Забираться в лесную чащу он не хотел. Лес в обычное время мог дать ему верное убежище, но при существующих обстоятельствах нечего было и думать о том, чтобы проложить себе дорогу через лес.

Со всей возможной осторожностью подвигаясь вперед и прилагая невероятные усилия, дабы избежать малейшего шороха, который мог бы нарушить ночную тишину, Робен временами останавливался и прислушивался: нет ли где какого-нибудь постороннего звука, не относящегося к неумолчному ропоту, производимому океаном зелени девственного леса.

Но нет. Ничего не было слышно, кроме постукивания последних капель дождя о мокрые листья, таинственного ползания гадов в траве, тихого хода насекомых в древесных стволах и чуть слышного шороха крыльев мокрой птицы.

Робен все шел и шел под темными сводами, на которые луна лишь слабо отбрасывала голубоватый свет. Вокруг него летали светлячки, прорезая блестящими полосами темноту.

Вскоре он достиг места, где в Марони впадает река Балете. Он нетерпеливо желал поскорее достичь притока Марони, чтобы между ними и его преследователями пролегла хоть какая-нибудь преграда.

Робен был отличным пловцом, и переплыть реку для него не составляло ни малейшего труда.

Но прежде чем броситься в воду, он остановился, прислушался и зорким взглядом окинул берег.

И отлично сделал.

Потом явились муравьи и обглодали их трупы, оставив одни кости

Выйдя из воды, он опять почувствовал, что по его телу течет кровь. Он поднес руку ко лбу и посмотрел на нее. Рука была вся красная.

Тогда он принялся ощупывать лицо. Нигде не было никакой раны.

— Как цивилизованный человек недогадлив! — воскликнул он. — Дикарь на моем месте уже давно бы посмотрелся в зеркало.

Робен отыскал глазами широкий лист гвианской кувшинки, сорвал его и опустил в воду, поддерживая на некотором расстоянии от поверхности.

Лицо отразилось в этом самодельном зеркале так же ясно, как в самом лучшем трюмо.

— Вот как! — сказал он после минутного разглядывания, отыскав у себя под левой бровью, около виска, крошечную ранку. — Оказывается, меня во время сна посетил вампир.

Ему разом припомнилось все, что с ним произошло, и он продолжал:

— Странная судьба: люди меня преследуют, а отвратительное животное спасает меня своим кровопийством.

Это была правда. Робен, вероятно, умер бы, если б вампир не высосал из него часть крови, что послужило больному отличным лечением.

Известно, что вампир (особый вид летучей мыши) питается почти исключительно кровью млекопитающих, которую он жадно высасывает посредством особого сосальца, которым снабжен его рот. Прокусив без боли кожу млекопитающего, вампир присасывается к ранке и сосет кровь, пока не напьется.

Вампир обыкновенно нападает на спящих, причем тихо спускается на них, чуть слышно рея своими перепончатыми крыльями, которые навевают прохладу на спящего и усыпляют его еще крепче.

Если бы зло, причиняемое вампиром, ограничивалось только тем количеством крови, которое он высосет, то это было бы еще ничего, потому что количество это вообще незначительно; но дело в том, что кровь продолжает течь из раны и после того, как вампир улетит, и, следовательно, укушенный может умереть от потери крови. И, действительно, таким образом погибает в Гвиане очень много неопытных путешественников, оставшихся ночевать в лесу и не принявших мер предосторожности против вампиров.

Сильное кровопускание принесло беглецу пользу и, по всей вероятности, спасло его от смерти.

Робен оделся и с усилием встал на ноги. Он все еще был очень слаб и едва мог ходить, но все-таки решился идти дальше, несмотря ни на что.

Он огляделся кругом и вскрикнул:

— Что я вижу?.. Неужели это не сон?.. Бананы… кокосы… ананасы… Да никак здесь жилое место?.. Я хочу есть, я умираю с голоду… Надеюсь, те, кому все это принадлежит, не будут в претензии, если я воспользуюсь чем-нибудь… Будь что будет…

Инстинктивным движением он выхватил из ножен тесак, отрезал себе ананас и, очистив душистый плод, принялся жадно есть.

Освежившись и немного заморив червячка, Робен направился к маленькому шалашу, который виднелся метрах в ста от него.

Уединенная хижина была построена из ветвей и прикрыта листьями ваи — особого рода пальмы. Эти листья так прочны и крепки, что сделанная из них крыша может служить лет пятнадцать. Дверь хижины была крепко заперта.

— Тут живет негр, — сказал Робен, знакомый с характером негритянских построек. — Хозяин хижины, должно быть, где-нибудь неподалеку; быть может, он такой же беглец, как и я. А хозяйство свое он держит в большом порядке, надо отдать ему должное.

Робен постучался. Ответа не было.

Он постучался еще и на этот раз посильнее.

— Что нужно? — отозвался из шалаша разбитый голос на ломаном французском языке.

— Я ранен и умираю с голоду.

— Бедный вы человек!.. Но вам нельзя входить ко мне в хижину.

— Отчего же? Я ради Христа прошу, чтобы вы меня впустили… Я умираю… — пролепетал беглец, чувствуя, что им овладевает внезапная слабость.

— Я не могу… не могу… — отвечал разбитый голос, как бы прерываемый рыданиями. — Возьмите все, что хотите, и кушайте, но в хижину не входите и не дотрагивайтесь там ни до чего, иначе вы умрете.

— Помогите!.. Умираю!.. — прохрипел несчастный Робен, у которого подкосились ноги, и он упал на землю у порога хижины.

Разбитый голос, по-видимому, принадлежавший какому-то старику, продолжал:

— О, бедный господин… О, Боже мой!.. Я не могу оставить его так умирать.

Дверь шалаша отворилась, и Робен, лежавший без движения, увидел перед собой, как в тумане, чью-то ужасную фигуру; он смотрел на нее и не верил глазам, думая, что бредит. То был негр, весь изуродованный проказой.

Над страшным, покрытым язвами лицом белела копна курчавых седых волос; все тело было покрыто отвратительными струпьями.

При виде несчастного прокаженного у него сжалось сердце.

Старик негр, тяжело переступая искалеченными ногами, топтался около умирающего и, не решаясь до него дотронуться, чуть не плакал от бессильного отчаяния.

— Боже мой! Боже мой! — вскрикивал он. — Несчастный белый умирает, а я ничем не могу ему помочь… не могу поднять его… Господин! Господин! Встаньте сами и отойдите под тень вот этого дерева.

Робен понемногу приходил в себя. При виде несчастного прокаженного у него сжалось от жалости сердце, но отвращения он не почувствовал.

— Спасибо, друг мой, сердечное спасибо за ваши хлопоты, — сказал он негру. — Теперь мне лучше, и я могу идти.

— О, господин, подождите уходить! Я вам дам на дорогу воды, кассавы, рыбы. Все это есть в шалаше у старого Казимира.

— Спасибо, друг, спасибо! — прошептал Робен. — Бедный старик! Сам такой несчастный, а как много сострадания к ближнему сохранил в своем сердце! — добавил он как бы про себя.

Старый негр весь просиял от этой благодарности, он как бы вырос в собственных глазах от одного сознания, что еще может быть полезен ближнему.

Он увидел перед собой, как в тумане, чью-то ужасную фигуру

Вернувшись в хижину, он скоро вышел оттуда, неся на палке пустую тыкву, которую наполнил водою из реки, и подал раненому.

Между тем из хижины доносился вкусный запах жареной рыбы. Когда она была готова, негр угостил ею Робена, который съел ее, не опасаясь заразы, так как считал, что «огонь очищает все». Негр, радуясь, что нашелся человек, которому он может оказать гостеприимство, был на седьмом небе. Болтливый, как все его соплеменники, темнокожий пустился в рассказы о себе, о своей прошлой жизни, вознаграждая себя за долгое одиночество в пустыне.

Добродушный старик не обратил внимания, что постучавшийся к нему в дверь человек был каторжником. Да это его и не интересовало. Несчастный человек стал дорог старику уже по одному тому, что попросил у него гостеприимства и с благодарностью принял его услугу, не побрезговал прокаженным.

Кроме того, старик вообще любил белых. Они всегда были добры к нему. Он был очень стар, так стар, что и не помнил уж, сколько ему лет. Родился он невольником, на плантации некоего Фавара, находившейся на берегу реку Рура.

— Да, господин, — говорил старик не без гордости, — я был дворовым негром, а не рабочим. Я умею и кушанье готовить, и садовничать.

Господин Фавар был добрым владельцем. На его плантации негров никогда не били, обращались с ними хорошо и смотрели на них, как на людей, а не как на рабочий скот.

Казимир прожил на плантации долго, до глубокой старости. Незадолго до 1840 года он заболел проказой, которая вообще сильно распространена в Гвиане.

Больного поселили отдельно, выстроили ему недалеко от плантации хижину и снабдили всем необходимым.

Но вот пробил час освобождения невольников. Владение рабами было отменено. Произошел экономический переворот, вследствие которого многие плантаторы разорились и покинули свои имения. Фавар уехал в Европу, негры его разбрелись в разные стороны. В довершение беды хижину Казимира разрушило наводнение и затопило место, где она стояла. Несчастный прокаженный был вынужден покинуть насиженное местечко и идти куда глаза глядят. Долго бродил он по пустыне, пока не набрел на то место, где впоследствии нашел его Робен. Здесь старик выстроил себе хижину и стал обрабатывать землю. Трудами рук своих он кормил себя круглый год и жил безбедно.

Робен внимательно слушал рассказ старика, за все время не проронив ни слова. В первый раз со времени отъезда из Франции несчастный беглец чувствовал себя сколько-нибудь сносно. Хижина прокаженного после острога казалась ему раем.

Рай обездоленных!

Как хотелось Робену пожать руку бедному старику, который был несчастнее его самого!

— Как хорошо жить здесь! — бормотал он. — Да уж не остаться ли мне тут в самом деле?.. Попробую скажу ему и посмотрю, как он к этому отнесется.

Подумав еще немного, Робен сказал вслух:

— Послушай, Казимир, ты несчастен, я тоже. Меня преследуют люди, я не имею угла, а тебя люди отвергли. Будем жить вместе. Я останусь здесь, и мы будем вместе работать. Согласен?

Негр был поражен. Он никак не ожидал подобного предложения, наполнившего радостью его сердце.

— Ах, господин, господин! — воскликнул он с восторгом. — О, белый, сын мой!

Но вдруг он вспомнил про свою ужасную болезнь, свое безобразие и, закрыв руками лицо, упал на колени, горько рыдая…

Робен заснул под бананом. Сон его был беспокойный, с бредом. Наутро беглец проснулся в сильной лихорадке.

Казимир не потерял голову от горя, а придумал, как устроить убежище для своего нового друга. Хижина, по его мнению, была вся пропитана заразой, поэтому он задумал очистить ее и использовать по новому назначению. И вот старик взял заступ, соскоблил с земляного пола хижины толстый слой, а землю выкинул подальше, набросал на пол горячих углей и, когда они потухли, устлал его весь ветвями макуйи, которые срезал тесаком, не прикасаясь к ним руками.

Очистив таким образом для больного место и приготовив ему постель, негр подошел к Робену и ласково сказал:

— Вставайте, кум, и ложитесь сюда.

Робен послушно, как ребенок, вошел в хижину, лег на приготовленную постель и крепко заснул.

Лихорадка его всё усиливалась. Негр видел это и понимал, что нужно действовать быстро, решительно, иначе гость умрет.

На тщательно обработанной засеке прокаженного росли не только пищевые растения, но и лекарственные. Среди прочих там было очень много кустиков батато — очень горького растения, действующего совершенно так же, как хинин или салицил. Но Казимир видел, что болезнь Робена приняла воспалительный характер, и понимал, что для лечения ее требуются средства более сильные, например, шпанские мушки, нарывной пластырь или, по крайней мере, пиявки.

Где же ему было все это взять?

Старик слегка задумался, но тут же просиял, насколько могло просиять его изуродованное лицо.

— Хорошо, — сказал он. — Это мы сейчас сделаем.

Он взял свой тесак и тыквенный сосуд и, ковыляя на искалеченных проказой ногах, отправился к берегу ручейка.

Разыскивая что-то на земле, он несколько раз наклонялся, брал что-то в руку и затем опускал в сосуд, приговаривая:

— Так, так… Хорошо… Это самое мне и нужно.

Не пробыв в отсутствии и десяти минут, он вернулся к своему больному гостю, наклонился над ним и, вынув из тыквы за голову какое-то блестящее черное насекомое в полтора сантиметра длиной, с толстым брюшком и ясной перемычкой посередине тельца, приложил его задним концом тела за ухо больному.

Насекомое выпустило крепкое, короткое жало и вонзило его в кожу Робена.

— Так, так, — прогнусавил старик. — Это хорошо.

Бросив это насекомое, Казимир достал из сосуда второе и приложил его к другому уху больного, потом достал третье и приложил опять к первому уху, немного пониже первой ранки, и повторил всё до шести раз.

— Так, так, — прогнусавил старик. — Это хорошо

Операция была мучительной. Больной громко стонал сквозь сон и беспомощно метался.

Прошло четверть часа, и вот за каждым ухом больного появилось по большому нарыву, наполненному серозной жидкостью. Больному стало заметно лучше; дыхание сделалось ровнее, воспаленные щеки побледнели. Медицина самоучки-доктора творила просто чудеса.

— Да, да, — бормотал Казимир. — Эти гвианские муравьи очень помогают, очень. Лучше средства нет.

Робен пришел в себя, и тяжелый, болезненный сон сменился легкой и приятной дремотой. Пробормотав «спасибо», он тихо вздохнул и погрузился в сон.

Средство, примененное Казимиром, сотворило чудо, а между тем оно было очень простым, хорошо известным всякой южноамериканской или среднеафриканской знахарке, но совершенно не знакомым нашим докторам.

Пожилой негр просто приставил к коже Робена гвианских муравьев, которые, как и африканские, действуют сильнее и быстрее шпанских мушек. Не только их жало, но и выделяемая ими жидкость действует как отличное вытягивающее средство, вызывая быстрое и обильное нагноение, которым очищается зараженная кровь больного.

Когда Робен проснулся, Казимир напоил его настоем листьев батато, и через сутки больной оказался уже вне всякой опасности, хотя был еще очень слаб.

С болотной лихорадкой справились, но злоба людей не дремала.

Прошло дня четыре. Вдруг в одно прекрасное утро Казимир, уходивший куда-то в лес, возвратился в хижину, запыхавшийся, испуганный, и сказал:

— Друг мой!.. К нам идут какие-то белые люди… только не добрые, а злые… и с ними индеец.

Не помня себя от ужаса, он отскочил назад и со всего размаху запустил в змею свой тесак. К счастью для него, тесак разом отсек гадине голову, и она упала на пол.

— Змея! — кричал он. — Гремучка!..

Он, как сумасшедший, выбежал вон, наткнувшись дорогой еще на третью змею, которая, извиваясь, проползла по полу хижины.

Вся сцена длилась не дольше минуты. Выскочившего вон надзирателя ожидал его товарищ, который молча смотрел на его испуганное лицо и ждал пояснения.

— Ну, что там такое? Говори!

— Там… все… змеи, — пролепетал несчастный.

Негр вышел из хижины вслед за надзирателем.

— Ах, сударь, — сказал он. — Сколько змей!.. Полная хижина.

Старик, казалось, был тоже очень испуган.

— Так ты, значит, не живешь в ней, в хижине-то?

— Как «не живу»? Живу понемножку, сударь.

— Так откуда же в ней змеи? Ведь они забираются только в покинутые жилища.

— Я не знаю.

— Ты не знаешь!.. Я подозреваю, что ты знаешь очень много, но притворяешься, будто не знаешь.

— Я в хижину змей не пускал.

— О, этому-то я верю. Поэтому, чтобы с тобой не случилось ночью беды, мы твою хижину сожжем.

Старик задрожал. Если хижина загорится, гость его погиб. Поэтому он начал жалобно молить надзирателей, чтобы они смилостивились над ним и не трогали хижину. Он стар, слаб и не в силах будет выстроить себе новую. Неужели им не жалко будет оставить его без приюта?

— В сущности, какое нам дело? — сказал тот надзиратель, который входил в хижину. — Пусть сидит со своими змеями, если желает. Можно поручиться, что белого тигра в хижине нет.

— Это верно, — согласился его товарищ, и мы, по совести говоря, сделали все, что было возможно.

— По-моему, нам теперь можно и уйти.

— Я тоже так думаю. Кстати, где же индеец?

— Убежал. Завел нас сюда и убежал.

— Уж попадись он мне когда-нибудь на узенькой дорожке, я его проучу.

И надзиратели удалились, как истинные философы, смирившись со своей неудачей.

Казимир смотрел им вслед, ехидно посмеиваясь.

— Ну, куманек, — весело сказал негр, возвращаясь в хижину, — как поживаете?

Робен высунул из вороха листьев свою бледную голову и огляделся.

— Так они ушли? — спросил он.

— Ушли… испугались… — засмеялся негр.

— Но как же тебе удалось их спровадить?.. И потом — отчего это так пахнет мускусом?

Тогда прокаженный признался, что он умеет заговаривать змей и что ему не страшен даже ай-ай — самый опасный вид гремучей змеи. Так зовут ее за то, что укус ее смертелен и укушенный ею человек моментально умирает, успевая только раз вскрикнуть от боли.

— Я позвал змей, белые испугались и убежали.

— А если бы они ужалили меня?

— О нет. Я положил около вас такой травы, что они не поползли бы в вашу сторону. Но вы все-таки не выходите из хижины; индеец убежал в большой лес; он, наверное, за вами следит.

Предположение негра оказалось справедливым. Через несколько часов после ухода надзирателей Атука бесстыдно появился около хижины.

— Ты дурной человек, — сказал он негру. — Ты помешал нам изловить белого тигра.

— Уходи, злой индеец, — отвечал Казимир и презрительно плюнул. — Убирайся, дрянь. А если ты еще придешь к моей хижине, старый прокаженный наведет на тебя пиаи[5].

При слове «пиаи» суеверный индеец пустился бежать прочь без оглядки, точно кариаку, преследуемый тигром.

Несмотря на все выпавшие на долю Робена приключения, он не особенно отклонился от определенного для себя пути.

Он не хотел отдаляться от течения Марони, которая служит границей между обеими Гвианами, и почти достиг своей цели.

Не имея при себе компаса, он не мог как следует ориентироваться. Казимир в этом отношении — ему не помощник. Но в настоящий момент беглец и не очень интересовался этим; ему гораздо важнее было позаботиться о своем насущном пропитании. Он знал приблизительно, что Марони находится где-то к востоку, днях в четырех пути, и только. Больше он не знал ничего, не знал даже имени реки, на берегу которой стояла хижина.

Впрочем, Робен предполагал, что это река Спарвин. Если предположение было верно, то Робену грозила опасность быть пойманным, потому что начальство Сен-Лоранского острога установило усиленный надзор за устьем этой реки.

Робен выздоровел, к нему вернулись силы, а с ними энергия и непобедимое желание во что бы то ни стало сохранить так дорого купленную свободу.

Прошел месяц после того памятного дня, когда Казимир при помощи змей обратил в бегство врагов Робена. Беглец свыкся со своей спокойной жизнью и отдохнул от тревог и телом, и душой.

Но все-таки его не покидала мысль о семье, о милых сердцу жене и детях. Каждый день, каждый час тосковал он о них. Не проходило ночи, чтобы он не видел их во сне.

Как подать им весть о себе? Как уведомить их, что его час освобождения пробил?

Проекты, один другого несбыточнее, роились в голове Робена. Одно время он подумывал пройти через голландскую территорию и добраться до Демерары, главного города английской Гвианы. Там он рассчитывал найти себе какую-нибудь работу, скопить немного денег и поступить матросом на какой-нибудь корабль, отходящий в Европу.

Но Казимир путем неотразимых доводов совершенно разбил этот химерический проект. Он напомнил Робену, что голландцы постоянно выдают французскому правительству беглых каторжников, вступающих на их территорию, и, что, следовательно, они выдадут и Робена. Но даже если ничего подобного и не случится, все-таки Робену этим путем никогда не добраться до английских владений.

— Ну а если я поднимусь вверх по реке Марони, которая в верховьях своих сообщается с Амазонкой, разве я не могу тогда спуститься в Бразилию по реке Ярро или по какому-нибудь другому притоку? — продолжал вслух раздумывать беглец.

— Не знаю, кум, может быть, это и можно. Вы только не торопитесь, подождите немного.

— Хорошо, Казимир, я буду ждать сколько можно. Мы заготовим с тобой съестных припасов, построим лодку и пойдем оба. Хочешь?

— Это очень хорошо.

Перед тем у Робена были с Казимиром частые и долгие споры о том, ехать ли им обоим или одному Робену. Негр просил, чтобы Робен взял его с собой, а Робен не соглашался, не желая подвергать старика случайностям долгого и трудного пути. Он не боялся заразы, вовсе нет, но Казимир очень уж был стар и дряхл. Хорошо ли снимать несчастного, больного старика с теплого, насиженного местечка, где он ни в чем не нуждался, и увлекать за собой в опасное предприятие?

Робен не был таким эгоистом. Он отказывался брать с собой Казимира. Но тот настаивал и, когда Робен наконец согласился, так обрадовался, что на коленях благодарил своего кума.

Невольным движением Робен протянул прокаженному обе руки и поднял его.

— Что вы делаете?! — воскликнул старик с печальным испугом. — Зачем вы меня трогаете? Заразитесь!

— Ничего, Казимир, не бойся. Я очень рад пожать тебе руку: ты такой добрый, хороший… Верь мне, друг, твоя болезнь вовсе не столь заразна, как это принято думать. Я много учился во Франции и знаю, что, по мнению лучших докторов, проказа почти неприлипчива. Некоторые из них даже уверяют, что лучшее средство остановить проказу — это покинуть места, где она свирепствует. По правде сказать, я немного надеюсь, что в другой стране тебе будет лучше, и вот, между прочим, почему я беру тебя с собой.

Из слов Робена Казимир понял только одно, что его не бросят. Мало того: ему даже пожали руку. Уже пятнадцать лет старику никто не пожимал руки. Не мудрено, что он был в восторге.

С этой минуты план отъезда был выработан окончательно. Робен и Казимир вдвоем построят небольшую лодку и нагрузят ее провизией в достаточном количестве. Поплывут они ночью, и вообще всегда будут плыть только ночью, а днем прятать лодку где-нибудь на берегу и сами прятаться за деревьями.

Они будут плыть вверх по Марони до тех пор, пока не найдут какого-нибудь притока, сообщающегося с Эссеквибо, весьма значительной рекой в английских владениях.

Тогда они будут спасены, потому что город Джорджстаун, или Демерара, находится у устья этой реки.

Таков был в общих чертах грандиозный проект, задуманный сообща Робеном и Казимиром. Трудности впереди предстояли громадные, но о них как-то не думалось в то время, когда сочинялся проект.

Провизии под руками было много. Стоило только набрать растительных продуктов, наловить и насушить рыбы и приготовить достаточный запас.

Оставался только один вопрос: из чего построить лодку? Челнок из коры не годился; он был бы непрочен, протекал, припасы бы в нем портились, и наконец сам он мог разбиться, натолкнувшись на пороги, которых предстояло преодолеть немало. Следовало выбрать какой-нибудь другой материал, покрепче.

Решили построить лодку из цельного дерева бембы, как делают негры-бони. Из выдолбленного и обструганного ствола бембы получается превосходная лодка, которая одинаково хорошо продвигается вперед носом и кормой.

Прежде всего, нужно было найти подходящее дерево, то есть не слишком маленькое и не слишком большое, крепкое, совершенно здоровое, без сучков и трещин.

Два дня проходили Казимир и Робен по окрестным лесам, отыскивая идеальный экземпляр бембы, и только на третий день нашли наконец то, что хотели. Немедленно приступили к работе — принялись рубить дерево. Но увы! Работа шла очень медленно. У Казимира был только небольшой топорик, который почти не врубался в древесину, несмотря на усилия работавших.

Что было делать? К счастью, старый отшельник был знаком со всеми способами, какие в подобных случаях в ходу у лесных жителей. Так как железо не помогало, решили прибегнуть к помощи огня. Развели под деревом большой костер, который горел двое суток и подпалил-таки дерево: оно с треском рухнуло на землю.

Это было ночью. Казимир проснулся, завозился на своей постели и вскрикнул обрадованным голосом:

— Кум! Кум! Вы не слышите?.. Дерево упало… Бум… Тррр… и готово.

Робен проснулся тоже и от радости не мог больше спать.

— Это первый шаг к нашему освобождению, — сказал он. — У нас нет инструментов долбить ствол, но…

— О! — перебил старик. — У негров-бони нет инструментов. Они делают лодки огнем.

— Знаю: они выжигают лодки огнем и потом обтесывают их тесаком или даже просто острыми камнями, но я придумал средство получше.

— Какое же, кум?

— У тебя есть заступ, я приделаю к нему рукоятку, и вот у нас будет отличное долото. Я тебе ручаюсь, что лодка выйдет гладкая и снаружи, и внутри.

Сказано — сделано. Не теряя времени, два друга приспособили заступ для новой цели и отправились на свою верфь.

Весело разговаривая, они дошли до поваленного дерева, которое еще дымилось.

— Ну, скорее за работу! — сказал Робен. — Я…

Он не договорил и остановился как вкопанный.

Перед ним, точно из-под земли, вырос высокий худой человек в одежде каторжника, вооруженный тесаком.

— Как, Робен! Это вы! — воскликнул каторжник. — Вот не ожидал вас встретить.

Перед ним точно из-под земли вырос высокий худой человек в одежде каторжника

Робену эта встреча была крайне неприятна. Во-первых, она напомнила ему весь ужас острога, во-вторых, он боялся, что каторжник явился не один, что за ним идет целая банда беглецов, а за той, в свою очередь, гонится толпа надзирателей.

Он не отвечал ни слова. Каторжник продолжал:

— Вы молчите? Ну да, ведь вы всегда были такой… неразговорчивый. Это ничего не значит. Я все равно очень рад вас видеть в добром здравии.

— В самом деле, Гонде, я вас сначала и не узнал, — с усилием проговорил наконец Робен.

— Да, я Гонде. Ну, как поживаете, Робен?

— А вы как сюда попали? — уклонился Робен от ответа.

— Я-то? В качестве лесного разведчика. Вы знаете, администрация острога выбирает всегда из каждого отряда каторжников кого-нибудь одного, знающего толк в деревьях, и посылает его на поиски мест, удобных для устройства засек. Вот меня и послали как человека знающего и притом надежного.

— А где же ваши остальные товарищи?

— О, не беспокойтесь, они далеко… за три дня не дойти.

— Стало быть, вы не беглец?

— Зачем мне бегать? Через полгода у меня все равно кончится срок. А вы, кажется, уже боитесь, что я на вас донесу? Не бойтесь, между нами это не водится, да, по правде сказать, весь острог был очень рад, что вы бежали, и все желали вам искренне всякого успеха.

— А что, скажите, начальство все еще собирается меня ловить?

— И не думает… Один только Бенуа помышляет пуститься в погоню за вами, как только выздоровеет. Но только до этого еще далеко, и вы, надеюсь, успеете укрыться где-нибудь подальше… Э, да что я все болтаю пустяки, а про главное-то и молчу. Знаете, вскоре после вашего побега получили на ваше имя письмо… от вашей супруги.

— Письмо!.. Как жаль, что я поторопился!

— Острожное начальство вскрыло, конечно, его, и потом ходили слухи, что в письме сообщалось, будто вас согласны помиловать, если вы сами подадите ходатайство…

— Ни за что!

— Впрочем, ведь я не знаю наверняка, а только передаю, что сам слышал… И начальство сказало по этому поводу: «Слишком поздно». Потом говорили, что, если бы вас поймали и вернули, то совсем простить вас было бы нельзя, но можно превратить в ссыльного поселенца… это ведь тоже большое облегчение… и позволить вашему семейству приехать к вам…

— Моей семье! В этот ад! Возможно ли это?!

— Ну, да все это одни слухи. А хорошо бы вам познакомиться самому с содержанием письма. Послушайте, я ваш должник. Вы спасли мне жизнь, когда я однажды упал в Марони и стал тонуть. Позвольте мне оказать вам услугу.

— Какую?

— А вот какую. Я здесь почти совершенно свободен, мне доверяют, как уже почти отбывшему свой срок. Я вернусь в острог, притворюсь, что болен лихорадкой, и лягу в лазарет. Там я постараюсь узнать всё как можно подробнее, затем выпишусь и вернусь сюда, чтобы вам рассказать. О, ради бога, согласитесь принять от меня эту услугу… ради бога!.. Умоляю вас!..

Робена это тронуло.

— Ступайте. Я согласен и буду очень благодарен вам.

— Вот спасибо!.. Уж так-то вы меня обрадовали так обрадовали… Да, постойте, вот еще что: у меня есть книжка, в которой я записываю отмеченные деревья. В ней еще остались два или три чистых листка. Напишите на родину письмо, а я берусь его отправить. Близ острова стоит голландский корабль, нагруженный лесом; он скоро отходит в Европу. Наверное, на нем найдется добрая душа, которая согласится доставить письмо, особенно, если узнает, что оно не от обыкновенного каторжника. Вы согласитесь, не обидите меня отказом? Да?

— Да, — пролепетал Робен, — благодарю вас.

И он тут же написал тонким убористым почерком письмо на двух вырванных из поданной ему книжки листках, сложил их, надписал адрес и протянул Гонде.

— Итак, — сказал тот, — я заболеваю лихорадкой, узнаю все, что нужно, и возвращаюсь к вам… До свиданья, господин Робен!

И каторжник скрылся в густых лианах.

Надежда ободрила Робена. Веселее и энергичнее прежнего принялся он за работу, которая живо закипела в его руках. Старый Казимир помогал ему изо всех сил.

На небольшом комодике под портретом стоял маленький букет из цветов мать-и-мачехи, которые были редкостью в это время года. Увидев этот скромный подарок парижского рабочего, дама была, видимо, глубоко тронута. Глаза ее наполнились слезами, и к горлу подступили рыдания.

Дети тоже заплакали, глядя на мать. А между тем был первый день нового года. Другие парижские дети веселились, получали игрушки, а дети ссыльного плакали…

Мать их пересилила себя, отерла слезы и с благодарностью протянула руку молодому рабочему, говоря:

— Благодарю вас, Андрэ, — и за него, и за себя.

— Нет ли чего-нибудь нового, сударыня?

— Ничего еще не знаю. Средства мои истощаются, работы мало. Молодая англичанка, которой я давала уроки, заболела и уезжает на юг; у меня остается только вышиванье, а глаза мои слабы. Не знаю просто, что и делать.

— Вы забываете, сударыня, мою работу. Я могу увеличить число своих рабочих часов в день… Ведь зима не век будет продолжаться.

— Нет, Андрэ, я не забываю вашей доброты, вашей внимательности и очень вам благодарна за них, но я ничего не могу от вас принять.

— Напрасно, сударыня, это мой долг. Ваш супруг дал мне воспитание, когда моего отца убило при взрыве парового котла. Месье Робен поставил меня на ноги, дал мне возможность зарабатывать себе на хлеб, и если моя старушка мать умерла спокойно и не в нужде, то этим я обязан ему. Таким образом, сударыня, я вам не чужой.

— Но это не причина, чтобы вы из-за нас надрывали себя работой.

— Где же я надрываюсь? Я молод, здоров, силен, это для меня ничего не значит.

— Я не желаю, чтобы вы ради нас отказывали себе в самом необходимом; вы зарабатываете вовсе не так уж много…

— Но, сударыня, я все равно что свой…

— И все-таки я не могу согласиться. После, может быть… я посмотрю… если очень плохо придется… если дети, например, заболеют… или голод… Но поверьте, я очень тронута вашим предложением.

— Но однако… неужели его не возвратят из ссылки? Многих уже возвратили…

— Для этого нужно подавать просьбу о помиловании, а мой муж ни за что не будет просить помилования у того, кого он считает узурпатором…

Молодой ремесленник понурил голову и молчал.

— Впрочем, — продолжала молодая женщина, — я сегодня собираюсь ему писать… или, вернее, мы все ему напишем. Не так ли, дети?

— Да, да, мама, — отвечали старшие мальчики, а младший, Шарль, чинно усевшись в уголке, немедленно принялся царапать что-то на четвертушке бумаги.

Кончив царапанье, он с довольным видом подошел к матери и сказал:

— Вот, мама… это мое письмо к папе.

Молодая женщина села к столу и написала мужу письмо, в котором, тщательно избегая всего, что могло бы понапрасну расстроить Робена, извещала его о хлопотах друзей по поводу его помилованья.

«Но так как, — писала она, — там ставят непременным условием, чтобы ты написал сам просьбу о помиловании, ты же, вероятно, на это не согласишься, то надежды на благополучный исход почти нет никакой. Во всяком случае, говорят, тебе согласятся дать землю в Гвиане и сделать тебя ссыльнопоселенцем».

Под письмом подписалась мать и старшие дети, уже выученные ею писать, а также и Шарль, попросивший, чтобы мать дала ему в руки перо и водила его рукой по бумаге, причем малютка посадил на письмо огромную кляксу.

Три дня спустя почтовый корабль из Гавра уже нес письмо в Гвиану. Госпожа Робен терпеливо стала ждать ответа, но прошел январь, миновал февраль, начался март, а ответ не приходил. Бедная женщина начала тревожиться. Вдруг однажды утром ей приносят письмо с городской маркой. В письме какой-то делец, совершенно ей не знакомый, приглашал ее к себе в контору для переговоров об очень важном деле.

Госпожа Робен отправилась по адресу. Ее принял молодой человек, изысканно одетый, но несколько вульгарный по наружности и манерам, хотя довольно приличный. Госпожа Робен сказала свою фамилию. Молодой человек холодно поклонился и спросил:

— Мое пригласительное письмо с вами?

— Вот оно.

— Очень хорошо. Третьего дня я получил от своего представителя из Парамарибо известие о вашем муже…

— Из Парамарибо… о моем муже?.. Ничего не понимаю.

— Ну да, из Парамарибо, иначе говоря из Суринама, в голландской Гвиане. Ваш муж бежал из острога и скрывается в Гвиане, где для него гораздо безопаснее, чем в Европе. Впрочем, он вам и сам пишет. Вот его письмо.

Госпожа Робен взглянула и сразу узнала почерк мужа. Письмо было то самое, которое Робен написал в лесу на листках, вырванных из записной книжки Гонде.

— Значит, он свободен! — вскричала молодая женщина. — И я могу его видеть!..

— Вам даже присланы через меня деньги на поездку к нему. Лучше всего вам будет ехать через Амстердам: меньше формальностей и не нужен паспорт. Мне поручено также позаботиться о вашей безопасности, покуда вы не сядете на голландский корабль. Желаете вы ехать, сударыня?

— Желаю. И с детьми?

— Да, сударыня.

— Когда же?

— Чем скорее, тем лучше.

Таинственный делец устроил все так скоро, что госпожа Робен на другой же день выехала из Парижа со всеми детьми и с верным Андрэ, который ни за что не хотел покинуть жену своего благодетеля.

Они высадились в Суринаме после тринадцатидневного благополучного плаванья.

Робен и старый негр долго возились над стволом бембы, резали, пилили, обжигали, строгали, сглаживали, и наконец у них получилась очень прочная лодка.

Оснастить лодку было нетрудно: сделали к ней весла и приколотили две скамеечки, да еще приготовили парус из рогожи, который используется туземцами в единственном случае: если плыть приходится под ветром. В остальных случаях парус снимается. Этим и ограничиваются познания туземцев в мореходном искусстве.

Пирогу опробовали и остались довольны. Теперь нужно было только дождаться возвращения Гонде, и можно будет ехать. Но Гонде не приходил. Прошло пять недель, а о нем не было ни слуху ни духу. Робен потерял всякую надежду его увидеть и уже решил ехать, не дожидаясь его, как вдруг накануне того самого дня, на который был назначен отъезд, каторжник появился на засеке. Он был худ, бледен и едва держался на ногах.

— Наконец-то! — вскричал Робен. — Что с вами случилось, что вы так долго не шли?

— Я не виноват… Доктор догадался, что я притворяюсь, и не принял меня в лазарет, а Бенуа, узнав об этом, жестоко избил меня, так что я действительно слег и прохворал все это время… Но подлец Бенуа за это поплатится, будьте спокойны.

— А что же… письмо?

— Здесь удача полная, не беспокойтесь… Вот, смотрите.

Каторжник уселся на пень, тяжело перевел дух и вынул из кармана записную книжку, из которой достал листик бумаги и подал Робену.

То была самая точная копия письма госпожи Робен, с содержанием которого мы уже познакомили читателя.

С волнением и восторгом прочитал Робен копию с милых строк, потом обратился к каторжнику и сказал:

— Спасибо, Гонде, большое спасибо!

— Не за что, господин Робен, я все-таки ваш должник. Я никогда не забуду, что вы спасли мне жизнь.

— Но как вам удалось достать письмо?

— Очень просто. Ведь эти господа надзиратели бывают иногда ужасно глупы. Они взяли да и подшили письмо к вашему делу, а я попросил писца канцелярии показать мне его. Он мне принес письмо, а я снял копию и отдал оригинал назад. Вот и все… И кутерьма же теперь идет в остроге, я вам скажу! Все мечутся, как угорелые, из-за вашего побега. Говорят, Бенуа будет отдан под суд; он озлоблен страшно и хочет непременно вас отыскать. Поэтому прячьтесь хорошенько, будьте осторожны.

— Когда же мне прятаться? Я хочу ехать, бежать…

— Подождите, теперь нельзя. Устье реки кишит рабочими-каторжниками, и начальство острога усилило там надзор. Подождите, по крайней мере, покуда я не отыщу другое место в лесу для вырубки…

— Как, опять ждать? Да я умру от нетерпения.

— Одну неделю всего, умоляю вас.

— Хорошо, я подожду, но только…

— Вот и прекрасно, — сказал каторжник, вставая. — А теперь мне пора в острог…

— Вы бы покушали хоть чего-нибудь, — предложил негр.

— Благодарю. У меня совсем нет аппетита: эта лихорадка проклятая…

— Ну, выпейте настоя батато, — настаивал негр.

Каторжник опять отказался. Робен понял, что он просто брезгует прокаженным, и вызвался приготовить настой сам. Сделав это, он напоил каторжника, который с кислой гримасой проглотил поданный ему целительный напиток, поблагодарил и ушел, на прощание еще раз попросив Робена подождать неделю.

Раньше недели ехать все равно было нельзя: запас провизии не был еще полностью подготовлен. И прежде всего следовало приготовить на дорогу куак, или муку из кассавы. Робен знал питательные свойства этого растения, но не имел ни малейшего понятия о том, как из него делается мука.

Но с ним был Казимир, который все это знал.

— Ну, кум, давайте тереть маниок[6], — сказал негр.

Накануне они нарыли большой запас клубней кассавы, который хранился у них под большим навесом. Старик принес откуда-то крепкий брусок текового дерева, зазубренный в виде подпилка, и пояснил:

— Вот чем следует тереть.

— Этим? — изумился Робен. — Но ведь этак мы и в месяц не изотрем всего, что мы собрали.

— Это вы говорите оттого, что не знаете… Вот как надо делать.

И негр, уперев брусок одним концом в столб хижины, а другим в грудь Робена, подал своему ученику очищенный корень кассавы.

— Вот так вы и трите, а я буду чистить.

Робен усердно принялся за работу, растирая клубень за клубнем, которые подавал ему негр, и скоро у ног его образовалась большая груда тертой мякоти.

— Не дотрагивайтесь до терки, кум, а то, если вы оцарапаете себе руку и на нее попадет сок, вы умрете.

Робен и сам знал, что сок кассавы ядовит, хотя сама она и представляет весьма питательное вещество. Поэтому ее можно употреблять в пищу, лишь предварительно выжав из нее весь сок.

— Если вы оцарапаете себе руку и на нее попадет сок, вы умрете

«Интересно будет посмотреть, — подумал Робен, — как мы этот сок выжмем».

Когда перетерто было достаточное количество клубней, Казимир принес из хижины длинный и тонкий мешок в виде чулка, сплетенный из волокон арумы.

— Выжимать вот в это, — сказал негр.

Робен сразу догадался, как это делать. Нужно было ссыпать тертую мякоть кассавы в этот мешок и положить его под гнет.

Этим способом очень скоро выжали сок из всего запаса маниока. Затем всю массу разложили сушить на солнце, и через некоторое время получилась достаточно сухая мука, хотя и крупная, словно отруби.

Над приготовлением муки и печением из нее лепешек Казимир и Робен провозились долго, больше недели. Гонде все это время не приходил. Это начинало беспокоить Робена. Неужели каторжнику не удалось отыскать другого места для работ и убрать работающих от устья реки?

Беглец и не предполагал, что его ожидает новый тяжелый удар, и притом с совершенно неожиданной стороны.

Покончив с приготовлением маниока, Робен и Казимир отправились однажды на берег реки, отчасти просто так, для прогулки, отчасти для того, чтобы взглянуть на свое детище, то есть на пирогу, которая была у них спрятана в прибрежных камышах и привязана к берегу лианой.

Робен усердно принялся за работу

Войдя в густые камыши, Робен потянул за лиану и удивился: лиана слишком легко поддалась ему, без малейшего сопротивления. У несчастного выступил на лбу холодный пот.

Предчувствуя недоброе, он углубился в камыши, расчищая себе путь тесаком направо и налево. Лодки не было нигде.

Последнее время шли большие дожди. Очень может быть, что они залили лодку, и она затонула. Этому горю можно было легко помочь. Робен нырнул в воду и начал ощупывать и осматривать дно. Ничего не нашлось, ни малейшего следа пироги; только вспугнутые кайманы пустились от Робена в разные стороны. Тем временем негр деятельно продолжал поиски в камышах.

Удар был тяжелый, но беглец и тут не пришел в совершенное отчаяние.

— Ничего, мой друг, не унывай, — говорил он негру. — Мы сделаем другую лодку. И то слава богу, что провизия у нас готова и убрана в надежное место.

Печальные, пошли они домой. Шли они быстро, поддаваясь какому-то вдруг проснувшемуся в них инстинктивному побуждению — поскорее взглянуть на свое жилище. Вот уже до него недалеко.

Но что это значит? Над засекой стоит густой дым, в воздухе сильно пахнет гарью…

Робен бегом бросился вперед к хижине, которую еще не видно за бананами…

Хижины больше нет, только груда золы курится на том месте, где она стояла. Инструменты, посуда, тщательно заготовленная провизия — все исчезло. Огонь истребил все…

И старик сделал несколько шагов, шатаясь на своих слабых больных ногах.

«Несчастное создание!.. — подумал Робен. — С моей стороны, в самом деле, жестоко тащить его с собой».

— Послушай, Казимир, — прибавил он вслух, — не беспокойся, пожалуйста. Я устрою тебе хижину в лесу, где-нибудь тут поблизости, наберу бананов, маниока и накормлю тебя. Поверь, с голода мы не умрем.

— Спасибо, спасибо… вы очень добры.

— Ну вот, так-то лучше. Я буду работать за двоих, я силен и здоров, следовательно, еще не все потеряно.

— Да и ровно ничего не потеряно, — сказал вдруг сзади чей-то голос, — хотя надо признать, что на земле есть страшные мерзавцы.

Робен обернулся и узнал Гонде.

— Вижу, что с вами случилось несчастье, — продолжал каторжник. — Ваша лодка пропала, я заметил это, когда шел вдоль реки. Хижина ваша сгорела. Это тем более жаль, что путь теперь свободен.

— Вам-таки удалось!

— Удалось как нельзя лучше. Я нашел местечко с замечательными экземплярами розового дерева.

— Какая жалость!

— Успокойтесь, работы будет месяца на три, а за эти три месяца вы будете уже далеко.

— Ах, если б ваши слова осуществились!

— Я уверен в этом. И, знаете, я даже думаю, что ваши несчастья послужат вам на пользу.

— Это каким образом?

— Скоро кончатся дожди, и по реке поедут вниз к устью негры боши и бони. У них вы можете получить хоть десять лодок вместо вашей одной.

— А могу ли я положиться на этих негров после того, что со мной сделал Атука?

— Бони и боши — не индейцы, они не пьяницы и не предатели, а, напротив, очень честные, приветливые и гостеприимные люди.

— Да, да, это верно, — подтвердил Казимир.

— Значит, вы советуете подождать здесь несколько недель? — спросил Робен.

— Не именно здесь, но где-то поблизости. Постройте себе хижину где-нибудь в чаще, только главное — не оставляйте за собой ни малейшего следа. Ручаюсь вам, что в таком случае вас ни за что не найдут.

— А чем мы расплатимся за то, что нас перевезут в лодке?

— У вас здесь под ногами растет на земле много всякой провизии. Негры-бони после сезона дождей всегда нуждаются в провизии, и если вы соберете хороший запас и предложите им, то они с радостью перевезут вас куда угодно за эту плату.

— Хорошо, тем более что иного выхода нет.

— Если я могу вам хоть чем-нибудь быть полезен, то располагайте мной.

— Спасибо, Гонде! Я верю вам безгранично.

— И хорошо делаете, потому что я предан вам всей душой. Кстати, вот что я вам скажу. Около того места, где вы прятали вашу лодку, есть лесок — такой густой, что через него невозможно пройти иначе, как по руслу протекающего там ручейка, имеющего не более метра глубины и теряющегося в болоте. За болотом есть местечко, где вы бы отлично могли построить себе хижину и укрыться на время от преследования. Там бы вас уж никто не нашел.

— А как же пройти через болото?

— Посередине болота есть полоска твердой земли, прикрытая илом. Я случайно открыл эту полоску, идущую через все болото от одного конца до другого. Полоска узенькая, не шире ножа, но, опираясь на палку, можно будет, я думаю, пройти.

— Хорошо. Завтра мы пойдем туда, — сказал Робен.

— Да, да, пойдем, — согласился Казимир, уже успевший успокоиться.

— Позвольте мне проводить вас, а на эту ночь остаться с вами, — предложил Гонде.

— Оставайтесь. Я буду вам очень благодарен.

На другой день Робен, Гонде и Казимир двинулись в путь.

— Бог не допустил, чтобы я умер здесь, — вздохнул негр, расставаясь со своей засекой.

— Нелепая страна! Право, нелепая страна!.. Негров — сколько хочешь, деревья — без ветвей, с какими-то оловянными листьями, мухи и насекомые надоедают день-деньской, солнце жжет, фрукты… о, эти фрукты! Точно консервы на скипидаре!.. От жары у меня лупится нос, и, кажется, с него скоро сойдет вся кожа. Нелепая страна!

Бледная, измученная женщина в трауре слушала с печальной улыбкой эту воркотню двадцатилетнего юноши, говорившего по-французски с неподражаемым прононсом парижских предместий.

— И ко всему этому, — продолжал молодой человек, — целые тысячи обезьян и попугаев. Что касается туземного говора… Фу, Боже мой, что за гадость! Для слуха утомительно, для ума непонятно… А уж пища — лучше о ней и не говорить: рыба — точно подошва, суп — какая-то противная кашица… Однако что же это я все болтаю, пожалуй, детей разбужу.

— Да я не сплю, Андрэ, — возразил детский голос с кроватки, завешенной пологом.

— И я тоже не сплю, — отвечал другой детский голосок.

— Напрасно, Эдмонд. Днем непременно нужно лежать в постели, а то с тобой сделается солнечный удар.

— Мне скучно весь день лежать.

— Ну, детки, будьте же умниками, — сказала бледная дама. — Мы завтра едем.

— Ах, мамочка, как я рад!.. А как мы поедем? Опять по воде?

— По воде, сынок.

— Меня опять будет тошнить… Но это ничего, зато потом я увижу папу.

— Так, следовательно, вы окончательно решили, сударыня? Мы завтра уезжаем из Суринама, или, как его называют здешние жители, из Парамарибо?.. Это очень хорошо! Хотя мне и надоело путешествовать, хотя, быть может, та страна, куда мы приедем, окажется нисколько не лучше Суринама, но, по крайней мере, мы там все будем в сборе, так сказать… А ведь вы, сударыня, кажется, все еще ничего не изволите знать?

— Ничего, мой милый. Все это какая-то тайна, совершенно для меня не понятная. Когда мы сюда приехали, то оказалось, что нас здесь ожидали, как и в Амстердаме. Какие-то таинственные друзья позаботились о том, чтобы все для нас приготовить, и хорошо сделали, потому что иначе мы чувствовали бы себя, как в лесу. Посредник парижского дельца, приняв нас с голландского корабля, устроил все для нашего дальнейшего путешествия, и завтра мы едем. Более я ничего не знаю. Эти таинственные незнакомцы со мною холодно-вежливы, сдержанны и чрезвычайно пунктуальны. Можно подумать, что они повинуются каким-то приказаниям, исходящим свыше.

— А, знаю. Ваши слова особенно можно отнести к тому господину в очках и с бараньей головой… Как бишь его?.. Ван… Ван-дер… Дальше, хоть убейте, не помню… Это еврей, но очень любезный еврей и деловитый, как они все. Во всяком случае, сударыня, это верно: до сих пор мы ни на что не можем пожаловаться на наших незнакомых благодетелей. Покуда всё идет гладко, и мы путешествуем, как посланники. Не знаю, чем только все это кончится. Как-то выдержит дальнейшую езду мой нос?

— Ну, ну, Андрэ, не пугайтесь заранее, — сказала госпожа Робен, улыбаясь на эту воркотню. — Через три дня мы доедем до места, следовательно, осталось уж недолго путешествовать. А что жарко — это ничего.

— Да я и не пугаюсь, сударыня, это я только так говорю, к слову. Если вам неплохо и вашим деткам тоже, то мне и подавно.

На другой день госпожа Робен с детьми и Андрэ сели на бриг «Tropic Bird»[7], два раза в месяц совершающий рейсы вдоль берегов голландских земель.

Капитан лично встретил пассажиров, представитель проводил их на корабль, раскланялся с госпожой Робен и уехал обратно на берег. Якорь поднят, паруса надулись, и «Птица» понеслась к выходу в море.

Вот и оно, наконец. Госпожа Робен и дети переносили тошноту довольно терпеливо, перемогали себя, но несчастный Андрэ поминутно подвергался припадкам рвоты…

Госпожа Робен сидела, погруженная в думы. К ней подошел капитан и назвал ее по имени. Она подняла голову и увидела его перед собой в почтительной позе, со шляпой в руке.

— Вы принесли счастье нашему бригу, сударыня, — сказал капитан. — Давно я не помню такого благополучного плаванья.

— Да вы, должно быть, француз! — вскричала жена ссыльного, удивляясь совершенно чистому произношению капитана.

— Я капитан голландского судна, — возразил тот, — и обязан знать как можно больше иностранных языков. Что касается чистоты моего французского произношения, то в этом моей заслуги нет: мои родители были французами.

Андрэ поминутно подвергался припадкам рвоты.

Несчастный Андрэ поминутно подвергался припадкам рвоты…

— О, сударь, если вы мой соотечественник, то позвольте мне обратиться к вам с вопросом. Скажите, как мне найти того, кого я оплакиваю? Что мне нужно для этого сделать? И куда вы меня везете?

— Сударыня, я не знаю, от кого идут те приказания относительно вас, которые мне приходится исполнять. Впрочем, я отчасти догадываюсь, но так как эта тайна не моя, то я не могу вам ее открыть. Все, что я могу вам сказать, — это только то, что ваш муж жив и благополучно бежал из острога, но вынужден скрываться, так как голландское правительство не делает различия и всех преступников выдает одинаково, опасаясь дипломатических неприятностей. Благодаря этому обстоятельству вам предстоит, сударыня, трудный путь.

— Я не боюсь трудностей, я сильная. У моих детей нет отечества, поэтому они должны жить там, где будет их отец.

— Кроме того, сударыня, вам придется прибегнуть к некоторым уловкам, чтобы обмануть ваших соотечественников, если нам придется пристать к французскому берегу.

— Что же нужно сделать? Я готова на все.

— Они могут удивиться, увидев вас с детьми на моем корабле… Нужно будет объяснить, что я их отец и что вы моя жена… Вы говорите по-английски?

— Как на родном языке.

— Отлично. Поэтому вы не должны говорить ни слова по-французски. А ваш старший мальчик?

— Он тоже хорошо говорит по-английски.

— Превосходно. Остальных мы постараемся не показывать никому. Мой корабль остановится в Альбине, близ фактории одного голландского купца. Под предлогом того, что я хочу показать своему семейству водопад Сент-Эрмину, я вас спущу с корабля под охраной двух матросов-негров, на которых полагаюсь вполне. Они вас высадят на небольшом островке и будут заботиться о вас. Я не уйду назад до тех пор, пока не получу от вас записки, что все завершилось благополучно и что вы нашли своего супруга.

— Хорошо, сударь, я согласна на все. Дикая жизнь меня не пугает. За последнее время я так много выстрадала, что буду рада всякой перемене. Во всяком случае, верьте, сударь, что вы для меня олицетворяете всех моих неведомых благодетелей и благодарность к вам никогда не изгладится из моего сердца.

Слова капитана, что семейство ссыльного принесло счастье бригу, оправдались до конца. Плавание было исключительно благополучным и быстрым, так что через двенадцать часов вдали показался остров Клотильды, лежащий против устья Марони. Бриг бросил якорь рядом с Альбиной, не подходя к французскому острогу.

Капитан отыскал и нанял туземную лодку с одним негром, к которому присоединил еще двух обещанных госпоже Робен матросов. Отъезд с корабля для пущей безопасности совершен был ночью, и семейство ссыльного благополучно высадилось на островок близ водопада Сент-Эрмины.

Дети были в восторге оттого, что ступили на землю, да еще такую зеленую и цветущую. Андрэ тоже был рад, что отделался наконец от морской болезни. Негры устроили привал, наловили рыбы и приготовились варить обед. Вдруг вдали на французском берегу взвился белый дымок, и раздался выстрел, заглушенный расстоянием.

От берега отделилась лодка и быстро оказалась на середине реки. Хлопнул еще один выстрел, и за первой лодкой пустилась вторая. Между обеими лодками было не больше двухсот-трехсот метров. Что это было? Очевидно, что-то серьезное. Вероятно, бежали какие-нибудь очень важные преступники, потому что преследующие, не задумываясь, прибегли к оружию.

Первая лодка быстро приближалась и становилась все виднее. Она выигрывала расстояние, но медленно. Вот уже можно было разглядеть, что в ней сидят двое и отчаянно гребут. На задней лодке — четверо, из которых двое были с ружьями. Беглецы, очевидно, хотели объехать остров и сделать так, чтобы он оказался между ними и преследователями. Это было единственное средство спастись.

У госпожи Робен сжалось сердце. Что еще будет? Свидетельницей каких ужасов еще придется ей быть?

Дети притихли, испуганные, побледневшие. Андрэ довольно неумело вертел затвор двустволки, подаренной ему голландским капитаном.

Преследователи, угадывая намерение беглецов, попытались перерезать им путь: они стреляли без перерыва, и пули ложились на воду недалеко от преследуемой лодки.

Вот первая пирога подходит к острову все ближе и ближе, вот уж она от него не более как в ста метрах. Пуля, лучше других направленная, ударила в весло и перебила его. Гребец схватил другое и продолжал грести с прежней энергией.

Теперь можно было разглядеть совершенно ясно: один из ехавших в лодке был белый, он сидел впереди, а второй — негр — сидел сзади.

Госпоже Робен показалось, что у нее на глаза опускается туман. Ей чудилось, что свод небесный все больше наклоняется, готов упасть на нее и придавить своею тяжестью.

Она сделала несколько шагов к берегу, с тоской ломая руки. Страшный крик вырвался из ее груди:

— Это он!.. Это его убивают!

И она упала на песок, словно пораженная молнией.

— Это он!.. Это его убивают!

— Да ведь это и впрямь молоко! — вскричал Андрэ. — Настоящее молоко!

Он взял одну из посудин и подал ее Шарлю.

— Пей, малютка. Это самое свежее молоко.

Ребенок жадно прильнул губами к посудине и напился.

— Вкусно, малютка?

— Вкусно… Дай теперь маме и другим.

Все пили с удовольствием, всем было весело, и даже сам Робен смеялся — едва ли не в первый раз после того, как был сослан на каторгу.

— Как же называется это удивительное дерево? — спросил Андрэ.

— Балата, — отвечал Казимир.

— Ах, балата, молочное дерево! — воскликнул Робен. — Представь себе, Андрэ, мне оно известно по книгам, а между тем я никогда не видел его. Нет, опыт — великое дело!

— Еще бы! — с уверенностью произнес парижанин. — Без практики невозможно ничему выучиться как следует…

Может быть, Андрэ и дальше распространялся бы на эту тему, но в это время его внимание привлек какой-то круглый предмет, упавший с соседнего дерева. Он поднял голову и увидел Ангоссо, который сидел на толстом суку и улыбался до ушей.

— Яичный желток! — вскричал Андрэ, поднимая круглый предмет, видом и цветом похожий на апельсин.

— Кушайте, — сказал Казимир. — Это вкусно.

— О, с удовольствием.

Молодой человек надкусил плод, но сейчас же поморщился и вскрикнул:

— Ай! Чуть зуб себе не сломал.

— Что такое? Отчего?

— Я думал, что этот плод пустой, а там внутри косточка, и претвердая.

— Вкусен ли он, по крайней мере?

— Суховат немного, но ничего, есть можно. Да вы и сами можете попробовать — видите, сколько их сыплет с дерева наш почтенный Ангоссо.

«Яичный желток» пришелся всем по вкусу, и дети, утолив голод, улеглись спать. Но Робен все-таки не был абсолютно спокоен. Он знал, что этой пищи будет недостаточно, что ею одной долго питаться нельзя. Выручил Ангоссо.

— Я напою рыбу в бухте пьяной, — сказал он.

— Что? Как ты сказал?

— Я напою рыбу пьяной и наловлю ее. Набросаю в воду листьев и цветов нику. Рыбы очень его любят, они будут жадно пить, напьются допьяна, и тогда их можно будет наловить сколько угодно.

Негр отправился куда-то и через час вернулся, неся охапку лиан и пук каких-то листьев и желтых цветов.

— Это пьяное дерево, — сказал Ангоссо.

— Это нику, — весело пояснил Казимир.

— Вот, Анри, гляди и учись, — сказал Робен своему старшему сыну, который проснулся и выглянул из шатра. — Эти листья и цветы дерева из породы акаций, так называемый robinia nikou. По книгам это дерево я знал, но о его опьяняющем свойстве мне ничего не было известно. А между тем при помощи этих листьев и цветов негры наловят нам рыбы.

— Поедемте, господин, — сказал подошедший Ангоссо.

Он уже успел приготовить лодку.

— Куда?

— Здесь не очень удобно. Мы выберем для привала другое место, получше.

Вся компания уселась в лодку, которая быстро переплыла на другую сторону бухты и вышла в устье ручейка, впадавшего в бухту и протекавшего каким-то лесом.

Наскоро построили новый шалаш, и Ангоссо принялся за дело.

Взяв пучок зелени нику, он прежде всего истолок ее и превратил в ком; проделав то же самое с другими пучками, он разбросал их в воде около берега. Вода начала быстро впитывать в себя сок растения, и наши беглецы стали свидетелями чрезвычайно оригинального зрелища.

Со всех сторон к берегу устремились тучи всевозможных рыб, крупных и мелких. Они жадно пили отравленную воду и почти моментально лишались чувств.

Их выуживали прямо руками. Таким образом, получился огромный улов.

Теперь оставалось только приготовить его для употребления в пищу. Лучше всего рыба сохраняется в копченом виде. Негры-бони это знают и умеют отлично ее коптить.

Ангоссо сейчас же приступил к делу.

Он вбил в землю четыре кола с раздвоенными наподобие вил концами и положил на них четыре поперечины, на которых, кроме того, сделал решетчатую настилку из жердей. Устроив эту коптильню, он до половины заполнил ее сухими ветвями и листьями, а поверх настилки выложил наловленную рыбу.

Он вбил в землю четыре кола с раздвоенными наподобие вил концами

Затем он развёл огонь, и скоро коптильня была охвачена густым дымом. Когда все прогорело, рыба, лежавшая на решетчатой крыше коптильни, оказалась великолепно прокопченной.

Благодаря опытному и ловкому негру у наших гвианских робинзонов получился теперь весьма солидный запас сравнительно калорийной пищи, во всяком случае, более питательной, чем растительная.

У негра был с собой большой запас кайенского перца, которым в Гвиане приправляются все кушанья за неимением соли. Посмеиваясь над своей выдумкой, Ангоссо взял большую рыбину, проделал в ней несколько дыр и вложил в них пять или шесть зерен перца, потом кинул эту рыбу в сторону тигра.

— На тебе, обжора, — сказал негр.

Тигр на лету подхватил начиненную перцем рыбу и убежал с ней прочь.

Спустя не более четверти часа возле бухты послышалось страшное рыканье. Ангоссо буквально покатился со смеху. Робен спросил его, почему он смеется?

— Тигр сердится, — отвечал негр. — Перец жжет ему желудок, и зверь идет пить воду.

— Значит, и он опьянеет, как рыба?

— Нет, от нику пьянеют только рыбы, а у людей и зверей лишь живот болит… Слышите, слышите, он опять сердится.

Тигр, напившись воды из отравленной бухты, жалобно мяукал, стонал и фыркал, точно больная кошка. Потом, не надеясь, должно быть, утолить этой слабительной водой мучившую его жажду, пустился в дикое бегство.

У наших беглецов на привале водворилась тишина.

Итак, гвианские робинзоны на несколько дней были обеспечены запасом рыбы — «постным столом», как говорил в шутку Андрэ. Хотя они не видели причины опасаться чего-либо, однако на другой день утром, не теряя времени, стали держать совет, что им делать дальше.

Плыть вверх по Марони было рискованно ввиду того, что прибытие европейцев в Верхнюю Гвиану неминуемо произвело бы сенсацию и слух об этом достиг бы и острога. Всего безопаснее было идти лесом, куда-нибудь на запад, остановиться недалеко от какого-нибудь ручья, выбрав место сухое, высокое, неболотистое, а далее поступать по возможности.

Но тут явилась новая беда. Ангоссо, считая, что он уже выполнил все свои обязательства и обещания, вознамерился возвратиться к себе домой, в свою родную деревню.

Беглецы ничего не могли предложить ему такого, чтобы он соблазнился и остался, а между тем вместе с Ангоссо они лишались и его пироги. Нужно было придумать что-нибудь, как удержать его при себе.

Учтиво, но твердо отклонял он все обращенные к нему настойчивые упрашиванья, как вдруг на выручку явился Андрэ.

Он не понимал слов, но по жестам разговаривающих догадался, о чем идет речь. Видя, что дело плохо и что Робену никак не удается уломать Ангоссо, он вдруг подошел к негру и сказал:

— Милый друг, у нас нет никаких раковин, никаких блестящих безделушек, которые вас так прельщают и ради которых вы согласились бы, конечно, остаться с нами. Но у меня есть кое-что другое. Не согласитесь ли вы получить свое жалованье деньгами?

Ангоссо стоял, как статуя, слушая и не понимая.

— Да разве у тебя есть деньги, Андрэ? — спросил Робен.

— Есть несколько завалявшихся в кармане монет, — отвечал парижанин. — Вот, господин дикарь, взгляните, нравятся ли вам эти кружочки? — продолжал он, доставая из кармана пять серебряных монет по франку каждая и показывая их негру.

— О! — вскричал, улыбаясь до ушей, Ангоссо. — Это хорошо!

— А если хорошо, так возьми их и оставайся с нами.

— Господин, дайте ему два франка, и он останется, — вмешался Казимир. — Двух франков довольно. Негры очень дорожат деньгами.

Негру предложили два франка, он поторговался немного для вида и согласился. Дело уладилось. Ангоссо взял две серебряные монетки и, как ребенок, начал подбрасывать их на ладони, смеясь и подпрыгивая.

Нанявшись в сотрудники к нашим беглецам, Ангоссо — надо отдать ему должное — немедленно принялся за работу. Он собрал всю насушенную рыбу, уложил ее в лодку, прикрыл листьями и, сев на скамеечку лодки, взялся за весла, время от времени ощупывая свои монеты, завернутые в узелок на его первобытной рубашке.

— Едем, что ли? — спросил он.

— Едем, едем, — отвечал Робен, усаживая в лодку жену и детей.

Лодка беззвучно поплыла по спокойной воде между зеленью, густой стеной обрамлявшей бухту. По обе стороны разворачивались дивные картины великолепной южной флоры, которыми залюбовались беглецы, несмотря на то что состояние их духа было далеко не спокойным.

Казимир и Ангоссо изо всех сил налегали на весла. Лодка неслась, точно от погони.

— Что вы так торопитесь? Разве есть какая-нибудь опасность? — спросил их Робен.

— Лихорадка, кум, — отвечал Казимир. — Надо уходить от лихорадки. Здесь такое место, что все умирают.

Робен вздрогнул и побледнел. Он сейчас же подумал о жене и детях. Что, если они заболеют?

Поскорее, поскорее вон из этого опасного места!

Лодка быстро неслась по густой воде, насыщенной всевозможными растительными отбросами. Над водой стоял густой болотный пар; в этой знойной сырости дышать было тяжело.

Но вот, к счастью, хлынул проливной дождь и несколько очистил эту ужасную атмосферу. Дышать стало легче. Робен до некоторой степени успокоился.

Лодка плыла все дальше и дальше на запад. Окрестный пейзаж менялся. Болотная растительность постепенно уступила место большим деревьям, а в промежутках между кронами их виднелись красные и серые скалы, на которых неподвижно сидели огромные ящерицы-игуаны, удивленно смотревшие на проплывающую мимо лодку.

Ангоссо выпустил из рук весло, натянул свой лук и выстрелил в одну из ящериц; стрела просвистела — и ящерица опрокинулась на спину, сраженная насмерть.

Ловкий выстрел охотника развеселил всех. Дети захлопали в ладоши. Андрэ закричал:

— Браво! Браво! Какой удачный выстрел и какое гадкое животное!

— Гадкое с виду, но очень вкусное.

— О, папа! — вскричал Анри. — Да разве крокодилов едят?

— Это, дружок, не крокодил, а игуана, совершенно безвредная ящерица с очень вкусным мясом, которым мы полакомимся сегодня за ужином. Ведь так, Ангоссо?

— Так, господин, мы будем это есть, — отвечал дикарь.

Робен вместе с Ангоссо сошел на берег, поднялся на одну из скал и огляделся по сторонам. Неподалеку от этого места река круто, почти под прямым углом, поворачивала на север. Впереди синел довольно высокий холм. Беглецу показалось, что он слышит шум водопада.

— Вот счастье-то! — вскричал он. — Гора, до вершины которой не могут подняться испарения, и поток, омывающий ее у подножия! Дети, мы спасены!

Беглецы поплыли дальше. Берега реки все раздвигались, и наконец показался широкий порог, преграждавший русло. Вода с шумом и гулом проскакивала через преграду и, пенясь, падала вниз, образуя сильный водопад.

По-видимому, дальше дороги не было.

— Если нам удастся переправиться через эту преграду, — сказал Робен, — мы будем совершенно вне опасности. Но только удастся ли нам? Вот вопрос.

— Мы переправимся очень хорошо, — с уверенностью отвечал негр-бони. — Ангоссо проведет лодку через какой угодно водопад, для него нет на реке неприступного места.

— Как же ты это сделаешь?

— Это уж мое дело. И вы пройдете, и госпожа пройдет, и этот белый молодой человек пройдет, — при этом негр указал на Андрэ, — и маленькие господа пройдут…

Приступая к переправе, Ангоссо торжественно потребовал, чтобы все молчали, не разговаривали ни с ним, ни между собою. Попытка была в самом деле опасной, и только негр-бони мог довести ее до конца.

Лодка подплыла к порогу вплотную. Робен, Казимир и Андрэ, стоя в лодке и держась за выступ утеса, удерживали ее внизу гигантской стены.

Ангоссо, обмотав себя вокруг пояса канатами, молча полез на утес, демонстрируя необыкновенную силу и ловкость. Ценой неимоверного труда и нечеловеческих усилий, цепляясь руками и ногами за каждую трещину, за каждый выступ, он через четверть часа достиг гребня скалы.

Ангоссо, обмотав себя вокруг пояса канатами, молча полез на утес

Не обращая внимания на кровь, сочившуюся из многочисленных ссадин на его теле, Ангоссо размотал канат и спустил его вниз.

— Поднимайтесь вы, — сказал он Андрэ.

Андрэ не стал дожидаться повторного приглашения и проворно взобрался по канату на скалу, удивив своим проворством и цепкостью негра, не ожидавшего прыти от белого человека.

— Вот как мы, парижане, влезаем по веревке, — сказал Андрэ не без хвастовства. — По бельевой веревке мы взберемся хоть на Нотр-Дамский собор. Полезайте теперь вы, хозяин.

— Нет, нет, пусть белый тигр подождет… Сначала он должен помочь мне втащить госпожу и ее детей.

К концу веревки привязали гамак, принадлежавший негру-бони, и посадили в него госпожу Робен; веревку быстро втянули наверх, и молодая женщина очутилась на скале. Таким же точно способом подняли и детей.

Робен не мог двигаться. Они вдвоем с Казимиром едва-едва удерживали на месте лодку, которую быстрый поток ежеминутно грозил умчать по течению.

Ангоссо спустился в лодку, занял прежнее свое место на передней скамейке и предложил Робену взобраться на скалу и втащить туда Казимира.

Наконец все беглецы собрались на тесной вершине скалы, окруженные со всех сторон клокочущей стихией. Они с тревогой ожидали, что будет делать дальше негр. Ангоссо, держась одной рукой за лодку, другой — за толстый корень дерева на берегу, изо всех сил боролся с потоком.

— Киньте мне веревку! — крикнул он.

Робен не столько услышал, сколько догадался, что ему нужно, и спустил негру конец веревки, а за другой ухватился сам и велел Андрэ сделать то же.

— Держи крепче, Андрэ, — сказал он. — Тут речь идет о нашей жизни.

— Не бойтесь, хозяин. Я скорее позволю выдернуть себе руку, чем сдвинусь с места или покачнусь.

Ангоссо проворно обвязал лодку канатом и стал осторожно направлять ее в узкий каналик между скалой и порогом. Робен и Андрэ крепко держали канат, который натянулся, как струна.

Что-то будет? Удастся ли Ангоссо миновать порог и не разобьется ли его лодка о волны или скалы и сам он погибнет ли в пучине?

Прошло две минуты… Вдруг снизу послышался радостный крик. Предприятие блистательно удалось, пирога благополучно миновала страшную преграду…

Близился вечер. Солнце склонялось к западу. Беглецы решили дальше не ехать и провести ночь на утесе.

Закусив копченой рыбой, они легли спать и скоро крепко заснули, утомленные передрягами предыдущею дня.

На другой день они поднялись с рассветом и, усевшись в лодку, поплыли к горе, видневшейся впереди.

К удивлению беглецов, растительность на берегу вдруг резко переменила характер. Стали попадаться манговые деревья, кокосовые, банановые. Трава очень напоминала злаки, и наконец показалась как бы искусственная просека, вырубленная в лесу и имевшая вид правильного треугольника, вершина которого находилась на вершине горы, а основание спускалось к берегу. Подъезжая ближе, беглецы различали на просеке бледную зелень сахарного тростника и темную листву кассавы.

— Боже мой! — вскричал Робен. — Неужели?.. Да ведь это обработанный уголок, здесь жили люди… Казимир, посмотри, пожалуйста, ведь это, кажется, покинутая засека?

— Да, кум, это так. Тут была прежде засека.

— Дорогая жена! Детки! Послушайте! Мы прибыли к такому месту, где жили прежде люди и обрабатывали почву. Нам остается только воспользоваться богатствами, которые остались на этой засеке.

Пирога причалила к берегу возле небольшой отмели, осененной прекрасными кокосовыми деревьями. Ангоссо с помощью Робена и Андрэ немедленно соорудил два шалаша: один — для размещения семейства, а другой — для склада провизии. В этот шалаш сейчас же убрали всю привезенную рыбу и стали совещаться, какие работы следует предпринять прежде всего.

Импровизированное совещание открыл вопрос Анри отцу:

— Папа, что такое засека?

— Это, мой милый, расчищенное место в лесу, засеянное полезными растениями и засаженное полезными деревьями.

— А мне кажется, — вмешался Андрэ, — что здесь, на такой благодатной почве, засеку устроить нетрудно: здесь, как видно, не нужно ни плугов, ни удобрения, ни даже заступа; а стоит только чуть-чуть разрыхлить землю острым колом и посеять что надо — дождь и солнце позаботятся об остальном.

— Ты забываешь, что сначала нужно вырубить деревья…

— Экий труд! С хорошим топором это можно сделать очень скоро.

— Ну, не говори… Впрочем, что касается данного случая, то нам предстоит не особенно много дела, потому что засека уже устроена раньше и лишь несколько позаросла ненужной травой и ненужными деревьями, от которых очистить ее будет не особенно трудно. И знаете, друзья мои, что я вам скажу, — продолжал изгнанник, снова окидывая засеку взглядом. — Засека наша устроена замечательно. Видно, что устраивали ее люди, хорошо знакомые с культурой местных растений.

— А есть ли тут хлебные деревья? — спросил Андрэ.

— Есть, есть, не беспокойся, — улыбаясь отвечал Робен. — И, кроме того, я вижу много кокосовых пальм, перцовых и мускатных деревьев, гвианских груш, апельсиновых и лимонных деревьев…

— Да, это просто рай! — вскричал с восторгом Андрэ. — Настоящий земной рай!

— Посмотри, здесь есть и хлопчатник, — сказала мужу госпожа Робен, гладя пальцами нежную шелковистую кисточку, сорванную с кустарника высотой футов в семь или восемь.

— Хлопчатая бумага! Голубушка, да твоя находка — просто клад! Ведь теперь мы обеспечены одеждой… И какой хлопчатник-то превосходный — самого лучшего сорта. Однако не будем терять время! Воспользуемся услугами Ангоссо, покуда он с нами. Мы с Казимиром отправимся сейчас на разведку. Ты, Андрэ, оставайся с моей женой и детьми. Хотя опасности и нет, но все-таки не отходи от них ни на минуту. Ружье пусть останется у тебя. Дети, не отходите далеко и, главное, берегитесь змей — здесь их много.

— Положитесь на меня, хозяин. Я буду смотреть в оба и не отойду от вашего семейства ни на шаг.

Ангоссо, Робен и Казимир взяли свои тесаки, а негр, кроме того, еще и топор, и быстро направились в лес, прочищая себе дорогу тесаками.

После двухчасовой ходьбы с небольшой передышкой странники вышли на широкую поляну, находившуюся на взгорье. Госпожа Робен радостно вскрикнула, увидев среди поляны просторную хижину. Дети позабыли всякую усталость и со всех ног пустились бежать к домику.

— Я без тебя тоже занялся здесь географией, как ты это называешь, — сказал Робен жене, — и придумал именовать это жилище Домом Доброй Матери. Годится? Как ты думаешь?

— О, еще бы, мой друг!.. Какой ты милый!..

Казимир, Робен и Ангоссо совершили настоящий подвиг: они втроем за три дня построили очень прочный домик, не проницаемый для дождя и ветра. Домик имел пятнадцать метров в длину, пять в ширину и три с половиной — в высоту; в нем были прорублены четыре окна и одна дверь.

Построена хижина была следующим образом. В землю врыты четыре толстых древесных ствола, срубленные у самого корня, и соединены между собой четырьмя толстыми жердями, которые, в свою очередь, были связаны волокнами арумы и лианами. Стены сплетены из гибких ветвей, крыша сделана из листьев.

Внутри домик был разделен на три комнаты. Одна предназначалась для столовой, другая — для спальни госпожи Робен и детей, а третья, кладовая, была вместе с тем и спальней Робена и Андрэ. Место для хижины «архитекторы» выбрали тенистое.

Робен не без гордости показывал своей семье новое жилище, выстроенное собственными руками. Дети и мать весело улыбались. Андрэ был в восторге, к которому примешивалось изумление.

— Да знаете, хозяин, ведь мы будем жить, как настоящие миссионеры, — сказал он.

— Ну нет, мой милый, далеко не так. У мисионеров есть столы, стулья, диваны, кровати, посуда, а у нас ни ложки, ни плошки.

— Да, правда, — согласился парижанин, восторг которого разом поостыл. — Мы будем спать на голой земле, есть руками, пить из листьев, свернутых дудочкой… Конечно, с этим нужно будет мириться, но, по правде сказать, я бы хотел иметь хоть какую-нибудь посуду…

— Успокойся, Андрэ, успокойся, мой милый. Посуда у нас будет, мы сделаем ее. У нас тут есть деревья, из которых выйдет прекрасная кухонная утварь.

— Если бы я это услышал не от вас, хозяин, я бы сказал: «пустые разговоры». Но раз это утверждаете вы, я сдаюсь — ведь вы можете сделать и невозможное.

— Это совсем несложно, Андрэ, только предупреждаю тебя, что посуда будет неважной… Видишь вот это дерево с круглыми плодами, похожими на тыквы?

— Да, я заметил его и подумал: «Вот так фрукты!»

— Ну вот, из этих фруктов мы и сделаем себе тарелки и блюда.

— Теперь я вижу, что вы совершенно правы, хозяин. Тарелки из этого сделать нетрудно, так что, пожалуй, я сам возьмусь за это.

— Не хвались, Андрэ, на это нужно уменье.

— Вот увидите.

Парижанин подошел к дереву, приподнялся на цыпочках и, схватив большой круглый плод обеими руками, быстро сорвал его, потом достал ножик и принялся его резать. Напрасный труд! Ножик только скользил по гладкой и блестящей корке. Андрэ попытался с силой вонзить нож в плод, как режут тыкву… Крак!.. Плод раскололся на пять или шесть частей. Все засмеялись. Вторая попытка имела такой же результат, третья тоже, вероятно, кончилась бы ничем, если бы не вмешалась госпожа Робен.

— Слушайте, Андрэ, — сказала она, — я слышала, что дикари раскалывают этот плод пополам, перевязывая его посередине веревкой. Не попробовать ли вам сделать то же самое посредством лианы?

— Очень вам благодарен, сударыня, за совет. Он, конечно, очень хорош, но я боюсь делать дальнейшие попытки — я очень неловок.

— В таком случае этим займусь я, — сказал Робен, которому тоже был хорошо известен способ, указанный госпожой Робен.

Дело оказалось очень простым и легким: туго перевязанный лианой плод раскололся на две совершенно правильные половинки.

— Какой я дурак! — воскликнул парижанин. — Как это я не догадался! Остальное, конечно, просто: нужно только выдолбить всю мякоть и высушить половинки плода на солнце.

— И они лопнут, как стеклянные, если не наполнить их сначала сухим песком. Этим же способом мы приготовим себе и ложки, выбрав плоды помельче и приделав к ним черенки. Что же касается вилок, то с ними я пока еще не знаю, как быть. Придется подождать, но впоследствии мы что-нибудь придумаем.

— Знаете что, хозяин? — сказал Андрэ. — Когда несколько дней тому назад мы были в таком бедственном положении, трудно было даже предположить, что мы так скоро и благополучно выберемся из него. Но что меня особенно удивляет, так это то, что здесь все необходимые для житейского обихода предметы чуть ли не на земле валяются, так что стоит только нагнуться и поднять их.

— Твое сравнение не совсем верно, Андрэ, — возразил Робен. — Необходимые предметы здесь не на земле валяются, а растут на деревьях, так что за ними не нагибаться нужно, а тянуться вверх. Если бы эти деревья росли здесь семействами, сами по себе, не требуя особого ухода, то здешняя страна была бы настоящим раем.

— Да, — задумчиво проговорил Андрэ, — каких только здесь нет деревьев!.. И молочные, и хлебные…

— Ты еще не все знаешь. Как, например, тебе нравится масляное дерево?.. Или свечное?.. Или мыльное?..

— Боже мой! Час от часу не легче!.. Да вы меня просто поражаете, хозяин.

— Постой, постой, это еще не все: есть еще сырное дерево…

— Как «сырное»?.. И это дерево едят?

— Нет, не едят; оно так называется потому, что у него древесина похожа на сыр: такая же мягкая, такого же цвета и такая же пористая. Оно полезно тем, что его шипы могут употребляться вместо гвоздей.

— Постараюсь научиться всем этим пользоваться, — решил Андрэ.

— Постарайся, дружок; это для нас необходимо. Ангоссо скоро нас покинет, дети еще малы, а Казимир стар и слаб. Нам с тобой предстоит трудная задача заботиться обо всех.

— А жаль, право, что приходится все-таки расставаться с Ангоссо. Славный он дикарь, мне нравится… Кстати, я вспомнил, что у меня есть деньги, которые я могу ему подарить. Эй, Ангоссо! Ангоссо!

— Что угодно, господин? — отозвался негр.

— Что мне угодно?.. Видишь ли, голубчик, мне угодно дать тебе денег, целых две монетки. Хочешь?

— О!.. Я очень рад.

— Я тоже очень рад тому, что ты рад. Мы вполне довольны твоими услугами… Одним словом, вот тебе деньги, — закончил парижанин, вкладывая в руку негра две серебряные монетки по пять франков.

Негр взял деньги и пристально, в каком-то безмолвном восторге, уставился на серебряную цепочку, на которой Андрэ носил свои карманные часы.

— О! — пробормотал негр, указывая на цепочку пальцем. — Это очень красиво.

— Двадцать три франка заплачено. Недорого, — сказал парижанин.

— Очень красиво! — повторил негр.

— Так, безделушка, ничего особенного в ней нет. Ну уж если она тебе так нравится, то я, пожалуй, тебе ее подарю. Ты нам оказал так много услуг, что заслуживаешь подарка. На, возьми.

— О! — пробормотал негр, указывая на цепочку пальцем. — Это очень красиво

Ангоссо даже побледнел и чуть не задохнулся от радости, бережно принимая неожиданный подарок.

— Это мне? — спросил он нерешительно.

— Да, тебе.

Тот с минуту постоял неподвижно, как бы подавленный неожиданным счастьем, потом, ни слова не говоря, бросился к своему гамаку, схватил его и протянул Андрэ, говоря:

— Вы теперь — кум Ангоссо. Ангоссо дарит свой гамак для детей, а своему белому куму дарит тесак.

— Да нет, к чему же. Я вовсе не для этого подарил тебе цепочку, я не рассчитывал на ответный подарок.

— Возьми, Андрэ, не отказывайся, — вмешался Робен, — иначе ты глубоко огорчишь дикаря. Ну, Ангоссо, можешь теперь возвращаться домой. Если когда-нибудь с тобой, не приведи Бог, случится несчастье, если, например, начнется голод в твоей деревне, приходи сюда со всем твоим семейством, мы примем тебя с распростертыми объятиями.

— Хорошо, кум, — отвечал Ангоссо. — Я приду к тебе, если мне нечего будет есть, если у меня не окажется ни маниока, ни рыбы.

Затем он простился со всеми робинзонами.

— Прощай, белый тигр, прощай, госпожа, прощай, кум, прощайте, белые дети, прощай, Казимир! Я ухожу.

— Смотри же, никому не говори, что здесь поселились белые люди, — сказал Робен, в последний раз пожимая негру руку, — и помни, что ты всегда для нас — желанный гость.

— Да, господин, Ангоссо теперь кум всему вашему семейству, он будет нем, как рыба.

Лепешки испеклись превосходные, румяные, вкусные. Дети были в восторге, а равно и Андрэ, дождавшийся наконец настоящего хлеба, по которому он давно уже тосковал.

Это была настоящая победа. Теперь беглецы имели возможность сделать себе из глины всю нужную посуду.

Госпожа Робен и Анри под руководством Казимира занялись приготовлением большого запаса маниоковой муки, а Робен и Андрэ продолжали расчистку засеки. Все место около дома было приведено в порядок. Поговаривали о том, что можно будет собрать немного какао и кофе, а еще устроить загородку для животных и птиц, которых можно будет приручить. Казимир предложил свои услуги, и от него ожидали многого.

Первый зверь появился в усадьбе, когда для будущей загородки еще не успели вбить ни одного кола. Никто не ожидал такого странного животного, и первое время никто не думал, что от него может быть какая-нибудь польза. Вскоре, однако, зверь оказался таким занимательным и так понравился детям, что они выпросили для него права гражданства на засеке.

Поймал зверя Андрэ, и совершенно случайно. Однажды утром парижанин пошел на маниоковое поле один, без Робена, который остался дома плести веревки из волокон арумы. Зоркие глаза Андрэ увидали на вершине одного из деревьев-пушек какую-то неподвижную серую тушу.

«Это не обезьяна, — подумал он. — Обезьяна уж давно бы убежала, завидев меня, а этот зверь не двигается. Странно».

Андрэ подошел к дереву. Животное, обхватив всеми четырьмя лапами ветку, по-видимому, крепко спало. Андрэ покачал дерево. Животное не шевельнулось. Он покачал еще сильнее. Зверь и не думал просыпаться.

«Вот так чудеса! — подумал парижанин. — Что за зверь такой необыкновенный? Точно чучело, набитое соломой и привязанное к ветке железной проволокой. Но постой. Уж я тебя разбужу».

Он взял тесак и принялся рубить дерево, которое скоро повалилось на землю, но зверь так и не проснулся и не выпустил ветки. Андрэ бросился к зверю, собираясь поймать или убить его, но тот еще крепче ухватился за ветку и жалобно простонал: «Ай-ай!»

Парижанин отсек от дерева ветвь, за которую держался зверь, и потащил ее волоком к хижине. Зверь временами жалобно стонал и еще крепче впивался в ветку. Подходя к дому, Андрэ еще издали закричал детям:

— Друзья мои! Бегите скорее сюда! Какого я вам зверя тащу!

Дети кинулись парижанину навстречу, и скоро послышался их звонкий, веселый смех. Робен оставил свою работу и подошел тоже, а за ним приплелся и Казимир.

— Что это ты такое нам притащил, любезный Андрэ?

— А я и сам не знаю. Определяйте сами, ведь вы ученый.

— Это ленивый баран, — сказал Казимир.

— Да, действительно, это знаменитый аи-тихоход, или ленивец, питающийся исключительно листьями дерева-пушки. Для того, чтобы влезть на дерево, тихоходу нужны, по крайней мере, целые сутки, и, раз взобравшись, он уже не слезет с него, пока не съест все до последнего листика и не обгложет кору.

— Так-так, — подтвердил негр.

— Этого господина зовут Тихоходом? Уж подлинно тихоход: с места не сдвинешь, — заметил Андрэ.

— Папа, я читал про тихохода, — сказал Анри.

— Читал? Ну и отлично. Значит, тебе известно, что это за зверь… Хочешь его погладить? Посмотри, какая у него мягкая, шелковистая шерсть.

— А он меня не укусит?

— Тихоход-то?.. Да это самое безобидное животное на свете. И, наконец, он так медленно двигается, что ты всегда можешь от него убежать.

К радости всех детей, ленивец наконец зашевелился. Он выпустил ветку и лег на спину, растопырив свои четыре лапы и напоминая в этой позе черепаху, только без чешуи. Андрэ перевернул его и поставил на лапы. Ленивец шлепнулся на брюхо и, расставив лапы в разные стороны, медленно пополз по земле. С трудом добрался он до одного из столбов хижины, ухватился за него лапой и подвинулся кверху на два сантиметра; потом точно так же приложил к столбу другую лапу, немного пониже первой, и продолжал лезть. Лез он винтом и невероятно медленно, так что за четверть часа поднялся всего на полтора метра.

Дети от нетерпения топали ногами и кричали:

— Да лезь же, ленивец! Лезь!.. Ну что ж ты!

— Когда тихоход ухватится за какое-нибудь дерево или столб, — сказал Робен, — нет никакой возможности его оттащить. Хочешь попробовать, Андрэ?

Парижанин схватил тихохода обеими руками за туловище и стал тащить его изо всех сил, но ленивец словно прирос к столбу и составил с ним неразделимую массу.

— Вот так ухватился!.. Этакая силища, подумать только!.. — вскричал парижанин, отходя от столба.

— Но при всей своей неподвижности тихоход обладает сильно развитым инстинктом самосохранения, — продолжал Робен. — Хотя он ни за что не слезет с дерева, если охотники застигнут его где-нибудь среди поляны, и без сопротивления даст себя убить, но обыкновенно ленивец выбирает деревья поближе к воде, в которую и прыгает при малейшей опасности. В этом случае его почти невозможно поймать.

— А можно нам оставить его здесь и приручить? — спросил Эжен.

— Конечно, можно, дитя мое. Тихохода легко сделать ручным. Правда, многому он не научится, но могу тебя заверить, что если ты будешь каждый день приносить ему немного свежих листьев дерева-пушки, то он к тебе привыкнет и будет тебя узнавать. Он неприхотлив и ест очень мало. Пять-шесть листьев в день для него совершенно достаточно.

— Значит, я могу взять его себе?

— Если позволит Андрэ, который его поймал.

— Помилуйте, хозяин, да я так буду рад…

— Я сейчас буду его кормить, — сказал мальчик, срывая листок с ветки, на которой притащил тихохода Андрэ. — Аи-тихоход, на, ешь! Ешь, ленивец!

Но утомленный тревогами и опасностями тихоход крепко спал, уцепившись лапами за карниз крыши дома.

Благодаря энергии всех ее обитателей маленькая колония жила благополучно. Воспоминание о прошлых бедствиях и опасностях понемногу становилось все бледнее и отходило на задний план.

Робен был свободен и твердо решил защищать свою свободу ото всех попыток отнять ее. Оружие у него было — ружье, подаренное Андрэ голландским капитаном, но Робен, конечно, понимал, что этого недостаточно, что для защиты от врагов нужны дополнительные средства.

Самое лучшее — сделать плантацию недоступной.

Расположенная на середине склона лесистого холма, она была действительно недоступна с запада. С севера и с юга ее окружали болота с такими трясинами, что тут тоже не мог пробраться ни один человек, но зато с востока от Кокосовой бухты к плантации вела достаточно удобная дорога.

Робен задумал преградить эту дорогу. Водопад казался ему недостаточным заграждением. Нужно было придумать что-нибудь еще.

Своими мыслями он поделился с Казимиром, хотя тот, конечно, не имел ни малейшего понятия о бастионах, редутах и шанцах. Выслушав Робена, старый негр улыбнулся своей широкой улыбкой и сказал:

— Не беспокойтесь, кум. Я сумею выстроить такую стену, что злые люди никогда через нее не перешагнут.

— Как же ты выстроишь?

— Уж я знаю, как. Пойдемте со мною, кум, и возьмите с собой Андрэ.

— Что же ты намерен делать? Скажи.

— А вот увидите.

Больше ничего не добились от старика, никаких объяснений. Пришлось идти с ним к Кокосовой бухте, не зная, что собирается он там делать.

Пространство, которое предполагалось заградить, было не шире шестидесяти метров. Старик обещал закончить всю работу за три часа.

— Делайте, как я, кум, — сказал он на своем ломаном языке, принимаясь копать тесаком землю.

Он выкопал неглубокую ямку, сантиметров в пятнадцать, Андрэ и Робен тоже выкопали по ямке.

— Копайте еще, — сказал Казимир.

Менее чем за четверть часа готов был первый ряд ям, затем были выкопаны еще два параллельных ряда, перпендикулярные к дороге на плантацию.

— Что он тут хочет сажать? Капусту, что ли? — спросил Андрэ, с которого градом лил пот, хотя работа, в сущности, была не особенно трудна.

— Ни в коем случае не капусту, — отвечал Робен, — а скорее всего, кактусы, алоэ и эвфорбии… Я так полагаю.

— Верно, — сказал негр. — Вы всегда догадываетесь, в чем дело, мой белый кум.

— И получится такая изгородь, через которую не переберешься ни верхом, ни пешком.

— А разве топором нельзя расчистить дорогу? — возразил Андрэ.

— Никакой топор не поможет, — сказал негр. — Когда кусты подрастут, в них сейчас же наползут и разведутся всякие змеи — и гремучка, и ай-ай… Ни одного человека они не пропустят, будьте уверены.

— Но ведь этак нам и самим нельзя будет выйти?..

Казимир улыбнулся:

— Старый негр может сделать со змеями все, что захочет. Позовет их — они являются, прогонит — они уползают.

Андрэ покачал головой и пробормотал:

— Приползти-то приползут, но только подобное соседство не из приятных.

Робен, чтобы успокоить парижанина, рассказал ему, как Казимир изгнал надзирателей с помощью змей.

— Значит, вы верите этому, хозяин?

— Безусловно, верю.

— В таком случае и я буду верить, хотя…

Андрэ помолчал, покачал головой и прибавил:

— Непостижимо!

Друзья пошли домой, условившись, что время от времени будут осматривать изгородь, хорошо ли она принялась и расположился ли в ней тот страшный гарнизон, на который они рассчитывают.

Проходя лесом, они обратили внимание на едва уловимый шорох, похожий не то на шелест чешуи в траве, не то на капанье воды. Они остановились и прислушались.

— Муравьи! — сказал негр с заметным неудовольствием.

— Переселяющиеся муравьи! — с тревогой вскричал Робен. — Вдруг они направляются к нашему жилищу… Боже мой!.. Бежим скорее туда…

— Чего вы так испугались, хозяин? — спросил Андрэ. — Ведь это только муравьи, а не слоны. Что они нам могут сделать?

Не отвечая парижанину ни слова, Робен и Казимир ускорили шаг. Шорох становился все слышнее и слышнее. До плантации оставалось половина пути. Казимир, шедший впереди, вдруг остановился и с облегчением вздохнул.

— Муравьи пошли в другую сторону, — сказал он. — Опасность миновала.

Они обратили внимание на едва уловимый шорох

Действительно, муравьи пересекали в это время ту дорогу, которая вела к Дому Доброй Матери. Их были целые мириады. Прожорливые насекомые двигались, истребляя на своем пути всю растительность и оставляя за собой оголенное пространство.

При виде такого опустошения Андрэ понял, в чем заключается опасность от муравьев, и сознался, что его замечание было очень легкомысленным. Он ужаснулся, видя, как быстро муравьи обгладывают деревья и съедают траву. Полоса движущихся и копошащихся черных точек преграждала нашим робинзонам дорогу домой. Пришлось ждать, располагая единственным средством проложить себе путь — поджечь траву и таким образом прервать длинную полосу переселяющихся насекомых.

Они уже хотели было прибегнуть к этой решительной мере, как вдруг внимание их переключилось на другой предмет. Робен давно уже приглядывался к какой-то темной неподвижной массе, лежащей на дороге у самого края полосы, наводненной муравьями. По временам с одного конца этой массы поднимался и опять опускался какой-то темный и пушистый предмет, а с другого — высовывался длинный красный стержень и начинал двигаться, точно поршень паровика.

Робен скоро догадался, что это такое. Это был обычный муравьед, наслаждавшийся обильным пиршеством. Красноватый, выдвигающийся и вдвигающийся стержень — это клейкий язык муравьеда, который он впускал в самую гущу насекомых, а темный пушистый предмет — не что иное, как хвост, который у муравьеда находится в постоянном движении во время еды.

Муравьед завтракал, не замечая трех человек, смотревших на него с большим любопытством. Вдруг появился четвертый свидетель — огромный ягуар давно уже кровожадно посматривал на муравьеда, но подкрасться к нему не мог, так как их обоих разделяли муравьи. Но вот ягуар придумал способ добраться до желаемой добычи. Выбрав подходящее дерево, он вскочил на него, а оттуда, хорошенько изготовившись, совершил громадный прыжок и попал как раз на то место, где только что сидел муравьед, угадавший намерение врага и моментально отскочивший в сторону.

Ягуару это не понравилось. Он грозно зафыркал и зарычал, потом присел на задние лапы и протянул передние к муравьеду.

Муравьед отвечал сильной пощечиной, содравшей с морды ягуара почти всю кожу на левой стороне. Зверь зарычал от боли и ярости и потерял всякое самообладание. Бешено кинулся он на муравьеда, который отступал задом, опустив голову и вытянув вперед лапы.

Снова ягуар попал под острые, словно железные, когти муравьеда, и враги яростно сцепились, катаясь по земле. Прошло две минуты. Послышался хруст костей и тяжелое хрипенье. Муравьед разжал когти и выпустил ягуара, но и сам остался лежать на земле без движения; ягуар валялся на траве с распоротым животом, сотрясаемый предсмертными судорогами.

Робен, Андрэ и Казимир подошли к мертвым зверям.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Андрэ. — Муравьед оказался тут очень кстати, ведь ягуар мог бы, пожалуй, напасть на нас.

Робен улыбнулся и указал на свой тесак.

— И мы бы ему задали, — сказал он, спокойно улыбаясь. — Я уже проучил одного, теперь был бы другой. Надо, однако, снять с обоих борцов их пышные шубы, они пригодятся нам дома вместо ковров.

— А это что за зверь? — спросил вдруг Андрэ, увидав маленького зверька ростом с кролика, робко прятавшегося в траве.

— Это маленький таманду, муравьед, — сказал Казимир.

— Ах, бедняжка, как он испугался! Знаете что, хозяин? Ведь он — сирота. Не взять ли нам его домой? Дети будут очень рады.

— Что ж, он не помешает, — отвечал Робен. — Мы его приручим. Это будет очень интересно.

Покуда Робен сдирал кожу с ягуара, Андрэ привязал к дереву маленького муравьеда, который оказался очень кротким и смирным, и стал рассматривать труп большого.

— Вот странный зверь, — говорил он. — Так это у него голова? А где же рот? Рта вроде и нет.

— Как «нет рта»?

— По крайней мере, я вижу на конце морды лишь маленькое отверстие, из которого торчит кончик языка. Неужели это рот?

— Это рот. Да другого муравьеду и не нужно. Челюсти его срослись и образуют трубку, в которой двигается его длинный, клейкий язык, которым он ловит муравьев, чтобы есть.

— Удивительно, как это он мог справиться с ягуаром?..

— Мне тоже удивительно. И потом, я не ожидал увидеть такого большого муравьеда, это же великан среди них.

— Я видел большего, — заметил Казимир.

— Но главное — какие у него когти! — продолжал Андрэ. — Должно быть, они очень остры, потому что муравьед распорол ими тигра. Странно, однако, ведь они не втяжные, как же это они не тупятся?

— Муравьед очень бережет их, вот они и не тупятся. Когда он ходит, то загибает их внутрь.

— А! Понимаю! Вроде складного ножа.

— А ты заметил, что на передних лапах у него по четыре когтя, а на задних — по пять? При этом задние когти гораздо тупее. Они служат муравьеду не столько для защиты, сколько для разрывания муравьиных куч.

— Кстати о муравьях: куда же они девались? Мы так занялись муравьедом и ягуаром, что совсем забыли о них.

— Муравьи ушли далеко, — сказал Казимир.

— Да, в самом деле, дорога свободна. Мы можем идти домой.

Друзья отправились в обратный путь, но едва они сделали шагов тридцать, в густой траве послышалось жалобное мяуканье, и какое-то грациозное животное ростом с кошку доверчиво подошло к Андрэ и стало тереться о его ноги.

Парижанин замахнулся саблей, но Робен удержал его руку.

— Зачем? Это ведь тоже сирота и нуждается в покровительстве, — сказал он. — Я беру этого маленького ягуара себе и буду его воспитывать. Он будет нам очень полезен для охоты.

— Так это детеныш ягуара?

— Да. Он еще очень молод, и его легко приручить. Для начала я подрежу ему когти, чтобы он не царапал детей. Вот увидишь, какой из него выйдет славный домашний зверь.

Возвратившихся путешественников встретили на плантации громким смехом и веселыми криками. Пришлось пересказать все приключения по порядку от начала до конца. Маленькие сиротки не особенно дичились. Как только их развязали, они начали вместе играть и прыгать с большим увлечением. Видно было, что они не имели понятия о ненависти, которая существовала между их родителями, павшими ее жертвой.

Шкуры муравьеда и тигра развернули, натерли золой и растянули на траве при помощи колючек сырного дерева. Когда Робен приготовился разрезать голову муравьеда, Анри, стоявший около него, вдруг громко расхохотался.

— Ах, папа, если б ты только знал, на кого похож твой муравьед! — вскричал он. — Посмотри, мамочка, право, только очков недостает.

— Про кого ты говоришь, сынок? — спросила госпожа Робен.

— Про моего бывшего учителя чистописания, мамочка, про господина Мишо. Муравьед на него ужасно похож.

Мальчик опять засмеялся, заразив своим смехом и братьев, которым очень понравилось сравнение, и они начали кричать: «Господин Мишо! Господин Мишо!»

Так за маленьким муравьедом и осталась кличка Господин Мишо.

Что касается маленького ягуара, то за сходство с кошкой тот же шалун Анри прозвал его Кэт, что по-английски значит «кот».

Цыплят пустили в загородку. Они обрадовались свободе и принялись клевать зерна, брошенные им детьми. Мать, видимо, была еще напугана и испускала глухие крики, но потом, несколько успокоившись, тоже рискнула склевать пару зернышек. Бежать из загородки она и не пыталась: ей, очевидно, было жаль покинуть своих птенчиков.

— О, папа, она как будто уже признала нас! — вскричал Эдмонд. — Скоро нам можно будет к ней подойти? Как ты думаешь?

— Дня через два или три она будет принимать пищу из твоих рук, — отвечал Робен. — Эта птица очень кротка и добра и очень быстро делается ручной, что составляет очень редкое качество у диких птиц. Вследствие этой необыкновенной кротости многие считают хокко чрезвычайно глупой птицей.

— Но я думаю, что это неправда, папа, — заметил Анри. — Разве кто добр, тот непременно и глуп? По-моему, можно быть и добрым, и умным.

— Разумеется, Анри, ты совершенно прав, и я очень рад, что у тебя составилось такое мнение…

— Эй, Кэт! Убирайся прочь! — вдруг вскричал мальчик, видя, что ягуар коварно крадется вдоль загородки, к великому ужасу бедной птицы, которая тревожно захлопала крыльями и подняла громкий крик.

— Видишь, видишь, Анри, — сказал по этому поводу Робен. — Наша птица вовсе не глупа и отлично понимает опасность.

В эти дни Робен вновь обрел столь необходимый для интеллигентного существования предмет, о котором не без грусти он так часто вздыхал.

Андрэ был отчаянный курильщик, и для него было настоящим лишением, что, живя на безвестной засеке, он не может курить. Дорого дал бы он теперь за четвертинку самого скверного табаку или за пачку копеечных сигар.

Казимир, желая угодить своему «куму Андрэ», обещал поискать табак. На всех негритянских и индейских засеках для этого растения всегда отводится уголок, потому что туземцы любят куренье не меньше, чем европейцы. Имелось полное основание предполагать, что табак посеян где-нибудь и на засеке Доброй Матери.

Терпеливые поиски старика наконец увенчались успехом. В одно прекрасное утро Андрэ получил целую пачку папирос, сделанных каждая из одного табачного, отлично высушенного листа, завернутого в какую-то тонкую и прочную светло-коричневую обертку.

Горячо поблагодарил парижанин негра, затянулся папироской и окружил себя густым облаком дыма. Подошел Робен, взял папироску и стал ее рассматривать. Обертка, употребленная вместо бумаги, сразу навела его на мысль найти иное применение материалу, из которого она была сделана.

— Что это такое? — спросил он негра.

— Это кора дерева маго, — отвечал тот.

— Где ты ее нашел?

— Там, около маниокового поля.

— Пойдем со мной. Мне нужно много этой коры.

Они отправились в путь и через полчаса дошли до группы красивых деревьев с огромными листьями, сверху яркими, а снизу бледными, покрытыми нежным красноватым пушком. Цветы этих деревьев были белые и желтые, а плоды — в виде длинных коробочек с беловатыми зернышками, переложенными пухом. Кора была тонкая и гладкая, такого же цвета, как папиросы Андрэ.

Парижанин затянулся папироской и окружил себя густым облаком дыма

Не теряя ни минуты, он нарезал несколько широких пластов коры и от каждого отделил по нескольку концентрических пластинок почти с такой же легкостью, как мы отделяем один от другого слипшиеся листы мокрой книги. Ни одна пластинка не прорвалась, и вся операция заняла всего несколько минут.

— Вот у меня и бумага! — вскричал радостно беглец. — Только бы она не протекала, когда высохнет.

Казимир не догадывался, на что все это нужно, он понял только, что его куму требуются сухие пластинки коры, и указал ему несколько таких пластинок, которые были раньше высушены негром и отложены про запас для Андрэ.

Пластинки были совершенно ровные, гладкие, без малейшей задоринки.

— Ну, а уж чернил достать нетрудно, — сказал Робен. — Немножко мани или еще лучше сока генипы, а перья нам даст наша наседка хокко.

Робен и Казимир вернулись домой. Обрадованный отец, никому не говоря ни слова о своем открытии, подошел к загородке, где уже с неделю жил выводок хокко, и насилу удержался, чтобы не вскрикнуть от гнева и огорчения.

Вот какую картину увидел он: цыплята испуганно забились в уголок, а наседка лежала растерзанная в клочья, представляя лишь безобразную груду окровавленного мяса и помятых перьев.

При виде разгневанного хозяина напроказивший ягуар, морда которого была вся в крови, поджав хвост, пустился бежать прочь через проделанную им же самим в загородке лазейку. Злодей понимал, что совершил преступление.

Робену не хотелось огорчать детей печальным известием о кровавой проделке их любимца, которого он решил примерно наказать, чтобы раз и навсегда исключить повторение подобных шуток. Подобрав несколько разбросанных перьев несчастной птицы, изгнанник вышел из загородки и вошел в хижину.

— Ну, мои дорогие, радуйтесь, — сказал он. — Вот вам бумага, перья и чернила. Сейчас мы проделаем опыт, который должен нам вполне удаться.

Он очинил перо туалетным ножичком, случайно оказавшимся в кармане госпожи Робен и тщательно всеми сберегавшимся. В глиняную баночку налили сока генипы. Робен обмакнул перо и твердым, четким почерком описал на новоизобретенной бумаге сначала само дерево маго, а затем историю своей неожиданной находки.

С волнением передал он рукопись Анри, который прочел ее твердо, без запинки, как по печатному, к большому удовольствию матери и братьев.

Это было для наших робинзонов открытием огромной важности. Робена постоянно страшила мысль, что его дети вырастут неучами, белыми дикарями, так как одного устного обучения было недостаточно. Теперь подобная опасность была устранена.

На другой день все поднялись чуть свет и отворили дверь дома в тот момент, когда со стороны птичника послышался громкий крик, похожий на гуденье охотничьего рога.

— Что там опять такое? — вскричал Робен, хватаясь за ружье, что он делал только в самых исключительных случаях.

Казимир заковылял к птичнику и через две минуты вернулся, смеясь от души.

— Положите ружье на место, кум. Пойдите посмотрите на цыплят. Ох, смешно!.. Я очень доволен.

В загородке разыгралась совершенно оригинальная сцена.

По птичнику важно расхаживала красивая птица величиной с большого петуха, только на длинных ногах, и собирала вокруг себя цыплят хокко, отыскивая им на земле зерна и личинки и надзирая за ними, как самая любящая наседка. Временами она вытягивала шею и бросала в воздух свой звучный призывный крик. Голова у птицы была с длинным орлиным клювом, а оперенье — черное на спине, крыльях и животе, с ярко-красной полосой поперек всего тела и крыльев.

Увидев людей, птица, по-видимому, нисколько не смутилась. Ей кинули зерен, но она не стала их клевать, а нежным клокотаньем, точно курица, подозвала птенцов и указала им на предложенную пищу.

— Это агами, — пояснил Казимир, — очень добрая птица. Она друг всем нам.

— Да, я сейчас же узнал ее. Она давно кружилась над птичником, и я так и думал, что она рано или поздно приблизится к нам.

— Какая радость! — вскричал Эжен, очень любивший птиц. — Папа, она останется у нас, как ты думаешь?

— Папа, подари ее мне, — попросил Эжен. — Я очень буду ее любить. Она еще никого здесь не знает, пусть же она привыкнет ко мне первому.

— Хорошо, сынок, бери ее себе, если хочешь. У Анри есть ягуар, у Эдмонда — муравьед, а у тебя — агами. Когда цыплята хокко подрастут и не будут нуждаться в ее заботах, она будет ходить за тобой, как собака.

Молодой индеец лежал связанный и делал вид, что не обращает ни малейшего внимания на то, что происходит вокруг него. Впрочем, и ему дали поесть. Он машинально, бесстрастно проглотил несколько кусков.

Вдруг раздался странный, резкий крик, похожий на скрип несмазанной телеги. Впрочем, кроме индейца, никто не обратил на него внимания. Лицо молодого краснокожего озарилось мимолетным лучом надежды, который промелькнул и сейчас же угас, уступив место прежнему бесстрастному выражению.

На первый крик отозвался второй — полнозвучный, точно голос оперного баритона, взявшего четыре ноты: «до-ми-соль-до!»

Индеец встрепенулся и едва не выдал себя.

— Что с тобой, душа моя? — спросил бородатый. — Неужели эта музыка так сильно действует на твои нервы? Это просто забавляется тукан-перцеед, а ему вторит оноре. Замечательная птица: она издает четыре полные ноты: невольно подумаешь, что это человек.

Снова заскрипел тукан. «До-ми-соль-до!» — отозвалась опять птица оноре.

Затем лес вновь погрузился в тишину.

— Странно, что эти птицы распелись среди белого дня. В первый раз мне приходится быть свидетелем такого.

— А может быть, это сигнал? — заметил один из младших товарищей бородатого.

— Чей сигнал, дурак? Кому сигнал?

— А почем я знаю? Разве таких сигналов не бывает? И, наконец, ты сам сказал сейчас, что днем тукан и оноре никогда не поют.

Перекличка птиц возобновилась. На сей раз первой подала голос птица оноре, а тукан лишь отвечал.

Все четверо, словно сговорившись, разом уставились на индейца, но тот был по-прежнему бесстрастен.

— Если б я был уверен, что этот сигнал подается ему, уж угостил бы я его! — сказал бородатый.

— Вот уж было бы умно, нечего сказать. Много бы ты выиграл, как же!

— И, наконец, эти краснокожие так упрямы, что, если не захотят говорить, из них слова не выбьешь.

— Ладно, рассказывай! Вот мы скоро приедем в такое место, откуда дальнейшая дорога нам не известна. Знает ее один индеец, а если он не захочет говорить, я изжарю его на огне… Слышишь, индеец?

Индеец даже не удостоил говорящего взглядом.

— Ну, ребята, в путь! Трогай! — грубым голосом скомандовал бородатый.

Все четверо сели в лодку, положив между собою связанного индейца, и принялись энергично грести.

Река становилась все шире и шире.

— Держись левого берега, ребята! — сказал старший. — Что это там за черное пятно — гора или туча?

— Гора.

— Я буду править на нее. Кажется, мы скоро приедем.

Опять раздался крик тукана, на этот раз особенно громкий и резкий, так что все четверо подняли головы. Им показалось, что птица сидит за деревьями, где-то близко над ними.

Бородатый произнес какое-то ругательство, схватил ружье и взвел курок.

В ветвях леса послышался тихий шорох. Бородач спустил курок. Грянул пущенный наугад выстрел, но в ответ крик испуганного тукана не раздался.

— Да, — сказал бородатый, — ты прав. Это сигнал. Теперь мы предупреждены. По всей вероятности, нам сейчас придется немножко повоевать. Надо по-прежнему плыть вдоль берега, а потом мы выберем удобное место и причалим.

Не пришлось, однако, лодке плыть дальше. В воду с берега вдруг повалилось огромное, совершенно сухое дерево, все обвитое лианами. Во все стороны полетели брызги.

К счастью для наших авантюристов, падение произошло довольно далеко от лодки — метров на сто впереди, а то быть бы ей потопленной. Пришлось отдалиться от этого берега на середину реки, а временами даже плыть вдоль другого берега.

— Будь дерево подлиннее на два метра, уж не знаю, как бы мы поплыли дальше, — сказал бородатый. — Надо теперь держать ухо востро, а то, пожалуй, опять будут падать деревья.

— Ну вот! Я думаю, это уж больше не повторится.

— Гром и молния! А это что?

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, ребята! Плывите себе к берегу. Да за индейцем приглядывайте.

Раздался страшный треск, похожий на гром, и произошло нечто совершенно необыкновенное: целый ряд деревьев, составлявших часть леса, обрушился в воду. Точно невидимая рука подрезала эти лесные гиганты, и они запрудили реку своими стволами, ветвями и листьями.

Бледные, охваченные ужасом авантюристы молчали, не зная, чем и объяснить такое грозное, непонятное явление. Поднявшееся на реке волнение раскачивало лодку, грозя потопить ее.

Что же это такое? Неужели сама природа возмутилась против пришельцев и приняла меры, чтобы остановить их вторжение? Ведь не люди же, в самом деле, повалили эти деревья, ибо для такого подвига нужно быть титанами.

Русло реки было полностью загромождено. Авантюристы не могли плыть дальше. Нужно было сильно поработать топором, чтобы прорубить себе дорогу.

— Ну, вождь, что ты на это скажешь? — спросил один из младших.

— Скажу, что ничего не понимаю, — отвечал бородач.

— Ты и теперь станешь утверждать, что птичий крик не был сигналом?

— Нет, я допускаю, что это был сигнал. Впрочем, если краснокожих в лесу много, то, во всяком случае, непонятно, зачем они принялись рубить деревья, а не кинулись прямо на нас, когда мы были у берега. Странно, непонятно, как хотите.

— Очень может быть, что это первая линия укреплений, защищающих Страну Золота.

— Мы на это не посмотрим и перешагнем через все преграды. А теперь — за работу, друзья.

— Вот что, вождь. Мне пришла идея. В пироге нельзя устроить бивуак, а между тем где-нибудь устроить его необходимо. Не вернуться ли нам назад к порогу? Провизию можно будет выгрузить на скале…

— Очень хорошо, сынок, очень хорошо. Индейца мы привяжем покрепче, чтоб не убежал, а сами пойдем прокладывать дорогу. Отлично, сынок, так мы и сделаем.

Сказано — сделано. Провизию перенесли на скалу, а также и связанного индейца, над которым бородач устроил из листьев зонт, сказав при этом:

— Видишь, как я за тобой ухаживаю, херувимчик мой? Только не думай, что я делаю это ради твоих прекрасных глаз — я делаю это ради секрета, которым ты обладаешь. Не будь этого секрета, я бы давно уж отправил тебя к праотцам. А теперь я всячески стараюсь сохранить твое здоровье и оберегаю тебя от солнечного удара. До свиданья, друг, я иду рубить деревья, а ты лежи тут смирно, не забывай, что мы за тобой следим.

Четыре негодяя вернулись к так внезапно воздвигнувшейся на их пути древесной преграде и энергично принялись рубить ее топорами. Работа была трудная и продвигалась очень медленно, но в результате все же у негодяев появилась надежда, что дня через два им удастся выбраться.

С закатом солнца они вернулись на скалу, весело распевая, как честные работники, в поте лица трудившиеся день-деньской.

Последние ноты веселой песни потерялись в дружном крике ярости, вырвавшемся у негодяев.

Скала была пуста. Индеец, несмотря на крепкие путы, развязался и убежал.

В сущности, в этом побеге не было ничего странного. Молодой индеец, видя, что его палачи увлеклись работой, воспользовался удобной минутой. Он без устали грыз веревки, которыми были связаны его руки, и скоро острые зубы дикаря сделали свое дело — веревки на руках развязались.

Но это было лишь самой легкой частью работы — оставалось еще распутать веревки, которыми были связаны его ноги. Дикарю помогли его ловкость и невозмутимое, настойчивое терпение.

И вот веревки оказались распутанными. С четверть часа индеец передохнул, растирая себе отекшие руки и ноги, потом улучил минуту, когда все четыре авантюриста были к нему спиной, встал на край скалы и бросился в воду.

Индеец встал на край скалы и бросился в воду

Под водой он проплыл все расстояние до берега (около двадцати пяти метров), вышел на цветущую лужайку и скрылся в густой лесной чаще.

Ярости авантюристов не было предела. Несмотря на то, что преследовать беглеца было нелепо, безнадежно, они все-таки попробовали сделать это.

Бородач и два его товарища, прыгая по стволам поваленных деревьев, попытались добраться до берега. Четвертый остался сторожить припасы.

Они уже были недалеко от берега, как вдруг что-то просвистело, и в авантюриста, который шел впереди, вонзилась черноперая стрела. Она вонзилась ему в бедро и насквозь пронзила мягкую часть его.

Раненый хотел вытащить стрелу, но не мог.

— Постой, постой, — сказал бородатый, — так как стрела прошла насквозь, я сломаю острие с другой стороны, и она выйдет.

Проделав эту операцию, бородач стал с любопытством рассматривать заостренный кончик стрелы. Острие было испачкано кровью, но, несмотря на это, давало желтоватый отблеск.

— Да ведь оно золотое!.. — в крайнем удивлении вскричал бородач.

Двадцати лет отроду молодой индеец женился на дочери вождя своего племени, который, как полагали, знал тайну золота. Тем временем доктор В. уехал из Маны и поселился в Сен-Лоране. Жак (так назвал доктор своего приемыша), желая чем-нибудь отблагодарить своего благодетеля, в одно из своих посещений в 187… году сообщил доктору, что узнал наконец тайну золота.

Доктор принял это известие довольно холодно и пожелал поделиться известием со своим другом, комендантом острога. Он взял с собой и Жака, тот, как некогда индеец господина Паризе, сначала попытался увильнуть. Комендант назвал его лгуном и попросил показать хоть частичку того золота, о котором он говорит.

— Нет, я не лгу! — вскричал Жак, обиженный, что его считают лжецом. — Вы знаете, господин комендант, как я уважаю своего приемного отца. Клянусь же вам его головой, что не позже, чем через месяц я отведу вас туда, где находится золото.

При последних словах голос индейца задрожал.

— Чего же ты боишься, дитя мое? — ласково спросил доктор.

— Видишь ли, отец, я из любви к тебе сделался клятвопреступником. Я открыл тебе тайну золота… Эта тайна несет смерть. Она убивает тех, кто ее открывает другим. Дьявол погубит меня.

Голос индейца сделался хриплым, лицо исказилось, глаза выпучились. Очевидно, в душе юноши шла тяжелая борьба. Но вот он успокоился немного и продолжал:

— Ты спас мне жизнь, когда я был мал. Моя жизнь вся принадлежит тебе, о, мой отец!.. Впрочем, я сам туда не пойду. Пойдете только вы двое — ты и комендант. Наш дьявол боится белых людей. Мы отправимся в путь через месяц… Вы возьмите с собой заступы и молотки.

— Молотки-то зачем?

— Видишь ли, отец, золото там не в земле, как в других местах, а в скале.

— В скале?! — вскричали изумленные доктор и комендант. — Мы и не знали, что в Гвиане есть золотоносные жилы.

— Не знаю, что вы называете жилами, но только там есть белые скалы, в которых находят крупные зерна золота. Есть там еще черные скалы, в которых куски золота сверкают, точно глаза тигра. Кроме того, там есть большая пещера, в которой постоянно слышен гул, точно гром, только без молнии… В этой пещере живет дьявол, убивающий тех, кто открывает его тайну.

— А много там золота? — спросил доктор.

— Много. Так много, отец, что ты можешь сделать из него все те вещи, на которые обычно идет железо и чугун, можешь, одним словом, снабдить золотым оружием целый полк солдат, да и то еще останется.

Европейцы с улыбкой слушали этот восторженный рассказ.

— А в какую сторону мы пойдем к этим пещерам?

— Это я тебе скажу, когда вернусь.

— А куда же ты идешь?

— К жене. Она со своим отцом и моим семейством находится в настоящее время недалеко от Пещеры Золотого Демона. Я привезу ее сюда.

— Долго ли ты проходишь?

Индеец стал считать.

— Шесть дней плыть по Марони да два по рукаву ее. Три дня ходьбы лесом. Потом семь гор… это золотые горы… Прощайте, — сказал он вдруг, круто обрывая свои вычисления. — Я вернусь через месяц вместе с женой.

— Подожди, по крайней мере, хоть до рассвета. Ведь теперь темная ночь.

Жак улыбнулся.

— Индеец видит в темноте. Он не боится ее. День — предатель, а ночь хранит тайну. Никто не пойдет за мной по следу… Прощайте.

— До свиданья, дитя мое, до скорого, — сказал доктор, обнимая его.

Комендант проводил индейца до будки часового, так как иначе Жака не выпустили бы из острога, и скоро индеец исчез в темноте.

В остроге все было в порядке. Каторжники спали. Часовые были на своих местах, дозорные ходили кругом и перекликались. Казалось бы, никто не мог подслушать разговора коменданта, доктора и индейца.

На самом деле случилось иначе. Один человек, спрятавшись в кустах (ведь дело происходило в саду), подслушал разговор.

По окончании его, когда индейца провожали до будки, этот человек, пользуясь темнотой, быстро побежал вперед и значительно опередил индейца, который шел к своей лодке, привязанной у берега. Затем подслушивавший остановился и тихо свистнул сквозь зубы. Из-за манговых деревьев вышли два человека.

— Тише! — скомандовал он им. — Вот он, берите его, только без малейшего шума. Речь идет о нашей жизни.

Только что бедный индеец сказал: «День — предатель, а ночь хранит тайну», как стечение обстоятельств уже приготовило ему суровое опровержение.

Будь он в лесу, он остерегся бы, и, наверное, его не смогли бы захватить врасплох. Но мог ли он опасаться засады так близко от острога, на ровном месте?

Таким образом, прежде чем он успел вскрикнуть, чья-то железная рука схватила его за горло, так что он захрипел. В один миг его связали и заткнули ему рот. Кто-то взвалил пленника на плечи и быстро понес по тропинке, которая шла по берегу Марони и терялась в лесу.

Убедившись, что их никто не преследует, злоумышленники пошли тише и вскоре прибыли к реке, не произнеся за все время ни единого слова.

— Где лодка? — спросил тот человек, который нес индейца.

— Вот она, — отвечал один из двух его товарищей, схватив за лиану, к которой была привязана лодка.

Из-за густых водорослей показался темный контур пироги.

Индейца положили в лодку.

— Ну, живее, за весла! Готово?

— Готово.

— В путь!

Лодка тихо отплыла от французского берега и направилась к голландскому, к которому вскоре приблизилась, но не причалила, а остановилась на некотором расстоянии и стала как будто чего-то ждать.

Один из злоумышленников несколько раз резко свистнул и стал ждать ответа на свой сигнал. Прошло несколько минут, а ответа не было. Тогда он свистнул еще раз и опять терпеливо подождал. Через четверть часа послышался чей-то грубый голос, словно исходивший из-под земли:

— Кто идет?

— Беглые каторжники! — был ответ.

— Причаливай.

Свистевший причалил пирогу, взвалил индейца себе на плечи и вышел из лодки на маленькую, узкую косу. Сообщники молча последовали за ним.

— Кто ты такой? — произнес опять прежний грубый голос, и при слабом свете звезд сверкнуло дуло ружья.

— Это я, Бенуа, Тенги, слуга коменданта, со мной Бонне и Матье.

— Держал бы ты лучше язык за зубами и не называл бы меня по имени.

— Что верно, то верно, вождь. Не буду.

— В добрый час. Ступай в хижину.

Неужели этот отшельник, живший в уединенной хижине, точно хищный зверь в берлоге, был тот Бенуа, которого десять лет тому назад мы видели в остроге в мундире надзирателя? Неужели это тот самый Бенуа, грубый палочник, мучитель Робена? Каким образом он сделался теперь сообщником каторжников? Отчего он с ними запанибрата?

При слабом свете звезд сверкнуло дуло ружья

Вот уже четыре года, как Бенуа выгнали со службы. За что — говорить излишне. Читатель уже знаком с характером деятельности этого господина и легко поймет, что он давно заслуживал своей участи.

С позором вынужден был он оставить Сен-Лоранский острог и в одно прекрасное утро скрылся совсем из Сен-Лорана, объявив, что отправляется искать счастье в Суринам.

Он переехал на другой берег Марони, выстроил в лесу хижину и занялся деятельностью самого сомнительного характера. Самым легким преступлением Бенуа была контрабанда.

Втихомолку поговаривали, что он помогал побегам каторжников, что каторжники получали от него оружие и припасы, что, наконец, он сделался их банкиром. Пусть читатель не удивляется этому названию — «банкир каторжников». У всех каторжников есть деньги, а у некоторых даже немалые, по большей части наворованные. Эти деньги пересылаются каторжникам разными таинственными путями; они прячут их в землю или отдают на хранение своим освободившимся товарищам. Редко случается, чтобы каторжники обворовывали друг друга.

Так как быть банкиром воров очень выгодно, то дела Бенуа шли прекрасно. Окружил он себя такой таинственностью, что к нему невозможно было подступиться, и убежище его не было известно никому, кроме сообщников. Днем он никогда не показывался, только ночью.

Приход трех беглецов обрадовал его чрезвычайно. Он сразу понял и оценил всю важность поимки индейца, как только узнал, при каких обстоятельствах и по какому случаю она была сделана.

— Да ведь это находка! — говорил он, заливаясь своим зловещим смехом. — Это целое состояние. Ты молодец, Тенги. Надо по этому случаю выпить по чарочке. Пригубите, господа!

— За твое здоровье, вождь!

— За ваше, мои барашки!.. Рассказывай же, Тенги, каким образом тебе удалось схватить этого молодца.

— Очень просто, — отвечал Тенги. — Ты знаешь, я слуга коменданта. Благодаря этому я пользуюсь относительной свободой. Мне доверяют, потому что через год кончается срок. Я всегда прислуживаю у коменданта за столом и могу слышать многое из разговоров… И, разумеется, я слушаю внимательно. Таким образом, мне удалось подслушать секретный разговор коменданта с доктором. Они на сегодняшний день назначили друг другу свидание. После обеда они ушли в галерею, а я спрятался в цветах за окном и не пропустил ни словечка из их разговора. Когда краснокожий ушел, я поймал его с помощью Матье и Бонне, которых предупредил заранее и поставил на дежурство в манговой аллее.

— Хорошо, отлично! — ехидно загоготал «вождь». — И вы, конечно, первым делом порешили притащить пленника к своему вождю, который всегда дает вам дельный совет?

— Разумеется, — отвечал Тенги, товарищи которого молча кивнули головами.

— И хорошо сделали, друзья мои. Ручаюсь вам, что вы не окажетесь в проигрыше. Мы будем богаты, станем миллионерами; у каждого из нас будет достаточно денег, чтобы купить себе диплом на звание честного человека.

— Но для этого нужно заставить индейца говорить.

— Он у нас заговорит, — глухим, зловещим голосом произнес вождь.

— И чтобы он показал нам дорогу.

— Он нам покажет, — закончил вождь еще более зловещим тоном.

Как плыть дальше? Как спастись от гадов? Налево тянутся леса, защищаемые людьми, которые пускают золотые стрелы, направо — затопленная саванна, внизу — пенящаяся бездна…

Положение бандитов было отчаянным. Музыка продолжалась. Змеи двигались вперед, жаждая слышать чарующие звуки.

Лиственные плоты со змеями остановились перед преградой из поваленных деревьев. Змеи сползли с плотов и начали пробираться по ветвям завала. Неумолимый флейтист все играл и играл, и авантюристы с ужасом видели грозное приближение момента, когда они будут полностью окружены. Вдруг музыка прекратилась; армия гадов приостановила свое наступление, но видно было, что она в любую минуту готова начать его вновь.

Бенуа понял, что дальше плыть нельзя. Однако он все-таки заметил, что невидимый командир змеиной армии как будто колеблется скомандовать своим «гадам-солдатам» решительную атаку, и задумал воспользоваться этой нерешительностью.

— Не спешите отчаиваться, друзья, — сказал Бенуа. — Еще, может быть, не всё потеряно. Я сейчас сверюсь с компасом, в каком направлении от нас эти горы, что виднеются слева… Неизвестно еще, что может случиться.

Он достал компас, сверился с ним и записал что-то в книжку.

— Что ты делаешь, вождь? — жалобно стонали Тенги и Матье. — Чего ты медлишь здесь? Или тебе хочется, чтобы нас съели змеи? Спустим лодку за водопад и вернемся назад — дело наше всё равно проиграно.

— Нет, не проиграно, — возразил Бенуа решительным тоном. — У нас остался еще один козырь.

— Какой?! Что ты думаешь делать?

— Разве вы не замечаете, что плоты со змеями, задержанные сначала древесным завалом, поворачивают вот в эту сторону, через затопленную саванну?

— Что же из этого следует?

— Во-первых, то, что ты — мокрая галка, а во-вторых, что через эту затопленную саванну проходит течение, хотя и очень слабое. Оно-то и увлекает плоты. Я уверен, что эта затопленная саванна — более-менее значительное озеро, примыкающее к какому-нибудь рукаву Марони или к притоку, в нее впадающему.

— А нам какая выгода от этого?

— Такая, что мы можем не спускаться за этот проклятый водопад, к которому нас приперли змеи, — отвечал Бенуа не без дрожи в голосе. — Чем возвращаться назад, повернем лучше направо. Я теперь знаю, в какую сторону от нас горы, которые мы можем назвать золотыми, потому что это те самые, о которых говорил индеец. Отсюда нам будет уже нетрудно вообразить наш будущий путь, и если тот приток, который я надеюсь найти, течет дальше, а не теряется в Марони, то мы спасены.

Как ни быстро обменялись мнениями бандиты, однако терпение невидимого предводителя змей, по-видимому, иссякло. Он сделал передышку единственно из человеколюбия, чтобы дать авантюристам время спастись, вернуться назад; видя же, что они не трогаются с места, он снова заиграл на флейте.

— Видишь? Слышишь? — с тревогой заговорили беглые каторжники, снова приходя в ужас.

— Молчите, трусы! Вы что думаете, что я о вас не забочусь, что ли? Ведь если змеи вас съедят, то и меня не помилуют. Я рискую так же, как и вы, своей шкурой, и желаю не меньше вашего спастись от этих поганых гадов. За весла, ребята! Идем по саванне. Готово?.. Вперед!

Пирога понеслась по сонным, стоячим водам затопленной саванны. Тщетно невидимый флейтист изо всех сил дул в свою флейту, стараясь подстрекнуть змей преследовать лодку, — бандиты быстро уклонялись вправо, и стало ясно, что они спасутся.

— Дуй, голубчик, свисти, сколько твоей душе угодно, — говорил Бенуа. — Теперь уж тебе нас не догнать. — А если ты когда-нибудь попадешься мне на узенькой дорожке, я тебе припомню нынешний день.

Избавившись от опасности, бандиты развеселились. Затопленная саванна была довольно глубока, и по ней можно было плыть беспрепятственно. Лодка беззвучно скользила по стоячей воде, задевая за водоросли.

— Да эта саванна — настоящее озеро, — сказал Бенуа. — А как твоя нога, Бонне?

— Ничего, до свадьбы, надо думать, заживет. Я делаю компрессы, и это мне помогает.

— Очень хорошо. Вообще, нынешний день прошел у нас довольно благополучно, если не считать испуга; но ведь известно — даром не дается ничего. Не нужно только торопиться без толку, а цели своей мы добьемся, я в этом уверен. Терпение и труд все перетрут.

— А мне хотелось бы знать, кто это проделал с нами такую адскую штуку, — сказал Тенги. — Как ты думаешь, вождь, кто бы это мог быть?

— Откуда я могу это знать? Зато совершенно уверен, что это было сделано ради того, чтобы устранить нас, а из этого следует, что тайну золота мы открыли.

Три дня плыли бандиты по затопленной саванне, которой, казалось, не было конца. Энергично работали они веслами, давая себе днем лишь самый кратковременный отдых для подкрепления пищей. На ночь они причаливали к берегу, привешивали свои гамаки к ветвям деревьев, нависших над водой, и спали сном праведников над безмолвными, спокойными водами.

О, если б эта энергия была употреблена ими на хорошее, честное дело!

На четвертый день утром авантюристы стали замечать, что берег болотистого озера отклоняется вправо и появились признаки слабого течения.

— Замечаете, друзья? — сказал вождь. — Наша саванна втягивается в какой-то рукав реки или приток, а каково направление этого притока — это мы скоро узнаем.

Еще один день продолжалось плаванье, на этот раз уже по рукаву текущей воды. По берегам все чаще и чаще виднелись разбросанные там и сям утесы. Бенуа понял, что они предвещают близость водопада, и его предположение — увы! — скоро подтвердилось: вдали послышался глухой гул.

Это было не самое лучшее для наших искателей. Плыть дальше было невозможно, плыть назад было пока опасно. Бенуа тревожно задумался, но на этот раз его выручил Бонне:

— Не повернуть ли нам вон в тот рукав, что пониже тех больших утесов?

— Где ты видишь рукав? — спросил Бенуа.

— Да сам-то ты слепой, что ли? Он там, возле высохшего дерева.

— А ведь и в самом деле рукав! — радостно воскликнул вождь. — И в довершение счастья он уводит далеко влево. За весла, ребята, дружней! Нам положительно везет!

Пирога вошла в рукав шириной метров около пяти. Вода была глубокая, течение не слишком быстрое и не слишком тихое. Плыть было очень хорошо.

Бенуа абсолютно верно сообразил, что виденные им горы, примыкающие к ним земли, большая затопленная саванна и окаймляющие ее трясины образуют плоскогорье, с которого во все стороны текут реки, впадающие в Марони.

— Тайна золота наша! — твердил он то и дело. — Это плоскогорье — ключ к тайне, на него мы и должны направить свои усилия. Мы должны обыскать все вокруг, не найдется ли где-нибудь лазейки, ведущей туда, где хранятся сокровища.

Товарищи Бенуа, ободренные надеждой, с неослабевающим усердием работали веслами.

Еще два дня утомительного плаванья — и вот бандиты неожиданно заметили на берегу дым. На ветвях деревьев качалось несколько гамаков, а в речке ловили рыбу человек двенадцать индейцев, которые выскочили на берег, как только завидели лодку.

На ветвях деревьев качалось несколько гамаков

Отступать было уже поздно. Авантюристы решили взять смелостью. Индейцы, по-видимому, не имели никаких враждебных намерений, и Бенуа, знакомый с гвианскими нравами, надеялся даже извлечь пользу из этой встречи.

На всякий случай, однако, приготовили ружья, и пирога стала медленно подплывать к индейцам. Когда она приблизилась к их лагерю на сто метров, раздались звуки бамбуковой флейты, без которой ни один индейский вождь никуда не ходит.

Тенги и Матье, как более робкие, задрожали с головы до ног. Неужели эта флейта опять натравит на них змей?

Бенуа рассмеялся.

— Не бойтесь, друзья, все идет прекрасно. Нас заметили и хотят принять дружественно. Предоставьте действовать мне, а главное — оказывайте мне преувеличенный почет. Нужно, чтобы индейцы приняли меня за «великого вождя».

— Но для чего же это они трубят? — с тревогой в голосе спросил Матье, которого не успокоили слова товарища.

— Для того чтобы дать знать о присутствии вождя. При каждом местном краснокожем вожде находится флейтист, всюду его сопровождающий. Однако он трубит довольно долго. Это, должно быть, великий вождь. Хорошо, пусть и я буду тоже великий вождь. Жаль только, что у меня нет никакой дудки… Ну, да можно сыграть ему на губах.

— Не сделать ли им салют из ружей? — предложил Бонне.

— Отличная мысль! Надо только подождать немного. Приготовьтесь пока и плывите к берегу.

Пирога приблизилась к берегу и тихо плыла вдоль него, направляясь к бивуаку индейцев.

— Пли! — скомандовал Бенуа.

Грянуло восемь выстрелов, к величайшей радости индейцев, которые пришли в восторг от оказанной им почести и начали прыгать и кривляться, точно клоуны, между тем как их флейта так и заливалась.

Бенуа вышел из лодки первый, сопровождаемый на почтительном расстоянии своими товарищами. В левой руке он держал палку, так как у всех американских племен палка считается символом звания вождя; за плечами у него висело ружье, а в правой руке он держал тесак.

Сделав несколько шагов, он остановился, увидев индейца, стоявшего перед большой туземной хижиной.

У этого индейца на голове был пышный убор из перьев, означавший сан касика. Это был вождь. Он гордо стоял перед хижиной, ожидая, чтобы белый вождь подошел еще ближе. Но Бенуа не сделал больше ни шагу.

Ситуация начинала как будто портиться. Возникало неожиданное осложнение из-за вопроса об этикете.

Акомбака предводительствовал над довольно значительной ветвью племени эмерильопов, переселившихся в эти края с берегов реки Аппруаг и слившихся воедино с остатками племен тиасов, истребленных водкой и оспой.

Бывшего острожного надзирателя и его товарищей с большой помпой отвели в хижину Акомбаки, и угощение началось с обильного возлияния — пили туземный напиток кашири. После того как был осушен кубок дружбы и выкурена сигара мира, Бенуа велел своим товарищам угостить индейцев водкой, за что те не замедлили превознести его до небес — до такой степени укоренилась в дикарях страсть к «огненной воде».

Племя Акомбака, довольно многочисленное, жило бедно. Вооружение воинов состояло из деревянных дубин и стрел с костяными наконечниками. Металла у них не было никакого. У всего племени имелись лишь три или четыре сабли, столько же топоров и несколько дешевых ножей.

Индейцы были очень тощи, точно после продолжительного голода. Вождь признался Бенуа, что дела его племени в настоящее время очень плохи, что их разорил недавний набег бони, но что они собираются в скором времени отомстить своим врагам. Бенуа предложил вождю заключить с ним союз с тем, чтобы индейцы сопровождали авантюристов во время их экспедиции за золотом, а те, в свою очередь, помогут индейцам против врагов. Акомбака принял предложение с радостью, но затем возник спор о том, кому помогать первому. Однако хитрому Бенуа удалось уговорить, чтобы индейцы выполнили свое обязательство прежде. Коварный бандит заранее знал, что нарушит договор, и, добившись от индейцев своего, бросит их затем на произвол судьбы.

Договор был заключен торжественно. Местный колдун выпустил у Бенуа и у Акомбаки несколько капель крови в кубок с кашири, и оба вождя выпили пополам эту смесь.

Две недели спустя отряд из двадцати пяти индейцев на шести лодках направился под предводительством Бенуа к предполагаемым золотым горам.

Тиасы и эмерильоны не без страха отправлялись в путь к этому месту, пользовавшемуся у туземцев самой дурной репутацией. Бенуа удалось, впрочем, их успокоить обещанием, что белые войдут в жилище демона одни.

Путешествие совершилось благополучно и увенчалось полным успехом. Отряд высадился на берег и двинулся к горе, которую Бенуа заметил с лодки.

Пришлось идти в течение нескольких часов лесом, после чего отряд достиг подножия горы и стал на нее подниматься.

Вскоре показались признаки обработанной засеки. Бенуа сделал своим путникам знак остановиться и пошел вперед с такой осторожностью, точно дикий зверь, который крадется за добычей. Спустя час он вдруг остановился, как вкопанный, и едва не вскрикнул от удивления, пожалуй, даже страха.

— Знакомое лицо! — пробормотал он. — Положительно знакомое!

Между тем звуки флейты слышались все ближе и ближе. Казимир играл по очереди с Шарлем. Сквозь просветы в лесной чаще европейцы и индеец уже могли видеть страшную флотилию, плывшую по течению реки. Стук тесаков и топоров прекратился. Послышались крики ужаса. Разбойники пустились прочь от страшной армии, повернув в затопленную саванну.

— Видел? — спросил Робен белокурого. — Все произошло так, как я говорил. Разбойники удалились, и мы теперь, вероятно, надолго избавлены от нового нашествия, если только они не сделают попытки проникнуть к нам сухим путем. Но в таком случае им опять-таки придется наткнуться на ядовитый гарнизон, охраняющий подступ к нам с суши. Теперь мы можем допросить индейца. Пусть он расскажет нам, какими судьбами он очутился в нашей земле, до сей поры никому не доступной и не известной.

Жак, разумеется, рассказал все подробно и без утайки. Робен особенно тщательно расспрашивал его о личности старшего бандита, но индеец ничего не мог сказать. Он сам недавно лишь появился в Сен-Лоране и не знал прежней жизни Бенуа.

— Как, по крайней мере, его зовут? — спрашивал Робен.

— Не знаю, — отвечал индеец. — Товарищи звали его «вождь».

— «Вождь»… — задумчиво повторил Робен. — В остроге так зовут надзирателей.

— Этого я тоже не знаю, — наивно заметил индеец, — но только они больше никак его не называли.

— Ну, да это не важно. Какой-нибудь беглый каторжник… Ну, Жак, ты теперь на собственном опыте убедился, что значит нарушить клятву. И охота тебе была открывать своему благодетелю тайну золота? Как будто золото приносит счастье!

— О, да, я знаю, что этого не следовало делать… Я говорил это моему отцу… но он непременно желал… а он такой добрый…

— Я понимаю, что тобой руководило чувство благодарности, но впредь будь умнее и никогда не выдавай чужих тайн… Вот еще что хотел я сказать тебе, Жак. Мы вырвали тебя из рук мучителей. Ты теперь свободен и можешь, если хочешь, возвратиться домой, но можешь и оставаться у нас сколько тебе вздумается. О нас же самих я тебе скажу, что мы скрываемся от людей. Никто не должен знать нашего жилища.

Робен указал рукой на своих сыновей и продолжал:

— Вот это все мои сыновья, сейчас ты увидишь и жену мою, их мать. Вот это (Робен указал на Андрэ) мой приемный сын, а этот старый негр — мой друг, которого я люблю, как отца.

Индеец стоял и слушал, растроганный всем виденным.

— Ты, я думаю, сам понял, что мы не злодеи, что если мы и прячемся от людей, то совсем не в преступных целях. Поклянись же мне жизнью твоего приемного отца и твоей жены, что ты никогда и никому не выдашь тайны нашего местопребывания.

Молодой индеец с минуту помолчал, как бы собираясь с мыслями, потом взял изгнанника за обе руки и медленно, торжественно произнес следующие слова:

— Пусть хоть сейчас умрет мой благодетель, пусть смерть похитит мою жену Алепсу, пусть самого меня возьмет йолок[8], если когда-нибудь уста мои выдадут тайну вашего убежища. Я все сказал, и дух отцов моих слышал мои слова.

— Хорошо. Я верю тебе. Милые дети, нам больше здесь нечего делать. Пойдемте домой, в жилище Доброй Матери.

Ягуар лениво потянулся и двинулся вперед. Гвианские беглецы пошли за ним гуськом, шествие замыкал индеец.

Сделаем небольшое отступление, чтобы восстановить для читателя связь в нашем рассказе.

Читатель помнит, конечно, как Робен, Андрэ и Казимир укрепили подступы к своему жилищу со стороны Кокосовой бухты. Близ этой бухты был узкий проход между двумя болотами, по которому только и можно было пройти к Дому Доброй Матери. Этот проход засадили кактусами и алоэ, которые в течение последующего времени сильно разрослись и заселились ядовитыми змеями. Единственное слабое место оставалось теперь со стороны рукава реки, и гвианские робинзоны задумались над его укреплением и вскоре действительно придумали средство.

Они подпилили деревья, росшие на берегу реки, употребив для этого описанный нами в первой части рассказа способ, то есть разложив под деревьями огонь, который подпалил их снизу. Деревья не упали, а остались стоять, но при надобности их можно было легко повалить; засохнув, они простояли несколько лет. Когда потребовалось преградить доступ к уединенной плантации, гвианские беглецы повалили деревья и преградили авантюристам путь.

Это случилось после того, как Анри своим зорким глазом лесного жителя разглядел издали лагерь бандитов и донес об этом отцу. Молодого человека послали на разведку. Он ловко и незаметно прокрался к лагерю, подслушал обрывки разбойничьей беседы и успел заметить, как бандиты обращались с пленником. Когда он вернулся домой с новым донесением, решено было дать энергичный отпор незваным гостям.

Деревья были повалены, а покуда авантюристы занимались расчисткой себе прохода, беглецы соорудили плот из листьев муку-муку и, положив на них очень любимую змеями траву, привлекли ядовитых гадин игрой на флейте. Средство подействовало, и мы уже видели, как бандиты обратились в бегство от этой грозной флотилии.

А теперь вернемся к рассказу.

Через несколько часов ходьбы беглецы и их гость подошли к хижине, в дверях которой стояла женщина, ласково глядевшая на свою приближающуюся семью.

— Мама! — вскричал Анри. — Я веду к тебе нового робинзона.

— Добро пожаловать, — сказала госпожа Робен индейцу, который стоял и краснел, стесняясь своей почти полной наготы.

— Вот что, дружище Жак, — сказал Эжен, резвый подросток лет семнадцати, — пойдем-ка со мной. Я дам тебе свою одежду, она будет тебе как раз впору. С моего любезного Анри наряды тебе не годятся — сам видишь, какой он великан, а мои — ничего, ведь я дохленький.

Эжен, конечно, шутил. Он был вовсе не дохленький, а, напротив, настоящий великан для своих лет, сильный и стройный. Он увел Жака, а Эдмонд, юноша лет восемнадцати или девятнадцати, остался рассказывать матери приключение с индейцем.

Вскоре Жак вернулся, одетый, как и все прочие робинзоны. Сели за стол. Индеец все время поражался обстановке гвианских беглецов. Его удивлял и ягуар, скромно грызший какую-то кость, как благовоспитанная, но хитрая кошка, и прирученные обезьяны, и попугаи, и хокко… Удивляли его и изысканные кушанья, и посуда разнообразная, хоть и выполненная из грубой глины, а главное — ножи, вилки и ложки. Хозяева добродушно подтрунивали над изумлением гостя и наперебой объясняли, откуда взялась у них такая обстановка в глуши гвианских дебрей.

После обеда был подан кофе (дальше читатель увидит, что наши робинзоны умели готовить даже шоколад), а Андрэ дружески угостил индейца папиросой.

Закурив, Жак вдруг обратил внимание на кофейник и вскрикнул от изумления.

— Что с тобой, друг? — спросил его Андрэ.

— О! — произнес тот, указывая дрожащею рукою на кофейник. — Ведь он золотой.

— Что ж такого, что золотой? Правда, золотых кофейников почти не бывает, но кофе в них можно варить такой же вкусный, как и в любом жестяном.

— Вы открыли тайну золота, — в испуге прошептал индеец.

— Эка важность! Да открыть-то ее было не ахти как трудно… Больно уж много его здесь, золота-то этого самого! Мы добываем его прямо из жил, расплавляем и делаем из него всю необходимую утварь… Да это что! Вот если бы железо у нас здесь было, тогда другое дело, мы бы его ценили…

— О, друзья мои, мои благодетели! — продолжал волноваться индеец. — Берегитесь золота! Тому, кто проникнет в тайну золота, грозит смерть!

Голос бедняги был глухой, хриплый…

— Не может быть! — вскричал он. — Но нет, это так, я не ошибаюсь. Раз… два… три… четыре… пять… шесть… Где же седьмая? Должно быть, она скрыта за другими. Индеец говорил доктору и коменданту: «Потом будет семь гор… Это золотые горы». Вот они, эти горы. Я вижу их, они отчетливо выделяются на сером небе. Пройти восемь километров лесом — это довольно трудно, но это можно сделать за два дня, а там, в этих горах, — богатство, миллионы…

Бывший острожный надзиратель даже побледнел от охватившего его волнения. Чтобы вернуть себе обычное спокойствие, он должен был сделать над собой страшное усилие.

— Успокойся, дружище Бенуа, — сказал он себе. — Это прежде всего. А теперь взглянем на компас, что он скажет. Так. Направление: запад, 22°, северо-запад. Дело сделано. Однако как трудно мне удерживаться. Хочется от радости петь, кричать, выть. Чего доброго, еще расплачусь от умиления. В конце концов, я очень доволен. Все это золото — мое. Я богат, я владею тайной золота! Ну, довольно. Это очень глупо — приходить в такой телячий восторг. Надо сойти вниз, вернуться к своим, поделиться с ними новостью. Это довольно грустно, но не следует быть жадным; золота тут много, хватит с избытком на всех… А чудесное, право, дело — случай. Если бы я не увидел Робена, то не забрался бы сюда и не сделал бы открытия. Таким образом, я обязан этим Робену… Хорошо же, я при случае заплачу ему оба долга — и старый, и этот новый.

Авантюрист кинул последний жадный взгляд на горы и медленно, как бы с сожалением, спустился со скалы.

— Но ведь тут везде золото, — говорил он, рассматривая внимательно несколько образцов белого с синими жилками кварца. — Как жаль, что у меня нет с собой ни лопаты, ни заступа.

Он ударил по краю скалы тесаком и отсек кусочек. В изломе показались заметные для простого глаза блестки.

— Индеец сказал правду. Мы не потеряли время даром. Теперь я понимаю, отчего здешние жители так упорно преграждают доступ в свои земли. Неудивительно, что и стрелы у них с золотыми остриями. Очевидно, здесь золота больше, чем железа. Придется, конечно, повоевать, но я наверняка выиграю дело с помощью своей краснокожей армии, которую воодушевлю хорошей порцией водки.

Бенуа пробирался лесом, рубя ветви направо и налево, поплутал еще немного и наконец вышел к своим товарищам, которые уже начинали беспокоиться, что он долго не идет.

— Ну, что нового? — вскричали они в один голос.

— Победа, дети мои! Полная победа! Клад наш. Подробности расскажу после, а пока вам достаточно знать, что я отыскал семь гор, о которых говорил индеец. Мы можем дойти до них самое большее за пятнадцать часов.

— Не может быть! Ты, наверное, ошибся.

— Не прикидывайтесь дураками. Лучше взгляните на это. Что скажете?

С этими словами Бенуа показал принесенный с собою кусок кварца.

— Золото! — взревели не своим голосом бандиты. — Золото!

Этому крику ответил другой — яростный, дикий.

— Это что такое? — спросил встревоженный Бенуа.

— Ах, уж лучше и не говори, — отвечал Бонне. — Сущая беда. Наши краснокожие друзья словно с ума сошли, взбесились.

— Что с ними?

— Вот увидишь. С их пиаи[9] случилось несчастье.

— Большое?

— Очень большое: он умер.

Бывший надзиратель отвратительно выругался.

— Если он издох, нам беда.

— Ну, до беды еще далеко.

— Вот и видно, что ты их совсем не знаешь. Тебе неизвестно, что индейцы не считают смерть делом вполне естественным, даже если причина им совершенно ясна и понятна. Они не допускают и мысли, что человек может отправиться к праотцам, если на него не напустят какого-нибудь колдовства, которое обыкновенно приписывается или врагу, или соседу, или даже чужестранцу, которому племя оказало гостеприимство.

— Если это так, то мы крепко влипли.

Крики и вопли индейцев становились все громче и громче. Воины Акомбаки бегали, как безумные, резали себе ножами лица и грудь, кровь текла по их телам и падала на землю обильным алым дождем.

— Они непременно привяжутся к нам. Надо на всякий случай приготовить оружие.

— Да расскажи, но крайней мере, в чем у вас тут дело! Надо же мне знать, как быть дальше.

— Случилось вот что, — сказал Бонне. — Часа два тому назад, не более, приходит к нам пиаи и просит табаку и водки. Отказать было, конечно, неловко: эти скоты нам еще нужны пока.

— Это верно. Продолжай.

— Ну, дали мы ему пачку табаку и бутылку водки. Пиаи отправился к вождю, и они вдвоем начали возлияния, не заботясь о своих товарищах.

— Да ну же, рассказывай скорее, не тяни. Ты просто поджариваешь меня на медленном огне.

— Если ты меня будешь перебивать и торопить, собьешь с толку, и я потеряю нить рассказа. На чем, бишь, я остановился? Да. Ну, пили они вдвоем и курили. Пиаи передал бутылку вождю и с раскрытым ртом дожидался, когда тот напьется и настанет его очередь, как вдруг упал на землю, перевернулся волчком, закатил глаза и, похрипев несколько секунд, скончался.

— И только?

— И только. Но ведь он умер, умер, понимаешь ты это? Тогда вождь допил один всю водку, разбил бутылку и принялся выть, как дюжина волков. Сбежались остальные индейцы, подняли колдуна, начали его трясти, растирать, но все было напрасно. Голова его безобразно раздулась, губы распухли — в жизни я не видел ничего отвратительнее.

— Они вам ничего не сказали?

— Ни слова. Они только выли и царапали себе лица, совершенно позабыв о нашем существовании.

— Это странно и, по правде сказать, нисколько не утешительно. Будем держаться все вместе, не отходя друг от друга ни на шаг, и смотреть в оба.

Они вдвоем начали возлияния, не заботясь о своих товарищах

Бенуа сказал сущую правду, что индейцы не смотрят на смерть как на явление вполне естественное.

Укусит кого-нибудь из них змея — это завистливый сосед принял образ змеи и укусил его, чтобы причинить смерть. Этого соседа необходимо убить тоже, чтобы душа покойника получила успокоение. Упадет ли кто с дерева и сломает себе спину, умрет ли от оспы или белой горячки — в каждом случае требуется очистительная жертва. Чаще всего жертвой бывает какой-нибудь чужестранец или индеец из враждебного племени, или домашнее животное — все равно, лишь бы была жертва.

Индейцы обратили внимание, что белый вождь вернулся. Акомбака взял саблю и в сопровождении своих воющих товарищей двинулся к европейцам, которые приняли оборонительные позы.

— Успокойтесь, — сказал Бенуа товарищам. — Наше положение далеко не отчаянное, даже напротив.

Индейцы экваториальных стран Америки вообще питают к европейцам большое уважение и редко осмеливаются на них нападать. Этот почет основан на мнении, будто все европейцы более или менее «пиаи». Индейцы видят, что европейцы умеют перевязывать раны, находят дорогу по компасу, умеют обращаться с такими инструментами, о которых индейцы даже понятия не имеют, — и вот причина, почему белые люди считаются искусными в колдовстве.

Акомбака не имел намерения нападать на своих белых союзников. Напротив, он хотел с помощью их знаний найти виновника смерти колдуна.

А эта неожиданная смерть была настоящей катастрофой. Племя без пиаи — это все равно что тело без души, корабль без компаса, дитя без матери. Если виновник смерти жреца не будет немедленно найден, всевозможные бедствия обрушатся на племя.

Бенуа отлично знал наречие индейцев-галиби и сразу понял, о чем просил его Акомбака. Хитрец сейчас же сообразил, какую пользу может он извлечь для себя из суеверия индейцев.

— Они сами, ребята, в страхе и ужасе, — сказал он своим. — Все идет отлично. Дело в шляпе. Нужно только слегка их разыграть, ну да за этим дело не станет.

Он медленно направился к вождю, поднял ружье, выстрелил два раза в воздух, передал затем ружье одному из своих товарищей и сказал, обращаясь к Бонне:

— Ну-ка посвисти ему, да хорошенько.

Бонне исполнил приказание со всем усердием и в течение нескольких минут услаждал присутствующих душераздирающим пронзительным свистом.

— Довольно! — остановил его величественным жестом Бенуа.

— Слушай меня, вождь, — обратился он к Акомбаке, — и вы, храбрые воины, слушайте. Я великий пиаи у белых людей. В той стране, где восходит солнце, я узнал все тайны жизни и смерти. Ничто не скрыто от моего взора ни в воздухе, ни в воде, ни в лесу. Мой глаз все видит, мое ухо все слышит. Я открою вам причину смерти вашего почтенного пиаи, мы накажем виновников преступления, я отгоню от вас все бедствия. Я все сказал. Дух отцов моих слышал мои слова.

Речь Бенуа была принята радостными криками. Стоило послушать, как напыщенно говорил авантюрист, как важно, как авторитетно держал он себя при этом.

— Веди меня, вождь, к усопшему. Пусть мои глаза увидят его черты. Пусть рука моя прикоснется к его сердцу, пусть мое дыхание отгонит от него злых духов. Пойдем!

Шествие тронулось. Вскоре шарлатаны увидели под лиственным навесом раздувшийся, лоснящийся, отвратительный труп.

Бенуа начал выделывать руками какие-то таинственные жесты, обращаясь лицом последовательно на все стороны света, потом важно поклонился, взял свой тесак и провел им но горячим углям, как бы для того, чтобы очистить его. Затем он приподнял голову мертвеца, осторожно просунул ему в рот острие тесака и слегка нажал. Распухший рот раскрылся. Бенуа заглянул в него.

— Что бы такое он проглотил? — ворчал Бенуа, рассуждая сам с собою. — Водка, конечно, отравляет, но, разумеется, не сразу. Не от нее, конечно, умер этот проклятый пиаи. Отчего бы, в самом деле?

Индейцы сидели кругом на корточках и молчали, с любопытством следя за этой странной сценой.

Бенуа, заинтересованный не меньше их, внимательно разглядывал раскрытую темную глотку покойника.

«Хоть бы мне удалось что-нибудь извлечь оттуда!» — думал он.

Он машинально прощупал пальцем пищевод и надавил изо всех сил.

О, чудо! Из горла показалось несколько капель водки, и на этой жидкости, точно на лодке, выплыла из глотки огромная гвианская оса, из породы так называемых здесь безумных мух.

Самозваному пиаи операция удалась лучше, чем честному человеку. Сам того не сознавая, он совершил поступок, который делал его в глазах индейцев чуть не божеством. Теперь была вполне понятна причина смерти колдуна. Когда он, дожидаясь своей очереди пригубить бутылку, стоял с открытым от жадности ртом, ему в рот влетела безумная муха, пиаи глотнул, муха ужалила его, горло моментально распухло, и опухоль задушила алчного индейца.

К такому заключению пришли европейцы, но такое объяснение было слишком простым для индейцев, они ни в коем случае не могли такого допустить. Для них непременно требовалось нечто из области чудес.

Протяжный крик торжества был ответом на блистательное открытие, сделанное белым пиаи, который пригласил всех подойти и взглянуть на осу, застрявшую в горле покойника.

— Отлично, все идет как по маслу, — говорил Бенуа тихо своим сообщникам, сохраняя для окружающих вдохновенный вид. — Хорошо бы сказать краснокожим, что безумную муху наслали на колдуна жители засеки. Хорошую штуку сыграл бы я тогда с Робеном. Всех их эти индейцы разнесли бы в клочья… А почему, в самом деле, не сказать? Вот была бы совершенно безопасная для меня месть… Нет, стой, Бенуа, ты совершеннейший идиот. Охота тебе заниматься такими пустяками, когда у тебя в руках гораздо более важное дело? Впрочем, мое открытие настолько замечательное, что от него простительно потерять голову.

Он помолчал несколько минут, собираясь с мыслями, и заговорил громким голосом:

— Вождь Акомбака и вы, храбрые воины, слушайте меня. Я вижу того, кто принял на себя образ безумной мухи, чтобы убить моего брата, краснокожего пиаи. Злодей живет среди гор, в темной пещере. Он скрывается, но глаз белокожего колдуна не видит его. Идите туда. Я поведу вас. Вооружитесь своими тесаками. Идите! Я пойду впереди вас, и солнце, которое взойдет завтра, будет освещать светом своим ваше кровавое мщение. Идите не медля! Я все сказал. Дух моих отцов слышал мои слова.

Ловкий пройдоха был Бенуа, нечего сказать, но тут он отчасти дал маху.

Он воображал, что его слова подействуют неотразимо и что индейцы сейчас же кинутся с ним в горы. Каково же было его удивление, когда он увидел, что индейцы не тронулись с места, хотя, видимо, обратили большое внимание на его речь.

— Ну, что же? — спросил он, скрывая по возможности свое нетерпение. — Разве братья мои не расслышали моих слов?

Акомбака почтительно приблизился к нему и кротко, но твердо заявил, что воины его не могут покинуть сию минуту место, где совершено преступление, хотя бы даже для того, чтобы отомстить преступнику.

Две важные причины не позволяют им этого сделать: во-первых, нужно отдать усопшему последний долг, а во-вторых, немедленно выбрать ему преемника.

Бенуа едва смог скрыть овладевшую им ярость. Он знал, что похороны у индейцев длятся бесконечно долго и сопровождаются повальным пьянством. Одни приготовления занимают иногда несколько дней. Что касается до назначения нового пиаи, то обыкновенно проходит три года, прежде чем выберут подходящего для этой должности человека.

Однако Акомбака поспешил успокоить белого вождя заявлением, что похороны будут продолжаться на этот раз не больше недели; что же касается до преемника умершего колдуна, то он уже давно подыскан и выдержал все установленные испытания, за исключением последнего. Право исполнять свою должность будет ему предоставлено на восьмой день, потом тело покойника отнесут туда, где скрывается убийца, и новому пиаи поручено будет заставить преступника искупить свое злодеяние перед трупом убитого.

Бенуа знал, что индейцы непоколебимы в принятых ими однажды решениях. Он вынужден был подчиниться, поздравив себя хотя бы уже с тем, что обычные церемонии затянутся всего лишь на одну недолю, потому что новый пиаи случайно оказался тут же, под руками.

Назначение пиаи у индейцев составляет акт первой важности, потому что колдуну предоставлены обширные права и полномочия.

Кандидат первым делом представляется знатнейшим лицам племени и подвергается различным испытаниям, назначаемым по усмотрению главного пиаи.

В первые шесть месяцев кандидата кормят одним маниоком, причем кладут ему кусок кассавы то на одну ногу, то на другую, и таким образом он должен ногами подносить пищу ко рту. Это первое испытание.

В течение следующего полугода кандидата кормят рыбой, которую он кладет в рот точно так же ногами, а не руками. Затем дают ему жевать табак с тем, чтобы он проглатывал сок. Если он за это время не умрет (что случается), то его считают выдержавшим второе испытание.

Затем его начинают испытывать водой, заставляя пробыть в ней более или менее продолжительное время, после чего начинается испытание огнем. Кандидата заставляют бегать босиком по горячим углям, рассыпанным по земле на довольно большом пространстве.

После того как залечатся ожоги на ногах, его снова кормят год маниоком, рыбой и табаком, затем подвергают всевозможным мучениям, которые он должен вынести без малейшего стона, иначе становятся недействительными все результаты, достигнутые на предыдущих испытаниях.

Кандидата колют, режут, тело его кусают муравьи, осы, даже змеи, и наконец по истечении трех лет его объявляют достойным занять место старшего пиаи, когда тот умрет. Перед вступлением в должность новый пиаи подвергается последнему испытанию, которое состоит в том, что преемника заставляют съесть некоторое количество табаку, смоченного жидкостью, вытекающей из разлагающегося трупа его предшественника.

В сущности, индейские пиаи остались совершенными невеждами, они так и не научились ни перевязывать как следует рану, ни делать кровопускание, ни даже ставить банки.

У племени Акомбаки был уже готовый кандидат в пиаи, выдержавший все испытания, кроме последнего, окончательного. Вследствие этого было необходимо отложить похороны до восьмого дня, после чего новый пиаи должен был вступить в свою должность.

Все это очень не нравилось Бенуа, но он скрепя сердце должен был покориться.

Наконец, если индеец умирает слишком далеко от своей деревни, так что нет возможности отнести тело на его родину, то хоронят там, где он умер, и домой относят лишь его волосы. Для этого снятый с покойника скальп кладут в пагару, завязанную лианами, надевают на палку и торжественно несут за оба конца палки домой для сдачи родственникам. Волосы погребаются точно с такими же церемониями, как и тело.

Для нас в настоящее время не важно, будет ли тело умершего пиаи племени Акомбаки просто схоронено или сожжено, или высушено. Обратимся пока к предварительным действиям погребающих.

Поспешно выстроили хижину из листьев, к потолку привязали гамак и в гамак положили тело покойника. Кругом расставили кувшины. Все это было совершено с необычной для индейцев быстротой, порожденной желанием поскорее приступить к попойке, которая для них составляет самую суть церемонии.

Бенуа скрепя сердце пожертвовал от себя несколько бутылок водки, чтобы ослабить нетерпение, с которым его союзники дожидались, когда поспеет кашири — любимый их напиток, употребляемый во всех торжественных случаях.

Нелегкое дело — приготовить этот напиток, до безумия любимый во всех экваториальных странах. Чтобы только напиться кашири, индейцы рады любому поводу: рождению, смерти, похоронам, свадьбе, посеву, охоте, рыбной ловле, спуску новой лодки, сбору маниока — одним словом, всему. Кашири — необходимый элемент всякого индейского праздника.

Приготовление этого напитка — весьма длительная процедура, а храниться долго он не может, поэтому его готовят сразу в огромном количестве и в огромном же количестве истребляют.

Кашири делается из корней маниока, которые настаивают на воде, потом настой кипятят, разливают в особые глиняные сосуды (канари) и подвергают брожению. Через полутора суток напиток бывает готов. Он довольно приятен на вкус и обладает сильно опьяняющими свойствами.

Таким образом, нашим индейцам пришлось бы скучать, дожидаясь полутора суток, пока не поспеет кашири, если бы они не были настолько запасливы и не захватили с собой вику.

Вику — это засушенное квашеное тесто из маниока, которое индейцы берут всегда с собой в дорогу. Достаточно отрезать кусок этого теста и положить в сосуд с водой, чтобы, когда оно растворится в ней, получился напиток, вкусом и свойствами почти не уступающий кашири.

Воины Акомбаки, сам Акомбака и новый пиаи имели с собой большое количество вику, так что им не приходилось ждать тридцать шесть часов, пока поспеет кашири, и они могли немедленно начать торжество — то есть приступить к попойке. Белые тоже приняли участие в тризне и даже, как я уже говорил, внесли свою лепту в виде нескольких бутылок водки.

Все имеет конец на земле — и радость и горе; прошла и неделя поминок, и притом благополучно и довольно весело. Не обошлось, конечно, без драк и ссор, без помятых ребер и синяков, но уж совсем без этого нельзя же, да к тому же все такие синяки и повреждения в конце концов заживают.

Совершилось и последнее испытание нового пиаи. Об этой мерзости мы уже упоминали вскользь в предыдущей главе и больше останавливаться на ней не будем: слишком противно…

Скажем только, что кандидат выдержал экзамен блистательно и был торжественно возведен в сан пиаи вождем Акомбакой, старейшинами племени и самозваным колдуном Бенуа.

Процессия тронулась в путь. Впереди шел бывший сен-лоранский надзиратель со своими товарищами, за ним несли мертвеца в гамаке, привешенном к палке, которую взяли на плечи за концы два индейца, выписывавшие ногами вензеля. За телом следовал Акомбака и, наконец, гуськом все остальные индейцы.

Желание Бенуа исполнилось: он был на пути к скорому осуществлению своих надежд. Он шел вперед победителем, рубил направо-налево тесаком ветви и лианы и то и дело поглядывал на компас. Индейцы следовали за ним и, вопреки своему обыкновению, не роптали на то, что им приходится идти. Южноамериканские индейцы вообще очень ленивы, но тут они считали, что выполняют благочестивое дело, и шли охотно.

Золотые горы (такими, по крайней мере, считал их Бенуа) были недалеко. Он вычертил себе дорогу с точностью циркуля и мог достаточно точно определять направление, которого следовало придерживаться. Он уже с торжеством подумывал о той минуте, когда вступит в пещеры, наполненные золотом, золотом, золотом…

Вдруг его обоняние поразил сильный и крепкий запах мускуса.

Бенуа остановился и проворчал на ухо Бонне:

— Остерегайтесь. Тут где-то близко змея.

— Змея! — с испугом произнес тот. — Где? Где?

— В том-то и дело, что я не вижу ее, а если б видел, то выстрелил бы в нее без разговоров.

— Змея, — бормотал Бонне, вспоминая ужасный эпизод со змеями. — Я не сделаю дальше ни шагу.

— Ты глуп. Стоять на месте, пожалуй, даже опаснее, чем идти. А, вот она, вот она. Это удав, и очень большой.

— Где ты его видишь?

— Его самого я не вижу, но вот его след в траве. Он прополз тут минуты две назад, не больше — это ясно по запаху.

Индейцы, несмотря на вонь от разложившегося трупа, тоже почуяли запах мускуса и остановились в молчаливом ожидании.

Вдруг неподалеку послышался треск ветвей и тяжелый топот. Бенуа взвел курок. Акомбака натянул лук и приготовил стрелу.

Треск сучьев продолжался. По лесу без оглядки бежало какое-то крупное животное.

— Майпури![10] — прошептал индейский вождь на ухо бандиту.

— Ну что же мы стоим? Идемте.

Шествие тронулось дальше. Майпури, по-видимому, испугалась людей и убежала в сторону, пролагая дорогу сквозь чащу. По проложенному ею следу людям было легче идти, к тому же он вполне совпадал с принятым ими направлением.

— Вот тебе раз! — сказал Бенуа. — Неужели змея решилась охотиться на майпури? Это очень любопытно.

— Эта майпури — самка, с нею ее детеныш, — отвечал Акомбака. — Змея хочет съесть детеныша.

— Ну, это другое дело, а то где же змее проглотить целого тапира?

Местность вдруг разом изменилась. Появились скалы, и сквозь просвет в зелени показались горы на расстоянии одного километра.

Бенуа подавил готовый сорваться с губ крик радости и, указывая своим товарищам на скалистые высоты, тихо проговорил:

— Здесь.

Едва он успел произнести это слово, в густой траве на поляне послышался треск как бы ломающихся костей и затем мирные удары о землю чьих-то копыт.

Из чащи выскочила огромная, бесформенная масса, она сделала прыжок вперед, потом отпрянула назад и исчезла, но в нее все-таки успела вонзиться меткая стрела, пущенная Акомбакой, который беззвучно рассмеялся.

— Что это такое? — спросил Бенуа на индейском языке.

— Майпури убила змею, а я убил майпури. Мы будем ее есть.

— Откуда тебе известно, что она убила змею?

— Пойдем со мною. Ты убедишься, что Акомбака никогда не говорит неправды.

Они прошли несколько шагов и увидели на скале огромного удава, лежавшего без движения. Из ноздрей змеи текла кровь, раздвоенный язык был безжизненно высунут. То, что змея мертва, не вызывало сомнений.

Бенуа стал искать на змее хоть какую-нибудь рану, но не нашел. Очевидно, тапир не кусал удава и ногами не топтал. Заметно было только, что тело змеи несколько сплюснулось и совершенно лишено упругости, точно сделано из тряпок.

Бандит вопросительно поглядел на индейца. Тот покровительственно улыбнулся и объяснил:

— Акомбака сказал верно. Удав напал на майпури, собираясь съесть ее детеныша. Он думал ее задушить, как душит тигра, которому никогда не удается вырваться из его колец, но майпури хитра и сильна. Это самое сильное и большое животное в наших лесах. Почувствовав, что змея обвивается вокруг нее, она затаила дыхание, вобрала в себя живот, съежилась, сжалась. Змея обвилась еще плотнее; тогда майпури разом распустила грудь и живот, надулась и сделалась большая-большая; змея не успела расслабиться, кости ее затрещали — ты слышал этот треск — и она умерла. Майпури освободилась, убежала, а я догнал ее своею стрелой. Мы будем есть ее, — закончил Акомбака с довольной улыбкой.

Они увидели на скале огромного удава, лежавшего без движения

— Есть? — недоверчиво переспросил Бенуа. — Но ведь она еще на ногах. Я не думаю, чтобы твоя стрела нанесла ей большой вред.

Индеец, не переставая улыбаться, указал своему собеседнику на широкий кровавый след, видневшийся на траве.

— Правда твоя, мой краснокожий друг, — сказал тогда Бенуа, — и я готов признать, что ты молодец.

С удава пиаи содрал кожу, чтобы сделать из нее себе торжественное облачение, потом носильщики подняли свою печальную ношу, и шествие двинулось дальше.

Кровавый след становился все заметнее. Майпури, очевидно, была тяжело ранена. Она часто останавливалась, пытаясь вынуть из раны стрелу, которая колола ей тело. Остановки эти были заметны по особенно обильным пятнам крови на траве. В пятистах метрах от места происшествия нашли стрелу, которую майпури удалось наконец выдернуть из раны, а еще через несколько шагов увидали саму майпури, которая лежала без движения на дне довольно глубокой ямы. Детеныш майпури лежал рядом с матерью и тоже был мертв. Очевидно, они упали в ров и оба убились до смерти.

Индеец торжествовал.

— Майпури вкусна, — сказал он, — а детеныш ее еще вкуснее… Мы отлично попируем.

Зато Бенуа и его товарищи призадумались.

Ров находился как раз на половине дороги до первой горы. Бенуа невольно подумал о том, что, не попадись в эту яму тапир, быть бы в ней ему, Бенуа, как первому, шедшему впереди.

Очевидно, что яма была вырыта нарочно: это была западня для диких зверей. Имела она форму усеченной пирамиды, то есть вверху была уже, а внизу шире, так что попавшее в нее животное никоим образом не могло выбраться из нее по наклоненным в обратную сторону стенкам, даже если бы оно и не наткнулось на воткнутые в дно ямы колья.

Над отверстием еще видны были остатки фальшивого пола, искусно прикрытого землей и травой, так что западню не заметил бы даже самый опытный глаз.

Бенуа припомнил грозные оборонительные меры, воздвигнутые таинственными обитателями берега реки: поваленные деревья, флотилию змей, золотые стрелы.

Ему показалось, что между этой ямой и теми мерами существует связь, и он попытался это выяснить, обратившись с расспросами к вождю индейцев.

— Послушай, вождь, — сказал он, — не можешь ли ты мне сказать, кто вырыл эту яму?

— Индейцы, — отвечал тот с уверенностью.

— Как ты это узнал?

— Потому что у белых людей железные инструменты, а у краснокожих только деревянные. Железный заступ режет землю, как сабля, а деревянная лопата разрывает ее.

— Так. Стало быть, в этой стороне есть индейцы?

— Индейцы есть везде, — гордо отвечал вождь. — Им принадлежит все — земля, лес, вода и небо.

— А к какому племени принадлежат эти индейцы, не можешь ли ты мне сказать?

— Можешь ли ты, увидав дерево, срубленное белым, сказать, к какому племени принадлежит этот белый?

— Твоя правда, вождь. Я сказал вздор.

Вся толпа остановилась у ямы; труп умершего пиаи положили на скалу; его странствованиям еще далеко было до окончания.

Один из индейцев, имевший хорошо отточенную саблю, спустился в яму по веревке от своего гамака. К этой веревке он привязал мертвого детеныша майпури, которого немедленно вытащили на поверхность, а сам занялся разделкой на части взрослой майпури; весила она килограммов триста и была ростом с огромного быка. Американский тапир, или майпури, самое большое животное в Южной Америке. Это животное при всей своей силе и величине очень добродушно, но движения его исключительно неуклюжи, неповоротливы, так что не дай бог встретиться с ним на узкой дорожке; тапир идет вперед, не разбирая, и может задавить человека, вовсе даже не имея такого намерения.

Если тапира приручить смолоду, то он полностью привыкает к человеку. В Кайенне тапиры преспокойно разгуливают по улицам и сами находят дома своих хозяев, за которыми ходят, как собаки.

Индеец принялся разделывать убитую майпури. Дело было нелегкое ввиду размеров туши и заняло не меньше двух часов; когда он вылез наконец из ямы весь в крови, два куска мяса уже жарились на угольях.

Индеец подошел к своему вождю и подал ему какой-то предмет.

То было странной формы ожерелье, подобного которому Бенуа ни разу не видел. Очевидно, оно принадлежало кому-нибудь из тех, кто рыл яму.

Акомбака рассматривал ожерелье с любопытством и вместе с тем с некоторым страхом.

— Ты сейчас меня спрашивал, кто вырыл эту яму, — сказал он, обращаясь к Бенуа (голос его был тих и робок). — Теперь я могу тебе сказать: яму вырыли индейцы-арамихо.

К этому времени поспело жаркое, и началась обильная трапеза.

— Арамихо? — переспросил Бенуа с набитым ртом. — А я думал, что этого племени уже не существует.

— Нет, кое-кто из них еще жив, — продолжал Акомбака с прежней дрожью в голосе. — Они страшные!.. Они все — великие пиаи.

Бандит вдруг вскрикнул и выругался. Разрезая мясо, он чуть не сломал нож о что-то твердое. Осторожно обрезав кругом, он вытащил из мяса желтоватый шарик, сработанный из… чистого золота.

Он слегка вздрогнул, вспомнив золотую стрелу, вонзившуюся в ляжку Бонне.

— Ты говоришь, арамихо — великие колдуны? Это для меня безразлично, но вот что важно: есть ли у них ружья?

— Не думаю, чтоб были.

— В таком случае мне бы очень хотелось знать, кто это здесь охотится на майпури огнестрельным оружием, заряжаемым золотыми нулями?

Однако молодость, крепкий организм и старательный уход победили. Бред унялся, жар уменьшился, больной был спасен. Выздоровление пошло по всем правилам, и через некоторое время Жак был уже на ногах, здоровый и бодрый.

Робен с удовольствием оставил бы индейца жить на засеке; но молодой человек представил ему такие убедительные контрдоводы, что изгнанник не стал настаивать. Жака снабдили саблей, топором, луком и стрелами, и он распрощался со своими друзьями, трогательно выразив им самую теплую благодарность.

Впрочем, он обещал скоро вернуться. Он пересек лес и через двадцать часов ходьбы достиг жилища своего племени в тот самый день, когда Бенуа, его товарищи и индейцы Акомбаки появились близ золотых гор.

Родные Жака были в сильном волнении. Хотя искатели золота не подозревали о присутствии в горах индейцев-арамихо, но зато те отлично видели приближение врагов.

Неужели их добровольное заключение оказалось бесполезным? Неужели белые разгадали-таки тайну золота?

Жак задрожал всем телом, когда узнал о приближении белых. Тайное предчувствие подсказало ему, что эти белые, наверное, те самые, которые мучили его. О, как он теперь раскаивался в своей неуместной откровенности перед доктором!

Он задумался и с тревогой в душе отвечал на вопросы своего тестя. То был старик огромного роста и с виду исключительно сильный и крепкий; у него были совершенно седые волосы, что редко встречается у индейцев. Они падали длинными прядями вокруг его кирпичного лица с дикими, суровыми чертами.

Он на целую голову был выше всех остальных членов своего маленького клана. Их было всего семь человек, включая Жака с женой, молодой Алемой, ее отцом с матерью и сестрой ее отца.

Старик Панаолине, имя которого известно до сих пор всем обитателям верхнего Марони, кинул на молодого человека подозрительный взгляд.

— Мой сын опять ходил в страну белых, — произнес он медленно, чеканя каждое слово.

— Мой отец сказал верно. Я ходил повидаться с тем, кто меня вспоил и вскормил.

— Несмотря на мое запрещение?

Жак опустил голову и кротко возразил:

— Благодарность — добродетель краснокожих людей.

— Добродетель краснокожих людей — повиновение родителям.

— Разве белый человек не отец мне тоже?

— Так и оставался бы у него, вместо того чтобы жениться на лучшей девушке из племени арамихо. Неужели язык моего сына сделался раздвоенным, как у европейцев? Так как у него два отца, то, быть может, у него и две жены? Не собирается ли он здесь быть господином краснокожей жены, а там — рабом белой женщины?

Алема подошла тоже и кинула на мужа подозрительный взгляд.

— Пусть же мой сын отвечает прямо.

— Вся моя любовь принадлежит одной Алеме.

— Надеюсь, сын Панаолине не унизится до лжи.

— Сын Панаолине говорит правду. Мой отец слышит голос человека свободного, — с гордостью отвечал молодой индеец.

— Свободный человек! — саркастически возразил ужасный старик. — Нет, мой сын не свободен. Он раб белого человека, который, в свою очередь, раб белой женщины. У индейца нет господина. Он сам себе господин и господин своей жены. У европейцев наоборот — они бывают рабами своих жен, на которых работают, которым угождают во всем.

Молодой индеец выслушал эту тираду и сказал:

— Если мой отец настаивает, то я не буду больше ходить к белым.

— Поздно. Вероятно, мой сын сделался покорным потому, что узнал о приближении белых?

Жак вздрогнул и промолчал.

Три женщины и шестеро мужчин вскрикнули от негодования.

— Тише, дети! — остановил их старик. — Нам грозит великая опасность. Покинем наши хижины и удалимся в пещеру, захватив с собой провизии. В пещерах мы будем защищаться до последней капли крови и все умрем, если нам не суждено остаться свободными.

Приказание старика было исполнено. Арамихо собрали свои пожитки и ушли в пещеру. Вождь вошел в темное убежище последним и завалил вход огромным камнем.

Зажгли факелы, и пламя их отразилось на стенах, на полу, на потолке пещеры. Все загорелось ослепительным огнем. Но индейцы были не чувствительны к великолепию золота.

Пройдя ряд пещер, арамихо остановились в самой отдаленной из них, над которой высился куполообразный свод.

— Здесь будет последнее убежище арамихо, — сказал торжественным голосом старик. — Да погибнут все враги нашего племени, которые осмелятся сюда проникнуть! Да погибнет тот изменник, который откроет врагу тайну нашего убежища! Да отсохнет моя рука, если я когда-нибудь изменю своей клятве — до последнего вздоха хранить тайну золота.

Эту клятву повторили за стариком все его соплеменники.

— А теперь, дети мои, позабавьтесь!

Забава состояла в том, что индейцы, открыв свои пагары, намазали себе тело салом и начали валяться на полу пещеры, покрытом золотым песком. Песок приставал к салу, и таким образом индейцы превращались в золотые статуи.

Затем началось угощение. Пили вику, потом танцевали. Индейцы веселились с увлечением, но без излишеств и безобразия.

Меньше всех пил Жак, но опьянел всех больше и пришел в сильное возбуждение. На него напала болтливость, и он рассказал все свои приключения — как он открыл доктору тайну золота, как его разговор с доктором подслушали злодеи, как эти злодеи взяли его в плен и мучили, как он вырвался от них и попал на засеку к гвианским беглецам.

Исповедь Жака была полной, без утайки. Арамихо слушали ее внимательно, но бесстрастно, точно и впрямь золотые статуи. Кончив свой рассказ, молодой человек попросил пить. В горле у него пересохло. Панаолине сказал:

— Пусть дочь моя даст пить своему супругу.

Алема подала мужу чашу с напитком, кинув на него проницательный взгляд.

Жак с жадностью выпил и крепко заснул.

Старый вождь подал знак. Индейцы начали собирать свои вещи и переносить их в другую пещеру. Жак лежал, положив голову на колени Алеме.

Когда индейцы вошли в пещеру в последний раз, Панаолилине взял ружье, подаренное Жаку доктором В., а остальные собрали свои сабли, луки и стрелы. Старик произнес:

— Теперь сокровища племени арамихо в безопасности. Тайна золота будет свято сохранена. Идите за мной.

Факелы внезапно погасли, и таинственная пещера погрузилась в полную темень.

Наконец Бенуа заговорил, и голос его гулко разнесся по всей пещере:

— Этот негодяй опять сыграл с нами злую шутку, но на сей раз последнюю. Что нам на него смотреть, ребята? Мертвый индеец стоит, во всяком случае, не дороже дохлой собаки. Мы пришли куда хотели, остается только отыскать сундук.

— Я думаю, это будет не очень трудно, — заметил с развязным видом Бонне. — Как знать!..

— Ты думаешь, что это нелегко будет сделать?

— Да, нелегко.

— Почему же?

— Они наверняка запрятали его подальше…

— Кто «они»?

— Индейцы.

— Этот поганец был, разумеется, здесь не один.

— Куда же остальные девались?

— Спроси у вождя.

— Акомбака, к какому племени принадлежит этот мертвый индеец?

— Арамихо, — глухо произнес вождь.

— Ты его знаешь?

— Да.

— Кто его отец?

— Он был великий вождь… теперь он умер. Жена молодого индейца…

— А! У него и жена была?

— Да, дочь Панаолине… великого пиаи.

Последние слова Акомбака произнес упавшим голосом.

— Не знаешь ли ты, зачем он покрыл себя золотой пылью?

Напуганный до смерти индеец не в силах был говорить. Он отвечал только отрицательным жестом.

— Ничего мы не добьемся от этих скотов, — сказал своим товарищам раздосадованный Бенуа. — Поищем сами: золото наверняка здесь есть, нечего и сомневаться. Я догадываюсь, что здесь произошло: узнав о нашем приближении, индейцы убежали, убив этого молодца за то, что он привел нас сюда. Матье, дай-ка этим свиньям водки, чтобы они подбодрились и шли за нами.

Индейцам опять поднесли водку, и они двинулись за бандитами, которые углубились в боковые галереи.

Вдали послышался гул потока, становившийся все громче и громче по мере продвижения бандитов. Они шли осторожно, боясь свалиться в какую-нибудь яму. Однако Бенуа все-таки наткнулся на что-то твердое и упал, страшно ругаясь.

— Что я за болван! — крикнул он, вставая и очищая бороду от золотой пыли. — Где у меня глаза?.. Я и не заметил, что здесь мостовая.

— Хороша мостовая! — вскричал Бонне. — Я бы желал, чтобы везде такая была.

И он поднял с земли тяжелый металлический слиток, ярко заблестевший при свете факела.

— Золото! Настоящее золото!

Радость бандитов была безмерна. Они точно с ума посходили: начали плясать, петь; только Бенуа сохранял внешнее спокойствие и не сводил глаз с золотого самородка.

— Да, это золото, — произнес он дребезжащим голосом. — Дай-ка мне в руки… О! Конечно, золото!

— Ты вполне уверен?

— Уверен ли? Да еще бы!.. Этот самородок стоит, по крайней мере, десять тысяч франков.

Прыганье и пляска возобновились, к удивлению краснокожих, которые не понимали, что такое сделалось с их белыми союзниками.

— Надо по этому радостному случаю выпить, — заявил Тенги.

— Нет, — возразил Бенуа, — это можно потом, а теперь продолжим поиск. Когда все будет кончено, тогда уж и повеселимся как следует. Убери-ка этот слиток к себе в сумку и пойдем дальше.

— Что верно, то верно. Теперь не до выпивки, это успеется. Я от радости совсем голову потерял.

Бенуа тем временем внимательно разглядывал пол пещеры и обнаружил на нем следы босых ног.

— А мы напали-таки на след!

Он нагнулся, поднял что-то с земли и подал Тенги.

— Убери и это. Все сгодится.

То был самородок граммов на сто. Новоиспеченный кассир спрятал к себе в сумку и его.

— Тут, должно быть, уж маленькие пошли…

— Большие-то бы лучше.

— Смотри-ка, еще один.

— Замолчите вы, свиньи! — вдруг накинулся на них Бенуа. — Золото украдено… Сундук пуст…

Бандиты яростно вскрикнули.

Бенуа разбросал листья в небольшом углублении, прикрытом широкими листьями банана, и не нашел ничего. Золото, в нем хранившееся, было унесено и спрятано. Несколько просыпавшихся крупинок указывали на то, что переносившие его очень торопились.

— Нас обокрали! — кричали дикими голосами злодеи.

— Не может быть! Здесь, вероятно, не одна эта яма, есть и другие. Поищем еще!

— Поищем! Обшарим все уголки!

— Индейцы нам помогут.

Несмотря на свое отвращение к этому делу, Акомбака и его воины не отказали бандитам в содействии. Более четырех часов рыскали бандиты по пещерам в поисках драгоценного клада, но ничего не нашли.

Разочарование выразилось у каждого из них на свой лад. Тенги рыдал, как ребенок. Бонне как будто совсем потерял рассудок и выражал свою ярость диким рычанием, точно зверь. Матье твердил, как дурак: «Нет, этого не может быть! Не может быть! Нет!»

А Бенуа — он был страшен, его глаза налились кровью. Неимоверным усилием сдержал он себя, чтобы не разразиться бессильным и бесплодным гневом.

— Тише! — прикрикнул он громовым голосом на своих спутников. — Когда вы перестанете орать? Ну, обокрали нас, ну что ж из этого? Найдется разве пропажа оттого, что мы будем реветь ослами? Без всякого крика, надо просто искать воров — и всё тут. Не может быть, чтобы они исчезли бесследно… А пока закусим чем-нибудь. Ведь не поститься же нам в самом деле из-за нашей временной неудачи.

Достали провизию и принялись утолять голод; индейцы тоже подсели покушать — дикари вообще не могут равнодушно видеть, как другие едят. Бенуа совершенно успокоился и с аппетитом ел.

— Еще далеко не все потеряно, — говорил он. — Акомбака и его воины останутся с нами еще на некоторое время. Нужно только, чтобы они похоронили наконец своего пиаи, а то уж очень он надоел. Пусть они зароют его здесь. Что касается до нашего индейца, то его нужно кинуть куда-нибудь в воду: я не хочу, чтобы он провонял всю пещеру — у меня на нее свои виды.

— Какие? — спросил Бонне, который хоть и успокоился немного, но все-таки лишился аппетита и ел мало.

— А вот какие. Индеец говорил доктору о месте, где находится скала, скрывающая в себе золото.

— Это правда, — подтвердил Тенги.

— Ну, мы нашли больше того, что искали, потому что приобрели уверенность, что в руках у арамихо действительно огромный клад. Мы немного опоздали — они унесли отсюда все золото и спрятали в другом месте, что, конечно, очень жаль, так как уже по одному потерянному ими самородку можно заключить, что кладу цены нет. Я прихожу к убеждению, что индейца убили его родственники, подозревая, что он выдал тайну клада, тогда как он проговорился только о золотоносных жилах.

— Это верно.

— Впрочем, это напрасное убийство нас очень мало касается. Суть в том, что мы попали в эту пещеру, а вы знаете, что это за скала?

— Нет, не знаем.

— Она из золотоносного кварца… быть может, самого богатого во всей Гвиане.

— Не может быть!

— Верно. Но только этот кварц не для нас. Нам золота не добыть без инструментов и машин.

— Так на что же он нам нужен, если так?

— А вот на что: присутствие кварца указывает на близость таких золотых россыпей, откуда золота можно добыть много и без труда — только копнуть лопатой, и готово. Остается только отыскать такое местечко — и мы богачи. Идемте же на поиски, нельзя терять время.

До сих пор бандиты говорили очень громко, чтобы заглушить шум потока, но вдруг этот шум начал понемногу затихать и вскоре прекратился вовсе.

— Что это значит? — тревожно спросил Бенуа, хватая потухающий факел.

Он поспешил в глубину пещеры и увидел, что русло потока совершенно сухое и водопада больше нет. Это его встревожило. Он поспешно вернулся к товарищам и сказал:

— Выйдемте отсюда поскорее. Что-то случилось, только я не знаю, что. Не было бы беды.

Они направились к выходу. Бенуа шел впереди и вдруг ударился лбом об огромную скалу, завалившую проход.

— Мы погибли! — пробормотал он. — Погибли, если не отыщем выхода. Пещеру завалили!

Земля задрожала. Деревья, к которым была прислонена хижина, дрогнули, подались в стороны, и хижина рухнула. Затем послышался страшный треск, целая группа деревьев обрушилась на привал наших друзей и погребла его под грудой ветвей, листьев и лиан.

Даже индейцы, сами большие мастера на всевозможные дикие проявления гнева и скорби, даже они удивились количеству и разнообразию ругательств, произнесенных их белокожим союзником. Дикари даже прониклись к нему за это некоторым особенным уважением, тем более что остальные трое белых молчали, как бы в оцепенении. Такой сильный гнев, по мнению дикарей, мог позволить себе только великий вождь.

С четверть часа бесновался Бенуа, наконец замолчал, охрипший, с пеною у рта. Он кончил тем, с чего ему следовало бы начать, то есть приступил к поискам способа выбраться из пещеры.

Повертевшись, точно зверь в клетке, обшарив в пещере все уголки, сделав даже попытку сдвинуть с места камень, которым был завален вход, он в бессилии опустился на землю.

В пещере воцарилось гробовое молчание.

Долго сидел бандит в полном отчаянии, не зная, что ему придумать для спасения себя и своих товарищей. Из задумчивости его вывел ропот индейцев, сначала негромкий, но постепенно усилившийся до зловещего гула.

Бенуа поднял голову.

Индейцы чего-то громко требовали у своего вождя, бросая на Бенуа недобрые взгляды.

Акомбака подошел к своему белокожему союзнику:

— Мой брат завел нас в такое место, откуда нет выхода. Мой брат — великий пиаи, пусть он покажет свое искусство и выведет нас.

Бенуа встрепенулся.

— И выведу, — сказал он, — только пусть краснокожие воины мне помогут.

— Что должны делать краснокожие воины?

— Пусть они изо всех сил налягут на камень, заграждающий выход, и попробуют сдвинуть его с места. Я же тем временем осмотрю примыкающие к пещере галереи и поищу там другого выхода.

Акомбака подошел к своим воинам и, поговорив с ними, вернулся к Бенуа.

— Мои воины рассержены, — объявил он. — Они говорят, что белый вождь требует от них непосильного, что им уже надоело исполнять его прихоти, которые, кроме гибели, не несут ничего. Они требуют…

— Чего еще?

— Они требуют «огненной воды», без чего ни в коем случае не примутся за работу.

— Хорошо, они получат водку… Тенги, угости их, а я тем временем схожу, куда хотел.

Бенуа взял факел и углубился в галерею. Индейцы, получив щедрую порцию водки, ободрились, оживились и принялись за работу, которой потребовал от них бандит.

Изо всех сил навалились они на огромную каменную глыбу, но их усилия остались безуспешными.

Тогда они попытались подрыть под камнем землю своими тесаками. Первое время работа шла успешно, земля оказалась довольно мягкой и легко поддавалась их усилиям. Но вот тесаки наткнулись на твердую каменистую почву — и дальше индейцы ничего уже не могли сделать. Для успешной работы здесь требовались уже не тесаки, а более твердые инструменты, употребляемые для ломки камня.

Бенуа вернулся из галерей. Он не нашел там никакого выхода. Узнав, что индейцам тоже не удалось добиться результата, он почувствовал, что у него на голове волосы становятся дыбом. Холодный пот выступил на лбу, по спине забегали мурашки.

Темный коридор, ведший в пещеру, был не что иное, как трещина в скале, геологический разлом. Он имел вид эллиптической трубы длиной метров в пять, а высотой — метра в полтора. Ко входу он расширялся, и загромоздивший его обломок камня оказывался как бы вложенным в воронку.

Вытолкнуть камень вон из коридора было невозможно, потому что там было что-то нагромождено, что и мешало сдвинуть камень с места; втащить его в пещеру тоже не представлялось возможности, так как он был больше отверстия, которым труба открывалась в пещеру.

— Никакого средства нет! — бормотал Бенуа. — Никакого! Неужели мы должны умереть здесь? О, это ужасная мука — быть погребенными заживо. Нет, уж лучше разбить себе череп о камень.

На Бонне отчаяние «вождя» произвело совершенно особое впечатление. Он не заразился унынием, а, напротив, почувствовал какой-то необыкновенный прилив энергии.

— Мокрая курица! — вскричал он, стараясь ободрить Бенуа. — Стыдись! Нашел, от чего приходить в отчаяние!

— Так, по-твоему, не от чего?

— По-моему, не от чего и, во всяком случае, еще рано. Я, по крайней мере, еще не намерен отказываться от борьбы, не намерен малодушно складывать руки.

— Какое же средство можешь ты придумать?

— Покуда продолжать работу над камнем.

— Но индейцы уж и так начинают роптать. В деле они ровно ничего не смыслят. Кончится тем, что они нас всех перережут.

— Дай им еще водки.

— Очень умно придумано, нечего сказать.

— А чем не умно?

— Тем, что это будет из огня да в полымя.

— То есть это как же?..

— А так, что они от водки окончательно взбесятся.

— Поссорь их, пусть они передерутся между собой и друг друга перережут.

— Если ты так говоришь, значит, и у тебя тоже нет надежды.

— В настоящее время пока никакой.

— Только пока? А потом что будет?

— Появится.

— С неба?

— Вот что, я с тобой и говорить больше не хочу. Ты совсем раскис, превратился в бабу. Сейчас возьму факел и пойду сам осматривать галереи.

— Я тоже пойду с тобой, а то мне не сидится на месте. Наконец, меня просто тошнит от запаха трупа, который эти дураки непременно пожелали притащить сюда с собой. Тенги и Матье собираются опять поить их водкой, у меня сердце не на месте… Как хочешь, а я пойду.

— Иди, пожалуй. Я даже, если хочешь, найду тебе дело.

— Какое?

— Так как ты больше ни на что не годен, то вот неси факел.

Бонне и Бенуа отправились.

Осторожно пробираясь по галереям, они дошли до высохшего потока.

Пристально разглядывая дно темной впадины, Бонне бормотал себе под нос:

— Если у нас есть какая-нибудь возможность спастись, то только этим путем. Ведь вода наверняка проникала сюда через какое-то отверстие. Было, конечно, и второе отверстие, через которое она уходила. Деться они никуда не могли, наверняка они и теперь существуют. Ты что на это скажешь, вождь? Как ты полагаешь?

Ответом на этот вопрос был лишь хриплый крик Бенуа, который вдруг поскользнулся и полетел вниз, выронив из рук факел.

— Бенуа! — вскричал не на шутку испуганный каторжник. — Что с тобой, Бенуа? Ты очень ушибся?

— Нет, кажется, но меня сильно оглушило, — отвечал Бенуа глухим голосом. — Кажется, ничего себе не сломал и отделаюсь одним испугом.

— Тогда возьми в руку факел да посвети мне. Я сейчас спущусь. Тут не очень глубоко, метра два — не так ли?

— Что-то вроде этого, но только берегись острых выступов скалы. Просто чудо, что я не напоролся на них.

— Ладно же, я спускаюсь, — отозвался каторжник, свешиваясь вниз на руках и осторожно переступая ногами по крутому спуску в рытвину, служившую прежде руслом подземному потоку. — Раз, два… так… потихоньку и полегоньку. Кто умеет — тот везде пройдет, а не пройдет, так пролезет.

— А!.. Вот так штука! — вскрикнул Бенуа.

— Что такое еще?

— Не могу ходить!

— Ну, так беги, черт тебя побери!

— Да, тебе хорошо говорить.

— Что с тобой в самом деле?

— Кажется, я вывихнул ногу.

— Ах, какой ты неуклюжий! Только этого недоставало!

— Нет, вот теперь лучше. Вывиха, должно быть, нет, а только сильный ушиб. Мне очень больно, но я могу стоять на этой ноге.

— Так идем же; нечего терять время.

Бандиты пошли вдоль русла, которое вилось самыми прихотливыми изгибами. Скоро Бонне заметил, что начался подъем, так что бандиты через некоторое время должны были достигнуть высоты, равной со сводом пещеры.

— Ничего, покуда все идет прекрасно, — заметил Бонне своему товарищу, который ковылял за ним, прихрамывая на больную ногу. — «Добрые» люди, которые нас здесь заперли, никак не предполагали, что спасают нас, лишая воды… И то сказать, ведь сразу всего не сообразишь…

Бенуа молчал.

— Ну что, разве я не прав? — продолжал Бонне. — Взгляни-ка вон сюда, наверх.

— Воздух! Свет! — завопил Бенуа, увидев в двух метрах над своей головой узкое отверстие, через которое виднелся клочок синего неба.

— Через эту дыру вода просачивалась в пещеру; дураки-индейцы отвели воду перед отверстием, не зная, что Бонне сумеет им воспользоваться и пробраться в него, каким бы узким оно ни было.

— Как? Неужели ты хочешь пролезть через него?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что это немыслимо.

— Вот еще! Я убежал из тюрьмы в Питивье через дыру, которая была меньше этой… гораздо меньше…

— Не может быть.

— Уверяю тебя. А ты что думаешь? Я на этот счет настоящий угорь.

— Как же тебе удалось бежать из тюрьмы?

— А вот как. Сторож мой был человек хороший, только немного глуповат. Я выпросил у него лист белой бумаги. Он мне дал. На этом листе я нарисовал гильотину и приклеил произведение своего искусства к стене. Всякий раз, когда надзиратель приходил в мою камеру и приносил мне пищу, я указывал ему на лист и говорил: «Я пройду через это». Добряк думал, что я намекаю на гильотину и эшафот, и успокоительно возражал мне каждый раз: «Бог даст, не пройдете». А на самом деле я говорил об отверстии, которое я просверливал в стене оконной задвижкой, закрывая его бумагой с рисунком.

— И удалось? — спросил Бенуа.

— Конечно. В одно прекрасное утро я исчез, оставив на бумаге надпись: «Прощайте, господа! Я отправляюсь на сбор винограда».

— Тебя, разумеется, опять поймали?

— О, конечно, и даже очень скоро. Через две недели. Изловили меня в погребе у одного мужика, где я пил молодое вино. По этому же случаю я занял у него — без отдачи и без его ведома, разумеется, — несколько тысяч франков, которые были найдены тут же, при мне.

— Как же ты так прозевал и попался?

— Я был мертвецки пьян, в том-то и горе. Меня схватили, скрутили и отправили в Орлеан… Ну, потом, само собой разумеется, суд и ссылка в Гвиану… Однако будет болтать. Давай удирать отсюда, как я удирал из Питивье.

— А ты слушай. Как только я выберусь на вольную волю, то отыщу снаружи вход в пещеру, расчищу его и удалю предметы, которые мешают вытолкнуть камень вон. Как только я это сделаю, вы сейчас же дружно навалитесь на камень, и — черт меня возьми, если нам не удастся вытолкнуть его из пещеры.

— Теперь я понял, понял все! — радостно вскричал Бенуа.

К нему вместе с надеждой вернулась и прежняя энергия.

— Подожди, постой, — продолжал он, — я сейчас встану у стены и прислонюсь к ней покрепче. Так. Хорошо. Теперь залезай мне на плечи.

Бонне проворно влез на плечи товарища и сказал:

— Вот и ладно. Я дотягиваюсь руками до отверстия, оно как раз на таком месте, что я могу достать до него головой. Конечно, я могу ободрать себе кожу на боках, но тело пройдет, потому что я не толст — на острожных хлебах люди не очень разъедаются.

Первая, и самая трудная, часть дела удалась, остальное уже не представляло большого труда. Вход в пещеру снаружи Бонне отыскал очень скоро. Оказалось, что кусок скалы, которым арамихо закупорили отверстие, был завален камнями; эти камни каторжник убрал после двухчасовой усиленной работы.

Заключенные в пещере дружным напором навалились на скалу, которая пошатнулась, тяжко сдвинулась с места и, подняв целую тучу пыли, с громовым рокотом покатилась вниз по склону холма. Дружный крик торжества вырвался у европейцев, когда они вышли на воздух, а индейцы принялись петь, плясать, прыгать вокруг своего мертвого пиаи, который за последнее время еще сильнее разложился.

Бенуа решил положить конец этому путешествию покойника и так настойчиво пристал к индейцам, чтобы они зарыли наконец тело, что они сдались на его увещевания и похоронили колдуна недалеко от пещеры, отрезав, однако, его длинные волосы, чтобы воздать им погребальные почести по возвращении домой.

Сидя в пещере, индейцы пили водку и дошли до совершеннейшего опьянения, так что выход на свободу не возбудил в них особой радости, а пляска и пение относились вовсе не к этому приятному факту, а к погребению пиаи. Когда они зарыли покойника, их единственным желанием сделалось вернуться как можно скорее домой с волосами пиаи и завершить тризну по умершему. В настоящее же время у них не было ни малейшего предлога для возлияния кашири и вику, поэтому Акомбака, заботясь о благе своих подданных и о своем собственном, хотел уже дать сигнал к выступлению в обратный путь.

В сущности, что же ему было еще делать? Ведь обязательство свое он выполнил и помог белому вождю достичь своей цели. Теперь очередь белого вождя выполнить свое обязательство. Пора уже индейцам вернуться домой и затем двинуться в поход против негров-бони.

Но Бенуа думал иначе. Краснокожие были слишком ценными союзниками, и ему не хотелось отпускать их от себя так скоро. Зная хорошо все слабости этих наивных чад природы, ленивых и жадных, хитрый бандит без особого труда склонил их повременить с возвращением домой, нарисовав им новую соблазнительную картину.

— Неужели вождь краснокожих воинов, — серьезным тоном произнес Бенуа, — уже раздумал наказывать убийцу пиаи? Неужели он не мужчина, а старая баба? Неужели он способен забыть оскорбление, нанесенное ему и всему его племени?

— У моих воинов вышла вся провизия, — жалобно отвечал пьяница. — Если они будут голодать, они лишатся сил, а если лишатся сил, то не будут в состоянии сражаться с бони. Кто же будет защищать наших жен и детей?

— Честь краснокожих должна стоять выше всяких соображений.

— Индеец идет в битву только тогда, когда сыт, — возразил краснокожий вождь, бессознательно перефразируя изречение маршала Мориса Саксонского: «Солдат сражается лишь после того, как хорошо пообедает».

— За этим дело не станет, — отвечал Бенуа. — Я отведу вождя и его воинов в такую засеку, какой ни один индеец не видел с тех пор, как великий создатель Гаду сотворил людей, животных и леса.

— Правду ли говорит мой брат?

— Белый вождь не лжет никогда!

— Когда же мой брат покажет эту засеку Акомбаке и его воинам?

— После того как солнце два раза скроется за большим лесом и два раза покажется вновь, мои краснокожие братья вступят в плодородную, обработанную засеку, где они в сытости и без малейшей работы проведут всю следующую зиму.

Довод был сильный и, разумеется, тотчас же подействовал. Акомбака и Бенуа условились немедленно идти в таинственную страну, где в изобилии мед и молоко, где можно вволю есть и спать, не зная иной заботы, кроме приготовления спиртных напитков.

Радостные, двинулись индейцы и белые в путь. Бенуа, исполнив скучные обязанности колдуна и жреца, начал развлекать себя веселой беседой с товарищами.

— Фу, как устал, — говорил он Тенги, который ничего не понял из его разговора с Акомбакой, но видел результат его и радовался. — Точно гора с плеч свалилась… Знаешь, мне опять удалось вывернуться.

— А мне удалось спасти нашу казну, — отвечал каторжник, похлопывая себя по сумке, висевшей у него через плечо.

— Да, правда… Слиток!.. А я было совсем о нем забыл.

— Нет, я не забывал — разве можно об этаких вещах забывать? Их нечасто находишь.

— Подождите, друзья мои, подождите; мы скоро найдем много таких слитков.

— Точно таких же? По мне лучшего ничего и не надо. Можешь навьючить меня ими, как мула, я понесу их безропотно.

Индейцы и бандиты медленно шли по направлению к засеке гвианских робинзонов. Вероятно, читатель уже и сам догадался, что именно о ней и говорил Бенуа, когда прельщал Акомбаку перспективой беспечальной жизни среди полного изобилия. В этом случае Бенуа удалось убить одним камнем двух зайцев: и обеспечить за собой содействие индейцев, и утолить свою давнишнюю злобу против Робена.

Гроза и дождь застигли бандитов неподалеку от места, где наши робинзоны за несколько часов до этого устроили свою временную хижину, не ожидая катастрофы, которая совсем скоро разразилась над ними.

Бандиты слышали треск падающих деревьев, но слепая случайность, поразившая невинных, пощадила злодеев, которые совершенно были недостойны пощады.

Свирепая буря пронеслась и рассеялась быстро, точно гнев ребенка; тяжелые тучи разбежались, словно разогнанное стадо, на очистившееся небо выплыла полная луна и пролила свой ясный, ровный свет на высокие деревья, их густую листву, осыпанную жемчугом дождевых капель.

Испуганные грозой дикие обитатели леса разбежались, забились в свои норы и логовища. Под обширными зелеными сводами не слыхать было лесных голосов; не урчали тигры, гоняясь за добычей, не верещал жалобно настигаемый хищником зверь; всё притихло под страшной грозой, все притаилось и еще не смело поднять голову, хотя гроза уже пронеслась.

Вдруг среди гробовой тишины послышался одинокий звук, звук человеческого голоса. То был крик, или, вернее, стон, но не зов о помощи, а просто вопль страждущего человеческого тела.

Суеверные индейцы придвинулись к белым.

— Слышал? — спросил Акомбака, прижимаясь к Бенуа.

— Да, слышал… Это голос пиаи, который вопиет о мщении! — наудачу отвечал бандит.

Стон послышался опять, на этот раз громче и пронзительнее.

— Это человек, нет никакого сомнения, — продолжал бандит. — Кто бы это мог быть? Ах, черт возьми!.. Вдруг это те самые люди, которые утащили из пещеры золотые слитки и так вежливо заперли нас в ней?

Бенуа поделился своей догадкой с товарищами, причем Тенги согласился, что это вполне возможно, и даже сделал предположение от себя, что похищенные слитки находятся при них.

— А ты не так глуп, как кажешься, — одобрил каторжника Бенуа. — Ну, поспешим в путь, чтобы поскорее разузнать, в чем тут дело.

Индейцы последовали за бандитами, несмотря на свою боязнь ходить по ночам, которая вдобавок еще усилилась вследствие услышанного ими таинственного крика.

Вскоре они достигли места в лесу, где особенно свирепствовала гроза и произвела повальное опустошение. Луна ярко освещала широкое пространство, загроможденное поваленными бурей деревьями.

Среди этой груды ярко выделялось небольшое белое пятно. Под ногой Бенуа хрустнула сухая ветка. Белый предмет вытянулся и приподнялся. То был человек, должно быть, или раненый, или ушибленный.

Кто-то из индейцев вскрикнул.

— Кто там? — спросила по-французски белая тень.

— А сам ты кто? — грубо возразил Бенуа.

— Раненый, просящий помощи для себя и для своих товарищей.

— Много вас?

— Четверо. Ураган обрушился на нашу хижину и завалил нас деревьями. Мои товарищи лежат под грудой… и, может быть, их пришибло до смерти.

Незнакомец произнес последние слова с рыданием.

— Ну, ничего, друг, не горюй, не унывай. Может быть, они еще живы. Мы сейчас поможем вам.

Бенуа подошел к незнакомцу, которого, очевидно, не удивила и не испугала неожиданная встреча. Лунный свет упал на его лицо; это был совсем еще молодой человек.

— Ураган обрушился на нашу хижину и завалил ее деревьями.

— Черт возьми! — вполголоса проворчал изумленный Бенуа. — Я очень благодарен буре. Это тот самый!..

— Пожалуйста, идите скорее и помогите им, — говорил между тем незнакомец. — Они уж, кажется, и шевелиться перестали, я, по крайней мере, не слышу… Помогите мне раздвинуть эти ветви.

— Идем, молодой человек, идем, и с большим удовольствием, уверяю вас.

— О, спасибо вам за доброе слово.

— Вы ранены?

— Нет, но я весь разбит. Руки и ноги точно чужие.

— Этот человек, — сказал Бенуа тихо индейскому вождю, — враг твоего племени. Смотри за ним хорошенько, чтобы он не убежал. Остальных мы тоже захватим. Ты видишь, Гаду покровительствует нам и помогает?

Три каторжника и краснокожие тем временем тоже не сидели без дела. Они энергично расчищали дорогу к тому месту, где, по словам молодого человека, произошла катастрофа, обрушившая деревья на хижину четырех робинзонов.

После долгих усилий работающим удалось наконец выполнить свою задачу; робинзонов веревками и гамаками извлекли из-под груды поваленных деревьев и отнесли к разложенному костру.

Молодой человек вскрикнул от радости и хотел кинуться к ним, но не успел этого сделать, потому что вдруг почувствовал, как его опрокидывают на землю и связывают веревками по рукам и ногам.

— Тише, приятель, тише, — иронически сказал Бенуа. — Мне еще нужно сперва свести старые счеты с тем человеком, который так на тебя похож и с которым мы давно знакомы.

Молодые люди и их отец, растираемые индейцами, пришли понемногу в себя; им влили в рот немного водки, и это их окончательно оживило. Первым чувством была радость, что они живы, что они избавились от страшной опасности, но вскоре эта радость сменилась крайним изумлением, когда они увидели себя крепко связанными.

Бенуа медленными шагами подошел к ним и остановился перед костром, бросавшим красноватый отсвет на его свирепое лицо. Он быстро сдернул с себя шапку с назатыльником и вскричал резким голосом, глядя прямо в лицо Робену:

— Узнаешь ли ты меня, Робен?

Последний сразу понял все, что произошло; он с первого взгляда узнал Бенуа и не удостоил его ответа.

Негодяй побледнел от злости и едва не кинулся на беззащитного пленника, но сдержался и только разразился страшными ругательствами, задыхаясь и икая от злости.

Робен и его сыновья с холодным любопытством глядели на это дикое неистовство, словно оно не касалось их нисколько. Так семейство львов должно бы было наблюдать за кривляньем бешеного волка.

Индейцы и каторжники молчали, удивляясь, что такое случилось с Бенуа.

— Вы издохнете, как собаки! Да, как собаки! — кричал тот с пеной у рта. — Все издохнете!

Губы Робена слегка раскрылись, и он произнес спокойным голосом одно слово — только одно, в ответ на всю эту брань и угрозы:

— Подлец!

Это слово могло бы при других обстоятельствах вызвать непоправимую катастрофу, но на этот раз оно подействовало на Бенуа, как холодный душ. Он разом угомонился, как будто это не он, а кто-то другой только что метался и кричал, как бесноватый.

— Хорошо, ты мне заплатишь за все сразу, — возразил он самым спокойным голосом. — Я тебя сейчас чуть-чуть не застрелил и сделал бы большую глупость. У меня для тебя есть более сильные средства. Я поручу тебя индейцам, и ты увидишь, какие они молодцы насчет всякого рода пыток. Тебя замучат последним, а начнут с твоих товарищей. Уж не дети ли это твои? Мне почему-то кажется, что они твои дети… Посмотрим, как-то на вас на всех это подействует.

Пленники бесстрастно слушали гнусные похвальбы злодея и молчали, кидая на него время от времени презрительные взгляды.

Индейцам нравилась твердость этих людей. Таких людей и мучить гораздо приятнее, чем трусливых… И краснокожие заранее радовались, как славно проведут они завтра время, как прекрасно отомстят за смерть пиаи и какое удовлетворение получит его тень!

Бенуа с ненавистью взглянул на пленников и продолжал, обращаясь персонально к Робену:

— Почему я с тобой поступаю так, нечего, мне кажется, и объяснять. Мы в девственном лесу, где царствует право сильного: другого закона нет. Если бы между нами были только одни наши старые счеты, то и этого было бы достаточно для того, чтобы я расправился с тобой по-свойски… Но, кроме того, я убежден, что это ты навалил деревьев на нашем пути, стрелял в нас золотыми стрелами и помог бегству нашего пленника-индейца.

— Да, это все сделал я, — отчеканил Робен.

— Ну, вот видишь, ты, стало быть, сам сознаешься.

Моя совесть теперь окончательно успокоилась. Здесь вы проведете ночь под охраной индейцев. Стеречь вас будут прекрасно, бежать вам не удастся. Поэтому спите спокойно. Желаю вам приятных снов. До радостного утра, господа!

Робена и троих его сыновей посадили рядом, прислонив спинами к пучку связанных листьев ваи. Один из индейцев подошел к ним с тыквенной миской и предложил каждому по очереди какого-то густого мясного варева, но они отказались. Тогда им предложили воды, они с удовольствием напились, и это их освежило.

Бенуа отошел на поляну, и краснокожие остались стеречь пленников под предводительством Бонне, которому Бенуа объяснил наскоро, в чем дело.

Пленники тихо разговаривали между собой и, к большой досаде Бонне, на английском языке, так что каторжник ничего не мог помять. Мешать же им разговаривать он не считал себя вправе, так как Бенуа не велел ему делать это, надеясь, что после беседы друг с другом пленники раскиснут и выкажут слабость.

Но ожидание его не сбылось. Робинзоны и в нравственном отношении были такие же богатыри, как и в физическом. Ничто не могло сломить твердости их духа, никакая опасность, никакая беда.

В данном случае они знали, что разве только чудо может их спасти, и все-таки владели собой настолько, что ничем не выдавали своих сокровенных дум и чувств.

— Дети мои, дорогие дети! — говорил по-английски Робен, чувствуя в душе невыносимую тоску, но нисколько не меняясь в лице. — Кажется, нам предстоит умереть мучительной смертью. Встретим же ее мужественно.

— Мы готовы, отец, — в один голос отвечали трое юношей.

— Мы жили честно, можем признать это со спокойной совестью, — добавил Анри, — и умрем без страха.

— Я знаю, что вы у меня храбрецы, и не боюсь, что вы струсите, но подумайте — каково мне будет видеть ваши мучения и не иметь возможности помочь вам! Видеть, как эти дикие звери будут вас терзать, как эти подонки из острога будут издеваться над вами… и лежать связанному… о дети!..

— Это, вероятно, тот самый человек, о котором ты нам рассказывал? — спросил Эжен.

— Да, тот самый… Я спас ему жизнь, и вы станете жертвами моего великодушия.

— Что такое, отец? — вмешался Эдмонд. — Разве смерть для нас что-нибудь значит? Разве мы во время нашей бурной жизни не привыкли глядеть ей прямо в глаза.

— Мы жалеем только об одном: о несбывшихся мечтах относительно обустройства нашей новой родины, — сказал Анри.

— Неужели вам больше никого и ничего не жаль?

— Никого… потому что она все равно не переживет нас, не вынесет нашей смерти.

Она — это была их мать. О ней в первый раз было упомянуто во время разговора, да и зачем было упоминать? Ведь о ней каждый думал и так — думал постоянно.

— Бедный Шарль! — пролепетал упавшим голосом несчастный отец.

— Шарль — уже мужчина, — возразил Анри. — Он получит наше наследство и осуществит нашу идею. У него хватит на это сил…

Покуда робинзоны вели эту предсмертную беседу, на лесной поляне, где находился лагерь индейцев и каторжников, разыгрывалась настоящая оргия. Индейцы и каторжники жадно ели и пили. Только Бенуа воздерживался и не терял разума. Тенги же наспиртовался до крайности и, как всегда с ним бывало в таких случаях, пришел в умиленное расположение духа.

— Послушай-ка, вождь, — в десятый раз приставал он к Бенуа, — ведь этот бородатый-то… папаша этих юнцов-то… ведь он того… из наших был прежде… ведь так?

— Да, да, да, — сердито отвечал ему Бенуа. — Говорят тебе: да — и будет с тебя. Не лезь ко мне.

— Ты с ним имел дело…

— Имел… Отстань, говорю, надоел ты мне, как собака.

— Он тебя от тигра спас… жизнь тебе спас, — не унимался Тенги, заладивший свое, как все пьяницы. — Воля твоя, а только я не могу понять твоей манеры платить долги. Он тебе жизнь спас, а ты отдаешь его на муки… ты хочешь позволить краснокожим терзать и рвать его тело… Знаешь, что я тебе скажу? Ты хуже каторжника. У каторжника хоть чувство благодарности есть, а у тебя душа совсем пустая. Я бы на твоем месте никогда не позволил его убить, никогда бы не позволил, а ведь я что? Я убийца, тетку родную зарезал…

Свистнул в воздухе кулак Бенуа и опустился на голову пьянице; тот упал на траву, вскрикнул раза два и заснул крепким сном.

Настало утро казни.

Индейцы живо приготовили все нужное для мучений и даже наловили ядовитых гвианских ос, с которых предполагали начать пытку. От укуса гвианской осы умер пиаи. Пусть же испытают на себе эти укусы и белые пленники.

Акомбака уважал пленников за их мужество и намерен был умертвить их смертью храбрых. Мученья, которым он их собирался подвергнуть, должны были быть особенно жестокими, утонченно-жестокими.

Индейцы нарядились в свои лучшие военные уборы, надели все свои ожерелья и браслеты. Сам Акомбака украсил свою голову пышной диадемой из желтых перьев, означающей сан касика, и увешал себя несколькими рядами ожерелий и браслетов.

Заиграла флейта. Индейцы гуськом двинулись к месту, где сидели связанные пленники. В тридцати шагах они остановились.

Акомбака подал знак. Индейцы подняли пленников и стоймя привязали их к четырем деревьям.

Бенуа стоял поодаль и со злобной усмешкой любовался делом рук своих.

Акомбака взял у одного из своих воинов корзину с осами и медленно подошел к пленникам. Бенуа следовал за ним.

Осы жужжали, гудели в корзинке… Акомбака занес уже руку, чтобы достать осу и, соблюдая порядок старшинства, приложить ее к груди Робена.

В эту самую минуту произошло что-то неожиданное.

Акомбака попытался отпрянуть назад, но наткнулся на Бенуа, который упал на землю.

Сквозь лианы просунулось блестящее ружейное дуло и оперлось на один из суков того дерева, к которому был привязан Робен. Блеснул огонек, взвился белый дымок, прогремел выстрел.

Акомбака с простреленной головой упал на Бенуа и сбил его с ног. Бенуа, по обыкновению, выругался.

Индейцы хотели броситься на помощь своему вождю, но их остановил второй выстрел, сделанный крупной дробью. Многих из них задели дробинки. Послышались крики боли и испуга. Дикари отступили в смятении и беспорядке.

Трусы-каторжники тем временем первыми пустились наутек.

К Робену подбежал огромного роста негр и радостно крикнул:

— Оо-ак! Оо-ак!.. Бони!.. Бони!..

За негром бежали два других такого же большого роста, индейцы при виде их обратились в бегство. Поляна была очищена. Пленники освобождены.

Три освободителя не считали нужным преследовать убегающих; они остановились около спасенных робинзонов и осмотрели их с почтительной ласковостью.

Старший из негров подошел к Робену и бросился ему на шею. Тот узнал его и радостно воскликнул:

— Ангоссо! Это ты!

— Я самый, — говорил, улыбаясь, негр. — А это мои дети: Ломи и Башелико. О, я доволен, очень доволен…

Разумеется, робинзоны как могли обласкали своих спасителей-негров. Затем и негры, и белые поспешили удалиться с поля битвы, так как индейцы в любой момент могли вернуться, а между тем у белых не было никакого оружия.

Однако Ангоссо не хотел уходить, не завершив битву обычным эпилогом.

Он подошел к мертвому Акомбаке и отрезал ему голову, потом подал свою саблю Робену, чтобы тот сделал то же самое с Бенуа. Последний лежал без чувств, с распухшим лицом, изуродованным попавшими в него дробинками.

Ангоссо не хотел уходить, не завершив битву обычным эпилогом

Робен, конечно, отказался от предложения Ангоссо, объяснив негру, что у европейцев нет обычая добивать раненых врагов.

— Как хочешь, кум, — отвечал Ангоссо. — У белых людей нет этой привычки, а у нас она есть. Отрезать голову врагу никогда не мешает — рассеченный на две части, он уж наверняка не встанет.

Он наклонился над Бенуа. Тот слабо дышал.

— Он не умер, — сказал негр.

— Оставь его, — отвечал Робен, — теперь он ничего не может нам сделать. Его съедят муравьи, а сам я не желаю марать о него свои руки.

Они медленно, опираясь на палки, направились по дороге к жилищу Доброй Матери. После напряжения всех сил началось расслабление, и робинзоны почувствовали страшную боль во всем теле.

Особенно плохо себя чувствовали Эжен и Эдмонд, которые были далеко не так крепки здоровьем, как их брат Анри и особенно отец. Они шли с большим трудом и то при помощи Ломи и Башелико. Ангоссо вновь зарядил свое ружье и шел в арьергарде, невозмутимо неся за волосы голову Акомбаки.

— Что ты будешь делать с этой головой, Ангоссо? — спросил его Робен.

— Подожди, кум, увидишь, — отвечал негр.

Ждать пришлось недолго. Час спустя встретилась глубокая речка, течение которой было усеяно черноватыми скалами. Бони поискал, пошарил и нашел между этими скалами несколько круглых отверстий.

— А! Здесь!.. Вот оно, жилище тату! — воскликнул негр.

Он достал обломок камня, всунул мертвую голову в отверстие и завалил его этим обломком.

— Что это значит? — спросил удивленный Робен.

— Это вот что значит, — отвечал негр. — Акомбака умер; он пойдет представляться Гаду и просить у него место рядом с другими краснокожими вождями. Но Гаду не узнает его, потому что у него не будет головы, и не захочет его принять. Гаду добр и станет спрашивать у муравьев, не они ли съели голову Акомбаки. Муравьи скажут, что не они. Гаду спросит аймару, не она ли съела. Аймара скажет, что не она. Тогда тату, зверь нечистый, придет без зова и скажет, что это он съел. «Злой тату, — скажет Гаду, — ступай к дьяволу, Гаду не хочет тебя знать». Дьявол примет тату, за которым поневоле последует безголовое тело Акомбаки. Дьявол даст этому телу голову тату, и вождь индейцев сделается навсегда проклятым и нечистым.

В шестидесятые годы прошедшего столетия Великим Маном был некто Анато, которого белые называли попросту Анатолем. Это был в высшей степени благородный человек, твердо державший данное слово и безукоризненно честный в отношениях с белыми.

Ангоссо принадлежал к племени бони и был честен и добр, как все его соплеменники.

Десять лет тому назад Робен сказал Ангоссо: «Храни секрет», и негр сохранил его, не обмолвился никому ни единым словом об убежище робинзонов.

Он не забыл также и предложения Робена, который сказал негру:

— Если ты будешь в опасности, если голод посетит твою деревню, приходи к нам и живи с нами, ты будешь членом нашего семейства.

Деревню Ангоссо разграбили оякулеты.

Об этих людях ходят странные легенды; европейцы никогда не видели оякулетов, но знают, что индейцы почему-то страшно боятся этих таинственных людей.

Об оякулетах рассказывают, что они такие же белые, как европейцы, гигантского роста, необыкновенно сильны, имеют голубые глаза, белокурые волосы и длинную рыжеватую бороду. Они — людоеды и живут в самом грубом варварстве. Употребление железа им неизвестно, а оружие их составляют деревянные палицы, слишком тяжелые для обыкновенного человека. Они не признают ни татуировок, ни каких-либо украшений и ходят совершенно голые. Мирные отношения с ними невозможны; они без объявления войны нападают как на негров, так и на индейцев.

Робен и его сыновья по дороге слушали рассказы Ангоссо об оякулетах. Робен сильно заинтересовался этим таинственным племенем.

— Уверен ли ты, Ангоссо, — спросил он, — что эти оякулеты не принадлежат к какому-нибудь индейскому племени?

— Нет, кум, верь мне, оякулеты — не индейцы. У индейцев нет бороды, у них нос приплюснутый, а у оякулетов борода есть и нос слегка загнутый.

— Да, да, это так, — подтвердили Ломи и Башелико.

— Ты их хорошо видел? Разглядел их вблизи?

Ангоссо показал на свой повязанный лоб и потряс своей саблей.

— Каменный топор одного оякулета рассек мне голову, — сказал он. — Я сражался с оякулетами. Я не боюсь никого на свете.

— Расскажи же мне, кум, все, что ты знаешь об этих удивительных людях. Каким образом могли они разорить деревню, защищаемую такими сильными и храбрыми людьми, как бони?

Ангоссо раза два вздохнул, сплюнул в левую сторону, чтобы отогнать нечистого духа Йолока, и начал свой рассказ.

— Это было давным-давно… Мой отец был еще во цвете сил, а я был маленьким мальчиком. Бони и оякулеты, утомленные долгой борьбой, решили заключить перемирие.

Оякулеты пригласили бони из моей деревни прийти к ним в гости, съесть с ними священную лепешку и выпить пивори — напиток, употребляемый при торжественных церемониях.

Бони храбры и сильны, они верят честному слову и сами свято держат свои обещания. Они отправились по приглашению белокожих и явились к ним под предводительством моего отца, который был вождем.

В знак дружбы бони сложили всё свое оружие в хижине пиаи оякулетов. Стали есть, пить; целый день шел пир, пляски. С наступлением ночи бони удалились в построенные для них хижины. Среди ночи оякулеты, изменив своей клятве, нарушив священные законы гостеприимства, овладели нашими саблями и ружьями и перерезали сонных, беззащитных воинов.

Защищаться бони не могли и хотели пуститься в бегство, но запутались в лианах, нарочно протянутых по земле, и попадали на землю.

Большая часть наших была перебита. Моему отцу удалось спастись под покровом ночи, и он вернулся домой в сопровождении нескольких уцелевших воинов.

Он получил в лицо страшный удар саблей, разбивший ему челюсть, так что с тех пор мой отец, когда хотел говорить, должен был поддерживать рукой отваливавшуюся челюсть. За это его у нас прозвали Коаку, то есть Упавший Рот. Под этим прозвищем он известен и сейчас.

Кроме того, от избиения спаслась еще одна девочка. Оякулеты нашли ее в траве, но не убили и воспитали ее со своими детьми. Впоследствии она убежала к бони, а оттуда в Суринам, где живет до сих пор. Ее зовут Афибой. Как видишь, кум, я имею право говорить, что знаю хорошо оякулетов.

— Это верно, Ангоссо. Но каким же образом произошла недавняя беда в твоей деревне?

— Два или три года после того мы не видели больше оякулетов и даже ничего не слыхали о них. Мой отец повторял постоянно своим воинам: «Бойтесь оякулетов, дети мои, берегитесь их. Они коварны, как змеи, и всегда нападают врасплох». Старый Коаку был прав.

Дней пятнадцать тому назад сыновья мои ушли собирать маниок, а я ловил рыбу с моей женой Агедой.

Вдруг мы увидели над нашей деревней черный дым. Мы схватились за весла, и лодка наша помчалась по реке. Что же мы увидели, когда подплыли?

Наши хижины горели, объятые пламенем. Многочисленная толпа оякулетов, зарезав наших детей и жен, подожгла целиком всю деревню. Все взрослые сильные мужчины как раз в это время были на работе.

Они тоже прибежали, когда увидели дым, подумав, что загорелось что-то из-за несчастного случая. Разбойников было втрое больше, они напали на них из засады и всех перебили.

Мои сыновья тоже прибежали с засеки. Мы кинулись в самую гущу врагов, решившись дорого продать свою жизнь. Бились мы храбро, это я могу сказать, не хвастаясь. Я горжусь своими сыновьями, как и ты, кум, гордишься своими…

Я упал, получив тяжкий удар по голове, и едва не разделил участи моего отца, который был убит в схватке. Агеда спасла меня, схватив горячую головню и ткнув ею прямо в бороду теснившему меня оякулету, который убежал с диким воем.

Увы! Численное превосходство решило исход. Двадцать человек с нашей стороны были убиты, остальные разбежались. Поля наши подверглись опустошению, деревня больше не существует; она сгорела дотла.

Мысль о тебе, кум, постоянно жила в моем сердце. Я сказал плачущей Агеде:

— Пойдем к белому человеку.

Сыновьям своим, которые горели желанием опять искупать в крови врагов свои окровавленные сабли, я сказал:

— Пойдемте и вы со мной к белому человеку.

Они не возразили мне ни слова и не расспрашивали, а послушно пошли за мной.

Я был болен. У меня была лихорадка. Но что значила для моего огорченного сердца рана на голове? Моя воля была сильней телесной раны. Мои сыновья переправились через пороги. Я узнал знакомые места. Мы шли, не останавливаясь ни на минуту. Ломи и Башелико не знают усталости. Мы дошли до кокосовых деревьев. Я увидел срубленные деревья, листья муку-муку и зеленые растения с длинными шипами. Я сказал: здесь змеи. Мы спрятали пирогу в траве и пошли обходной тропинкой, которую я мысленно хорошо представлял.

Я увидел Казимира, увидел белого человека, которого зовут Андрэ, увидел белую женщину, мать твоих детей. Я им сказал:

— Белый тигр говорил бони: «Когда ты будешь несчастлив, когда у тебя не будет хижины, рыбы и вяленого мяса, приходи ко мне». У меня больше ничего нет, и я пришел. Это моя жена Агеда.

Белая женщина обняла мою жену и сказала:

— Будь мне сестрой!

Агеда заплакала от умиления.

— А вот это мои сыновья, — сказал я.

— Они будут братьями моим сыновьям, — отвечала белая женщина, протягивая им руки.

— Будь мне сестрой!

Очень приятный голос у твоей жены, кум, и, вообще, она женщина чудной доброты. Ломи и Башелико сказали:

— Наша жизнь принадлежит вам.

Я спросил белую женщину:

— А где же Белый Тигр? Я хочу видеть моего друга, Великого белого вождя.

— А мы хотели видеть наших братьев, его сыновей, — сказали Ломи и Башелико.

— Он ушел со своими сыновьями, — отвечал Андрэ.

Тогда я сказал моим сыновьям:

— Пойдемте за ними.

Мы скоро нашли ваши следы и догнали вас как раз тогда, когда нечестивый индеец осмелился поднять руку на белых людей.

Закончив этой торжественной фразой, бони даже плюнул от негодования на дерзость индейца.

— Дорогой мой Ангоссо, — отвечал Робен, — ты меня до сих пор называешь Белым Тигром. Ничего, зови меня, пожалуй, так, если хочешь; от тебя я с удовольствием приму такое прозвище. Хотя, с одной стороны, оно и напоминает мне горькие минуты моей жизни, но, с другой, оно напоминает мне и тот день, когда пробил час моего освобождения и я нашел тебя на островке с моей женой и сыновьями.

Мне нечего прибавить к словам, которые сказала тебе жена белого тигра. Твоя жена и дети с этих пор сделаются членами нашего семейства; мы будем составлять все одну семью. Не правда ли, дети?

Молодые люди вместо ответа лишь крепко пожали руки Ангоссо и его сыновьям.

Ангоссо, как знаток, любовался бравым видом и стройным сложением Робеновых сыновей, имена которых он помнил отлично благодаря своей изумительной памяти дикаря. Он пришел в восторг от любезности робинзонов и откровенно сказал, насколько обрадовал его встреченный им прием, оказанная ему и его сыновьям ласка.

Однако честный бони не был совсем спокоен. Что-то его сильно тревожило, хотя он при всем своем желании не решался сообщить о своей тревоге Робену.

От изгнанника, однако, не укрылось тревожное настроение негра, и он спросил кума, что это значит.

Ангоссо отвел Робена в сторону и шепотом спросил его, куда должен был идти с засеки «маленький Сарль».

— Сарль? — переспросил Робен. — Ты говоришь, должно быть, о моем сыне Шарле?

— Да, о нем. Куда он ушел?

— Как «куда ушел»? Да разве ты его не видел на засеке?

— Нет, кум, не видел.

— Это странно. А мать разве ничего тебе не говорила о нем?

— Госпожа не могла мне ничего сказать: у нее не было времени. Я как только пришел, так сейчас же и ушел искать вас.

— Куда мог деться Шарль? Это меня удивляет и беспокоит. Пойдемте скорее домой. Живя в лесу, всего невозможно предвидеть. Мало ли какие могут быть случайности. Разве с нами самими не происходили самые странные и непредвиденные случаи?

Последний переход проделали очень быстро. Гвианские беглецы не шли домой, а летели на крыльях тоски и беспокойства. За час до захода солнца они вернулись домой, пробыв в отсутствии двое суток.

Дома их ожидал новый удар…

Раненый раза три вздохнул и испустил дух. Робен закрыл ему глаза и поцеловал холодеющий лоб. Все встали на колени и с жаром прочитали молитву.

Злодей тем временем уже был далеко.

Робен взял бумажку, прочитал, побледнел и глухо вскрикнул.

Жена и дети в тревоге обступили его.

— Что случилось?

Робен прочитал бумажку еще раз, потом в третий раз, уже вслух, прочел обрывок фразы:

Робинзоны слушали, едва понимая значение слов, которые вносили коренную перемену в их существование.

— Итак, я более не узник, не каторжник, — заговорил Робен. — Я более не просто номер в острожном списке, за мной теперь нельзя охотиться, как за диким зверем… Я не белый тигр, я свободный гражданин экваториальной Франции!

Затем, глядя на труп старого негра, он прибавил растроганным голосом:

— Увы, мой бедный друг. Моя радость отравлена скорбью по тебе — скорбью, которая вечно останется безутешной.

Похороны Казимира происходили на следующий день. Робен хотел непременно сам отдать последний долг старику, своими руками завернул его в гамак, сотканный индейцами за ночь, и один, без чьей-либо помощи вырыл глубокую могилу. Индейцы немало удивлялись этому; они никак не предполагали, что белый человек может оказывать такие почести останкам негра.

Робену хотелось похоронить Казимира на том самом месте, где он пал жертвой своего самоотвержения. Он намеревался впоследствии сжечь все сломанные бурей деревья и выстроить тут домик, как бы в дополнение к жилищу Доброй Матери, и посещать этот домик время от времени в память Казимира. За могилой негра предполагалось установить постоянный уход.

Робен усердно рыл могилу и удивлялся: земля была рыхлой, точно ее недавно уже копали. Впрочем, работа продвигалась медленно, потому что в этом месте было много камней, наваленных, очевидно, с умыслом. Вскоре лопата Робена уперлась в слой ветвей и листьев, свежесть которых доказывала, что они были уложены тут совсем недавно.

Он прекратил работу и постоял в нерешительности, не зная, продолжать или нет.

— Неужели тут уже зарыт покойник? Вдруг мне придется быть невольным осквернителем чужой могилы? — пробормотал он в недоумении.

Он уже хотел подняться из ямы, как вдруг его нога наткнулась на что-то очень твердое, оцарапавшее довольно чувствительно кожу. Он нагнулся и увидел крышку пагары, обвязанной лианой; потянув за лиану, он почувствовал, что пагара очень тяжела, но все-таки, сделав усилие, вытащил ее из земли.

Рядом с этой пагарой была вторая, такая же тяжелая, потом показались третья, четвертая…

Подошел Анри и помог отцу вытащить их. Когда их открыли, они оказались полны золота.

В каждой было золотых самородков килограммов на полтораста, то есть на сумму около четырехсот пятидесяти тысяч франков.

Читатель уже знает, что робинзоны искренне презирали золото, поэтому неудивительно, что находка встречена была ими совершенно равнодушно. Робен смотрел на самородки, как будто они были самой обыкновенной вещью.

— Бедный друг! — говорил он. — Бедный Казимир! Всю жизнь ты был полезен мне в несчастье и, умирая, даришь мне огромное богатство.

— На что оно нам, отец? — вскричал Анри. — Мы гвианские беглецы-робинзоны, нам не нужно золото. Мы кормимся от земли, возделывая ее, мы питаемся трудами рук своих. До сих пор нам золото было не нужно, зачем же вдруг оно понадобится нам теперь?

— Верно, сын мой, ты хорошо сказал. Я очень тобой доволен. Если все вы так думаете, то я очень рад. Будь по-вашему.

Робинзоны презрительно столкнули самородки ногами в яму, и они упали туда вместе с пагарами. Яму засыпали и сровняли с землей, так что не осталось никакого следа, а для Казимира вырыли другую могилу шагах в десяти от клада.

Негра похоронили и на могилу навалили с помощью индейцев огромный камень, на котором Робен острием тесака начертал следующие простые слова: «Здесь покоится прах честного человека».

Тайна золота погребена была вновь и вверена на хранение усопшему старику прокаженному. Долго ли ей суждено было оставаться погребенной?

По окончании печальной церемонии робинзоны стали думать о том, чтобы возвратиться в жилище Доброй Матери. Но индейцы, всегда и во всем упрямые, как дети, желали непременно здесь передать Шарлю полномочия вождя. Объясниться с ними было бы абсолютно невозможно, если б, на счастье, не оказалось, что Ангоссо прекрасно владеет наречием эмерильонов. Негр принял на себя роль переводчика, и потянулись переговоры, грозившие никогда не кончиться, если бы Шарлю не пришло вдруг в голову решить вопрос очень простым и верным способом.

Еще в плену он обратил внимание на красивого молодого индейца лет двадцати, который все время выказывал ему большую симпатию. Этот индеец был значительно умнее своих собратьев. Шарль подумал, что из этого краснокожего юноши выйдет отличный вождь, и поделился своей мыслью с отцом, который ее вполне одобрил.

Но непростым делом было заставить индейцев согласиться с этой мыслью, трудно было рассчитывать на успех. Шарль прибег к решительной мере: сняв с себя ожерелье-талисман, он подошел к молодому индейцу и надел это чудодейственное пиаи ему на шею.

Шарль не ошибся в расчете. Передача талисмана, совершенная Шарлем с таким важным видом, будто это сам король надел на своего подданного орденскую ленту, имела непосредственным результатом провозглашение молодого индейца наследником Акомбаки.

Кстати, последнее слово об Акомбаке, об этой мало интересной жертве тайны золота. Безголовый труп его, во время суматохи оставленный в лесу на произвол судьбы, съели гвианские муравьи. Впрочем, этого и нужно было ожидать.

Церемония возведения нового вождя в эту должность была непродолжительна. У индейцев не осталось ни капли «веселого» напитка, чтобы отпраздновать это событие. В довершение несчастья вся провизия у них вышла, и им грозил голод.

К счастью, под боком находилась засека робинзонов с ее неистощимыми запасами всякого провианта. Робен гостеприимно через Ангоссо пригласил индейцев в свои владения.

Приглашение принято было с восторгом, и все толпой отправились на засеку, куда и прибыли совершенно благополучно.

Индейцы были ослеплены богатством засеки, обработанной руками нескольких человек. Индейцы удобно расположились там, и на другой день последовал трезвый пир, во время которого не произошло ни малейшего беспорядка или безобразия. Влияние белых сказалось быстро и сильно.

Индейцам так понравилась засека, что они попросили у Робена позволения поселиться около нее и войти в состав колонии.

Разумеется, разрешение было дано от всего сердца. Условлено было, что часть индейцев отправится в их деревню за женами, стариками и детьми. Ангоссо и его сыновья мало-помалу оставили свое вековое предубеждение против индейцев и жили в полном согласии с пришельцами.

Так прошел месяц.

Вопреки своему обыкновению, индейцы не ленились. Всем жилось сытно, весело, привольно. Никто не отлынивал от работы, каждый трудился в меру сил; работа шла по раз и навсегда заведенному порядку, которому очень удивлялись индейцы, но подчинялись ему охотно.

В тот день, когда отправлялась депутация индейцев за женами, работа на засеке прекратилась. В Доме Доброй Матери был праздник: давали прощальный пир в честь индейцев, отправлявшихся в путь, после чего все, по предложению Робена, пошли поклониться могиле Казимира.

Внешний вид поляны, на которой произошло столько событий, несколько изменился. Листья поваленных бурей деревьев высохли и пожелтели. Приближалось время, когда они должны были быть сожжены, а поляна обработана.

Робинзоны медленно и молча шли за главой своего семейства к тому месту, где вечным сном покоился старик прокаженный, и вдруг с удивлением увидели, что надгробный камень окружен благоухающими цветами в таком множестве, что аромат их разносился далеко вокруг.

Что за благодетельная фея развела здесь этот роскошный цветник, над которым тучами носились пестрые бабочки и очаровательные птицы-мухи? Или, может быть, гений золота позаботился о могиле невинной жертвы его нарушенной тайны? А может — и это вернее всего, — неизвестные люди, спрятавшие клад, найденный и не тронутый белыми, пожелали отблагодарить их, украсив могилу друга белых цветами?

На крик удивления, вырвавшийся из груди робинзонов, отозвался хриплый вопль — вопль невыразимого человеческого страдания. За воплем последовало тяжкое хрипение умирающего. Робен взял тесак и направился к тому месту, откуда слышались вопль и хрипение. Раздвинув густую траву в десяти шагах от могилы, он остановился как вкопанный.

На том месте, где был зарыт клад, его глазам представилось ужасное зрелище.

— Но ведь это ужасно! — говорил Анри. — Как он должен был страдать! Я просто не могу себе представить!

— Страдания его были ни с чем не сравнимы, — сказал Робен. — Он лежал тут, возле ямы, из которой улетели все его надежды, и страдал несколько дней, чувствуя, что тело его по кускам изъедается мелкими тварями.

— Но что же это за болезнь такая?

— Его съело насекомое, которое ужаснее всех хищных зверей на свете и всех гадов… Это насекомое называется lucilia hominivorax — муха-людоедка.

— Должно быть, вид этой мухи ужасный.

— Нет, дети мои, совсем напротив. Lucilia hominivorax почти ничем не отличается от обыкновенной мясной мухи. У нее нет никакого жала и вообще никаких наружных признаков, по которым бы можно судить об ее агрессивности.

Живет она обыкновенно в больших лесах и нападает на спящих людей, забираясь к ним в ноздри и в уши; она откладывает там свои яички и затем преспокойно улетает. Человек, которому муха-людоедка отложила в ноздри или в уши свои яички, — погибший. У науки нет никаких средств, чтобы спасти его.

В самом деле, эти яички быстро вызревают в окружающей среде; человек высиживает их, так сказать, сам. Через очень небольшой промежуток времени из яичек вылупляются личинки и наполняют собой носовую полость, ушные впадины, забираются в мускулы и, выедая их, отделяют кожу от костей; наконец, перед тем как им подвергнуться окончательному превращению, они прогрызают кожу в нескольких местах и выползают из нее, после чего, обратясь в настоящих мух, улетают прочь.

Несчастный неизбежно умирает, съеденный заживо.

Я видел одного такого больного в Сен-Лоранском остроге: все усилия врачей спасти его были тщетны. Правда, личинки удалось извлечь из тела, но они успели вызвать такое сильное воспаление по соседству с мозгом, что у больного случился менингит, которого он не перенес и умер.

— Но ведь это ужасно… Следовательно, и мы во время сна подвергаемся такой же опасности?

— Успокойтесь, дети: доктора утверждают, что муха-людоедка нападает только на тех людей, у которых нечистое, вонючее дыхание, которое ее привлекает так же, как обыкновенных мясных мух — запах гнилого мяса. На людей здоровых она почти никогда не нападает.

— И неужели, отец, так-таки нет никаких средств против этого бича? — спросил Анри.

— Именно бича, ты выразился метко. К счастью, эти случаи вообще очень редки. Доктора пробовали всевозможные средства: и скипидар, и хлороформ, и эфир, и бензин, — ничто не помогало. Этими средствами удавалось выгнать личинки целыми сотнями из тела больного, из ноздрей и ушей; особенно помогал бензин. При всем этом болезнь редко излечивалась, и то только в том случае, если ее захватывали в самом начале.

— Какая ужасная смерть! — сказал, содрогаясь, Эжен.

Ему вспомнилась агония Бенуа.

— Да, кара его постигла ужасная.

— Он был нашим злым духом. Только теперь мы можем вздохнуть свободно: у нас нет непримиримого врага. Он умер, а я свободен. Как жаль, что нет среди нас Казимира, что я не могу прижать к сердцу своего спасителя! Смерть этого доброго, честного старика отравила мне радость освобождения…

Теперь, дети мои, милые мои гвианские робинзоны, для нас настала новая жизнь. Мы потерпели крушение во время урагана, потрясшего наше дорогое отечество. Долгие годы страдали мы, скрываясь от преследований, как дикие звери, которые, впрочем, далеко не столь злобны, как некоторые люди.

Теперь нам не от кого прятаться, некого избегать. Зато и дела у нас прибавилось: теперь нам предстоит не только расчищать засеку и возделывать девственную почву, теперь у нас появилась новая, более высокая, цель, более важная миссия.

На здешней благодатной почве прозябают — именно прозябают — люди, стоящие на самой низкой ступени развития, но к развитию способные. Возьмемся же скорее за дело, дети мои! Приступим к просвещению темного люда, к ознакомлению его с нашей цивилизацией, к исправлению его нравственности. Это великая задача и вполне нас достойная. Употребим же все силы на то, чтобы по возможности довести до высочайшей степени благосостояния нашу новую родину, нашу экваториальную Францию!..

Прочие десятники стояли, как пригвожденные к месту, и в ужасе молчали.

Только Жарнак собрался наконец с силами и пролепетал:

— Это Водяная Мать… О, это она!

Валлон кинул сострадательный взгляд на покойника и с негодованием заметил, что переходная доска сломалась не сама собой, а была ранее подпилена пилой почти во всю толщину. Автор гнусного предательства, подпилив доску, повернул ее подпиленной стороною вниз, так что снаружи ничего не было заметно. Падение негра в яму было неслучайным, оно было следствием злого умысла.

Что касается змеи, от ядовитого укуса которой умер темнокожий, то ее присутствие в яме следовало объяснить простой случайностью. Вероятно, ай-ай как-нибудь ночью упала в эту яму с золотоносным песком.

Странное дело: рабочие понемногу начали успокаиваться, по-видимому, так подействовала на них смерть товарища.

— Бедный Нестор! — тихо сказал один из них. — Ты расплатился за всех нас. Впрочем, и то сказать — с нами белый человек… Водяная Мать не трогает белых людей.

— Да, — подтвердил Жарнак. — Она больше не причинит нам зла. Она удовлетворена.

— Идемте! — сказал один из индейцев, не произнесший до сих пор ни единого слова.

Покойника оставили на краю ямы, и управляющий, сопровождаемый своими десятниками, продолжал исследование прииска.

Он подошел ко второй яме и побледнел, увидев, что и здесь доска перепилена. Наклонившись к яме, он не мог удержаться от дрожи, услыхав на дне звук, издаваемый кольцами гремучей змеи.

В каждой новой яме оказывалась новая змея, от которой неминуемо погиб бы тот, кто упал бы в эту яму.

Обойдя все ямы, Валлон убедился, что они полностью недоступны для работы: в одних копошились змеи, в других — скорпионы, в третьих — ядовитые пауки, муравьи и прочие гады.

Но вот негры дошли до места, окруженного колючими растениями и поэтому не доступного для босоногих рабочих.

Управляющий приблизился к нему один и с негодованием увидел, что ночью здесь работала машина.

Похитители золота за счет Валлона добыли себе, по всей вероятности, весьма значительный куш.

Вскоре его подозрения подтвердились: он увидел на земле несколько кусочков золота, побелевшего от амальгамы.

— Черт возьми! — пробормотал он сквозь зубы. — Оказывается, воры-то опытные: украли ртуть и, пользуясь суеверием негров, устроили всевозможные штучки, чтобы напугать их и заставить прекратить работы. Конечно, все эти каверзы очень легко приписать Водяной Матери, этой злой богине здешних негров, в которую они непоколебимо веруют. Но постойте, голубчики мои! Это вам с рук даром не сойдет. Покажу я вам такую Водяную Мать, что вы не обрадуетесь! Негодяи!.. Ну, ребята, идем обратно. Сегодня вечером вы получите двойную порцию водки. Геристаль, пришли сюда четырех человек с носилками, надо взять отсюда тело бедного Нестора.

— Слушаю, хозяин, — отвечал негр.

Они последовали за Валлоном, который на этот раз шел впереди. Возвращались они не прежней дорогой, а глухой тропинкой, в обход.

В ту минуту, когда креол ступил на тропинку, из-под его ноги, обутой в тяжелый сапог из желтой кожи, поднялась целая туча легкой желтой пыли и рассеялась далеко вокруг.

Креол отскочил назад, не понимая, что это значит, и вдруг весь затрясся от страшного, неудержимого чиханья.

Негры в тот же момент вскрикнули от ужаса при виде странного знака, подвешенного к дереву балата, у которого кора гладкая и желтая, сигарного цвета.

Знак этот — челюсть аймары, раскрытая во всю ширину и усеянная острыми зубами; в таком виде ее поддерживали воткнутые в нее колючки сырного дерева.

Над этим странным трофеем расцветал цветок вроде htimphea. То был чудесный экземпляр Victoria Regia, гигантского растения экваториальной Америки. Лепестки этого цветка в середине были белоснежные и у краев — ярко-красные, причем белый цвет переходил в красный не разом, не резко, а постепенно сгущаясь всеми оттенками розового цвета.

Цветок был тоже приколот к дереву колючкой балаты и составлял резкий контраст с челюстью аймары, этой акулы американских рек.

— Больше нам здесь нечего делать, — говорили между собой рабочие, между тем как управляющий все продолжал чихать. — Оставаться здесь дольше — это значит идти на верную смерть. Водяная Мать не хочет, чтобы мы оставались. Когда Водяная Мать выставляет свой знак, черные люди должны уходить. Гнев Водяной Матери страшен. Это место нечистое. Водяная Мать прокляла его. Уйдем! Бежим!

Управляющий продолжал чихать.

За чиханьем последовало сильное носовое кровотечение, лицо Валлона было все в крови.

Болезнь хоть и неопасная, но в высшей степени неприятная.

Впрочем, зато он добился своей цели: он знал теперь, что какие-то неизвестные люди замыслили воспользоваться его прииском и употребляли для этого весьма оригинальные средства.

Он вернулся на прииск и остановил у себя кровотечение. На всем прииске он был единственным белым и, следовательно, единственным человеком, не зараженным местными суевериями. Что он сделает, если все рабочие откажутся работать? Против суеверия не помогут никакие доводы рассудка. Рабочих Валлону не переубедить, он это понимал ясно. Как же ему быть?

Нужно было действовать решительно, смело, иначе все погибнет.

Узнав о смерти Нестора, рабочие перепугались еще больше. Они начали собираться толпами, рассуждать; среди них появились ораторы, своими речами и рассказами возбуждавшие и без того уже разыгравшееся суеверие невежественного люда.

Водяная Мать сделалась предметом оживленных толков. Давно, вероятно, проделки этой злой, мстительной, коварной феи не вызывали такого волнения, как в этот день.

Валлон обходил группы рабочих, ободряя их водкой и веселыми разговорами, но, кажется, его старания имели очень малый успех.

Больше всего толпились около десятников, подробно и не без прикрас описывавших утренние происшествия. Припоминались слухи, ходившие на прииске еще до ухода управляющего на изыскания.

— Да, — говорил один негр с грубыми чертами лица и сильными мускулами, — да, я перед тем каждый вечер, около десяти часов, слышал звучные удары по стволу дерева панакоко возле речки Сен-Жан.

— Я тоже слышал, — перебил другой. — Удары были тройные: раз-раз-раз, потом опять раз-раз-раз. Звуки были очень похожи на пистолетные выстрелы.

— Я тоже слышал!.. И я! — послышались со всех сторон боязливые голоса. — Это продолжалось с час, потом в полночь раздался громкий крик, а затем все стихло.

— А вы заметили, что лягушки и рыжие обезьяны в это время молчали?

— Да, правда.

— Неужели никто из вас не решился пойти посмотреть, что это такое? — спросил управляющий.

— О, хозяин, я побоялся, хоть я и креол из Кайенны, — отвечал один из рабочих дрожащим голосом.

— И ты побоялся, Жанвье? — спросил Валлон мускулистого негра. — А ведь ты силен, как майпури. Неужели ты такой трус?

— Да, хозяин, я очень боялся… очень, — подтвердил негр, нисколько не смущаясь своей трусости.

— Ну, это неудивительно, — возразил «кайеннский креол». — Он настоящий негр, из земли негров. Гораздо удивительнее, что струсил я.

Вперед выступил негр среднего роста, сильный, крепкий, с умным и смелым лицом и остановился перед управляющим, опираясь на палку.

— Я хотел посмотреть, — сказал он глухим голосом.

— Ты, Ояпан? — спросил управляющий.

— Да, хозяин, я.

— И ты ходил?

— Я взял ружье и пошел к дереву. Звуки продолжались. Я подошел к дереву близко-близко. Звуки не прекращались. Потом на плотине мелькнула какая-то тень. Луна осветила ее. То была как бы огромная-огромная человеческая фигура. Я так и замер, застыл от страха. Хотел поднять свое ружье, но не смог: таким оно мне показалось тяжелым, точно в нем весу пятьсот фунтов.

И так простоял я с полчаса. Звуки прекратились. Послышался громкий крик, потом как будто в воду упало большое и тяжелое тело, и больше я ничего не видел. Я вернулся в свою хижину, еле волоча ноги, и с тех пор болен: ноги у меня пухнут, пухнут… Водяная Мать околдовала меня.

— Завтра ты получишь сто франков награды.

— Спасибо, хозяин, только эти деньги не спасут меня от смерти: я все равно через неделю умру.

Негры в ужасе отшатнулись от Ояпана, как от зачумленного.

Управляющий вернулся в свою хижину, еще более встревоженный и говоря про себя:

— Хорошо же! Сегодня вечером я сам пойду к дереву и, если найду злоумышленника, сам расправлюсь с ним. Достанется ему от меня.

За полчаса до заката солнца Валлон был уже у заколдованного дерева, которое было настолько велико, что не было никакой возможности его срубить.

У основания оно имело в обхвате около четырех метров. Оно уже давно засохло, и безлистная вершина его черным пятном выделялась на голубом небе. У корня росли всевозможные растения; лианы, орхидеи обвивали дерево до половины, образуя наверху как бы воздушный цветник.

Креол прислонился к дереву, воткнул свой тесак в землю, около него положил револьвер, взвел курок ружья, закурил сигару и стал терпеливо дожидаться событий.

Прошло четыре часа.

Ночь была тиха, и, кроме лесного шума, не слыхать было ни малейшего постороннего звука.

Луна спешила за горизонт, уступая место темноте.

Вдруг послышались быстрые, звучные удары по дереву.

Валлон вскочил и обежал вокруг дерева.

Так прошло с четверть часа. Прежние звуки возобновились, вызывая в пустынных окрестностях гулкое эхо. Тщетно Валлон бегал вокруг дерева, точно лошадь на корде, — таинственные удары слышались опять так же явственно, а между тем никого не было видно.

Но вот удары прекратились, и вслед за тем со стороны плотины послышалось какое-то пыхтенье, потом жалобный стон.

— Кто там? — окликнул управляющий.

Ответа не было, только послышался плеск как бы кинувшегося в воду грузного тела.

В темноте блеснули две неподвижные светлые точки.

Валлон прицелился. Прогремел выстрел, затем послышалось громкое рыдание. Свет выстрела осветил поляну, как днем. Валлону показалось, что над его головой пронеслась какая-то темная масса; она, по-видимому, скользнула по лиане, протянутой по дереву от ветви к ветви.

Управляющий не успел отшатнуться. Он упал на землю, как чурбан, не вскрикнув и даже не простонав.

На другой день его помощник, обеспокоенный отсутствием своего патрона, не возвратившегося из ночной экспедиции, пошел его искать в сопровождении десятников.

Они нашли Валлона лежащим без чувств, возле дерева панакоко; в груди его была глубокая рана. Он дышал, но очень слабо. Положение его было, по-видимому, безнадежным.

Над его телом висела на дереве челюсть аймары с воткнутым повыше ее цветком Victoria Regia.

На плотине были найдены следы крови. Но на земле, кроме следов самого Валлона, не видно было ничьих следов.

— А ведь мы идем не по той дороге.

— Не может быть.

— Как «не может быть»?.. Что значит молодость!.. Как она всегда самоуверенна.

— Я положительно утверждаю, что мы идем по той дороге, по которой нужно.

— А на каком основании ты это утверждаешь, позволь тебя спросить?

— Потому что ошибка тут совершенно невозможна.

— Нет, возможна!

— На каком же основании ты полагаешь, что она возможна?

— Твой способ возражать не из новых: ты отвечаешь вопросами на вопросы. Это старо, как мир, мой милый. Я прекращаю спор, потому что он все равно ни к чему не приведет.

— И очень хорошо делаешь, что прекращаешь. Я вовсе не считаю себя непогрешимым, но в том, что мы не сбились с дороги, меня убеждают две вещи: во-первых, секстант, который никогда не обманывает, а во-вторых, математические формулы.

— Следовательно, ты утверждаешь…

— Я утверждаю на основании показаний секстанта и своих вычислений, что мы находимся под 56°45′ западной долготы.

— Дальше?

— И под 5°15′ широты. Есть кое-какие дроби, но они так незначительны, что я их отбрасываю.

— Это когда было?

— Вчера вечером.

— Но ведь мы с тех пор сколько-то еще прошли?

— Очень немного. Мы продвинулись на запад самое большее километров на десять.

— А это тебе откуда известно?

— Вот Фома неверующий! Это я чувствую по своим ногам. Они у меня замечательно верно измеряют расстояние.

— Ах ты, счетчик! Все-то он считает да высчитывает. При чем же, однако, тут твои ноги?

— Я знаю, что они сделали тридцать тысяч и тридцать три шага. Каждый мой шаг равняется в среднем пяти дециметрам — следовательно, мы прошли к западу около 10 000 метров, то есть около десяти километров.

— В таком случае у меня неладно с глазами.

— Почему?

— Потому, дитя мое, что я совсем запутался и не узнаю местности. Ведь мы ожидали найти здесь никем не обработанное пространство, не так ли?

— Совершенно верно.

— А между тем оглянись кругом — везде следы труда человеческих рук.

— Это правда. Здесь какой-то прииск.

— Наконец-то ты согласился со мной, что я прав. Значит, и моя седая борода что-нибудь да стоит.

— Повторяю тебе, ты совершенно прав, но мы все-таки пришли туда, куда хотели. Это наша земля.

— Но в таком случае…

— В таком случае выходит, что эту землю кто-то занял. Но мы докажем, что она — отнюдь не собственность того, кто ее занял. Право первого владения у нас не признается. Мы поспорим с захватчиком земли и, по всей вероятности, придем к какому-нибудь соглашению. Не беспокойся, дело окончится обоюдным согласием, ты сам увидишь.

— Я и не беспокоюсь, я во всем полагаюсь на тебя, дитя мое. Пойдем берегом вот этой речки, мы тут, наверное, куда-нибудь придем.

— Иди, дорогой друг, я пойду сзади…

Читатель, вероятно, догадался по дружескому тону беседы, что она шла между искренними друзьями, что спор между ними велся безо всякого раздражения и был совершенно далек от чего-либо, похожего на ссору.

Старший из собеседников, тот, который упоминал о своей седой бороде, был мужчина лет сорока двух или трех, с живыми серыми глазами и русыми волосами. Он жадно вдыхал своей широкой грудью горячий воздух гвианского леса, не испытывая ни малейшего неудобства. Пот градом лил с его лица, но шел он быстро, как человек, давно привыкший к ходьбе по гвианским дебрям. На нем была куртка и панталоны из грубого холста, а ноги были обуты в сапоги из желтой кожи. За плечами у него болталось охотничье ружье, а в руке он держал тесак с коротким лезвием. Голову покрывала белая шляпа. Выговор у него был чисто парижский.

Другой собеседник был молодой человек лет двадцати двух, тоже белый и, по-видимому, не креол. Он был высок ростом, черноглазый; молодые черные усики шелковым пушком покрывали его верхнюю губу. У него была приятная добрая улыбка, ослепительной белизны зубы, ясный взор его свидетельствовал об отваге и доброте.

Одет он был примерно так же, как и его спутник, но с некоторым щегольством. Так, например, рубашка у него была фуляровая, обувь на стройных, сильных ногах — элегантная, даже заказная гинаровская винтовка носила отпечаток изысканности. В руке юноши не было тесака; он нес его в ножнах за поясом, за которым, кроме того, был еще засунут револьвер.

Он легко и быстро шел по хаосу ям и рытвин, которыми был почти сплошь изрыт весь прииск. Приятно было видеть, с какой ловкостью он перепрыгивал через них.

Двоих белых сопровождали еще шесть человек — четыре негра и два китайца, тяжело нагруженных провизией и землеройными инструментами.

По знаку старшего белого они остановились на поляне и принялись готовить пищу.

Европейцы прошли вперед еще несколько шагов и в удивлении остановились при виде человека, лежавшего неподвижно в луже крови.

Их волнение было, однако, непродолжительным. Как люди, привыкшие ко всяким случайностям, они тотчас же оправились, взвели курки своих ружей и тихо пошли вперед, приближаясь к неподвижно лежащему человеку.

Вокруг не было заметно ничего подозрительного. Тогда они наклонились к телу и увидели у него на груди, около соска, глубокую зияющую рану.

— Он умер или жив? — спросил старший.

— Жив, но, вероятно, скоро умрет, — отвечал младший.

— Несчастный.

— Тут его оставлять нельзя. Дерево, под которым он лежит, совершенно сухое и не дает тени. Скоро сюда придет солнце, и с раненым сделается солнечный удар.

— Он умер или жив?

— Как же быть?

— Надо его перенести куда-нибудь в тень… Взгляни-ка, взгляни! К дереву приколот цветок Victoria Regia. Что это значит?

— Совершенно не понимаю. Этот человек — белый. Кто его убийцы — трудно сказать; судя по знаку, привешенному к дереву, — кто-то из туземцев, хотя, впрочем, я не решусь это утверждать категорически.

— Надо, однако, ему помочь чем-нибудь. Не перенести ли его в дом?.. Тут, наверное, есть где-нибудь дом.

— Да, но сперва нужно перевязать рану. Судя по тому, что кровь течет при всяком его вздохе, следует думать, что легкое у него задето. Эй! — крикнул он своим неграм. — Идите сюда кто-нибудь с гамаком. Тому, кто отнесет раненого в хижину, я выдам двойную плату.

И не было никаких средств остановить катастрофу.

Вместо того чтобы постараться привлечь на свою сторону туземцев, что так легко удалось англичанам и голландцам, Бретиньи с первых же своих шагов на новой земле завел с ними свару и сделал попытку обратить их в невольников. Он охотился за ними, как за дикими зверями, и попадавших ему в руки вешал и жег живьем без всякого милосердия.

Не довольствуясь издевательствами над дикарями, он притеснял и своих подчиненных; плохо кормил, морил непосильной работой под знойными лучами гвианского солнца, за малейшую вину взыскивал с неслыханной строгостью.

У него был железный штамп с его вензелем. Этим штампом раскалив его добела, он выжигал клейма на лбу или на руках тем, кто мало-мальски не так исполнял его приказания. Выведенные из терпения переселенцы в 1644 году взбунтовались и арестовали своего мучителя. Сто двадцать человек из них убежали частью в Суринам, частью в Бразилию. Бретиньи вновь получил свободу, к ужасу несчастных, оставшихся в Гвиане. Кончилось тем, что и они разбежались, найдя себе приют у индейцев. Сам Бретиньи был убит индейцами, которым он вздумал мстить за то, что они дали у себя приют беглецам.

В том же духе велись дела в колонии в течение всего XVI века, причем Кайенной не раз овладевали голландцы, которых всякий раз приходилось изгонять оттуда с большим кровопролитием. В последний раз они были выбиты оттуда адмиралом д’Эстре в 1676 году. Адмирал нанес им тяжкое поражение, в честь этой победы Людовик XIV приказал выбить медаль с надписью «Сауаnnа recuperata» (за отвоевание Кайенны). Вообще же XIV век прошел для колонии совершенно бесплодно, и следующее столетие застало ее в абсолютно неустроенном виде. Бедствия, постигшие Францию под конец царствования Людовика XIV, отразились и на Гвиане: французские владения в ней были значительно урезаны по Утрехтскому миру 1713 года.

С тех пор колония влачила самое жалкое существование. В 1763 году французское правительство, желая вознаградить себя за потерю Канады, обратило усиленное внимание на Гвиану. Через год в Гвиану отправилась большая экспедиция из нескольких сот эмигрантов под начальством Шанваллона. Переселенцы попали в Гвиану в самый разгар дождливого сезона, а тут еще, на беду, из Европы стали прибывать корабль за кораблем целыми тысячами новые эмигранты, которых вместе с женщинами и детьми набралось вскоре около 10 000 человек.

Меж тем в колонии начался сильный голод. Эмигранты продолжали прибывать, и не было возможности предвидеть, до каких размеров дойдет бедствие.

Начался голод, а с ним и болезни. В результате погибло 10 000 душ, и было совершенно непроизводительно истрачено 30 миллионов.

Колонии был причинен большой ущерб.

Требовался человек с необыкновенно умной головой, из ряда вон выходящий, чтобы поправить вконец испорченные дела.

Таким человеком оказался Малуэ, посланный в 1776 году в Гвиану в качестве главного королевского комиссара. Это был положительно лучший из администраторов, каких когда-либо имела Гвиана. Он энергично занялся благоустройством колонии, проводил каналы, строил дороги, осушал болота, расчищал леса. Под его умным, деятельным управлением колония быстро подошла к процветанию.

Затем последовала Французская революция. Для Гвианы она выразилась в том, что сюда было сослано множество «врагов нового порядка»: дворян, писателей, священников, генералов, — всего более трехсот человек; обращались с ними дурно, и они умирали, как мухи.

Таковы были события, создавшие для Гвианы настолько плохую репутацию, что на эту страну до сих пор смотрят с крайним предубеждением, как на самое несчастное место на земле.

Итак, мы убедились, что корень бедствий, постигших гвианских колонистов, заключался вовсе не в климате Гвианы, а в обстоятельствах, которые зависели исключительно от самих людей.

С тех пор прошло почти целое столетие.

Положение колонии значительно улучшилось, хотя до идеала еще было далеко.

Во всяком случае, мнение о вреде гвианского климата есть не более как ни на чем не основанный предрассудок, который я и постарался рассеять доводами, изложенными в этой главе.

Робен с удивлением глядел на этого человека, черты лица которого казались ему совершенно незнакомыми

В эту поездку впервые после двенадцатилетнего пребывания в девственном лесу Андрэ и Анри увидели цивилизованные края. Сколько в мире случилось за это время перемен!.. Робинзоны набросились на книжные лавки и перерыли их с жадностью, которая книгопродавцам показалась крайне удивительной со стороны простых диггеров. Накупив целую груду книг и журналов, наши золотоискатели запаслись также в изобилии оружием, инструментами, платьем, купили кое-каких лекарств и не забыли приобрести достаточное количество ртути, необходимое при промывке золота.

Возвратившись на прииск, они с таким усердием включились в общую работу, что к концу третьего года у колонистов «Полуденной Франции» оказалось уже свыше двухсот килограммов драгоценного металла.

Пусть читатель не удивляется такой большой цифре. Робинзоны, работая сами и на самих себя, не несли тех больших расходов, которые обыкновенно подтачивают выгодность приисков, уменьшая иногда наполовину полученные результаты. Кроме того, они придумали и ввели разные усовершенствования и приспособления, благодаря которым смогли существенно сократить издержки производства.

Собрав себе целое состояние в 600 000 франков, они могли бы, если б захотели, вернуться в цивилизованную страну и «зажить, как люди» — по общебуржуазному идеалу. Но они этого не сделали, у них была более возвышенная цель. Они смотрели на золото лишь как на основной капитал будущей колонии и не пользовались им для себя; образ жизни их не переменился и остался таким же простым и умеренным.

— Довольно, дети мои, — сказал своим сыновьям Робен. — Теперь у нас достаточно денежных средств для основания колонии. Пора приступить к подготовке почвы для того, чтобы она могла прокормить эмигрантов, которых я рассчитываю сюда пригласить, пора нам из диггеров превратиться в скваттеров, из золотоискателей — в скотоводов.

— Останемся и тут верны себе, — продолжал он, — и прежде чем завозить рогатый скот, приготовим для него помещение. В Гвиане нет рогатого скота, поэтому надо будет отправиться за ним в Пару. Зафрахтуем шхуну, а если найдем, то и пароход. Расходов бояться нечего, лишь бы удалось осуществить все побыстрее.

Энергия робинзонов восторжествовала над всеми препятствиями, и крутые времена для них миновали.

Новая плантация, с которой мы скоро познакомим читателей, имела протяженность около трех километров и представляла собой саванну, заросшую густой травой, которая известна под именем гвианской травы. Место для фермы было, так сказать, готово. Тут можно было прокормить до десяти тысяч голов скота.

Робен отправился в Пару сам, взяв с собою Эдмонда и Эжена, которые радовались этой поездке, точно школьники, отпущенные на каникулы. Длинный переезд от Кайенны до Билема, обыкновенно столь неприятный из-за встречных ветров, совершился на этот раз вполне благополучно, хотя и с обычной медленностью.

Робену удалось найти пароход, на котором один местный негоциант ежемесячно плавал за провиантом. Робену пообещали перевезти до Эрмины стадо, которое он купит, запросив при этом очень хорошую цену. Арматор парохода совершил очень выгодную аферу, но и Робен находил в этой сделке большую выгоду для себя.

Коров и быков Робен выбирал тщательно. Он отдавал предпочтение телкам, от которых через три месяца можно было ожидать приплод. Он выбрал двести штук и купил их по весьма сходной цене.

Арматор корабля в точности исполнил свое обещание и доставил в Эрмину стадо из двухсот коров и пяти крупных быков.

Тут возникло новое колоссальное затруднение, которое могло бесповоротно расстроить весь проект Робена. Затруднение состояло в том, чтобы переправить купленное стадо через водопад.

Как это сделать? Ведь переправляться могут только легкие, ничем не нагруженные лодки, а сколько-нибудь крупные останавливаются и дальше не плывут.

Но Робен предусмотрел все.

Благодаря тщательному изучению скалистого берега он после долгих и многократных измерений отыскал довольно глубокий и, следовательно, не слишком быстрый канал вдоль правого берега реки.

Канал имел в ширину около двадцати пяти метров и шел вдоль всего водопада. Это было для Робена неоценимой находкой. Такие сильные во всех отношениях люди, каков был Робен, умеют приспособиться ко всему и в случае надобности обратить на пользу малейшее благоприятное обстоятельство.

С помощью своих сыновей Робен построил плот с загородкой по краям и обмазал его глиной так, что он сделался совершенно не проницаем для воды.

Скот выгрузили с парохода на берег, намереваясь партиями по тридцать штук переправлять на плот. Телки из Пары не тяжеловесны: вес их редко превышает триста килограммов, следовательно, плот получил не слишком тяжелый груз и мог его выдержать свободно, тем более что был построен и рассчитан на груз, вдвое больший.

Робены, точно бурлаки, потащили плот бечевой и благополучно переправили свой драгоценный груз через водопад.

Но это было еще не все. В пятидесяти километрах от Эрмины находился второй водопад — Петер Сунгу, а плантация робинзонов была расположена по другую его сторону. Следовательно, плот нужно было взять с собой и вторично совершить описанную переправу.

Эдмонда, Эжена и Шарля оставили стеречь оставшееся стадо, загнанное на обширный полуостров, покрытый превосходными пастбищами. Ангоссо с двумя своими сыновьями, Робен, Андрэ и Анри повели первую партию скота и через два дня благополучно доставили ее домой.

Возвратились они через полсуток, так как теперь им помогало плыть течение. Тем же способом партиями доставили на плантацию и остальной скот. Вся операция заняла около двух недель. Робинзоны трудились в поте лица, и труды их увенчались полным успехом: плантация наконец получила рогатый скот. Двести коров весело паслись теперь на степных травах, к величайшему изумлению индейцев, никогда не видавших ничего подобного.

Робен, впрочем, скоро приучил краснокожих дикарей к коровам и поручил им беречь и пасти их. Пастушеские обязанности хорошо увязывались с ленивыми наклонностями индейцев, которые по этой причине охотно согласились сделаться vagueros.

И надо отдать им должное: стадо они пасли настолько старательно, что лишь немногие из коров сделались добычей ягуаров.

Робинзонам в качестве скваттеров пришлось затратить так же много труда, как и в роли диггеров, но зато и награда за труд была так же значительна.

За шесть лет стадо умножилось почти в пять раз, так что к тому времени, к которому относится третья часть нашего рассказа, на лугах плантации паслись уже 1000 прекрасных коров, снабжая колонистов превосходной мясной и молочной пищей.

Теперь можно было смело приглашать эмигрантов. Возможность голода была устранена полностью, и существование значительного числа колонистов было обеспечено. Несмотря на большое потребление ими мяса, стадо постоянно увеличивалось.

Это можно доказать очень простым расчетом. Из тысячи коров наверняка дают ежегодный приплод шестьсот. Допустим, что двести гибнет от разных причин, не достигнув трехлетнего возраста и, следовательно, не дав приплода, а двести пятьдесят идут в пищу людям, остается еще сто пятьдесят — количество, вполне достаточное для размножения. Так как каждая корова или бык дает в среднем около двухсот килограммов чистого мяса, то, следовательно, «Полуденная Франция» могла предложить будущим поселенцам пятьдесят тысяч килограммов свежего мяса в год. При этом пусть читатель заметит, что цифры мы берем самые умеренные.

За прокорм такой массы скота тоже нечего было бояться: саванна площадью в одну квадратную милю может свободно прокормить тысячу голов; чем больше в ней пасется скота, тем лучше она удобряется и тем больше дает корма. При этом, конечно, следует соблюдать определенную пропорцию.

Временами наши скотоводы превращались снова в искателей золота и брались за заступ и кирку. Золото рекой текло в их кассу, и запасной фонд постоянно увеличивался.

1 ноября 187… Робен сказал своему семейству:

— Все готово, дети мои. Деньги у нас есть. На плантации у нас изобилие, природа нами покорена. Пора приступить к решительному шагу.

Мы кликнем клич и привлечем в Гвиану много рабочих рук, в которых она так нуждается, и будем широко разрабатывать ее природные богатства: извлекать золото, промывать золотоносный песок, разламывать кварц, разводить кофе, какао, хлопчатник, пряности, сахарный тростник. Словом, у нас двоякая цель.

Для обработки земли мы найдем кули, для рудников — африканских негров. Белокожие за хорошую плату пойдут к нам в качестве ремесленников; в Мартинике жителей так много, что даже тесно от них: будем поощрять переселение сюда мартиниканских мулатов — это прекрасные, знающие люди, превосходные ремесленники и к тому же вполне приспособившиеся к жаркому климату. Нам нужны также механические двигатели, паровые машины, разные усовершенствованные инструменты для промывки золота. Все это можно будет закупить в Старом Свете, к промышленности которого мы и обратимся за содействием.

В этом деле Андрэ смыслит больше, чем все мы вместе. Он поедет во Францию и в Англию, закупит там все, что нужно, и вернется как можно скорее назад. Анри, Эдуард и Эжен выразили желание не уезжать из колонии. С другой стороны, Шарль не прочь был бы взглянуть на Европу, из которой его увезли совсем маленьким и которой он почти не помнит. Поэтому пускай он поедет с Андрэ.

Дети мои, даю вам неделю на сборы. Золота здесь много. Берите из общей кассы сколько угодно. Тратьте много, но не тратьте зря. Мы, американцы Юга, имеем полное право говорить подобно американцам Севера: time is money…[11]

Таковы были события, предшествовавшие тому времени, когда мы снова увидели наших робинзонов и на этот раз, в полном довольстве и счастье.

Пусть читатель простит мне это, быть может, несколько длинное отступление, но я считал необходимым познакомить подробно с теми условиями, в которых протекла жизнь наших гвианских отшельников, а главное — описать их подготовительные труды для осуществления той благородной цели, которую они себе наметили.

Десять месяцев спустя после отъезда Шарля и Андрэ в Европу младший Робен написал родителям письмо, которое мы уже привели для сведения читателям в предыдущей главе.

Легко понять, с каким нетерпением жаждали родные скорее увидеть его и обнять и какая тревога овладела ими, и в особенности — матерью, когда оказалось, что вода в речке, по которой уплыли Шарль и Андрэ, быстро поднимается и грозит наводнением.

Пироги быстро неслись по серым волнам вздувшейся реки. Наводнение, поднявшее уровень реки на два метра, по-видимому, прекратилось — на время или совсем, трудно было понять.

Наступила ночь.

Робинзоны не только не уменьшили скорость своих лодок, но, напротив, помчались еще быстрее, освещая себе путь факелами, которыми лодки были снабжены в изобилии.

Мрачную картину представлял этот бег двух лодок, происходивший в совершенной тишине, прерываемой лишь громким дыханием запыхавшихся гребцов. Факелы, скользившие в темноте, придавали картине что-то фантастическое.

Плыли лодки довольно долго, и никто до сих пор не замечал ничего особенного.

Вдруг Ломи, правивший передней лодкой, коротко вскрикнул и указал на плывший по воде предмет.

Робен опустил фонарь к воде и с ужасом откинулся назад, увидев мертвое тело негра. На секунду вынырнула черная курчавая голова и снова скрылась в водовороте.

— Вперед, дети, вперед! — сказал он глухим голосом, надеясь, что госпожа Робен, лежавшая на дне лодки, не видела и не увидит плывшего мертвеца.

Робен опустил фонарь к воде и с ужасом откинулся назад, увидев мертвое тело негра

Через пятьсот метров послышалось какое-то странное щелканье зубами…

То стая кайманов терзала другой труп — труп кули, тоже уносимый волнами.

Пироги неслись, как стрелы, не обращая внимания на кайманов и на их ужасный пир.

Робинзоны, томимые тоскливым предчувствием, отчаянно налегали на весла.

Но вот при свете факелов они увидели возле берега какое-то светлое пятно.

Приблизившись, они разглядели премиленькую лодку, привязанную к дереву. Веревка, которой она была привязана, крепко натянулась и грозила оборваться.

Сомнений быть не могло. Лодка принадлежала Шарлю. Она была нагружена инструментами, оружием и провизией, но пассажиров в ней не было.

Робинзоны бегло взглянули на лодку и собрались было плыть дальше, как вдруг заметили, что оба берега реки затоплены и превратились в сплошное озеро.

В это время на левом берегу послышались отчаянные крики, и затем грянул ружейный выстрел.

Послышался ужасный крик, но вместе с тем такой странный, какого никогда не слыхивали ни Шарль, ни Андрэ. Таинственный пловец быстро нырнул в воду и скрылся, подняв кругом брызги и разведя круги.

— Попало ему! Влетело! — весело сказал Шарль. — Сам виноват, пусть на себя и пеняет, зачем не откликался?

— Долго ли эта история будет продолжаться? — возразил Андрэ. — Слышишь, там со стороны реки кто-то кричит… Вот опять… Что бы это значило?

— Не знаю. А ты видишь там свет? Я, по крайней мере, вижу. Неужели мне это чудится?

— Нет, верно, я тоже вижу. Эти люди уже не прячутся, это, должно быть, друзья… Что это? В уме ли я? Мне слышится, как будто кричат мое имя… Да, так и есть!.. Мне кричат: «Андрэ! Андрэ!» И твое имя тоже кричат… О, это они, несомненно, они!

— Шарль!.. Андрэ!.. — слышались приближающиеся голоса. — Шарль! Андрэ!.. Где вы там?

— Отец!.. Братья! — закричал вне себя от радости молодой человек.

— Господин Робен!.. Дети! — бормотал Андрэ. — Сюда! Сюда! Мы вот где!

— Сюда, отец! — кричал Шарль. — К нам, сюда!

И он вторично выстрелил из револьвера, чтобы указать родным место, где находилось дерево.

Робинзоны направили лодки на то место, где сверкнул выстрел, и подплыли к дереву, гребя изо всех сил.

Робен стоял в лодке и среди дымного света факелов был ясно виден, на носу лодки чернела фигура стоящего Ломи.

Подъехав к дереву, Робен поднял голову и увидел наконец Андрэ и Шарля, а около них в подвешенном к дереву гамаке раненого управляющего прииском.

— Отец! Это мы… Мы вот где… А где мама?

— Шарль! Дитя мое! — крикнула взволнованная госпожа Робен, ехавшая во второй лодке. — Скажи: ты не ранен?

— Нет, мама, мы оба целы и невредимы.

— Шарль! — весело говорили его братья. — Это ты?

— Друзья мои, милые братья! И Андрэ со мной… Мы привезли целый короб рассказов.

— Вам нетрудно будет слезть? — спросил Анри.

— Думаю, что нетрудно. Только надо все делать по порядку. Сначала мы спустим к вам лазарет.

— У вас есть раненые?

— Один раненый — видите, там, в гамаке.

— Что с тобой, Ломи? — спросил вдруг Робен негра, который стоял, испуганно вытаращив глаза и разинув рот, не будучи в состоянии произнести ни слова. Он безмолвно указал пальцем на знакомый уже нам знак: голову аймары и цветок Victoria Regia, прикрепленный к стволу дерева.

— Что такое, Ломи? Что же тут страшного?

— О, господин!.. Это знаки Водяной Матери… О, нам придется умереть…

— Ты с ума сошел, миленький, помешался… При чем тут твоя Водяная Мать?

— О, господин, эти знаки означают смерть для каждого, кто их увидит.

— Будет тебе пустяки болтать. Помоги мне лучше принять гамак с раненым и уложить его поудобнее в лодке.

Ломи, весь дрожа, исполнил приказание, и раненого Валлона уложили в лодку. Вслед за тем Андрэ и Шарль легко, точно обезьяны, спустились с дерева и принялись обниматься со своими родными.

Молодой человек слышал восклицания негра и, подняв голову, тоже увидел на дереве таинственную эмблему. Она была точно такая же, как и на том дереве, под которым найден был раненый Валлон.

— Ты говоришь, что все это проделки Водяной Матери? — сказал он. — Молодец же она после этого. Она, во-первых, тяжело ранила этого господина, а затем вылила сюда, на прииск, громадную массу воды. Хорошо, впрочем, то, что вода начинает убывать. Переждем, отец, когда она совсем спадет, тем более что ночью не стоит рисковать, пускаясь в опасное плаванье.

Действительно, можно было в темноте наткнуться на какой-нибудь обломок и разбить лодку.

Пироги привязали к дереву лианами, и ночь пролетела совершенно незаметно среди веселых разговоров. Шарль с юмором описывал свое путешествие в Европу и смешил всех.

Когда настало утро, те шесть негров, которые были с Андрэ и Шарлем и участвовали в поисках тела Валлона, дали знать о своем присутствии криками и выстрелами.

Бедняги оставались в лесу и все время дрожали от страха, будучи свидетелями таких удивительных, загадочных происшествий. Немного успокоились они, лишь увидев белых людей. Они всю ночь провели на деревьях и, хотя лишились своей провизии, но зато сберегли поклажу. Словом, убыток был незначителен, все оказались налицо и заняли место в великолепной паровой лодке, которая оказалась невредимой на том самом месте, где накануне привязал ее к берегу Шарль.

Покуда в ней устраивали поудобнее раненого, Робен с видом знатока любовался ее превосходным паровичком, приспособленным для топки дровами. Он восторгался усовершенствованным регулятором, при помощи которого можно моментально давать контрпар и останавливать машину, и вообще все части машины приводили его в восхищение.

В несколько минут собрали запас топлива, разогрели паровик, и скоро из клапанов начал вырываться белый пар. Лодки, в которые посадили шесть конвойных негров, привязали сзади паровой; Анри с детской радостью взялся за руль, а Шарль и Андрэ занялись машиной.

— Отец, — сказал, улыбаясь, Шарль, — у нас рулевой Анри, а мы с Андрэ исполняем обязанности кочегара и машиниста. Ты же будешь нашим капитаном — хорошо?

— Нет, дитя мое, — возразил Робен, — я еще в капитаны не гожусь: у меня для этого нет необходимых знаний. Я не говорю о будущем, но теперь решительно не гожусь.

— Ну, если ты не хочешь быть капитаном, так будь адмиралом. Уж от этого чина тебе не отвертеться.

— Слишком много чести, так что я даже боюсь, — возразил с улыбкой Робен. — А впрочем, нечего делать — принимаю…

Ломи и Башелико взялись за весла и приготовились грести. Они, по своей наивности, не понимали, что значит паровая машина и винт. Вдруг раздался резкий, пронзительный свисток, и лодка двинулась сама собой, без гребцов.

Удивление детей природы было таково, что они выронили свои весла и замерли, раскрыв рот и выпучив глаза.

Не будь тут белых, они, конечно, выпрыгнули бы из лодок, чтобы спастись от такой чертовщины, от такого колдовства.

— О! Белые люди! — кричали они. — О! Что это такое?.. Разве так можно!..

Покуда они ахали и удивлялись, лодка достигла устья речки.

— Боже мой! — вскричал с удивлением Шарль. — Моих лодок нет на месте!

— Не может быть! — отвечал Андрэ. — Ведь главному лодочнику велено было дожидаться нас тут.

Недоброе предчувствие шевельнулось в сердце Робена.

Из паровой лодки открывался довольно широкий вид на реку Марони. На огромном пространстве катились ее сероватые воды, и чуть-чуть виднелся зеленой полосой противоположный берег. Тщетно глядел Шарль в бинокль во все стороны — лодок не было видно нигде.

— Нас обокрали! — сказал, слегка побледнев, молодой человек. — Напрасно я доверился этому бывшему каторжнику. Уж поймаю же я его, не уйдет он от меня!.. Он где-нибудь недалеко, я его догоню…

— Шарль, милое дитя мое, — возразил новоявленный адмирал, — я боюсь, что ты ошибаешься. Я знаю Гонде хорошо и могу за него поручиться. Он такой человек, что скорее станет защищать до последней капли крови порученное ему, нежели воспользуется им и украдет. Если его нет на том месте, где он должен был быть, значит, он сделался жертвой какой-то ужасной катастрофы.

По прибытии в Вера-Крус мистер Браун был очень огорчен, что пароход не может тотчас же пуститься в обратное плаванье, а должен пробыть в гавани дней шесть. Для развлечения путешественник нанял на это время небольшую шхуну и совершил на ней недальние поездки по окрестностям.

Наконец пароход «Нил» лег на обратный курс, и мистер Браун благополучно вернулся в Саутгемптон.

На другой же день неутомимый путешественник сел на другой пароход, «Галифакс», отходящий в Нью-Йорк, и опять потащил за собой свое несчастное семейство. Дорогой сделалась сильная буря, миссис и обе мисс Браун едва не умерли от страха и морской болезни, а мистер Браун преспокойно кушал по пять раз в день и жил в свое удовольствие, с каждым днем испытывая все большее и большее пристрастие к мореплаванию.

Целых два года наш космополит носился по волнам, побывал в Сиднее, Иокогаме, Сан-Франциско, Панаме, Бомбее — одним словом, во всех главнейших портах мира. Единственное, что его огорчало, — это остановки. Если можно было бы придумать такой пароход или корабль, который бы плавал без остановок, мистер Браун готов был отдать изобретателю половину своего состояния. Он даже не прочь был встретиться с легендарным «Летучим Голландцем» и пересесть на него.

Мистер Браун преспокойно кушал по пять раз в день, с каждым днем испытывая все большее и большее пристрастие к мореплаванию

Наконец мистеру Брауну пришла гениальная мысль: пароходы ходят очень быстро и потому остановки очень часты, не лучше ли пересесть на парусное судно? Парусные суда ходят медленнее и больше времени проводят в пути, а мистеру Брауну только этого и надо.

И вот он отыскал в Лондоне трехмачтовый бриг, шедший в Демерару.

Ему было решительно все равно, куда ехать, лишь бы не сидеть на одном месте. Он нисколько не заботился о том, что это вечное плаванье по морю вредно сказывается на здоровье его жены и дочерей, что они с каждым днем все больше чахнут и худеют. Мистер Браун не колеблясь приносил их в жертву своему эгоизму, оправдывая это желанием сохранить и продлить драгоценные дни главы семейства.

Трехмачтовый бриг назывался «Карл-Альберт». Это было старое генуэзское судно, купленное одним англичанином-арматором и предназначенное исключительно для перевозки угля в Гвиану. Экипажа на нем было семь человек, не считая капитана, подшкипера и юнги. Снаряжение корабля было самое первобытное, комфорта внутри — никакого. Прельстившись хорошей платой, капитан кое-как приспособил каюту для пассажиров, и мистер Браун остался очень доволен.

Нагруженный выше всякой меры, «Карл-Альберт» шел тяжело и медленно, глубоко оседая в воде. Мистер Браун блаженствовал, поедая свежие припасы, нарочно для него взятые на корабль.

В первый месяц все шло прекрасно, и «Карл-Альберт» благополучно прибыл на то место, где 54° западной долготы пересекается с 7° северной широты. Капитан уже собирался взять курс прямо на Демерару, как вдруг на корабле (конечно, от ветхости) открылась сильная течь.

Экипаж бросился к помпам, капитан старался искусными маневрами спасти бриг и боролся с бедой целую неделю. Однако к концу этого срока «Карл-Альберт» напитался водой, как губка, и час его подоспел: он стал тонуть. Матросы и мистер Браун с семейством спаслись на шлюпке, и через полчаса бриг исчез под водой.

Мистер Браун не пришел в уныние. Ему было все равно, на чем плыть, лишь бы плыть. Испуг его жены и дочерей не трогал его нисколько. Он улыбался и говорил «all right»[15].

Целые сутки гребли энергичные матросы, стараясь доплыть до берега, и энергия их уже начинала ослабевать, как вдруг они заметили вдали стройную шхуну, которой и начали подавать отчаянные сигналы белой тряпкой, насаженной на палку.

Сигнал заметили. Шхуна подошла к шлюпке, и экипаж «Карла-Альберта» был спасен.

Шхуна называлась «Сапфир»; это было французское военное судно, приписанное к кайеннской морской станции и везшее провиант для Сен-Лоранского острога.

Мистер Браун ликовал. Забыв даже поблагодарить капитана, он, как только отвели ему каюту, тотчас же осведомился, долго ли еще предстоит шхуне плыть.

Капитан, полагая, что англичанину хочется поскорее высадиться, начал его успокаивать, что плаванье кончится скоро, что через сутки «Сапфир» уже придет в Сен-Лоран.

— Да я вовсе не желаю сходить на берег. Я вам дам сто фунтов стерлингов, если вы увезете меня подальше.

Капитан насилу смог ему объяснить, что военное судно не имеет права брать плату и ходить туда, куда ему вздумается.

— Если вы желаете, — прибавил офицер, — то можете в Сен-Лоране пересесть на английский почтовый корабль и ехать в Демерару.

— Я не хочу ехать в Демерару. Я хочу плавать по морю, потому что это необходимо для моего катара.

К несчастью для мистера Брауна, плаванье заняло менее суток, но упрямый англичанин нашелся и тут. Увидев на противоположном берегу мачту с флагом, он спросил:

— Это что такое?

— Это голландская морская станция.

— Хорошо, я поеду туда и найму себе пароход.

И он действительно отправился, таща за собой измученных миссис и мисс Браун. Прежде всего, они направились к комиссару морской станции. Это был молодой человек лет тридцати, шотландец родом, по имени Мак-Клинток. Разговорившись с мистером Брауном, он скоро понял, что имеет дело с маньяком-эгоистом, и ему стало жаль несчастных дам этого маньяка.

Он принялся убеждать мистера Брауна отложить на время свое бесцельное путешествие и дать отдых жене и дочерям, но тот не слушал никаких доводов и уверял, что застрелится, если ему нельзя будет немедленно уйти в море. Объясняясь с комиссаром, который в конце концов сказал ему, что парохода сейчас нет и что следующий отходит не ранее как через два дня, мистер Браун вдруг увидел большую пирогу, в которой ехали два негра.

— Могу я их нанять? — спросил он комиссара.

— Можете, — отвечал тот, — но только куда же вы поедете? Ведь они плывут по реке.

— О! Мне все равно.

И он, действительно, нанял себе пирогу и посадил в нее свое семейство.

Первые пять дней все шло хорошо. Негры гребли, почти не делая остановок, но такой каторжный труд наконец утомил их донельзя. Они начали роптать, сначала потихоньку, а потом все громче и громче. В конце концов они потребовали, чтобы мистер Браун сделал остановку на ночь. Маньяк вынужден был согласиться.

Лодка причалила; пассажиры и гребцы вышли на берег.

Мистер Браун спал очень дурно и ничего не мог есть за ужином. Проснувшись утром, он долго звал своих гребцов, но те не откликнулись.

Увы! Негры убежали, кинув мистера Брауна с семейством в самой глуши гвианских дебрей!

* * *

Уже не в первый раз нашим робинзонам доводилось переносить внезапную беду.

За двадцать лет в Гвиане они привыкли ко всяким неожиданностям и научились спокойно переносить самые прискорбные неудачи, настигавшие их в тот момент, когда, казалось, все обещало счастливый успех.

Пропажа лодок представляла для них беду чрезмерную. Дело не в том, что они понесли громадный убыток: для таких энергичных, закаленных в труде людей материальный ущерб не значил ровно ничего; самое главное для них было то, что теперь снова отдалялось осуществление их колоссального проекта. Нужно было все опять начинать сначала и опять ждать.

Можно снова съездить во Францию, можно закупить там новый материал. Да, но ждать еще год!.. Еще целый год бесплодного, бездеятельного ожидания! О, нет! Это ужасно долго! В наши дни жизнь идет так быстро, что год можно считать за век.

Робен с первого взгляда оценил все размеры бедствия и взвесил все его последствия.

Что лодки украдены, в этом он ни минуты не сомневался. Предположить катастрофу было абсолютно невозможно. Флотилия не могла бы в таком случае исчезнуть совершенно бесследно: какие-нибудь признаки несчастья все-таки остались бы.

Но кто же, кто виновник гнусной кражи?

С одной стороны, он не видел ни малейшего повода подозревать в этом Гонде. Бывший каторжник еще до своего освобождения дал ему столько доказательств своей преданности и честности. Кто же в таком случае совершил такое смелое воровство? Кому оно было нужно? С какой целью? Кто был так смел и дерзок, чтобы напасть на таких людей, как Робен, его сыновья и их черные союзники?

Легкая паровая лодка, пыхтя, неслась по волнам Марони, а робинзоны жадно оглядывали берега, мимо которых проезжали. Робен сидел в задумчивости, из которой его вывел стон раненого. Валлон вышел наконец из беспамятства, в котором находился с тех самых пор, как Шарль и Андрэ перевязали ему рану. Он очень удивился, почувствовав себя живым, и выразил бесконечную благодарность своим спасителям. Шарль тихим голосом передал ему последовательно все важнейшие моменты драмы, происшедшей на прииске, как то: таинственное покушение на жизнь управляющего, пожар, наводнение и проч.

Управляющий прииском не мог говорить и выражал свои чувства лишь тем, что слабо пожимал руку юноши. Андрэ промыл ему рану и сделал новую перевязку, после чего Валлон почувствовал облегчение и вскоре заснул. Проспал он часа два и проснулся в лихорадке, хотя пока еще не особенно сильной. Андрэ дал ему большую дозу хинина.

Когда раненый проснулся и застонал, Робен вздрогнул. Его осенило, что между раной Валлона и пропажей лодок должна существовать связь.

Он подошел к раненому, не решаясь с ним заговорить. Тот, однако, догадался, чего от него хотят, и сделал головой знак.

— Можете вы меня слушать? — спросил Робен.

— Даже отвечать вам могу, — слабым, чуть слышным голосом проговорил раненый.

— Я боюсь вас утомить, так как ваше положение очень серьезно.

— Нет, мне теперь лучше, и мысли совершенно ясны. Говорите, пожалуйста.

— Нет ли у вас врагов или, по крайней мере, завистников? Не желал ли кто-нибудь вашей смерти?

— Напротив. Без меня прииск «Удача» не мог хорошо работать. Моим служащим была прямая выгода, чтобы я был жив.

— Вы не помните, при каких обстоятельствах вам нанесена была рана?

Валлон сделал усилие, чтобы припомнить, и слабым, прерывающимся голосом рассказал Робену о стачке рабочих, о таинственных звуках, слышанных ночью, о порче инструментов, о западнях, расставленных на прииске, и об ужасной смерти одного из десятников.

— Я убежден, — говорил раненый, — что тут замешаны похитители золота. Ночью без меня работали машины. Кто эти воры — совершенно не могу сказать. Я не видел на прииске ни одной посторонней души, за исключением нескольких индейцев, но и те лишь прошли мимо.

— Вы ничего особенного не заметили в этих индейцах?

— Ничего. Мое внимание привлек только старик громадного роста с белыми косматыми волосами и необыкновенным выражением лица. Он бродил по берегу реки и, в отличие от прочих краснокожих, никогда не пил водку. Но я видел его задолго до катастрофы, недели за две.

— Вы не устали говорить?

— Нет, ничего… Мне нужно вам еще сказать несколько слов, а то, может быть, завтра я уже не в силах буду говорить.

Вкратце описав свое дежурство под деревом панакоко, раненый продолжал:

— Я выстрелил в ту сторону, где мне привиделись чьи-то глаза, и услышал страшный крик. Затем на меня обрушилась как бы гора какого-то тела. Я ощутил чью-то холодную, липкую, скользкую кожу. Вес давившего меня странного существа равнялся, по крайней мере, весу четырех человек. Это ощущение длилось несколько секунд, затем я почувствовал сильнейший удар в грудь и лишился сознания, но не моментально, а так, что успел еще заметить, как какая-то длинная масса скользнула по лиане, свисавшей с ветки дерева до земли.

— И это… все?

— Все, — закончил раненый, изнемогая от сделанных усилий. — Больше я не знаю ничего. Чем бы все это ни кончилось, примите мою безграничную благодарность.

Робен собирался ответить ему несколькими теплыми словами, как вдруг на берегу, близ которого проплывала паровая лодка, послышались громкие крики и шум, а в лесу, который рос на берегу, показалась просека с несколькими индейскими хижинами.

Андрэ остановил лодку.

— Это индейцы-эмирильоны, — сказал Шарль. — Может быть, мы от них узнаем что-нибудь.

Он выпрыгнул из лодки на берег; за ним выскочили Робен и Андрэ.

— Эй, вы! Тише вы там, а то ничего не слышно! — крикнул Шарль двум индейцам, которые, достав себе откуда-то по жестяному ящику, изо всей мочи барабанили в них, стоя перед большой хижиной. — Что это вы так расшумелись?

— Мы отгоняем йолока, он умерщвляет у нас взрослых и детей.

— А! Это значит, что здесь эпидемия. Войдемте посмотрим, что у них там такое.

Все трое вошли в хижину.

Мать стояла, как окаменелая, не сводя глаз с неподвижного дитяти. Прошло пять минут — пять минут смертельной тоски для матери. Затем она вскрикнула и залилась слезами.

Малютка открыл глаза.

— Он спасен, — сказал Шарль. — Через час он будет уже на ногах.

Робен и Анри просто не верили глазам.

— Неужели, Шарль, — спросил Робен, — ты открыл новое средство против укуса змей?

— И даже самых ядовитых, потому что эта змея гремучая, видишь, вон ее кольца? Только я этого средства не открывал, а лишь воспользовался чужим открытием.

— Что это за средство такое?

— Просто марганцовокислый калий.

— Ты привез это блестящее открытие из Парижа?

— Из Парижа, но через Рио-де-Жанейро. Случайно прочитал я в «Медицинском журнале» статью об опытах доктора Ласерды в рио-де-жанейрском музее над собаками, укушенными змеей. Это противоядие всегда оказывало быстрое и верное действие. Я решил взять с собой это лекарство на всякий случай, тем более что оно так просто и дешево.

Тем временем ребенок пришел в чувство и улыбнулся матери, которая плакала от умиления и благодарными глазами глядела на белых.

Дым ароматических трав, наполнявших хижину, рассеялся, и европейцы увидели подвешенный к потолку гамак, а в гамаке какого-то человека.

Человек в гамаке жалобно стонал.

— Кто это такой? — спросил Шарль индианку на местном ломаном креольском наречии.

— Это мой муж, — тихо отвечала индианка.

— Ты что, куманек? Болен, что ли?

— Очень болен, — отвечал индеец.

— Что с тобой?

— Я болен… моя жена родила.

Европейцы вскрикнули от удивления. Они слышали о странном, нелепом обычае у индейцев, но до сих нор не верили этому. Он заключается в том, что, когда жена индейца рожает, муж ее, забывая, что бедная женщина нуждается в особенно тщательном уходе, разыгрывает недостойную комедию, притворяясь больным.

Теперь нашим европейцам пришлось быть очевидцами этой комедии.

Муж ложится в гамак, стонет, охает. Не успев еще сама поправиться, несчастная жена ухаживает за ним, подает ему пищу, окуривает хижину ароматическими травами… Да, это было бы очень смешно, если бы не было так мерзко.

И эта бедная женщина, всего четыре дня тому назад родившая ребенка, нашла в себе силы, чтобы убить змею, укусившую ее первенца…

Раненый малютка заснул, убаюканный заунывным пением матери.

Теперь можно было спросить ее, не видела ли она три больших лодки. Нет, она ничего не видела; она так была поглощена горем, что не обратила внимания даже на тех двух индейцев, которые барабанили возле ее хижины в жестяные коробки, отгоняя злого духа.

Робинзоны, обрадованные, что им удалось сделать доброе дело, собрались уходить. Тогда индианка встала и громко крикнула:

— Матаао! Матаао!

В ответ на зов индианки послышался отрывистый лай, и в хижину, виляя хвостом, вбежала небольшая собачка.

— Вы ищете воров, — сказала индианка, — ищете людей, которые вам сделали зло.

Помолчав с секунду, она продолжала, специально обращаясь к Шарлю:

— Ты спас моего ребенка. Краснокожая женщина бедна, но сердце ее преисполнено благодарности. Самое дорогое, что есть у нее, вот эта собака. Она добра и верна и отлично обучена. Пустите ее по следу воров — она их найдет; она будет вашим верным сторожем, будет охранять ваш сон и никогда не обманет.

Взяв собаку на руки, индианка подала ее Шарлю, говоря:

— Матаао, это твой хозяин; люби его и слушайся, как ты любил и слушался меня. Прощайте, белые люди! Я вас никогда не забуду; вспоминайте иногда и вы о матери, ребенка которой вы спасли.

Тронутые подарком и той деликатностью, с которой он был предложен, робинзоны пошли к своей лодке, обещав индианке заехать к ней в гости на обратном пути.

Шарль сел в лодку, посадив рядом с собой собачку; сели и Робен с Анри; Андрэ ждал только приказания, чтобы дать машине ход; вдруг на берегу показалась опять та самая индианка, спешившая к лодке и тащившая в руках большую птицу вроде гуся.

— Возьмите еще этого гуся, — сказала она, — он ручной и, пожалуй, даже еще более чуток, чем собака. Он будет для вас отличным сторожем.

Отдав гуся, индианка торопливо убежала домой, а лодка двинулась в путь.

Ломи и Башелико очень обрадовались и собаке, и гусю, восхваляя их прекрасные качества.

Читатель, конечно, удивится, зачем может понадобиться гусь робинзонам. Дело в том, что гвианские серые гуси наделены теми же способностями, что и гуси, которые спасли Рим: они необыкновенно чутки и легко поддаются дрессировке.

Что касается Матаао, то это была обыкновенная индейская собака, прекрасно выдрессированная и предохраненная от змеиного яда прививкой, которая известна лишь одним индейцам и составляет их секрет.

Чтобы ничто не нарушить в окружающих предметах, Анри стоял у костра неподвижно. Теперь он, так же не трогаясь с места, взял ружье за приклад, вытянул руку с ним как можно дальше и кончиком дула подтащил к себе какой-то крупный предмет, который и взял в левую руку.

— А вот и пробка, — сказал он. — В бутылке было прежде вино, и я уверен, что откупоривал ее белый.

— Почему?

— Что касается до содержимого, то угадать его нет ничего легче: пробка до сих пор пахнет вином.

— Я с тобой не вполне согласен, — возразил Шарль. — Хотя индейцы предпочитают водку, но при случае не брезгуют и вином. Очень может быть, что эта бутылка из моего украденного багажа, а в таком случае никак нельзя утверждать, что индейцы не воспользовались бы моим превосходным медком.

— Это так, но я не думаю, чтобы в здешних местах было известно употребление штопора, а между тем бутылка откупорена штопором, вот и следы на пробке. А вот — взгляни — сохранилась и сургучная печать со словами: «Адольф Валли-младший и Сын»; это лучшая фирма в колонии.

— Ты прав, Анри, опять прав. Чутье у тебя превосходное.

— Просто привычка, — небрежно возразил молодой человек. — А вот и еще след, только довольно странный…

— След муравьеда!

— Совершенно верно — муравьеда, но только необъяснимо одно: муравьеды ступают обыкновенно правой передней и правой задней ногами разом, потом — левой передней и левой задней, а этот муравьед ходит наоборот.

— Следовательно, по-твоему, этот муравьед…

— Я не делаю никакого вывода. Я только отметил аномалию и намерен хорошенько проследить за муравьедом. Увидим завтра, что «думает» по поводу этого следа наш Матаао.

Собака услыхала свое имя, помахала хвостом и начала бегать вокруг дерева. Через полминуты она подбежала к Шарлю с перепачканной чем-то красным мордой.

— А! Орлеанская краска!

Матаао вертелся около Шарля, как бы приглашая его идти за собой.

Молодой человек встал и пошел за собакой. Через минуту он вернулся, неся в руках тыквенную бутыль, в которой еще оставались остатки красной краски. Очевидно, индеец совершал свой туалет и, обратившись в бегство, второпях бросил бутыль с этой обычной индейской «косметикой», которым краснокожие намазывают себе лицо и тело.

— Видишь, моя правда, — сказал Шарль брату, — это скорее индейцы, чем белые.

— Это только доказывает, что тут есть и индейцы, но я остаюсь при убеждении, что среди них находится, по крайней мере, один белый. Да, наконец, эта брошенная бутыль мне что-то очень подозрительна. Я боюсь, не нарочно ли она оставлена, чтобы навести нас на ложный след.

— Во всяком случае, мы собрали все следы, какие только было возможно. Вернемся же к лодке.

Робинзоны держали совет и, обсудив результаты поисков, решили сделать привал на том самом месте, где был найден потухший костер. О том, чтобы ночевать в лодке, нечего было и думать. Госпожа Робен совершенно изнемогла от усталости и нуждалась в покое. Так как лучшее место в лодке предоставили раненому, то самой госпоже Робен там прилечь было негде.

Решили разделиться на две партии: Робен с женой, Эдмондом, Эженом, Шарлем и Ломи должны были выйти на берег, взяв с собой Матаао, а Андрэ, Анри и Башелико оставались в лодке, чтобы смотреть за раненым. С ними — гусь.

Выбрав хорошее место, развели костер и устроили две хижины — одну на виду, другую в чаще, так что ее нельзя было видеть; поужинав, отправились спать в заднюю, так сказать, потайную хижину, а в первой хижине оставили висеть пустые гамаки.

Ломи остался возле костра, которому нарочно дал погаснуть; набрав несколько охапок сухих листьев и ветвей, он набил ими гамаки в первой хижине, чтобы можно было подумать, что в них спят, и, посмеиваясь, пришел в заднюю хижину.

— Все устроено, Ломи? — спросил его Робен.

— Все очень хорошо устроено, господин. Если злые люди придут туда, они попадут в западню.

— Хорошо, сын мой, теперь ступай спать. Первым буду дежурить я, меня сменит Шарль, потом будет дежурить Эдмонд, потом Эжен. Тебе дежурить придется в час ночи.

С лодки послышался крик совы. То крикнул Анри, сообщая таким образом, что на лодке все благополучно. Ломи откликнулся протяжным воем, затем все стихло.

Робинзоны заснули.

Одновременно со стороны реки послышалось громкое тревожное гоготанье. То кричал подаренный индианкой гусь. Затем грянули два выстрела.

Негр без колебаний выстрелил по муравьеду. Животное подпрыгнуло на месте, встало на задние ланы, бросилось прочь и скрылось в темноте.

Храбрый Матаао кинулся было следом, но Ломи позвал его назад легким свистом. Послушный пес сейчас же остановился.

Робинзоны вскочили, поспешно вооружились, спросонок, не говоря ни слова, и спокойно, хладнокровно заняли оборону.

Неподалеку раздался крик обезьяны-ревуна. Так всегда кричит эта обезьяна, когда чем-нибудь напугана.

— Это Анри, — тихо сказал Робен жене. — Не бойся, дорогая, все благополучно.

Затем он обратился к негру с вопросом:

— В кого ты стрелял, Ломи?

Негр в это время снова заряжал свое ружье.

— Я стрелял в муравьеда, — отвечал он, — за то, что он оказался слишком любопытен и обнюхивал хижину. Выстрелил я удачно. В муравьеда попал.

— Неужели правда тут был муравьед? В такой поздний час — это просто невероятно. Что ему тут было нужно?

— Не знаю, господин. Кроме муравьеда, я видел еще тень человека.

— Человека?

— Да, человека. И потом, я думаю, что этот муравьед — не муравьед вовсе.

— Я тоже думаю, что муравьед был не один.

Осторожность предписывала робинзонам не выходить из хижины ни под каким предлогом. Они так и сделали. Улегшись опять в свои гамаки, они попробовали заснуть, но это им не удалось. Никто из них за всю ночь не сомкнул глаз.

Но вот наконец мрак начал рассеиваться. Собака весело заворчала, махая хвостом.

— Что, знать, и у вас была тревога? — спросил вдруг веселый голос.

То был Анри, неожиданно пришедший в хижину. Подошел он так тихо, что только один Матаао заметил его приход.

Госпожа Робен обняла сына и поцеловала его с обычной нежностью.

— Ты не ранен, дитя мое? — спросила она.

— Нет, мамочка, успокойся, мне ничего не сделалось. Мои товарищи тоже целы и невредимы. Впрочем, вы, конечно, слышали мой сигнал?

— Да, слышали, — отвечал Робен. — Но скажи, пожалуйста, что у тебя там случилось?

— А я и сам не понял, что это. Я лежал себе в лодке возле господина Валлона и слегка дремал, как говорится, одним глазом. Вдруг закричал гусь — вы, вероятно, это слышали? Я поднялся и заметил, что наша лодка плывет по течению. Тогда я бросил якорь, и лодка остановилась. Тем временем Андрэ, тоже проснувшись, заметил плывшее поблизости мимо лодки какое-то длинное тело, которое он принял за каймана, и выстрелил в него. Кайман исчез. Могу сказать, что кайман этот показался мне подозрительным, и я думаю, что он не зубами перегрыз канат нашего якоря, а скорее перерубил его саблей.

— Так ты думаешь, что это был человек?

— Убежден в этом… А ведь наш гусь-то оказал нам большую услугу.

— Твой муравьед, Ломи, должно быть, одной породы с этим кайманом, — сказал Робен.

— Да, кстати, я только что собирался спросить, в кого у вас стреляли?

— В муравьеда, который убежал прочь наверняка с пулей в боку, если только нашему Ломи не изменила его обычная меткость.

— В этом можно будет убедиться: Матаао наведет нас на его след, — отвечал Анри. — Ищи, Матаао, ищи!.. Человек, человек!

Умная собака понюхала влажный утренний воздух, потом влажную землю и тихими шагами направилась к хижине, не лая и не визжа.

На земле разлилась широкая лужа крови. След раненого животного обозначали кровавые капли.

Собака побежала по этому следу в лес, за ней пошел Анри и через четверть часа вернулся, неся превосходную шкуру муравьеда, выделанную индейским способом. Шкура была вся в красных пятнах, и от нее сильно пахло свежей кровью.

— Возьми, Ломи, — сказал молодой человек, — эта шкура твоя по праву. В хвосте остался еще гибкий бамбуковый прут, приводивший его в движение. Человеку, носившему ее, хорошо досталось от тебя: я видел следы, доказывающие, что его понесли на руках. Если он не умер, то, во всяком случае, ему теперь плохо. Однако, друзья мои, мы избежали большой опасности.

Солнце тем временем уже давно успело взойти. Волны света обливали деревья; вдали сверкала река.

— Тревога! Тревога! — раздался вдруг голос Андрэ. — Лодка! Плывет лодка!

Робинзоны побежали к берегу.

По реке тихо плыла парусная лодка; в ней стоял и маневрировал парусом краснокожий индеец, очевидно, не желавший прятаться от чего бы то ни было.

У руля сидел белый или, во всяком случае, человек в европейском костюме.

Паровик бумажной лодки не разводили со вчерашнего дня.

Анри и Эдмонд взялись за весла и вместе с Шарлем и Андрэ погнались за лодкой.

— Будьте осторожны, дети! — сказал им Робен на прощанье.

Вместо ответа Шарль показал ему свою полуавтоматическую винтовку.

— Тут шесть зарядов, — сказал при этом юноша. — Это митральеза. С таким оружием бояться нечего. До свиданья!

Бумажная лодка быстро настигала лодку с индейцем. По-видимому, правивший ею индеец совершенно безмятежно прогуливался; по крайней мере, он не обращал ни малейшего внимания на погоню.

— Стой! — крикнул Анри, приближаясь. — Лодка, стой!

Краснокожий даже не обернулся.

— Вздую же я его сейчас! — вскричал старший из сыновей Робена, выведенный из терпения упрямством индейца. — А ведь это чуть ли не одна из лодок Гонде, — прибавил он. — Как ты думаешь, Шарль?

— Я могу утверждать, что ты совершенно верно угадал.

— В таком случае — на абордаж!

Лодки шли в это время борт о борт.

Анри и Шарль бросились на лодку индейца. Тот очнулся от своей неподвижности, выпрямился во весь рост и молча поглядел на молодых людей.

Если этот человек стремился во что бы то ни стало произвести эффект, то он вполне достиг цели.

Вообразите себе мрачное, зловещее лицо, сплошь раскрашенное индейскими татуировочными красками. На груди его нарисована широко раскрытая пасть аймары, а на животе — огромный цветок Victoria Regia, переданный с неподражаемой точностью.

— Наверное, это один из наших воров. Что касается эмблем, изображенных у него на теле, то мы заставим его объяснить их. По правде говоря, я буду очень рад узнать наконец, что все это значит.

Анри тяжело опустил руку на плечо индейца и сказал ему по-креольски:

— Вот что, парень, нам нужно будет посчитаться с тобой. Ступай-ка с нами на берег. Там мы решим, что с тобой делать.

Индеец даже бровью не повел. Он только открыл широкий рот, усаженный длинными острыми зубами, и произнес с необычайно важным видом фразу, которая совершенно ошеломила молодых людей.

— Я английский подданный! — сказал индеец, коверкая французские слова на совершенно английский лад. — Я вам приказываю оставить меня в покое. Я хочу беспрепятственно продолжать свое плаванье.

Индейцы под начальством капитана Вемпи принадлежали к племени галиби и вследствие частых общений с сен-лоранскими французами и альбинскими голландцами были до некоторой степени цивилизованы. Хотя они и вели бродячую жизнь, сохраняя обычаи предков, однако общение с белыми несколько облагородило их.

Обыкновенно эти индейцы живут на берегу Марони в какой-нибудь деревеньке, выстроенной добротно и состоящей из тридцати-сорока хижин.

Религия индейцев-галиби довольно груба. Они верят в беспрестанную борьбу злого начала с добрым и стараются задобрить злого духа и ублажить доброго. Все усилия миссионеров обратить их в христианство до сих пор не приводили ни к чему. Собственно говоря, галиби не отказываются креститься и даже готовы совершать этот обряд по нескольку раз, носят иногда христианские имена, но в сущности остаются теми же язычниками и ни за что не хотят отказаться от прежних верований и обрядов.

Беседа мистера Брауна с капитаном Вемпи тянулась бы совсем вяло, если б ее не подогревали частые прикосновения к бутылке с водкой. Индеец коверкал французский язык по-креольски, а мистер Браун по-английски; друг друга они понимали с трудом, но все-таки понимали, подкрепляя свои объяснения жестами. Впрочем, капитан Вемпи, благодаря своему общению с голландцами, подцепил несколько английских слов и такие, например, как джин, гинея, фунт стерлингов, шиллинг — знал в совершенстве. Мистер Браун говорил о лодке и об «нэвигейшн», капитан Вемпи — о флоринах и гинеях. Разумеется, было полное основание надеяться, что они придут к соглашению.

Тем временем миссис Браун и обе мисс беседовали с индейскими дамами, причем разговор тоже не обходился без помощи жестов.

Вдруг мисс Люси почувствовала сильнейший зуд в ступне правой ноги. Зуд был до того несносен, что молодая девушка ушла в хижину, куда за ней из любопытства последовала одна из индианок. Мисс Люси сняла башмак и заметила у себя на ноге небольшое красное пятнышко и припухлость.

Несмотря на присутствие любопытной индианки, молодая девушка стала чесать себе это место, но та кротко сказала ей:

— Это у вас подкожная блоха. Не надо чесать, от этого будет хуже. Я вам сейчас помогу.

Мисс Люси поняла кое-как слова индианки и протянула ей ногу.

— Вот так, — сказала дикарка. — Мне это знакомо. Я вас вылечу.

Взяв булавку, она обвела кончиком ее вокруг пятнышка, и кожица на пятнышке отделилась, приподнялась кверху. Мисс Люси почти не почувствовала никакой боли. Затем индианка легко и ловко вытащила из-под кожицы маленькое белое насекомое.

— Вот и все. Никогда не надо ходить босиком. В ноги белых людей эта злая блоха забирается очень часто.

Мисс Люси, радуясь своему исцелению, хотела поблагодарить дикарку и вдруг остановилась в изумлении, видя, что та прячет булавку в рот, словно желая проглотить ее.

Впрочем, молодая девушка скоро поняла, в чем дело, увидев, что булавка прошла сквозь нижнюю губу индианки и заняла место рядом с несколькими другими такими же булавками, из которых на подбородке у дикарки образовывалась как бы маленькая эспаньолка.

Здесь мы сделаем небольшое отступление, чтобы поговорить немного о подкожной блохе.

Это насекомое гораздо меньше, но зато и гораздо несноснее обыкновенной блохи. Оно встречается на Антильских островах и в Южной Америке; живет в песке, в пыли, особенно же в покинутых хижинах. Эта блоха очень быстро проникает под кожу и совсем без боли, но потом, напившись подкожной жидкости и крови, разбухает и становится величиной с горошину, производя в теле нестерпимый зуд. Если подкожную блоху вовремя не извлечь из тела, то место, где она сидит, начнет болеть, и тогда может понадобиться даже операция — например, ампутация пальца или иссечение более или менее значительного куска тела.

Подкожная блоха весьма часто нападает на негров и краснокожих, и они научились очень ловко извлекать ее. Это поручается обыкновенно женщинам, вот почему они носят всегда при себе булавки, которые очень оригинальным способом втыкают вместо подушечки себе в нижнюю губу.

Тем временем между мистером Брауном и капитаном Вемпи продолжались переговоры. Последний напился, как говорится, в лоскуты, но все-таки начал делать приготовления к отъезду на рыбную ловлю, в десятый раз повторяя мистеру Брауну обещание скоро вернуться и отвезти его в лодке куда надо. Но англичанин был упрям, как осел, и требовал, чтобы индеец вез его немедленно.

— Я хочу сейчас, — говорил мистер Браун. — Слышите, сейчас! Я дам вам много гиней… Я выпишу вам чек на Суринамский банк.

Ничто не помогало. Индеец тоже стоял на своем, и если бы мистер Браун не перестал надоедать ему, кончилось бы тем, что тот, пожалуй, и совсем не вернулся бы к нему с рыбной ловли.

Галиби уехали, а мистер Браун злился и бесновался.

На вторую ночь, под утро, мистер Браун размечтался у потухающего костра. Вдруг невдалеке послышался плеск весел. Мистер Браун вскочил и крикнул во всю мочь, подзывая к себе плывущих. Плеск весел разом прекратился; в темноте послышалось чье-то ругательство. Захрустели ветви. Костер погас по неизвестной причине. Стало совсем темно.

Мистер Браун хотел протестовать против такого нарушения неприкосновенности его домашнего очага, но не имел времени: его скрутили, заткнули рот и грубо бросили в лодку, которая быстро поплыла по реке.

— Ничего, это все-таки плавание, — утешал себя мистер Браун, нисколько не думая о жене и детях.

— Вы просто плут. Я сделаю все, чтобы вас повесили со всем вашим семейством, когда броненосец ее величества нашей королевы придет бомбардировать эту подлую страну.

Инженер от души расхохотался и, пожав плечами, повернулся к чудаку спиной.

Зато Анри страшно рассердился и, подойдя к англичанину, положил ему на плечо свою тяжелую руку.

— Мистер Браун из Шеффилда, — сказал он, слегка побледнев, — советую вам, нет, даже приказываю, выбирать хорошенько слова и выражения. Если вам удалось злоупотребить силой по отношению к этому человеку (он указал на Гонде), то знайте, что и у нас хватит сил, чтобы употребить по отношению к вам точно такие же аргументы. А для того, чтобы вы не прикрывались незнанием французского языка, выражаю вам свое требование на английском.

— Оставь его, Анри, — тихо остановил сына Робен, — оставь его: ведь он почти сумасшедший. В конце концов, у него украли всё его состояние, и тут есть отчего прийти в расстройство… Мистер Браун, вы — наш гость. Ваша личность для нас священна. Мы позаботимся обо всех ваших нуждах.

— Скотина! — пробормотал Гонде. — Он жалеет о деньгах, а даже не подумал о жене и двух дочерях, оставшихся в руках у разбойников.

Лодка, тащившая на буксире пирогу Гонде, причалила в это время к берегу. Госпожа Робен услыхала последние слова, произнесенные бывшим каторжником. Сердце у нее сжалось. Она едва обратила внимание на привезенного чудака.

— У разбойников! — вскричала она. — Дама и две молодые девушки в руках разбойников! О, мой друг! О, мои дети! Освободим же, выручим их поскорее.

— Я сам только сейчас об этом узнал, — отвечал Робен. — Надо будет спросить Гонде, что случилось, и мы отправимся выручать пленниц.

— Бедная женщина!.. Бедные молодые девушки!.. Вот ужасное положение.

Робинзоны расположились слушать рассказ Гонде.

— Это было через сутки после того, как от меня уехал месье Шарль, и спустя двенадцать часов после вашей встречи со мной. Я заметил, что в реке вода быстро поднимается, хотя в атмосфере не было заметно никаких соответствующих признаков. Перед началом наводнения слышен был взрыв… Вы помните это, мистер Робен?

— Помню, взрыв действительно был за несколько минут до наводнения. Мы его слышали и никак не могли себе объяснить, что это такое.

— Наводнение совершенно испортило наш прииск, — заметил Шарль, — разработка его теперь на долгое время сделалась невозможной. Я даже боюсь, что большая часть людей, работавших на нем, погибла от пожара и наводнения.

— Мы сидели на правом берегу и обедали. Лодки наши были крепко привязаны к берегу. В каждой я для пущей безопасности оставил по одному человеку. Вдруг показалась на реке европейская лодка. В ней сидели восемь человек, на корме развевался французский флаг. Гребли четыре негра. Под шатром сидел офицер в мундире морской пехоты и с ним — двое солдат. Восьмой пассажир, краснокожий, был в какой-то старой сорочке и старой шляпе.

— Да это офицер сен-лоранского гарнизона! — сказал я сам себе. — Должно быть, он послан для производства гидрографических работ.

Лодка причалила около нас. Я узнал ее тотчас. Это была одна из лодок нашего острога.

Офицер подошел к нам. Он был в капитанском чине и на вид был лет сорока пяти. Не без удивления я заметил, что он и его спутники вооружены с ног до головы и гораздо больше, чем это полагается по форме.

Я встал и учтиво поклонился офицеру, который притронулся к своей белой фуражке.

— У вас документы в порядке? — грубо спросил он меня. — Проходное свидетельство где? Покажите мне.

Я достал из кармана бумагу и подал офицеру. Он пробежал ее глазами и спросил меня:

— Вас зовут Гонде?

— Точно так, капитан.

— Вы освобожденный каторжник, занимающийся лодочным извозом между Сен-Лораном и Верхним Марони?

— Да, капитан, и, смею прибавить, занимаюсь честно.

— Честно… Ну, мы это увидим. Во всяком случае, администрация за вами следит. Ваша деятельность очень подозрительна. Вы провозите беспошлинно золото, обманывая казну на восемь процентов.

— Клянусь вам, капитан…

— Ну, да что об этом рассуждать… Что там у вас в лодке?

— Разные товары из Европы: провизия, инструменты… для одного прииска.

— Товары из Европы?.. Покажите-ка мне свой груз.

Мне оставалось только повиноваться, что я и сделал.

Офицер прочел ваше имя на одном из тюков и спросил:

— Робен?.. Это еще что за штука такая?

— Нахал! — в один голос вскричали все робинзоны.

— Это его собственные слова, он так сказал. Продолжая осмотр, он спросил меня:

— Это инструменты из Англии. За них полагается ввозная пошлина. Она внесена?

— Думаю, что внесена, потому что груз доставлен сюда на французском корабле.

— Ну, а я в этом сомневаюсь. Где хозяин груза?

— Он в лесу и вернется завтра.

— Вот что, мой милый, вы играете свою роль очень дурно. Но со мной бесполезно продолжать эту комедию. Арестовываю вас, а также и ваш груз.

— Да он не имел никакого права это делать! — вскричал с негодованием Робен. — Наверное, это не офицер нашей армии, а просто какой-нибудь мошенник, переодетый офицером и одевший своих сообщников солдатами.

— У меня мелькнула мысль — отказать ему в повиновении, хотя мы, освобожденные каторжники, поставлены под постоянный надзор властей и находимся от них в полной зависимости. Но я не успел хорошенько даже обдумать этого дела, как офицер приставил к моей груди револьвер и крикнул своим. Те подбежали, связали нас всех и меня в том числе. Тут возникло одно мелкое обстоятельство, заставившее меня призадуматься. Моя собака хотела меня защитить, кинулась на офицера и укусила его за руку, разорвав при этом рукав его мундира. Собаку пристрелили, но, пока офицер перевязывал укушенную руку, я заметил у него на руке клеймо вроде острожного.

— Что я вам говорил! — вскричал Робен. — Так и есть, это просто мошенник, а не офицер.

— Я и сам так думал, тем более что он, видимо, как-то не совсем ловко чувствовал себя в мундире. Но что поделаешь?.. Меня связали и бросили в лодку; при падении я сильно ушибся о какой-то ящик и лишился чувств.

Когда я пришел в себя, была ночь. Я лежал связанный на спине и не мог пошевельнуться. Лодка плыла быстро и, насколько я мог об этом судить, приближалась к берегу. Берег был близко: я видел ветви деревьев. Затем движение прекратилось — сделана была остановка на ночь. Утром мы поплыли опять.

— Не ездили ли воры тем временем прятать куда-нибудь украденный груз? — спросил Робен. — Как вы думаете, Гонде?

— Это очень возможно, мистер Робен. Во всяком случае, дело было обделано чисто. Уверяю вас, что я ничего бы не заподозрил, если б не случайная прореха на рукаве самозваного капитана. Я преспокойно поверил бы, что ваши вещи запрещены законной властью. Но вот ночью этот человек куда-то скрылся, а равно и его спутники.

— Что вы говорите?

— Одну правду, мистер Робен. Проснувшись поутру, я увидел около себя толпу краснокожих довольно свирепого вида. Таких я, сколько помню, никогда прежде не видел. Их было человек десять. Моих людей со мной не было, вместо них в моей лодке сидели две молодые девушки, одна дама и европеец, которого молодые девушки называли своим отцом. Я думал, что схожу с ума, потому что ровно ничего не понимал. Индейцы обращались с европейцами хорошо, хотя сам белый страшно ругался. Тут я опять впал в забытье и не помню, что было дальше в этот день и в следующую ночь. Когда я проснулся, ни дамы, ни молодых девушек не было. Европеец стоял, привязанный к дереву, а вождь краснокожих, старый, жуткого вида дикарь, разрисовал его татуировкой, которую вы уже видели на европейце сами.

Затем нас обоих посадили в лодку и отпустили. Я хотел разыскать вас, но мой грубый спутник пустил в дело кулаки и заставил меня плыть с ним в другую сторону. Вышло, однако, так счастливо, что я встретился с вами… Вот все, что я знаю, мистер Робен.

Робинзоны призадумались. Рассказ был действительно странный, и из него трудно было сделать какой-нибудь определенный вывод. Надо было, однако, во что бы то ни стало раскрыть всю эту тайну.

Робен не успел ответить.

Гонде, вошедший в хижину позади всех, вдруг кинулся на пастора с поднятым тесаком.

— Это он! Это сам бандит! Он такой же священник, как и капитан! Ко мне!.. Ловите его, держите!

Быстрым движением лжепастор оттолкнул занесенный над ним тесак, как кошка, прошмыгнул под гамаком, выбежал из хижины и пустился наутек, прежде чем робинзоны успели опомниться.

— Стойте! Не нужно гнаться за ним! — сказал Робен. — Он, вероятно, не один, и потому можно наткнуться на засаду.

Но Гонде был вне себя и ничего не слышал. Он уже бросился за бандитом, взяв с собой Матаао, торопливый лай которого доносился издалека.

Отсутствие Гонде продолжалось около получаса.

Все уже начинали тревожиться за него, как вдруг он показался в хижине с исцарапанным лицом и руками, но веселый.

— Негодяй, я узнал его по голосу, — говорил он, задыхаясь. — Он загримировался под старика-пастора, но я все-таки его узнал. Нате вам, — продолжал он, бросая под ноги Робену черную рясу, которую бандит скинул с себя, чтобы легче было бежать. — Что, разве не моя правда? Разве это не самозваный пастор?.. Он от меня удрал, но нет худа без добра: шагах в пятидесяти отсюда я сделал великолепную находку.

Несмотря на превосходное чутье Матаао, Гонде скоро понял, что погоня за беглецом не только бесполезна, но даже опасна, и решил ее прекратить. Собаку он позвал назад и пошел домой, унося с собой в виде трофея рясу, сброшенную во время бегства лжепастором. Шел назад он медленно, понурившись; собака шла в трех шагах впереди, усиленно нюхая на ходу землю.

Вдруг он увидел торчащий из земли кончик воткнутого в нее плотного деревянистого листа пальмы-макупи. Менее опытный человек не обратил бы на это обстоятельство никакого внимания, но Гонде пристально поглядел на лист и заметил, что выступающая из земли его часть срезана в виде веретена.

Убедившись, что края листа не смазаны никаким ядом, Гонде вытащил его из земли. Лист был помят, но еще свеж и зелен.

— Он зарыт тут недавно, — сказал про себя Гонде. — Тут, наверное, еще что-нибудь есть. Надо покопаться.

Матаао, заметив, что его господин роет тесаком землю, тоже принялся рыть ее лапами. Собака делала свое дело так старательно, что через некоторое время отрыла целый слой зеленых листьев площадью в квадратный метр.

— А! Вот как! — продолжал Гонде. — Что бы тут такое могло быть?.. Ищи, Матаао, ищи! Ищи, хорошая моя собачка!

Ободренный голосом хозяина, Матаао еще усерднее принялся рыть и почти весь ушел в слой набросанных листьев. Гонде услышал, что когти собаки царапают о что-то твердое.

— Сюда, Матаао! Сюда! — ласково позвал он собаку.

Собака выскочила из ямы и остановилась, вытянув морду.

— Что же это значит? — пробормотал Гонде.

Вся эта история интересовала его все больше и больше.

Он наклонился и ткнул в яму тесаком. Тесак наткнулся на что-то твердое; раздался металлический звук.

Гонде вздрогнул всем телом и принялся с ожесточением рыться в земле, потом подошел, задыхаясь, к собаке и сказал ей:

— Оставайся здесь, Матаао! Жди меня тут, собачка!

Умная собака тихо повиляла хвостом, как бы желая сказать: «Понимаю!», и осталась на месте неподвижная, как статуя.

Все это продолжалось не более получаса. Скоро Гонде уже был у своих, которые ожидали его с нетерпением. Он прибежал, запыхавшись, не помня себя от радости.

— Да, — говорил он, — я нашел, нашел!.. Вот вы будете рады!.. Господи, как я счастлив, что мне удалось найти!

— Ну, Гонде, расскажите же толком, что случилось, — ласково обратился к нему Робен. — Что вы там нашли?

— Ах, мистер Робен, идемте же! Идите скорее… Вы много повидали в своей жизни, но я уверен, вам не случалось видеть ничего подобного.

— А что такое?

— Вы наверняка никогда не видели, чтобы собака делала стойку перед паровой машиной.

— Что вы говорите?…

— Вы, может быть, думаете, что я сошел с ума? Нисколько. Я видел, я трогал… Спрятано мастерски. Блестит, как серебро. Идемте!.. Скорее!..

Робен, Шарль и Андрэ побежали за Гонде. Любопытство их было сильно задето.

Оказалось, что Гонде действительно не сошел с ума. В пятидесяти метрах от ямы возвышалась груда каких-то обломков, над которой неподвижно стоял Матаао. Сквозь листву деревьев проникали солнечные лучи, и под ними ярко блестели стальные части превосходной паровой машины.

— Наш паровик! — вскричали обрадованные Шарль и Андрэ.

— Спасибо, Гонде, — с волнением сказал Робен. — Вы оказали большую услугу колонии.

— Это еще не все, тут и другие инструменты… Они расположены вокруг паровика… Потом еще что-то такое… очень тяжелое…

— Ну, значит, теперь нам вновь можно разрабатывать прииск, — сказал Шарль. — Что будем делать дальше?

— Очень даже понятно — что. Вытащим наши вещи, соберем их, упакуем и отвезем домой. На этот раз уж их у нас не отнимут, спрячем мы их хорошо. Не правда ли, Гонде?

— О да, мистер Робен! Сверххитёр должен быть тот, кто теперь их у нас отнимет.

— Интересно, — сказал Анри, — каким образом воры перенесли сюда вещи?

— Могут ли хороших воров затруднить такие пустяки?

— Их, вероятно, было больше, чем нас.

— А у нас разве нет капитана Вемпи с его воинами? За умеренное вознаграждение они, конечно, не откажутся нам помочь.

— Это даже и не нужно, — возразил Шарль. — Мы с Андрэ, покупая машины, просили разобрать их и уложить так, чтобы каждая отдельная часть весила не более тридцати килограммов.

— Ты очень хорошо сделал, потому что дорог и вьючного скота у нас нет, следовательно, нам пришлось бы тащить все самим, на своих собственных плечах.

— А теперь мы тоже понесем все сами, но только при более благоприятных условиях. Чтобы перетащить наши машины и инструменты в разобранном виде, достаточно шестерых сильных человек.

— Так скорее за работу! — заключил Анри, указывая на свои крепкие мускулы. — Ты молодец, Шарль, — обо всем подумал и позаботился.

Оставим пока робинзонов за работой и заглянем в хижину, обитатели которой несколько успокоились после возвращения Гонде из погони за переодетым мошенником, которого все приняли сначала за настоящего пастора-миссионера.

Индейцы были первое время сильно смущены и даже скандально возбуждены, но потом скоро успокоились со свойственным их расе легкомыслием.

Молодые мисс, огорченные потерей отца и болезнью матери, горько плакали в объятиях госпожи Робен.

Бедняжки с ужасом следили за страшной переменой, происходившей с лицом больной. Глаза миссис Браун потухли, сделались совсем мутные; рот болезненно кривился, и из него вылетали хриплые стоны. Бледное восковое лицо было покрыто потом.

Тщетно госпожа Робен старалась ободрить молодых девушек, они были безутешны. Бесполезны были все ее утешения, ее нежные ласки, ее кроткие увещания не отчаиваться и надеяться.

— Нет, я знаю, она не выживет! Она умрет! — рыдала мисс Люси. — Бедная мама!

— Сударыня! — умоляла Мэри. — Спасите ее!.. Ради бога!.. Помогите!..

— Бедные дети!.. Надейтесь! Мы испробуем все, чему научил нас опыт, что может сделать добрая воля и желание помочь ближнему. Надо подождать, пока кончится приступ.

— Но она тем временем умрет!

— Посмотрите: она совсем похолодела.

— Боже мой!.. Она нас не узнает.

— Она бредит… бормочет что-то бессвязное…

— Мама! Это я, я… Мы обе тут, с тобой.

— Надейтесь, дети, надейтесь. Через час приступ пройдет, и мы дадим ей хинина.

— О, сударыня, зачем же ждать?

— Нельзя не ждать, — с ласковой твердостью возразила госпожа Робен. — Хинин, если принять его во время приступа, сделает еще хуже; опасность для вашей бедной мамы увеличится.

— А теперь опасность разве не велика? — в один голос спросили обе мисс.

Для них мелькнул луч надежды.

— Нет, ваша мама скоро выздоровеет, если нам удастся предотвратить возвращение приступа или хотя бы ослабить лихорадку.

— О, сударыня, как вы добры и как мы вас за это любим! — вскричали молодые девушки, улыбаясь сквозь слезы.

— Я жена и мать… у меня у самой дети, — отвечала госпожа Робен. — Ломи, чего ты? — обратилась она к молодому негру, видя, что тот с неуклюжей почтительностью подносит ей пузырек с какой-то светлой жидкостью вроде воды.

— Маленькая индианка дала мне этот пузырек, — отвечал негр, — чтобы вылечить больную даму. У нее солнечный удар.

— У нее вовсе не солнечный удар, а лихорадка.

— А я думаю, что солнечный удар, и все краснокожие люди так думают.

— Что он говорит, сударыня?

— Этот добрый негр полагает, что у вашей мамы солнечный удар, и предлагает лекарство, которое употребляют в таких случаях дикари. Он просит меня непременно полечить этим лекарством больную.

— О, пожалуйста! — вскричали обе мисс. — Мы вас тоже об этом просим… Ведь это лекарство не вредное?

— Не вредное-то оно не вредное, но пользы от него никакой. Ну, да ничего. Сделаю по-вашему. Давай сюда твой пузырек, Ломи.

Негр подал госпоже Робен пузырек, в котором налита была вода с зернами кукурузы и с серебряным кольцом. Дикари верят, что вода, настоянная на кукурузе и серебряном кольце, помогает от солнечного удара.

Больше всего у миссис Браун болела, по-видимому, голова: она то и дело механически подносила руку ко лбу.

Госпожа Робен тихо наклонила пузырек и затем опрокинула его весь, прислонив отверстием горлышка к голове больной. Сделав это, она спокойно стала ждать результата.

Молодые девушки с удивлением глядели на странное лечение.

Вода в пузырьке начала согреваться. Зернышки кукурузы стали вертеться, точно горох в горшке с кипящей водой. Затем на воде появились пузырьки: очевидно, она закипала.

Индейцы и негры столпились в кружок и с нескрываемым удовольствием глядели на процедуру.

Так прошло полчаса. Сам ли собой прошел приступ, как предсказывала госпожа Робен, или действительно странное лекарство помогло, но только дыхание больной стало легче, бред прекратился, ее лицо слегка порозовело, и она заснула.

Молодые девушки не верили глазам. Удивленные и обрадованные, они кинулись на шею госпоже Робен, заливаясь слезами счастья.

— Ну что? Ну что? — бормотал Ломи, радостно ворочая своими огромными фарфоровыми глазами. — Больная дама вылечилась от солнечного удара, вылечилась…

— Что он говорит? — спросила Люси.

— Он говорит, что у вашей мамы был солнечный удар и что я ее вылечила.

— Я верю в это… Мы обе в это верим… А вы разве не разделяете этого мнения, сударыня? Посмотрите, насколько сделалось лучше нашей маме, как она теперь спокойно спит и как ровно дышит.

— У меня, милые детки, на этот счет свое собственное мнение, — отвечала госпожа Робен. — Это средство употребляют в Гвиане решительно все — и негры, и индейцы, и креолы. В каждой хижине непременно хранится запасной пузырек с водой, в которую положено тринадцать зерен кукурузы и серебряное колечко. Употребление, как вы сами видели, очень простое… Как объяснить, что вода закипает, я совершенно не знаю. Предполагают, что вода закипает только в том случае, если болезнь происходит действительно от солнечного удара, и притом полученного только от экваториального солнца. Больше я ничего вам объяснить не могу. Мой муж знает все эти вещи лучше меня, но и он до сих пор не мог найти надлежащего объяснения.

— О, сударыня, для нас решительно все равно, какая бы ни была причина; средство, во всяком случае, существует, и мы безусловно верим в него. Может быть, это предрассудок, но, во всяком случае, предрассудок утешительный. Мы так счастливы, что маме лучше, и решительно приписываем улучшение ее здоровья вашему лекарству.

— Я также очень рада, что так случилось, — отвечала госпожа Робен. — Пусть ваша мама выспится, а когда она проснется, мы дадим ей настоящего лекарства, которое излечивает самую злую лихорадку: дадим ей хинина.

Может быть, эта дружеская беседа продолжалась бы еще, но неожиданно ее прервал страшнейший шум.

Вбежали индейцы капитана Вемпи и с ним сам капитан. Он отчаянно махал руками и что-то быстро говорил, торопя своих людей скорее садиться в лодки и отчаливать от берега. Госпожа Робен удивилась, а молодые англичанки даже несколько испугались.

— Послушай, Вемпи, я дам тебе водки… пороху… подарю ружье. Вели своим людям поработать немного.

Обещание ружья на минуту соблазнило лентяя. Он призадумался, но потом опять впал в прежнее упрямство.

— Нет, mouche, я не могу. Прощай, mouche. Прощай, madame. Мы уезжаем.

Капитан Вемпи вскочил в лодку, и флотилия удалилась под равномерный плеск весел.

Робен вернулся в хижину, отчасти раздосадованный, отчасти рассмешенный.

— Леность этого оболтуса положительно неисправима, — сказал он. — Выхода нет, придется все делать самим. На это понадобится часа два. Сегодня вечером мы непременно должны вернуться домой, потому что наши больные требуют тщательного ухода. Миссис Браун нуждается в более чистом и здоровом воздухе, чем здесь, что же касается господина Валлона, то хоть он и крепок здоровьем, но при его ране ему тоже нужен покой. Если он заболеет лихорадкой, это для него смертельно.

Итак, робинзоны своими силами принялись переносить в лодки машины и инструменты. Всех способных к работе было девять человек, и через несколько часов они справились с трудной работой. Весь материал был благополучно погружен на лодки, и Робен собирался уже дать сигнал к отплытию.

Валлона и миссис Браун осторожно уложили под полотняным навесом, устроенным на корме лодки; госпожа Робен и молодые девушки сели около них.

Робинзоны тоже собирались садиться, как вдруг к берегу причалила небольшая пирога, которой до этого времени никто не заметил на реке. Она приплыла с другого берега.

В лодке сидела та самая индианка, у которой Шарль вылечил ребенка, укушенного змеей.

Молодая женщина приехала с двумя детьми — со старшим, выздоровевшим, мальчиком и с новорожденным малюткой.

Она устремила на белых людей взгляд своих черных глаз, отуманенных слезами, и печально улыбнулась, узнав Шарля.

С ребенком на руках подошла она к молодому человеку и сказала:

— Сегодня утром они убили его отца. У меня нет ни хижины, ни рыбы, ни маниока. Молодой белый человек очень добр. Он не позволил краснокожему ребенку умереть от укуса змеи. Не согласится ли он накормить детей женщины, оплакивающей своего убитого мужа?

Тронутый Шарль взял у индианки дитя и передал его госпоже Робен.

— Поди же сюда, дочь моя, — пригласила индианку госпожа Робен, указывая ей в лодке место рядом с собой.

Та покачала головой и посадила в лодку своего старшего сына.

— Вы не хотите ехать со мной? — удивилась госпожа Робен.

— Нет, хочу, но это потом, а теперь я должна исполнить свой долг, — отвечала индианка. — Я должна проводить в лес белых людей, у которых такие сильные руки и такое доброе сердце. Пусть белые люди идут за мной, я покажу им место, где спрятаны их вещи, а потом отомщу за убийство моего мужа.

В третий раз покинули робинзоны голландский берег, переплыли через Марони и вернулись на французскую территорию.

Индианка сказала правду.

Весь остальной груз робинзонов, не найденный в первый раз, находился там, в непролазной чаще. Не пропало ни одного ящика.

Отвезти все за один раз на плантацию было невозможно, поэтому робинзоны три раза возвращались за вещами и через неделю усиленной работы благополучно доставили домой все, что было у них украдено ворами.

Теперь они могли смело и решительно приняться за обработку дикой, но плодородной, богатой гвианской почвы.

Три месяца прошло с тех пор, как гвианские робинзоны после стольких треволнений наконец обрели свои инструменты и машины.

Число робинзонов увеличилось. Мисс Люси и мисс Мэри осиротели и вступили в их семью.

Бедная миссис Браун не вынесла стольких нравственных потрясений и такого утомления; она умерла при новом приступе пагубной лихорадки, от которой не мог ее спасти даже преданный, самоотверженный уход.

Больная лежала большую часть времени в беспамятстве, но перед смертью пришла ненадолго в себя, взяла госпожу Робен за руку и взглядом, полным выразительной мольбы, указала на своих дочерей.

— Они будут моими дочерьми, — прошептала госпожа Робен на ухо умирающей.

Больная услышала это обещание, и лицо ее прояснилось. Последние минуты ее были облегчены. Она тихо скончалась, устремив на дочерей взгляд, полный любви и сожаления.

С этой роковой минуты госпожа Робен ни разу не уклонилась от своей задачи. Люси и Мэри заняли в ее сердце такое место, как если б они были ее собственными дочерьми; для этой доброй, любящей женщины не составило никакого труда пригреть своей любовью несчастных сирот: ее сердце было создано для такой любви, это было его потребностью.

Молодые робинзоны чрезвычайно радовались этому новому прибавлению семейства и полюбили обеих сестер преданной любовью, близкой к обожанию. Андрэ, оба молодые бони, старик Ангоссо и добрая Агеда смотрели на них, как на богинь.

О мистере Брауне все это время не было никаких известий, хотя робинзоны усердно разыскивали несчастного маньяка и везде, где могли, наводили о нем справки. Собственно, его личностью робинзоны интересовались очень мало, так как не симпатизировали ему нисколько, но он был отцом молодых мисс, и этого было достаточно для того, чтобы робинзоны приняли в нем самое горячее участие.

Гонде тоже сделался робинзоном.

Бедняга искупил свои былые заблуждения и ошибки двадцатилетним раскаянием и трудом; робинзоны смотрели на него, как на человека честного, безупречного, и Робен сделал его своим управляющим. Его познания в сельском хозяйстве оказали колонии большие услуги.

Управитель Валлон выздоровел и сделался по-прежнему крепок и силен. Не утратил он и своего прежнего гордого вида.

Это был человек образованный, знающий, трудолюбивый и во всех отношениях достойный и порядочный. В колонии его любили и уважали. Он попросил принять его в число робинзонов, и Робен, разумеется, с удовольствием исполнил его желание.

Такого человека приятно было иметь своим сотрудником и товарищем.

Что касается прииска «Удача», то Валлон добросовестно сознался в своей географической и топографической ошибке. Он признал, что прииск не может ему принадлежать, и дал об этом извещение своим компаньонам.

Ошибка Валлона в связи с катастрофой, случившейся на прииске, принесла бы им непоправимые беды, если бы Робен не возместил щедрой рукой те суммы, которые были потрачены ими на неудавшуюся эксплуатацию прииска.

Валлон опять сделался управляющим прииска «Удача». Должность его была очень хлопотливая, но он вышел с честью из всех затруднений. На прииск совершено было несколько весьма успешных экспедиций.

От имени новых владельцев было нанято с полсотни рабочих, уцелевших от гибели во время катастрофы. Их снабдили в изобилии провиантом, и вот уже два месяца, как они работали над приведением прииска в должный порядок.

Хижины были отстроены заново, почву расчистили, срубленные деревья сожгли.

Все было готово для принятия сотни-другой рабочих, которых со дня на день ожидали из Кайенны.

Склады и магазины были заполнены, и Мариус вновь вступил в должность их смотрителя.

Неустрашимый, энергичный глава колонии робинзонов собирался пожать плоды своего двадцатилетнего упорного труда.

В колонии царствовали изобилие, порядок. Ожидаемые рабочие могли найти здесь все необходимое для вполне благополучной жизни, и не только необходимое, но даже избыток. Прекрасно обработанные поля были засеяны всевозможными злаками и дожидались только жнецов; там работали индийские кули, считающиеся вообще — и не без достаточного основания — лучшими полевыми рабочими.

Стада колонии хорошо охранялись, и хищные звери вынуждены были держаться от них на почтительном расстоянии, потому что при малейшей попытке приблизиться к стаду храбрые индейцы-галиби пускали в них свои меткие стрелы.

Во всем чувствовалась опытная, твердая рука заботливого хозяина.

Однако Робен не был абсолютно спокоен. Его тревожила судьба дальнейшей разработки золота; воспоминания о таинственных событиях на прииске внушали ему некоторое беспокойство.

Куда девались эти таинственные враги? Совсем ли они отказались от дальнейших попыток вредить прииску или успокоились лишь на время, чтобы собраться с силами?

Кто их вождь, этот странный человек, так хорошо владеющий искусством переодевания?

Во всех каверзах неизвестных злоумышленников чувствовалось руководство человека образованного и ловкого, хотя притом развращенного до мозга костей и не брезгующего никакими средствами для достижения цели, которая, разумеется, была корыстной, — и только.

Во всяком случае, Робен, наученный опытом прошлого, решил постоянно держаться настороже, чтобы не быть застигнутым врасплох, и своевременно принять энергичные меры для противодействия таинственным врагам, если те захотят повторить свои злодеяния.

Через три дня робинзоны уже предполагали приступить к работам по добыче золота, не прекращая, конечно, и шедших полным ходом работ по обработке земли.

Прежде чем подробно описывать, каким образом робинзоны добывали золото, сделаем небольшое отступление, чтобы вкратце познакомить читателя с теми способами, которые вообще использовались в Гвиане при эксплуатации золотых приисков.

Проследим в общих чертах за золотопромышленником с того момента, как он, разложив перед собой карту Гвианы, отыскивает в бассейне той или иной реки удобное, по его мнению, место для прииска.

Выбрав такое место, он отправляется в бюро центрального управления колонии и добивается концессии на выбранное место. Если место еще никем не занято, то она выдается беспрепятственно, и концессионер получает право эксплуатировать прииск, огражденное законом от сторонних посягательств, о чем извещается в официальной местной газете.

Перед отправкой на изыскание, концессионер прииска нанимает рабочих негров или индусов, которые немедленно отправляются с ним на прииск.

Он выбирает по возможности молодых, здоровых и сильных. Бывает их самое меньшее — шесть человек, а жалованье — самое меньшее — пять франков в день, на хозяйских харчах. Срок найма назначается обычно на полгода.

Рабочим выдается в задаток каждому по 100 или по 150 франков. Этот задаток они проматывают всегда очень быстро, почти тотчас же после получения.

Куда его тратят — понятно само собой — пропивают по кабакам.

Собрав все необходимое для прокорма рабочих, золотопромышленник отправляется на прииск.

Он сам следит за погрузкой своей поклажи на пароход «Dieu-Merci», три раза в месяц совершающий рейсы по Марони с остановками в Синнамаре и Мане. Нанятые рабочие собираются нехотя, по одному; их едва не приходится насильно тащить за уши.

Но вот наконец все собрались на палубе парохода, раздается свисток — и «Dieu-Merci» двигается в путь.

Таков пролог. Золотопромышленник за это время уже успел сделать большие затраты. Вознаградятся ли они?.. Знает только Бог.

Положим, что прииск золотопромышленника находится где-нибудь в бассейне Марони. На третий день предприниматель приезжает в Сен-Лоран, где высаживается со своими рабочими и выгружает багаж. Много и тут возни приходится на его долю, но он, конечно, к этому готов, определив себе девиз — терпение и труд.

Все, что он до сих пор вынес, — ничто по сравнению с мытарствами, которые его ожидают впереди.

Прибыв на прииск, он наскоро строит себе хижину, так как сильно утомлен и нуждается в отдыхе, а на следующий день приступает к выгрузке багажа из туземных пирог, в которых он привезен. Иногда это продолжается несколько дней.

Рабочие делают свое дело вяло, нехотя; приходится то и дело их понукать. Много крови перепортит себе с ними хозяин.

Затем начинаются изыскания.

Золотопромышленник исследует почву, осматривает горы, рубит деревья, очищает почву от кустов, роет, копается, ищет…

Сколько нужно затратить труда, прежде чем получишь хоть какой-нибудь результат!

Золотопромышленник сам следит за погрузкой своей поклажи

Наконец, он докапывается — не до золота, нет, а только еще до признаков его, по которым можно судить приблизительно о его количестве и о том направлении, в котором следует его искать.

На все это потрачено, по крайней мере, месяца три или четыре. Измученный золотопромышленник узнает наконец, стоит ли прииск разработки. Его счастье, если результат изысканий благоприятен; но весьма нередко бывает и так, что золотопромышленник, к великому своему горю, убеждается, что прииск ничего не стоит, что предварительные затраты, им сделанные, пропали, — что, одним словом, он потерпел неудачу.

Если у него есть средства для того, чтобы сделать новую попытку в каком-нибудь другом месте, он делает ее, берет новую концессию. Если же он истратит все свои деньги, то вынужден отказаться от всякой мысли сделаться самостоятельным золотопромышленником.

Этот беглый очерк приисковых изысканий еще не дает полного понятия о тех трудах и невзгодах, которые выпадают на долю предпринимателя.

Нечего и говорить о том, что он живет полгода в глуши, вдали от общества, терпит непогоду, спит под открытым небом, болеет лихорадкой, дышит вредными испарениями, расстраивает себе желудок тем, что постоянно питается консервами, так как в гвианских дебрях трудно достать себе какую-нибудь пищу. Ноги его избиты, изранены; он исхудал — кожа да кости; кожа на лице и руках сожжена жарким солнцем экватора.

Но когда после многих трудов, болезней, огорчений, длинного ряда сомнительных успехов и полных неудач золотопромышленник видит, что его труды увенчались успехом, тогда он возвращается в Кайенну и, если у него у самого нет капитала для начала работы, ищет себе компаньонов с деньгами.

В следующей главе читатели познакомятся с ходом работ на прииске, уже открытом и вполне приготовленном для эксплуатации.

Вступая в свое новое поместье, робинзоны изумлялись на каждом шагу. Управляющему даны были полномочия действовать, как ему заблагорассудится, и он воспользовался ими в самых широких масштабах.

Ему помогло в этом основательное знание условий лесной жизни.

На широкой расчищенной площади стояли хижины рабочих; дома для индусов и китайцев занимали правую сторону, для негров — левую. Перед домами были разбиты садики с полезными и декоративными растениями. Дом для хозяев прииска стоял поодаль на холме, так что был, во-первых, укрыт от наводнений, а во-вторых, овевался освежающими ветрами. Он был построен очень прочно, с высокой крышей из листьев ваи и имел очень красивый вид.

Середину дома занимала столовая, открытая с двух сторон; из нее был вид на прииск с севера и на девственный лес — с юга. В столовой стоял огромный обеденный стол, покоившийся на четырех массивных ножках. Слева была дверь в гостиную, меблированную бамбуковыми диванами и креслами; за гостиной шли комнаты для дам, выходившие в большой коридор. С противоположной стороны гостиной к ней примыкал рабочий кабинет, уставленный столами, на которых лежали книги, карты, чертежи, модели всевозможных машин и аппаратов и проч. За кабинетом шли комнаты для мужчин. Недалеко от дома, в отдельном павильоне, помещалась лаборатория. С другой стороны дома, ближе к столовой, была кухня, вверенная Огюстену, бывшему повару с военного французского корабля, марсельцу родом.

Робинзоны радовались, как дети, видя, что на прииске все так хорошо устроено, и осыпали устроителя искренними похвалами.

— Это даже слишком хорошо, — говорил Робен. — Мы как-то странно себя чувствуем среди этой роскоши. Это не Гвиана, это какая-то Кануа, где мы, чего доброго, разнежимся до крайней степени во вред делу. С другой стороны, этакая роскошь, когда кругом столько нищеты, производит на меня лично очень тяжелое впечатление… О, мой друг, не смущайтесь, пожалуйста, этим замечанием. Я его сделал не в осуждение вам, я, напротив, вам очень благодарен за моих дам, которым можно будет жить теперь в полнейшем комфорте.

— Я не удивляюсь тому, что вы сказали, — отвечал Валлон, — и, по правде сказать, ждал этого замечания; ваши слова меня даже радуют. Позвольте мне высказаться откровенно и объяснить истинные мотивы, руководившие мною?

— Говорите, мой друг. Вы знаете, как я вам симпатизирую, и потому всегда с удовольствием готов познакомиться с вашими мыслями; они, я уверен, всегда будут честные и дельные.

Креол покраснел от удовольствия, поклонился, пролепетал какую-то благодарность и заговорил:

— Я нахожу, что после тех невзгод и усиленного труда, которые судьба послала на вашу долю, вам отнюдь не грешно насладиться плодами своей энергии и пожить в довольстве, успокоить себя. Если хорошенько поразмыслить и принять в расчет все вами сделанное и перенесенное, то окажется, что теперешнее ваше положение все-таки гораздо ниже того, которого вы заслуживаете. Таково мое первое соображение. Далее — вы сами не раз выражали сожаление, что наши колонии так бедно обставлены по сравнению с английскими; вас это всегда печалило как доброго патриота.

— Да, это верно, — заметил Робен. — Мечтой всей моей жизни здесь было развить благосостояние Экваториальной Франции.

— Как креолу мне особенно бросилась в глаза одна из причин здешнего застоя. Дело в том, что всякий переселяющийся сюда француз задается одной целью — как можно скорее составить себе состояние и вернуться на родину, чтобы там уже вволю наслаждаться приобретенным богатством. Прежде чем достичь своей цели, ему приходится лет десять терпеть всякие неудобства, жить где придется, питаться чем попало; он стремится к одному — выжать из колонии как можно больше, а прожить здесь как можно меньше. Набив себе бумажник, извлекши из колонии все, что только можно, он садится на первый отходящий пароход — и поминай его как звали. Его пребывание не принесло колонии никакой пользы; он нажился и бросил ее, бросил самым неблагодарным образом.

Англичанин никогда так не поступает. Он уж если оставляет отечество, то оставляет совсем, без всякой надежды на возвращение. Он становится индийским или австралийским британцем, насаждает англичан всюду, где поселится, превращает в Англию всякую страну, где устроит свое жительство. Если у него дома была обстановка, он ее привозит с собой; если ее не было, он при первой возможности заводит ее на новом месте и совершенно в таком же виде, как это сделал бы у себя на родине. Он наживается, как и все грешные, но не паразитарным способом, не хищническим, то есть не разрушая сами источники обогащения, а лишь пользуясь ими и бережно сохраняя их. Обогащаясь сам, он одаривает и ту местность, где ему приходится действовать. Он живет семейной жизнью и, занимаясь делами, не упускает случая позаботиться и о том, чтобы для его детей были школы. Для них же он заботится об оздоровлении городов, об их внутреннем благоустройстве и благочинии и добивается своей цели во что бы то ни стало. Ах, если бы все те французы, которые здесь обогатились, не покидали колонию, не стремились домой, а поступали бы по примеру англичан!.. То-то было бы хорошо для Экваториальной Франции! Вместо того, чтобы за дорогую цену покупать чахоточных коров и быков в Демераре, мы развели бы свои тучные стада на тучных пастбищах, наши малокровные рабочие ели бы в изобилии свежее мясо и были бы и сильнее, и здоровее, а следовательно, и труд был бы производительнее. Там, где стоят немногие жалкие хижины, у нас были бы хорошие города и селения, пароходы сновали бы по реке; железные дороги соединяли бы удобными путями сообщения важнейшие промышленные пункты; наша колония была бы богатой, благоденствующей страной, а не жалким, нездоровым болотом.

— Вы говорите совершенную истину, — перебил увлекшегося оратора Робен, пораженный глубиной мысли этой речи и огромными знаниями, обнаружившимися у Валлона. — Да, теперь я вас вполне понимаю, совершенно соглашаюсь с вами и от души вас благодарю.

— Я задумал последовать примеру англичан и по возможности создать образец удобной, благоустроенной французской колонии. Весь этот комфорт, который вы здесь видите, обошелся нам недорого; так, например, вся мебель сделана нашими рабочими из подручного материала. Купленное здесь — это только фарфор, фаянс, серебро. Во всяком случае, у нас теперь уютное, комфортабельное жилище, на которое с гордостью можем указать лицам, убегающим отсюда на родину с набитыми кошельками, и сказать им: видите, как здесь можно все прекрасно устроить, как здесь отлично можно жить. Поселитесь-ка здесь, перенесите сюда Францию, — и в недалеком будущем дети ваши сделаются гражданами большого, благополучного города. Чем являться в Европу какими-то пришлыми авантюристами, которых все позабыли, которых никто там не знает, будьте лучше уважаемыми жителями Гвианы. Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме, а вы на родине будете даже не вторыми, разве что последними.

Невозможно описать, какое сильное впечатление произвела на слушателей эта пылкая речь, произнесенная громким, взволнованным голосом.

Жизнь на прииске начиналась для робинзонов с самых счастливых предзнаменований.

В первый день прибытия Робена с семьей, вечером, устроен был большой праздник. Негры и индусы танцевали, пели, палили из ружей, пили и ели досыта и допьяна. Даже китайцы вышли из своей обычной угрюмости и проявили такую веселость, какой с их стороны не помнили даже самые старые диггеры. Гулянье продолжалось до глубокой ночи, но поутру на другой день, когда сигнальный рожок протрубил подъем, никто не опоздал на работу, и все оказались в безукоризненной форме.

Робинзоны были знакомы с первобытными способами промывки, но более усовершенствованные были им незнакомы. Зато Валлон знал свое дело в совершенстве, и деятельность, им выказанная, была поистине изумительна.

Робинзонам захотелось подробно ознакомиться с организацией работ на прииске, и они решили обойти свое золотое поле.

Прежде всего, решено было направиться к берегам речки, которой дали имя «Верная». Эта речка протекала в двухстах метрах от жилого дома.

Сами робинзоны за время своего пребывания в гвианских лесах привыкли ко всякой ходьбе, и потому такое небольшое путешествие было для них несерьезным, но нельзя сказать того же о непривычных английских мисс. Гвианское солнце действовало на них сильно, и, не успев пройти и полпути, они уже обливались потом; однако все-таки дошли благополучно. Там были в действии уже три машины. К месту, где они были установлены, Валлон распорядился положить доски, иначе по пням от срубленных деревьев было бы очень трудно пройти.

На речке была устроена из срубленных деревьев плотина, и поднятая вода приводила в движение машины, промывавшие золотой песок.

Вид был очень живописный и оживленный. Цветные весело работали, распевая песни или болтая между собой.

Хозяйскому глазу было отрадно видеть эту картину.

Рабочие действительно работали усердно, подстрекаемые присутствием хозяев. Стоя в выкопанных ямах, они заступами дробили на дне золотой слой и выбрасывали его в промывальные машины, которые быстро и четко делали свое дело. Каждую лопату земли, брошенную в машины, работники сопровождали какой-нибудь прибауткой.

— Это делается для того, чтобы скорее работалось, — пояснял Валлон. — Иногда они затягивают какую-нибудь песню, иногда речитативом высказывают свои жалобы или радости или смеются над товарищами, а иногда простирают свой сатирический дар до того, что импровизируют разные пасквили на своих хозяев.

Затем Валлон обратился к рабочим, похвалил их, а двум из них, особенно усердным, сказал:

— Вы молодцы, Фидель и Барон; вечером сегодня вам будет двойная чарка водки.

Шарль смотрел на механизмы с восторгом.

Он вскричал:

— Какая разница между этими превосходными инструментами и теми жалкими ивовыми корзинами, в которых мы руками промывали золотой песок! А еще мы думали тогда, что достигли верха совершенства в выработке золота… Впрочем, все-таки наши первобытные инструменты сослужили нам неплохую службу и подарили целое состояние.

Долго еще ходили наши друзья по прииску и осматривали машины, выслушивая подробные и толковые объяснения Валлона.

— Заметьте, — говорил управляющий, — одно важнейшее свойство этих машин: они не пропустят ни одной частички золота, как бы ни была она мала.

— А велик ли вообще процент золота в здешнем песке? — осведомился Робен.

— Очень велик. Прииск баснословно богатый. На четыре кубических метра песка приходится два килограмма золота — судите же сами… Видите вы эти деревянные чашки у рабочих? Из каждой из них можно намыть золота в среднем на один франк, а некоторые дадут даже на пять-шесть франков. Дают, можете посмотреть сами. Я сейчас вам покажу.

Валлон обратился к двум индусам, копавшим песок, и сказал им:

— Лафлер и Апаво, промойте-ка по чашке.

Кули бросились исполнять приказание хозяина и через некоторое время принесли на дне своих чашек по такому количеству золота, которое как раз соответствовало вычислению Валлона.

Тогда Валлон взял сам чашку и сделал промывку

Тогда Валлон взял сам чашку и сделал промывку, потом сорвал три листа ваи, на каждый из них положил по третьей доле промытого им лично золота, завернул каждый лист пакетиком, перевязал лианой и вежливо поднес по пакетику каждой из трех дам.

— Когда государи, бывало, посещали свои города, им в знак почтения подносились по обычаю ключи. Вы — царицы нашего золотого поля. Примите же первый сбор с ваших владений, примите этот знак почтения и преданности, примите это еще девственное золото — единственное, достойное вас… Примите эту дань от ваших любящих подданных.

Все это, конечно, перепугало рабочих, особенно негров, которые в ужасе толпились вокруг дерева. Я пришел с главным машинистом и тремя кочегарами; все четверо — мулаты с Мартиники. Тут я понял, что надо действовать смело и решительно, и велел машинисту принести два динамитных патрона. Он сбегал и принес. Тогда мы вырыли две глубокие ямки у корня дерева, вложили туда по патрону и произвели взрыв. Дерево было снесено.

— Превосходно.

— Действительно, вышло так превосходно, что и сказать нельзя: под разрушенным деревом оказалась яма, наполненная золотом, украденным у нас; с него не была даже снята ртутная амальгама. Вор хорошо понимал, что делает, и выбрал отличное место, охраняемое народным суеверием. Падение дерева встречено было громкими криками «ура», и рабочие спокойно принялись за прерванную работу… Так вот, мистер Робен, в каком положении наши дела. Ночью, наверное, опять будет шум, и потому я хочу как можно скорее выслать с прииска уволенных.

— За чем же дело стало?

— Нужно, во-первых, доплатить тем, которые заработали больше своего задатка, а во-вторых, осмотреть их багаж.

— Последнее разве так уж необходимо?

— Совершенно необходимо. Я уверен, что они украли, по крайней мере, десять килограммов золота.

— Вы меня удивляете.

— Хотите доказательства? Извольте.

Управляющий позвал бухгалтера прииска и велел ему прислать рассчитанных рабочих.

Анри, Эдмонд, Эжен, Шарль, Андрэ и Робен собрались в рабочем кабинете управляющего. Приглашенных для расчета вызывали по именам. Они подходили по одному, получали, что каждому следовало, и молча становились на прежнее место.

Затем их повели на пристань садиться в лодки, так как Валлон должен был сам отправить их в Сен-Лоран, а оттуда на пароходе в Кайенну.

— Пойдемте на пристань, господа, — сказал управляющий робинзонам. — Вы там увидите много интересного.

Когда багаж отъезжающих рабочих был уложен в лодки и сами они приготовились к посадке, Валлон холодным тоном произнес:

— Друзья мои, вы забываете, что еще не все кончено.

— А что еще нужно, mouche?

— Надо осмотреть ваш багаж.

— О! Мы не украли ничего, — протестовали рабочие. — Право, mouche, мы не взяли ни крупинки золота.

— А вот мы увидим: откройте сперва ваши пагары.

Диггеры украдкой переглянулись и молча, как будто даже охотно, высыпали содержимое своих пагар.

Ничего найдено не было.

Робинзоны обрадовались. Им хотелось, чтобы рабочие оказались невинны.

Пересмотрены были все ящики и мешки. Ничего не оказалось, никакого золота.

Рабочие ликовали. Робинзоны начинали думать, что роль Валлона довольно жалкая.

— Подождите, имейте терпение, — говорил управляющий, — это еще не все.

— Да ведь вы уже все, кажется, пересмотрели, — возразил Анри.

— Нет, не все, а ружья?

— Как ружья?

— А вот как… Эй, молодец, дай-ка сюда твое ружье. Видели вы, господа, ружья, стоящие шесть тысяч франков? Вот вам одно такое, не смотрите, что старое и заржавленное.

С этими словами Валлон высыпал из ружья золотой песок, которым оно было набито. Негр, которому принадлежало ружье, посерел — так у негров проявляется бледность.

— Ну, что, господа? — с торжеством спросил Валлон робинзонов.

Те молчали.

Еще у нескольких негров были осмотрены ружья, и в каждом оказалось краденое золото. Наконец обыск кончился.

— Теперь можете ехать, воры! — крикнул неграм Валлон.

Те кидали на него озлобленные взгляды. Не будь рядом робинзонов, они наверняка расправились бы с ненавистным управляющим.

Стали садиться в лодки. В это время показался еще один рабочий, запоздавший, спешивший к пристани. В руках у него была деревянная большая чашка с рисом, который он на ходу брал горстями из чашки и клал в рот.

Рабочий был совершенно голый.

— Ну, уж этот едва ли украл что-нибудь, — заметил Эжен. — Он гол как сокол и не имеет никакого багажа.

— А я ему все-таки не доверяю, — возразил Валлон. — Эй, куманек, что ты это кушаешь?

— Рис, mouche.

— Рис? Покажи.

Валлон взял чашку.

— Э, да какой же он у тебя тяжелый, твой рис-то.

Негр остановился как вкопанный. В чашке рис был только сверху, а внизу — золотой песок…

— Э, да какой же он у тебя тяжелый, твой рис…

— Знаете, сколько они у нас украли всего-навсего? — сказал Валлон. — Тысяч на пятьдесят или шестьдесят.

Наконец негры были отпущены и уехали.

— Останьтесь еще здесь со мной, — попросил Валлон робинзонов. — Я замечаю, что ваше присутствие производит на рабочих хорошее впечатление.

Действительно, рабочие как будто успокоились.

Робен согласился остаться, но, беспокоясь о больной жене, велел Андрэ съездить домой на плантацию и наведаться к госпоже Робен, а сам с остальными робинзонами отправился в дом управляющего, где все они разлеглись в гамаках.

Андрэ на дорогу до плантации и обратно в паровой лодке требовалось часов десять.

Чуть дальше к двум деревьям было крепко привязано по европейцу. К каждому дереву была прикреплена голова аймары и цветок Victoria Regia. Европейцы стояли на горячих углях и корчились от нестерпимой боли.

— Выслушай меня, сын мой! — говорил старик, обращаясь к стоявшему перед ним индейцу. — Выслушай меня, младший из арамихо! Ты должен умереть тоже. Белые победили нас. Лес нам больше не принадлежит. Тайна золота нарушена, осквернена. Наше племя должно исчезнуть с лица земли. Наши боги покинули нас. Умри же! Умри от рук твоего отца Панаолине и ты, последний из арамихо!

Индеец поднял опущенную голову. Старик дотронулся пальцем до его правого глаза. Молодой человек тяжело, как подкошенный, упал на землю рядом со своими товарищами, уже лежавшими у ног старика.

— Теперь поговорим с тобой, — продолжал старик, обращаясь к одному из европейцев, привязанных к дереву и сжигаемых заживо. — Белый! Ты меня обманул. Я нашел тебя умирающим с голода, когда ты спасался от людей из Сен-Лорана. Тело твое было покрыто кровавыми ранами, лихорадка сотрясала твои руки и ноги. Ты хотел отомстить белым людям, которые были твоими мучителями. Нас с тобой соединила общая ненависть. Я сделался твоим другом и союзником. Я позвал к тебе на помощь Водяную Мать, посвятил тебя в наши таинства. Ты клялся мне, что у тебя есть пиаи, который убивает белых людей, как у меня есть пиаи, убивающий краснокожих… Ты мне солгал, потому что белые из Долины золота преспокойно роют землю огненными машинами и похищают золото краснокожих, первых и законных хозяев девственного леса.

Белый, ты меня предал. Я побежден. Но кураре, наш священный яд, спасает меня от позора. Кураре убил последнего арамихо. Водяная Мать умерла. Панаолине умрет тоже. Но прежде чем он прикоснется к тебе пальцем, намазанным священным ядом, он вырвет у тебя язык, который так бессовестно солгал.

Изумленные робинзоны не успели мигнуть, как старик подскочил к своему пленнику, открыл ему ножом рот и быстрым движением вырвал окровавленный язык, который и бросил тут же в огонь.

Робинзоны выбежали на поляну в ту минуту, когда Панаолине направлялся к другому пленнику.

Страшный старик увидел их, остановился и крикнул им с непримиримой злобой и ненавистью:

— И вы! Я вас тоже ненавижу! Проклятые люди, срубившие мой лес, похитившие тайну золота! Я ненавижу вас — и умираю.

Он быстро поднес к своему лицу палец и тут же упал бездыханным на груду трупов.

Робен и Анри успели при свете костра разглядеть черты оставшегося в живых европейца. Этот несчастный с обгорелыми ногами был не кто иной, как таинственный незнакомец, под видом мистера Брауна посетивший недавно жилой дом на прииске.

Забыв всякое враждебное чувство, видя в этом человеке только несчастного страдальца, преданного невыносимым мукам, робинзоны подбежали к нему, перерезали веревки, которыми он был привязан к дереву, положили его на сделанные тут же наскоро носилки и перенесли в дом.

В амбарах прииска было много только что собранного, свежего, мягкого хлопка, которым несчастному обернули обугленные ноги. Боль утихла, страдалец перестал стонать.

Это был человек в цветущем возрасте, с живыми глазами и энергичным лицом. На висках его кое-где пробивалась седина.

На первый взгляд, лицо его казалось самым обыкновенным, но при внимательном рассмотрении оказывалось, что это лицо обладает замечательной подвижностью и способно быстро принимать самые разнообразные выражения. Это было лицо актера. Оно нисколько не было похоже ни на одно из тех трех лиц, которые так искусно изображал таинственный незнакомец.

Даже и теперь, уже будучи самим собой, казалось, он инстинктивно, бессознательно старался изобразить на своем лице что-то постороннее, чуждое его настоящей индивидуальности.

Временами рот его сардонически улыбался, возле глаз ложились насмешливые складки. Это случалось тогда, когда он поглядывал на робинзонов, участливо толпившихся около него.

По-видимому, он сделал над собой усилие и проговорил глухим голосом:

— Дайте мне, пожалуйста, водки.

Голос незнакомца был под стать его лицу: глухой, неопределенный. Очевидно, и голос мог принимать у него всевозможные интонации.

— Водки! — возразил с живостью Робен. — Вы шутите, конечно?

— Я не ребенок, я знаю, что мне все равно не жить, — отвечал больной. — Дайте мне водки.

— Напрасно вы так говорите. На ваше выздоровление есть еще надежда.

— Полноте!.. Да и зачем мне выздоравливать? Чтобы вы потом выдали меня гвианским властям?

— Мы не доносчики и не палачи.

— Положим. Но разве приятно жить калекой?.. Будь у меня сейчас револьвер, я бы пустил себе пулю в лоб. Ну, да ничего, все равно уж скоро… Впрочем, я вижу, что вам любопытно знать, кто я такой. Извольте, я расскажу вам свою историю, только дайте мне водки.

Робен велел кули подать старого рому. Больной отпил с жадностью несколько глотков. Это его подкрепило.

Робинзоны приготовились слушать.

Я предложил ему лучший вариант: откровенно рассказал о деле, которое касалось двух гвианцев. Вы, господа, конечно, уже догадались, кто были эти два гвианца… С Бонне мы спелись, договорились и привлекли к своему союзу индейцев. Эти потомки исчезнувшего племени были народом пресвирепым. Мы дали друг другу клятву вместе содействовать истреблению белой расы. Понимаете, господа? Речь шла о вас, о том, чтобы истребить вас с помощью индейцев и овладеть вашим прииском и документами на него. Мы задумывали вас устранить, а самим стать на ваше место и сделаться честными золотопромышленниками, отделавшись, конечно, и от своих союзников-индейцев.

Цинизм, с которым этот человек говорил об устранении со своей дороги живых людей, возбудил в робинзонах крайнее отвращение. Они не удержались от неодобрительного ропота.

Раненый выпил еще стакан рому и как ни в чем не бывало продолжал:

— Краснокожие помогали нам очень хорошо. Приказания своего вождя они исполняли беспрекословно. Тут, конечно, большую роль играли фанатизм и суеверие.

Вы, конечно, знаете легенду о Водяной Матери. Она принесла нам большую пользу. Вождь арамихо, старик Панаолине, поймал и приручил так называемую сирену (Mariatus americanns). Это китообразное животное при всей своей неуклюжести очень понятливо. Панаолине выучил ее являться по свистку и даже заставлял возить лодку, так что мог обходиться без весел. Кроме того, Панаолине искренне считал себя поверенным Водяной Матери и в виде приношения часто жертвовал ей цветок Victoria Regia и голову аймары.

Мы сначала старались овладеть прииском с помощью платонических способов. Действуя на суеверие негров, мы пытались заставить их уйти с прииска добровольно и запугивали их разными выходками: портили машины, выпускали в ямы змей, стучали ночью по дуплистой аркабе, выли, шумели. Но вот управляющий прииском однажды ночью сам стал на часы и едва не выследил Водяную Мать. Тогда мы решились на серьезную меру и устроили взрыв, результатом которого было разрушение плотины и затопление прииска. Увы! Не помогло и это. Дело наше не подвинулось вперед.

Конечно, у меня были и другие средства. Я задумал воспользоваться своим актерским талантом, чтобы без всякой опасности для себя овладеть вашим богатством. Я был настолько предусмотрителен, что запасся всевозможными костюмами и, наверное, достиг бы цели, если б меня не преследовала злая судьба. Сознайтесь, господа, что роль офицера я разыграл очень ловко. Потом явился англичанин и все испортил. Надо отдать справедливость и вам, господа: вы действовали замечательно умно и ловко. Положим, и счастье было на вашей стороне… Ну, тем лучше для вас. Расплачиваюсь я сам… Смерть англичанина…

— За что вы его убили, скажите, пожалуйста? — резко перебил рассказчика Робен.

— Я его не убивал, зачем мне нужно было его убивать? Он умер сам от солнечного удара… Смерть англичанина, говорю я, подсказала мне новую комбинацию. Вы его знали мало и видели в фантастическом костюме, который был произведением моей же фантазии. Зная, что дочерей англичанина нет на прииске, я придумал сыграть роль англичанина, забраться к вам… и, одним словом, воспользоваться последним козырем. Но судьба и тут распорядилась иначе. Вас опять спасла ваша счастливая звезда. Это было для меня окончательным крушением. Панаолине уже давно стал сомневаться в нас, а теперь, после целого ряда неудач, окончательно потерял всякую веру. Видя себя совершенно побежденным, старый плут решил покончить с собой и с нами. Его люди схватили нас, привязали к деревьям… Остальное вы знаете.

Несчастный хрипел и задыхался в припадке озноба. Он снова отхлебнул рому и продолжал:

— Я все вам рассказал, господа. Силы меня быстро покидают. Внутри я чувствую невыносимое жжение. Через несколько минут я умру, да оно и к лучшему. Если я рассказал вам все это, то лишь потому, что мне хотелось похвастаться перед вами своими способностями, своей недюжинной изобретательностью. Авторское, так сказать, самолюбие заговорило… Ну, да все равно. Вы люди сильные, надо вам отдать справедливость. Вы победили даже Панаолине, этого гвианского демона.

Я, видите ли, преступник новой школы. Я побежден, но и не думаю каяться в своих прегрешениях, как это делают преступники в романах.

Вы победили… Совсем как в высоконравственных книжках: порок наказан, добродетель торжествует… А между тем ведь и я был умным человеком, и знаний имел много. Неужели и вправду лучше быть честным?

— Неужели вы в этом сомневаетесь даже в такую великую минуту, когда готовитесь предстать перед судом Всевышнего? — вскричал взволнованно Робен. — Неужели будете сомневаться в этом и тогда, когда я вам скажу, что мы прощаем вас от всего сердца?

Умирающий кинул на Робена острый взгляд, который, однако, скоро смягчился. В глазах преступника блеснула слезинка. Сделав над собой усилие, он проговорил голосом, в котором уже не было саркастических нот:

— Вы правы, пожалуй… Я сожалею о своих преступлениях… А вы… вы честный, хороший человек. Спасибо вам: вы вызвали у преступника первую слезу раскаяния…

Гвианские робинзоны исполнили все, что хотели.

Распростившись с метрополией навсегда, они, подобно англичанам, устроили себе отечество в колониальной земле. Живя исключительно для своей новой родины, они путем неустанного труда довели до высшей степени процветания свой уголок в стране равноденствия.

В течение двадцати лет девизом их было: «Труд и отечество». Немудрено, что конечным результатом их жизни стало благополучие.

Робену и его доблестной подруге досталась в удел счастливая старость. Вот и еще доказательство, что Гвиана далеко не так вредна для здоровья, как это принято думать.

Старший сын их, Анри, десятилетним мальчиком увезенный из Европы, не имеет ни малейшего желания съездить туда даже ради развлечения. Брат его Шарль полагает, что для него вполне достаточно и того года, который он прожил в Париже. У обоих братьев есть, кроме того, еще одна причина не желать перемены. Анри заключил в Сен-Лорапской мэрии брак с мисс Люси, а Шарль в тот же день женился на мисс Мэри. Молодые жены робинзонов не желают покидать своих новых родителей и уезжать в Европу. Они тоже сделались француженками экватора.

Эжен и Эдмонд нашли, что для завершения их образования поездка в Европу необходима, как была она нужна несколько лет тому назад Шарлю. Они сели на пароход «Сальвадор», взяв с собой Валлона, которому тоже понравилась мысль немного попутешествовать. Впрочем, в поездке Валлона в Европу была и практическая надобность для закупки кое-каких новых машин для колонии.

Гонде живет честно, трудится в поте лица и заглаживает ошибки своей молодости.

Ангоссо здравствует благополучно; единственным признаком старости у него служит седая голова.

— Я теперь, как Казимир, — говорит добрый старик, не пропускающий ни одного дня, чтобы не упомянуть о своем друге.

Агеда растолстела ужасно, но все еще деятельна и воспитывает «на европейский лад» целую колонию негритят, потомство Ломи и Башелико.

Члены этого большого семейства живут то на Золотом поле, то на плантации. Переезд обыкновенно совершается очень быстро при помощи паровой лодки.

Положение рабочих на прииске и плантации не вызывает тревоги, благодаря разумным, просвещенным заботам Робена и Валлона.

Словом, победа цивилизации полная.

Робену остается только радоваться, глядя на дело рук своих.