхновая звезда, от нее исходят волны сжатия, которые увеличивают вероятность появления других звезд и тяжелых ядер, которые не существовали в ней до взрыва. Возможно, что мы еще доживем до того дня, когда будем воспринимать звезды как живые организмы.

Однако при современном уровне знаний нельзя утверждать, что они обладают сознанием. Но даже если звезды могут приспосабливаться к окружающей среде, то продолжительность этой разумности превосходит время существования человечества (звездам около двухсот миллионов лет). Вполне возможно, что они общаются и способны к познанию, но пяди наших наук слишком ограниченны, чтобы заняться исследованием этого феномена. Многим ученым свойственно отказывать себе в интеллектуальных прорывах, которые идут вразрез с догмами современной науки, хотя именно они должны следовать за полетом человеческой мысли, а не наоборот.

Существует астрономический феномен, о котором наука знает еще очень немного и поэтому дает слабое представление о структуре такого сложного организма, как Вселенная. Даже если держишь в руках некий объект, это вовсе не означает, что понимаешь его. Речь идет о моделировании распределения в пространстве темной материи и темной энергии на суперкомпьютере Pleiades НАСА.

В этом эксперименте под названием «Большой» исследуют Вселенную по тщательно разработанной программе, исключающей всякие случайности, которые часто происходят при изучении распределения галактик. Обозримая Вселенная сформирована из скоплений разного уровня сложности: от простой звезды до сверхскопления типа Ланиакеи[86]. Может быть, когда-нибудь мы откроем существование тонких связей между звездами, которых во Вселенной намного больше, чем нейронов в мозге[87].

Вопрос: «Обладают ли звезды сознанием?» вытекает из самой идеи познания. Он настолько объемен, а мы настолько плохо им владеем, что не в состоянии даже воспроизвести акт познания в лаборатории. Дело в том, что познание непредсказуемо. Если крикнуть что-нибудь вслед брошенному камню, его траектория от этого не изменится. А если окликнуть бегущего человека, то его поведение станет другим — это результат умственных процессов.

Итак, познание кардинально отличается от работы компьютера. Какие-то давние исследователи и философы решили свести познание к языку, но если психика и включает в себя язык, то язык не включает психики. Но мы продолжаем упорствовать в трагических заблуждениях, сводим неизвестное к известному, неосвоенное к освоенному, творца к творению. Эта ошибка сохранилась во многих философских школах и в некоторых направлениях когнитивной науки. Она породила слепую веру, что любая работа может быть отнесена к определенному типу (в понимании Бертрана Рассела), а если нет, то она не является строго философской[88].

Споры по этому поводу не утихают и по сей день. Это значит, что функционирование нашей мысли отличается от машинного. А также что в мире инженеров и техников важнее всего заключить мозг в тиски инструкций для компьютера[89]. Но мозг должен приложить немалые усилия, чтобы работать с искусственными языками, потому что природа создавала его не для этого. Итак, пока не доказано обратное, не существует ни одной инструкции, позволяющей машинам выжить в природе без помощи человека. Если мозг отказывается работать их методами, то у него есть на это основания.

В частности, наша психика не типизирует, не раскладывает по полочкам переменные, которыми оперирует. Бертран Рассел ввел типизацию переменных величин, чтобы устранить парадокс, который носит его имя, и заставил побледнеть логика Фреге: содержит ли множество множеств, которое не принадлежит самому себе, само себя в качестве элемента? Чтобы разрешить этот парадокс, Рассел ввел логический принцип запрета на смешивание в одной логической фразе содержащего и содержимого. Но именно это постоянно делает мозг. Нам свойственно ставить «я» и «все люди, как я» на один уровень в одной фразе. Так работает мозг, но не компьютер.

Этот аспект очень интересен с точки зрения умственной пяди. Как я уже говорил, если удается поднимать громоздкие предметы больше пяди нашей руки, то они наверняка снабжены рукояткой. То же самое можно сказать о научных концепциях. Человек способен усвоить «громоздкие» концепции, если они будут представлены в эргономичном виде. Жаль, что искусство приделывать рукоятки, или педагогика, пока не на должной высоте. Овладение им могло бы в корне изменить образование и науку, в частности математику.

За работой математик не ограничен ничем, кроме пяди своего сознания, которое не может все заранее предусмотреть. Он не в состоянии одновременно осуществлять несколько умственных операций и сопоставлять слишком много понятий. Если бы удалось искусственно увеличить объем умственной жизни, прорыв человека в ноосферу был бы гораздо быстрее, эффективнее и более синергичным, попросту более мощным. Но поскольку сознание все еще очень ограниченно, я не могу даже представить себе, как сильно мог бы измениться мир, если бы наш интеллект обладал бо́льшим количеством рычагов.

Ум может жонглировать несколькими пядями сознания, что и делают спортсмены-мнемонисты и вундеркинды, причем совершенно осмысленно. Представим себе такой умственный объект, как город Рим: для разума он слишком обширен. В отличие от физических предметов, которые можно взять в руки, умственные объекты ничего не весят, когда о них рассуждают. Если вы поднимете кувшин с водой, то почувствуете его тяжесть. Но если захотите сказать «Рим», то при этом ничего не ощутите. Потребуется лишь немного больше времени, чтобы, например, произнести в уме: «Колизей». Но если бы это были компьютерные файлы, то второй был бы объемнее первого. Невозможно охватить мыслями весь Рим, и тогда мы призываем на помощь искусственные субъективные образования, своего рода этикетки. Этот механизм лежит в основе создания «клише». Невозможно целиком загрузить в мозг Вечный город как таковой, со своей историей, улицами, проспектами и людьми. Точно так же обстоит дело со всеми объектами текущей психической жизни: «я», «он», «моя мать», «мой сосед», «мои дети» и т. д.

Клише существуют, потому что человеческий мозг, по образному выражению Сьюзен Фиске и Шелли Тейлор, — это «когнитивный скряга», который всегда стремится к наименьшему количеству умственных операций. Мозгу нравится упрощение, он любит прибегать к автоматическим мыслям, а когда ему приходится выбирать между простотой и истиной, он чаще выбирает простоту. Невозможно постичь умственный объект во всей его целостности. Именно это хотели реализовать такие творцы, как Сен-Жон Перс, который в своей поэме предпринял попытку охватить процесс основания города во всем его величии. Метод Перса, пользовавшийся большой популярностью в ту эпоху (начало ХХ века), известен как «поток сознания». Он представляет собой череду образов, имеющих прямое отношение к Риму, и требует больших усилий от читателя.

Так как мозг является сторонником наименьшего действия, громадное большинство людей даже и не пытаются расширить свое сознание. Это является источником бесчисленных людских неприятностей, и именно поэтому так трудно читать поэму Сен-Жона Перса.

Ключ ко всем дебатам, ко всем принимаемым решениям и политическим предпочтениям — это величие и широта сознания. Обычный политик труслив, малодушен и не способен оценить детали происходящего, хотя и манипулирует такими понятиями, как «Франция», «французы», «будущее», «экономика», «занятость», не имея ни малейшего представления о том, что все это означает. Отдали и исполнили приказ о ядерной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки те политики, кто ни на секунду не задумался, как протекала жизнь в этих городах, которые они стерли с лица земли вместе с семьями, историей, плотью и эмоциями.

Мозг насыщаем, и это имеет огромное значение для способности приспосабливаться. На нас производит большое впечатление разрушение целого города — и дорожно-транспортное происшествие с одним автобусом, потому что это так же насыщает потребность в сильных эмоциях, как и гибель Хиросимы. Мозг не в состоянии слишком долго томиться от скуки и в конце концов идет вперед. Его насыщаемость не случайно была отобрана эволюцией.

В 1980 году психолог Роберт Плутчик выдвинул теорию о существовании «колеса эмоций» или «конуса эмоций», которые включают все эмоции человека. Речь идет о розе из восьми элементов, в той или иной степени противостоящих и дополняющих друг друга.

Создается впечатление, что человеческий мозг маркирует реальный мир своими эмоциями, приклеивает к нему этикетки, которые регулярно обновляет. Это объясняет относительность эмоциональных ответов. Например, ребенок из богатой и ребенок из бедной страны плачут по разным поводам. Первый — потому что не получил долгожданного подарка, а второй — потому что его друг подорвался на мине. Мозг берет за основу близкие к нему события и устанавливает для себя уровень реакции, а сам ответ определяется содержанием обыденной жизни. Именно поэтому, несмотря на огромную разницу в физическом и психическом комфорте, наши предки в Средние века страдали и плакали столько же, сколько и мы сейчас.

Колесо эмоций Плутчика может быть полезно при обучении актеров методом Актерской студии, основанным на эмоциональной памяти. Не следует также забывать, что только от величия нашего сознания зависит величие человечества. Мы постоянно принимаем серьезные решения, без конца манипулируем слишком большими объектами психической жизни, и это делает нас не только безответственными, но и более стойкими.

Гораздо проще представить себе все то, что близко нашим чувствам, а не превосходящее их. Об этом мудро написал Сен-Жон Перс: «Мир красивее, чем шкура ягненка, выкрашенная в красный цвет». Красная шкура ягненка сушится у кожевника и имеет прямой доступ к моим чувствам, она растрогала меня и очаровала. Но у кожевника есть и другие шкуры, а в городе есть и другие лавки кожевников, и в каждой стране много городов, а на континентах расположено множество стран, и в огромном мире, который мне трудно себе представить, не один континент.

Разумеется, мир прекраснее красной шкуры ягненка, уже хотя бы потому, что мой интеллект это осознает.

Для сознания достижим путь к недостижимому. Это принцип педагогики, а следовательно, и нейроэргономики.

Лучший способ понять мозг — это представить его как отдельный мир, как планету, населенную людьми. Небольшая зона мозга очень похожа на крупный город, где каждый человек — нейрон. В отличие от людей, нейроны не перемещаются по мозгу, но зато они производят продукцию, которой обмениваются. Наша экономика является хорошей метафорой для понимания деятельности мозга. Сообщества граждан создают товары и услуги и передают их другим сообществам, которые их перерабатывают, собирают вместе и улучшают. Например, «производство» речи или письменности не сильно отличается от производства компьютера в глобальной экономике. Одни детали сделали в Таиланде, другие в Корее, некоторые были изготовлены в Калифорнии и т. д.

Функционирование мозга — это мировая торговля нейронными услугами, разработанная и в ходе эволюциии и при развитии нейронов в утробе матери. Нейробиолог Жан-Пьер Шанжё говорит о «синаптическом дарвинизме» для объяснения появления нейронных сетей до и после рождения. В своем развитии на мозг явно наступали волны активности, что-то вроде нейронного «давай-давай», — и некоторые нейроны в результате проб и ошибок, как в эволюции, сформировали рабочие сети. Этот механизм можно сравнить с пробиванием своего русла рекой.

Как и гигантская международная корпорация, мозг создает свои производственно-сбытовые цепи и разрабатывает столь же сложные функции психической жизни, как продукты и услуги глобальной экономики. Точно так же, как нельзя установить страну производства компьютера, если его дизайн и программное обеспечение калифорнийские, детали — из Таиланда, Кореи и Японии, а сборка китайская. Но можно определить главные участки сборочного конвейера мозга.

Как и в системе мировой экономики, каждая зона мозга ответственна за свой участок работы, а ее продукт может быть пригоден для многих целей, как и на обычном производстве: мебельная фабрика может снабдить работой и другие заводы с иными рынками сбыта. В мозге мозжечок предоставляет услуги по регуляции равновесия и координации движений, но может оказаться полезным и при счете в уме. Именно это делает знаменитый вычислитель Рудигер Гамм, который использует свой мозжечок для деления в уме простых чисел вплоть до шестидесятого знака после запятой.

Мозг — это гигантское производство, а каждая зона является и поставщиком, и потребителем произведенных товаров и услуг. Умственные возможности человека сравнимы с Лего в вопросе сборки функций, но в этом огромном Лего функций мы используем далеко не все возможности, поставляемые нейронными детальками. Чтение и письмо, которых мозг не знал на заре существования Homo sapiens sapiens, являются замечательным примером сборки новой функции благодаря сочетанию уже имеющихся возможностей нейронов. Эта работа далека от завершения, мы вполне способны манипулировать нейронами и создавать новые неожиданные способности, которые изменят весь мир, как это было с письменностью. Я назвал этот новый тип сборки «гиперписьменностью».

Мы не можем изменить базовые производства нашего мозга, созданные эволюцией: основные услуги, которые оказывают клетки Пуркинье в мозжечке, неизменны, как и услуги, оказываемые нейронами в гиппокампе или нейронами решетки энторинальной коры. Функции зеркальных нейронов премоторной коры[90] также строго установлены, как и нейронов внутритеменной борозды, отвечающих за счет. Но продукт нашей психической жизни, наше сознание, то есть мысли, умственное планирование, пение, чтение, игры и т. д. — все это такой же сложный монтаж, как и сборка компьютера. Если полностью осознать происходящее, можно создать множество новых когнитивных (умственных) связей по принципу fab lab. Мы могли бы до бесконечности улучшать свою психическую жизнь, этот конечный продукт работы нейронов. Мы находимся в самом начале пути по переустройству нейронных функций, и сколько новых технологий общения, сколько других форм психической жизни еще предстоит открыть и развить! Даже письменность, которая стала заметной вехой в эволюции человечества и зафиксировала его историю, может оказаться сущим пустяком по сравнению с будущими революционными открытиями.

Точно так же, как существуют микроэкономика (ведение хозяйства одним потребителем или одной семьей), мезоэкономика (экономика предприятия) и макроэкономика (экономика страны либо мира в целом), существуют и нейронная микроэкономика (деятельность одного или нескольких нейронов), нейронная мезоэкономика (деятельность отдельной зоны мозга) и нейронная макроэкономика (деятельность мозга в целом, т. е. сознание). В психической жизни имеется столько же когнитивных показателей, сколько эквивалентных экономических показателей в анализе экономики страны, например, ВВП[91].

Развивая экономическую метафору, можно говорить о «базовом нейронном продукте», под которым понимаем основную услугу от отдельной зоны мозга, а под «конечным нейронным продуктом» — совокупность служб, ответственных за чтение или работу сознания.

Если разобраться в анатомии такого города, как Париж, можно понять и анатомию коры головного мозга. Современный Париж создан градостроительными реформами Османа, который проложил широкие авеню вдоль осевых линий и застроил их в основном шестиэтажными жилыми домами. Это нас вполне устраивает, потому что неокортекс[92] человека тоже имеет шесть слоев. Раньше считали, что только такая организация обеспечивает развитие сложных когнитивных функций. Однако недавние исследования интеллекта птиц (которые лишены неокортекса, но обладают анатомически отличной структурой, которая называется «паллидум») подтвердили: как города могут иметь различную планировку, так и два мозга с различной нейронной архитектурой способны осуществлять одинаковые когнитивные процессы.

Выберем в Париже один дом времен барона Османа, в котором расположено множество офисов: на одном из этажей находится адвокатская контора, на другом — медицинский кабинет, на следующем этаже мы видим рекламное бюро, а еще выше — внедренческую компанию. На каждом этаже в офисах трудятся люди, и каждый из них представляет собой нейрон. Человек находится в постоянной связи со своим непосредственным соседом, которого он может подавлять или стимулировать, но то же самое он делает и с людьми на другом конце света. С ними он обменивается информацией даже чаще, чем с теми, кто находится этажом ниже или выше. Мозг действует в соответствии с этим же архитектурным принципом, за исключением того, что близлежащие нейроны облегчают работу друг друга. Создание нейронных функций, как и человеческих производств, опирается на формирование связей на местном уровне между коллегами и удаленных связей с помощью электронной почты.

В течение длительного времени в османовском Париже каждый этаж ассоциировался с определенным социальным слоем. Второй, «благородный», этаж занимало богатое сословие, а в мансарде находились комнаты прислуги. С появлением лифта, как отмечает Серж Судоплатофф, эта вертикальная социология была заменена горизонтальной, бедные семьи постепенно выдворили из Парижа, а самые светлые и спокойные последние этажи заселила модная элита. Человеческий неокортекс также образован послойно, причем слои иногда играют самые разные роли, и это также является плодом революционной эволюции.

В мировой экономике трудно определить роль, которую играет город Кембридж в Великобритании, из-за разнообразия его продукции и его клиентов. Городок невелик, но его влияние на весь мир огромно. То же самое можно сказать о некоторых зонах мозга: наш эпифиз настолько важен, что в буддизме он считается чакрой, а в суфизме — точкой латаиф[93], хотя размером он с рисовое зернышко. Без него мы не могли бы ни спать, ни мечтать, ни жить, и еще далеки от понимания всех тонкостей его работы.

С помощью метода Корбиниана Бродмана, основанного на реакции биологических тканей на голубой краситель типа анилина, оказалось довольно просто поделить кору головного мозга на отдельные зоны. Метод позволил выделить пятьдесят две зоны в каждом из полушарий. Например, зона 7 в теменной доле состоит из нейронов, обеспечивающих конечный когнитивный продукт: «определение положения объектов по отношению ко мне». Этим объясняется ее стратегическое положение между зрительными и моторными зонами. По мнению Месмуди и ее коллег[94], эта зона находится в центре широкой сети VSA-PTF (визуально-пространственно-слуховая — теменно-лобно-височная)[95], которая является своеобразным Шелковым путем нашего мозга. Эта впечатляющая модель идентифицирует два главных направления экономики мозга: один из них объединяет информацию, поступающую в мозг от органов чувств, мобилизуя при этом мультимодальные нейроны[96]. А другой, видимо, сопоставляет ее с воспоминаниями и планированием в уме.

К функциям кольца VSA относится объединение поступающей информации, тогда как PTF сравнивает ее с уже имеющимся опытом и планированием в уме. Вместе с мозолистым телом — сплетением нервных волокон, объединяющим оба полушария, — эти кольца VSA и PTF являются самыми большими путями мозга для обмена услугами между нейронами.

Если воспользоваться зонами Бродмана для изучения географии человеческого мозга, то можно составить карту, которую представил публике исследователь Марк Дау.

На первый взгляд открывающаяся картина может показаться сложной, но если учесть, что существует всего лишь пятьдесят две зоны Бродмана — карта является симметричной, то окажется, что их гораздо меньше, чем стран на Земле. Только в одной Евразии почти в два раза больше стран, чем зон Бродмана!

Модель VSA-PTF Месмуди с соавторами: два кольца переплетены и структурируют человеческий мозг. Черным цветом выделено визуально-пространственно-слуховое кольцо (VSA), пунктиром — теменно-лобно-височное кольцо (PTF).

Окидывая взором экономику мозга, нетрудно запомнить пятьдесят две страны с их импортом и экспортом. Это довольно простая задача, которая требует не более пяти часов для своего решения. Можно отправиться в путь на юг, начиная с Северного полюса, вдоль центральной борозды между фронтальной и теменной зонами, вокруг которой расположены соматосенсорные[97] и соматомоторные[98] зоны, и продолжить знакомство со странами и их народами.

Недавний 2016 год был отмечен грандиозным открытием в области картографии головного мозга, значительно улучшившим понимание зон коры. Если усреднить силуэты двухсот десяти человек, можно найти более точные пропорции человеческого тела. Международная группа исследователей проделала почти то же самое с мозгом, совместив двести десять его изображений с целью изучения архитектуры путей общения (белого вещества). В результате этого выдающегося исследования построили более подробную карту, на которой четко проявились сто восемьдесят различных зон мозга. По словам первого автора публикации Мэтью Глассера[99], «каждая зона похожа на саму себя и отличается от остальных»[100].

Под выражением «отличается от остальных» нужно понимать, что у каждой зоны свои анатомия, функции, способности образовывать связи, точно так же, как индустриальные районы города отличаются по своей архитектуре, функциям и дорожной сети от застроенного особняками пригорода.

Важность этого открытия образно пояснил исследователь Грег Фарбер: «Вы видите разницу между географической картой 1500 и 1950 годов? По разрешению и качеству изображения мы только что перешли от 1500 к 1950 году»[101]. Метафора очень точна по своей сути, поскольку кора мозга напоминает скомканный лист бумаги (а сжатие, как известно, это лучший метод вместить максимум пространства в минимум объема). Досконально разработанная, эта карта не превышает размера пиццы, и на ней 180 государств. А мозг — это целый мир, и хочется надеяться, что однажды наш мир будет функционировать так же эффективно, как и наш мозг.

В мозге существуют «торговые пути», расположенные в стратегически важных местах: зона распознавания слов находится на перекрестке зрительной и слуховой зон. А зона Вернике находится между височной и теменной долями коры и путем, ведущим к фронтальной зоне (почти как Базель, находящийся между Швейцарией, Францией и Германией).

Если мозг — это целый мир, то его должны пересекать большие водные артерии — пучки белого вещества, соединяющие нейроны между собой. Метод изучения мозга — диффузионная МРТ или трактография — позволяет найти потоки соленой воды, проходящие через мозг, с помощью которых общаются нейроны. Мозг пересекают реки, текущие сразу после рождения, но русла большинства из них часто меняются, образуя новую гидрографическую сеть.

Два отца-основателя современной нейробиологии, Сантьяго Рамон-и-Кахаль и Камилло Гольджи, в 1906 году разделили Нобелевскую премию в области физиологии и медицины за проведенные ими работы по гистологии мозга[102]. Однако точки зрения на его организацию у них не совпадали. Рамон-и-Кахаль защищал свою так называемую «клеточную теорию», в соответствии с которой мозг состоит из замкнутых и не зависящих друг от друга клеток, которые мы сегодня называем нейронами, и глиальных клеток. Эти клетки образуют химические и электрические контакты — «синапсы». А Гольджи защищал свою «ретикулярную» теорию, согласно которой мозг был сформирован из текучего вещества, не разделяемого непроходимыми мембранами — «синцития». Такая структура представлялась ему возможной, потому что так устроена скелетная мышечная ткань.

Сегодня всем известно, что Гольджи ошибался, но его теория остается прекрасным примером понимания работы мозга, который действительно можно рассматривать как мир, по которому текут реки. Каждому нашему навыку, идет ли речь об игре на пианино, прыжках с трамплина, вождении машины, пении, решении дифференциального уравнения в частных производных, общении на китайском языке или рисовании, соответствуют свои церебральные реки, которые близки у всех людей. Например, река чтения использует рукав, который называется «дугообразный пучок». Он соединяется с зоной Вернике на границе раздела теменной и височной долей и с зоной Брока, расположенной в префронтальной доле.

Чем лучше мы закрепляем наши умения или навыки, тем мощнее становятся соответствующие им реки. Например, обучение чтению замено укрепляет дугообразный пучок. Но если река чтения прокладывает русло одинаковым образом у всех людей, то некоторые другие навыки могут стать источником совершенно разных церебральных (мозговых) рек. В этом заключается одно из многих применений нейроэргономики.

Когда нужно прыгнуть как можно выше, человек может применить два совсем разных способа: «ножницы» или технику Фосбери-флоп, которая оказалась гораздо эффективнее. На Олимпийских играх 1968 года Дик Фосбери убедительно доказал, что способ его конкурентов далек от совершенства. Церебральные реки, лежащие в основе наших навыков и способностей, тоже не всегда оптимальны. Гении вроде Рудигера Гамма (в устном счете) или Нельсона Деллиса (в запоминании) постоянно демонстрируют это.

Мы могли бы значительно улучшить нашу церебральную гидрографическую сеть, если бы нашли оптимальные пути для развития своих умений и навыков. Впоследствии можно было бы обобщить эти новые пути (например, посредством транскраниальной стимуляции постоянным током), поставив их на службу всему человечеству.

В науке о сложных системах церебральные реки называют стигмергиями, то есть самоорганизующимися эффективными путями. Этим термином мы обязаны биологу Пьеру-Полю Грассе. Самый типичный пример стигмергии — это автоматическое вычисление самых эффективных путей рабочими муравьями в муравейниках. Эти насекомые метят землю феромонами[103] и всегда идут самой «пахучей» и самой короткой дорогой.

Как и водные артерии, церебральные реки являются стигмергическими в том смысле, что прокладывают русло по принципу «наименьшего усилия». Однако точно так же, как самые незначительные изменения ландшафта могут нарушить движение реки, так и самые небольшие изменения могут произвести потрясения в мозговых реках.

Мы уже видели, что насыщение нервами управляет ирригацией тела. По образу и подобию крови, которая материально орошает нашу плоть, нервная система нематериально наполняет ее информацией. Эти сигнальные реки пронизывают весь человеческий организм и взаимодействуют при помощи еще плохо изученного и плохо картографированного способа. Например, недавно обнаружили, что мозг обладает лимфатической системой[104], хотя еще лет пять назад это вызвало бы гомерический хохот в научных кругах. Также стало известно, что блуждающий нерв играет ведущую роль в возникновении болезни Паркинсона. Удивительно, что пациенты, прошедшие через ваготомию[105], практически не подвержены риску ею заболеть[106].

Нейрон — все еще тайна за семью печатями. На протяжении многих лет полагали, что у эволюции была одна-единственная причина для его появления, хотя возникновение нейрона как клетки может быть обусловлено многими факторами. Наиболее вероятно, что нейрон обеспечивал движение. И действительно, нервная система необходима движущимся многоклеточным организмам, поэтому даже простой медузе без нее не выжить, ведь ей приходится постоянно перемещаться.

Центральная нервная система — это обширный спинной мозг, верхняя часть которого эволюционировала и сформировала мозг. Она стала избыточной, потому что контроль над базовыми движениями в принципе не требовал коры. Мозг и спинной мозг являются неотъемлемой частью системы движения и мышления. Как сказал Анри Бергсон, «мысль — также форма движения». Мы видели, что мозг способен «рекрутировать» нейронные функции мозжечка, чтобы производить вычисления. Это общий принцип работы мозга: абстрактная мысль зародилась в клетках, предназначенных для управления движениями. Мозг задуман для реализации действия.

У растений нет мозга, но это не означает, что они лишены познания. Все живое обладает познанием. Американский психолог Уильям Джеймс написал: «Создания, стоящие на самых низших ступенях интеллектуальной лестницы, вероятно, способны к познанию при условии, что они смогут осознать свой уже имевшийся опыт. Полип вполне может быть концептуальным мыслителем, если чувство „эй, привет, я тебя уже где-то видел раньше“ появляется в его сознании». Например, иммунная система является мыслителем в том смысле, который придает этому выражению Джеймс, то есть именно потому, что может распознать уже известные ему патогенные организмы. Если внушить ей желание изменить когнитивную модель и заставить понять, что быстро изменяющиеся вирусы гриппа или ВИЧ являются одним и тем же патогенным организмом, то можно избавиться от этих инфекций. В деле иммунного обучения предстоит еще слишком многое понять и познать. Умственная эргономика также мало изучена.

Что касается растений, то они имеют намного более развитое познание, чем мы когда-то предполагали, пребывая в свойственном нам высокомерии. Хотя нейронов у них, конечно, нет[107]. А у нас они есть, потому что нам приходится активно искать пищу и убегать от существ, для которых мы сами являемся пищей. Мысль — производное движения, и сама она — движение. Сначала нейроны определили кинесферу — совокупность возможных движений, а потом ноосферу, являющуюся комплексом возможных идей. Нам она не слишком хорошо понятна.

Животные могут многому научить нас по поводу исследования и раскрытия своего потенциала. Они используют метод проб и ошибок, причем иногда им удается совершать физические или интеллектуальные движения, которые превосходят все наши ожидания. Некоторые змеи, например вьетнамская украшенная змея (Chrysopelea ornata), может совершать прыжки с дерева на дерево и планировать в воздухе на расстояние до 100 метров[108]! Черная мамба может скользить по высокой траве со скоростью до 30 км/ч, и вообще большинство пресмыкающихся умеют плавать по воде или под водой. Возможности их тел и кинесферы типичны для природы.

Этим природа отличается от человеческой экономики, этим объясняются ее бесконечность и неисчерпаемость: никакого страха перед будущим и никаких сожалений о прошлом. Человек запрещает себе умственные искания, тем более что давление со стороны окружения, коллег и экспертных сообществ вынуждает его к самоограничению и покорности. Но если мы будем свободно исследовать все возможные состояния и движения ноосферы, перед нами откроются огромные перспективы, мы увидим новые церебральные реки и определим новые движения психики.

Змея может летать, дрессированная собака — открывать дверь и пользоваться телевизионным пультом, птицы могут считать, осьминог способен учиться и передавать свои знания. А что же может мозг человека?

Представьте себе: вы находитесь в роскошном отеле, стоите перед шведским столом с поразительным обилием блюд и можете попробовать любое: мясо на гриле, вегетарианские блюда, салат-бар, икру, устрицы и омары, суши, пастрами, изысканные сыры, свежие фрукты и даже… массаж для полноты картины. Короче говоря, все что душе угодно. Есть блюда, которых вы никогда в жизни не пробовали, — у одних аппетитный вид, другие выглядят менее заманчиво, но хороший официант посоветует попробовать все без исключения. К тому же вы очень-очень голодны. Пожалуй, это рай на земле.

А теперь представьте, как вдруг официант начинает вопить во все горло: «Ты должен абсолютно все съесть! Каждая несъеденная тобой тарелка будет занесена на твой счет, ты заплатишь за те блюда, которые остались на столе. Если останется слишком много еды, то ты не только заплатишь безумные деньги, тебя еще унизительно выкинут из отеля, а чтобы ты полнее ощутил свое ничтожество, все выйдут посмотреть на твой позор». Затем он вынимает часы и заявляет: «У тебя час времени. Некоторые с этим справились, может, получится и у тебя». Тут вы понимаете, что раю конец, начался ад.

Шведский стол тот же самый, но вы попали из рая в ад только потому, что изменились правила игры. Есть ли кто-нибудь, прошедший через это испытание? Вроде бы никто. Если второпях проглотить столько еды, то механизм переваривания будет навсегда нарушен и даже годы лечения его не восстановят. Могу гарантировать, что этот кошмар переживал каждый, и даже не раз, а гораздо чаще. Он называется «образование».

«Традиционная» школа не имеет ничего общего с традициями, это не школа, а индустрия. Сократ, Платон, Конфуций, да Винчи или Витторино да Фельтре обучали не так, как сегодня, но память слишком коротка: максимум шесть поколений — и ряды парт и черная доска стали общепринятыми. Но такой вариант образования сложился всего пару столетий назад, а это капля в море в истории человечества, существующего более восьми тысяч лет.

Наше образование родилось в ходе промышленной революции и нацелено на заводское производство, а его главная добродетель — конформизм. Не креативность, не уникальность характера, не любовь к знаниям, не личностный расцвет, а именно это.

Зачем мы учимся? Для обретения внутреннего валового счастья или производства внутреннего валового продукта? Все знают ответ на этот вопрос. Мы мечтаем о школе личностного роста, а современная — это школа экономической выгоды. Но развитие важнее экономической выгоды. Любое человеческое существо, добившееся расцвета, всегда полезнее для общества с экономической точки зрения, хотя не каждый человек достигает благоденствия. К сожалению, наше общество потерпело неудачу в достижении личностного роста, и этот провал тем более предсказуем, что этот рост никогда не был его целью. Поскольку чувства и идея процветания его не интересуют, самоубийство воспринимается обществом как нормальное и неизбежное явление. Его не ужасает, что на десять тысяч жителей приходится столько-то самоубийств.

Каждое десятилетие более двухсот семидесяти пяти тысяч жителей Японии оканчивают жизнь самоубийством, что почти равно населению Страсбурга. В Китае каждое десятилетие добровольно уходят из жизни два миллиона восемьсот тысяч жителей. Столько же проживает в Париже. Я не утверждаю, что образование является единственным виновником этих драм, но если «Суицид Инкорпорейтед» котировалась бы на бирже и ежеквартально публиковала свои страшные отчеты, то школа стала бы одним из его главных акционеров. Я в этом нисколько не сомневаюсь. Люди убивают себя, когда не могут приспособиться к жизни в обществе. В древнем племени каждое человеческое существо заранее считалось соответствующим ему. А в современном обществе это соответствие приходится подтверждать. Например, если вы не подходите школе, то сами и виноваты. Именно в этом заключается вся абсурдность ситуации: человек выстраивает систему, чтобы она служила его интересам, а заканчивается все тем, что она его порабощает. Это повторяется с завидной регулярностью на всем протяжении нашей истории.

Возьмем для примера Францию. В самом начале школа воспринималась как каторга, причем не столько детьми, сколько их родителями! Детей она привлекала: между скирдованием сена и изучением войн Юлия Цезаря они делали выбор в пользу истории, а родители открыто восставали против обучения своего потомства, считая его пустой тратой времени. В наши дни класс не может привлечь внимания учеников: у них появился выбор между интернетом и уроками. Естественно, победа осталась за интернетом. А современное образование стало наказанием.

С тех пор как школа перестала приспосабливаться к человеку, а человеку пришлось привыкать к ней, червяк проник в яблоко. Вернемся к метафоре со шведским столом. В классе оценивают не за съеденное, а за то, что осталось на тарелках. Красными чернилами отмечены ошибки в контрольной работе, показывающие пробелы в наших знаниях, то есть неусвоенный материал. Общество больше всего интересуется недостатками учащегося, потому что само построено на модели нехватки, а не избытка, на неудовлетворенности, а не на радости от простых вещей, на негативе, а не на позитиве и т. д.

Во Франции получить в школе оценку 20 из 20 равносильно поеданию всех блюд на шведском столе, и это редко кому удается[126]. Если вы оставили много полных тарелок, ваш уровень знаний опустится ниже среднего, вы вряд ли перейдете в следующий класс и ощутите на себе всю унизительность этой ситуации. Образование готовит нас к жизни в обществе, и чем больше оно будет порождать стрессы и страдания, тем больше будет склонно к насилию и индивидуализму. Когда каждое десятилетие десять миллионов человек добровольно уходят из жизни, а это равно населению Сеула, то вину следует возлагать не на них, а на общество. Причина кроется в отсутствии гуманизма, который сам по себе в обществе не возникнет и требует постоянной, страстной и напряженной работы над его созданием.

У меня есть своя теория самоубийств, которую можно описать формулой Self-ExploDes, которая буквально означает «самоподрыв», «взрыв самого себя».

Self — сокращение от Self Image, то есть «представление о самом себе», «самооценка». Не станешь сводить счеты с жизнью, если у тебя не заниженная самооценка. Хотя современное образование чаще внушает нам негативный образ самих себя, нежели позитивный.

Explo — это сокращение от Exploration («исследование»): невозможно решиться на самоубийство, если в человеке еще не угасла исследовательская жилка, то есть еще хочется сделать что-то новое, посетить новые места и т. д. Но это чувство сковано страхом потери и риска, которые внушает обучение, заставляя выбирать привычные пути и отрицая новизну. Современная школа не поощряет любопытство по той простой причине, что не может его понять. Она предпочитает методы в ущерб результатам, не интересуясь эффективностью, а ее любимое средство — баллы — не оценивает креативность.

Des — сокращение от Désocialisation («десоциализация»). Многие наивно полагают, что главная миссия школы заключается в социализации учеников, но это далеко не так. Можно быть уверенным, что обмен знаниями в школе заключается в умении хитрить и списывать, а в настоящей жизни этот процесс должен являться частью кооперации. Специалист по воспитанию и обучению детей Кен Робинсон смог диагностировать этот главный порок. Школа учит нас быть глухим к интересам группы, чувство братства возникает здесь изредка и случайно, например, во время перемен или между учениками одного уровня. Здесь считают, что все проблемы решаются сами собой, а в серьезных случаях никак нельзя доверять группе.

Если школа усердно отрабатывает три задачи Self-ExploDes, то это объясняется ее собственными мотивами. Как и в метафоре со шведским столом, проблема заключается не в том, что она вообще учит, а в том, чему и как она учит. Министерства и административные органы зациклены на логике методов и средств образования. Главное заключается в использовании закостеневших методов обучения. Мы стараемся описать такую тонкую и высокоорганизованную структуру, как человеческий мозг, примитивным инструментом двухсотлетнего возраста — отметкой и не видим в этом никаких противоречий.

Мы загнаны в цивилизацию оценок, этикеток, классификаций по какому-то одному признаку и так привыкли реагировать на них, что если однажды на бутылке с колой увидим наклейку Grand Vin de Bordeaux[127], то обязательно кто-нибудь выпьет эту жидкость именно как вино. Но они всего лишь тени реальности. Как только уберешь из мозга деспотичный образ этикетки, ты увидишь мир во всем его богатстве, красоте и тонкости. Замечательный и уникальный опыт освобождения!

Вот так можно понять, как из образовательного ада попасть в рай. Не нужно втискивать реальность в ящики, классификации и оценки — наоборот, это они должны отражать реальность. Итак, для чего мы обучаем детей? Ответ: для индустрии, для экономики, которым нужны идеально подходящие детали для удобства обслуживания всего механизма, с прекрасной кредитной историей. Поэтому главный вопрос образования «Как?» заменяется на «Для чего?». Для чего мы учимся? Естественно, для производства, места в котором ограничены. И ответ на вопрос: «Как мы обучаем?» напрашивается сам собой: «Промышленным способом».

Как я уже говорил, наша образовательная модель напоминает перекармливание. Некие курсы следует проглотить, причем за определенное время. В этой системе аппетит детей не учитывается, он появляется лишь случайно, а не в ходе процесса обучения, потому что не является задачей школы. Любое отставание в усвоении стандартной программы наказуемо. Иные ученики поступают в школу с большим аппетитом, но часто их устремления к знаниям стираются или превращаются в жажду хороших оценок, которые мы воспринимаем как добродетель, хотя по сути они хуже барской повинности.

Если проглотить, не пережевывая, слишком много пищи, то почувствуешь себя очень плохо: неглупая пищеварительная система сразу об этом сообщит. Нервную систему считают самостоятельной, а пищеварительную систему даже называют «вторым мозгом», потому что в ней больше всего нейронов после «первого» мозга. Мы возмущаемся, когда школа силой закармливает второй мозг наших детей. Так почему же допускаем это в отношении первого?

Кстати, естественный способ переваривания пищи всегда сопровождается удовольствием. Еда ни для кого не каторга, она всегда доставляет удовольствие. А для первого мозга, с его природной склонностью к приобретению знаний, все происходит с точностью до наоборот. Почему так? Почему столько людей испытывают отвращение к процессу познания? Можно ли считать это заслугой, если вы сумели выжить в этих тошнотворных условиях?

Почему такую интеллектуальную и захватывающую дисциплину, как математика, не выносит так много людей во всем мире? Некоторые влюбляются в нее сразу и навсегда, другие учатся любить ее постепенно, шаг за шагом, но никому она не должна внушать отвращение. Это просто преступление против разума — так преподавать математику, что ее начинают ненавидеть, и еще больший грех считать этот способ обучения единственно правильным. Крошечной пяди нашей науки нужно как можно больше людей для ее освоения, не стоит превращать ее в клуб избранных.

Чего мы добиваемся, перекармливая гусей? Ожирения печени. А на что мы надеемся, когда перегружаем наших учеников знаниями? Можно рассчитывать только на ожирение мозга. Короче говоря, мы получим определенным образом обработанный, зависимый и беспринципный мозг. Можно ли создать здоровое общество, когда оно производит ожиревший, привыкший к страданиям и безысходности мозг? Что сеем мы в мозге детей, которому обычно свойственно любопытство? Безысходность, беспокойство, покорность, подчиненность системе, ощущение ущербности. Некоторые обладатели такого мозга в конце концов умрут сами, другие станут убийцами, а носители особенно жирного мозга добьются высоких постов и власти.

Мы уже много времени провели в аду, но как из него поскорее выбраться? Самое страшное в так называемом традиционном образовании то, что оно абсолютно не совместимо с мозгом. А по-другому и быть не могло. Когда люди решили заняться обучением, они ничего не знали о мозге. По словам Пьера Рабхи, обучение — это простой квадратный ящик, сколоченный без учета размеров мозга и пытающийся силой засунуть его в себя. Да еще и ругает мозг за нежелание принимать его форму. И что еще хуже, он уверяет, что ничего другого нет.

Эргономичное обучение всегда происходит несколькими способами и по нескольким каналам. Обратимся за примером к охоте. Начиная от первых случаев охоты в саванне в ледниковый период обучение безостановочно эволюционировало для достижения единства слуховых, обонятельных и зрительных ощущений, движений, планирования, интеллектуальных и физических усилий. В школе все происходит с точностью до наоборот. Даже самое престижное обучение далеко не самое эргономичное, поскольку оно одноканальное.

Для исследователя в области нейронаук мозг — это аппарат, состоящий из многих органов, замечательный по своей сложности и до сих пор плохо изученный. Глупо засовывать его в простой ящик, это все равно что упаковать телеобъектив за 2 тысячи евро в мешок для картошки. Это поняли еще в эпоху Возрождения. Тело человека считалось великолепным, совершенным и потому священным, его нужно было изображать и изучать, не подстраивая под наши мерки. Леонардо да Винчи и другие гении Возрождения осознали, что нельзя принуждать природу подчиняться нашим идеям, а нужно идеи довести до уровня величия природы.

Мы должны смиренно признать, что наше обучение весьма примитивно, оно очень далеко от своего благородного идеала, хотя реально затрагивает нечто святое — наш мозг. Осознав это и освободившись от догм и условностей, можно прийти к важному выводу и перейти из ада обучения в рай, причем как по мановению волшебной палочки.

«Нельзя, чтобы мозг подстраивался под школу, нужно вынудить школу подстроиться под мозг».

Точно так же, как для ценного телеобъектива за 2 тысячи евро нужен подходящий для транспортировки футляр, так и мозгу нужна соответствующая «упаковка», пусть даже не такая престижная, как Гарвард, Оксфорд или Высшая нормальная школа. Мозг гораздо старше, благороднее и утонченнее, чем эти скоротечные структуры. Мозгу следует преподать им урок, а не подстраиваться под их форму. Университеты — всего лишь рестораны знаний. По примеру Леонардо да Винчи для успеха в жизни они необязательны. Но этот успех немыслим без любви, именно поэтому громадное большинство выпускников престижных вузов канули в забвение. Они были хорошо интеллектуально подкованы, но не ощущали оживляющей любви. Замена ее конформизмом — это преступление. А так как педагогика, по сути, это повторение (усиливающее церебральные потоки), то скажем еще раз:

«Нельзя, чтобы мозг подстраивался под школу, нужно вынудить школу подстроиться под мозг».

Чем больше проникаешься этой идеей, тем скорее выбираешься из пропасти условностей. Ад рассеивается, мы попадаем в новый мир, гораздо богаче того, что мы покинули. Если представить себе все человечество как одного человека, то можно сказать, что пару месяцев своей жизни он был охвачен манией, которая есть промышленное производство. Мы постепенно свели к нему все вокруг: школу, общество, наши города, природу, окружающую среду. Индустриализацию возвели в ранг нового бога, не называющего себя по имени, но требующего от нас человеческих жертв[128].

Вместо того чтобы встраивать реальность в наши клише, мы сегодня подошли к расширению сознания до реальности. В сфере образования в эпоху этого нового Возрождения у человечества появилось пять героев, пять фантастических личностей.

Первый из них — это Кен Робинсон, который обратил внимание на производственный аспект так называемой традиционной школы.

Второй — страдающий дислексией нейробиолог Мэтью Петерсон, который учил математике без слов с помощью видеоигр, причем его воспитанники получали наивысшие результаты в национальных тестах. Обучение через игру вполне согласуется с теорией психолога Джейн МакГонигал, которая является моим третьим супергероем.

Причина успеха очень проста: такое обучение является самым эффективным способом. В природе, которая не склонна преподносить нам подарки и где каждая ошибка может стать смертельной, все млекопитающие играют для приобретения нужных навыков. Для них игра не просто серьезное занятие, она им жизненно необходима. Хищники и их жертвы играют, чтобы постичь окружающий мир. Так ведут себя все млекопитающие, так постановил естественный отбор в течение миллионов лет. Эти эффективные виды поведения прошли такую проверку, по сравнению с которой наши контрольные работы кажутся лишь первыми робкими шагами, от них мы скоро откажемся.

Нейронаука тоже подтверждает: самый естественный способ обучения — это игра. Просто потому, что она стимулирует длительную, увлеченную и усердную деятельность.

Есть два главных фактора, ведущих к успешности и совершенству, — бескорыстная любовь и глубокий интерес, переходящий в увлечение, если речь идет об игре. Они спонтанно возникают у тех, кто готов преодолевать трудности в своей работе. Например, курьеры-велосипедисты, превратившие свою профессию в спорт. В сегодняшней школе не поощряются ни интерес, ни любовь к предмету, а встречаются они лишь по делу случая. В природе, если тигрята не будут играть, они не научатся охотиться, защищать свою территорию и даже размножаться. Они просто-напросто умрут. Игра — это здоровое явление, способ оттачивать навыки, повторяя и доводя каждое действие до совершенства. Это одна из причин, по которым пилотов обучают на тренажерах. Поэтому и проводят военные игры с участием офицеров и солдат, а для обучения стратегии курсантов военных училищ им предлагают играть в американский футбол. Хирурги, которые играют в видеоигры жанра «экшен», лучше проводят лапараскопические операции[129]. Множество организаций занимаются подготовкой врачей с помощью игр, которые спасают человеческие жизни.

В лаборатории iLumens медицинского Университета Париж — Декарт была создана мобильная игра для отработки навыков сердечно-легочной реанимации (массаж сердца и дыхание изо рта в рот). Игра носит название шлягера «Жизнь продолжается» группы «Би Джиз», поскольку он точно соответствует сердечному ритму. В результате игроки лучше запоминают процедуру и не будут испытывать стресса при ее проведении.

Но вернемся к нашим фантастическим личностям. После Кена Робинсона, Мэтью Петерсона и Джейн МакГонигал я хочу назвать Саймона Синека и Гюнтера Паули. Саймон Синек является маркетологом и напоминает, что нельзя увлечь толпу и повести ее за собой вопросами «Что?» и «Как?». Только вопрос «Почему?»[130] возымеет над ней действие. Он несовместим с высокомерной посредственностью. «Вы только посмотрите на этих политиков с их планами из пяти пунктов, они никого больше не вдохновляют!» В этой связи невольно вспоминаешь о Мартине Лютере Кинге и его речи «У меня есть мечта», а не «План из пяти пунктов», и этим все сказано. Школу впутали в бесплодные дебаты, она вбирает в себя планы реформ вместе с невразумительными предложениями. Это означает, что политики и народ не в состоянии задать себе правильные вопросы.

Разговоры ведутся о том, «чему» (программа), гораздо меньше о том, «как» (ставить оценки или не ставить) и никогда о том, «почему» и «зачем» обучать. Нужно вновь сделать личностное развитие целью образовательной миссии. Вопрос не в том, ставить или не ставить отметки, а в том, зачем и как это делать. В любой игре существует счет. Он стимулирует только потому, что мы хотим заработать еще больше очков. Именно игрок требует, чтобы его оценили, ведь это делает развлечение еще забавнее и притягательнее.

Пятая фантастическая личность — это Гюнтер Паули, которого называют «Стивом Джобсом развития в долговременной перспективе» и главным действующим лицом современного Возрождения. В своей книге «Синяя экономика» он утверждает, что «природа не должна производить как заводы, а наоборот, заводы должны производить как природа». Наша школа стала конвейером по обучению, ее нужно реформировать в соответствии с природой, в которой потоки знаний многоканальны и эргономичны. Кен Робинсон утверждает, что в некоторых странах дети проводят на улице меньше времени, чем отбывающие срок уголовники. Резкий рост гиперактивности свидетельствует не о том, что наши дети больны, а как раз о том, что нездоровы школа и общество. Но, как известно, тоталитарным режимам свойственно третировать своих диссидентов.

Мои пять уникальных личностей не одиноки. По всему миру есть тысячи и тысячи энтузиастов, которые неутомимо трудятся над возрождением обучения. Например, во Франции это Франсуа Таддеи и Селин Альварез[131]. Таддеи создал первый междисциплинарный курс в Современном французском университете. Селин Альварез получила великолепные результаты по обучению в детском саду Женвилье, не прибегая к допотопным методикам и программам Министерства национального образования. Ее успех вызвал лишь преследования, и она была вынуждена уйти с работы.

Многие представители администрации предпочли бы узнать о неудаче своей методики, а не успехе чужой. В религии «ящика и бланка» выйти из него стало бы настоящей ересью. А у нас сейчас ни результат, ни средства не имеют никакого значения. Меня не покидает мысль, что в Швейцарии, у которой нет Министерства народного образования, система обучения намного превосходит нашу. Немецкий ученик изучает математику меньше времени, чем французский, но его результаты в тесте PISA[132] гораздо выше. Разумеется, один час не равен одному Ату, но совершенно очевидно, что немцы отдают математике больше Атов, хотя и тратят на нее меньше времени.

Если вы тоже хотите трудиться на благо второго возрождения в образовании, вам следует беспрестанно напоминать себе главную идею нейроэргономики: не мозг должен служить школе, а школа должна служить мозгу. Мы регулярно, со всей страстью должны повторять эту мысль, поскольку и сейчас школа продолжает лепить из нас зависимых, покорных, стандартных индивидуалистов, цепляющихся за количественные оценки.

Какой бы индустриальной ни была наша школа, она обладает огромным преимуществом: ее образование — всеобщее. Стандартизация приготовления пищи дает колоссальную экономию и позволяет накормить огромное число людей, а стандартизация обучения в школе «обслуживает» бесчисленное количество детей по всему миру. Но не следует обольщаться. Со своими партами, со своим форматом, не подлежащим обсуждению, с максимально контролируемым процессом учебы, наше образование — это аналог общепита.

Школьная система Франции до 1940 года не оставляла никаких сомнений по поводу ее конечной цели: получение одного и того же опыта по одинаковым программам («Наши галльские предки и т. д. …») по всей Империи, начиная от Гвианы до Вьетнама, от Дакара до острова Кергелен. В XIX столетии народное образование опередило «Старбакс» и «Макдоналдс» в использовании франшизы, предоставляя одни и те же услуги и знания — аналоги сэндвичей, с одними и теми же этикетками и гарантией качества.

Но стандартизация не достигла своих целей. Лицей в Мант-ля-Жоли не предоставляет того же образовательного опыта, что и парижский лицей Генриха IV на горе Св. Женевьевы, а «Старбакс» предлагает своим клиентам один и тот же кофе повсюду: от Нью-Йорка до Сеула. При этом цель у них одна: одни обеспечивают одинаковость вкуса, другие — одинаковость знаний. Ни те ни другие не испытывают никаких угрызений совести, преследуя высокий уровень стандартизации, хотя одни в этом преуспевают, другие — нет. Впрочем, школа иногда предоставляет знания вообще без вкуса, и драма заключается именно в этом. Нам срочно предстоит создать новую кухню знаний, чтобы отбросить идею фастфуда, которая ограничивает наше народное образование и навязывает свои продукты клиентам, не задумываясь об отдаче.

Хорошая школа должна быть эргономичной. В этом смысле поучителен пример Леонардо да Винчи и Франциска I. Ученик был королем Франции, а Леонардо должен был внушить ему интерес к учебе, даже если того больше привлекали королевская охота, война и прелести придворной жизни. Титул ученика в данном случае позволяет добиться максимальной эргономии: поскольку он по своему положению намного превосходит своего учителя, тот должен сделать все возможное для обучения.

Но превосходство не всегда является важным элементом. Леонардо, Боттичелли, Микеланджело — все они обучались в многофункциональных и междисциплинарных мастерских Возрождения (слабыми копиями которых являются fab lab), где знания передавались с практической целью и где учителя были по статусу не ниже учеников.

Если при воспитании и обучении короля эргономия была максимальной, то возможность воспроизвести миллион раз то, что смогли сделать единожды, была минимальной. В наших школах эргономия именно минимальна — это стандартизированное обучение, обязательное, лишенное мотиваций, без конечной практической цели. Зато воспроизведение максимально. Школа XXI века должна создать наилучший сплав, предоставляя и всеобщее, и эргономичное образование. Это предлагает блестящая платформа «Дуолинго», которая гораздо эффективнее обучает иностранным языкам, чем традиционные курсы.

Кроме того, настала пора вернуть в школу удовольствие. Ведь если им сопровождаются развитие и работа мозга, то это не случайно. В современной школе учителя страдают не меньше своих учеников. А там, где царит радость, преподаватели наслаждаются своей ролью звездных шеф-поваров на кухне знаний, а ученики — потому что обожают всякие лакомства и учатся готовить.

Секрет высокой кухни в том, чтобы не удовлетворить, а культивировать аппетит клиентов. Самые лучшие рестораны приглашают своих клиентов пройти три стадии[139]:

1. «Черт возьми, я никогда этого не пробовал!»

2. «Я рад, что попробовал это».

3. «Не могу удержаться, чтобы не съесть еще».

Наша школа поступает с точностью до наоборот, убивая аппетит и вбивая в наши головы отформатированные знания, не вызывающие ни изумления, ни даже простого интереса. Но из этой ситуации есть выход: внушить учителям и ученикам, что их призвание — стать великими гурманами в сфере знаний и этим способствовать личностному расцвету. Тогда мы добьемся перелома.

Я разработал в Centrale[140] и в Стэнфорде очень простую модель менеджмента на основе работ консалтинговых фирм. Речь идет о матрице «Люблю — Могу», которая ставит перед нами два вопроса:

— Ты любишь свою работу? (Love?)

— Ты можешь делать ее хорошо? (Can Do?)

Can Do разместим на оси X, символе неизвестности, который происходит от арабского слова chay’, означающего «что-то», «нечто неизвестное» (что ищут). В результате последующих фонетических трансформаций в испанском языке фонема «ch» превратилась в X.

Love размещается на оси Y, от английского «why», обозначающего «почему».

Лучшие ответы на эти «Почему?» не должны сводиться к тяжелой обязанности, они обуславливаются любовью и страстью. Ясно, что этот вопрос является жизненно важным и для учителя, и для ученика. Если на вопрос: «Почему ты ходишь в школу?» учитель или ученик ответят: «Потому что это нужно», то они всего лишь посредственности, каким бы ни был их общий уровень. Ребенок или преподаватель, которые скажут: «Потому что я обожаю школу», добьются успеха и превосходства.

Успех и превосходство невозможны без любви и страсти.

К сожалению, наша бюрократия, возглавляющая народное образование, отбирает преподавателей не по их любви к профессии. А если ими становятся люди, преданные своему делу, то лишь случайно. Ось Y («Почему?») мало интересует наших чиновников, которые вкладывают всю свою энергию и стремление к стандартизации в ось X («Что?»). Во Франции конкурс на замещение вакантной должности учителя не предполагает экзамена по педагогике, «могу» входит в методику отбора, потому что даже самый престижный конкурс пренебрегает нейроэргономикой.

Лично я в 2005 году учился в знаменитой Высшей нормальной школе возле Пантеона. Парадоксально, но именно здесь мне стало понятно, до какой степени нашему образованию не хватает эргономики. Как и многие другие студенты, я не ощущал никакой радости от учебы и на собственном опыте убедился, что счастье познания и личностный расцвет неинтересны нашему образованию. Как несмышленые дети, даже самые блестящие умы Школы считали, что успеха без страданий не бывает.

Большинство детей ходят в школу по необходимости, и лишь очень немного учителей готовы подниматься с постели ни свет ни заря из любви к своей профессии. Даже самых страстных и увлеченных из них, вроде Селин Альварез или Жан-Ива Эртебиза[141], перемалывает закоснелое общепринятое мнение, которое противоречит их новаторскому курсу, так что перспективы изменения системы отодвигаются еще дальше.

Но, к счастью, наш огромный мир отказывается плестись в хвосте у школы и продолжает развиваться.

Глобальный кризис школы заключается в невозможности завладеть вниманием учеников. Она захватывает их время, потому что образование обязательно, но никакой декрет не сможет гарантировать их внимание. Неспособная признать свои капитальные промахи в этой области, школа принялась обличать невнимательных учеников, которые отдают ей бо́льшую часть своего времени не из любви к ней, а потому что у них нет другого выбора. Проблема заключается именно в этом. А ведь класс — это ресторан знаний, это место, где нам должны внушать желание жить, чтобы есть, а не только есть, чтобы жить. Здесь нет места страданиям, но это не означает, что ученикам не придется прикладывать усилий, — просто страстное, увлеченное желание не предполагает страданий.

Не следует смешивать усилия со страданиями. В любой игре и в любом соревновании приложенные усилия всегда велики, но они имеют смысл, мощную мотивацию, так что их продлевают по собственному усмотрению. Волевое напряжение лежит в основе совершенства. А чтобы это удавалось, необходима любовь.

Матрица «Люблю — Могу» позволяет выделить следующие группы занятых людей:

1. Те, кто занимаются своим делом из любви к нему и умеют его делать лучше других. Они являются творцами, возвышающимися над толпой. Им нет равных в своей профессии. Сегодня к ним можно отнести «Эппл», «Тесла», Hermès.

2. Подражатели, обладают теми же навыками и умениями, что и творцы, но, которые в отличие от последних, работают не ради любви, а ради рынка. Как правило, они не являются потребителями товаров и услуг, которые производят.

Творцы из гаражей Силиконовой долины, в которых родились «Хьюлетт-Паккард», «Эппл», «Гугл», Fairchild Semiconductor, «Амазон», «Тесла», очень похожи на мастеров эпохи Возрождения. Они прославились не из-за того, что вышли на рынок, а благодаря любви. Они занимались своим делом не потому, что умели делать это хорошо (иногда хуже, чем конкуренты), а из-за любви к нему. Их знания тоже были приобретены благодаря страстной увлеченности. Вот как Стив Джобс говорит об этом:

«Люди говорят, что нужно страстно любить дело, которое делаешь, и это абсолютная правда. Еще одним доказательством этого является тот факт, что именно из-за больших трудностей своего дела любой здравомыслящий человек отстранится. Это тяжело, и особенно потому, что нужно надолго запастись терпением, и если вы не любите своего дела и по-настоящему им не увлечены, то забросите его. Именно это происходит с большинством. Если вы внимательно присмотритесь к людям, увенчанным славой в глазах общества, то чаще всего окажется, что эти люди обожали свое дело и смогли преодолеть все трудности, даже когда все казалось невыносимым. А остальные, не настолько увлеченные люди, от всего этого отказались, потому что рассуждали здраво. Кто бы с таким упорством продолжал биться над своим делом, если бы не любил его? Надо много и долго работать, не знать ни минуты покоя, и если нет страстной привязанности к своему делу, то не добьешься успеха. Прежде всего нужны страсть и любовь».

Вся бюрократия любой из наших организаций не любит страстной увлеченности. В школе, во время экзаменов и конкурсов, далее при устройстве на работу, то есть каждый раз, когда придется выбирать между любовью и конформизмом, выбор падет на последнее. Так стоит ли удивляться, что вокруг нас столько горя и страданий? А ведь приспособление — это не самоцель, им не заполнить человеческую жизнь, с ним не проснешься счастливым и не ляжешь радостно спать. Разве найдется человек с одной ногой в могиле, который с удовлетворением произнес бы: «Я прожил уютную жизнь»?

Услуги и блага, которые производятся исключительно на рынок или, в худшем случае, по принуждению (что для любого из нас просто каторга), несут на себе печать страданий и скуки. «Почему ты занимаешься производством „Трабанта“?»[142] — спросили у директора завода. «Потому что Центральный комитет партии мне это поручил, товарищ. Я хотел стать ветеринаром, но мне сказали, что надо делать машины. Я мучаюсь, их создавая, ты мучаешься, когда ездишь на них, так что все нормально».

Это ситуация человека принуждаемого, худшая из всех возможных. Он выполняет свою работу, потому что вынужден так делать. В нашем образовании большинству учащихся и учителей свойственно такое мировоззрение. Но не они в этом виноваты, а структура, которую мы сами породили и которая всячески потворствует такому положению вещей. Она воспринимает энтузиазм и страстную увлеченность как нечто непрофессиональное и выберет преподавателя разочарованного и уставшего от жизни, но вписывающегося в рамки, а не влюбленного в свою профессию педагога, не боящегося бросить вызов устоям.

Наша школа, таким образом, это танго страданий:

— учитель: я измываюсь над собой, пытаясь тебя чему-то научить, ты измываешься над собой, пытаясь что-то выучить, и все отлично;

— ученик: я измываюсь над собой, ежедневно посещая школу, ты измываешься над собой, каждый день обучая нас, и все отлично.

Если вы считаете мою лексику несколько вульгарной, то я хотел бы возразить, что сама система чрезвычайно вульгарна и вполне достойна того, что Паттон называл «красноречивой непристойностью».

Мы знаем, что лучшим преподавателям нравится учить. Не следует думать, что лекция тем более успешна, чем больше лектор производит впечатление, что бесконечно мучается ее читать. Лекции, уроки, обучение — все это приблизительно то же самое, что и любовь: вы не получаете удовольствия, если его не получит партнер, и обмен удовольствием лишь растет, когда каждый получает наслаждение от другого. Хорошие преподаватели всегда страстные натуры, к тому же отличные наставники.

Каждый ученик помнит учителя, который выделял его из многих и был для него чем-то большим, чем раздатчиком стандартных знаний. Во времена Возрождения существовало правило трех третей[143], которым руководствовалось гуманистичное образование: нужно провести треть времени c самим собой, вторую треть — с человеком, который может чему-то научить, а оставшуюся часть времени — с тем, кому сам можешь преподать урок. Треть времени с самим собой, треть с наставником и треть с учениками. Это правило использовали Леонардо да Винчи, Платон, Герон Александрийский[144] и многие другие. Почему мы так беспечны, что не придаем этому значения?

Знания усваиваются лучше всего, когда передаешь их другому. Помню, насколько лучше своих однокурсников я учился в Университете Орсе. Они корпели над учебниками, часами готовились к экзаменам, а я посвящал этому гораздо меньше времени, потому что после лекций сам преподавал этот предмет. Вскоре я слушал каждую лекцию с идеей пересказать ее кому-то еще. Этот интеллектуальный тренинг гораздо лучше способствует обучению, чем просиживание за конспектами.

Во Франции издавна было принято называть высшие школы «нормальными» (которые и сейчас превосходят других в соответствии норме и стандарту). Хотя следовало бы назвать их «высшими школами увядания»… Иерархическое народное образование лишает преподавателей всякой самостоятельности, размывает ответственность за провал, поэтому если наша школа и эволюционирует, то лишь поверхностно. Как совершенно точно заметил Нассим Николас Талеб, бюрократия — это такое изобретение, которое позволяет сохранить максимальную дистанцию между тем, кто принимает решение, и тем, кто ощущает на себе его последствия. Это мировоззрение линии Мажино[145]. Во время Второй мировой войны генерала Гамелена прозвали «Бодлером» офицеры его штаба, потому что его стратегия сводилась к строке из стихотворения «Красота» этого знаменитого поэта: «Презрев движение, любуюсь неподвижным»[146]. Все наше образование можно описать этими словами.

Чтобы идти вперед, следует предоставить преподавателям больше самостоятельности и разрешить экспериментировать. Некоторые сочтут, что тем самым подвергают себя риску, хотя худший риск — вообще не рисковать. Вернемся к мировоззрению линии Мажино. Изменения происходят там, где почти нет дистанции между принимающими решения и теми, кто ощущает их последствия на себе. Если изменения в современной структуре образования происходят так медленно, то только потому, что такое расстояние слишком велико. Следует собрать всех профессоров и откровенно сказать, что каждый педагог, начиная от воспитателей детских садов, просто обязан быть исследователем и заниматься улучшением системы обучения. Необходимо предоставить им больше самостоятельности и устранить стандартизацию — эту прародительницу мифа о «республиканской школе», которая не смогла предоставить качественное и одинаковое образование как в бедном пригороде Парижа, так и в Высшей нормальной школе.

Сегодня социальные сервисы Web 2.0, включая Wiki[147], предлагают весь спектр решений, позволяющих без административной волокиты внедрять лучшие педагогические и опробованные практики. Неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей[148]. Если бы мы могли заменить логику методов на логику результатов, преподаватели получили бы больше свободы, чтобы реформировать методы для достижения лучших результатов, а не наоборот. Это подтверждается опытом гениев от Джека Андраки до Эстер Окейд, включая Грейс Буш, Тейлора Вильсона и Артура Рамиандриозу, которые предпочли образование не по учебникам, и оно оказалось намного эффективнее.

Школа располагает несравненным разнообразием содержания, намного превосходящим современные видеоигры. Может быть, школьные предметы еще станут конкурировать между собой за внимание учеников. Но чтобы этого добиться, нужно предоставить преподавателям средства и способы, чтобы они стали настоящими шеф-поварами «готовки» знаний, разрешить им придумывать новые рецепты, делиться ими в сети и день за днем совершенствовать. Как хороший повар уделяет большое внимание органолептическому[149] качеству ингредиентов будущего блюда, так и учитель должен отдавать себе отчет в муалолептических[150] качествах своих предметов, чтобы они лучше воспринимались и усваивались детьми. Хотелось бы надеяться, что очень скоро французская кулинария, входящая в мировое наследие ЮНЕСКО, уступит свое место французской муалономике, то есть искусству правильного обучения.

Школа готовит человека к социальной жизни, и если у нее есть пороки, то она приумножит их и передаст обществу. Индивидуализм, конформизм, однонаправленное образование… Все эти школьные пороки присутствуют в обществе, но самый страшный из них — убеждение, что удовольствие от работы непрофессионально.

Мы изменим общество, если поставим развитие личности перед экономической выгодой. Французское слово travail (работа) произошло от латинского tripalium — названия приспособления, которым пользовались во времена античности, чтобы пытать восставших рабов и стреножить строптивых коней. В нашем коллективном бессознательном укоренилась идея, что труд — это вынужденная обязанность, которая будет сопровождать нас всю жизнь от колыбели до могилы и всегда будет причинять страдания. Но это совершенно неверно: стремление много, упорно и даже тяжело работать ради того, что любишь, называется страстью. К сожалению, встретить такое в наши дни — большая редкость. Если наше общество считает себя цивилизованным, потому что в доме есть водопровод и электричество, то в этом смысле нам только еще предстоит провести принципиально новые электрические сети и новый водопровод. Я видел офисы, школы и целые кварталы, где люди не имели понятия, зачем там работают. Это мрачные, лишенные смысла и эмоций учреждения, напоминающие безжизненные пустыни, и они всегда будут психологически грязными и нездоровыми. Там, где нет чувства, где жизнь не бьет ключом, люди подвергают себя медленному загниванию. Мы ощущаем запах болотной воды, но не отдаем себе отчета, что бесчувственные организации могут сгноить целые города.

В переводе с латинского языка слово animus означает «чувство», «дух», «душа». Существуют рабочие пространства, где под предлогом повышения производительности труда забыли о душе, где воцарилась депрессия, иногда доводящая до самоубийства. Они свидетельствуют о том, что человек — это продукт или даже фрукт, который можно либо выжать, либо вырастить. Любое давление оказывает простое, предсказуемое действие, которым легко управлять, и лишь в самых крайних случаях оно может довести до смерти. А рост всегда непредсказуем, управлять им трудно и он не ведет к смерти. В конечном итоге это всегда выгодно. Но бюрократия предпочитает давить на людей, потому что это несложно, даже в науке. Вместо помощи творческому созиданию бюрократия стремится к единственной цели — выдать нужный результат за текущий квартал при минимуме средств и максимуме конформизма.

Физик Фриц Цвикки — гениальный сумасшедший, намного опередивший свое время, — часто называл своих коллег «сферическими ублюдками» или «круглыми дураками». Зная, что сфера всегда выглядит круглой, под каким углом ее ни рассматривать, он давал понять своему собеседнику: «Ты — дурак, под каким углом на тебя ни смотри!» Но я понял, когда работал с предприятиями и организациями, что круглых дураков не существует. Даже худший представитель рода человеческого глуп не до конца, и если присмотреться, то обнаружишь и его мягкосердечие, и уязвимость.

Но так как наше общество отдает предпочтение не живому существу, а функции, оно требует от человека предъявлять себя под одним и тем же углом зрения и никогда не демонстрировать тот аспект своей личности, который выделит его из общей массы и повысит его ценность. Даже если самый круглый дурак не так уж плох, нужно только запастись терпением и отыскать в нем те качества, которые позволят с ним подружиться. «Круглых ублюдков в природе не бывает» — это социальная теорема о том, что существует угол зрения, при котором любой противник может стать другом. Только отыскать его нужно самому, ведь он и пальцем не пошевелит, чтобы его показать.

Этот эффект особенно ярко проявляется в интернете и социальных сетях, где царит троллинг, привлекающий внимание. Если в реальной жизни люди могли бы подружиться, то в виртуальной реальности они, как дети, швыряют друг в друга комья грязи и умеют причинить боль, будучи вполне взрослыми. Лично я часто завязываю хорошие отношения с теми, кто нападал на меня в интернете. Иногда это были люди, которых я уважал, хотя и не был с ними знаком, но мне несложно было найти с ними точки соприкосновения. Иногда я их не знал, но после короткого путешествия по сети соображал, что сможет нас по-настоящему сблизить. Другие настаивали на продолжении конфликта, несмотря на все мои усилия сгладить разногласия. Они стремились подтвердить свой сферический аспект, и часто оказывалось, что многие работали во властных структурах и не признавали права на ошибку.

У «круглого дурака» есть сестра под названием psycatrice. В английском языке «p» в слове psychology — «психология» — не произносится, и получается, что psycatrice звучит так же, как cicatrice — шрам. У каждого из нас есть душевные раны, некоторые зарубцевались, а другие нагноились и отравляют жизнь. Великий суфий Али Н’Дау видит основную причину травмирования в унаследованной модели семейных отношений, которой он посвятил блестящее эссе[151]. Семья и племя являются самыми заметными «поставщиками» предрассудков, доводящих до военных действий, но есть и множество других ситуаций, психологически ранящих человека.

Удел каждого человеческого существа — носить в своей душе боль и травмы. Идеально залеченная рана делает нас сильнее, мужественнее и мудрее, и в этом смысле они полезны. Так возникает тема философского камня, превращающего свинец в золото, а наше эго в ценность для всего человечества: преодолеть душевное повреждение и стать сильнее — и означает получить золото из свинца. Плохо заживленные раны лежат в основе всех страданий и недугов на планете. Они проявляются, когда некто реагирует неестественным образом на обман или нанесенную обиду. Французы наблюдали подобное в 2008 году на Сельскохозяйственной выставке, когда Николя Саркози сказал свое знаменитое: «Ну, тогда отвали, скотина», — человеку, отказавшемуся пожать ему руку.

Иной осудит его, но если глубже проанализировать ситуацию, то можно обнаружить психологическую рану: все объясняется трудным прошлым Николя Саркози, требующим от него сверхреакций. Им владеет страх быть покинутым, связанный с уходом из семьи отца и неприятием его разными группами и влиятельными личностями.

Этот случай особенно известен французам, но надо понимать, что душевные раны есть у всех, а их развитие гораздо коварнее, чем повреждения тела. Предположим, что у меня большой порез ладони и при простом рукопожатии я просто взвою от боли. Стоит первым предупредить собеседника, чтобы он как можно деликатнее пожал мне руку и не заставил страдать еще больше. В противном случае выйдет неловкость, но все будут считать, что ответственность за это лежит не только на мне.

А носитель психологической раны будет последним, кто получит о ней хоть малейшее представление. Только взаимодействие с другими поможет ему обнаружить, что у него в голове, как гвоздь, сидит проблема, а он страдает от собственных мыслей[152]. Порез виден и так, а единственный способ почувствовать душевную рану — это ткнуть в нее пальцем и вызвать острую реакцию. Когда прохожий на улице отвечает насилием на мелкое замечание, вряд ли кто-нибудь заметит в этом накопление раздражения и сжатую пружину, давно готовую разжаться. Пострадавший, в свою очередь, выдаст неадекватную реакцию, словесную или физическую. Вот так в обществе и происходит гигантский обмен насилием и тревожностью, которые передаются от родителей к детям, от одного коллеги к другому. Так было всегда, и чем более подавлено общество, тем легче в нем происходит циркуляция насилия.

«Тот, кто знает, не судит — судит тот, кто не знает». В обществе постоянно растет уровень взаимодействия между людьми, поэтому такая мудрость очень актуальна. Человек, имеющий хотя бы малейшее представление о душевных ранах, понимает, почему он сам и все остальные ведут себя так по-детски и так недоброжелательно. Самый главный источник душевных ран — страх быть покинутым, быть отвергнутым группой. Когда мозгу приходится выбирать между вариантами: «выйти из группы, но следовать истине» и «остаться в группе, но отвергнуть истину», его решение часто будет в пользу второго.

Чем обоснован этот выбор? Наш мозг — это продукт эволюции. Когда в ледниковый период приходилось выбирать между собственной правотой и возможностью остаться в группе, то первый выбор был смертельным и никто не решался ему следовать. А мы являемся потомками тех, кто предпочитал истине возможность остаться в коллективе. Чувствовать себя правым приятно, но ведь нужно еще и выжить.

В этом давлении есть и свои положительные стороны. В Силиконовой долине peer pressure — «давление со стороны группы», как правило, конструктивно. «Если я смог это сделать, то почему у тебя не получится?» В остальном же мире, в том числе и во Франции, оно чаще всего разрушительно. «Если я ничего не добился, почему ты, самонадеянный выскочка, добьешься успеха?» Ален Пейреффит[153], а за ним Иан Альган и Пьер Каюк[154] очень хорошо это поняли. Для возникновения долины нужна только большая вера в себя и других. Общество, в котором индивидуумы не доверяют друг другу, — это общество, в котором они не верят и в самих себя.

Очень показателен в этом смысле феномен дедовщины: тот, кто страдал под властью традиций, будет заставлять страдать и других, взывая к тем же самым традициям, чтобы придать смысл собственным страданиям. Только сильная личность способна переживать свои мучения в одиночестве и отказаться от преследования новичков. Но такие личности встречаются нечасто и, как говорил Ганди, «прощают сильные». Если вы всю жизнь проработали в компании, где царила культура страданий, то будете склонны высмеивать любого, кто примется с жаром отстаивать идею благополучия на работе.

Организация офисов и лабораторий Силиконовой долины построена на культивировании у сотрудников глубокой удовлетворенности от работы и неприятия страдания как показателя продуктивности. В офисах «Линкедин», «Фейсбук» и «Гугл» (которые были там пионерами интерьеров) зародилась мысль, согласно которой рабочее место должно быть настолько хорошо устроено, чтобы, если бы работнику пришлось выбирать между собственной постелью и офисом, он выбрал офис. Потом они же придумали перевозить сотрудников в бесплатных автобусах[155] с вай-фай. Изнурительное стояние в многочасовых пробках или езда в общественном транспорте не нравится никому. Так почему бы не предоставить людям дополнительные возможности и не сохранить у них энергию для максимальной самоотдачи? Итак, пари выиграно! И сегодня в Калифорнии по выходным можно часто встретить в офисе холостого парня, занимающегося разработкой собственных проектов. А если нет планов на воскресный вечер, то он вполне может провести время в офисе, где полным-полно развлечений. Во Франции до этого еще далеко.

Лауреат Нобелевской премии мира и отец современного микрокредитования Мухаммад Юнус решил сыграть на давлении окружения, коллег, — короче говоря, себе подобных. Он понял: чтобы вывести мужчин и женщины из нищеты, нужно сделать ставку не на индивидуума, а на группу с положительным давлением (если я сумел, то ты тоже сможешь). При этом Юнус отметил, что человека необходимо извлечь из привычной среды, а это усложняет задачу и создает психологический барьер. Однако все получится, если на примете есть новая группа, члены которой верят в успех. Сила этой веры у разных людей может отличаться, но в среднем по этому сообществу она почти постоянна. Например, всем известно, что освободившемуся после многолетней отсидки очень трудно вернуться к нормальной жизни. Даже если общество может ему что-то предложить, оно не гарантирует, что он будет чувствовать себя на этом месте лучше, чем в заключении. С безысходной бедностью тоже можно бороться только в группе с едиными интересами. Я разобрался в этом на собственном опыте, когда занимался микрокредитованием с нулевой ставкой в Сенегале.

Юнус отметил еще одно характерное явление: группы только из женщин добиваются лучших результатов, чем мужские, в которых много энергии распыляется на установление главенства и доминирования. Женщинам не свойственно бороться за превосходство, поэтому они быстрее находят эффективные формы взаимодействия для сельскохозяйственного микрокредитования.

Давайте вспомним о немецко-турецком предпринимателе Алпе Алтуне, считающем эго главным разрушителем любого предприятия. Тот же самый принцип доминирования определяет два типа предпринимателей. Одни подчиняют свое эго делу, которому они вдохновенно служат, — это и Микеланджело, и Коко Шанель, и Стив Джобс, и Илон Маск[156], а другие подчиняют дело своему эго. Из деликатности я не буду упоминать их имен, но читателю все они известны, потому что регулярный крах госпредприятий во Франции постоянно обсуждается в прессе. В любом проекте всегда можно встретить оба типа бизнесменов. Какой бы квалификацией и опытом они ни обладали, какими бы дипломами ни размахивали перед вашим носом, нужно сразу же исключать из команды всех, кто подчиняет общее дело интересам своего эго.

Вся жизнь Наполеона ярчайшим образом это подтверждает, и возможно, пришла пора пересмотреть то глубокое почтение, с которым Франция относится к императору. В начале своего восхождения Бонапарт подчинил свое эго реализации великого проекта. Но как только его приоритеты поменялись, страна была уничтожена. Оставалось только ждать, чтобы Талейран спас Францию, подчинив свое эго служению отечеству.

Играть — это наслаждаться. Для не слишком продвинутого интеллекта игра представляется потерей времени. Хотя мы уже видели, что игра — это самый распространенный способ познания у млекопитающих. Все обладающие интеллектом животные, от сороки до осьминога и дельфинов, учатся играя. Природа не делает подарков, и если закрепила этот метод путем естественного отбора, то, значит, игра — это нечто более серьезное, чем может показаться.

Игра способствует произвольной и длительной деятельности, она всегда занимательна. Она снижает входные и повышает выходные барьеры, являясь идеальным вариантом в любом виде обучения. В хорошее учебное заведение ученики охотно приходят и неохотно его покидают.

В игре задействована внутренняя мотивация, а в школьном обучении — внешняя. Несчастные, измученные образованием ученики напоминают машину, которая стоит на обочине дороги, потому что у нее кончился бензин. Некоторые учителя закрывают на это глаза, другие наказывают нерадивых, третьи пытаются их как-то увлечь, но единственный способ заставить их сдвинуться с места — это придать мотивацию и завести мотор. Некоторые полагают, что ученик сам должен себя мотивировать, но это верно, только если речь идет о студенте, окончившем среднюю школу и достигшем возраста участия в выборах. Но раз уж мы согласны, что у детей нет права голоса из-за неспособности разобраться в политике, то придется согласиться и с тем, что нам надо их мотивировать.

Раджа Парасураман обнаружил эффект задержки внимания: когда оператор его уже потерял, игрок все еще сосредоточен на любимой видеоигре. Игры могут способствовать и увеличению объема внимания (я имею в виду способность охватывать взглядом одновременно несколько предметов, что очень важно, например, в хореографии или в футболе[166]). Несмотря на это, и сейчас еще можно встретить родителей или преподавателей, твердящих как догму, что «играючи хорошего образования не получишь». Чтобы поступить в престижный университет, в этот образец конформистской успешности, умение играть в компьютерные игры, может быть, и не понадобится. Но в Стэнфорде, UCLA или Калтехе[167] умение быть с компьютером на «ты» только приветствуется. Гик играет, чтобы учиться, и превращает работу в игру.

В наши дни индустрия компьютерных игр в ОЭСР постоянно требует квалифицированных кадров. Если школа должна готовить ученика к его профессиональному будущему, было бы глупо не помогать ему в этом[168]. Разумеется, нужно готовить ученика к ответственному и умеренному потреблению игр, но все же помнить, что зависимость от них гораздо меньше, чем от кофе, сахара или алкоголя. Пить не от жажды, не думая о завтрашнем дне и забыв о развитии своей личности, — это далеко не лучший способ употребления марочных вин. Среди компьютерных игр есть свой элитный алкоголь, им нужно учиться пользоваться с той же ответственностью, что и вином. Например, Chrono Trigger[169] часто упоминается как шедевр видеоигр, для которых она сыграла примерно такую же роль, как «Броненосец Потемкин» для политического кино. Chrono Trigger сопровождается интересными переживаниями и вызывает у игрока оригинальные мысли.

Существование игровой зависимости показывает, что игры стали своего рода посредником, который может вызывать уникальные состояния сознания. По-видимому, это и является самым полным определением искусства, которое у нас есть на сегодняшний день. Кибериндустрия стала главным двигателем роста мировой экономики: она учит компьютерной грамотности взрослых и детей, и это очень здорово, потому что сегодня она просто необходима при устройстве на работу. Если во время беседы в «Гугл» вам зададут вопрос: «Вы геймер?», а вы ответите: «Нет», — вас не примут.

Существует так называемый киберспорт или Е-спорт[170], позволяющий игрокам выигрывать на международных соревнованиях больше миллиона долларов[171]. Замечательный психолог Ванесса Лало очень много сделала, чтобы привлечь внимание к важности игры для нашей экономики, прекрасно понимая, что доходы от продаж таких игр, как «Ведьмак 3», намного больше, чем от многих затратных кинофильмов. Эта тенденция будет только укрепляться.

Я долго изучал прогеймеров[172], и меня очень глубоко поразило, что многие из них, несмотря на низкую успеваемость в школе, достигли высоких результатов в алгоритмике, информатике и оптимизации, достойных магистра престижной высшей школы. В 2015 году я опубликовал в еженедельнике «Le Point» пять советов родителям, чтобы их дети эффективнее использовали компьютерные игры. Вот часть из них.

Мы можем спроектировать и создать эргономичную окружающую среду и целый город. Главным в них стало бы многообразие. Затратив колоссальные средства и усилия на создание «функциональной архитектуры», мы построили спальные кварталы, где и сегодня жители чувствуют себя не в своей тарелке. Великие зодчие древности, от Имхотепа до Витрувия, понимали важность функции здания, но помнили и о необходимости его одушевления. Надо воспользоваться их опытом. Если тело — это оболочка души, то город — это оболочка тела, и при современном состоянии таких городов, как Париж, она больше не учитывает интересы священного объекта, ради которого была создана.

Париж должен был бы являться прекрасной иллюстрацией братства, священного элемента республиканской триады[175], но вместо этого город замкнулся в устаревших границах 1860 года. За их пределами человек становится проблемой для города. Город захватывает наше личное пространство, и со временем начинает казаться, что без него было бы лучше. Современные мегаполисы предпочитают автомобили, а не людей, поэтому площадь проспектов в три раза больше площади пешеходных улиц. Гражданин понимает, что город создан не для него.

В своей книге «Закат и выживание американских городов» (1961 г.) урбанист Джейн Джекобс говорит о четырех простых правилах, с помощью которых можно сделать более приемлемым для жизни любой квартал[176]. Естественно, ни одно из этих правил не соблюдалось при возведении французских кампусов (Орсе, Политех, Инновационный парк Илькирх) и при застройке пригородов.

Никакая другая архитектура не обязана так пристально вглядываться в будущее, как архитектура кампусов. Это место, где человек готовит свое будущее, и поэтому оно должно быть образцовым. От Александрии до круглого города Багдада IX века, от Мачу-Пикчу до греческого Санторини — все самые передовые города были местами «прагматичной мечты»[180], соединяющей город с окружающим пространством.

Есть прекрасные международные кампусы: Кембридж, Принстон, Оксфорд, Гарвард или Стэнфорд. К другим претензий гораздо больше, один из них — это французский кампус Орсе/Сакле, который критикуют иностранцы за плохую эргономичность. Кроме того, туда надо добираться старой пригородной электричкой, на пути которой часто случаются аварии и устраиваются забастовки. К тому же она не работает ночью, и обитатели кампуса отрезаны от столичных развлечений. Французский кампус никогда не был скоплением небольших деревень, кардинально отличаясь в этом от Кембриджа или Оксфорда, где даже при меньшем количестве студентов ночная жизнь очень разнообразна.

Мне посчастливилось участвовать в разработке и проектировании студенческих общежитий завтрашнего дня компанией Eiffage. Я сделал главный вывод, что любой ценой нужно избежать строительства «кампуса Франкенштейна», предназначенного всего лишь для «работы» из хорошо известной сатанинской триады «метро, работа, сон».

Почему нельзя жить и развлекаться внутри одного района? Французские пригороды страдают от этого недостатка, и кампусы были задуманы в соответствии с той же моделью. Когда американцы посещают нашу Политехническую школу, они с трудом пытаются разглядеть в ней французский Калтех, аналогом которого она пыталась стать. Здесь единственное развлечение, за исключением студенческих вечеринок, — это фургон с пиццей, приезжающий раз в три ночи. Разумеется, эта школа связана с военной тайной и несколько отгорожена от мира, но то же самое мы видим и в городке Жив-сюр-Иветт (кампус Национального центра научных исследований), который злые языки окрестили JPEG-сюр-Иветт из-за его безжизненности[181].

Однажды, поздним вечером 1953 года, в пабе «Игл» в Кембридже молодым ученым Уотсону и Крику пришла в голову идея, что ДНК имеет форму двойной спирали. Могло ли такое произойти во французском кампусе с его атмосферой мрачной подозрительности и полным отсутствием гостеприимства поздними вечерами?

Архитектор и в прошлом мэр Куритибы (Бразилия) Жайме Лернер воплотил идею многофункциональных кварталов в «метафоре черепахи». Он считает, что городская ткань со своими мини-деревнями (или городами в городе) похожа на пластины панциря черепахи. Вряд ли черепаха пришла бы в восторг, если бы у нее отдирали один за другим эти щитки, так и город не может считаться благополучным, если его кварталы разделены по принципу «метро — работа — сон».

Разделение произошло в ходе прошлой индустриальной революции, когда люди не желали жить в чаду заводских труб, но сегодня наступило время благожелательных городов. Это раньше город действовал нам на нервы, а сегодня он должен под нас подстраиваться. В пригородах молодежь прозябает в апатии, без надежд на будущее, там же когда-то влачили жалкое существование их родители, поколачивая своих детей и вымещая на них свою неудовлетворенность и раздражение. Здесь насилие передается от одного поколения к другому.

Город завтрашнего дня не станет соревноваться с природой, он будет тесно с ней сотрудничать. Иначе каждый квартал начнет загнивать и станет угрозой для здоровья всего города, как один больной орган повышает температуру всего тела. Эта идея нашла отражение в теории «городской акупунктуры», согласно которой точечные архитектурные решения могут оздоровить весь город.

Иллюстрацией действия города на нервы может служить трагическая кончина профессора Дэвида Маккея, который буквально рыдал в больнице перед самой смертью. Он не мог выспаться целую неделю, в его палате день и ночь стоял невыносимый шум[182]. Каждая капля человеческого горя стоит дорого, и нашей целью не является выяснение, кто больше страдает. Просто пришло время сказать, что уже сейчас можно снизить негативное влияние города на психику.

Эго является главным разрушителем на производстве, то же самое можно с полным правом отнести и к сексуальным отношениям. Эго говорит нам: «Дай мне то, чего мне больше всего хочется», а «Я» униженно просит: «Дай мне то, в чем я больше всего нуждаюсь».

Существует два типа взаимоотношений внутри семейной пары (или между сексуальными партнерами). Первый базируется на эго и «договоре» («Ты мне — я тебе» или «Услуга за услугу»), которым свойственен риск разрыва каждый раз, когда спрос и предложение не удовлетворяются; второй и редчайший тип базируется на безусловной любви.

Как правило, такие любящие люди не нуждаются ни в постановке диагноза, ни в помощи ученых. Хотя побудительные причины взаимного притяжения, привязанности и прекрасных взаимоотношений могли бы заинтересовать пары, желающие повысить свой романтический опыт.

Технологии соблазнения многочисленны и хорошо известны, особенно когда речь идет об отношениях мужчина-женщина, подтвержденных документально. Задолго до появления «пикаперов» разведывательные службы разрабатывали, оформляли в виде инструкций и оттачивали подобные технологии. Их целью было довести до высшей точки романтические отношения между мужчиной и женщиной, сделать ее эмоционально зависимой и вытянуть из нее максимум информации. Поскольку человек очень зависим от своих эмоций, огромное большинство механизмов соблазнения играют нам на руку. Чтобы сформировать у объекта прельщения зависимость, с ним разделяют сильные эмоции, желательно в течение долгого времени. Мы намного больше доверяем тому, с кем пережили самые значительные события своей жизни, и можем принять это за любовь.

Поэтому для соблазнения (пикапа) необходимо поставить мишень в сильную зависимость от дозированных эмоций, слов и вариантов поведения, которые ему необходимы, хоть он об этом и не догадывается. Эта методика работает только в том случае, если объект плохо сам себя понимает, а такое сплошь и рядом.

Мужчины хотят иметь гораздо больше сексуальных партнеров, чем женщины.

В 1997 году Рэнд Фишкин и Ричард Миллер[183] опрашивали студентов: сколько сексуальных партнеров они хотели бы иметь в жизни? У юношей средний показатель был 60, в то время как у девушек всего лишь 2,7.

Этот разрыв объясняется способностью к деторождению: женщина фертильна в среднем всего лишь четыре дня в месяц, а мужчина постоянно способен зачать ребенка и поэтому обладает гораздо большей сексуальной свободой, чем женщина[184]. Есть объяснение и с точки зрения положения в обществе. Престиж мужчины выше, если у него много любовных побед, а для женщины неразборчивость в отношениях скорее унизительна.

Нейронауки подтверждают, что гетеросексуальное поведение асимметрично. Ожидания мужчины во многом отличаются от ожиданий женщин, что объясняется эволюцией. Роль двух полов в акте зачатия различается и по энергетическим затратам. Мужчина способен оплодотворить одну женщину, а потом и другую, сохранив отношения с первой, а женщине таких возможностей не предоставляет беременность.

Также известно, что среди воспринимаемых маркеров мужской привлекательности женщинами особо выделяются ширина плеч, атлетическое сложение по типу V и проницательность. Эти характеристики свидетельствуют о способности охотиться и защищать свое потомство, поэтому понятно их предпочтение во многих культурах.

Зато привлекательность женщины для мужчины чаще объясняется на генетическом уровне. Соотношение окружность бедер — рост (0,75 или три четверти) является очень распространенным фактором сексуальной привлекательности. Женщина с пышными и гармонично сложенными ягодицами как бы «говорит» мужчине, что будущий ребенок получит достаточное количество насыщенных жирных кислот, необходимых для развития мозга. Культурные факторы также способствуют привлекательности противоположного пола, которая обуславливается не только генетикой, и мне кажется, что самым мощным афродизиаком является развитие личности.

Общий вывод таков: мужчины стремятся к расширению своих сексуальных отношений, а женщины более избирательны в выборе партнера. Сайт гетеросексуальных знакомств Tinder также свидетельствует в пользу этой асимметрии: по экрану медленно проплывают фотографии, а пользователь проводит пальцем влево по экрану, если никто на фотографиях его не впечатлил, или вправо, если кто-то пришелся по душе. Неудивительно, что мужчины проводят на сайте больше времени, чем женщины. Сегодня это одна из главных проблем названного приложения.

Цель маркетинга — осуществление таких действий и мероприятий, вследствие которых желание купить превосходит необходимость в этом предмете. Не случайно его развитие соответствует превышению спроса над предложением для многих предметов потребления. Главным орудием маркетинга являются нервные структуры потребителя (которыми манипулирует рекламщик). Это уникальный случай сочетания «нерв — работа», который с интересом изучает нейроэргономика. По этому поводу Идрис Шах сказал: «Вы можете гораздо больше узнать о человеческой природе на Мэдисон-авеню[194], чем от экспертов по исследованию этой самой человеческой природы».

Эмпирический характер маркетинга и его работа по принципу проб и ошибок делает его похожим на естественный отбор: его высшая цель — успешность продаж, и хороши только те технологии, которым свойственны воспроизводство и развитие. Интенсивность отбора, его широта и длительность приводят к тому, что маркетолог гораздо лучше нейроученого манипулирует целевой аудиторией (хотя их диалог был бы очень продуктивен). Но нейронаука вполне способна защитить нервные механизмы от этой манипуляции. Такое направление исследований очень интересно, но не выдерживает растущего давления рынка, поэтому мы пока оставляем маркетинг его экспертам.

Основа рекламы — это ассоциации. Если вы хотите продать продукт, нужно ассоциировать его с каким-то страстно желаемым объектом, который покупателю недоступен. Очень важно, чтобы он никогда не смог это обрести и тревога оставалась постоянной. Другими словами, нужно вызвать жажду, а продавать растительное масло, с которым вы сопоставили образ чистой, родниковой воды. Масло не утолит жажду ваших клиентов, потому что оно не вода, но продается именно жажда чистой воды. Но если потребитель сможет приобрести воду по цене масла, то ваш бизнес окажется под угрозой. Именно в силу этого обстоятельства он не должен получить то, с чем проведена ассоциация продукта (например, со свободой, революцией, расцветом).

Когда потребитель покупает продукт, он на подсознательном уровне ощущает, что приобрел его вместе с этой аурой. Он покупает не чистый товар, а приобретает его ассоциацию, то есть тот умственный объем, который превосходит его полезность. Продукт занимает в сознании потребителя намного большее эмоциональное пространство, как будто он «раздут». Это подтверждается нейровизуализацией. Искусство «раздувать» товар с включением ассоциативной памяти является одним из направлений маркетинга. Именно в рамках этого эмоционального пространства покупатель устанавливает свою «психологическую цену», которая более точно определяет стоимость, чем спрос и предложение.

Действительно, если предложение превосходит спрос, то цены начнут снижаться, потому что товара произведено больше необходимого. Но смысл маркетинга именно в том, чтобы снабдить продукты аурой, чтобы вызвать желание приобретать их сверх баланса между предложением и спросом. Поэтому сейчас мы отказываемся от понятия Homo economicus, согласно которому человек принимает решение о покупке или продаже исключительно исходя из своих интересов. Вклад нейронауки заключается в более тонком видении и понимании того, как и зачем люди приобретают любой предмет.

В основе современного маркетинга лежит постоянная тревожность, которая сама по себе опасна, поскольку увеличивает вероятность насилия. Лично меня поражает, до какой степени некоторые молодые люди, у которых никогда в жизни не было подружек (что типично для некоторых стран), могут проявлять исключительную жестокость. Я не пытаюсь выявить причинно-следственные связи, но думаю, что насилие в обществе или в организме (депрессия, онкология) — это «копилка вероятностей», в которую постоянно бросают мелочь, пока не произойдет неблагоприятное событие. Например, если владелец автомобиля, которому исцарапали его сокровище, выхватывает ружье и убивает несчастного «злодея», то он дает выход копившейся годами тревожности, которая намного превосходит нанесенную ему обиду. Давняя травма может быть «складирована» до лучших времен и использована как форма индивидуальной или коллективной тревожности, ею можно манипулировать, управлять, ее можно распространять и направлять, чтобы вызывать народные волнения, бунт или революцию. Это хорошо известно разведывательным службам, которые используют коллективную тревожность в геополитических целях. В этом случае лозунги и средства направлены против кого угодно, но только не против Мэдисон-авеню.

Проблема в том, что в основу потребления закладываются тревожность и непрерывная жажда, общество платит налог насилием в единицах человеческих жизней, происшествий, преступлений, правонарушений и т. д. Как старый искрящий электромотор, двигатель нашего общества потребления, крутящийся под действием страха, также высекает искры террора, грозящие превратиться в пожары. Сегодня нас должно беспокоить, что не существует валового внутреннего продукта без валовой внутренней тревожности, которой можно объяснить высокий уровень депрессии, самоубийств и общего пессимизма в странах с высоким ВВП на душу населения. Если наша экономика работает на потребление, а потреблением управляет маркетинг, то получается, что она служит пробуждению тревоги и недовольства. Удовлетворенный клиент больше ничего не потребляет, а тот, другой, готов потреблять все больше и больше.

Может быть, будущие поколения, которые научатся на наших ошибках, будут воспринимать тревожность как засорение ума, подобно загрязнению окружающей среды? Они скажут: «Представляете, эти неотесанные чурбаны из Нового Средневековья были настолько нечистоплотны и безнравственны, что находили нормальным отравлять воздух, которым они дышали, воду, которую пили, и молоко, которое давали своим детям. Даже вплоть до отравления собственных крови, костей и волос, анализ которых подтвердил, что они содержат много свинца, кадмия, ртути, мышьяка и диоксина. Но самое худшее, что они отравляли свое сознание тревогой и чувством постоянной опасности с одной-единственной целью: поддержания на должном уровне своей экономики».

«Если насилие — это результат чувства тревоги, нужно как можно раньше выявлять его, пока оно не коснулось нашей плоти»[195]. Это выражение Идриса Шаха говорит не только о связи между тревожностью и насилием, но и о том, с чего начать для их ликвидации. Политикам следует взять его на вооружение, чтобы облагородить пригороды Франции или искоренить преступность в США. В прошлом для освобождения от накопившейся в городе тревожности устраивали вакханалии и карнавалы. Сейчас есть виртуальные вакханалии в виде порносайтов, которые ежедневно приумножают страх и напряжение в обществе. Я уж не говорю о проституции, которая естественна для нашей экономики и работает не для безопасности, а предпочитает суету и шум и делает ставку не на изобилие, а на дефицит.

Маркетинг продает продукты с помощью ассоциаций и применяет для этого два главных инструмента: секс и страх. Эрос и Танатос являются двумя самыми мощными средствами воздействия. Эрос используется для создания позитивного желания («я хочу это»), а Танатос — для негативного («я не хочу этого», «я не хочу, чтобы это произошло»). Вы хотите навязать народу маленькую войну? Обратитесь к Танатосу. Вы хотите продать народу пиво? Используйте Эрос. Но продаете ли вы пиво или маленькую победоносную войну, вы прибегаете к одним и тем же манипуляциям. А если хотите продать уничтожение свободы с молчаливого или явного согласия народа, нужно рассчитывать только на Танатос. Как правило, Танатос больше привлекает внимание, чем Эрос. Могут возразить, что это не так, ведь стремление к воспроизводству у млекопитающих заставляет их неоправданно рисковать, так что Эрос превосходит Танатос. Однако даже в момент совокупления самец и самка вряд ли останутся безразличными к появлению хищника. А животное, спасающееся бегством от хищника, не обратит внимания на сексуального партнера. Погибшая особь не способна к продолжению рода, а убежавшая от хищника легко найдет себе сексуального партнера[196].

Страх требует от нас большего внимания и тем самым стимулирует желание купить (это очень хорошо известно продавцам оружия), но ему также свойственно внушать людям осторожность и консерватизм. Поэтому они меньше покупают. Зато секс раскрепощает людей, внушает им желание рисковать и тратить как можно больше. Именно поэтому к нему так часто обращаются маркетологи: покупатели, запуганные Танатосом, купят меньше, чем возбужденные Эросом.

В результате рекламщики вывели хорошо известную теперь формулу Sex sells — «продает секс». Для примера обратимся к рекламе пива, с которым ассоциируется пышнотелая блондинка. Когда потребитель покупает пиво, у него возникает подсознательное ощущение, что вместе с ним он приобрел и красавицу блондинку. Но бывает и хуже. Совсем недавно я был потрясен рекламой сомнительного вкуса на Youtube: «Управляйте чудом современной техники». На плакате была изображена молодая, уверенная в себе, привлекательная женщина в летном комбинезоне, а этим чудом оказался обыкновенный утюг. Любая домохозяйка предпочла бы пилотировать самолет, а не гладить белье, и реклама обыгрывает ее неудовлетворенность.

В клипе о бритве «Жиллет» мужчина кладет гладко выбритое лицо на пышную грудь женщины. Для газированного напитка Orangina придумали животных с подчеркнутой сексуальной привлекательностью (тигрица с объемными формами, крольчиха с большой грудью и т. д.). В этом случае ассоциация производит еще более мощное воздействие, потому что она в принципе недостижима. Покупатель пива, в принципе, может завести связь с хорошенькой блондинкой, но встретить создания из этой рекламы невозможно.

Ассоциации могут идти еще дальше. Что является предметом страстных, но недостижимых вожделений африканской молодежи? Виза в США? Компания «Филип Моррис» провела в Нигере тестирование сигарет марки «Виза». На упаковке был изображен земной шар с Атлантическим океаном посередине, справа находилась Африка, а слева Америка, причем все было выдержано в цветах американского паспорта. И надпись: «Международные короли фильтра». Слово «король» также способствовало росту продаж, потому что всем хочется быть королями.

Один из нейронных механизмов, ипользуемых в рекламе, — это синапс Хебба, получивший свое название по фамилии первооткрывателя Дональда Хебба, который разработал на его основе теорию, приведенную им в книге «Организация поведения» (1949 г.). Принцип Хебба описывается знаменитой фразой: «Возбуждаемся вместе и вместе связываемся». Речь идет о нейронах. Этот механизм представляет собой физиологическую основу образования ассоциаций, и в частности ассоциативной памяти. Увидев улыбку Джоконды, мы сразу же вспоминаем весь образ в целом. Иной запах может вызвать у нас мириады связанных с ним воспоминаний.

Маркетинг не преминул воспользоваться этим механизмом, создавая виртуальную ауру из воспоминаний вокруг продукта. Эта аура чаще всего формируется посредством передачи определенных посылов (сигналов) или, что бывает гораздо реже, в результате пережитого опыта. Гениальность создателя «Макдоналдс» именно в том, что он связал вкус соуса к «Биг Маку» с днем рождения, который отмечался в этой закусочной. Этот прием называется «эпизодическим, или биографическим, маркетингом», когда бренд ассоциируется с эпизодом из биографии клиента. Термин «бренд» следует понимать здесь в более широком смысле, потому что речь идет не только о продукте, но и о самом потребителе. Он продает не только продукт, но и опыт, а это относится уже к нейронауке.

Хеббовский механизм задействован и в других проявлениях мышления, например: в синестезии[197], виртуальной реальности, поведении, знаково-символическом обучении[198], оперантном обусловливании[199] и т. д. К нему прибегают, чтобы создать виртуальную стоимость продукта, которая воплотится в звонкой монете. Пока еще мы только приблизились к огромному потенциалу этой «нейроцены», оплачиваемой реальными деньгами. Индустрия видео- и онлайн-игр, в том числе на деньги, серьезно занимается разработкой этого механизма, потому что от него зависит бизнес. Создавая виртуальные деньги, она заставляет платить за право одеть персонаж игры в другую одежду или создать на жестком диске новый вид города и т. д.

Сейчас нейроэкономика интересуется поведенческими реакциями, механизмами принятия решений и средствами увеличения реакции. Но ей нужно изучить, что желают усилить сами люди (эмоции, идеи и т. д.), а также методы, которые повысят стоимость товара или услуги в нейронном плане, и соответственно приведут к его удорожанию.

Существует знаменитая американская маркетинговая кампания, которая даже используется при обучении методам воздействия. Речь идет о рекламе пива марки «Dos Equis»[200], в которой использовано изящное сочетание ассоциаций с новизной исполнения. В коротком ролике появляется персонаж с яркой индивидуальностью, которого представляют как «самого интересного мужчину на свете». Перечислены его подвиги («на нем не увидишь мятой рубашки», «комары настолько уважают его, что облетают стороной», «он говорит на всех языках мира и еще на трех, известных только ему одному» и т. д.). Далее зрители видят его в шикарном баре в окружении молодых, сексуально привлекательных женщин в два раза моложе этого, более чем шестидесятилетнего альфа-самца, который заявляет уверенным и низким голосом: «Я не всегда пью пиво, но когда пью, то предпочитаю „Dos Equis“». А затем добавляет: «Испытай жажду, мой друг!»

Чем привлекает эта рекламная кампания? Стратегией и своей психологией. Стратегически эта марка пива предназначена для всех возрастов, даже ниже разрешенного. Все хотят быть «самым интересным мужчиной на свете», от подростка предпубертатного периода до пенсионера или молодого отца семейства. Но самый интересный мужчина не может пить обычное, стандартное, всем известное пиво. И создатели рекламы обыгрывают анонимность марки («Два икса»), чтобы отделить от остальных сортов и этим обосновать более высокую цену. Так они превращают слабые стороны своего продукта в его силу.

Другой особенностью кампании является ее дополнительное воздействие. В рекламе нет прямого указания пить только пиво «Dos Equis», ведь самый интересный человек на свете не может пить только одно пиво, и тогда в его уста вкладывается следующая фраза: «Но когда я его пью…», за которой следует гипнотическое внушение: «Испытай жажду, мой друг!», усиленное долгой подготовкой.

Влияние кампании «Dos Equis» было настолько велико, что она вдохновила других рекламщиков довести до настоящего искусства продажу мужских памперсов. Известный бренд прославился тем, что был найден способ решения проблемы недержания. Элегантный и очаровательный мужчина зрелого возраста как бы между прочим демонстрировал, насколько его жизнь полноценна и интересна. Он не из тех мужчин, которые позволяют энурезу управлять своей жизнью. Самый интересный мужчина на свете из «Dos Equis» породил конкурента.

Еще один нейронный рычаг маркетинга — это адаптация (приспособление). Если нейроны чувств слишком долго стимулировать, то они перестают подавать сигнал. Когда просидишь пару часов в одной позе и резко встанешь, на теле сохранится отпечаток стула. Дело в том, что ноцицепторы были сдавлены, пока вы сидели, и перестали передавать сигналы. У вас сохранилось ощущение, что вы продолжаете сидеть, хотя уже встали. Если долго смотреть на горящую лампочку, то на сетчатке останется отпечаток, поскольку нервные клетки приспособились к свету.

Адаптация делает невосприимчивым к часто повторяющимся явлениям, они больше не воспринимаются чувствами и сознанием. А главная цель рекламы — производить впечатление, хотя ей свойственно повторяться (потому что предложение превышает спрос на большинство товаров). Это противоречие приводит маркетинг к настоящей гонке вооружения ради захвата внимания. Заурядные рекламные кампании не в состоянии создать уникальный «двигатель торговли», лишь редкие профессионалы с успехом идут наперекор общей тенденции.

Проблема разработки уникального рекламного продукта была сформулирована и экспериментально изучена такими профессионалами, как Сет Годин, который внятно написал об этом в своей книге[201]. Так же убедительна и понятна была легендарная реклама «Эппл» первого компьютера «Макинтош» в 1984 году, ее также изучают во всех школах маркетинга. Она поразительно отличалась от любой рекламной продукции, поскольку впервые ее целью были размышление, юмор и глубина.

Режиссером рекламного ролика был Ридли Скотт, уже прославившийся своим фильмом «Бегущий по лезвию». Он игнорировал почти все правила Мэдисон-авеню, поэтому ролик был встречен с некоторым скептицизмом большинством рекламщиков. Его воздействие было основано на оригинальности, именно это способствовало признанию самого дорогого бренда в мире. В ролике граждане антиутопии маршируют в ногу, как герои фильма «Метрополис» Фрица Ланга, в ритме механической речи Большого Брата с экрана огромного телевизора. И тут появляется Аня Мэйджор[202], полная противоположность серому и пыльному окружению. Она кидает молот в экран и разбивает его. Появляются титры: «24 января „Эппл“ представляет „Макинтош“, и вы узнаете, почему 1984 год не будет таким, как „1984“».

Этот ролик разрушил все нормы, даже не представив рекламируемый продукт. Он не был назойливым, в нем не было ни лозунгов, ни набивших оскомину припевов. Подразумеваемая ассоциация не вписывалась в поведенческие рамки. Наоборот, реклама призывала к размышлению, и это было тем более неожиданно, что в США читали роман Оруэлла «1984» намного меньше людей, чем следили за Суперкубком по американскому футболу 1984 года. К успеху ее привела именно уникальность. К тому же она вывела на сцену самого телезрителя, в отупении сидящего перед экраном. И это сработало. Девушка разбивает экран, желая освободить телезрителя, и уже этим своим поступком сотрясает основы и суть рекламы, потому что не дает никакого традиционного для рекламы гипнотического посыла. Ролик произвел колоссальное впечатление своей неожиданностью и силой воздействия. Остерегаться дежавю — золотое правило в сфере взаимодействия.

Эволюция и культура заставили мозг игнорировать дежавю. А вот в разведке хороший агент должен быть неотличим от среды, в которой он работает под прикрытием.

Некоторая доза уже знакомого необходима, поскольку она способствует ослаблению критического ума. Хорошим подтверждением этому являются рекламные кампании перед выходом в свет новых серий «Звездных войн». Всем известно, что изображение оружия на афише увеличивает аудиторию, поскольку насилие и страх вызывают потрясение в сознании[203]. Реклама использовала технику одновременно простую и ожидаемую, чтобы отвлечься от дежавю. Главным инструментом эмоционального воздействия являлся световой меч, который был уже всем знаком. В сценарий первого продолжения были введены меч с двумя клинками и злобный персонаж Дарт Мол. На афишах ко второму продолжению, созданному через шестнадцать лет, фигурировал меч уже в форме креста. Слоган гласил: «Вы увидите лазерный меч Экскалибур»[204]. Таким простым способом зрителя заставили по-новому взглянуть на уже известный предмет при минимуме усилий, рисков и затрат. Успех рекламной кампании подтвердил правильность выбранной стратегии.

Нейроэргономика маркетинга мало изменилась со времен Платона. Человеческая душа — это повозка, которую тянут два коня: один из них представляет наши чувства (наше «повелевающее „Я“»), а другой — наше умение сдерживать себя (наше настоящее «Я»). Как правило, маркетинг обращается к «повелевающему „Я“», чему мы находим множество иллюстраций в природе, поведение капуцина — одна из них. В лабораторных условиях он демонстрирует такую любовь к сладкому, что готов до рвоты объедаться пастилой и потом снова и снова выпрашивать ее у экспериментатора. Это иллюстрация к требованию «Дай мне то, что я хочу», которое естественным образом сводится к формуле: «Дай мне то, в чем я нуждаюсь больше всего». В природе капуцины не имеют возможности объедаться сладостями, потому что они не растут на деревьях.

Одна из наименее благородных целей маркетинга — заставить мозг поверить в обратное, потому что в рекламе пастила на деревьях растет.

Часто приписывают Черчиллю эту цитату: «Не спорьте с обезьяной, когда шарманщик находится в той же комнате». Обезьяна — это наше «повелевающее „Я“», а шарманщик — наш разум, наше настоящее «Я». Как правило, маркетинг делает все от него зависящее, чтобы активизировать «Дай мне то, что я хочу», стараясь заглушить слабый голос, который униженно шепчет: «Дай мне то, в чем я нуждаюсь». Не пытайтесь в чем-то убедить «повелевающее „Я“», когда настоящее «Я» находится в комнате, — таков девиз современного маркетинга.

Отсюда и шумиха, вызванная главой TF1 господином Патриком Ле Леем[205], заявившим, что его канал продает свободное время человеческого мозга. Это циничная, но абсолютно верная с точки зрения нейроэргономики формулировка. Кстати, это бизнес-модель не только TF1, но также и «Гугл», и его дочернего сайта Youtube.

Я часто вспоминаю реплику из фильма Жюльена дю Вивье «Пепе ле Моко» с Жаном Габеном в главной роли. Бандиты никак не могут договориться со скупщиком краденого о цене украденных драгоценностей. Самому нетерпеливому из них Пепе говорит: «Оставь его, пусть он подумает!» А другой возражает: «Чем больше он будет думать, тем больше мы потеряем!» Это является основой маркетинга: покупка исключает долгое обдумывание, все нужно решать быстро, эмоционально, и главное, нужно отключить «Дай мне то, что мне нужно», а слушать только «Дай мне то, что я хочу!» Нет ничего хуже для продавца, чем услышать: «Хорошо, я подумаю». Современный маркетинг питает наше эго со всеми неприятными для общества последствиями.

«Дай мне то, что я хочу» против «дай мне то, в чем я больше всего нуждаюсь» — это основа мошенничества. Чтобы обвести кого-то вокруг пальца, следует дать ему желаемое, но никогда даже не заикаться о его подлинных нуждах. Один из успешных видов жульничества — сетевой маркетинг: я предлагаю вам стать продавцом в моем предприятии. Вы входите в систему за 100 евро, а я обещаю вам тысячу евро, если вы наймете еще двадцать таких же продавцов. Ослепленный мечтой вот-вот стать богатым, вы не обратите внимания на последнее условие.

Так называемые пирамиды Понци растут ускоренными темпами в Азии с ее гигантским населением. Громадные состояния сколотили предприятия, распространяющие пищевые добавки (таблетки или витамины) по системе сетевого маркетинга. Они рекрутируют продавцов среди абсолютно нормальных людей, а как оправдание пирамиды используют собственную продукцию. Эта концепция близка и хорошо знакома разным манипуляторам. Они знают, что, прежде чем попросить что-то, имеющее денежное выражение, следует сначала попросить что-то, не имеющее цены. Вы собираетесь проехаться на метро, но у вас нет денег на билет? И хотите, чтобы незнакомец вам его купил? Спросите у него, сколько времени, и у вас будет больше шансов получить желаемое[206].

Любое мошенничество начинается с того, что жертве дают нечто очень ей желаемое. Как говорят суфии: «Приманка всегда на виду, а ловушка всегда скрыта». В басне про охотника на обезьян он бросил вишенку на дно бутылки. Обезьяна опускает руку в бутылку, сжимает ягоду и не может теперь вытащить лапу. Вишенка и есть приманка. Охотник ловит обезьяну, освобождает ее лапу из плена и идет за следующей обезьяной.

Вишенка — это мираж, к которому так страстно стремится наше эго. Обман воздействует на эго, позволяя лучше себя узнать, выявить свою тревожность, свои детские желания и собственные фантазии. Ложные пророки, ложные боги и гуру, продавцы эзотерического туризма выстраивают вокруг нас миры в соответствии с нашими запросами, чьими заложниками мы и становимся. Любой хороший мошенник знает лучше вас, чего вы хотите, он заставляет поверить, что он как никто вас понимает. Это еще больше увеличивает уровень вашей к нему привязанности. Чем больше вязнешь в этой ловушке, тем труднее будет из нее выбраться, потому что, чем выше цена истины, тем труднее будет ее понять. Это является главным козырем любого обмана.

Если вы уже вложили тысячи долларов в пророчества лжеца или пирамиду Понци, то ваше подсознание не захочет уже никогда сталкиваться с реальностью, а вы станете самым строгим надзирателем своего порабощенного мозга.

На самом деле пирамиды Понци — это детские игры по сравнению со структурами нашей «демократии», новояз[207] которой покоится на искусстве обещать людям выдать то, что они хотят, а не дать им действительно нужное. Я еще никогда не встречал политика, который имел бы смелость сказать на митинге именно то, что должны услышать избиратели. Толпы голосующих граждан ведут себя как большие дети, которые ждут от своих лидеров отеческого покровительства. Они хотят, чтобы их проблемы решал за них политический класс, хотя они вполне могли бы все сделать сами. Коллективной зрелости у них как у ребенка. Я пришел к твердой убежденности, что толпы голосующих получают нездоровое удовольствие от собственного инфантилизма. Это цинично связывает нейроэргономику политики с мошенничеством.

Сознание имеет свои ограничения, свои слепые углы, мало степеней свободы и множество погрешностей в восприятии информации и способности выставлять оценки. Когда вы судите о политической ситуации, об иммиграции или безработице, о внутренней или внешней политике, постарайтесь не забыть, что вы используете умственное пространство, которое было раза четыре искажено.

Первый информационный перекос: то, что мы называем фактом, является всего лишь воспоминанием. Все предпочитают помнить то, что укрепляет наши верования. Естественно, что мозг наполняет умственную жизнь явлениями и объектами, которые придают уверенности и морально нас поддерживают, отбрасывая неприятные. Факт в нашем уме — это уже искаженная реальность.

Мозгу нравится, когда его верования находят подтверждение. Когда он сформировал свое представление о мире и получил подкрепление, в нем образуется мощная волна дофаминергического вознаграждения[208]. Теперь понятно, почему закрепление наших верований может вылиться в порочную зависимость. Наш мозг пристрастен также из-за стигмергии[209], глубина и регулярность которой соответствуют уровню удовольствия, которое мы получаем. Он поощряет образование пристрастных воспоминаний, которые придают сил и веры в себя, а заодно и отказ от неприятных воспоминаний.

Второй информационный перекос: эти воспоминания не просто пристрастны, они даже не вызывают доверия.

Третий информационный перекос: все, чем мы питаем свою умственную жизнь, было уже пристрастно просеяно средствами массовой информации (СМИ).

И, наконец, четвертый информационный перекос: применение принципа «превосходства жизни над обедом» — это плохая новость для мозга, а не хорошая. В ледниковый период приятной новостью была пища и возможность продолжить потомство. Плохой была смерть. Мозг приучился больше придавать значение опасности, чем хорошим новостям. То есть Танатос главенствует над Эросом, а Эрос превосходит любую эмоцию (не говоря о таких пустяках, как прибытие поезда по расписанию).

В сфере информации перекос означает, что гораздо легче сделать сенсацией плохую новость, чем хорошую, а падающее дерево производит намного больше шума, чем медленно растущий лес. Например, возьмем иммиграцию. Любой мигрант редко слышит о себе что-то хорошее. Никого не интересует нормальный, честный, включенный в общество приезжий. Чтобы о нем заговорили, ему нужно совершить нечто сравнимое с подвигом, но и тогда это произведет меньшее впечатление, чем какой-то проступок. В наши СМИ легче попадет негатив, потому что мозг придает ему гораздо больше значения.

Пройдя через пристрастность медийных средств и нашей реакции на новое, реальность сильно деформируется, причем мы не отдаем себе в этом отчета.

Когда политик в ходе выборной кампании, полемист или простой избиратель проводит дебаты на основе своих воспоминаний, он делает четыре ошибки.

Философ Ален де Боттон недавно сравнил информационные программы с религиозными ритуалами, и это правда, что восьмичасовые вечерние или утренние новости имеют огромное ритуальное значение. Я даже думаю, что бо́льшая часть зрителей спешит по утрам к телевизору не ради самих новостей, а ради эмоциональной встряски. Мы слушаем и смотрим новости, чтобы получить очередную дозу эмоций, которыми в ближайшее время поделимся с подобными себе. СМИ также являются мощнейшим источником конформизма. Существует эмоциональное заражение Фейсбуком и другими сетями, которые посещают сотни тысяч пользователей: если одному из них попадет в руки негатив, он не преминет тут же им поделиться, причем в сети его отрицательный характер только усилится. С положительными новостями все происходит ровно наоборот[212].

Хотя это манипулирование было вполне легальным, оно произвело большое возмущение[213], потому что зрители новостных программ осознали свою уязвимость, отсутствие свободы выбора и полный произвол со стороны телевизионщиков.

Нам кажется, что мы сами выбираем информацию и делаем на ее основе разумные выводы, но на самом деле ничего такого не происходит. Слово «выбор» почти бессмысленно, когда нас принуждают выбирать[214]. Выражение «свободомыслие» также лишено какого-либо смысла, потому что на мышление тоже всегда что-нибудь да влияет. Так называемый «объективный факт» — тоже полная бессмыслица, поскольку фактов не существует, а есть только надежды. Это касается даже научных экспериментов, так как любой опыт — это угол зрения, ограниченный реальностью. Именно поэтому Ричард Фрэнсис Бёртон написал, что факт — это «самое ленивое из всех суеверий». Если говорить о фактах, то только в рамках экспериментальных, исторических и других контекстов.

Красота в пропорциях. Это утверждение лежит в основе понятия перспективы, ставшего одним из самых больших открытий гуманистического периода. Если человеческое тело может быть идеализировано, как на рисунке «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи, то почему нельзя хотя бы помечтать о психической жизни с идеальными пропорциями? Совсем не обязательно, чтобы все люди осуществили этот идеал, потому что священной особенностью человечества является разнообразие[220].

Главная характеристика Витрувианского человека — это нагота. Он не одет, не сидит на коне и не держит ничего в руках. Это важное замечание, потому что идеальное тело в эпоху Возрождения в представлении Леонардо ничем не дополнялось. Потому что любая прибавка выполняет какую-то функцию, превращает человека в механизм и нарушает его пропорции. Именно поэтому мы не спим с какими-то инструментами. У солдат оружие является частью тела, поэтому в армии они даже по ночам не выпускают его из рук, но сразу же бросают эту привычку, как только возвращаются домой.

Никакое дополнение тела (за исключением медицинских штифтов или трансплантатов) не обязано следовать за нами повсюду, и то же самое можно сказать о расширении сознания. Оно не будет сопровождать нас по жизни и не в любом месте и не при любых обстоятельствах окажется действенным. Об этом говорит суфийская пословица: «Осел, который довез тебя до двери, не поможет войти в твой дом». Солдат быстро избавляется от своей привычки, а как насчет мозга? Способен ли он отбросить навязанные психические схемы?

Для решения вопроса о расширения сознания нужна мудрость. Как известно, у некоторых меланезийских народов развит культ карго. У них появились определенные ритуалы, призывающие к доставке чудесных вещей на остров, как это было во время Второй мировой войны на Тихом океане. Представьте себе, что на островок впервые в вашей жизни приземляется огромный грузовой самолет. Все племя в восторге от этого летающего объекта, шумного и заполненного сокровищами: банки с апельсиновым соком, сигареты, тушенка, солдатское обмундирование, оружие. Самолет потом здесь и бросили, но уже много десятилетий вокруг него танцуют аборигены. Вполне возможно, что у некоторых членов племени возникла идея что-то в нем изменить, укоротить винты или крылья, так что он уже никогда не взлетит[221].

Мозг очень похож на этот самолет. Мы не можем им управлять, потому что знаем о нем не больше, чем аборигены — о самолете ВВС США. Его невозможно переделать или изменить, но нам почему-то хочется его усовершенствовать. Гибель множества людей в Первую мировую войну действительно привела к бурному развитию восстановительной медицины, но все же надо найти менее жестокие методы, чтобы окончательно разобраться в строении мозга.

Автослесарь хорошо знает, что не следует разбирать и улучшать механизм, который потом не сумеешь снова собрать. Собирающиеся развивать мозг при помощи каких-то имплантов, очевидно, не знакомы с этим принципом. С химической модификацией то же самое.

Я считаю, что прописывать риталин[222] детям для повышения их внимания на уроках — это гигантская ошибка, потому что так лечат здоровых, а нужно вылечить школу. Мы все больше и больше заботимся о школе, а не об ученике. Риталин — это один из ноотропных[223] препаратов, которыми сегодня злоупотребляют как «академическим допингом». Даже если скоро всем в обязательном порядке будут давать допинг, надо делать ставку на здоровых учеников, а не принимающих ноотропы. В мозге и так есть эндоканнабиноиды[224], которые гораздо эффективнее любых препаратов.

Если человек пытается расширить свои возможности ради получения высокой оценки, если он готов для этого измениться, то потерян для общества, так как становится рабом. Конформизм овладел нашим разумом, поступками, действиями, голосами и намерениями, а если он начнет физически или химически воздействовать на мозг для его изменения, то будущее всего человечества окажется под вопросом. А сам преобразованный человек рискует потерять свою естественность.

Необходимо изменить процесс расширения человеческих функций, и это развитие должно идти не снаружи внутрь, а изнутри наружу. Нужно увеличить малое до большого, а большое не должно подстраиваться под малое. Не следует расширять мозг ради высоких отметок. Нельзя превращать человека в товар. Но если с помощью мозга расширять реальность, то можно значительно обогатить наш мир.

Я боюсь человека, созданного ради выполнения функции. Однако именно эту задачу ставит перед собой нейроэргономика в варианте трансгуманизма[225] или создания человека расширенного. Если увеличение его возможностей будет идти только в одном направлении, то мы получим человека несоразмерного и непропорционального. В этом случае возникнет деформация в геометрическом смысле слова, мы получим совсем другое существо. Мы должны воспользоваться уроком бесчеловечного и жестокого прошлого столетия и этого не допустить. Идеальное, основанное на здравом смысле расширение увеличит возможности человека, сохранив его нерушимые пропорции.

Любой способ передачи информации и любой ее носитель — всего лишь проекция какой-либо функции психической жизни. Например, письменность повысила емкость рабочей памяти. Математик расширяет свою психическую жизнь, делая записи и сохраняя в сознании нить размышлений. Он «складирует» столько промежуточных переменных, сколько его память никогда бы не вместила. Письменность была революционным открытием, но она ознаменовала лишь самые первые робкие шаги в развитии наших способностей. Если мы сможем еще качественнее систематизировать проекции своей психической жизни, то это создаст самые лучшие средства информации.

Научный организатор Манхэттенского проекта инженер Вэнивар Буш выдвинул в период Второй мировой войны гуманистическую идею, в основе которой лежал принцип расширения нашей умственной жизни. «Как мы можем мыслить»[235] — эту короткую фразу в наши дни считают манифестом гипертекста, потому что за ней скрываются возможности непосредственного и моментального доступа к значению неизвестных слов и понятий, что в разы ускоряет психическую жизнь. Эта его идея, кстати, реализована во Всемирной паутине, основанной на технологии гипертекста.

Используя метод расстановки по известным точкам, спортсмены-мнемонисты связывают не только букву со словом, но и место с идеей[236]. Эта методика гиперписьменности[237] могла бы создать новый инструмент, с помощью которого можно было бы проецировать пространственную память точно так же, как письменность способствует проекции рабочей памяти.

Письменность состоит из довольно произвольных ассоциаций, что повлекло за собой появление графем (букв), фонем (звуков) и ноэм (идей). Я говорю о «довольно произвольных ассоциациях», потому что в их основе лежит некая геометрия чувств, что подтверждается эффектом «Буба-Кики». Если испытуемым показать две геометрические фигуры, одна из которых остроконечная, а другая изогнутая, то люди любого происхождения чаще сопоставляют округлую фигуру со словом «Буба», а остроконечную — со словом «Кики».

Далее, буква «А» напоминает перевернутую голову быка. Первоначально эта буква демонстрировала ассоциацию графема-ноэма (буква, ассоциированная с идеей), и только потом она стала обозначать одну из самых простых фонем (звуков) «ах». Нейронные корреляты графем и фонем сегодня уже очень хорошо изучены, механизмы функционирования письменности тоже понятны. Нейронные корреляты локем (представлений о местности) также хорошо известны, значит, не должно быть проблем и с пониманием гиперписьменности с ее нейронами места и координатными нейронами, за открытие которых в 2014 году была вручена Нобелевская премия.

Гиперписьменностью станут, скорее всего, произвольные ассоциации между графемами, локемами и ноэмами, призванные определить в пространстве и зафиксировать мысль. Мой вариант был назван в честь минойского линейного письма А «изогнутым А». Для этой формы письменности я избрал кривую, которая позволяет увеличивать масштаб изображения (например, при использовании планшетов) и сводит к минимуму дрожание руки, поскольку кривые линии наиболее естественны для письма. Голова быка стала прототипом графемы минойского письма, а я выбрал реку как прототип места, потому что ее легко изобразить. Кроме того, письменность зародилась в Месопотамии — в Междуречье.

Вначале стилизованная графема реки выглядела как кривая Безье, дополненная рукавами, которые населены ноэмами (черные точки), как деревни по берегам рек.

Затем я выбрал более извилистую линию…

…и обогатил ее еще большим количеством рукавов.

В этой последней версии слева представлены более 500 ноэм.

Гиперписьменность делает свои первые шаги, и кто знает, сможем ли мы однажды проецировать все функции нашей психической жизни? Изобретение письменности было началом формирования человеческой истории, а теперь мы вправе надеяться на появление «гиперистории», следуя логике появления новых приемов и способов, скрываемых от нас мозгом. Это гуманистическое развитие науки, потому что во главу угла здесь ставится принцип «познай самого себя». Первое Возрождение выработало свое «искусство запоминания», то есть свой метод мест, воплощенный в рисунках, разработанных для лучшей фиксации идей. Следующие квадраты взяты из книги «Тень идей» Джордано Бруно, который охотно использовал геометрию для графического пояснения своих идей, причем задолго до появления Mind Maps — карты мыслей[238], над разработкой которой мы бьемся и по сей день.

Изучение этих форм и их упрощение для понимания самой широкой публикой вдохновили меня на создание новой матрицы, которую я представил компании Prezi[239] в Сан-Франциско. Ее цель — пространственное изображение идей. В этом искусстве запоминания, овладеть которым можно на трехдневных курсах, каждый шарик представляет совокупность образов и идей, пространственное изображение которых облегчает их запоминание.

Антихрупкость[240]

Как совершенно правильно отметил французский философ и писатель Мишель Серр, новые способы передачи информации должны сделать из нас «цефалофоров», то есть людей, ставящих во главу угла интеллект, что очень обогатит человечество.

Всемирная паутина сейчас все еще «олигорама»[241], потому что современные поисковые системы могут отыскать только крошечную часть информации. Но только представьте себе, каким может быть новое программное обеспечение, открывающее перед нами колоссальную панораму знаний и позволяющее максимально улучшить связь между знанием и его распространением.

Короче говоря, «Как мы можем мыслить» — это только начало…

Есть течение, которое красной нитью пройдет через весь XXI век: это биомиметизм[257]. Оно охватывает философию, науку, технику, политику, экономику, прикладные искусства и несет в себе одно-единственное послание: природа — это библиотека, читайте ее содержимое, а не сжигайте дотла. Своими корнями оно уходит в традицию, уже известную в эпоху Возрождения[258] и зародившуюся во времена Сократа и его последователей: Аристотель относил мудрость к изучению природы.

Биолог Жанин Бениус является матерью современного биомиметизма как научного направления, охватывающего технологии биомиметики, бионики, биоинспирации[259], а «экономический» биомиметизм, кроме того, вдохновил на создание таких течений, как «Синяя экономика» (Гюнтер Паули), «Циркулярная экономика» (Элен МакАртур) и «От колыбели до колыбели» (Уолтер Стахель, Майкл Браунгарт, Уильям Макдонах и др.) Во всех этих случаях лозунг один: «Не природа должна производить как наши заводы, а наши заводы должны подстраиваться под природу». И не только потому, что с моральной точки зрения это лучшее, что мы можем сделать, но и потому, что такой подход более выгоден и экономичен как для индивидуума, так и для общества в целом.

По своей сути эта книга является манифестом не нейроэргономики, а нейромиметизма. Так как нейроэргономика, как и любая другая наука, безразлична к морали, ее можно использовать как во зло, так и во благо. Чтобы понять, куда может завести любая технология, идет ли речь о ядерной физике, искусственном интеллекте, нанотехнологиях, биотехнологиях или нейротехнологиях, следует задать себе всего лишь один вопрос: «Кто кому служит?» Если технология служит человечеству, то все в порядке. А если человечество служит технологии, то нет ничего хуже.

Есть хорошие книги по нейроэргономике, например эссе Парасурамана, озаглавленное «Нейроэргономика: мозг за работой»[260] или книга «Нейроэргономика: человеческий фактор и эргономика в свете когнитивных нейронаук» Эдди Джонсона и Роберта Проктора[261]. Но ни одна из них не ставит вопрос: «Почему?» Любая технология не имеет никакого смысла без этого «почему?». Если нейроэргономика реализует высшие достижения мозга, то зачем она это делает?

Мои нервы созданы не для того, чтобы их торопили, жгли, эксплуатировали. А нейроэргономика была задумана не для того, чтобы вытягивать все соки из наших мозгов. А как далеко мы в этом зашли? Поговаривают, что сегодня уже появились консультанты по продаже этих «соков». Нейроэргономика служит для того, чтобы мы знали о своем мозге, обладающем определенной формой, как руки или спина. Точно так же, как некоторые тяжелые и повторяющиеся виды работ могут вызвать межпозвоночную грыжу, синдром запястного канала или сколиоз, так и некоторые виды психической деятельности, состояние окружающей среды, чрезмерное давление могут его повредить. На этой земле любой должен иметь возможность бороться с выкручиванием мозга — это его священное и основополагающее право.

Я написал эту книгу преследуя одну-единственную цель — чтобы каждый в любое время дня и ночи мог ее процитировать, как цитируют, например, Конституцию, чтобы напомнить основные права, и торжественно заявить: «Мой мозг, мои нервы священны, и они не обязаны обслуживать вашу систему, это ваша система призвана обслуживать мои нервы». Если в эпоху Возрождения понемногу и несмело вынашивалась идея, что человеческое существо — это нечто священное, то сегодня нам предстоит напомнить, что человеческая нервная система сакральна. И у меня нет более ясного призыва: никто, ни один человек, никакая организация не вправе разрушать ваши нервы. Но чтобы отстаивать свои нейроправа, надо понимать, что собой представляют нейроны и мозг в целом.

Всеми авраамическими и многими другими религиями принимается сура из Корана: «Кто спасет одного человека, спасет все человечество»[262]. Я дополню: кто спасет хотя бы один нерв, спасет нервную систему всего человечества. Это многого стоит и для каждого человека, и для группы людей, потому что мы не в состоянии оценить тот колоссальный вред, который может причинить человек с издерганными нервами. Вся нейрофизиология сейчас в огне, и длительное воздействие больших доз кортизола, адреналина или норадреналина может разжечь пожар во всем обществе.

Я вспоминаю о заключенном американской тюрьмы в Ливингстоуне Артуро Диазе, которого в 2013 году казнили за убийство с особой жестокостью, как у средневековых крестоносцев, обуреваемых жаждой крови. Моя бабушка и мой двоюродный брат переписывались с ним по программе общения с заключенными и попросили меня написать письмо губернатору Техаса Рику Перри с просьбой о замене смертной казни на пожизненное заключение. Отношение христианских общин к смертной казни в США отличается от Европы. Так называемые консервативные христиане, электоральное большинство Перри, открыто высказывались за смертную казнь, а моя бабушка, как и большинство ревностных христиан Франции, воспитанных в духе «Последний день приговоренного к смерти» Виктора Гюго, продолжала надеяться на всеобщую отмену смертной казни.

Приступив к письму, я постарался углубиться в так называемую «нейрохронологию» этого Артуро Диаза, и это погрузило меня в мрачное отчаяние, от которого кровь стыла в жилах.

Представьте себе ствол дерева. На срезе мы видим годовые кольца, которые несут информацию о климатических условиях каждого сезона. У наших нервов также есть свои кольца с отпечатками каждого события, каждого нанесенного нам удара, каждого страха, презрения, каждого прощения и терпения, каждой ненависти и сострадания, проявленных к нам. Никто не рождается с настолько неустойчивой нервной системой, что готов убить своего ближнего. Шаткость психики формируется под влиянием негативных событий, она — результат контактов с другими субъектами с такой же психикой. Сформировалось два типа людей: одни устойчивы и ни при каких обстоятельствах не теряют самообладания (Ганди, Мандела, Мартин Лютер Кинг), а другие вспыхивают как спичка.

Изучая нейрохронологию Диаза, я увидел, сколько зарубок жизнь оставила в его сердце, сколько глубоких душевных ран он перенес. Этот человек больше не мог сдерживаться и управлять своей болью, она стала руководить его поступками. Бывают моменты, когда из-за страданий и тревоги нервы начинают управлять нами. Тогда каждое мгновение становится моментом выживания. Человек с поврежденной страхом, презрением, насилием психикой становится крайне опасным. Вероятно, он убьет всего лишь одного человека (может быть, и самого себя) или будет погружен в бездну такой мрачной страстью, что заразит ею массы, которые вознесут его на вершину, чтобы он на совершенно законных основаниях принялся истреблять миллионы.

Люди с обнаженными остатками нервов обычно пребывают в больницах и тюрьмах, но некоторым удается добраться до ответственных постов и управлять нашей судьбой. Уже доказано, что из-за опошления сочувствия, доброты, благородства и прославления эгоизма, жестокости и тщеславия в некоторых сферах предпочитают психопатов. Каждому понятно, насколько ограничен в своих движениях человек со скрюченной болью спиной. А теперь представьте себе, насколько недоступны благие помыслы и благоразумие человеку с измученным мозгом.

Выжимая людям мозги, как выкручивают руки, наша система производит нейроинвалидов. Их непригодность не бросается в глаза и часто рядится в добродетель, но наступает момент, когда она причиняет людям горе и страдания. Этот сумбур нервов длится столетиями, но у нас всегда есть выбор — от довольно легкого до легендарно трудного: даже одна нота, сыгранная нами, окажет влияние на все человечество.

В мрачной истории Артуро Диаза слышатся отзвуки насилия и сострадания, которые поселились в наших душах начиная со Средневековья, а может быть, и с первых дней человечества, когда сыновья и отцы дрались, оскорбляли, унижали и действовали друг другу на нервы всеми возможными способами. Это продолжается и по сей день, и даже когда вы читаете эти строки, кто-то тиранит своего ближнего. Обнаженные нервы тех и других продолжают резко звучать; их много, очень много этих нейроинвалидов, не отдающих себе отчета в своей неполноценности.

Эту нейроинвалидность трудно заметить нашим примитивным зрением. Мы видим руку или спину и можем до них дотронуться, нам известны все способы их функционирования, мы осознаем размер их пяди и возможности. Однако нам потребовались многие тысячелетия, чтобы осознать и понять телесную эргономику даже обычных рук, которые мы видим перед собой со дня появления человечества. Нейрон был открыт всего полтора века назад, так что можно представить себе тот путь, который нужно еще пройти, чтобы осознать и понять нейронную эргономику.

Если представить себе человечество в образе столетнего старца, то год был бы эквивалентен четырем часам его жизни. Битва под Сталинградом прошла лишь десять дней назад, поэтому можно сказать, что всего лишь десять дней назад человечество без зазрения совести перемололо тысячи тонн своей собственной плоти с решимостью и эффективностью промышленного производства. Получается, что мы до сих пор не осознали собственной святости. Думаю, человек имеет более чем веские причины, чтобы наслаждаться жизнью, а не мерзнуть в траншеях в качестве пушечного мяса. Остается надеяться, что потребуется не больше дня, чтобы осознать это.

Человек никогда не сможет воссоздать природу, он даже не может создать одну-единственную живую клетку. Он уничтожает окружающий мир, потому что ничего в нем не понимает и не разбирается. Это свидетельствует о его нездоровье и незрелости: истребляя сегодня то, что поймем завтра, мы своими руками разрушаем будущее. Именно этим мы и занимаемся по отношению к окружающей среде и к нашей внутренней природе: мы приносим в жертву новому индустриальному богу свои плоть и кровь, и главное, свой мозг. В этом смысле есть прямая связь между биомиметизмом, который изучает, сохраняет и вдохновляется природой, и нейромиметизмом, который ставит перед собой те же задачи, только по отношению к нервной системе.

Искусство осторожного отношения к будущему — это метод долгосрочного развития, которое находится на пересечении экономического, социального и экологического прогресса. Как мы уже видели, нейроэргономика может многое сказать по поводу экономической и социальной эволюции, так как она является неотъемлемой частью этого процесса. Нейромиметизм исключает грубое вторжение в будущее и не позволит его растоптать, а также поможет освободиться от самих себя, ибо мы не сможем уважать окружающую среду, если не признаем священность собственной природы. Нервы никогда не были лишь волокнами с разбавленной морской водой, они — сама природа, вписанная в нас, ее отпечаток.

Человеческими руками не создано ничего, что могло бы подчинить мозг. Если кто-то и может требовать от него конформизма, так это природа, и только ей он может покориться. Наше тело и мозг адаптированы к ней и совсем не приспособлены к заводам, городам, супермаркетам, школам и офисам. Они могут подчиниться им на время (потому что вынуждены с ними сосуществовать), но никогда — на всю жизнь. Не существует лучшего нейроэргонома, чем природа. Поэтому неудивительно, что Будда, Аристотель, Леонардо да Винчи или Франциск Ассизский сделали ее своим наставником.

Сегодня важно восстановить контроль над собственными нервами, и в освобождении через нейрон проявятся лучшие качества нейромудрости. Нейроны на самом деле драгоценнее и священнее скрипки Страдивари и способны порождать мелодии в более широком диапазоне. Но никто не имеет права касаться их без разрешения, струны нашей души принадлежат только нам, и чем больше будет наше владычество над ними, тем бо́льшую свободу мы обретем.

Мы ошибаемся, что надо выбирать между производством и охраной природы. Отдавшись во власть промышленной революции и экономики, мы якобы изменили природе. Но сама природа никогда ей не изменяла, а если такое и случалось, то об этом мало кто знает. На протяжении последних трехсот лет экономика была плохой подругой окружающей среде, но окончательно расстаться с ней не решилась, иначе не смогла бы вернуться в дом своих родителей. Экономике предстоит научиться ее уважать, и она от этого только выиграет. В XXI веке экономика и природа пойдут по жизни рука об руку, эта синергия оправдает административные заплатки последних десятилетий, которыми пытались прикрыть трудные отношения этой неразлучной пары.

Экономист и бизнесмен Гюнтер Паули говорит: «Все хорошее для вас и для природы — дорого, все плохое для вас и природы — дешево, но кто же это придумал?»

То же самое относится к нашему образованию: все, что приятно для мозга, — дорого. Дешево обучение грубое, ограничивающее, поддерживающее действующую систему элит, а обучение, учитывающее индивидуальные особенности ученика, основанное на наставничестве в противовес индустриальной педагогике, стоит очень дорого. Какой университет сегодня при одинаковой стоимости выберет сегодня студент из Сингапура: Пари-Сакле или Стэнфорд? Разумеется, Стэнфорд! Потому что он гораздо эргономичнее. Хотя ответ не столь очевиден, потому что французский университет не вводит своих студентов в долги, которые они будут выплачивать еще тридцать лет[264].

То, что хорошо для окружающей среды и нашего здоровья, не должно стоить дорого. Однако эта идея вступает в противоречие с самой системой. Нам еще с давних пор принялись внушать, что стремление к изобилию — это смертный грех, утопия, и этого невозможно добиться, не жертвуя природой. То же самое можно сказать и о нейровдохновении: все, что благоприятно воздействует на нервную систему, не должно стоить огромных денег. Но это вступает в противоречие с нашими способами и методами управления людскими ресурсами, очень часто приводящими к страданиям. Однако главное экономическое послание нейромиметизма говорит, что добившийся личностного расцвета человек всегда более продуктивен. Если применение этого принципа на практике неизбежно, как и сам миметизм, то его внедрение пройдет три этапа в сознании людей: сначала он покажется смешным, потом опасным и затем очевидным.

По своей сути нейромиметизм не несет в себе ничего нового, и если я предлагаю такие термины, как нейромиметизм, нейромиметика и нейромудрость, то лишь чтобы обозначить ими течение, науку и мудрость, которые существовали еще во времена Аристотеля. Но очевидное участие некоторых ученых в бесчеловечных акциях свидетельствует, что перед нами стоит очень важная задача: мы должны срочно покончить с жестокостью. Опасно приумножать инструменты и способы воздействия, используя для этих целей науку, если примитивны побудительные мотивы. Я не боюсь безоружного безумца, но сумасшедший с бритвой в руке внушает трепет.

Нейротехнологии постоянно прорываются в жизнь, и самый очевидный признак этого — их переход из военной сферы в гражданскую. Сейчас этот феномен пока еще мало известен широкой публике, но скоро станет очевидностью. Пройдя окончательную обкатку и став хорошо доступными, нейротехнологии создадут значительно больше рабочих мест, чем все биотехнологии, вместе взятые.

Нам еще предстоит открыть рычаг, блок и колесо. Наверняка существуют способы расширить действие сознания. Пока они неизвестны, но нет никаких сомнений, что в будущем станут неотъемлемой частью нашего способа мыслить.

Возьмем, к примеру, электроэнцефалограмму. В недалеком будущем она станет личным инструментом каждого. В обществе, где столь широко распространены нарушения сна, вызванные гиперкортизолемией, а также световыми и шумовыми загрязнениями среды, все еще очень трудно сделать сомнографию. Но, может быть, скоро и с этим будет покончено. Так как волна «Пост-пост-ПК»[265] все больше и больше приближает информатику к нашему телу, к нашей коже, любой человек уже сейчас может протестировать содержание органических загрязнителей в своем рационе или измерить уровень сна, не дожидаясь по полгода визита в «Hôtel-Dieu»[266]. К сожалению, более доступный сбор медицинских показателей рискует обернуться воровством личных данных. Если их обнародование не очень беспокоит, то должен быть выбор: продать или оставить их у себя на правах личной собственности, учитывая рыночную стоимость.

Нельзя не отметить разработки дистанционного управления мозгом. В совокупности с экзоскелетом они помогут не только парализованным людям, но и всем страдающим «синдромом запертого человека»[267], так что люди смогут общаться и передвигаться без посторонней помощи. Поколения после 2020 года будут использовать дистанционное управление мозговыми волнами. Совсем маленькие дети уже в 2017 году обладают рефлексом изменения фокусного расстояния: они пытаются раздвигать пальцы рук, чтобы приблизить и рассмотреть обложку бумажного журнала, как на смартфоне. Вполне возможно, что дети после 2027 года будут в уме отдавать нейрокоманды (погасить свет, открыть дверь), даже если у них не будет при себе специальных приспособлений, настолько эти устройства изменят их образ жизни.

XXI столетие будет веком ноосферы. Тогда в результате благоприятного стечения обстоятельств у человека начнется эволюция мыслей и идей в их единстве простоты и сложности. Человечество изобрело технологии, которые изменили отношение к собственной кинесфере, и продолжает это делать, поскольку эта сфера все еще ограниченна, если не примитивна. Мы до сих пор неспособны путешествовать от одной планеты к другой, от одной галактики к другой. Параллельно мы начинаем применять на практике технологии, которые изменят наши отношения с ноосферой и заставят завтра увидеть все несовершенство и тривиальность сегодняшних достижений. Если термином «ноосфера» мы обязаны Пьеру Тейяру де Шардену, то у самой концепции было много предшественников: эту идею можно встретить у платоников и неоплатоников (Плотин, Ибн Араби), у Лейбница и Николы Теслы, который сделал нижеследующее знаменитое предсказание в 1926 году:

«Когда радио получит широкое распространение, вся земля превратится в огромный мозг, чем она, собственно говоря, и является, и любое событие, любая вещь будут всего лишь частицами всеобъемлющего ритма. Мы обретем способность общаться друг с другом моментально, не принимая в расчет расстояния между нами. И не только посредством этой связи, но и через телевидение и телефонию мы сможем видеть и слышать друг друга так же хорошо, как если бы мы находились друг напротив друга, хотя нас разделяют тысячи километров. Аппараты, которые сделают доступным все это, будут невероятно простыми и похожими на наши сегодняшние телефоны, так что человек сможет носить их в кармане своего пиджака»[268].

Адепт нейровдохновения должен постоянно держать в уме несколько вопросов: где границы моего познания? Какой объем знаний я могу постичь за один раз, а какой по частям? Какая последовательность наиболее эффективна? Под каким углом зрения мои мысли оказываются тяжкими и вызывающими переживания? И как следствие: в связи с чем они будут особенно неприятны собеседнику? Какие предложения были бы особенно нелюбезны моему эго, принимая во внимание все его особенности? Почему моему мышлению свойственна косность, почему оно не способно на новый поворот? Проявится ли это в других обстоятельствах или мне в принципе не дано об этом судить[270]? Если эпоха Возрождения все свое внимание и интерес перенесла на анатомию человеческого тела, которое она старалась изобразить как можно точнее, то нейрознания, к которым мы только начинаем прикасаться, должны повернуться в сторону анатомии психики. Это тоже далеко не новость, потому что очень многие люди на протяжении столетий проявляли глубокий интерес к форме человеческого духа.

Суфисты и буддисты посвящали этому вопросу целые трактаты и разработали замечательный инструмент — метрологию, то есть науку о количественных или, скорее, оценивающих измерениях.

К изучению формы тел нас подтолкнуло Возрождение, а изучение типов сознания будет иметь решающее значение в период нейровозрождения. Эта тема заинтересует искусство и науку, отметим только, что в некоторых литературных произведениях мы уже встречали тему нейроэргономичности форм.

Например, Патрик Модиано ссылается в своих романах на старинную мнемотехнику «метод мест», который сегодня подробно изучает нейронаука. А понимание и переживание субъективности, ассоциативной и эпизодической памяти у Пруста навели писателя Иохана Лехрера на мысль, что «Пруст был специалистом по нейронауке»[271]. Нейропсихология, несомненно, окажет большое влияние на творчество, об этом уже сейчас свидетельствуют кинофильмы, оп-арт (оптическое искусство) и даже информатика. Нам очень мало известно о возможностях, ритме и пропорциях нашего сознания, мы не заложили пока даже основ нейрометрики, но развивать ее нужно с умом.

Как и мышцы, наш мозг иссыхает в страданиях, но расцветает в работе. Еще древние греки идеализировали тело, а мы можем оздоровить нервную систему с помощью некоторых упражнений. «В здоровом теле здоровый дух» — этот идеал проявляется в свободе воли[272].

Природа взяла на себя ответственность за проверку мозга на прочность, и уже очень давно. Она подвергает мозг испытаниям, которые определяют его форму, она сурова с ним так же, как и с телом. Наши африканские предки охотятся, часами сидя в засаде, а это даже труднее, чем марафонский бег. В результате произошел отбор по склонности к потоотделению. Природа всегда испытывала нас на прочность, в том числе ограничивая рацион питания[273] и регулируя социальное взаимодействие, ритмы сна и бодрствования, восприятие, концепции пространства и времени, чисел и геометрии.

Раз существует культура тела, то должна быть и психическая культура, которая ставит перед собой всего одну цель: благополучие и счастье ощущать себя свободным. Подлинная физическая культура не считает тело простой грудой мышц, а делает его совершенным и освобожденным. Например, любой пожарный обо всем этом имеет очень четкое представление. Он понимает, что если не сможет взобраться на руках по фасаду здания, то не сможет потушить пожар, то есть выполнить свою миссию. Он недостаточно раскован, чтобы действовать эффективно.

Физическая культура призвана увеличить возможности кинесферы, то же самое можно сказать и о психической культуре. Священная обязанность школы как раз в том, чтобы раскрепостить мозг путем обучения. Поэтому нам предстоит поставить обучение на службу свободе, а никак не наоборот.

Для накачки мышц можно регулярно выполнять отдельные упражнения или заниматься каким-либо видом спорта, который мотивирует и при этом развлекает. Можно использовать тренажеры в спортзале или бегать в парке. Это относится и к умственным тренировкам. Как правило, мозг испытывает отвращение к задачам, если не понимает их предназначения; эволюционный отбор шел таким образом, чтобы человек не растрачивал силы на бесполезные действия. Самостоятельность мышления не может проявиться без права отклонять задачи, игнорировать цели и подавлять возможности. Это выглядит парадоксом, но «расширяющееся во все стороны познание» неавтономно.

Если самостоятельность предполагает подавление, то значит, она неотделима от незнания. Как ни странно, но выражение «я не знаю, следовательно, я существую» дает индивидууму возможность самоутвердиться, то есть отключиться от бесконечного «Всё». Эту тему обсуждали многие философы. Святой суфий Мансур аль-Халладж был казнен, потому что заявил при большом стечении народа: «Я — истина», то есть «Я — Бог». Он хотел сказать, что у него больше нет индивидуальности, она растворилась во Всеобъемлющей Вселенной, а он стал самим Богом. Для суфиев это одно из значений исламского символа полумесяца, который наблюдатель может трактовать как наложение двух кругов. Первый круг — это «Я», второй — всеобъемлющее «Всё».

Эта концепция представляет большой интерес для когнитивной науки, потому что познание и метапознание (или познание себя) основаны на незнании всего остального, а в основе всех систем мышления лежит незнание «Всего». Короче говоря, любое познание есть ограничение, что также является основой самостоятельности. Этот механизм включается, когда мозг хочет выяснить мотивы поступков, особенно при регулярно повторяющихся ситуациях.

Знание об этом не всегда обрабатывает интеллект, оно может быть и бессознательным и даже частичным, как при игре на компьютере. А вообще мозгу не нравятся однообразные виды деятельности, не требующие затрат умственной энергии. Им свойственно сковывать, а не развивать мышление. Нам гораздо больше нравится чтение хорошей книги или захватывающая игра, чем анализ бухгалтерских отчетов[274], потому что они погружают нас в неодинаковые психические состояния.

В нашем мозге существует постоянная борьба между эксплорацией (стремлением к исследованию) и эксплуатацией (использованием готового), между созданием нового и нормой. Эта борьба создает трудности при разработке самостоятельного искусственного интеллекта. Неудивительно, что для эволюции она составила одну из главных проблем. Может быть, мозг как раз и является ее лучшим решением. Именно поэтому он является источником вдохновения для программистов, разрабатывающих системы автономного принятия решений, например, в беспилотных автомобилях. Эта борьба присутствует и в стандартном образовании, которое предпочитает готовое, потому что оно может быть оценено, и пренебрегает исследованием, которое невозможно оценить в классном кабинете.

Если окружающие нас предметы без умолку твердят: «Ты можешь меня взять за это или обхватить с этой стороны…», то насчет знаний или умственных задач все выглядит гораздо сложнее. Главной целью нейроэргономики как раз является выяснение, как охватить корой головного мозга ту или иную идею, поскольку ее невозможно увидеть, и тем более найти ее рукоятку. В этом заключается вся сложность метапознания: мы не знаем, что знаем все то, что мы знаем.

Знание того, что мы знаем, дорого обходится мозгу. Впрочем, эту цену снижает фильтр фронтальной коры, который выстраивает более или менее надежную модель представленной задачи с учетом возможности ее выполнения. Именно его безмолвный шепот мы слышим: «Ты уверен, что можешь это сделать?» — и мы начинаем сомневаться в себе. Сомнение вступает в игру, когда нам кажется, что чего-то не знаем, хотя на самом деле мы это прекрасно знаем. Таким образом, метапознание проявляет себя не только в случаях «знать, что знаю», но и «знать как», «знать почему». Что? Как? Почему? Где? Когда? Все это и многое другое является метаданными[275] знания, как метаданные цифровых фотографий — где, когда и как был сделан снимок. Если знание не всегда ими сопровождается, то лишь потому, чтобы не перегружать систему мышления, которой всегда надо выбирать между главным и второстепенным.

Существуют способы и методы, позволяющие охватить даже невидимые рукоятки идей. Соотнесение этих «психических поз» с задачами, которые мы решаем в обычной жизни, будь то деловые переговоры или беседа с другом, снятие конфликта или решение математической задачи, избавление от депрессии или бессонницы, наслаждение музыкой или вкусом изысканного блюда, — все эти ситуации показывают, что мозг занят активной деятельностью. Как мышцы проявляют синергию, чтобы точным движением разбить кирпич голой рукой или сыграть арпеджио, так и мозг может одинаково хорошо усваивать математические концепции и ощущать глубокие эмоции, слушая оперу.

К сожалению, человек не испытывает уважения к своим уникальным возможностям, которые ему кажутся чем-то само собой разумеющимися. Это верно и в отношении природы, и в отношении психики. Луч солнца, чистая вода, свежий воздух, весна, которая каждый год пробуждает все живое, работающий мозг… Мы совсем не ценим то, что получаем даром, как и наша незрелая и несовершенная экономика, которая не отличает стоимость от ценности, а ценность от редкости. Обычный воздух имеет для нас неоценимое значение, тем более что мы за него ничего не платим (пока). Так и мозг большинству из нас не стоил и копейки. Семь миллиардов мозгов на планете удалось убедить, что нерв не является уникальной драгоценностью. Но это неверно. В каждом из нас есть нечто неизмеримо высокое и драгоценное. Нейровозрождение одухотворяет его осознание, открывающее путь к освобождению.

Первое Возрождение появилось на стыке трех вторичных великих открытий, уже оставивших свой след в истории человечества: изобретение книгопечатания Гутенбергом (когда корейцы уже научились печатать книги); открытие Америки европейцами (причем Христофор Колумб не был первым европейцем, ступившим на американскую землю) и великие открытия в области анатомии (описание кровеносной системы и структуры глаза было заимствовано из античных источников арабской медициной, иногда с искажениями).

Сегодня мы являемся очевидцами трех столь же великих преобразований в науке и технике: интернет изменил мир гораздо больше, чем книгопечатание, а масштабы его влияния намного превосходят появление первой книги. Исследование космоса даст сто очков вперед наземным экспедициям эпохи Возрождения и вызывает безграничный энтузиазм: недавний призыв отправиться на Красную планету собрал более ста тысяч добровольцев, а предприниматель Илон Маск, которого сравнивают с величайшими умами Ренессанса, сказал следующее: «Я бы хотел умереть на Марсе… но не в момент посадки». В 2014 году мы получили свой новый адрес во Вселенной — Ланиакея («необъятные небеса» в переводе с гавайского языка). Так называется огромное скопление галактик, о которых мы почти ничего не знаем[276], но их открытие имеет почти то же значение, что и экспериментальное подтверждение гелиоцентрической системы Коперника. Космический аппарат «Кеплер» предоставил нам беспрецедентный объем информации о планетах, похожих на Землю. Полной неожиданностью оказалась находка огромных залежей гидролитов под земной корой: гигантского количества воды в кристаллах минерала рингвудита[277].

Кроме того, все большие открытия в анатомии имеют явное отношение к нейронауке.

Аристотель полагал, что одной из функций человеческого мозга является терморегуляция, и представлял его в виде радиатора. Надо сказать, что его предположение не столь уж глупо, если принять во внимание извилистость мозга (в нем много борозд с большой поверхностью) и обильное снабжение кровью: именно поэтому голова быстро мерзнет и обильно кровоточит при травме (хотя там нет ни одной крупной артерии). Впрочем, для некоторых людей мозг действительно служит лишь радиатором, но сегодняшние знания о нем в тысячи раз более детальны, чем у античных философов и врачей.

Накопление данных методом проб и ошибок началось еще в доисторическую эпоху. Затем древнеримский врач Скрибоний Ларгус начал применять электрических скатов для лечения мигрени, это ли не зачатки электрофизиологии? У нас есть доказательства проведения трепанации черепа в доисторическую эпоху, и нам достоверно известно о ритуальном употреблении психотропных препаратов. Это является одним из способов изучения мозга, но не утратило актуальности для шаманов. Данный вариант колдовства зародился среди многочисленных народов, которых раньше называли туранскими[278]. К ним относятся предки тунгусских народов Сибири, которые, возможно, заложили основу знахарских традиций обеих Америк. Все началось с употребления поганок и мухоморов, потом были открыты новые виды флоры и фауны, обнаружены психотропные эффекты и у других растений, например, у эхинокактуса Вильямса (Lophophora williasii), который был известен коренным народам задолго до его официальной классификации под этим названием в 1898 году. Стала известна также «лиана духов», из которой готовят галлюциногенный напиток аяуаска. Примитивные народы принимали психотропные препараты для просветления ради определенных целей, а не для удовольствий эзотерического туризма. Все это способствует продвижению научных исследований.

Фрэнсис Бэкон, которого часто называют отцом-основателем современного научного метода, рекомендовал экспериментально изучать структуру Вселенной. Но мы забыли, что он с глубоким уважением относился и к субъективизму, хотя современная нейронаука испытывает к нему почти органическое отвращение. Это ощущение глубокого презрения несколько смягчается замечательными работами Франциско Варелы по «нейрофеноменологии». Эта дисциплина использует переживаемый субъектом опыт для объяснения всего того, что происходит в его мозгу, в сочетании с внешними методами исследования[279]. Варела с коллегами по эксперименту применяли субъективные отчеты, чтобы накопить объективные, насколько можно считать, данные.

Другими словами, из-за субъективности мы не можем приобрести хоть малейшую информацию о мозге. В принципе, это нормально, поскольку естественная работа мозга нами не осознается. Мы умеем ходить, но не можем описать, как это делаем. Если танцуем, то также не понимаем, как это происходит. Дышим, говорим, думаем… но не знаем, как реализуем все эти действия. Нам неизвестен механизм появления суждений, мышления и эмоций. Осознание нервных процессов — это всегда усилие, постоянное освоение, которое не может происходить само по себе. В основе нейровозрождения лежит страстное желание его осуществить.

Основный посыл «западной» мудрости (на которую возомнивший о себе Запад не имеет монополии) начертан на фронтоне храма Аполлона в Дельфах. Для Сократа он стал девизом, определившим его философию: «Познай самого себя, и ты познаешь Вселенную и Богов». Для многих духовных течений лишь одного познания самого себя, без использования функциональной магнитно-резонанской томографии, магнитоэнцефалографии, электрофизиологии, оптогенетики[280], было вполне достаточно для понимания любой вещи и любого явления.

Но речь идет не о том, чтобы противопоставить духовность науке, это выглядело бы ребячеством, поскольку человек не может быть описан только разумом или только аппаратными исследованиями. В его основе лежит духовность, которая больше науки. Их конфронтация развязывает гражданскую войну внутри нас, в которой мы не победим. Это как противопоставить правую руку левой, когда они должны работать вместе. Нейровозрождение, разумеется, нуждается в нейронауке, но не следует забывать, что в его основе заложены мудрость и человечность и ему потребуется время, чтобы правильно оценить научные достижения.

Идрис Шах оказал большое влияние на лауреата Нобелевской премии по литературе Дорис Лессинг, а выдающийся нейропсихолог из Стэнфорда Роберт Орнстейн был убежден, что познание самого себя необходимо и достаточно для познания всей Вселенной. Он неутомимо отстаивает свое убеждение, что последние открытия в области экспериментальной психологии нужно донести до сведения широкой публики. «Что бы вы больше всего пожелали человечеству?» — спросила его журналистка Элизабет Холл во время радиопередачи «Психология сегодня» в 1975 году. Его ответ был красноречив:

Духовность должна постоянно сопровождать науку, о противоборстве между ними не может быть и речи. Трудно себе представить нечто худшее, об этом нам постоянно напоминает история: например, нейропсихиатры прошлого не испытывали никаких угрызений совести, подвергая своих пациентов лоботомии, а генетики, нимало не колеблясь, организовывали кампании по принудительной стерилизации для «социальной гигиены» в духе евгеники. Это не говоря уже о самоуверенности некоторых ученых, отстаивавших лженауку физиогномику, как ныне другие ученые защищают с пеной у рта библиометрию. Я вполне допускаю, что эти люди были светочами своего времени, но это не мешало им быть высокомерными и негуманными.

Насильственная лоботомия является прекрасным примером, подтверждающим это необузданное высокомерие: грубое вмешательство во фронтальную зону коры человеческого мозга проводили, почти ничего не понимая в его работе. При этом они безапелляционно заявляли, что операция оправдана необходимостью и ими соблюдается священный принцип «primum non nocere»[281]. Это лишь одна из многих иллюстраций физической и интеллектуальной жестокости и непримиримости. Мозг — это драгоценная и высокоорганизованная структура, но его корежили и ломали. Все непонятное выжигалось. Ни белый халат, ни докторская степень, ни будущее науки, концерна или государства не оправдывают этого. Всегда были, есть и будут дипломированные дикари, даже государства дикарей, и не нужно думать, что одно несовместимо с другим.

Сейчас в мире наблюдаются две тенденции: нейрофашизм и нейровозрождение, а нам предстоит сделать выбор между ними. Я не нагнетаю обстановку и не хочу прослыть паникером, но напоминаю, что нейрофашизм связан с одним из самых длительных исторических феноменов. Я имею в виду научную проституцию. Вспомним, что самые ужасные биомедицинские эксперименты проводились при поддержке и с молчаливого согласия врачей и ученых, признанных государством. Суфийская пословица гласит: «Худший из мудрецов посещает принцев, но лучший из принцев посещает мудрецов». Власть должна преклоняться перед мудростью, а не наоборот.

Было бы низко осуждать большинство за преступления меньшинства, так что участие некоторых исследователей в бесчеловечных акциях не означает, что все ученые виновны. Но если мы полагаем, что меньшинство не может запятнать репутацию большинства, то было бы весьма благородно со стороны большинства искупить грехи этих мерзавцев от науки. Недавно было объявлено о злоупотреблениях в Американской психологической ассоциации: несколько ее членов признали свое участие в программах пыток ЦРУ. Но не следует клеймить позором всю ассоциацию, насчитывающую сотни тысяч членов. Просто всем членам гражданского общества следует проявлять бдительность, зная о склонности уступать нашу свободную волю, идентичность и независимость структурам, которые на самом деле должны нам служить.

Мы с детства отдаем наш мозг в полное распоряжение признанным авторитетам, даже не помышляя о том, что с этим давно следует покончить.

Нейровозрождение наступит только тогда, когда гражданское общество овладеет нейронаукой, самостоятельно усвоит ее и покончит с засильем авторитетов, чтобы освободить свой мозг от их представлений. Любой, кому придет в голову мысль о недоступности нейронаук или что им следует придать статус закрытых знаний для кучки избранных, причинит огромный вред своим современникам. Он тем больше, чем больше склонность субъекта к секретности, чем больше его нежелание высказывать свою точку зрения. Исследователь, который не скрывает своей позиции и открыто заявляет, что нейронауки — это дело элит, гораздо симпатичнее ученого с тем же мнением, но молчащего об этом. Первый из двух глупцов хорош тем, что готов представить свои аргументы на суд общества, а это дает ему возможность осознать свою предвзятость и предрассудки и избавиться от них. А второй не готов ни признать этого, ни выслушать противоположную точку зрения[282].

В наше время США проводят лучшую политику по популяризации научных знаний в мире. В Америке средний срок между фундаментальным научным открытием и его популяризацией является самым коротким на земле. Подход к научным знаниям также отличается от подхода, которого мы придерживаемся в Латинской Европе[283]. Если сравнить итальянские или французские газеты с таким ежедневником, как «The Guardian», то поразишься глубине изложения в нем научных результатов. Начало XXI века характеризуется слиянием фундаментальных исследований и их популяризации, которое просто неизбежно. Распространение знаний отражает интересы всех и каждого, и я надеюсь, что в будущем все-таки сформируется единство между научными и научно-популярными публикациями, а открытия сразу же станут доступными для всех членов гражданского общества, которые их финансируют.

Современные научные исследования оставляют желать лучшего из-за платной и закрытой системы публикаций. Вы только представьте себе: ученый из Национального центра научных исследований, финансируемого французскими и европейскими гражданами, обязан приватизировать результаты своих исследований, не приобретая при этом авторских прав и не имея возможности передать их в центр, который мог бы сэкономить четверть годового бюджета, если бы ученый получал деньги за публикации[284].

Исследования организованы таким образом, что научный работник должен передать все свои права платным журналам, умоляя их бесплатно напечатать работу, которая обошлась в миллионы евро налогоплательщикам. Но хуже всего, что ему приходится платить дважды: чтобы читать публикации своих коллег, он должен оформить дорогую подписку на научные журналы, обладающие правами собственности на эти публикации.

В США развивается движение за свободный и бесплатный доступ к научным журналам, и безусловный лидер этого движения — издательская группа PloS (Общественная научная библиотека). В Калифорнии уже стал обязательным свободный доступ публики ко всем научным работам, финансируемым налогоплательщиками, даже если права на эти работы принадлежат частным журналам. Это решение было принято в ответ на скандал, разразившийся по делу Аарона Шварца. Этот талантливый и перспективный студент МТИ покончил жизнь самоубийством после того, как поместил в свободный доступ тысячи платных научных публикаций, за что ему грозило двадцать лет тюрьмы. Это неслыханное по своей жестокости обвинение подвигло Шварца, уже психологически доведенного до предела академическим сообществом, на суицид.

Но не все так мрачно. Из этой глубоко нездоровой системы начали исходить полезные инициативы, их количество неуклонно растет, и есть провидцы, которые могут показать нам правильный путь. Педагог Франсуа Таддеи недавно предложил программу Savanturiers («наукотюристы», «ученые авантюристы»)[285] обучения детей путем подключения их к научным исследованиям. Дэвид Бейкер и Сет Купер разработали биохимическую игру Foldit, в которой каждый может внести свою лепту в изучение структуры белков. Сейчас она воспринимается как предшественница более массовой тенденции решения проблем биохимии с помощью игры[286]. Кевин Шавински из Оксфорда разработал игру Galaxy Zoo[287], благодаря которой каждый с помощью своего компьютера сможет помочь астрономам разобраться со световым сигналом из космоса: это галактика, звезда или ошибка. Лауреат Филдсовской премии 2006 года Теренс Тао через свой блог участвует в увлекательнейшем проекте Polymath Project, в котором любой может предложить свои идеи решения математических проблем научному сообществу. Созданный в 2009 году математиком Тимоти Гауэрсом Polymath сначала был своего рода вызовом своим читателям доказать одну теорему. После свободного обмена идеями и концепциями, вместо многолетней болтовни на ученых советах, Гауэрс доказал теорему. Каждый, кто сможет набрать большой объем Атов, то есть внимания людей (даже неспециалистов), помноженного на время, может изменить картину мира. Одна шведская группа исследователей предложила множеству игроков поиграть в решение одной из фундаментальных проблем квантовой информатики[288].

Вне всякого сомнения, нейронауки возьмут на вооружение эту тенденцию к расширению знаний и к привлечению широкого круга лиц к решению проблем. Самым известным примером этого «краудсорсинга» сегодня является Википедия. Следует демократизировать знания, очистить их от научного жаргона, чтобы все желающие могли их понять и усвоить. В принципе, эта попытка не представляет собой ничего сложного, так как уже само обладание нейронами предоставляет нам право как можно лучше их узнать. Короче говоря, нейронауки — это слишком серьезное дело, чтобы отдать их на откуп ученым. Необходима качественная популяризация.

Все те научные открытия, которые выпадут на долю нашего поколения, останутся и для наших потомков. Это принцип неизменности, согласно которому ребенок рождается с «чистым»[289] мозгом, но способен постичь всю сумму знаний, накопленную за тысячелетия, менее чем за одну жизнь. Все понятия, появившиеся за столетия исследований, будут усвоены за счет нескольких изменений психики и игры воображения.

Нейровозрождение не обойдет стороной и наше тело, связанное с информатикой, поэтому риски появления нейрофашизма в этой области довольно велики. Понемногу мы входим в эру носимых компьютеров, в эру «Пост-пост-ПК», в ходе которой мы все ближе и ближе приближаем компьютер к человеческой коже, а иногда даже проникаем сквозь нее (например, устанавливая кардиостимулятор). Но интимности всегда свойственна ранимость, поэтому информатика делает нас еще уязвимее. Новозеландский хакер Джек Барнаби, которого нашли мертвым при странных обстоятельствах 25 июля 2013 года в Сан-Франциско в возрасте тридцати пяти лет, был способен взломать не только банкоматы, но и кардиостимуляторы и инсулиновые насосы. Он мог убить человека, превратив интернет в оружие.

В более или менее отдаленном будущем мир вполне может стать тем кошмарным местом, где взаимодействие рыночных законов и нейротехнологий лишит человека его физиологической целостности[290]. Технически это вполне возможно. А после сочетания с глобальным отсутствием мудрости человечество попадет в ловушку его же созданий.

Вскоре ноотропные субстанции[291], эти пилюли, призванные изменять умственные функции[292], поставят перед нами проблемы, которые в области экономики называют «трагедией общин». Если стимуляторы позволяют культуристу достигать лучших результатов, то все культуристы захотят ими пользоваться. Разве это не является трагедией?

Но культуризм — всего лишь небольшая часть жизни, а образование универсально. Если оно будет сохранять свой соревновательный характер, то все захотят пользоваться стимуляторами, то есть прибегать к допингу.

А тем временем компьютер покинул гигантские залы, в которых когда-то были установлены универсальные ЭВМ, поселился в офисах в виде персональных компьютеров и приближается к пальцам, ушам, запястьям и даже лицам своих обладателей. Использование носимых компьютеров позволит накапливать значительный объем нейронаучных данных, по сравнению с которыми отмирающие дата-зомби покажутся детской забавой. В свое время эти данные могут стать открытыми или закрытыми, частными или краудсорсинговыми, как в Википедии. Это определит их использование и смысл существования. По мнению экономиста Питера Друкера, «информация — это данные по запросу, сделанному с определенной целью. Превращение просто данных в информацию требует определенных знаний»[293].

«Эппл» уже запустил простое приложение, позволяющее диагностировать болезнь Паркинсона, постукивая по экрану «умных часов», настроенных на определенную частоту. Это позволяет осуществлять беспрецедентный по объему сбор данных. Чтобы как-то обозначить эти данные, доктор Туонг Ньян Фам Ти ввел термин «датасом». У нас уже есть геном (совокупность генов), транскриптом (совокупность их экспрессий), эпитранскриптом (совокупность их регуляции), протеом (совокупность белков), коннектом (совокупность нейронных связей), ноом (совокупность наших мыслей и психических объектов, сопровождающих нас всю жизнь), так почему бы не быть датасому, то есть совокупности данных, генерируемых организмом от рождения до смерти? Такая совокупность может иметь большое разнообразие подсовокупностей.

Начиная с 1921 года Советский Союз испытывал яды в центре «Камера». В 1954 году на Тоцком полигоне под руководством маршала Жукова проводились общевойсковые учения с применением ядерного оружия, в результате которых были облучены сорок пять тысяч солдат.

В тот же самый период ось добра (представленная добропорядочными странами ОЭСР) сместилась в сторону зла, а все государства с ядерным оружием принялись единодушно нарушать права человека. США уже провели массовые эксперименты по евгенике, добавляя в пищу психически больным детям радиоактивные изотопы и облучая в научных целях тестикулы заключенных — это вызывало у потомства врожденные пороки развития. В 1994 году Эйлин Велсом получила Пулитцеровскую премию за расследование некоторых экспериментов и узнала об участии в них знаменитого токсиколога Гарольда Ходжа. Он прописывал внутривенное введение плутония пациентам, находившимся на психиатрическом лечении. Этот обласканный государством исследователь, признанный коллегами выдающийся ученый, автор сотен публикаций, президент Токсикологического общества оказался настоящим изувером. Он действовал по примеру Альберта Клигмана, который на деньги Министерства обороны США в 1960-х годах тестировал на людях психоактивные наркотики и впрыскивал им диоксин.

Столь же ужасным и печально знаменитым стал проект MK-Ultra, активно продвигаемый главой ЦРУ Алленом Даллесом, когда-то блестящим студентом Принстона, позиционирующим себя глубоко верующим христианином[295]. MK-Ultra была программой по промыванию мозгов посредством использования когнитивных и поведенческих методик с химическим подкреплением, опробованной на многих людях. Этот проект был продолжением «Проекта Артишок», научную проблематику которого даже не пытались скрыть, открыто заявляя: «Можно ли настолько полно контролировать индивидуума, что он выполнит любой приказ и подчинится нашей воле, даже вопреки таким фундаментальным законам природы, как инстинкт самосохранения?»[296]

Одним из самых отвратительных мероприятий проекта MK-Ultra была операция Midnight Climax, разработанная шпионом экстра-класса Сиднеем Готлибом, блестящим ученым из Калтеха. За деньги из фондов ЦРУ проститутки должны были заманивать в бордели клиентов, которых накачивали психотропными препаратами, в том числе и ЛСД. Их поведение изучалось через полупрозрачные зеркала[297] для проверки различных методов сексуального шантажа[298]. Midnight Climax стала одним из путей доставки ЛСД в Калифорнию и способствовала развитию психоделической контркультуры, оказавшей решающее воздействие на компьютерную революцию[299].

Недавно в Википедии появилась статья о неэтичных опытах над людьми в США, где приводится список самых бесчеловечных экспериментов во имя национальной безопасности, войны или медицины. Конечно, США — далеко не единственная страна, проводившая нечто подобное.

Человеческие жертвоприношения исчезнут не скоро. Все остается по-старому, только боги другие. Не может быть никакого сомнения, что человечество, всегда без колебаний использовавшее медицину, химию или психологию против самих себя, точно так же поступит и с нейронаукой, подчинив ее своей воле. Это уже происходит.

Профессор биоэтики Университета штата Пенсильвания и лондонский адвокат Джонатан Маркс в «American Journal of Law and Medicine» высказал свое глубокое убеждение, что фМРТ используется в США как детектор лжи. Нет ничего невозможного в том, чтобы поместить «террориста» в томограф, впрыснуть ему курареподобный препарат, чтобы сделать произвольное дыхание невозможным, и задавать ему вопросы. Ответы на них сопоставляют в его мозге с нейронными коррелятами ложных утверждений[300]. На каждое ложное заявление отключают дыхание, добиваясь правдивого ответа. Это будет новая методика нейродопроса, утонченная — и бесчеловечная.

Джонатан Маркс приходит к выводу по поводу опытов с помощью фМРТ: «Пытка не уйдет из нашей жизни, но может превратиться в некое разрешение на злоупотребления в отношении заключенных, потому что само „прочтение“ этого эксперимента убеждает следователя в том, что террорист у него в руках». Это прекрасная иллюстрация знаменитой склонности подтверждать свою точку зрения. Она заставляет поддерживать то, что укрепляет наши убеждения, и отбрасывать то, что может их поколебить. В результате создается система предвзятости, которая объединяет разрозненные факты в определенную структуру и накладывает ее на реальность. Мы редко видим все как есть, без фильтра убеждений и условностей.

Например, сегодня нам навязывают миф о столкновении цивилизаций, внутренне неспособных на примирение. Однако ничто не мешает разоблачить этот миф, если вспомнить, например, о франко-турецком альянсе Франциска I и Сулеймана Великолепного. Договор возобновлялся каждый раз с восшествием нового короля на престол Франции, вплоть до Первой Республики, и просуществовал два с половиной столетия. Не будем забывать, что величайший поэт Америки Эдгар По[301] черпал вдохновение в мусульманской культуре, что суфии оказали большое влияние на трубадуров и воспевание куртуазной любви, а минареты навеяны христианскими идеями. И наконец, подавляющее большинство жертв исламского терроризма — мусульмане.

Но этот миф продолжает искажать восприятие реальности. Это не что иное, как когнитивное искажение, вызванное «ограниченностью мышления».

Рассмотрим три трагедии в Европе в 2015 году: бойня в офисе журнала «Шарли Эбдо», теракт 13 ноября в Париже и авиакатастрофа рейса 9525 авиакомпании Germanwings.

Во всех трех случаях мы имеем дело с молодыми людьми, которые не нашли смысла в жизни и решили, по образному выражению шейха Халеда Бентунеса, обрести его в смерти. В результате первой бойни погибли двенадцать человек. Расправа с ними только укрепила веру людей в существование конфликта цивилизаций. Эхо трагедии прокатилось по всему миру, скорбные воспоминания людей и их реакция на теракт запомнятся надолго. То же самое можно сказать и о теракте 13 ноября, в результате которого погибли 130 человек.

Авиационная катастрофа унесла ровно в двенадцать раз больше жизней, чем бойня в «Шарли Эбдо», в ее основе тот же мотив — придать смысл своей смерти. Однако она не повлекла за собой укрепление цивилизационной модели, хотя жертв было больше, чем в двух других терактах с идеологической подоплекой. Потрясение от авиакатастрофы было значительно меньше, потому что желание подтвердить свою точку зрения является мощным источником ослепления разума. Люди будут чаще и дольше вспоминать о терактах, чем об авиакатастрофе, потому что она не подкрепляет шокирующую мысль[302].

Научное сообщество также склонно подтверждать свои убеждения. Ярчайшим тому подтверждением служит эксперимент Дэвида Розенхана.

В начале 1970-х годов этот профессор из Стэнфорда решил проверить правильность и объективность психиатрических диагнозов. С этой целью он поместил восьмерых здоровых духом и телом субъектов (трех женщин и пятерых мужчин) в разные психиатрические клиники США. Среди них были как сельские, плохо финансируемые больницы, так и известные и хорошо оснащенные университетские клиники, а также частные, высоко котирующиеся заведения. Испытуемые должны были симулировать симптомы слуховых галлюцинаций, типичных при шизофрении. Вскоре после помещения в клиники они должны были вновь вести себя как нормальные люди, объясняя врачам, что они гораздо лучше себя чувствуют, что у них больше нет галлюцинаций. Розенхан хотел определить время реакции медицинских служб и выяснить, в какой момент они поймут, что перед ними абсолютно здоровые люди.

Еще ни разу в жизни пациентам психиатрических клиник не удалось убедить персонал, что они здоровы. Чтобы выписаться из клиник, они должны были признавать, что действительно являются шизофрениками, но находятся в состоянии ремиссии[303] и согласны принимать антипсихотики (нейролептики), то есть лечиться в домашних условиях. Среднее время пребывания в больнице, то есть лишения свободы этих мнимых больных, длилось от девятнадцати до максимально пятидесяти двух дней.

Все псевдопациенты получили инструкции, в соответствии с которыми они должны были фиксировать на бумаге все свои впечатления и наблюдать за медицинским персоналом. В некоторых случаях врачи так ухитрялись истолковывать их действия, что они вписывались в рамки психопатологии. Например, ведение дневника воспринималось как графомания, которая, естественно, считалась ненормальной. Во всех случаях именно другие пациенты, а не врачи первыми догадались, что эти мнимые больные были журналистами или учеными. Естественно, что медперсонал счел это паранойей.

Розенхан не мог себе представить, что на целых два месяца он по собственной воле окажется в заточении: «Единственный для меня способ выйти отсюда — соглашаться со всем, что мне говорят: да, я сумасшедший и нахожусь в состоянии ремиссии»[304]. Он наблюдал абсолютно негуманное отношение к пациентам клиники. К ним относились как к неодушевленным предметам, их регулярно лишали личного пространства (даже подглядывали за ними в туалете), не стеснялись при них обсуждать их же поведение. Вместо того чтобы увидеть в поведении пациентов, столпившихся у дверей столовой, естественное желание утолить голод, врач заметил у них «симптомы повышенной оральной чувствительности», о чем не преминул сообщить своим студентам.

Еще раньше был описан случай предвзятости при постановке психиатрического диагноза. В 1968 году профессор из Университета штата Оклахома Морис Тамерлен пригласил две группы психиатров высказать свое мнение по поводу состояния одного человека. Речь шла об актере, который должен был демонстрировать поведение обычного и здорового человека. Первой группе сказали, что «случай очень интересный, так как он считает себя невротиком, хотя на самом деле он — психотическая[305] личность». Второй группе (контрольной) ничего не сказали, то есть на нее никак не повлияли. После осмотра «пациента» 60 % врачей из первой группы вынесли свой вердикт: у пациента психоз, скорее всего, шизофрения, хотя в контрольной группе его признали здоровым[306].

В 1988 году Брайан Пауэлл и Марти Лоринг[307] провели более масштабный эксперимент, в котором участвовали 290 психиатров вместо 25, принимавших участие в эксперименте Тамерлена. Эти практикующие врачи получили для анализа запись беседы с одним пациентом. В половине случаев пациент был описан как чернокожий афроамериканец, для другой половины его представили белым. В результате оказалось: «Медицинский персонал был склонен ассоциировать жестокость, внушающий подозрение характер личности и ее потенциальную опасность с чернокожим пациентом, хотя записи были одинаковы».

Розенхана раскритиковал персонал одной клиники, высокомерно заявляя, что в их стенах не может быть и речи о диагностических ошибках. Тогда он решил дополнить свой первый эксперимент. Он заявил, что вводит несколько новых действующих лиц на период до трех месяцев. В этот раз врачи были в курсе событий и должны были определить, кто из вновь прибывших пациентов участвовал в эксперименте. Из 193 пациентов 41 были, по их мнению, явными самозванцами, а 42 человека казались им подозрительными. На самом деле Розенхан не помещал в клинику никого.

Наше общество противоречиво. Есть множество примеров, когда государство поощряет на поле боя такие формы поведения, которые обычно считаются ненормальными, а за здоровое проявление свободы отправляет в психиатрическую клинику. Превращение диссидентов в психов — это фирменный знак тоталитарных обществ. Например, Советский Союз прославился насильственным введением политзаключенным галоперидола, распространенного антипсихотика, с целью химического контроля над ними или даже доведения до сумасшествия. США не остались в стороне и насильственно вводили этот препарат нелегальным иммигрантам, чтобы упростить и ускорить их депортацию[308]. Как совершенно справедливо заметил Збигнев Бжезинский, «сегодня легче убить миллион человек, чем руководить им». Раз уж мы провозгласили принцип «Хабеас корпус»[309], мы можем распространить его на «Хабеас нервус» или «Хабеас анима», то есть наша нервная система и душа принадлежат только нам, и никто не имеет права на них покушаться.

Главный вывод из экспериментов Розенхана в том, что даже в научном отчете или медицинском документе, которые должны быть объективными, можно обнаружить замаскированную субъективность. Способен ли человек правильно отражать реальность? Насколько объективен профессор, проверяющий студенческую работу, или суд присяжных, выносящий свой вердикт, или гражданин, опускающий бюллетень в урну для голосования, или полицейский, составляющий протокол задержания?

Даже в математике, самой объективной из наук, есть свои кланы: философ Джордж Беркли и некоторые ученые того времени считали иллюзией понятие «бесконечно малых величин», предложенное Ньютоном, а Пифагор не признавал существования иррациональных чисел. Кронекер считал теорию множеств Кантора смешной, а Гильберт полагал, что она помогла построить математический рай, хотя Пуанкаре всячески противился его немецкой логике. Блестящая теория Эвариста Галуа еще при его жизни была объявлена заблуждением.

Клемансо говорил в 1886 году: «Война — слишком серьезное дело, чтобы доверить ее военным». То же самое можно сказать и про технологию, а в еще большей степени про нейроэргономику. Раз уж мы используем всю свою изобретательность не во благо, а во зло, и уничтожаем все вокруг, то и себя готовы подвергнуть саморазрушению. Но человечество едино. Если левая рука будет бороться с правой, то вряд ли я останусь целым и невредимым. И не проживу хотя бы миг, если мое левое полушарие пойдет войной на правое. А если Запад пойдет против Востока, то люди вряд ли вообще выживут.

Однако исследования в военной сфере являются мощным источником вдохновения для науки и технологии. Причина в том, что эта сфера может оказывать давление такого уровня и решать задачи такого масштаба, что установка на выполнение задачи[318] всегда возобладает над догмами, косностью и тупым упорством в своей правоте. Интенсивности исследований и бурному развитию во время Второй мировой войны мы обязаны появлением GPS, полупроводников, компьютеров и ракет. Парадоксально, но именно это давление значительно увеличило реальные бюджеты[319], и организации на грани краха перестраивались легче, чем процветающие компании.

Совсем не случайно, что толчком для развития нейроэргономики послужил очевидный интерес военного ведомства и военные заказы. В самом начале исследований Раджа Парасурамана коллеги даже не воспринимали всерьез, что типично для строгой академической среды. Было принято считать, что его опыты по обучению, принятию решений и выполнению задач неточны, слабо контролируются, а потому и ненаучны. Но американская армия решилась на финансирование его первых исследований на высоком техническом уровне. Военных заинтересовала его работа, в которой Парасураман показал, что транскраниальная стимуляция может уменьшить время обучения пилотов[320]. С 1979 года он регулярно представлял важные данные о снижении внимания и способах, с помощью которых мозг ослабляет свою бдительность при выполнении некоторых продолжительных задач[321]. Результаты его исследований понадобились армии, потому что могли повысить эффективность подготовки рекрутов.

Один из инструментов этого познания — это оптимизация АРМ (количества действий в минуту). Популяризации этой концепции способствовали компьютерные игры, в частности игра StarCraft, когда для профессионального игрока жизненно необходимо поддерживать это количество на заданном уровне. Этот принцип действует в кабине самолета и на поле боя для солдата, подключенного к различным устройствам, или в условиях сетецентрических[322] военных действий.

Главный козырь боя — владение обстановкой, которое сводится к проблеме пяди, APM и взаимосвязанных знаний, эргономично представленных руководству. Клаузевиц говорил о «военном тумане»: непонимание намерений, позиций, передвижений и средств противника. Этот туман покрыл все кругом на полях сражений Герговии, Фарсалы, Аустерлица, Ватерлоо или Кассерина.

Мы можем распространить «военный туман» на непонимание самих себя, свои собственные позиции, слабости, силы, возможности и т. д. По мнению Сунь Цзы, если на войне познаешь себя — познаешь и противника. Если главнокомандующий преуспеет в этом, по примеру Александра Суворова, Чана Хынг Дао или Халида Ибн аль-Валида, он никогда не проиграет на поле битвы.

Нейроэргономика — это искусство, которое помогает познанию, и поэтому она совершенно необходима для подготовки военных действий или хотя бы при составлении стратегии. Одно дело, собирать по крупицам огромное количество информации, другое — вложить ее в мозг. Точно так же, как существуют каналы передачи команд и контроля, должны существовать каналы передачи информации. Представить их руководству и ознакомить с ними весь персонал — это искусство, которому еще предстоит научиться. Военные игры являются первой попыткой представить данные, их параметры и динамику так, чтобы их можно было охватить нашей пядью, ограниченной познанием. Раз уж мы говорим о дополненной реальности, нам предстоит еще многое сделать для дополнения нашего познания.

Сегодня нейроэргономика дает возможность повысить выживание пилотов, пехотинцев, спецназовцев, диверсионных групп, когда вооружение развивается с головокружительной скоростью. Можно уменьшить и сроки овладения навыками. Все более изощренные многофункциональные оружейные платформы (воздушные, морские и наземные беспилотники, вертолеты и т. д.) требуют создания новых интерфейсов «человек — машина». Они должны сделать информацию более доступной для мозга в ходе его работы.

Любой генерал сможет усвоить значительно больший объем информации про свою армию и армию противника, а пехотинец (или его робот-аватар) сможет эффективнее, быстрее и успешнее маневрировать, когда интерфейсы предложат ему лучшую модель поведения, учитывая опасности на поле битвы, в уличном сражении или в тылу врага. У пилота вертолета не будет проблем с обнаружением целей и опасностей, если кроме авионики ему придется изучить нейронику в стиле императива Сунь Цзы: «Познаешь себя — познаешь противника».

Мы в состоянии развивать замечательные технологии истребления друг друга, но почему бы не сделать их доступными гражданскому населению, которое применит их по другому назначению? Если ситуационный интеллект действенен в политике, стратегии и тактике, то не заинтересуется ли им врач, адвокат, преподаватель и пожарный? Я мечтаю о мире, где разные виды эргономичного оружия будут сражаться друг с другом за приспособление их к гражданскому обществу, а не наоборот. Где гражданская мысль будет руководить военной, а гений разрушения подчинится мудрому гению созидания.

«Конфискация» результатов нейроэргономических исследований в пользу армии грозит их чрезмерным использованием. Особенно меня пугает их применение на допросах. Сегодня мы уже познакомились с концепцией «обратной ретинотопии», представленной во Франции Бертраном Тирионом и Станисласом Деаэном, которым удалось с помощью фМРТ определить, какой умственный образ присутствует в мозге испытуемого. Этот метод требует калибровки: нужно попросить испытуемого несколько раз воспроизвести в уме группу очень простых образов (крест, круг, треугольник) и записать ответную реакцию. Также ученым удалось научиться различать реакцию спонтанную и ответную, определяя эти психические состояния при помощи одной лишь визуализации: наблюдение за работой мозга позволяет «читать мысли», правда, в определенном смысле и в очень ограниченной степени.

Хотя пока мы не можем узнавать мысли методом визуализации, мы к этому приближаемся. Располагая современными средствами, можно предсказать, какое решение будет принято обезьяной или человеком, предвидеть тактику партнера в покере, некоторые чувственные составляющие мысли. Мы сможем увидеть, думает ли некто о вкусе смородины или запахе альпийских лугов в ходе более сложного размышления.

Но можно пойти и еще дальше, внедряя генетическое программирование и глубинное обучение. Эта последняя технология настолько опасна, что Илон Маск и Стивен Хокинг считают ее слишком серьезной, чтобы доверить военным, в чьих руках она, тем не менее, уже находится. Генетическое программирование с огромной скоростью[323] симулирует эволюцию и позволяет генерировать программы, способные приспосабливаться к любым обстоятельствам. Если при заданных условиях есть вариант решения, который можно отыскать за определенное количество времени, то когда-нибудь программа его обязательно отыщет. Уже разработана беспроигрышная математическая стратегия для некоторых видов покера[324]. Гипотетически скоро удастся приспособить генетический алгоритм к интеллекту каждого из нас, так что станет возможным определять мысли и обычное поведение каждого человека по хорошо узнаваемым нервным характеристикам. Статистические показатели поведения не являются непогрешимыми, но от этого они не становятся менее мощными.

Но мы еще не упомянули о датаметрии. Раньше полиция использовала поведенческие или географические показатели, чтобы определить местонахождение преступников. Но с недавних пор Интерпол, Европол, ФБР, ЦРУ и АНБ научились находить пользователей интернета по их навигомам — их перемещению в интернете. Серия из тридцати сайтов, посещаемых за день, представляет собой полную, точную и вполне достаточную информацию для определения по ней одного индивидуума среди семи миллиардов. Вероятность ложного результата — менее единицы на сто миллиардов (если алгоритм отбора был хорошо просчитан).

Илон Маск далеко не единственный, кто предостерегал ООН и гражданское общество от внедрения искусственного интеллекта в армии. В недалеком будущем самостоятельное оружие, запрограммированное на «сделай все необходимое», будет истреблять невинных еще чаще, чем современные беспилотники, которые убили больше случайных людей, чем поразили намеченных целей[325]. Сегодня мы располагаем ракетами с инфракрасной наводкой, которые находят цель по выделяемому ей теплу. С появлением нанотехнологий и микродронов, способных убивать незаметно — такие технологии уже существуют, возрастает интерес ученых к разработкам биооружия. Иначе его называют «этническим» — вирусы будут распознавать определенную генетическую последовательность и уничтожать только тех, кто ею обладает. Вполне вероятно появление оружия нейронного наведения, особенно если в основе его будет заложен усредненный генетический алгоритм.

Программист Пьер Колле любит повторять, что эволюционные алгоритмы по сути являются революционными, только у них отсутствует буква «Р». Они способны найти лучшее сочетание сортов кофе, чтобы стандартизировать вкус напитка из данного сорта на много лет, независимо от урожая. Или определить форму спутниковой антенны, что не по силам обычным инженерам[326]. Они могут открыть оригинальные и абсолютно неожиданные варианты, экспериментируя с законами реального мира методом проб и ошибок, как это делает сама жизнь. Их результаты настолько сопоставимы с человеческими, что они могли бы подавать заявки на изобретение.

Итак, взаимодействие персональной информатики, массовой нейроники и эволюционных алгоритмов дает принципиальную возможность обнаружить и подчинить себе любого благодаря его нейродатасому, лишить его свободомыслия, интимного пространства, его «Хабеас анима». Нейродатасом слишком серьезная и драгоценная вещь, чтобы доверять его кому попало, кроме законного носителя.

В 2016 году мы видели, как государства совершенно спокойно позволяли себе вольности в отношении частной жизни людей. Искушение использовать нейродатасом в своих интересах напоминает роман «1984». Методы, которые собираются применять, поражают своей простотой: в конкурентном мире нейроэргономичный интерфейс даст неоценимую возможность выиграть в эффективности и времени, предоставив новые рычаги психической жизни. Но в обмен на эту услугу человек должен позволить алгоритмам прикоснуться к своей психической жизни и эволюционировать вместе с ней, разрешив записывать всю информацию для повышения производительности. Разведывательным службам останется только протянуть руку и незаконно завладеть всеми этими сведениями, что они уже и так делают.

Сближение информатики и личного пространства демонстрируется, например, «умными часами», которые регистрируют сердечный ритм, уровень глюкозы в крови, количество шагов, проделанных за день, и т. д. У них есть и специальное приложение, определяющее качество сна. Во всем этом, казалось бы, нет ничего плохого, однако они регистрируют слабости их обладателя. А главный военный принцип — атаковать противника в самое уязвимое место, использовать его недостатки против него самого. Мир, в котором все ваши интимные особенности можно использовать против вас, будет чудовищно жесток. Но вспомним поэта Руми, который говорил: «Не рой другому яму, а то сам в нее попадешь». Торговцу слабостями не следует забывать эту простую истину, и живущий шпионажем от него же и погибнет.

Суть военного производства, что сближает его с промышленностью, можно обозначить как минимизацию действий. В основе как тактического, так и стратегического превосходства лежит размножение рычагов ведущего бой. Именно этому служит оружие, начиная от лука со стрелами до дронов, наполняя процесс истребления новыми возможностями. Но чтобы снабдить новым орудием процесс истребления, нужно иметь и контроль над ним — в этом и заключается значение нейроэргономики, помноженное на силу генетического программирования.

В фильме «Она» интеллектуальная операционная система научилась максимально полно приспосабливаться к психической жизни пользователя, имея о нем минимум информации. Точно таким же образом генетическое программирование может подобрать максимальное соответствие мозгу. Информатика утверждает, что делает это «с лету», по мере применения: чем больше вы используете программу, тем больше она узнает и подстраивается под вас. Эта способность означает, что генетическое программирование становится лучшим союзником нейромиметизма, потому что не мозг должен подстраиваться под системы, а они — под наш разум, причем информатика способна делать это очень эффективно и в массовом масштабе. Она для того и была задумана, чтобы быстро определить лучшую нейроэргономику для продукта, услуги или программного обеспечения.

Мы пока не в состоянии оценить весь потенциал эволюционной нейроэргономики, за исключением военной области, где она очень широко используется, именно поэтому к ней следует относиться со всей осторожностью и серьезностью[327].

Нейроника так широко используется в военных структурах, что даже не следует пытаться применять ее в гражданской сфере. Она приумножает рычаги человека, но заставляет подчиняться ее воле. Нейроника является своего рода авионикой мозга и действительно может увеличить наши знания и возможности, но было бы полной глупостью пытаться завладеть таким мощным инструментом, особенно если нет мудрости. Как гласит суфийская пословица: «Нужно быть Соломоном, чтобы его волшебное кольцо подействовало». В любом случае она не защитит нас от высокомерия и глупости, ни за какие деньги не продаст нам мудрости. Если бы знание и возможности можно было купить в красивой упаковке, как покупают одежду в отделах готового платья, то вряд ли в жизни нашлось бы место для разумных технологий и для самой мудрости.