Снаружи солнце неспешно прожаривало территорию роты. Влажный воздух был неподвижен. В солнечном свете ярко желтел песок вокруг казармы, где размещалась секция связи. В казарме никого не было, кроме сонного дневального, который лениво курил, прислонившись к стене, и еще одного солдата в рабочей форме, который лежал на койке и читал книжку в бумажной обложке. Дневальный зевнул и сплюнул через дверь в горячий песок, а лежавший на койке солдат, которого звали Ливайн, перевернул страницу и поправил подушку под головой. В оконное стекло с гудением бился большой москит, где-то играло радио, настроенное на волну рок-станции Лизвилля, а снаружи беспрестанно сновали джипы и с урчанием проносились грузовики. Дело было в форте Таракань, штат Луизиана, в середине июля 1957 года. Натан Ливайн по прозвищу «Толстозадый», специалист 3-го класса, уже 13 месяцев (а точнее 14-й) служил в одной и той же роте одного и того же батальона и занимал одну и ту же койку. За такой срок в таком гиблом месте, как форт Таракань, любой нормальный человек вполне мог дойти до самоубийства или, по меньшей мере, до помешательства, что, собственно, и происходило довольно часто, судя по статистическим данным, которые более или менее тщательно скрывались армейским начальством. Ливайн, однако, не относился к числу заурядно-нормальных людей. Если солдаты здесь по большей части стремились закосить под Восьмой раздел[1], то Натан был одним из немногих, кому, в сущности, нравилась служба в форте Таракань. Он довольно легко и быстро адаптировался к местным условиям: сгладились и смягчились шероховатости его резковатого бронксского выговора, который стал по-южному протяжным; Натан убедился, что самогон, обычно неразбавленный или смешанный с тем, что удавалось нацедить из ротного автомата с газировкой, можно пить с таким же удовольствием, как и виски со льдом; в барах он теперь балдел от музыки фолк-групп так же, как раньше тащился от Лестера Янга и Джерри Маллигэна в «Бёрдленде»[2]. Ливайн был ростом шесть футов с гаком и широк в кости, но если прежде у него было худощаво-мускулистое телосложение, фигура пахаря, как выражались его сокурсницы в колледже, то за три года службы, всячески увиливая от нарядов на работу, он обрюзг и растолстел. Отрастил изрядное пивное брюшко, которым определенно гордился, и толстый зад, которым гордился значительно меньше и которому был обязан своим прозвищем.

Дневальный щелчком отправил окурок за дверь в песок.

— Глянь, кто идет, — сказал он.

— Если генерал, скажи, что я сплю, — отозвался Ливайн, зевнув, и закурил сигарету.

— Нет, это Копыто, — сообщил дневальный и снова прислонился к стене, закрыв глаза.

По ступеням протопали маломерные башмаки, и голос с виргинским акцентом произнес:

— Капуччи, погань безродная.

Дневальный открыл глаза.

— Отвали, — сказал он.

Ротный писарь Дуган, по кличке Копыто, вошел в казарму и, недовольно скривив губы, приблизился к Ливайну.

— Кому ты дашь эту порнушную книжку, когда закончишь, Ливайн? — спросил он.

Ливайн стряхнул пепел в пилотку, которую использовал в качестве пепельницы.

— Скорее всего, выброшу на помойку, — улыбнулся он. Губы у писаря скривились еще больше.

— Тебя лейтенант зовет, — сказал Дуган, — так что давай поднимай свой жирный зад и чеши в канцелярию.

Ливайн перевернул страницу и снова начал читать.

— Эй, — сказал писарь.

Дуган служил по призыву. Он вылетел со второго курса Виргинского университета и, как многие писари, имел садистские наклонности. Кроме того, у Дугана были и другие причуды. Он, например, нисколько не сомневался, что НАСПЦН[3] — это коммунистическая организация, целью которой является стопроцентная интеграция белой и черной рас путем смешанных браков, или что виргинский джентльмен — это наконец явленный миру Übermensch[4], которому только гнусные интриги нью-йоркских евреев мешают осуществить свое высокое предназначение. Главным образом из-за последнего пункта Ливайн не ладил с Дуганом.

— Меня вызывает лейтенант, — сказал Ливайн. — Надо думать, ты уже выписал мне увольнительную. Черт, — он глянул на часы, — а еще только половина двенадцатого. Молодчина, Дуган. На пять с половиной часов раньше времени.

И Ливайн восхищенно покачал головой. Дуган ухмыльнулся.

— Вряд ли это насчет увольнения. Боюсь, оно тебе пока не светит.

Ливайн отложил книгу и погасил окурок в пилотке. Затем посмотрел в потолок.

— Господи, — пробормотал он, — что я еще натворил? Неужто меня опять собираются посадить на губу? За что?

— Всего пара недель прошла, как ты был там, верно? — ввернул писарь. Ливайн знал эти уловки. Он думал, что Дуган давно уже отказался от мысли подставить его. Но, похоже, такие типы только ждут подходящего момента.

— Я к тому, что хватит валяться на койке, — сказал Дуган.

«Валяться» он произнес как «ва-аляца». От этого Ливайн ощутил раздражение и, подобрав книгу, снова принялся читать.

— Ладно, — сказал он, отдавая честь. — Иди назад, бледнолицый.

Дуган посмотрел на него и наконец ушел. Очевидно, по дороге к двери он споткнулся о винтовку дневального, поскольку послышался грохот и голос Капуччи произнес: «Господи, ну что за хмырь неуклюжий». Ливайн закрыл книгу, сложил ее пополам и, перевернувшись на живот, засунул в задний карман. С минуту он лежал на животе, наблюдая за тараканом, петлявшим по невидимому лабиринту на полу. Зевнув, Ливайн с трудом поднялся с койки, вытряхнул окурки из пилотки на пол, потом надел пилотку, сдвинув ее наискось вниз. У выхода обнял дневального.

— Что стряслось? — поинтересовался Капуччи.

Ливайн прищурился, глядя на яркое марево снаружи.

— Ох уж эти парни в Пентагоне, — сказал он. — Никак не хотят оставить меня в покое.

Он поплелся по песку к зданию канцелярии, даже через пилотку чувствуя, как печет солнце. Вокруг канцелярии была узкая полоска травы — единственная зелень на всей территории роты. Чуть дальше слева в столовую уже выстраивается очередь. Ливайн свернул на гравиевую дорожку, ведущую к канцелярии. Он подозревал, что Дуган торчит где-то поблизости или, по крайней мере, наблюдает за ним из окна, но когда он вошел, писарь сидел за своим столом у стены и что-то сосредоточенно печатал на машинке. Ливайн облокотился о стойку перед столом первого сержанта.

— Привет, сержант, — поздоровался Ливайн.

Сержант поднял глаза.

— Где тебя черти носят? — спросил он. — Опять читал порнуху?

— Точно, сержант, — ответил Ливайн. — Учебник для сержантов.

Сержант бросил на него сердитый взгляд.

— Лейтенант хочет тебя видеть.

— Знаю, — сказал Ливайн. — Где он?

— В классе, — ответил сержант. — Остальные уже там.

— Что за буза, сержант? Что-то из ряда вон?

— Иди и все сам узнаешь, — проворчал сержант. — Черт возьми, Ливайн, пора бы знать, что мне никто ничего не рассказывает.

Ливайн вышел из канцелярии и направился в класс, расположенный с другой стороны здания. Через хлипкую дверь он услышал голос лейтенанта. Ливайн толкнул дверь. Лейтенант инструктировал десяток рядовых и спецов из роты Браво[5], сидевших и стоявших вокруг стола, на котором лежала карта, вся в круглых пятнах от кофейных чашек.

— ДиГранди и Зигель, — командовал лейтенант, — Риццо и Бакстер… — Он поднял взгляд и увидел Ливайна. — Ливайн, поедешь с Пикником. — Он небрежно свернул карту и положил ее в задний карман, — Все ясно? — Все кивнули, — Ладно, готовность к часу. Вывести машины из гаража и вперед. Я жду вас у Лейк-Чарльз.

Лейтенант надел фуражку и вышел, хлопнув дверью.

— Время пить колу, — сказал Риццо. — У кого есть курево?

Ливайн уселся на стол и спросил:

— Что стряслось?

— О Господи, — сказал Бакстер, светловолосый деревенский паренек из Пенсильвании. — Добро пожаловать в нашу компанию, Ливайн. Да все из-за этих чертовых каджунов[6]. Понаставили кругом табличек. «Выгул собак и солдат запрещен» и прочих в том же духе. А чуть возникнет какая заварушка, кого они слезно молят о помощи?

— Сто тридцать первый батальон связи, — сказал Риццо, — кого же еще?

— А куда это мы едем в час? — поинтересовался Ливайн.

Пикник поднялся с места и направился к автомату с колой.

— Куда-то к Лейк-Чарльз, — ответил он. — Там был шторм или что-то в этом роде. Линии связи оборваны. — Он сунул пятак в автомат, но, как обычно, ничего не произошло. — Рота Браво спешит на помощь. Давай, детка, — вкрадчиво-ласковым голосом сказал он автомату и злобно пнул его ногой. Безрезультатно.

— Смотри не опрокинь, — сказал Бакстер.

Пикник стукнул автомат кулаком в строго определенные места. Что-то щелкнуло, и из краников полились две струйки — одна газировки, другая сиропа. Прежде чем они иссякли, изнутри, перевернувшись, выскочил пустой стаканчик, и сироп облил его снаружи.

— Хитрый дьявол, — сказал Пикник.

— Шизанутый, — сказал Риццо. — Одурел от жары.

Так они говорили еще какое-то время, рассуждая о том о сем, проклиная каджунов и армию, попивая кока-колу и куря сигареты. Наконец Ливайн встал и, засунув руки в карманы, чтобы эффектнее выпятить живот, сказал:

— Ну, я, пожалуй, пойду собираться.

— Погоди, — сказал Пикник, — я с тобой.

Они вышли наружу. Пройдя по гравиевой дорожке, ступили на песчаную площадку и побрели к казарме, обливаясь потом в неподвижном воздухе под лучами палящего желтого солнца.

— Ни минуты покоя, Бенни, — пожаловался Ливайн.

— Господи Иисусе, — сказал Пикник.

Они вошли в казарму, волоча ноги, как каторжане, и когда Капуччи спросил, что случилось, ему в ответ взметнулись два оттопыренных средних пальца[7] — синхронно и слаженно, словно ножки танцовщиц в варьете.

Ливайн достал свой вещмешок и побросал туда рабочую форму, белье и носки. Потом засунул бритвенный прибор и, словно о чем-то вспомнив, заткнул сбоку старую бейсбольную кепку синего цвета. Некоторое время он стоял над мешком, морща лоб. Затем сказал:

— Эй, Пикник.

— Чего? — отозвался Пикник с другого конца казармы.

— Я не могу ехать. У меня увольнение с шестнадцати тридцати.

— Тогда зачем ты собираешь вещи? — спросил Пикник.

— Думаю пойти поговорить с Пирсом.

— Он, наверное, обедает.

— Нам все равно надо пожрать. Пошли.

Они снова вышли под палящее солнце и побрели по раскаленному песку к столовой. Войдя с обратной стороны, они увидели лейтенанта Пирса, в одиночестве сидевшего за столом возле раздачи. Ливайн подошел к нему.

— Я тут вспомнил… — начал Ливайн.

Лейтенант поднял глаза.

— Проблемы с машинами? — спросил он.

Ливайн почесал живот и сдвинул пилотку на затылок.

— Не совсем, — сказал он, — просто у меня увольнение с шестнадцати тридцати, и я подумал, что…

Пирс выронил вилку. Она с громким звоном упала на поднос.

— Что ж, — сказал лейтенант, — увольнение подождет, Ливайн.

Ливайн улыбнулся широкой идиотской ухмылкой, которая, как он знал, раздражала лейтенанта, и сказал:

— Черт, с каких это пор я стал незаменимым человеком в роте?

Пирс раздраженно вздохнул.

— Слушай, тебе прекрасно известна ситуация в роте. В приказе сказано использовать специалистов, классных специалистов. К сожалению, таких у нас нет. Только разгильдяи вроде тебя. Так что придется и тебе заняться делом.

Пирс был выпускником МТИ[8] и прошел обучение в Службе подготовки офицеров резерва. Он только что получил первого лейтенанта и изо всех сил старался не давить на других своей властью. Слова он произносил отчетливо, с суховатым выговором жителя Бикон-Хилла[9].

— Лейтенант, — сказал Ливайн, — вы тоже когда-то были молоды. Я уже договорился с девчонкой в Новом Орлеане, она будет меня ждать. Дайте юности шанс. В роте полно специалистов получше меня.

Лейтенант мрачно улыбнулся. Каждый раз в подобных ситуациях между ним и Ливайном проявлялась скрытая взаимная приязнь. На первый взгляд они друг друга в грош не ставили, однако каждый смутно ощущал, что они ближе друг другу, чем сами могли себе признаться, что их связывают своего рода братские узы. Когда Пирс только прибыл в Таракань и узнал историю Ливайна, он пытался поговорить с ним по душам. «Ты губишь свою жизнь, Ливайн, — говорил он. — Ты же закончил колледж, и у тебя самый высокий КУР[10] в этом долбаном батальоне. А ты что делаешь? Торчишь в самой захудалой дыре в вооруженных силах и отращиваешь зад. Почему бы тебе не поступить в офицерскую школу? Ты мог бы даже попасть в Пойнт[11], если бы захотел. Чего ради ты вообще пошел в армию?» На что Ливайн отвечал с легкой ухмылкой, в которой не было ни тени смущения или насмешки: «Ну, я вроде как решил побыть в шкуре рядового и потом сделать карьеру». Поначалу лейтенанта возмущали такие заявления и он начинал в запале нести околесицу. Потом он просто разворачивался и уходил, не говоря ни слова. В конце концов он вообще перестал разговаривать с Ливайном.

— Ты в армии, Ливайн, — продолжил лейтенант. — Увольнение — не право, а поощрение.

Ливайн засунул руки в задние карманы.

— А, — сказал он. — Ну, ладно.

Ливайн повернулся и, не вынимая рук из карманов, побрел к раздаче. Взял поднос, ложку с вилкой и получил свою порцию. Опять было рагу. По четвергам, похоже, всегда было рагу. Он подошел к столу, за которым сидел Пикник, и спросил:

— Усек?

— Я так и думал, — ответил Пикник.

Они поели, вышли из столовой и около мили молча тащились по песку и бетону, еле волоча ноги; солнце плавило им мозги через пилотки, волосы и черепные кости. Без четверти час они добрались до гаража; остальные связисты собрались возле шести машин с радиостанциями. Ливайн и Пикник забрались в кабину одного из фургонов, Пикник сел за руль, и они поехали вслед за остальными в расположение роты. Остановившись у казармы, забрали свои вещмешки и забросили их в машину.

Колонна машин двигалась в юго-западном направлении, через болотистую местность, мимо полей. Подъезжая к городку Де Риддер, солдаты увидели тучи, собиравшиеся на юге.

— Будет дождь? — спросил Пикник. — Боже праведный.

Ливайн надел темные очки и принялся читать свою книжонку, которая называлась «Болотная девка».

— Чем больше я об этом думаю, — лениво произнес он, — тем больше склоняюсь к мысли набить морду этому лейтенантишке.

— Сучара он, да, — согласился Пикник.

— Точно, — сказал Ливайн, положив книжку на живот. — Иногда мне хочется обратно в колледж. А это хреново.

— Почему хреново? — спросил Пикник. — Да я бы хоть сейчас вернулся в Академию, всё лучше, чем копаться в этом дерьме.

— Нет, — нахмурился Ливайн. — Назад пути нет. Помню, я однажды попробовал вернуться к шлюхе. И тоже вышло хреново.

— Да, — кивнул Пикник. — Ты мне рассказывал. Лучше бы вернулся. Жаль, что я не могу. Вернуться хотя бы в казарму и завалиться спать.

— Спать можно где угодно, — сказал Ливайн. — Я могу.

У самого Де Риддера они повернули на юг. Впереди угрожающе сгущались темные тучи. По обеим сторонам дороги тянулись унылые мшистые болота, источающие зловоние, которые затем сменились неприглядными полями.

— Будешь читать эту книжку после меня? — спросил Ливайн. — Довольно интересно. Как раз про болота и про шлюху, которая там живет.

— Правда? — сказал Пикник, мрачно глядя на едущий впереди фургон. — Хотелось бы мне найти девчонку в этих местах. Построить себе избушку посреди болот, где бы меня никакой Дядя Сэм не нашел.

— Еще бы не хотелось, — сказал Ливайн.

— Да тебе самому того же хочется.

— Боюсь, мне это быстро надоест.

— Что тебе неймется, Натан? — спросил Пикник. — Найди себе хорошую девчонку и поезжай с ней на север.

— Армия — моя единственная любовь, — сказал Ливайн.

— Все вы, тридцатилетние, одинаковы. По-твоему, Пирс все еще верит в эту дребедень о сверхсрочной службе?

— Не знаю. Я сам не верю. С какой стати должен верить он? Но я, по крайней мере, прямо говорю об этом. Подожду пока и посмотрю, что выйдет, когда придет время.

Так они ехали около двух часов, оставляя по дороге фургоны, чтобы установить радиорелейную связь с фортом, и к Лейк-Чарльз прибыли только две машины. Ехавшие в первом фургоне Риццо и Бакстер посигналили, чтобы Ливайн и Пикник остановились. Небо уже сплошь затянуло тучами, и подул, ветерок, который холодил тела под отсыревшей униформой.

— Давайте поищем бар, — предложил Риццо. — И подождем, когда приедет лейтенант.

Риццо был штаб-сержантом и считался самым большим интеллектуалом в роте. Он читал такие труды, как «Бытие и ничто» и «Форма и ценность современной поэзии»[12], презрительно отвергая вестерны, эротические романы и детективы, которые ему то и дело предлагали сослуживцы. Он, Пикник и Ливайн часто собирались по вечерам поболтать в ротной лавке или кофейне, хотя обычно говорил в основном Риццо.

Они въехали в город и вскоре обнаружили тихий бар возле школы. В баре было пусто, если не считать пары школьников. Друзья заняли столик в глубине. Риццо сразу пошел в туалет, а Бакстер направился к выходу. «Сейчас вернусь, — сказал он. — Только куплю газету». Ливайн пил пиво, погрузившись в мрачные раздумья, по привычке поджимая губы на манер Марлона Брандо и почесывая под мышкой. В зависимости от настроения он еще время от времени посапывал по-обезьяньи.

— Пикник, проснись, — сказал Ливайн, очнувшись от раздумий. — Генерал идет.

— Ну его в задницу, — сказал Пикник.

— Ты явно не в духе, — сказал подошедший Риццо. — Бери пример с меня или с Толстозадого. Нам всё нипочем.

В этот момент в бар влетел возбужденный Бакстер с газетой в руках.

— Эй, парни, — воскликнул он, — мы попали на первые полосы газет.

Он разложил на столе местную газету, и они увидели набранный крупными буквами заголовок: «ПОСЛЕДСТВИЯ УРАГАНА: 250 ПРОПАВШИХ БЕЗ ВЕСТИ».

— Ураган? — удивился Пикник. — Какой, к черту, ураган?

— Может, моряки не могут поднять самолет, — сказал Риццо, — а нас направили сюда, чтобы найти эпицентр.

— Интересно, что там все-таки происходит, — задумчиво произнес Бакстер. — Черт, должно быть, дело дрянь, раз все линии связи оборваны.

Ураган, как выяснилось из газеты, полностью смел с лица земли поселок Креол, расположенный на острове, или, вернее, на возвышенном участке посреди заболоченной дельты реки, примерно в 20 милях от Лейк-Чарльз[13]. Большой беды вполне можно было избежать, если бы не ошибка Бюро погоды. В среду днем, когда местные жители начали эвакуироваться, Бюро объявило, что ураган начнется не раньше вечера в четверг. Оно убеждало людей не торопиться и не создавать заторов на дорогах. Времени якобы было предостаточно. Ураган налетел в среду ночью, где-то между полуночью и тремя часами утра, и основной удар пришелся на Креол. Сюда стягивались силы Национальной гвардии, говорилось в газете, а также спасатели из «Красного Креста», подразделения армии и флота. Предпринимались попытки направить самолеты с базы ВВС в Билокси, но погодные условия были очень плохими. Одна из крупных нефтяных компаний выделила два буксирных судна для оказания помощи в операции по спасению пострадавших. Креол, по всей видимости, вот-вот должны объявить зоной бедствия. И так далее.

Они заказали еще пива и поговорили об урагане, и все согласились, что ближайшие несколько дней, скорее всего, придется вкалывать, и принялись на чем свет стоит проклинать армию США.

— У вас еще есть время сделать карьеру, — сказал Риццо, — на сверхсрочке хоть чего-то можно добиться. А мне осталось триста восемьдесят два треклятых дня. Ни черта я не успею.

Ливайн улыбнулся.

— Ерунда, — сказал он, — просто тебя все это достало.

Когда они вышли из бара, на улице шел дождь и становилось прохладней. Они сели в машины и выехали по слякоти из города к пункту сбора, назначенному лейтенантом Пирсом. Его самого там еще не было. Припарковав машину, Ливайн и Пикник остались сидеть в кабине, слушая, как дождь барабанит по крыше. Ливайн достал из кармана «Болотную девку» и погрузился в чтение.

Чуть погодя подошел Риццо и постучал в стекло.

— Генерал едет, — сказал он, показывая на дорогу.

Сквозь пелену дождя они увидели приближающийся джип, за рулем которого смутно угадывалась фигура в хаки. Джип остановился у грузовика Риццо, водитель вылез из машины и вразвалку подбежал к ним. Лицо у водителя было небритым, глаза красными, а форма — потрепанной и грязной, и когда он заговорил, голос у него слегка дрожал.

— Вы из Национальной гвардии? — спросил он надрывно-громким голосом.

— Ха, — возмутился Риццо, — Нет. Но, ей-богу, мы ничем не хуже.

— Да уж. — Прибывший повернулся, и Ливайн с ужасом осознал, что у того на плечах по две серебряные нашивки. — Там такая кутерьма, — пробормотал офицер, покачав головой, и пошел к своему джипу.

— Извините, сэр, — крикнул ему вдогонку Ливайн. И тихо добавил: — Бог ты мой, Риццо, ты видел?

Риццо рассмеялся.

— Война — это ад[14], — жестко сказал он.

Они просидели в кабине еще с полчаса, прежде чем наконец появился лейтенант. Они рассказали ему о капитане, который искал Национальную гвардию, и показали статью об урагане.

— Ладно, пора двигаться, — сказал Пирс, — Там уже все с ума сходят без связи.

Как выяснилось, армейские подразделения обосновались на территории кампуса Макнизского колледжа на окраине города. Уже стемнело, когда два фургона, проехав по тихим улочкам кампуса, остановились на огромном, поросшем травой пустыре.

— Эй, — крикнул Пикник Бакстеру, — давайте, кто быстрее.

Они бросились разворачивать 40-футовые антенны, и Бакстер с Риццо закончили первыми.

— Ну и черт с вами, — сказал Ливайн, — угостим вас пивом, когда покончим с этой фигней.

Пикник занялся ТСС-3, а Ливайн принялся налаживать РЛС-10[15]. К полуночи связь была установлена.

К ним в фургон заглянул Бакстер.

— С вас пиво, ребята, — сказал он.

— Здесь поблизости есть хоть один бар? — спросил Ливайн.

— У нас только ты и Риццо в колледжах учились, — сказал Бакстер. — Так что вы должны быть здесь как дома.

— Да, Натан, — тихо поддакнул Пикник, оторвавшись от ТСС-3. — Тебе, как бывшему студенту, и карты в руки.

— Тоже мне вечер встречи выпускников, — сказал Ливайн. — Может, лучше набить тебе морду?

— Может, лучше угостишь нас пивом? — предложил Бакстер.

В нескольких кварталах от стоянки они нашли небольшой студенческий бар. Сейчас в Макнизском колледже занятия продолжались только на летних курсах, и в баре было лишь несколько парочек, танцевавших под музыку в стиле ритм-энд-блюз. Над стойкой висела полка, уставленная кружками, на которых были написаны различные имена. Обычный студенческий бар.

— Ничего, — бодро сказал Бакстер, — пиво оно и в Африке пиво.

— Давайте петь студенческие застольные песни, — предложил Риццо.

Ливайн посмотрел на него.

— Ты серьезно? — спросил он.

— Лично я, — сказал Бакстер, — терпеть не могу всей этой университетской чепухи. По мне, главное — жизненный опыт.

— Деревня, — сказал Риццо, — гордись, что сидишь в обществе трех лучших интеллектуалов армии.

— Я не в счет, — сказал Ливайн. — Я карьерист, и точка.

— Вот и я о том же, Натан, — сказал Бакстер. — У тебя диплом колледжа, а добился ты того же, что и я, хотя я и в школе не доучился.

— Беда Ливайна в том, — сказал Риццо, — что он самый ленивый раздолбай в армии. Делать ничего не хочет и боится пустить корни. Он как зерно, брошенное на камни, где нет ни клочка земли.

— И когда поднимается солнце, — улыбнулся Ливайн, — оно сжигает меня, и я усыхаю. Как ты думаешь, какого черта я столько времени сижу в казарме?

— Риццо прав, — сказал Бакстер, — в этом смысле форт Таракань в Луизиане — самое каменистое место.

— И солнце там жарит будь здоров, это точно, — сказал Пикник.

Они сидели, пили пиво и трепались до трех часов утра. Уже в фургоне Пикник сказал:

— Господи, этот Риццо говорит как заведенный.

Ливайн сложил руки на животе и зевнул.

— Кто-то ведь должен говорить, верно?

На рассвете Ливайн проснулся от громкого рева и оглушительного грохота, раздававшегося в самом центре пустыря.

— Арррр, — зарычал Ливайн, зажав уши. — Что за чертовщина?

Дождь перестал, и Пикник уже вылез из машины.

— Ты только посмотри, — сказал Пикник.

Ливайн высунул голову из кабины и огляделся. В сотне ярдов от их машины один за другим, словно гигантские стрекозы, взлетали армейские вертолеты, которые, очевидно, отправлялись обследовать то, что осталось от поселка Креол.

— Вот тебе на, — сказал Пикник. — Выходит, ночью они уже были здесь.

Ливайн закрыл глаза и откинулся на сиденье.

— Ночи здесь темные, — сказал он, наладившись спать.

Проснулся около полудня, голодный и с пульсирующей болью в голове.

— Пикник, — рявкнул он, — где здесь дают пожрать?

Пикник продолжал храпеть.

— Эй, приятель! — Ливайн схватил его за волосы и несколько раз тряхнул.

— Чего тебе? — спросил Пикник.

— Слушай, здесь есть полевые кухни или вообще какая-нибудь еда? — поинтересовался Ливайн.

Риццо вылез из своего фургона и подошел к ним.

— Ну вы и лодыри, — сказал он. — Мы уже с десяти часов на ногах.

Чуть дальше на площадке приземлялись вертолеты с пострадавшими и, выгрузив их, взлетали вновь. Рядом стояли санитарные машины, суетились врачи и санитары. Вокруг было полно фургонов, джипов, грузовиков, солдат в рабочей форме, и лишь изредка в этой толпе мелькали младшие офицеры в хаки и армейские чины со звездами.

— Боже мой, — сказал Ливайн, — что за дурдом.

— Тут полно газетчиков, фотографы из «Лайфа», наверное есть и кинорепортеры, — сказал Риццо. — Теперь это зона бедствия. Официально.

— Ничего себе, — сказал Пикник, прищурившись. — Гляньте, какие девушки.

Несмотря на летние каникулы, здесь было много студенток — и несколько довольно симпатичных, — бродивших в толпе защитного цвета. Бакстер повеселел.

— Я был прав, — сказал он. — Если достаточно долго торчать в Таракани, то наверняка подвернется что-нибудь стоящее.

— Тут прямо как на Бурбон-стрит[16] в день получки, — сказал Риццо.

— Не трави душу, — сказал Ливайн и чуть погодя добавил: — Какой здесь, к черту, Новый Орлеан.

Ярдах в двадцати он заметил фургон с надписью на борту «131-й батальон связи». Машина была основательно помята, одно крыло отсутствовало.

— Эй, Дуглас! — крикнул Ливайн.

Сидевший у переднего колеса фургона долговязый рыжий РПК[17] поднял голову.

— Ну, ёлы-палы, — отозвался он. — Где же это вы, парни, так застряли?

Ливайн подошел к нему.

— Когда вас сюда перебросили? — спросил Ливайн.

— Ха, — сказал Дуглас, — меня и Стила отправили прошлой ночью, сразу после урагана. Чертов ветер сдул нас с дороги.

Ливайн посмотрел на машину.

— Как там вообще? — спросил он.

— Хуже некуда, — ответил Дуглас. — Единственный мост снесло. Саперы наводят понтонную переправу. От поселка ни хрена не осталось. Все залило водой, река поднялась футов на восемь. Там только здание суда стоит, оно из бетона. И жмуриков немеряно. Их на буксирах вывозят и складывают, как поленья. Вонь несусветная.

— Ладно, весельчак, — сказал Ливайн. — Я еще не завтракал.

— Придется тебе, старик, пока что питаться бутербродами и кофе, — сказал Дуглас. — Тут кругом бегают девчонки и всем дают. В смысле, бутерброды и кофе. А больше никакой жрачки я здесь пока не видел.

— Не бойся, — сказал Ливайн, — еще увидишь. И мы тоже. Надо же нам чем-то питаться, я не собираюсь сгинуть ни за что ни про что и остаться без увольнения.

Ливайн вернулся к своему грузовику. Пикник и Риццо сидели на капоте и поедали бутерброды, запивая их кофе.

— Где вы это раздобыли? — спросил Ливайн.

— Одна девчонка принесла, — сказал Риццо.

— Надо же, — сказал Ливайн, — первый раз этот чокнутый придурок не соврал.

— Посиди здесь, — сказал Риццо, — может, другая придет.

— Не уверен, — сказал Ливайн. — Похоже, я могу подохнуть от голода. Как видно, удача сбежала от меня. — Он кивнул в сторону группки студенток и, словно ощутив некую доселе дремавшую причастность их миру, сказал Риццо: — Уже столько времени прошло.

Риццо глухо рассмеялся.

— Тебе что, на гражданку захотелось? — спросил он.

— Не в этом дело. — Ливайн покачал головой. — Это что-то вроде замкнутой цепи. Все настроены на одну частоту. Через какое-то время вообще забываешь об остальных частотных излучениях спектра и начинаешь верить, что существует только эта частота и только она имеет смысл. Но на самом деле повсюду можно обнаружить иные прекрасные цвета, а также рентгеновское и ультрафиолетовое излучение.

— Тебе не кажется, что Таракань тоже в замкнутой цепи? — спросил Риццо. — На Макнизе свет клином не сошелся, но и Таракань еще не весь спектр.

Ливайн покачал головой.

— Все вы, срочники, одинаковые, — сказал он.

— Знаю я эти песни. Только с армией нам по пути. По пути куда?

К ним подошла блондиночка с корзинкой, полной бутербродов и бумажных стаканов с кофе.

— Как раз вовремя, лапочка, — сказал Ливайн. — Ты в некотором роде спасла меня от голодной смерти.

Она улыбнулась ему.

— На вид ты не так уж плох.

Ливайн взял несколько бутербродов и стакан кофе.

— Ты тоже, — сказал он, плотоядно осклабившись. — Сенбернары нынче выглядят гораздо милее, чем раньше.

— Весьма сомнительный комплимент, — сказала девушка, — но по крайней мере не такой пошлый, как другие.

— Скажи, как тебя зовут, на тот случай, если я снова проголодаюсь, — попросил Ливайн.

— Меня зовут Ромашкой, — ответила она, засмеявшись.

— Очень забавно, — сказал Ливайн. — Тебе надо бы пообщаться с Риццо. Он у нас ученый малый. Можете сыграть в «Угадай цитату».

— Не обращай внимания, — сказал Риццо. — Он только что от сохи.

Студентка оживилась.

— Тебе нравится пахать? — спросила она.

— Потом расскажу, — сказал Ливайн, прихлебывая кофе.

— Потом так потом, — сказала она. — Увидимся.

Риццо, криво ухмыляясь, запел фальшивым тенором песню про студенточку Бетти.

— Заткнись, — сказал Ливайн. — Это не смешно.

— Ты что-то имеешь против, а? — сказал Риццо.

— Кто, я? — сказал Ливайн.

— Эй, — крикнул Дуглас, — я еду к причалу. Кто-нибудь хочет со мной?

— Я останусь у станции, — сказал Пикник.

— Поезжай, — сказал Бакстер. — Я лучше пойду туда, где больше девчонок.

Риццо усмехнулся.

— А я присмотрю за пацаном, — сказал он, — а то он, не дай Бог, лишится девственности. — Бакстер посмотрел на него исподлобья. — Тебя совратит первая же шлюшка.

Ливайн уселся рядом с Дугласом в батальонный джип. Проехав через кампус, они помчались по дороге с щебеночным покрытием, которая по мере приближения к Заливу становилась все хуже. Ничто вокруг не указывало на то, что здесь пронесся ураган: лишь несколько поваленных деревьев и дорожных знаков да разбросанные по обочинам доски и черепица. Дуглас всю дорогу комментировал произошедшее, в основном приводя полученные из вторых рук статистические данные, а Ливайн рассеянно кивал. У него вдруг мелькнуло смутное подозрение, что, может быть, на самом деле Риццо не просто Вечный Студент и что иногда маленькому сержанту удавалось уловить отблеск истины. Ливайн ощутил какое-то смутное беспокойство, возможно, предчувствие радикальной перемены после трех лет среди песков и бетона под палящим солнцем. Может, причиной тому была атмосфера кампуса, первого, где он оказался, с тех пор как закончил Городской колледж в Нью-Йорке[18]. А может, просто подошло время внести разнообразие в монотонность, которую он только сейчас начинал ощущать. Уйти бы в самоволку по возвращении в Таракань или в пьяный загул дня на три.

На пристани было такое же столпотворение, как и на стоянке, но больше порядка и меньше суматохи. Буксиры нефтяной компании подвозили партию трупов, солдаты их разгружали, санитары опрыскивали бальзамирующей жидкостью, чтобы приостановить разложение, другие солдаты грузили трупы на грузовики, и грузовики отъезжали.

— Их хранят в школьном спортзале, — сообщил Дуглас Ливайну, — и со всех сторон обкладывают льдом. Куча времени уходит на опознание. То ли из-за того, что лица испоганены водой, то ли еще из-за чего.

В воздухе стоял запах тления, похожий, как показалось Ливайну, на запах вермута, если его пить всю ночь. Солдаты работали несуетливо и споро, как рабочие на конвейере. Время от времени кто-нибудь из грузчиков отворачивался в сторону, и его рвало, но работа не прекращалась ни на секунду. Ливайн и Дуглас, сидя в джипе, наблюдали за происходящим, а небо становилось все темнее, утрачивая свет невидимого за тучами солнца. К джипу подошел пожилой старший сержант, и они какое-то время поговорили.

— Я был в Корее, — сказал сержант, увидев, как один из трупов развалился на части при перегрузке, — и могу понять, когда люди стреляют друг в друга, но это… — Он покачал головой. — Господи.

Вокруг ходили офицеры, но никто не обращал внимания на Ливайна и Дугласа. Действия выполнялись механически и эффективно, но присутствовало в этом процессе и некое неформальное начало: почти все были без головных уборов, майор или полковник мог запросто остановиться и перекинуться парой слов с санитаром.

— Как в бою, — сказал сержант. — Никаких формальностей. Да и кому они, к черту, нужны.

Ливайн и Дуглас пробыли у причала до половины шестого и поехали обратно.

— Здесь где-нибудь есть душ? — спросил Ливайн. — Или нет?

Дуглас ухмыльнулся.

— Один мой кореш вчера мылся в женском клубе, — сказал он, — Ближе вряд ли что-нибудь найдешь.

Когда они вернулись к грузовикам, Ливайн заглянул к Пикнику.

— Иди прогуляйся, — сказал Ливайн. — Если где-нибудь найдешь душ, сообщи мне.

— Черт, а ты прав, — сказал Пикник. — Как-никак июль месяц.

Ливайн занял его место у РЛС-10 и какое-то время слушал эфир; там ничего особенного не происходило. Через полчаса Пикник вернулся.

— Ну и дела, — сообщил он, — Риццо самолично слушает эфир. Хочет остаться в армии. Можно не горбатиться. Так что, если хочешь, иди в душ. Пройдешь примерно квартал, и за церковью будет общага. Ты ее сразу увидишь, там у входа полно народу.

— Спасибо, — сказал Ливайн. — Я скоро. Потом сходим выпить пива.

Он достал из вещмешка смену белья и чистую робу, взял бритвенный прибор и вышел в теплую плотную мглу. Вертолеты по-прежнему приземлялись и взлетали, сверкая носовыми и хвостовыми огнями, похожие на космические аппараты в фантастическом фильме. Ливайн нашел общежитие, отыскал там душ, помылся, побрился и переоделся. Вернувшись, он застал Пикника за чтением «Болотной девки». Они отправились прогуляться и нашли еще один бар, более шумный, где по случаю пятницы толпился народ. Там они заметили Бакстера, который пудрил мозги какой-то девушке, чей парень был уже слишком пьян, чтобы полезть в драку.

— Бог ты мой, — сказал Ливайн.

Пикник посмотрел на него.

— Не хочу нудеть, как Риццо, — сказал он, — но все-таки что с тобой, Натан? Где тот прежний сержант Билко[19], которого мы знали и любили? Неужели тебя допекла тоска по прошлому? Или у тебя очередной интеллектуальный кризис?

Ливайн пожал плечами.

— Да нет, пожалуй, все дело в моем животе, — ответил он. — Я столько времени холил и лелеял свое пузо, а теперь насмотрелся на трупы, и меня с души воротит.

— Должно быть, паршиво? — предположил Пикник.

— Да, — согласился Ливайн. — Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Они сели за столик и принялись глазеть на студентов, стараясь воспринимать их веселье как нечто необычное и чуждое. Блондинка, которая утром назвала себя Ромашкой, подошла к ним и сказала:

— Угадай цитату.

— Я знаю игру получше, — сказал Ливайн.

— Ха-ха, — хохотнула блондинка и подсела к ним. — Мой парень заболел, — объяснила она, — и пошел домой.

— Туда ему и дорога, — сказал Пикник.

— Уработались? — спросила Ромашка, лучезарно улыбаясь.

Ливайн откинулся на спинку стула и беззаботно положил руку ей на плечо.

— Я работаю, только когда игра стоит свеч, — сказал Ливайн, глядя на нее, и какое-то время они пытались пересмотреть друг друга, и наконец он, торжествующе улыбнувшись, добавил: — Или когда до чего-то рукой подать.

Девушка вздернула брови.

— Наверное, ты и тогда не особенно надрываешься, — сказала она.

— Ты свободна завтра вечером? — спросил Ливайн. — Тогда и выясним.

Какой-то юнец в вельветовом пиджаке, пошатываясь, подошел к ним и обвил рукой шею девушки, опрокинув по дороге пиво Пикника.

— Боже мой, — воскликнула девушка. — Ты вернулся?

Пикник печально посмотрел на свою промокшую робу.

— Отличный повод для драки, — сказал он. — Начнем, Натан?

Бакстер все слышал.

— Давай, — сказал он. — Бей первым, Бенни.

Он замахнулся, ни в кого конкретно не целясь, и случайно задел Пикника по голове, так что тот слетел со стула.

— Боже мой, — сказал Ливайн, глядя вниз. — Как ты там, Бенни?

Пикник молчал.

Ливайн пожал плечами.

— Пошли, Бакстер, отнесем его. Извини, Ромашечка.

Они подхватили Пикника и потащили к грузовику.

На следующее утро Ливайн проснулся в семь. Побродил по кампусу в поисках кофе и после завтрака принял одно из тех возникающих под влиянием момента решений, о которых потом бывает смешно даже подумать.

— Эй, Риццо, — сказал он, тряся спящего сержанта. — Если меня кто будет искать, генерал или министр обороны, скажи, что я занят. Ладно?

Риццо что-то пробормотал в ответ, скорее всего какое-то похабное ругательство, и снова уснул.

На попутном джипе Ливайн доехал до пристани и какое-то время слонялся там, наблюдая, как солдаты сгружают трупы. Когда один из буксиров был почти полностью разгружен, Ливайн неспешно прошел к причалу и перебрался на судно. Никто, похоже, не обратил на него внимания. На борту было человек пять солдат и столько же гражданских спасателей, которые молча курили, глядя на мутный поток внизу. Миновав понтонный мост, который саперы уже почти закончили, буксир медленно поплыл дальше, расталкивая плавающие на поверхности обломки и лавируя между поваленными деревьями. Вскоре их суденышко добралось до места, где был Креол, пропыхтело мимо торчащих из воды верхних этажей здания суда и направилось в сторону окрестных ферм, где еще не побывали спасатели.

Изредка в небе слышался стрекот вертолетов. Взошло солнце, слабо просвечивая сквозь сплошную облачность и нагревая неподвижный, насыщенный миазмами воздух над водой.

Именно это в основном и запомнилось Ливайну: странное атмосферное явление — серое солнце над серой водой, необычная тяжесть воздуха и запах. Десять часов они кружили по разлившейся реке, разыскивая мертвецов. Одного сняли с ограды из колючей проволоки. Он болтался там, как дурацкая пародия на воздушный шар, и когда они дотронулись до него, труп с треском лопнул, с шипением выпустил газы и скукожился. Они снимали трупы с крыш, с ветвей деревьев, вылавливали среди плавающих обломков домов. Ливайн, как и остальные, работал молча, ощущая горячее солнце на лице и шее, вдыхая вонючие болотные испарения, смешанные с трупным запахом. Происходящее не вызывало в нем протеста; он не то чтобы не хотел или не мог думать об этом, просто где-то в глубине души осознавал, что сейчас не стоит пытаться осмыслить то, чем он занимается. Просто подбирает трупы, и больше ничего. Когда около шести буксир вернулся к пристани, Ливайн сошел на берег так же беззаботно, как утром прыгнул на борт. До стоянки он ехал на попутке, сидя в кузове, чувствуя себя грязным и усталым, ощущая тошноту от собственного запаха. В фургоне он взял чистую одежду, не обращая внимания на Пикника, который уже дочитывал «Болотную девку», и хотел что-то сказать, но осекся. Ливайн пошел в общежитие и там долго стоял под душем, представляя летний или весенний дождь и вспоминая все случаи, когда попадал под ливень. Когда, надев чистую форму, он вышел из общежития, было уже темно.

В фургоне он выудил из вещмешка синюю бейсболку и надел ее.

— Уходишь при полном параде, — сказал Пикник. — Куда это?

— На свидание, — сказал Ливайн.

— Здорово, — сказал Пикник. — Приятно видеть, что молодежь общается. Это радует.

Ливайн серьезно посмотрел на приятеля.

— Нет, — сказал он. — Нет, наверное, лучше назвать это «порывом души».

Он заглянул в фургон Риццо и стащил у спящего сержанта пачку сигарет и сигару «Де Нобили». Когда Ливайн повернулся, чтобы уйти, Риццо открыл один глаз.

— А, наш старый верный друг Натан, — сказал сержант.

— Спи, Риццо, — сказал Ливайн. Засунув руки в карманы и насвистывая, он зашагал в сторону бара, где был накануне. Звезд на небе не было, в воздухе пахло дождем. Ливайн прошел мимо сосен, которые в свете фонарей отбрасывали огромные уродливые тени. Прислушиваясь к девичьим голосам и урчанию машин, он думал о том, какого черта он здесь делает; думал, что лучше было бы вернуться в Таракань, и в то же время прекрасно понимал, что, вернувшись в Таракань, он начнет думать, какого черта он делает там, и, возможно, будет думать о том же повсюду, где бы ни оказался. Он вдруг на мгновение представил нелепую картину, вообразив себя, Толстозадого Ливайна, Вечным Жидом, обсуждающим будними вечерами в странных безымянных городках с другими Вечными Жидами насущные проблемы подлинности, но не подлинности собственного бытия, а подлинности данного места и вообще правомерности и необходимости пребывания в каком бы то ни было месте. Наконец он дошел до бара, заглянул внутрь и увидел поджидавшую его Ромашку.

— Я раздобыла машину, — улыбнулась она. Ливайн сразу уловил в ее голосе легкий южный акцент.

— Эй, — сказал он, — что вы тут пьете?

— «Том Коллинз»[20], — ответила Ромашка. Ливайн заказал виски. Ее лицо стало серьезным.

— Там очень страшно? — спросила она.

— Жутковато, — сказал Ливайн.

Она снова радостно улыбнулась.

— По крайней мере колледж совсем не пострадал.

— Зато Креол пострадал, — сказал Ливайн.

— Ну да, Креол, — сказала она.

Ливайн посмотрел на нее.

— По-твоему, пусть лучше они, чем колледж? — спросил он.

— Конечно, — усмехнулась она.

Ливайн побарабанил пальцами по столу.

— Скажи «валяться», — попросил он,

— Ва-аляца, — произнесла она.

— Ясно, — сказал Ливайн.

Они выпили и еще какое-то время говорили о студенческой жизни, а потом Ливайн пожелал посмотреть на окрестности в беззвездную ночь. Они вышли из бара и поехали в сторону залива сквозь ночной мрак. Ромашка сидела, прижавшись к Ливайну, и с нетерпеливым возбуждением гладила его. Он вел машину молча, пока она не показала ему на грунтовую дорогу, ведущую к болотам.

— Сюда, — прошептала она, — там есть хижина.

— А я уж было начал удивляться, — сказал он.

Вокруг распевали лягушки, на всевозможные лады восхваляя некие двусмысленные принципы. Вдоль дороги теснились замшелые мангровые деревья. Проехав еще около мили, Ливайн и Ромашка добрались до полуразрушенного строения, невесть откуда взявшегося в этих дебрях. Как ни странно, в хижине нашелся матрац.

— Не Бог весть что, — сказала Ромашка, прерывисто дыша, — но все-таки дом.

Она дрожала в темноте, прижимаясь к Ливайну. Он достал позаимствованную у Риццо сигару и раскурил ее. Лицо девушки озарилось колеблющимся огоньком, а в глазах мелькнуло некое испуганное и запоздалое осознание того, что опасность, терзавшая этого парня от сохи, была серьезнее всех проблем, связанных с сезонными изменениями и видами на урожай. Точно так же чуть раньше он осознан, что ее способность давать, в сущности, не предполагала ничего сверх обычного перечня повседневных предметов — ножниц, ножей, лент, шнурков; и поэтому он проникся к ней равнодушным сочувствием, которое обычно испытывал к героиням эротических романов или какому-нибудь прожженному ковбою-импотенту в вестерне. Ливайн позволил ей раздеться в сторонке, а сам стоял в одной майке и бейсбольной кепке, невозмутимо попыхивая сигарой, пока не услышал, как она захныкала, сидя на матраце.

В ночи неистовствовал лягушачий хор, из которого то и дело выделялись виртуозные дуэты, выводившие протяжные низкие рулады и серии легких придыханий и вскриков. Прерывисто дыша, ослепленные страстью, Ливайн и Ромашка, к своему удивлению, осознавали единение ночных певцов как нечто большее, чем обычные проявления близости: сплетение мизинцев, чоканье пивными кружками, добрососедские отношения в духе журнальчика «МакКолл»[21]. Ливайн в небрежно сдвинутой набок бейсбольной кепке на протяжении всего представления попыхивал сигарой, ощущая непроизвольное желание защитить девушку — еще не отданную на поругание Пасифаю[22]. Наконец, под неумолчное кваканье глупых лягушек, они опустись на матрац и легли, не касаясь друг друга.

— Посреди великой смерти, — сказал Ливайн, — маленькая смерть. — И добавил: — Ха. Звучит как заголовок в журнале «Лайф». В разгаре «Жизни» объяты мы смертью[23]. Господи.

Они вернулись в кампус, и, прощаясь у фургона, Ливайн сказал:

— Увидимся на стоянке.

Она слабо улыбнулась.

— Заходи как-нибудь, когда освободишься, — сказала она и уехала.

Пикник и Бакстер играли в очко при свете фар.

— Эй, Ливайн, — сказал Бакстер, — я таки потерял сегодня невинность.

— А, — сказал Ливайн. — Поздравляю.

На следующий день к ним заглянул лейтенант.

— Если хочешь, можешь идти в увольнение, Ливайн, — сказал он. — Все уже утряслось. Ты здесь просто лишний рот.

Ливайн пожал плечами.

— Ладно, — сказал он.

Моросил дождь.

В фургоне Пикник сказал:

— Боже, как я ненавижу дождь.

— Ты прямо как Хемингуэй, — заметил Риццо. — Странно, да? Томас Стернз Эллиот, наоборот, любил дождь.

Ливайн закинул на плечо вещмешок.

— Странная штука этот дождь, — сказал он. — Он может оживить слабые корни, может размыть почву и оголить их. Пока вы тут торчите по яйца в воде, я буду нежиться на солнце в Новом Орлеане и вспоминать о вас, парни.

— Ну так катись отсюда, — сказал Пикник, — да побыстрее.

— Кстати, — сказал Риццо, — Пирс искал тебя вчера, но я ему наплел, что ты, мол, пошел за запчастями для ТСС. Никак не мог сообразить, куда ты свалил.

— Ну, и куда я, по-твоему, свалил? — тихо спросил Ливайн.

— Я этого так и не понял, — ухмыльнулся Риццо.

— Пока, ребята, — сказал Ливайн.

Он нашел попутную машину, направлявшуюся в Таракань. Когда они отъехали на пару миль от города, водитель сказал:

— Черт, а хорошо все-таки вернуться назад.

— Назад? — не понял Ливайн. — Ах да, наверное. Он уставился на дворники, сметавшие дождевые капли с ветрового стекла, прислушался к дождю, хлеставшему по крыше кабины. И через какое-то время уснул.

В половине шестого вечера Деннис Флэндж по-прежнему закладывал за воротник с мусорщиком. Мусорщика звали Рокко Скварцоне, и около девяти утра, едва завершив обход, он прибыл прямиком к дому Флэнджа в рубахе с прилипшей апельсиновой кожурой и галлоном домашнего мускателя[24], который искусительно покачивался на его мощной руке, перемазанной кофейной гущей.

— Эй, sfacim![25] — заревел он из гостиной. — Я принес вино. Выходи.

— Отлично! — заорал в ответ Флэндж и решил, что на работу не пойдет. Он позвонил в адвокатскую контору Уоспа и Уинсама и наткнулся на чью-то секретаршу.

— Флэндж, — сказал он. — Нет. — Секретарша принялась возражать. — Потом, — сказал Флэндж, повесил трубку и уселся рядом с Рокко, намереваясь до конца дня пить мускатель и слушать стереосистему стоимостью в 1000 долларов, которую заставила его купить Синди и которой, на памяти Флэнджа, она пользовалась разве что в качестве подставки для блюд с закусками или подносов с коктейлями. Синди являлась женой Флэнджа — миссис Флэндж, — и нет нужды говорить, что она не одобряла затею с мускателем. Впрочем, она не одобряла и самого Рокко Скварцоне. Да, собственно говоря, и любого из друзей своего мужа. «Не выпускай этих уродов из игровой комнаты, — могла завопить она, потрясая шейкером для коктейлей. — Ты долбаный член общества защиты животных, вот ты кто. Хотя сомневаюсь, что даже в этом обществе примут тех зверей, которых ты таскаешь домой». Флэнджу следовало бы ответить — хотя он этого никогда не делал — что-нибудь вроде: «Рокко Скварцоне не зверь, он мусорщик, который, помимо прочего, обожает Вивальди». Именно Вивальди — шестой концерт для скрипки с подзаголовком Il Piacere[26] — они и слушали, пока Синди бушевала наверху. У Флэнджа создалось впечатление, что она швыряет вещи. Временами он с интересом представлял себе, какой была бы жизнь без второго этажа, и удивлялся, как это люди умудряются обитать на ранчо или ютиться в одноуровневых квартирках, не впадая в безумную ярость — ну, примерно раз в год. Жилище самого Флэнджа было расположено на скале высоко над проливом. Постройку, смутно напоминавшую английский коттедж, соорудил в 20-х годах епископальный священник, контрабандно провозивший в Америку спиртное из Канады. Похоже, все жившие тогда на северном берегу Лонг-Айленда были в той или иной степени контрабандистами, поскольку кругом обнаруживались отмели и бухточки, проливчики и перешейки, о которых федералы не имели ни малейшего представления. Священник, должно быть, находил во всем этом своеобразную романтику: дом вырастал из-под земли, как большой мшистый курган, и цветом напоминал волосатого доисторического зверя. Внутри были кельи, потайные ходы и странные угловатые комнаты; а в подвале, куда попадали через игровую комнату, во все стороны расходились бесчисленные туннели, извивавшиеся, как щупальца спрута, и сплошь ведущие в тупики; обнаруживались водоотводы, заброшенные канализационные трубы, а иногда и потайные винные погреба. Деннис и Синди Флэндж жили в этом странном, покрытом мхом, почти естественном могильнике все семь лет брака, и сейчас Флэндж стал ощущать, что прикреплен к дому некой пуповиной, сплетенной из лишайника, осоки, дрока и утесника обыкновенного; он называл его утробой с видом на мир и в редкие минуты нежности напевал Синди песенку Ноэля Коуарда[27] — отчасти для того, чтобы напомнить о первых месяцах совместной жизни, отчасти просто как любовную песнь дому:

Впрочем, песни Ноэля Коуарда с реальностью, как правило, связаны мало, — Флэндж, раньше этого не знавший, быстро в этом убедился, — и если через семь лет выяснилось, что он не столько птичка в ветвях, сколько крот в норе, то виновата в этом была не столько его обитель, сколько Синди. Психоаналитик Флэнджа — тронутый и вечно пьяный мексиканец-нелегал по имени Джеронимо Диас, — разумеется, многое мог высказать по этому поводу. Раз в неделю Флэндж в течение пятидесяти минут выслушивал между порциями мартини громогласные рассуждения о своей матери. Тот факт, что за деньги, потраченные на эти сеансы, он мог купить любой автомобиль, породистого пса или одну из женщин на том отрезке Парк-авеню, который был виден из окна докторского офиса, волновал Флэнджа гораздо меньше, чем темное подозрение, что его каким-то образом надувают; возможно, это происходило из-за того, что он считал себя законным сыном своего поколения, и поскольку Фрейда это поколение впитало с молоком матери, Флэндж чувствовал, что ничего нового не узнаёт. Но иногда ночами, когда снег, который несло из Коннектикута через пролив, напоминанием хлестал в окно спальни, он ловил себя на том, что спал в позе зародыша; он заставал себя с поличным за кротоуподоблением, которое было не столько моделью поведения, сколько состоянием души, когда снежная буря не слышится вовсе, а храп жены представляется журчанием и капелью эмбриональной жидкости где-то за покровом одеяла, и даже тайный ритм пульса становится простым эхом стука сердца самого дома.

Джеронимо Диас был абсолютно безумен, но у него была милая и безобидная разновидность тихого помешательства, не соотносившаяся ни с одним из известных примеров сумасшествия, — Джеронимо невменяемо плавал в некой плазме иллюзий, глубоко убежденный, например, в том, что он Паганини, продавший душу дьяволу. В столе он держал бесценную скрипку Страдивари и, дабы доказать Флэнджу, что эта галлюцинация на самом деле реальна, пилил по струнам, извлекая жуткий сиплый скрежет, потом отшвыривал смычок и говорил: «Видишь? С тех пор как я заключил эту сделку — живой ноты не могу взять». И затем в течение всего сеанса читал себе вслух таблицы случайных чисел или списки бессмысленных слогов Эббингхауза, игнорируя все, что пытался рассказать ему Флэндж. Эти сеансы были невыносимы; контрапунктом к исповедям о неуклюжих юношеских сексуальных играх шли непрерывные «зап», «муг», «фад», «наф», «воб», и регулярно время от времени раздавалось звяканье и бульканье шейкера для мартини. Но Флэндж упорно приходил снова и снова; он понимал, что, раз уж обречен провести остаток дней в безжалостной реальности утробы именно этого дома и только с этой женой, ему нужна поддержка, а поддержкой ему служило ирреальное безумие Джеронимо. И кроме того, мартини шли бесплатно.

Помимо психоаналитика у Флэнджа была только одна отрада: море. Или пролив Лонг-Айленд, который временами достаточно приближался к образу шумной серой стихии, сохранившемуся у Флэнджа в памяти. В ранней юности он то ли где-то прочел, то ли от кого-то услышал, что море — это женщина, и метафора покорила его, в значительной степени сделав таким, каким он стал сейчас. Сначала она предопределила его трехлетнюю службу в качестве офицера связи на эсминце, который весь этот срок только и делал, что нес смертельно надоевшую всем, кроме Флэнджа, патрульно-пограничную службу, курсируя вверх-вниз, как песчинка в песочных часах, вдоль побережья Кореи. И она же, в конечном счете, заставила Флэнджа после демобилизации вытащить Синди из квартиры ее матери в Джексон Хайтс и найти дом у моря — вот эту большую, наполовину вросшую в землю халабуду на вершине скалы. Джеронимо довольно занудно растолковал ему, что поскольку вся жизнь зародилась из протоплазмы, которая сформировалась в морской воде, и поскольку затем формы жизни становились все более сложными, то морская вода выполняла функцию крови до тех пор, пока не появились кровяные шарики и масса прочего добавочного хлама, создавшего ту красную дрянь, которую мы имеем сейчас; а если это так, то, значит, море в буквальном смысле у нас в крови, и что еще более важно, море — в гораздо большей степени, чем земля, несмотря на популярность этого мотива — является истинным образом матери для всех нас. В этом месте Флэндж попытался вышибить своему психоаналитику мозги скрипкой Страдивари. «Но ты же сам сказал, что море — это женщина», — защищался Джеронимо, вспрыгивая на стол. «Chinga tu madre»[28], — рычал разъяренный Флэндж. «Ага, — просиял Джеронимо, — вот об этом и речь».

Таким образом, бушующее, стонущее или просто плещущее в ста футах ниже окна спальни море было с Флэнджем в трудные периоды его жизни, которые случались всё чаще; миниатюрная копия Тихого океана, чья невообразимая тяжесть постоянно кренила память Флэнджа градусов на тридцать. Если богиня Фортуна держит под контролем всю повернутую к нам сторону Луны, то, значит, думал Флэндж, где-то в Тихом океане должна быть странная и особо чувствительная, мерно пульсирующая глубоководная область, бездонная расселина, оставшаяся, когда Луна оторвалась от Земли. Вот примерно в такой расселине памяти обитал в одиночестве своеобразный двойник Флэнджа: маленький эльф, дитя Фортуны, лишенный наследства отпрыск, юный и нахальный, самая соленая морская душа, какую только можно представить, — твердый подбородок, желваки на скулах при скорости ветра шестьдесят узлов в шторм, и в дерзко оскаленных белоснежных зубах зажата чудесно вписывающаяся в картину веточка шиповника; он стоит на мостике, пока в рубке акустика идет азартная игра, несет ночную вахту дежурного по кораблю вместе с сонным старшиной, верным рулевым и жутко сквернословящей радарной сменой, мчится в открытый океан за ущербной Луной по ее следу на водной поверхности. Правда, как ведет себя Луна в шторм на скорости в шестьдесят узлов — оставалось вопросом открытым. Но так ему это запомнилось: вот каким был Деннис Флэндж в расцвете лет без нынешних первичных признаков среднего возраста, и — что гораздо важнее — так далеко от Джексон Хайтс, как никто другой, хотя он и писал Синди каждый божий вечер. Впрочем, тогда его брак тоже был в расцвете, а сейчас у него выросло небольшое пивное брюшко, волосы начали выпадать, и Флэнджа до сих пор немного удивляло, почему это произошло, — так же как удивлял его Вивальди, повествующий об удовольствиях, и Рокко Скварцоне, булькающий своим мускателем.

На середине второй части в дверь позвонили, и Синди маленьким блондинистым терьером стремительно скатилась вниз на звонок, успев по дороге бросить злобный взгляд на Рокко и Флэнджа. То, что обнаружилось за открытой дверью, больше всего напоминало толстую и приземистую обезьяну в морской форме с похотливо-плотоядными глазками. Синди потрясенно выпучилась.

— Нет, — вырвалось у нее со стоном. — Поганый ублюдок.

— Кто там? — спросил Флэндж.

— Хряк Бодайн, вот кто, — ответила Синди в панике. — Через семь лет все тот же твой добрый сальноглазый придурковатый приятель Хряк Бодайн.

— Привет, крошка, — сказал Хряк Бодайн.

— Старина, — завопил Флэндж, поднимаясь. — Заходи, выпьем. Рокко, это Хряк Бодайн. Я тебе про него рассказывал.

— Ну нет, — заявила Синди, перегораживая проход. Флэндж, скорбный брачной жизнью, выработал собственную систему предупреждающих сигналов, подобную той, которую вырабатывают эпилептики. Один из таких сигналов он услышал сейчас.

— Нет, — прорычала его жена. — Вон. Брысь. Катись. Ты. Проваливай.

— Я? — спросил Флэндж.

— И ты, — ответила Синди, — и Рокко, и Хряк. Три мушкетера. Выметайтесь.

— Ох, — простонал Флэндж. Через это они уже проходили. И каждый раз все заканчивалось одинаково: у них во дворе находилась заброшенная полицейская будка, которую когда-то поставили легавые округа Нассау, чтобы засекать тех, кто превышает скорость на шоссе 25А. Будка настолько пленила Синди, что в конце концов она обустроила ее, посадила вокруг плющ, прилепила внутри репродукции Мондриана[29] и после каждой бурной стычки отправляла туда Флэнджа на ночлег. Самое смешное, что Флэнджу было уютно и там, он почти не видел разницы: будка в высшей степени напоминала утробу, а Мондриан и Синди, как он подозревал, были духовными братом и сестрой — оба строгие и логичные.

— Ладно, — сказал Флэндж, — я возьму одеяло и пойду спать в будку.

— Нет, — рявкнула Синди. — Я сказала — прочь, и значит, ты катишься прочь. Из моей жизни, вот что я имею в виду. Целый день хлестать бормотуху с мусорщиком — само по себе достаточно хреново, но Хряк Бодайн — это уже чересчур.

— Боже, детка, — влез Хряк, — я думал, ты давно забыла о том случае. Глянь на мужа. Он рад меня видеть.

Где-то между пятью и шестью часами Хряк оказался на станции Мэнхессет. Его вышвырнули из поезда и гнали портфелями и свернутыми экземплярами «Таймс» до автостоянки, где он угнал МГ[30] 51-го года и поехал искать Флэнджа, который был его непосредственным начальником в дивизионе во время Корейского конфликта. Сейчас Хряк, служивший на минном тральщике «Безупречный», который стоял в доке Норфолка, уже девятый день находился в самоволке и жаждал узнать, как устроился его старый приятель. Последний раз Синди видела Хряка в Норфолке вечером в день своей свадьбы. Как раз перед тем, как его эсминец приписали к Седьмому флоту, Флэндж ухитрился выхлопотать тридцатидневный отпуск, который должен был стать для них с Синди медовым месяцем. Однако Хряк, раздосадованный тем, что унтер-офицерскому составу не дали возможности устроить Флэнджу мальчишник, подбил пятерых или шестерых приятелей переодеться младшими офицерами и вытащить Флэнджа со встречи в офицерском клубе флота на Ист-Мэйн-стрит выпить по паре пива. Эта «пара пива» оказалась весьма приблизительной оценкой. Через две недели Синди получила телеграмму из городка Сидар Рапидc, штат Айова. Телеграмма была от Флэнджа: он был чуть жив и страдал от жуткого похмелья. Синди размышляла два дня и в конце концов выслала ему деньги на автобусный билет до дома с условием, что Хряка она больше никогда не увидит. Она его и не видела. До сих пор. Но сложившееся у нее мнение о Хряке как о мерзейшей твари на свете за семь лет нисколько не изменилось, и сейчас Синди была готова это доказать.

— Марш отсюда, — повторила она, подкрепляя слова жестом. — За холм, с глаз долой. Или хоть со скалы, мне все равно. И ты, и твой приятель-алкаш, и эта вонючая обезьяна в морской форме. Прочь.

Целую минуту Флэндж скреб в затылке и хлопал на нее глазами. Нет. Он просчитался. Может, если бы у них были дети… Он ощутил тонкую иронию в том, что флот сделал из него компетентного офицера-связиста.

— Ладно, — медленно произнес Флэндж, — хорошо, я понял.

— Можешь взять «фольксваген», — разрешила Синди, — бритвенный прибор и чистую рубашку.

— Нет, — отказался Флэндж, открывая дверь для Рокко, который маячил на заднем плане со своей бутылью. — Я поеду с Рокко в фургоне. — Синди пожала плечами. — И отращу бороду, — рассеянно добавил Флэндж.

Они вышли из дома — смущенный Хряк, Рокко, мурлычущий себе под нос, и Флэндж, чувствующий в желудке первые слабенькие позывы к рвоте, — втиснулись в кабину и покатили. Флэндж, оглядываясь назад, видел, что жена стоит в дверях и смотрит им вслед. Съехав с шоссе, они оказались на узкой щебенчатой дороге.

— Тебе куда? — спросил Рокко.

— Не знак, — ответил Флэндж. — Наверное, покачу в Нью-Йорк и поселюсь в каком-нибудь отеле. Можешь высадить меня у станции. У тебя есть где остановиться, Хряк?

— Я мог бы спать в МГ, — сказал Хряк, — но легашам небось уже сообщили об угоне.

— Сделаем так, — решил Рокко. — Мне все равно надо ехать на свалку сбросить мусор. У меня там есть кореш. Он вроде как сторож. Там и живет. Найдет места на любой вкус. Можете переночевать у него.

— Верно, — сказал Флэндж. — Почему бы и нет? — Как раз под настроение.

Они двинулись на юг — в ту часть острова, где были только новостройки, торговые центры и множество мелких предприятий легкой промышленности, — и через полчаса дотащились до городской свалки.

— Закрыто, — сообщил Рокко. — Но нам откроют. — Он свернул на грязную дорогу и поехал вокруг мусоросжигателя с кирпичными стенами и черепичной крышей, спроектированного и построенного присланным из бюро по трудоустройству полоумным архитектором годах где-то в тридцатых и напоминавшего мексиканскую гасиенду с дымовыми трубами. Протряслись ярдов сто и подъехали к воротам.

— Болингброк! — заорал Рокко. — Впусти. Есть выпить.

— Ладно, парень, — ответил голос из темноты. Через минуту в лучах фар возник толстый негр в круглой шляпе с загнутыми кверху полями, отпер ворота и вспрыгнул на подножку. По длинной спиральной дороге фургон двинулся к центру свалки.

— Это и есть Болингброк, — сказал Рокко. — Он вас пристроит.

Фургон съехал в длинный и широкий загиб. Флэнджу показалось, что они уже достигли центра спирали, ее нижней точки.

— Парням надо переночевать? — поинтересовался Болингброк. Рокко обрисовал ситуацию. Болингброк понимающе покивал. — Жены иногда надоедают, — согласился он. — У меня их было штуки три или четыре в разных концах страны, и я с радостью избавился от них от всех. Похоже, их никогда не понять.

Свалка представляла собой окруженный новостройками не слишком правильный квадрат со стороной в полмили, уходящий футов на пятьдесят вниз от уровня улиц. Целыми сутками, рассказывал Рокко, два бульдозера Д-8 закапывали под насыпью отбросы, которые перли с северного побережья, и ежедневно поднимали уровень поверхности на долю дюйма. Флэндж, глазевший в полумраке, как Рокко сваливает свой груз, был потрясен этой неотвратимой предопределенностью; его поразила та мысль, что однажды — лет через пятьдесят, а может, больше — здесь не останется ни одной ямы; дно свалки сравняется с уровнем улиц и тоже будет застроено. Словно некий до безумия медленный эскалатор полз на заранее определенный уровень, чтобы поставить человека перед неизбежностью предрешенного состояния вещей. Но было и кое-что еще: здесь, в конце спирали, Флэндж уловил другое соответствие, разобраться в котором смог, лишь припомнив мелодию и слова одной песенки. Трудно представить, что в эпоху современного военно-морского флота, с его авианосцами, ракетами и атомными подлодками, кто-то еще поет матросские песни и морские баллады, но Флэндж помнил филиппинского стюарда по фамилии Дельгадо, который поздними вечерами приходил с гитарой в радиорубку и часами напролет пел. Есть множество способов рассказывать морские истории, но, видимо, из-за того, что слова и мелодия песни практически не связаны с личностью рассказчика, способ Дельгадо подкупал особой доверительно-правдивой интонацией. И это невзирая на то, что даже традиционные баллады были такой же ложью, как те небылицы, которые звучали в боцманском кубрике за чашкой кофе или в кают-компании во время покера в день получки, равно как и в тягучие часы сидения без дела в ожидании вечернего кинофильма — вранья гораздо более наглядного. Стюард предпочитал петь, и Флэндж его за это уважал. И особенно он любил песню, где говорилось:

Легко быть педантом и толковать, что под низинами подразумеваются южные и восточные области Шотландии; баллада, несомненно, была родом оттуда, но у Флэнджа она всегда вызывала странные иррациональные ассоциации. Всякий, кто глядел на морскую гладь в нужном освещении или в особом, метафорическом настроении, скажет вам, что океан, несмотря на непрестанное движение, нетороплив и величав; он видится зеленовато-серой пустыней, бесплодной пустошью, простершейся до самого горизонта, и дабы ее пересечь, надо просто шагнуть за борт и идти; взяв палатку и провизию, можно путешествовать таким образом из города в город. Джеронимо рассматривал это как причудливую вариацию мессианского комплекса и по-отечески увещевал Флэнджа не делать рискованных попыток — никогда; но Флэнджу обширная и матово-тусклая равнина представлялась некой открытой низменностью, которой для полноты не хватало пересекающей ее одинокой человеческой фигуры; каждый спуск на уровень моря был подобен поиску минимума, неуловимого и неизмеримого предела, поиску уникальной точки пересечения параллели и меридиана — воплощению всеобъемлющей, безликой и бесстрастной одинаковости; точно так же спиральный спуск в фургоне Рокко вызвал у него ощущение, что яма, в которую они съехали, дабы найти покой и отдохновение, оказалась средоточием мира, точкой, вмещающей в себя целую донную страну. Всякий раз, когда Синди не было рядом, жизнь рисовалась Флэнджу поверхностью в процессе изменения и сильно напоминала дно свалки в процессе роста: от вмятин и рытвин к гладкой плоскости, на которой он стоял сейчас. Флэнджа беспокоили лишь всякие случайные выпуклости и возможное сокращение самой планеты до размеров шарика, стоя на котором он везде будет ощущать кривизну под ногами и в результате останется торчать, как радиус того круга, который сам будет описывать, вращаясь вместе со своей крошечной сферой.

Рокко оставил им еще галлон мускателя, который извлек из-под сиденья, и уехал в сгущающуюся тьму, подскакивая на ухабах и взрыкивая мотором. Болингброк отвинтил крышку и хлебнул. Бутыль пустили по кругу.

— Пошли, — сказал Болингброк. — Выберем матрацы.

Он провел приятелей по склону вокруг высоченной насыпи отходов, миновал занимавшее пол-акра кладбище сломанных холодильников, велосипедов, детских колясок, стиральных машин, раковин, унитазов, кухонных плит, кондиционеров, продавленных диванов, разбитых телевизоров, дырявых кастрюль, мисок, тазов — и наконец вывел к дюне матрацев.

— Самая большая в мире кровать, — сказал Болингброк. — Выбирайте.

Матрацев скопилось, должно быть, несколько тысяч. Флэндж откопал пружинную конструкцию шириной в три четверти ярда, а Хряк, так и не привыкший к цивилизованной жизни, выбрал соломенный тюфяк около двух дюймов толщиной и трех футов в ширину.

— Иначе мне будет неудобно, — объяснил он.

— Быстрее, — мягко, но нервно поторопил Болингброк. Он вскарабкался на вершину дюны и внимательно смотрел назад. — Бегом. Уже почти совсем темно.

— Ну и что? — спросил Флэндж, втаскивая матрац по склону, чтобы стать рядом с Болингброком и поглядеть поверх мусорных куч. — Здесь что, по ночам воры бродят?

— Вроде того, — неохотно ответил Болингброк. — Пошли.

Не сказав ни слова, они устало потащились назад по собственным следам. На том месте, где останавливался фургон, повернули налево. Над ними нависала мусоросжигательная печь, в последних лучах света виднелись высокие и черные кучи пепла. Все трое вошли в узкий проход со стенами из отбросов в двадцать футов высотой. Флэнджу чудилось, что свалка — это остров или анклав посреди унылой чужой страны, отдельное королевство, в котором самодержавно правит Болингброк. Извилистое ущелье с отвесными стенами тянулось ярдов сто и наконец вывело их в маленькую долину, заваленную старыми покрышками от автомобилей, грузовиков, тракторов и самолетов; в центре на небольшом холме стояла хижина Болингброка — хлипкое сооружение из толя, стенок холодильника и кое-как прилаженных досок, труб и кровельной дранки.

— Дом, — сказал Болингброк. — Теперь поиграем в гонку за лидером.

Это напоминало блуждание по лабиринту. Штабеля покрышек были порой вдвое выше Флэнджа и грозили опрокинуться при малейшем сотрясении. В воздухе держался стойкий запах резины.

— Поосторожней со своими матрацами, — шипел Болингброк. — Ни шага в сторону. Я поставил тут ловушки.

— Зачем? — спросил Хряк, но Болингброк то ли не расслышал, то ли не пожелал ответить. Они подошли к хижине, и Болингброк отпер здоровенный висячий замок на двери, сделанной из тяжелой стенки упаковочного ящика. Внутри была кромешная тьма. Окон не было. Болингброк зажег керосиновую лампу, и в ее мерцающем свете Флэндж увидел стены, увешанные фотографиями, которые, похоже, вырезались из любых изданий еще со времен Великой Депрессии. Яркий снимок легкомысленной Брижитт Бардо соседствовал с газетными фото герцога Виндзорского, объявляющего о своем отречении от престола, и «Гинденбурга», объятого пламенем. Там были Руби Килер, Гувер и МакАртур, Джек Шарки, Верлэвей, Лорен Бэколл и Бог знает сколько других в этой аляповатой галерее поблекших сенсаций, недолговечных, как бульварная газетенка, и грязных, как любая злободневная сплетня для черни[31].

Болингброк запер дверь на засов. Они расстелили матрацы, сели и выпили. Гулявший снаружи слабенький ветерок стучал обрывками толя, проникал внутрь сквозь плохо пригнанные доски и крутил маленькие вихри в закоулках угловатой хижины. Мало-помалу принялись травить байки. Хряк рассказал, как они с гидроакустиком по имени Фини угнали конное такси в Барселоне. Ни один из них ровным счетом ничего не знал о лошадях, и друзья проскакали во весь опор до самого конца причала, преследуемые по меньшей мере взводом берегового патруля. Барахтаясь в воде, они вдруг обнаружили, что вполне могут доплыть до авианосца «Отважный» и выпустить пару-тройку ракет всем чертям назло. Они бы так и поступили, если бы не моторный катер «Отважного», который настиг их в нескольких сотнях ярдов от авианосца. Фини еще успел выбросить за борт рулевого и вахтенного, прежде чем какой-то хитрозадый рядовой с пистолетом 45-го калибра не прервал развлечение, прострелив Фини плечо. Флэндж в свою очередь рассказал о том, как однажды весной в колледже на выходных они с двумя приятелями уволокли из местного морга женский труп. Покойницу притащили в коттедж Флэнджа в три часа ночи и уложили рядом со старостой, который валялся в отключке на кровати. Рано утром на рассвете все трое промаршировали en masse к комнате старосты[32] и принялись барабанить в дверь. «Да, минуту, — простонал голос изнутри. — Я сейчас. О… Бог ты мой…» — «В чем дело, Винсент? — спросили его. — У тебя там шлюха?» И все добродушно заржали. Минут через пятнадцать Винсент, трясущийся и мертвенно-бледный, отворил дверь, и все шумно ввалились в комнату. Они заглядывали под кровать, двигали мебель и шарили в шкафу, но трупа не обнаружили. Совершенно сбитые с толку, они уже начали выворачивать ящики комода, но тут с улицы донесся пронзительный визг. Друзья ринулись к окну и выглянули наружу. На улице валялась в обмороке одна из сокурсниц. Оказалось, что Винсент связал вместе три своих лучших галстука и вывесил труп за окно. Хряк покачал головой.

— Погоди, — сказал он, — я думал, ты расскажешь какую-нибудь морскую байку.

К этому времени они уже прикончили весь галлон. Болингброк пошарил под кроватью и вытащил кувшин самодельного кьянти.

— Я и хотел, — сказал Флэндж. — Но экспромтом не получилось. — Впрочем, истинная причина, о которой Флэндж предпочел умолчать, заключалась в другом: если бы вы были Деннисом Флэнджем и если бы воды морские не только струились у вас в жилах, но и омывали ваши фантазии, то для вас было бы вполне естественно слушать морские байки, а не рассказывать их, поскольку правдивая ложь имеет любопытное свойство задним числом смешиваться с правдой, и до тех пор пока вы остаетесь пассивным слушателем, вы еще отмечаете степень правды в повествовании, но, проявив активность, вы в ту же минуту если и не нарушаете негласного соглашения открыто, то по крайней мере искажаете перспективу обзора — так же как наблюдатели за субатомными частицами самим актом наблюдения изменяют картину, данные и результаты эксперимента. Поэтому Флэндж рассказывал наобум что попало. Или так казалось. Интересно, что сказал бы на это Джеронимо.

Однако у Болингброка была в запасе настоящая морская байка. Некоторое время он мотался из порта в порт на разных торговых судах не слишком высокой репутации. Сразу после первой войны[33] ему довелось провести два месяца на пляже в Каракасе с парнем по имени Саббаресе. Сойдя с грузового корыта «Дейрдре О’Тул»[34], плававшего под Панамским флагом, — Болингброк извинялся за эту деталь, но настаивал, что это чистая правда: в те времена в Панаме можно было зарегистрировать хоть гребную шлюпку, хоть плавучий бордель, хоть боевой корабль, словом, все, что плавает, — моряки хотели сбежать от первого помощника Поркаччо, который страдал манией величия. Через три дня после выхода из Порт-о-Пренс Поркаччо ворвался в капитанскую каюту с пистолетом «Вери»[35] и, грозя оставить от капитана мокрое место, потребовал развернуть корабль и взять курс на Кубу. На судне оказалось несколько ящиков ружей и другое огнестрельное оружие, предназначенное для гватемальских сборщиков бананов, которые недавно объединились и решили избавиться от американского влияния в этой сфере. Поркаччо намеревался захватить корабль, высадиться на Кубе и передать остров Италии, которой он принадлежал по праву с момента его открытия Колумбом. В свой мятеж Поркаччо вовлек двух уборщиков-китайцев и палубного рабочего, склонного к эпилепсии. Капитан расхохотался и предложил Поркаччо выпить. Через два дня они, шатаясь, выбрались на палубу, пьяно обнимаясь и хлопая друг друга по плечам; ни один из них за это время не сомкнул глаз. Тут корабль попал в сильный шквал, все бросились напяливать спасательные жилеты и крепить болтающийся груз, и в суматохе капитана смыло за борт. Так Поркаччо стал хозяином «Дейрдре О’Тул». Запасы спиртного кончились, и Поркаччо решил идти в Каракас подзаправиться. Он обещал каждому члену экипажа по большой бутыли шампанского в тот день, когда Гавана будет захвачена. Болингброк и Саббаресе не собирались вторгаться на Кубу. Как только судно пришвартовалось в Каракасе, они смылись и жили на содержании у барменши, армянской беженки по имени Зенобия, причем спали с ней по очереди все два месяца подряд. В конце концов то ли тоска по морю, то ли угрызения совести, то ли бурный и непредсказуемый темперамент ненасытной хозяйки — Болингброк так и не решил, что именно, — побудили их обратиться к итальянскому консулу и сдаться. Консул проявил понимание. Он посадил их на торговое судно, идущее в Геную, и всю дорогу через Атлантику приятели лопатами швыряли уголь в топку, словно в жерло ада.

Время было позднее, и все уже изрядно нагрузились. Болингброк зевнул.

— Спокойной ночи, ребята, — сказал он. — К утру я должен быть как огурчик. Услышите какую-нибудь возню снаружи — не трусьте. Засов крепкий.

— Ха, — сказал Хряк. — Да кто сюда сунется?

Флэндж забеспокоился.

— Никто, — ответил Болингброк. — Кроме них. Они пытаются сюда влезть при каждом удобном случае. Но пока у них не получалось. Там есть обрезок трубы; если полезут — бейте. — Он погасил лампу и плюхнулся на свою кровать.

— Ясно, — сказал Хряк. — Но кто они?

— Цыгане, — ответил Болингброк, зевая. Голос его звучал все более сонно. — Они живут здесь. Прямо на свалке. Выходят только по ночам. — Он замолчал и через некоторое время принялся храпеть.

Флэндж пожал плечами. Какого черта? Цыгане так цыгане. Он помнил, что во времена его детства они частенько разбивали свой табор в пустынных местах на северном побережье. Правда, Флэндж считал, что цыгане давно перевелись; он даже слегка обрадовался, что ошибся. Потешил подспудное чувство соответствия; правильно, на свалке должны жить цыгане, это дает возможность поверить в реальность Болингброкова моря и в его способность служить питательным раствором и окружающей средой для конных такси и Поркаччо. Не говоря уже о реальности юного бродяги Флэнджа, который иногда проглядывал во Флэндже сегодняшнем и сокрушался, что море стало чем-то не столь редким и необычным. И он погрузился в неглубокий беспокойный сон, сопровождаемый контрапунктирующим храпением Болингброка и Хряка Бодайна.

Пельмень Маллиган, съезжая с квартиры, закатил внизу вечеринку, которая тянулась уже сороковой час. В кухне на полу, среди пустых бутылок из-под шампанского «Хейдсек», устроился Шандор Ройас с тремя друзьями; борясь со сном при помощи тонизирующего и таблеток бензедрина, они забавлялись игрой «плюнь в океан»[38]. В гостиной Дюк, Винсент, Кринклс и Пако скученно ссутулились над пятнадцатидюймовым динамиком, вставленным в мусорную корзину, и слушали оркестровку «Богатырских ворот»[39] во всю 27-ваттную мощь. У каждого на носу были темные очки в роговой оправе, а на лицах — сосредоточенное выражение; все курили странного вида сигаретки, набитые не табаком, как можно было ожидать, а особым сортом cannabis sativa[40]. Эти ребята составляли квартет Дюка ди Ангелиса. Они записывались в местной фирме грамзаписи «Тамбу» и уже выпустили диск под названием «Песни открытого космоса». Время от времени кто-нибудь из них стряхивал пепел в воронку динамика, чтобы понаблюдать за причудливой пляской серых крупинок. Сам Пельмень дрых под окном, нежно, словно плюшевого медвежонка, прижимая к груди пустую двухквартовую бутылку[41]. Несколько девушек из Госдепартамента и АНБ[42] в полной отключке валялись на стульях и кушетках, а одна даже в ванне.

Дело было в начале февраля 1957 года; в Вашингтоне тогда собиралось немало американских экспатриантов, которые всякий раз при встрече уверяли вас, что вскоре навсегда вернутся в Европу, но при этом, похоже, все они постоянно работали на правительство. В этом чувствовалась тонкая ирония. Они, к примеру, устраивали полиглотные вечеринки, где был презираем всякий, кто не мог вести беседу на трех-четырех языках одновременно. Они неделями шарили по армянским бакалейным лавкам, а потом приглашали вас на бюльгур с барашком[43] в крохотные кухоньки, стены которых были увешаны фотографиями корриды. Они заводили интрижки со знойными девушками из Андалусии или из стран Средиземноморья, которые изучали экономику в Джорджтаунском университете. Их «Домом» становилась университетская пивная[44] на Висконсин-авеню, называвшаяся «Старый Гейдельберг», а с наступлением весны они вместо липового цвета довольствовались цветением вишен. Как бы то ни было, такое летаргическое течение жизни доставляло им, как они выражались, кайф.

В данный момент вечеринка, судя по всему, обретала второе дыхание. На улице лил дождь. Потоки воды с журчанием сбегали по крытой толем крыше, плескали в бровастые, губастые и носатые морды деревянных горгулий под карнизами[45], а затем струйками стекали по оконным стеклам. Вчера шел снег, позавчера дули штормовые ветры, а позапозавчера над городом по-апрельски ярко сияло солнце, хотя по календарю было всего лишь начало февраля. В эту пору в Вашингтоне бывают такие странные моменты обманчивой весны. На это время приходятся день рождения Линкольна, китайский Новый год и гнетущая тоска унылых улиц; до цветения вишен еще далеко, и вообще, как выразилась Сара Воэн[46], весна немного запоздает в нынешнем году. Завсегдатаи кабачков вроде «Старого Гейдельберга» — любители пропустить стаканчик «вюртцбургера» в будний день и спеть хором «Лили Марлен»[47] (не говоря уж про «Подружку Сигмы Кси»[48]) — обязательно должны быть неисправимыми романтиками. А каждый настоящий романтик знает, что душа (spiritus, ruach, pneuma)[49] субстанционально представляет собой не что иное, как воздух; и потому вполне естественно, что все атмосферные пертурбации должны накапливаться в тех, кто дышит этим воздухом. Так что, помимо и сверх общедоступных отдохновений — отпусков и туризма, — существуют еще и индивидуальные брожения, связанные с климатическими условиями, как если бы эта пора была чем-то вроде заключительного stretto в ежегодной фуге[50]: переменчивая погода, бесцельные любовные интрижки, непредсказуемые дела; можно достаточно легко месяцами жить внутри подобной фуги, поскольку, как это ни странно, в этом городе ветры, дожди и страсти февраля — марта мгновенно забывались, будто их никогда и не было.

Последние басовые ноты «Богатырских ворот», грохнув в пол, пробудили Каллисто от тяжелого сна. Первым делом он вспомнил о птенчике, которого во время сна бережно прижимал к груди. Повернув голову, он улыбнулся, с нежностью глядя на понурую птичку, чья синяя головка с печально прикрытыми глазками безжизненно свесилась набок. Сколько еще ночей, подумал Каллисто, надо согревать птенца теплом своего тела, чтобы тот поправился. Он не знал другого способа вернуть птенчика к жизни и уже три дня пытался вылечить его подобным образом. Лежавшая рядом с Каллисто девушка пошевелилась и что-то прохныкала, закрыв лицо рукой. К шуму дождя начали примешиваться первые робкие и ворчливые голоса птиц, мелькавших алыми, желтыми и синими пятнами в зарослях филодендронов и небольших пальм, словно в фантазиях Руссо[51]. Каллисто потратил семь лет на сооружение этих оранжерейных джунглей, и теперь его зимний сад представлял собой крохотный анклав порядка посреди хаоса города; он был полностью изолирован от внешнего мира и не подвержен его влиянию: капризам погоды, изменениям национальной политики и всяким гражданским беспорядкам. Действуя методом проб и ошибок, Каллисто довел экологический баланс зимнего сада до совершенства, а с помощью своей подружки добился и художественной гармонии, так что течение растительной жизни, движения птиц и прочих обитателей сада были столь согласованны и размеренны, что это походило на ритмичное функционирование хорошо отлаженного механизма. Разумеется, это святилище было невозможно представить без Каллисто и его подружки — они стали неотъемлемой частью сада. Все, что им было нужно, доставлялось на дом. На улицу они никогда не выходили.

— Как он там? — прошептала девушка. Она лежала лицом к Каллисто, изогнувшись, как коричневатый вопросительный знак, и медленно моргала на удивление большими и темными глазами. Каллисто одним пальцем ласково поворошил перышки на шее у птенчика.

— Я думаю, он поправится. Видишь? Он слышит, как пробуждаются его друзья.

Девушка сквозь сон услышала шум дождя и многоголосье птиц. Ее звали Обад[52]; она была наполовину француженка, наполовину вьетнамка из Аннама[53] и жила на своей загадочной планете, где облака и аромат павлиньих цветов, горечь вина и чьи-то случайные пальцы, скользящие по талии или ласкающие грудь, — все это неизбежно сводилось для нее к ряду звуков, которые, как музыка, время от времени прорывались сквозь ревущий мрак хаоса и разлада.

— Обад, — попросил Каллисто, — пойди посмотри.

Она покорно поднялась, прошла к окну, раздвинула шторы и, поглядев, сказала:

— Тридцать семь. По-прежнему тридцать семь.

Каллисто нахмурился.

— Со вторника, — сказал он. — Без изменений.

Тремя поколениями ранее Генри Адамс с ужасом взирал на Энергию; предаваясь тем же горестным размышлениям о Термодинамике, толкующей о внутренней сущности энергии, Каллисто, вслед за своим предшественником, склонялся к мысли, что Дева и динамо-машина в равной степени символизируют как любовь, так и энергию[54], и потому они, по сути дела, идентичны. Так что любовь не только движет миром, но также заставляет кегельный шар катиться, а туманности — вращаться. Этот последний, космический аспект больше всего беспокоил Каллисто. Космологи пророчили неизбежную тепловую смерть Вселенной (которая превратится в нечто вроде Лимбо[55]: форма и движение исчезнут, а тепловая энергия будет одинакова в любой точке). Метеорологи же изо дня в день отсрочивали наступление вселенского конца, опровергая эту теорию утешительными сводками температурных колебаний.

Однако, несмотря на погодные изменения, ртутный столбик вот уже третий день застыл на отметке 37 градусов по Фаренгейту[56]. Каллисто, всячески избегавший апокалиптических предзнаменований, спрятался под одеяло. Он еще крепче прижал к себе птенчика, словно тот своей мучительной дрожью мог заранее предупредить его о перемене температуры.

Заключительный удар тарелок сделал свое дело: Пельмень вздрогнул и был исторгнут из забытья, и в тот же момент прекратилось согласованное покачивание голов, склоненных над мусорной корзиной. В комнате еще какое-то время слышалось финальное шипение пластинки, но затем оно растворилось в шепоте дождя.

— Ааррр! — возвестил Пельмень в наступившей тишине, взглянув на пустую бутыль. Кринклс неторопливо повернулся и, улыбнувшись, протянул ему сигаретку.

— Пора чайфануть, старик, — сказал Кринклс.

— Ну уж нет, — возмутился Пельмень. — Сколько раз вам говорить? Только не у меня. Пора знать, что Вашингтон кишит федеральными агентами.

Кринклс потускнел.

— Ну ты даешь, Пельмень! — сказал он. — Тебе уже что, ни черта не надо?

— Опохмелиться бы, — ответил Пельмень. — Последняя надежда. Что-нибудь осталось?

И он потащился на кухню.

— Боюсь, что шампанского уже нет, — отозвался Дюк. — Только ящик текилы за холодильником.

На проигрыватель поставили Эрла Бостика[57]. Остановившись у кухни, Пельмень сердито посмотрел на Шандора Ройаса.

— Лимоны, — произнес он, осмыслив ситуацию. Он добрел до холодильника, вытащил оттуда три лимона и лед, затем разыскал текилу и принялся приводить в порядок свою нервную систему. Занявшись сначала лимонами, Пельмень порезался, и ему пришлось давить их обеими руками, а потом ногами выколачивать лед из формочки. Тем не менее минут через десять, благодаря какому-то чуду, он уже лучезарно созерцал чудовищную порцию разбавленной текилы.

— Выглядит аппетитно, — заметил Шандор Ройас. — Может, и для меня сделаешь?

Пельмень прикрыл глаза.

— Kitchi lofass a shegitbe[58], — ответил он автоматически и поплелся в ванную.

— Эй, — воззвал он чуть позже, ни к кому конкретно не обращаясь. — Тут в ванне, похоже, спит какая-то девушка.

Пельмень тряхнул ее за плечо.

— Что такое? — спросила она.

— Тебе, наверно, не очень удобно, — сказал Пельмень.

— Ну, — согласилась девушка.

Она подвинулась к крану, включила холодную воду и уселась, скрестив ноги, под душ.

— Так лучше, — улыбнулась она.

— Пельмень! — крикнул Шандор Ройас из кухни. — Кто-то лезет в окно. Грабитель, надо думать. Специалист по второму этажу.

— Можешь не беспокоиться, — сказал Пельмень. — Мы на третьем этаже.

Тем не менее он вприпрыжку бросился на кухню. За окном на пожарной лестнице, скребя пальцами по стеклу, стояла расхристанная понурая фигура. Пельмень открыл окно.

— Сол, — сказал он.

— Промок малость, — сообщил Сол. Он влез внутрь, сочась влагой, — Думаю, ты уже слышал.

— Мириам ушла от тебя, да? — сказал Пельмень. — А больше я вроде ничего не слышал.

Внезапно раздался отчаянный стук в дверь.

— Входите-входите, — откликнулся Шандор Ройас. Дверь распахнулась, и в квартиру вошли три студентки с философского факультета университета Джорджа Вашингтона. У каждой в руках было по бутылке кьянти. Шандор подскочил на месте и кинулся в гостиную.

— Мы узнали, что у вас вечеринка, — сказала блондинка.

— Свежая кровь, — прокричал Шандор. В прошлом он был борцом за свободу Венгрии и сейчас страдал тяжелейшей формой того недуга, который критики среднего класса называют донжуанизмом в округе Колумбия. Purche porti la gonnella, voi sapete quel che fa[59]. Едва заслышав нежное контральто или дуновение арпеджио, Шандор начинал истекать слюной, как собака Павлова. Пельмень мутным взором окинул троих девиц, гуськом вторгшихся в кухню, и пожал плечами.

— Поставьте вино в холодильник, — распорядился он. — И доброго вам утра.

В зеленом полумраке комнаты Обад, склонившись над кипой крупноформатных листов, быстро писала, выгнув шею золотистой дугой. «Будучи студентом в Принстоне, — диктовал Каллисто, приютив птенчика на седовласой груди, — Каллисто узнал о мнемоническом приеме, помогающем запомнить законы термодинамики: победа невозможна; все станет еще хуже, прежде чем улучшится; никто и не говорит, что все улучшится. В возрасте 54 лет, познакомившись с представлениями Гиббса о Вселенной[60], он внезапно понял, что эта студенческая присказка в конце концов оказалась пророчеством. В замысловато-длинных цепочках уравнений ему виделась неизбежность тепловой смерти Вселенной. Разумеется, он знал, что только в теории двигатель или иная система может работать со стопроцентной эффективностью; он был знаком и с теоремой Клаузиуса, согласно которой в замкнутой системе энтропия возрастает[61]. Но лишь после того как Гиббс и Больцман применили к этой теории принципы статистической механики[62], Каллисто уразумел жуткое значение всего этого: он внезапно осознал, что любая закрытая система — будь то галактика, двигатель, человеческое существо, культура или что угодно — самопроизвольно движется к Наиболее Вероятному Состоянию. И потому на исходе осенней поры своей жизни он был вынужден приступить к радикальной переоценке всего, что познал ранее; теперь ему предстояло в новом, призрачном свете взглянуть на все города, месяцы и случайные увлечения прошлых лет. Но он не знал, по плечу ли ему эта задача. Он чувствовал опасность ложного редукционизма и надеялся, что обладает достаточной силой, чтобы противостоять утонченному декадансу безвольного фатализма. Его пессимизм всегда отличался энергией на итальянский манер: как и Макиавелли, Каллисто стремился к тому, чтобы virtu и fortuna распределялись приблизительно 50 на 50[63]. Однако энтропийные уравнения внесли в его жизнь фактор случайности, превративший это соотношение в столь невероятную и сомнительную пропорцию, что Каллисто боялся браться за ее вычисление».

Вокруг него маячили неясные очертания зимнего сада; крохотное сердечко птенчика слабо билось рядом с его сердцем. Контрапунктом к произносимым им словам девушка слышала щебетание птиц, судорожные гудки автомобилей на мокрых утренних улицах и время от времени доносившиеся снизу бурные всплески саксофона Эрла Бостика. Стройная архитектоника ее мира постоянно подвергалась угрозе со стороны подобных проявлений анархии: провалы и выступы, косые линии и передвижка или смена плоскостей — ко всему этому Обад была вынуждена все время приспосабливаться, чтобы целостная структура не распалась в сумятицу бессвязных и ничего не значащих сигналов. Однажды Каллисто описал этот процесс как своего рода «обратную связь»: каждую ночь девушка в полном изнеможении проваливалась в сновидения с отчаянной решимостью ни на секунду не утратить бдительность. Даже когда Каллисто занимался с ней любовью, даже в тот краткий миг, когда им по случайности удавалось кончить вместе, воспаряя на изгибах натянутых нервов, — одной дрожащей струной она цеплялась за определенность.

«Как бы то ни было, — продолжал Каллисто, — он пришел к выводу, что энтропия, или мера беспорядка в замкнутой системе, может стать подходящей метафорой для некоторых явлений его собственного мира. Так, например, он заметил, что молодое поколение относится к Мэдисон-авеню с тем же раздражением, с каким его поколение в свое время смотрело на Уолл-стрит[64], а в американском „потребительстве“ он обнаружил ту же тенденцию движения от наименее к наиболее вероятному состоянию, от разнообразия к единообразию, от упорядоченной уникальности к некоему хаосу. Короче говоря, он занялся переформулированием предсказания Гиббса в социальных терминах, предвидя энергетическую смерть культуры, в которой идеи, как и тепловая энергия, перестанут передаваться, поскольку в каждой точке духовного пространства в конечном счете будет одинаковое количество энергии, и в результате интеллектуальное развитие остановится».

Внезапно Каллисто поднял глаза.

— Проверь еще раз, — сказал он.

Обад снова поднялась и посмотрела на термометр.

— Тридцать семь, — сообщила она. — Дождь кончился.

Каллисто быстро наклонил голову и коснулся губами дрожащего крыла птенчика.

— Значит, температура скоро изменится, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал твердо.

Сол, усевшись на сушилке, стал похож на огромную тряпичную куклу, растерзанную ребенком в приступе дикой беспричинной ярости.

— Так что случилось? — спросил Пельмень. — Впрочем, если не хочешь, не рассказывай.

— Чего там, конечно, хочу, — сказал Сол. — Дело в том, что я ударил ее.

— Дисциплину надо поддерживать.

— Ха-ха. Эх, Пельмень, жаль, что тебя там не было. Славная была драчка. Под конец она швырнула в меня «Учебник химии и физики», но промахнулась и угодила прямо в окно. И знаешь, когда разбилось стекло, в ней самой как будто тоже что-то сломалось. Она вся в слезах выбежала из дома под дождь. Даже плащ не надела.

— Она вернется.

— Нет.

— Ну не знаю. — И, помолчав, Пельмень добавил: — Наверняка это был вопрос жизни и смерти. Все равно что решить, кто лучше: Сол Минео или Рикки Нельсон[65].

— Да нет, дело в теории коммуникации, — сказал Сол. — Что делает все это еще более забавным.

— Я понятия не имею о теории коммуникации.

— Моя жена тоже. И если на то пошло, кто вообще что-нибудь в этом понимает? Вот что смешно.

Увидев, какая улыбка появилась на лице Сола, Пельмень предложил:

— Может, выпьешь текилы?

— Нет. Правда, извини. В поле можно войти из глубины. Но ты оказываешься там, где все время опасаешься нарваться на охрану: в кустах, за углом. МЭТИП — это совершенно секретный объект.

— Что?

— Многоцелевой электронный табулятор искусственного поля.

— Так вы из-за этого поцапались?

— Последнее время Мириам опять взялась читать фантастику. И еще «Сайентифик Америкэн»[66]. Похоже, она помешалась на идее, что компьютеры могут вести себя как люди. А я имел глупость сказать ей, что с таким же успехом можно говорить о человеческом поведении, запрограммированном наподобие компьютера.

— Почему бы и нет, — согласился Пельмень.

— Действительно, почему бы и нет. По сути дела, это предположение имеет чрезвычайно важное значение для теории коммуникации, не говоря уже о теории информации. Но когда я сказал ей об этом, у нее крыша поехала. И птичка улетела. Ума не приложу, почему. Но если кто и должен знать, так это я. Не могу поверить, что правительство напрасно тратит деньги налогоплательщиков на меня, когда у него есть масса других, гораздо более важных и достойных способов пустить эти деньги на ветер.

Пельмень хмыкнул.

— Может, она решила, что ты ведешь себя как холодный, бесчеловечный и аморальный ученый.

— Бог ты мой, — всплеснул руками Сол. — Бесчеловечный! Да разве можно быть более человечным, чем я? Все это меня тревожит, Пельмень. На самом деле тревожит. Сейчас в Северной Африке бродят европейцы, у которых вырваны языки только потому, что они произнесли не те слова. Беда в том, что европейцы думали, что говорят правильные слова.

— Языковой барьер, — предположил Пельмень.

Сол спрыгнул с сушилки.

— Это вполне может стать самой глупой шуткой года, — сказал он. — Нет, приятель, никакой это не барьер. Это своего рода утечка информации. Ты говоришь девушке: «Я люблю тебя». Две трети проходят без проблем. Это замкнутая цепь: только ты и она. Но это пакостное словечко из пяти букв в середине — вот на что надо обратить внимание. Оно двусмысленно. Избыточно. И даже неуместно. Одним словом, утечка. Все это называется шумом. Шум искажает твой сигнал и вызывает помехи цепи.

Пельмень заерзал на месте.

— Ну, так ведь… — пробормотал он. — Ты вроде как — не знаю, — наверное, слишком многого ждешь от людей. Вот что я хочу сказать. Выходит, почти все, что мы говорим, это по большей части шум. Так, что ли?

— Ха! Половина того, что ты сейчас сказал, к примеру.

— Но ты и сам так говоришь.

— Знаю, — мрачно улыбнулся Сол. — Вот в чем вся пакость, согласись.

— Готов поспорить, что именно это дает работу адвокатам, которые занимаются разводами. Словесная ахинея.

— Ладно, меня этим не проймешь. А кроме того, — сказал Сол насупившись, — ты прав. Со временем убеждаешься, что самые «удачные» браки — например, наш с Мириам (до прошлой ночи) — основаны на компромиссе. Невозможно достичь полной эффективности; как правило, имеется лишь минимальная основа для нормального функционирования. Кажется, это называется «совместимость».

— Бррр.

— Точно. Ты думаешь, что в этом слове слишком много шума. Однако уровень шума для каждого из нас различен, потому что ты холостяк, а я женат. Или по крайней мере был. К черту все это.

— Ну да, конечно, — сказал Пельмень, стараясь подбодрить приятеля, — вы использовали разные значения слов. Ты имел в виду, что людей можно сравнить с компьютерами. Это помогает тебе лучше думать о работе. Но Мириам имела в виду нечто совершенно…

— К черту.

Пельмень замолчал.

— Я, пожалуй, выпью, — сказал Сол после паузы.

Забросив игру в карты, друзья Шандора с помощью текилы убивали время. В гостиной на кушетке Кринклс и одна из студенточек увлеклись любовной беседой.

— Нет, — говорил Кринклс, — я не могу отмахнуться от Дэйва. На самом деле, дружище, я очень ему доверяю. Особенно принимая во внимание несчастный случай и прочее.

Улыбка девушки увяла.

— Какой ужас, — произнесла она. — Что за несчастный случай?

— Ты не слышала? — спросил Кринклс. — Когда Дэйв служил в армии — всего лишь рядовым второго класса, — его послали со спецзаданием в Окридж[67]. Что-то связанное с Манхэттенским проектом[68]. Однажды он голыми руками поработал с радиоактивным материалом и хапнул повышенную дозу. С тех пор ему приходится постоянно носить свинцовые перчатки.

Девушка сочувственно покачала головой.

— Какой кошмар для пианиста.

Пельмень оставил Солу бутылку текилы и уже собирался пойти завалиться спать в кладовке, когда входная дверь распахнулась и в квартиру вломились пять человек личного состава американского военно-морского флота — все на разных стадиях оскотинивания.

— Это здесь! — завопил жирный и прыщавый юнец-первогодок, где-то потерявший свою белую панаму. — Это тот самый бордель, про который нам заливал кэп.

Третий помощник боцмана отпихнул его в сторону и, мутно глядя, вдвинулся в гостиную.

— Верно, Горбыль, — подтвердил он. — Хотя выглядит не ахти даже для Штатов. В Италии, в Неаполе, я видал и получше.

— Эй, почем здесь? — взревел здоровенный матрос с аденоидами, тащивший масонский кувшин с самогоном.

— О Господи! — произнес Пельмень.

Снаружи температура неизменно держалась на тридцати семи градусах по Фаренгейту. В оранжерее Обад, рассеянно лаская свежие веточки мимозы, вслушивалась в мелодию подъема жизненных сил; в терпкую и незавершенную предварительную тему хрупкого розового цветения, которая, как говорят, предвещает изобилие и плодородие. Эта музыка развивалась в сложный и запутанный узор: арабески упорядоченности в своеобразной фуге соперничали с диссонирующими импровизациями вечеринки на нижнем уровне, которые временами вырождались в синусоидные всплески шума. И пока она наблюдала, как Каллисто прикрывает птенца, в ее маленькую и не слишком наполненную черепную коробку толчками проникало весьма изощренное соотношение «сигнал — шум», которое колебалось внутри в неустойчивом равновесии, высасывая из тела все силы и калории. Каллисто пытался противостоять самой идее тепловой смерти, укрывая в ладонях пушистый комочек. Он отыскивал аналогии. Де Сад, разумеется. И Темпл Дрейк в конце «Святилища», изможденная и отчаявшаяся в своем маленьком парижском садике. Заключительный эквилибр. «Ночной лес»[69]. И еще танго. Любое танго, но в наибольшей степени, наверное, тот грустный и болезненный танец в «L’Histoire du Soldat» Стравинского[70]. Каллисто попытался вспомнить: чем были для них мелодии танго после войны; какие оттенки смысла остались скрытыми от него во всех величаво сдвоенных музыкальных автоматах cafes-dansants[71] или в метрономах, клацающих в глазах его партнерш? Даже чистый и свежий воздух Швейцарии не мог излечить от grippe espagnole[72]. Стравинский подцепил его, да и все остальные. А сейчас много ли осталось музыкантов в оркестре после Passchendaele и битвы на Марне[73]? В данном случае число упало до семи: скрипка, контрабас. Кларнет, фагот. Корнет, тромбон. Тимпаны. Выглядит, словно крошечная труппа скоморохов на улице тщится выдать ту же информацию, что и целый оркестр в яме театра. Едва ли во всей Европе остался хоть один полный состав. И однако скрипкой и тимпанами Стравинский ухитрился передать в своем танго то самое изнурение, ту безвоздушность и пустоту, которую можно было видеть во всех расхлябанных юнцах, пытающихся подражать Вернону Кэстлу[74], и их любовницах, которые просто не умели любить. Ma maitresse[75]. Селест. Вернувшись в Ниццу после Второй мировой, Каллисто обнаружил, что кафе превратилось в парфюмерный магазин, обслуживающий американских туристов. И не было никаких потаенных следов Селест ни на булыжниках мостовой, ни в стареньком пансионате по соседству; не нашлось также духов, которые подошли бы к запаху ее дыхания — сладкому и тяжелому от испанского вина, которое она пила постоянно. Поэтому вместо поисков Каллисто купил роман Генри Миллера и укатил в Париж. Он прочел книгу в поезде, так что к моменту прибытия был, по крайней мере, предуведомлен. И увидел, что изменились не только Селест и прочие, но даже Темпл Дрейк.

— Обад, — сказал он, — у меня болит голова.

Звук его голоса породил в девушке ответный мелодический пассаж. Ее проход на кухню, полотенце, холодная вода и наблюдающий взгляд Каллисто сложились в странный и запутанный канон; а когда девушка положила ему компресс на лоб, то его благодарный вздох словно подал сигнал перехода к следующей теме и новой серии модуляций.

— Нет, — говорил Пельмень, — боюсь, что нет. Здесь не заведение с сомнительной репутацией. Сожалею, но это так.

Горбыль был непреклонен.

— Кэп нам сказал, — твердил он. Матрос предложил бутыль самогона в обмен на симпатичную телочку. Пельмень затравленно озирался, ища подмоги. Посреди комнаты квартет Дюка ди Ангелиса был поглощен событием исторического масштаба. Винсент сидел, остальные стояли. Группа собралась на сейшн и исполняла импровизацию, но, правда, без инструментов.

— Вот что, — сказал Пельмень.

Дюк несколько раз качнул головой, слабо улыбнулся, закурил и наконец встретился взглядом с Пельменем.

— Тихо, старик, — прошептал Дюк.

Винсент принялся молотить сжатыми кулаками по воздуху, затем внезапно застыл и потом повторил все заново. Так продолжалось несколько минут, а Пельмень тем временем прихлебывал спиртное в лад с музыкой. Флот отступил на кухню. В конце концов, повинуясь незаметному знаку, группа прекратила игру, все затопали, а Дюк ухмыльнулся и произнес:

— По крайней мере, мы кончили вместе.

Пельмень уставился на него.

— Вот что…

— У меня сложилась новая концепция, старик, — перебил Дюк. — Ты помнишь своего тезку? Ты помнишь Джерри?

— Нет, — сказал Пельмень. — Я буду помнить апрель[76], если это чем-то поможет.

— По правде говоря, — сказал Дюк, — это была Любовь на продажу. Что показывает, как мало ты знаешь. Это, по cути, был Маллигэн, Чет Бейкер и вся та старая команда. Усекаешь?

— Баритон-сакс, — произнес Пельмень. — Что-то для баритона.

— Но без рояля, старик. Без гитары. Или аккордеона. Сам понимаешь, что это значит.

— Не совсем, — признался Пельмень.

— Что ж, тогда позволь сообщить тебе, что я не Мингус и не Джон Льюис. Я никогда не был силен в теории. Я имею в виду, что такие вещи, как чтение и прочее, всегда меня затрудняли…

— Знаю, — сухо сказал Пельмень. — Тебя вытолкали взашей, за то, что ты поменял тональность С днем рожденья на пикнике в клубе Киваниc[77].

— В Ротари[78]. Но в один из таких интуитивных проблесков меня осенило, что отсутствие рояля в том первом квартете Маллигэна может означать лишь одно.

— Никаких струн, — молвил Пако, басист с младенческим личиком.

— Он пытается сказать, — пояснил Дюк, — что нет основы и нотного стана. Нечего слушать, когда выдуваешь горизонтальную линию. И в таком случае основа домысливается.

На Пельменя жутким озарением снизошло понимание.

— И логически развивая дальше… — сказал он.

— Домысливается все остальное, — провозгласил Дюк с простодушным достоинством. — Основа, нотный стан, звуки, все.

Пельмень смотрел на Дюка, благоговея.

— И? — спросил он.

— Ну, — скромно сказал Дюк, — есть парочка славных идеек.

— Но? — настаивал Пельмень.

— Просто слушай, — сказал Дюк. — Ты врубишься.

И они вновь вышли на орбиту, предположительно где-то в районе пояса астероидов. Через некоторое время Кринклс сложил губы мундштуком и зашевелил пальцами. Дюк хлопнул себя ладонью по лбу.

— Дебил! — зарычал он. — Мы играем новое вступление, то, что я написал прошлой ночью, помнишь?

— Само собой, — подтвердил Кринклс. — Новое. Я вступаю на связке. Так было во всех твоих вступлениях.

— Верно, — сказал Дюк. — Так чего ж ты…

— Что? — возмутился Кринклс. — Шестнадцать тактов я жду, а потом вступаю…

— Шестнадцать? — сказал Дюк. — Нет. Нет, Кринклс. Ты ждешь восемь тактов. Хочешь, чтобы я тебе напел? Следы губной помады на сигарете, билет к прекрасным местам на планете.

Кринклс поскреб в затылке:

— Ты имеешь в виду Эти глупые мелочи?

— Да, — сказал Дюк, — да, Кринклс. Браво.

— А я думал, Я буду помнить апрель, — сказал Кринклс.

— Minghe morte![79] — воскликнул Дюк.

— По моим подсчетам, — заявил Кринклс, — мы играли немного медленно.

Пельмень хихикнул.

— Назад к старой чертежной доске, — сказал он.

— Нет, старик, — ответил Дюк. — Назад к безвоздушной пустоте.

И они вновь взлетели, однако выяснилось, что Пако играл в соль-диезе, тогда как остальные — в ми-бемоле, и поэтому пришлось начать сначала.

На кухне моряки вместе с двумя студентками из университета Джорджа Вашингтона распевали «Пойдем все выйдем, отольем на „Форрестол“[80]». Возле холодильника шла двурукая и двуязычная игра в mura[81]. Сол наполнил водой несколько бумажных пакетиков и, усевшись на пожарной лестнице, швырял их в прохожих. Толстая правительственная девушка в беннингтонском свитере, недавно помолвленная с младшим лейтенантом, прикомандированным к «Форрестолу», влетела на кухню и, наклонив голову, с разбега боднула Горбыля в живот. Справедливо расценив это как приглашение к драке, моряки устроили свалку. Игроки в mura, придвинувшись нос к носу, выкрикивали во всю силу своих легких: trois, sette[82]. Девушка, которую Пельмень устроил в ванне, объявила, что тонет. Видимо, она сидела на сливном отверстии, и теперь вода доходила ей до шеи. Шум в квартире Пельменя нарастал в немыслимом и невыносимом крещендо.

Пельмень стоял, лениво почесывая живот, и наблюдал. Он просчитывал варианты и обнаружил, что есть всего два доступных ему пути: а) запереться в кладовке, и тогда, возможно, все в конце концов разойдутся; либо б) попробовать успокоить всех, одного за другим. Вариант а) был более привлекателен. Но затем Пельмень представил себе кладовку. Душно, темно и одиноко. Быть в одиночестве как-то не улыбалось. И потом, этой команде славного корабля «Лоллипоп»[83], или как его там, вполне могло взбрести в голову шутки ради вышибить дверь. Если бы такое случилось, он был бы по меньшей мере смущен. Второй вариант добавлял головной боли, но был, вероятно, лучше в перспективе.

Поэтому Пельмень решил попытаться уберечь свою отвальную вечеринку от перехода в полный хаос: он предложил морякам вина и растащил игроков в mura; он познакомил толстую правительственную девушку с Шандором Ройасом, который пообещал не давать ее в обиду; девушке из ванны он помог вытереться и отправил в постель; он еще раз поговорил с Солом; он вызвал мастера, чтобы починить холодильник, который, как обнаружилось, был при последнем издыхании. И так он трудился до полуночи, пока большая часть веселящихся не угомонилась и вечеринка, подрагивая, замерла на пороге третьего дня.

Наверху Каллисто, беспомощно плавая в прошлом, не ощутил, как стало слабеть и прерываться неровное биение в грудке птенца. Обад стояла у окна, блуждая по пепелищу своего собственного прекрасного мира; температура оставалась неизменной, небо надело темно-серую униформу. Затем что-то внизу — женский визг, опрокинутое кресло, упавший на пол стакан, Каллисто не знал в точности, — ворвалось в его индивидуальное завихрение времени. Он заметил запинающиеся сокращения мускулов, судорожные подергивания крохотной головки, и его собственный пульс застучал сильнее, словно пытаясь компенсировать недостаток.

— Обад, — слабо позвал Каллисто. — Он умирает.

Девушка плавно прошла через оранжерею и наклонилась, сосредоточенно вглядываясь в ладони Каллисто. Два человека напряженно застыли и ждали минуту, затем другую, пока тиканье крошечного сердца, затихая в умиротворенном диминуэндо, не перешло наконец в молчание. Каллисто медленно поднял голову.

— Я держал его, — запротестовал он, не в силах понять, — отдавал ему тепло моего тела. Почти как если бы я передавал ему жизнь. Или ощущение жизни. Что же произошло? Неужели передача тепла больше не действует? Разве нет уже…

Он не закончил.

— Я только что была у окна, — сказала Обад. Каллисто в ужасе подался назад. Какое-то мгновение она стояла, колеблясь; Обад давно чувствовала его одержимость и каким-то образом поняла, что теперь все сводится к этим постоянным тридцати семи. Затем внезапно, словно найдя единственное и неизбежное решение, стремительно — чтобы Каллисто не успел заговорить — подошла к окну, сорвала портьеры и разбила стекло своими изящными руками, которые вышли наружу, кровоточа и сверкая осколками; повернувшись лицом к человеку на кровати, она ждала, когда наступит равновесие, когда 37 градусов по Фаренгейту утвердятся навсегда как снаружи, так и внутри, и когда нелепо повисшая доминанта их отчужденных жизней разрешится в тонику темноты и полного отсутствия всякого движения[84].

После полудня над площадью Мохаммеда Али начали собираться желтые облака, начертав в небе над Ливийской пустыней несколько завитков. С юго-востока по улице Ибрагима и через площадь бесшумно мчался поток воздуха, неся в город холодное дыхание пустыни.

«Да будет дождь, — подумал Порпентайн. — Скоро начнется». Он сидел на террасе кафе за небольшим металлическим столиком и курил турецкую сигарету, потягивая третью чашку кофе; его плащ был брошен на спинку стоявшего рядом стула. Сегодня на нем был светлый твидовый костюм и фетровая шляпа, с которой спускался на шею, защищая ее от солнца, муслиновый шарф: с солнцем лучше не рисковать. Впрочем, сейчас, под натиском облаков, светило меркло. Порпентайн поерзал на стуле, выудил из жилетного кармана часы, взглянул на них и положил обратно. В который раз огляделся по сторонам, изучая европейцев на площади: одни спешили в банк «Оттоманский Империал», другие слонялись вдоль торговых витрин, третьи сидели в кафе. Он старательно следил за тем, чтобы на лице, выражавшем предвкушение услад, не дрогнул ни один мускул; все выглядело так, будто у Порпентайна свидание с дамой.

Обстоятельства складывались в пользу противников. Один Бог знает, сколько их было. На практике их число сводилось к агентам Молдуорпа, опытного шпиона, так сказать, ветерана. «Ветеран» — это словечко часто старались вставить. Видимо, то был поклон старым добрым временам, когда таким определением награждали за героизм и мужество. Возможно и другое объяснение: теперь, когда век кубарем катился к концу, когда традиции шпионажа, создавшего негласный кодекс чести, рушились, когда условия предвоенного поведения определялись (как утверждали некоторые) на игровых площадках Итона, такой «знак отличия» помогал не раствориться в этом своеобычном haut monde[86], пока провал — личный или всей группы — навечно не впечатывал ваше имя в шпионские анналы. Самого Порпентайна противники называли «Il semplice inglese»[87].

На прошлой неделе в Бриндизи они, как всегда, не отставали от него ни на шаг; это давало им определенное моральное преимущество, ведь они как-никак понимали, что Порпентайн не может ничего предпринять в ответ. Крадучись тихой сапой, они умудрялись неожиданно возникать у него на пути. Они также копировали его фирменный стиль, заключавшийся в том, чтобы жить в самых популярных отелях, посещать облюбованные туристами кафе, ходить только по самым безопасным многолюдным улицам. Ясное дело, Порпентайн огорчался ужасно; когда-то он сам придумал эту тактику — вести себя как можно непринужденнее, — и когда ею пользовались другие — тем более агенты Молдуорпа, — для него это было равносильно нарушению авторских прав. Дай им волю, они украли бы его по-детски открытый взгляд, ангельскую улыбку на припухлых губах. Почти пятнадцать лет он избегал их внимания — с тех пор, как зимним вечером 83-го в холле отеля «Бристоль» в Неаполе его подкараулила едва ли не вся шпионская братия. Последующее падение Хартума[88] и нескончаемый кризис в Афганистане напоминали самый что ни на есть настоящий апокалипсис. И вот тогда — он знал, что на каком-нибудь этапе игры это произойдет, — ему пришлось встретиться с самим Молдуорпом, столкнуться с признанным гением лицом к лицу (кстати, лицо было уже старческое), почувствовать, как ветеран похлопывает его по руке, и услышать настойчивый шепот: «События развиваются; мы все можем понадобиться. Будь осторожен». Что ответить? Какой тут возможен ответ? Только пристальный, почти отчаянный взгляд в поисках хоть малейшего намека на обман. Разумеется, Порпентайн так ничего и не углядел; в результате он вспыхнул, быстро отвернулся, не в силах скрыть проявившуюся беспомощность. Он попадался в собственную ловушку при каждой новой встрече, но в эти мерзопакостные дни 98-го года, наоборот, ощущал холодную злость. Они и дальше будут пользоваться этим удачным методом: не станут покушаться на Порпентайна, не будут нарушать правила и лишать себя удовольствий.

Порпентайн сидел и прикидывал, не последовал ли за ним в Александрию один из тех двоих, которых он видел в Бриндизи. Он стал перебирать варианты: на кораблике в Венеции точно никого не было. Австрийский пароход компании Ллойда из Триеста также заходил в Бриндизи; больше судов, на которые они могли сесть, не оставалось. Сегодня понедельник. Порпентайн отплыл в пятницу. Пароход из Триеста отправлялся в четверг и прибывал поздно вечером в воскресенье. Значит: а) при плохом раскладе ему оставалось шесть дней, б) при самом плохом раскладе — они все знали заранее. В этом случае они отправились в путь на день раньше Порпентайна и были уже здесь.

Он смотрел, как мрачнеет солнце и трепещут на ветру листья акаций вокруг площади Мохаммеда Али. Издалека Порпентайна окликнули. Он повернулся и увидел Гудфеллоу, жизнерадостного блондина, который направлялся к нему по улице Шерифа Паши в выходном костюме и в тропическом шлеме, который был ему велик размера на два.

— Слушай, Порпентайн, — закричал Гудфеллоу, — Я познакомился с потрясающей девушкой. — Порпентайн закурил очередную сигарету и закрыл глаза. Все девушки Гудфеллоу были потрясающими. За два с половиной года их партнерства Порпентайн привык к тому, что на правой руке Гудфеллоу регулярно повисает какая-нибудь особа: словно любая европейская столица была для него Маргейтом[89] и любая прогулка растягивалась на целый континент. Даже если Гудфеллоу и знал, что половину его жалованья каждый месяц высылают жене в Ливерпуль, он не подавал вида и продолжал как ни в чем не бывало держать хвост пистолетом. Порпентайн в свое время прочел досье своего нынешнего помощника, но решил, что наличие жены его уж никак не касается. Гудфеллоу с шумом отодвинул стул и на ломаном арабском подозвал официанта:

— Хат финган кава бисуккар, иа велед.

— Гудфеллоу, — сказал Порпентайн, — не напрягайся.

— Иа велед, иа велед, — рычал Гудфеллоу. Но официант был французом и по-арабски не понимал.

— Э… — произнес Гудфеллоу, — мне кофе. Cafe[90], понял?

— Как наши дела? — спросил Порпентайн.

— Лучше не бывает.

Гудфеллоу остановился в отеле «Хедиваль» в семи кварталах от площади. Случилась временная задержка средств, и в нормальных условиях мог жить только один из них. Порпентайн с приятелем жил в турецком квартале.

— Так вот, об этой девице, — продолжил Гудфеллоу. — Вечером в австрийском консульстве прием. Ее спутник, некий Гудфеллоу, славный парень — лингвист, авантюрист, дипломат…

— Имя, — перебил Порпентайн.

— Виктория Рен. Путешествует с семьей, videlicet[91]: с сэром Аластэром Реном, членом многочисленных королевских обществ, и сестрой Милдред. Мать умерла. Завтра отбывают в Каир. Круиз по Нилу, организованный агентством Кука. — Порпентайн молча ждал. — При ней чокнутый археолог, — Гудфеллоу помялся, — некий Бонго-Шафтсбери. Молодой, безмозглый. Не опасен.

— Ага.

— Гм… Слишком взвинченный. Меньше кофе пить надо.

— Может быть, — отозвался Порпентайн.

Гудфеллоу принесли кофе.

— Сам знаешь, — продолжал Порпентайн, — все равно придется рискнуть. Как обычно.

Гудфеллоу рассеянно улыбнулся и стал помешивать в чашке.

— Я уже принял меры. Жестокая борьба за внимание молодой леди между мной и Бонго-Шафтсбери. Парень — жопа жопой. Жаждет увидеть развалины Фив в Луксоре[92].

— Ясно, — отозвался Порпентайн. Он встал и накинул ульстер на плечи. Начался дождь. Гудфеллоу протянул напарнику небольшой белый конверт с австрийским гербом на обратной стороне.

— В восемь, я полагаю? — спросил Порпентайн.

— Точно. Ты должен на нее посмотреть.

И тут на Порпентайна, как водится, нашло. Его профессия заставляла держаться в одиночку, но быть до смерти серьезным не требовалось. Время от времени ему необходимо было играть на публику. «Немного порезвиться», — как говорил он сам. Ему казалось, что это придает ему «нечто человеческое».

— Я приду с накладными усами, — доложил он Гудфеллоу, — превращусь в итальянского графа. — Он с почтительным видом поднялся и пожал невидимые пальчики: «Carissima signorina»[93]. Поклонился и послал воздушный поцелуй.

— Придурок, — добродушно сказал Гудфеллоу.

— Pazzo son! — затянул Порпентайн тенорком. — Guardate, соте io piango ed imploro…[94]

Итальянский y него хромал. Слишком уж выпирал просторечный акцент кокни. Английские туристы, стайкой убегавшие от дождя, с любопытством оглянулись на Порпентайна.

— Хватит, — поморщился Гудфеллоу. — Помнится, как-то в Турине… Torino[95]. Или нет? В девяносто третьем. Сопровождал я одну маркизу, у нее была родинка на спине, и Кремонини пел де Грие[96]. Порпентайн, вы оскорбляете мои воспоминания.

Но фиглярская натура заставила Порпентайна подпрыгнуть, прищелкнув каблуками; затем он встал в картинную позу, приложил к груди сжатую в кулак руку, а другую вытянул в сторону. «Соте io chiedo pieta!»[97] Официант смотрел на него с вымученной улыбкой; дождь разошелся. Гудфеллоу продолжал сидеть и потягивать кофе. Капли стучали по его шлему.

— И сестричка у нее ничего, — продолжал он, наблюдая за тем, как Порпентайн выделывается на площади. — Звать Милдред. Но ей всего одиннадцать.

Наконец он почувствовал, что его костюм промокает. Он поднялся, положил на стол пиастр и милльем и кивнул Порпентайну, который теперь неподвижно за ним наблюдал. На площади не осталось никого, кроме Мохаммеда Али на коне, да и тот был статуей. Сколько раз они стояли вот так, лицом к лицу: перекрестие вертикали и горизонтали, неправдоподобно крохотное на фоне любой площади и предзакатного неба? Если бы аргумент замысла основывался только на этом мгновении, то этими двумя наверняка можно было бы легко пожертвовать, как второстепенными шахматными фигурами, на любом участке шахматной доски Европы. Оба одного цвета (хотя один слегка склонился по диагонали из почтения к шефу), оба скользили по паркетам посольств в поисках следов Противника; порой им достаточно было взгляда на лицо статуи, чтобы удостовериться в собственном предназначении (а может быть, к несчастью, и в собственной человечности); они словно стремились забыть, что любая площадь в Европе, как ее ни пересекай, все равно останется неживой. Вскоре оба любезно раскланялись, повернулись и разошлись в противоположные стороны: Гудфеллоу направился в свой отель, а Порпентайн — на рю Раз-э-Тен в турецкий квартал. До 8.00 он будет обдумывать Позицию.

Нынешняя политическая ситуация не обнадеживала. Сирдар Китченер[98], новый колониальный герой Англии, недавно одержавший победу при Хартуме, продвинулся на четыреста миль ниже по Белому Нилу, опустошая джунгли. Генерал Маршан[99], по слухам, болтался поблизости. Британия не желала допустить присутствия Франции в долине Нила. Месье Делькасе[100], министру иностранных дел вновь сформированного правительства Франции, было все равно, начнется война при столкновении двух армий или нет. А когда они столкнутся, то, как всем теперь было ясно, без неприятностей не обойдется. Китченер получил указания не наступать и по возможности не поддаваться на провокации. Россия поддержит Францию, в то время как Англия временно возобновит дружественные отношения с Германией, читай — также с Италией и Австрией[101].

«Молдуорпа хлебом не корми, дай устроить бучу, — размышлял Порпентайн. — Ему только и нужно, чтобы в конце концов началась война. Не просто маленькая случайная потасовка в ходе борьбы за передел Африки, но бум-тартарары-гип-гоп-аля-улю и большой чпок — Армагеддон для всей Европы». Раньше Порпентайна озадачивало то, что его оппонент так страстно желает войны. Теперь, после пятнадцати лет игры в кошки-мышки, он стал принимать это как должное и решил лично предотвратить Армагеддон. Он чувствовал, что такая расстановка сил могла сложиться только в Западном мире, где шпионы все реже работали в одиночку и все чаще — сообща, где события 1848 года, а также деятельность анархистов и радикалов по всему континенту доказали, что теперь историю делают массы, а не virtu отдельных правителей[102]; ее создают тенденции, направления и бездушные кривые на бледно-голубых горизонталях и вертикалях графиков. Так что между ветераном и il semplice inglese неизбежно должно было возникнуть единоборство. Как будто они сошлись на пустой арене в одному Богу известном месте. Гудфеллоу знал об этой тайной борьбе, да и соглядатаям Молдуорпа, несомненно, было о ней известно. Все они выступали в амплуа услужливых секундантов, защищающих сугубо национальные интересы, в то время как их мэтры кружили где-то вверху, в недоступных им сферах, и обменивались выпадами. Так уж получилось, что формально Порпентайн работал на Англию, а Молдуорп — на Германию, но это было лишь случайностью: скорее всего, они остались бы с теми, кто их завербовал, даже если бы наниматели поменялись местами. Порпентайн знал, что они с Молдуорпом сделаны из одного теста: оба они продолжали дело товарища Макиавелли, играя в политиков итальянского Возрождения в мире, который давно ушел далеко вперед. Роли, которые они себе отвели, превратились лишь в способ самоутверждения, прежде всего в глазах профессионалов, которые еще помнили флибустьерскую ловкость лорда Палмерстона[103]. К счастью, в Министерстве иностранных дел еще не совсем пресытились духом старины и предоставили Порпентайну почти полную свободу действий. Даже если бы там что-нибудь заподозрили, он вряд ли бы об этом узнал. Когда его частная миссия попадала в русло дипломатической политики, Порпентайн отправлял в Лондон отчет, и все были довольны.

Ключевой фигурой для Порпентайна нынче был лорд Кромер[104], британский генеральный консул в Каире, весьма искусный и достаточно осторожный дипломат: он старался избегать любых решительных действий — войны, например. Мог ли Молдуорп готовить покушение? Поездка в Каир казалась в порядке вещей. И все должно выглядеть вполне невинно; как же иначе?

Австрийское консульство находилось напротив отеля «Хедиваль», и празднества там были самые заурядные. Гудфеллоу сидел на нижней ступени широкой мраморной лестницы с девушкой на вид лет восемнадцати, не больше; выглядела она нелепо, комично, провинциально — под стать платью, которое было на ней. Под дождем парадный костюм Гудфеллоу сморщился; пиджак жал под мышками и не сходился на животе; светлые волосы спутал примчавшийся из пустыни ветер, лицо было красным и недовольным. Глядя на него, Порпентайн оценил свой собственный вид — занятный, чудной: его вечерний наряд был приобретен в тот год, когда махдисты хлопнули генерала Гордона[105]. На таких собраниях Порпентайн чувствовал себя безнадежно старомодным и часто затевал игру, в которой был, так сказать, «Гордоном без головы», вернувшимся с того света; на ярмарке блистательных особ, лент и заморских орденов это выглядело по крайней мере странно. И уж точно шутка устарела: главнокомандующий успел отвоевать Хартум, преступникам воздалось по заслугам, а народ обо всем забыл. Однажды в Грейвсенде Порпентайн увидел легендарного героя Китайской войны на крепостном валу. В то время ему было лет десять, и событие должно было потрясти его до глубины души; так и вышло. Но между тем днем и встречей в отеле «Бристоль» что-то изменилось. В ту ночь он размышлял о Молдуорпе, о неуловимом предчувствии апокалипсиса; и еще он думал о том, что ощущает себя чужаком. Но он и не вспоминал о Китайце-Гордоне, загадочном одиночке в устье Темзы; говорят, что волосы героя поседели за один день, когда он ждал смерти в осажденном Хартуме.

Порпентайн обошел консульство, высматривая знакомых дипломатов: сэр Чарльз Куксон, мистер Хьюэт, месье Жерар, герр фон Хартман, кавалер Романо, граф де Зогеб и прочая и прочая. Весь бомонд. Все почетные лица в сборе. Не хватало только русского вице-консула, месье де Вилье. И, как это ни странно, австрийского консула, графа Хевенхеллер-Метша. Уж не вместе ли они?

Он вернулся к лестнице, где сидел несчастный Гудфеллоу и врал о своих приключениях в Северной Африке. Девица смотрела на него не дыша и улыбалась. Порпентайн подумал, что в самый раз спеть: «Другую девчонку я в Брайтоне видел с тобой; так кто же, скажи мне, подружка твоя?»

— Я здесь, — произнес он.

Гудфеллоу оживился и с явно преувеличенным восторгом представил свою подружку:

— Мисс Виктория Рен.

Порпентайн улыбнулся, кивнул и стал шарить по карманам в поисках сигарет.

— Здравствуйте, мисс.

— Она слышала о представлении, которое мы устроили с доктором Джеймсоном и бурами[106], — сказал Гудфеллоу.

— Вы вместе были в Трансваале, — восхищенно подхватила девушка.

«Из этой он сможет веревки вить, — подумал Порпентайн. — Ее на что угодно уломаешь».

— Мы уже довольно давно вместе, мисс.

Она расцвела, встрепенулась; Порпентайн смутился и поджал губы, щеки у него побледнели. Ее румянец напоминал закат в Йоркшире или, по меньшей мере, смутный призрак родного дома, о котором и он, и Гудфеллоу старались не думать — а если видение появлялось, то встречали его с опаской, — и поэтому перед девушкой оба держались одинаково осторожно.

За спиной Порпентайна послышались негромкие шаги. Гудфеллоу с подобострастной вымученной улыбкой представил сэра Аластэра Рена, отца Виктории. То, что он не в восторге от Гудфеллоу, стало ясно мгновенно. С ним появилась близорукая кубышка лет одиннадцати — сестра. Милдред поспешила сообщить Порпентайну, что она приехала в Египет собирать коллекцию окаменелостей; она обожала их не меньше, чем сэр Аластэр — большие старинные органы. В прошлом году он объездил Германию, вызвав недовольство жителей многих городков, где были соборы, тем, что нанимал мальчишек, которые трудились по полдня, раздувая мехи, и недоплачивал им. «Не то слово», — вставила Виктория. Сэр Аластэр рассказал, что на Африканском континенте ни одного приличного органа не сыщешь (в этом Порпентайн вряд ли мог сомневаться). Гудфеллоу высказал слабенький восторг по поводу шарманки и спросил, не приходилось ли сэру Аластэру упражняться на этом инструменте. Лорд пробурчал в ответ что-то недоброе. Краем глаза Порпентайн заметил графа Хевенхеллер-Метша, он выходил из примыкающей к холлу комнаты, держа под руку русского вице-консула, и о чем-то мечтательно рассуждал; месье де Вилье вставлял в разговор короткие бодрые возгласы. «Ага», — подумал Порпентайн. Милдред вытащила из сумочки большой камень и предложила Порпентайну его рассмотреть. Это был камень с ископаемым трилобитом; она нашла его недалеко от места, где был древний Фарос. Порпентайн не знал, что сказать, — этот недостаток был у него издавна. В мезонине был устроен бар; Порпентайн вызвался принести пунш (для Милдред, само собой, лимонад) и взлетел по лестнице.

Пока он ждал у стойки, кто-то коснулся его руки. Порпентайн обернулся и увидел одного из тех двоих, с кем он сталкивался в Бриндизи. «Славная девочка», — сказал незнакомец. Насколько он помнил, это были первые слова, с которыми опекуны обратились к нему за все пятнадцать лет. Порпентайн мрачно подумал лишь одно: приемчик припасен для особых кризисных случаев. Он взял напитки, изобразив ангельскую улыбку; повернулся и стал спускаться по лестнице. Сделав два шага, он оступился и упал: все покатилось, запрыгало, раздался звон бьющегося стекла, и по ступеням брызнул пунш, сваренный из шабли, и лимонад. В армии его научили падать. Он робко взглянул на сэра Аластэра Рена, который ободряюще закивал.

— Я однажды видел, как это проделывает парень из мюзик-холла, — сказал он. — Но вы куда лучше, Порпентайн, честное слово.

— На бис, — потребовала Милдред.

Порпентайн достал сигарету, припрятанную на случай, если захочется курить.

— Как насчет ужина у Финка? — предложил Гудфеллоу.

Порпентайн поднялся.

— Помнишь типов, которых мы видели в Бриндизи?

Гудфеллоу невозмутимо кивнул, на его лице ничто не дрогнуло, не напряглось; Порпентайн восхищался своим напарником в том числе за это умение. Вдруг послышалось:

— Мы идем домой, — Это буркнул сэр Аластэр, резко дернув за руку Милдред. — Постарайтесь без приключений.

Порпентайн понял, что ему придется играть роль дуэньи. Он предложил еще раз сбегать за пуншем. Когда они поднялись в бар, человек Молдуорпа уже исчез. Порпентайн просунул носок ноги между балясинами и быстрым взглядом окинул публику внизу.

— Его нет, — сказал он.

Гудфеллоу протянул ему бокал пунша.

— Жду не дождусь, когда увижу Нил, — щебетала Виктория, — пирамиды, сфинкса.

— Каир, — добавил Гудфеллоу.

— Да, — кивнул Порпентайн, — Каир.

Ресторанчик Финка находился в аккурат на другой стороне рю де Розетт. Они метнулись через улицу под дождем, плащ Виктории надулся, как парус; она смеялась, радуясь каплям. В зале публика была исключительно европейская. Порпентайн увидел несколько знакомых лиц с венецианского кораблика. После первого бокала белого фослауера девушка разговорилась. Цветущая и непринужденная, звук «о» она произносила со вздохом, словно вот-вот упадет без чувств от любви. Виктория была католичкой, училась в монастырской школе неподалеку от дома в местечке под названием Лардвик-на-Фене. Это было ее первое путешествие за границу. Она только и говорила что о религии; одно время она думала о Сыне Божьем так, как любая юная особа размышляет о подходящем женихе. Но вскоре поняла, что никакой он не жених; он держит целый гарем монашек в черном, увешанных четками. Не в силах противостоять такой конкуренции, Виктория через несколько недель покинула монастырь — но не лоно церкви: печальноликие статуи, аромат свечей и ладана, да еще дядюшка Ивлин стали средоточием ее безмятежной жизни. Ее дядя — бывший разбитной бродяга — раз в год приезжал из Австралии, откуда вместо подарков привозил столько бесподобных баек, сколько сестры могли воспринять. Виктория не могла припомнить, чтобы он хоть раз повторялся. И главное, она получала достаточно материала, чтобы в промежутках между его наездами творить собственный игрушечный мирок, колониальный миф, с которым и в котором она могла играть — совершенствуя, исследуя и переиначивая его. Особенно во время мессы, ибо здесь уже имелась сцена, драматическое поле, готовое принять зерна фантазии. Дело дошло до того, что Бог у нее носил широкополую шляпу и сражался с туземным Дьяволом из числа антиподов земли — во имя и ради благополучия всех Викторий.

До чего велик бывает соблазн кого-нибудь пожалеть; Порпентайн то и дело поддавался этому искушению. Сейчас он мельком взглянул на Гудфеллоу и подумал с восхищением, которое жалость делает отвратительным: гениальный ход — рассказать о Джеймсоне. Этот знал, что нужно. Он все знает. Как и я.

Это необходимо. Порпентайн уже давно понял, что так называемой интуицией владеют не только женщины; у большинства мужчин это свойство не выражено и раскрывается или болезненно обостряется только в таких профессиях, как у него. Но поскольку мужчины живут в основном реальностью, а женщины — мечтами, то дар предвидения остается в основе своей женским; поэтому так или иначе всем им — Молдуорпу, Гудфеллоу, двоим из Бриндизи — приходилось отчасти превращаться в женщин. Возможно, установление «порога сочувствия», преступать который никто не смел, было своеобразным проявлением признания.

Но не все можно себе позволить — например, закат в Йоркшире. Порпентайн понял это, когда был еще новичком. К человеку, которого надо убить, или к людям, которым собираешься причинить зло, жалости не испытываешь. К агентам, с которыми работаешь, также должно притягивать лишь esprit de corps[107], и не более. И уж точно запрещено влюбляться. Если, конечно, вы хотите быть удачливым шпионом. Одному Богу известно, через какую борьбу прошел Порпентайн в ранней юности; но так или иначе он остался верен упомянутому принципу. Взрослея, он приобрел весьма изворотливый ум и был слишком честен, чтобы его скрывать. Он воровал у уличных торговцев, к пятнадцати годам освоил все премудрости карточной игры, мог убежать, когда не стоило ввязываться в драку. В один прекрасный день, крадучись вдоль конюшен по переулкам Лондона середины века, он постиг важнейшее правило «игры ради самой игры», которое по неуклонному вектору вело его к 1900 году. Теперь ему казалось, что любой маршрут со всеми ответвлениями от него, аварийными остановками, стокилометровыми уходами от преследования остается случайным и не ведет к конечной цели. Безусловно, это было правильно, неизбежно; но не открывало глубинной истины, поскольку все они действовали не в старой знакомой Европе, а в области, покинутой Богом, в тропиках Дипломатии, чьи границы им запрещалось пересекать. Следовательно, ему приходилось играть роль идеального английского колониалиста, который, пребывая в джунглях один, каждое утро бреется, каждый вечер одевается к ужину и свято верит в принцип «во имя Святого Георгия никакой пощады врагам». В этом, безусловно, была занятная ирония. Порпентайн самому себе показывал язык. Ведь оба противника — и он, и Молдуорп, — каждый по-своему, позволили себе непростительное: они прониклись местным духом. Так уж вышло, что оба агента забыли, на какие правительства они работают. Казалось, что, несмотря на нечеловеческие ухищрения и изворотливость, таким, как они, в конечном итоге не избежать краха. Что-то должно было произойти, но что именно или хотя бы когда — поди угадай. В Крыму, в Шпичрене, в Хартуме — какая разница? Но внезапно в развитии событий произошло выпадение или скачок: представим, как некто, утомившись от хлопот, донесений в Министерство иностранных дел, парламентских резолюций, ложится в постель и засыпает, а проснувшись, обнаруживает у своих ног призрак, который ухмыляется и вещает всякую абракадабру, — бедняга уверен, что так и должно быть; не потому ли наши герои восприняли грядущий апокалипсис как повод для большого подведения итогов или как возможность окинуть взглядом век уходящий и свои собственные пути?

— Вы так на него похожи, — не умолкала девушка, — ну точно мой дядя Ивлин — высокий, красивый — о! — ничего общего с жителями Лардвика-на-Фенише.

— Ха-ха, — издал в ответ Гудфеллоу.

Услышав в его голосе нотки тоски, Порпентайн стал тщетно размышлять над тем, кто она — почка или цветок; или, может быть, сорванный ветром лепесток, который теперь летит сам по себе. Ответить было трудно — с каждым годом становилось труднее, — и он не знал, почему: то ли к нему наконец начала подбираться старость, то ли в ее поколении был какой-то изъян. Его сверстники набухали почками, цвели, а почуяв в воздухе вредоносный дух, складывали лепестки, как некоторые цветы на закате. Есть ли смысл с ней об этом говорить?

— Боже мой, — раздался возглас Гудфеллоу.

Подняв глаза, они увидели изнуренную фигуру в вечернем костюме и, как оказалось, с головой рассерженного сокола. Голова загоготала, сохраняя злобное выражение. Виктория прыснула.

— Это Хью! — радостно воскликнула она.

— Он самый, — прозвучал изнутри голос. — Помогите мне снять эту штуку.

Порпентайн проворно вскочил на стул и помог Хью снять маску.

— Хью Бонго-Шафтсбери, — бесцеремонно уточнил Гудфеллоу.

— Хармахис, — Бонго-Шафтсбери показал на глиняную голову сокола. — Бог Гелиополя и верховное божество Нижнего Египта. Вещь подлинная, маска использовалась в древних ритуалах. — Он уселся рядом с Викторией. Гудфеллоу нахмурился, — Буквально значит «Хор на горизонте», изображаемый также в виде льва с человеческой головой. Как Сфинкс.

— О, — вздохнула Виктория, — Сфинкс.

Она казалась настолько зачарованной, что Порпентайн озадачился: гоже или негоже так восхищаться ублюдочными египетскими богами? Ее идеалом должен быть либо мужчина, либо уж настоящий сокол; нечто среднее не годилось.

Они решили не заказывать ликеры, а остановиться на фослауере — вино было подделкой, зато стоило всего ничего.

— Как далеко вы намерены спуститься по Нилу? — спросил Порпентайн. — Мистер Гудфеллоу говорил, что вас интересует Луксор.

— Полагаю, это совершенно неосвоенная территория, сэр, — ответил Бонго-Шафтсбери. — С тех пор как Гребо в девяносто первом году раскопал гробницу фиванских жрецов, там практически не велось серьезных работ. Конечно, стоит посмотреть на пирамиды в Гизе, но все это жутко устарело после того, как лет шестнадцать-семнадцать назад мистер Флиндерс Петри исследовал их вдоль и поперек.

— Представляю, — пробормотал Порпентайн. Сведения наверняка из какого-нибудь Бедекера[108]. Порпентайн был уверен, что эта бешеная активность и целеустремленность в области археологии приведет сэра Аластэра в бешенство еще до того, как завершится круиз. Разве что Бонго-Шафтсбери, как Порпентайн и Гудфеллоу, не собирался ехать дальше Каира.

Порпентайн замурлыкал арию из «Манон Леско», Виктория кокетничала сразу с двумя кавалерами, стараясь не отдавать предпочтение ни тому, ни другому. Публика в ресторане поредела, здание консульства по другую сторону улицы было темным, лишь на верхнем этаже два-три окна еще горели. Возможно, через месяц огонь будет во всех окнах; возможно, весь мир будет охвачен огнем. Планируется, что пути Маршана и Китченера пересекутся у Фашоды в районе Бехр-эль-Абиад, всего в сорока милях от истока Белого Нила. Лорд Лэнсдаун, глава военного ведомства, в тайной депеше, направленной в Каир, предупреждал, что встреча состоится 25 сентября: послание это читали и Порпентайн, и Молдуорп. Внезапно лицо Бонго-Шафтсбери передернулось, словно от тика; Порпентайн понял, что кто-то стоит у него за спиной, и с отставанием секунд в пять догадался, кто именно, поскольку давно подозревал археолога. Гудфеллоу неуверенно, с досадой кивнул, но весьма приветливо произнес:

— Здравствуйте, Лепсиус. Что, устали от климата Бриндизи?

Лепсиус. Порпентайн даже не знал его имени. Гудфеллоу, понятное дело, знал.

— Срочные дела призвали меня в Египет, — процедил агент.

Гудфеллоу наслаждался букетом вина. Вдруг, неожиданно:

— А ваш спутник? Мы так надеялись снова его увидеть.

— Уехал в Швейцарию, — ответил Лепсиус, — страну свежих ветров и белоснежных гор. Приходит день, и вам надоедает этот грязный Юг.

Они никогда не лгут. Кто его новый напарник?

— Но можно отправиться еще дальше на юг, — подхватил Гудфеллоу. — Думаю, если спуститься по Нилу достаточно далеко, можно вернуться к первозданной чистоте.

Заметив тик Бонго-Шафтсбери, Порпентайн не сводил с него глаз. Теперь худое болезненное лицо не выражало ровным счетом ничего; но допущенный промах заставил Порпентайна насторожиться.

— Но ведь там действует закон джунглей, — сказал Лепсиус. — Никаких прав собственности, одна борьба; победитель получает все. Славу, жизнь, власть и собственность — все.

— Возможно, — отозвался Гудфеллоу. — Зато у нас в Европе цивилизация. Повезло. Закон джунглей упразднен.

Вскоре Лепсиус ретировался, выразив надежду, что они снова встретятся в Каире. Гудфеллоу в этом не сомневался. Бонго-Шафтсбери по-прежнему сидел неподвижно, с непроницаемым видом.

— Странный господин, — заметила Виктория.

— Разве странно, что между чистотой и ее отсутствием человек выбирает чистоту? — попытался начать дискуссию Бонго-Шафтсбери.

Так. Порпентайн устал от самовосхвалений еще десять лет назад. Гудфеллоу как будто смутился. Значит, чистота. Как после потопа, длительного голода, землетрясения. Чистота пустыни: белые кости, кладбище погибших цивилизаций. Словом, Армагеддон вычистит старый дом Европу. Означало ли это, что Порпентайн — мастер одних лишь хитросплетений, защитник всякой пакости и швали? Он вспомнил, как год назад в Риме явился ночью к связному — тот жил по соседству с борделем недалеко от Пантеона. Молдуорп следил за ним лично, встав на часы возле уличного фонаря. Посреди разговора Порпентайн рискнул выглянуть в окно. К Молдуорпу подошла уличная девка и стала предлагать себя. Разговора не было слышно, зато можно было наблюдать, как лицо Молдуорпа медленно перекашивается, превращаясь в застывшую маску гнева; затем он занес трость и начал методично лупить девицу, пока она, вся исхлестанная, не рухнула у его ног. Порпентайн вышел из оцепенения, распахнул дверь и рванул на улицу. Подбежав к девице, он обнаружил, что Молдуорп исчез. Он успокаивал ее машинально, возможно руководствуясь отвлеченным представлением о чувстве долга, а она ревела, уткнувшись в его твидовый пиджак. «Mi chiamava sozzura», — смогла она выдавить из себя: он назвал меня дрянью. Порпентайн попытался забыть этот эпизод. Не потому что ему было противно, просто эта история высветила его ужасный изъян: не Молдуорпа он ненавидел, а извращенное представление о том, что такое чистота; не девице он с такой готовностью сочувствовал, а ее человеческой природе. И тогда ему подумалось, что судьба выбирает неординарных агентов. Молдуорп, оказывается, мог любить или ненавидеть избирательно. Казалось, все перевернулось с ног на голову, ведь Порпентайн свято верил в то, что если уж кто назначил себя спасителем человечества, то и любить это человечество ему, вероятно, следует лишь абстрактно. Стоит спуститься до уровня индивида, и твоя высокая цель принижается. Отвращение к порокам отдельного человека захватывает вас, как несущаяся лавина апокалипсиса. Как люди Молдуорпа не стали бы искренне беспокоиться о его благополучии, так и он никогда не дошел бы до ненависти к ним. Плохо было то, что Порпентайну не удалось бы это проверить; он так и останется нелепым Кремонини, который исполняет роль де Грие и пытается передать бурные чувства в строго выстроенных музыкальных пассажах; он никогда не сойдет со сцены, где страсть и нежность — это всего-навсего форте и пиано, где Парижские ворота в Амьене начерчены с математической точностью и освещены яркими карбидными лампами. Порпентайн воспоминал свое вечернее выступление под дождем: ему, как и Виктории, нужны были подходящие декорации. Казалось, все, что пропитано духом Европы, толкает его на исключительно бессмысленные поступки.

Время было уже позднее; лишь двое-трое туристов продолжали сидеть в разных концах зала. Виктория ничуть не устала, Гудфеллоу и Бонго-Шафтсбери спорили о политике. Через два столика от них изнывал от нетерпения официант. Хрупкое сложение и вытянутый узкий череп выдавали в нем копта; Порпентайн сообразил, что официант был единственным неевропейцем, которого он увидел за все то время, пока сидел здесь. Любой нехарактерный штрих надо немедленно замечать — Порпентайн промахнулся. Он еще не освоился в Египте; к нему легко приставал загар, и он избегал египетского солнца, словно малейший его след мог придать ему черты выходца с Востока. Страны за пределами Европейского континента волновали его лишь с точки зрения их влияния на судьбы Европы и не более; ресторан Финка для него мало чем отличался от забегаловки «У соседа».

Наконец компания встала, расплатилась и ушла. Виктория ускакала вперед через улицу Шерифа Паши к отелю. Позади них из проезда у Австрийского консульства с грохотом выехал закрытый экипаж, во весь опор промчался по Рю-де-Розетт и исчез во влажной тьме.

— Кто-то очень торопится, — заметил Бонго-Шафтсбери.

— Да уж, — отозвался Гудфеллоу. Затем обернулся к Порпентайну: — Увидимся на Каирском вокзале. Поезд уходит в восемь.

Порпентайн пожелал всем доброй ночи и вернулся в свое pied-a-terre[109] в турецком квартале. Такой выбор жилища ничему не противоречил; Порту[110] была для него частью западного мира. Он уснул, читая старенький потрепанный том «Антония и Клеопатры» и размышляя над тем, по-прежнему ли сильны чары Египта: его экзотическая нереальность, его странные боги.

В семь сорок он стоял на платформе вокзала и наблюдал за тем, как служащие компаний Кука и Гейза сваливают в кучу чемоданы и дорожные сундуки. За двумя рядами путей зеленел небольшой парк с пальмами и акациями. Порпентайн спрятался в тени здания вокзала. Вскоре подтянулись все остальные. Он заметил, как Бонго-Шафтсбери и Лепсиус обменялись едва уловимыми знаками. Подогнали утренний экспресс, и на платформе началась суета. Порпентайн проводил взглядом Лепсиуса: он догонял араба, который, видимо, упер его чемодан. Гудфеллоу успел включиться в действие. Его светлая шевелюра забилась на ветру, когда он метнулся через платформу; он догнал араба в дверном проеме, отобрал чемодан и сдал жертву пухлому полицейскому в тропическом шлеме. Получая поклажу назад, Лепсиус смотрел на Гудфеллоу своими змеиными глазками и молчал.

В поезде компания распределилась по двум соседним купе; Виктория, ее отец и Гудфеллоу оказались в том, которое примыкало к задней площадке. Порпентайн чувствовал, что в его обществе сэру Аластэру было бы уютнее, но он хотел проследить за Бонго-Шафтсбери. Поезд отправился навстречу солнцу в восемь ноль пять. Порпентайн полулежа слушал болтовню Милдред — она говорила о камнях. Бонго-Шафтсбери не проронил ни слова, пока поезд, проехав мимо Сиди Габер, не повернул на юго-восток.

Тогда он изрек:

— Ты играешь в куклы, Милдред?

Порпентайн уставился в окно. Он понял, что произойдет нечто неприятное. Он рассматривал процессию темных верблюдов с погонщиками, которая медленно двигалась по насыпи вдоль какого-то канала. Вдалеке виднелись белые паруса плывших по каналу барж.

— Играю, когда не ищу камни, — отозвалась Милдред.

Бонго-Шафтсбери продолжал:

— Могу спорить, что у тебя нет кукол, которые умели бы ходить, говорить и прыгать через скакалку. Или есть?

Порпентайн старался не отрывать взгляд от группы арабов, слонявшихся вдалеке на насыпи; они выпаривали соль из вод озера Мареотис. Поезд несся на всех парах, так что вскоре арабы растаяли вдали.

— Нет, — с сомнением в голосе отозвалась Милдред.

Бонго-Шафтсбери продолжал:

— Ты хоть раз видела таких кукол? Они очень красивые, часовой механизм внутри. Они все прекрасно умеют делать, потому что у них внутри механизм. Они не похожи на настоящих мальчиков и девочек. Настоящие дети плачут, плохо себя ведут, не желают слушаться. Куклы гораздо лучше.

Справа — хлопковое поле цвета охры и глинобитные лачуги. Иногда какой-нибудь феллах плелся к каналу за водой. Боковым зрением Порпентайн следил за руками Бонго-Шафтсбери: длинные, худые нервные кисти спокойно лежали на коленях.

— Наверное, они очень красивые, — отозвалась Милдред. Все-таки она понимала, что здесь кроется подвох: ее голос звучал нетвердо. Возможно, что-то напугало ее в выражении лица археолога.

Бонго-Шафтсбери продолжал:

— Хочешь увидеть такую куколку, Милдред?

Это было уже слишком. Он обращался к нему, Порпентайну, а девочку просто использовал. Но зачем? Что-то здесь было не так.

— А у вас она с собой? — нерешительно спросила девочка.

Порпентайн не удержался, оторвался от окна и взглянул на Бонго-Шафтсбери. Тот улыбнулся:

— О да.

Он подтянул рукав пиджака, чтобы снять запонку. Принялся закатывать рукав рубашки. Затем показал девочке обнаженную по локоть руку. Порпентайн отпрянул и подумал при этом: «Господь любит убогих». Бонго-Шафтсбери — псих. На внутренней стороне предплечья в кожу был вшит черный и блестящий миниатюрный переключатель; тумблер имел два возможных положения. Тонкие серебряные проводки отходили от клемм вверх по руке и исчезали под рукавом.

Дети, как правило, легко верят в ужасы. Милдред задрожала.

— Нет, — сказала она, — нет, ты не кукла.

— Я кукла, — улыбаясь, настаивал Бонго-Шафтсбери. — Милдред. Эти провода идут в мой мозг. Когда переключатель стоит в этом положении, я веду себя так, как сейчас. А если поставить вот так…

Девочка вжалась в стенку.

— Папа, — заплакала она.

— …То я работаю на электричестве, — успокаивающим тоном объяснял Бонго-Шафтсбери. — Просто и ясно.

— Перестань, — перебил Порпентайн.

Бонго-Шафтсбери резко повернулся к нему.

— Почему? — прошептал он. — Почему? Из-за нее? Тебя волнует ее испуг, да? Или из-за себя самого?

Порпентайн предпочел отступить.

— Не следует пугать ребенка, сэр.

— Общие принципы. Да иди ты.

Казалось, он обиделся и вот-вот заплачет.

В коридоре раздался шум. Это звал на помощь Гудфеллоу. Порпентайн вскочил, отпихнув Бонго-Шафтсбери, и выбежал из купе. Дверь на площадку вагона была распахнута; перед ней боролись, вцепившись друг в друга, Гудфеллоу и незнакомый араб. Порпентайн увидел, как блеснул ствол пистолета. Он подался вперед, осторожно, крадучись, выбирая выгодную позицию. Улучив момент, когда шея араба оказалась достаточно открытой, Порпентайн нанес ему резкий удар в горло, прямо по кадыку. Араб рухнул на пол. Гудфеллоу схватил пистолет. Тяжело дыша, откинул волосы со лба.

— Уф.

— Тот же? — спросил Порпентайн.

— Нет. В железнодорожной полиции ребята сознательные. Да и различать их, знаешь, можно. Это другой.

— Тогда не выдавай его. — Он взглянул на араба. — Ауз э. Ma тхафш минни.

Араб повернулся к Порпентайну, попытался улыбнуться, но в глазах у него был ужас. На горле синела отметина. Он не мог выдавить ни слова. Появились встревоженные сэр Аластэр и Виктория.

— Наверное, это друг того парня, которого я схватил на вокзале, — непринужденно объяснил Гудфеллоу. Порпентайн помог арабу подняться на ноги.

— Рух. Вали отсюда. Чтоб больше тебя не видели.

Араб отвалил.

— Вы что, его отпустите? — возмутился сэр Аластэр.

Гудфеллоу отличался великодушием. Он выдал небольшую речь на тему милосердия и соблюдения заповеди «подставь вторую щеку», что было благожелательно воспринято Викторией, зато ее отца чуть не стошнило. Все разошлись по своим купе; впрочем, Милдред изъявила желание остаться с сэром Аластэром.

Полчаса спустя поезд прибыл в Даманхур. Порпентайн увидел Лепсиуса, который ехал на два вагона впереди, а теперь вышел и направился в здание станции. Вокруг раскинулись зеленые просторы дельты. Через пару минут появился тот самый араб и рванул наискосок к дверям буфета; там и столкнулся с Лепсиусом, выносившим бутылку вина. Араб потирал след на шее и, по всей видимости, пытался что-то сказать Лепсиусу. Агент свирепо посмотрел на него и дал подзатыльник.

— Вот тебе весь бакшиш, — заявил он.

Порпентайн уселся поудобнее и закрыл глаза, даже не взглянув на Бонго-Шафтсбери. Ни звука не издал. Поезд снова тронулся. Итак. Что же для них чистота? Это отнюдь не соблюдение Кодекса. Выходит, они изменили курс? Игра не по правилам еще никогда не была настолько откровенной. Означало ли это, что встреча в Фашоде окажется важной, может, даже решающей? Он открыл глаза и взглянул на Бонго-Шафтсбери, который углубился в книгу: «Промышленная демократия» Сидни Джей Вебба[111]. Порпентайн пожал плечами. В былые времена его собратья учились ремеслу на практике. Изучали шифры — разгадывая, таможенников — дурача, а противников — убивая. Новое поколение читало книги: это были юнцы, напичканные теорией и (как он понял) верившие лишь в совершенство своего внутреннего механизма. Он вздрогнул, вспомнив переключатель, вживленный в руку Бонго-Шафтсбери и напоминавший насекомое-паразита. Молдуорп, похоже, был самым старым действующим агентом, но в вопросах профессиональной этики они с Порпентайном относились к одному поколению. Порпентайн сомневался, что Молдуорп одобрил бы сидящего напротив молодого человека.

Двадцать пять миль проехали молча. Экспресс проносился мимо ферм, которые выглядели все богаче и богаче; встречались феллахи, трудившиеся на полях все более споро, небольшие фабрики, множество древних руин и высокие тамариски в цвету. На Ниле была высокая вода: вдаль уходила сверкающая сеть оросительных каналов и небольших полных водоемов; с их помощью орошали пшеничные и ячменные поля, простиравшиеся до горизонта. Поезд подошел к притоку Нила под названием Розетта; пересек его по узкому металлическому мосту, вошел на территорию вокзала Карф эз-Зайят, где и остановился. Бонго-Шафтсбери закрыл книгу, встал и покинул купе. Через несколько секунд вошел Гудфеллоу, держа за руку Милдред.

— Ему показалось, что ты хочешь поспать, — сказал Гудфеллоу. — Мне следовало догадаться. Я общался с сестрой Милдред.

Порпентайн шумно вздохнул, прикрыл веки и уснул еще до того, как поезд отправился дальше. Проснулся он, когда до Каира оставалось полчаса.

— Все тихо, — сказал Гудфеллоу.

Вдалеке, на западе, виднелись очертания пирамид. Ближе к городу стали появляться сады и виллы. Поезд оказался на центральном вокзале Каира около полудня.

Каким-то образом Гудфеллоу и Виктория умудрились оказаться в фаэтоне и уехать раньше, чем их спутники спустилась на платформу. «Черт побери, куда это они сбежали?» — недоумевал сэр Аластэр. Бонго-Шафтсбери ходил с озадаченным видом. Выспавшийся Порпентайн почувствовал себя на отдыхе. «Арабиех», — весело промурлыкал он. Со скрипом и стуком подкатило полуразвалившееся разноцветное ландо, Порпентайн показал на фаэтон: «Два пиастра, если догоним их». Возница ухмыльнулся; Порпентайн рассовал всех по сиденьям. Сэр Аластэр пытался возражать, что-то бормоча про мистера Конан-Дойля. Бонго-Шафтсбери загоготал, и они стремглав помчались по крутой кривой влево через мост эль-Лемун в сторону Шариа Баб эль-Хадид. Милдред корчила рожи туристам, которые шли пешком или ехали на осликах, сэр Аластэр на всякий случай улыбался. Порпентайн видел, как впереди, в фаэтоне, тоненькая изящная Виктория держит Гудфеллоу под руку и откидывает головку, чтобы ветер мог играть ее волосами.

Экипажи прибыли к отелю «Шепард» одновременно. Все вышли и направились в здание — кроме Порпентайна.

— Зарегистрируй меня, — крикнул он Гудфеллоу, — мне нужно кое с кем встретиться.

«Кое-кто» оказался швейцаром отеля «Виктория», в четырех кварталах к юго-западу. Пока Порпентайн сидел на кухне и спорил об особенностях дичи с развеселым поваром, с которым познакомился в Каннах, швейцар пересекал улицу, чтобы с черного хода попасть в британское консульство. Через пятнадцать минут он вышел обратно и вернулся в отель. Вскорости на кухню поступил заказ: обед. В слове creme была ошибка, и оно читалось как «chem.»; «Lyonnaise» написали без е на конце[112]. Оба слова были подчеркнуты. Порпентайн кивнул, поблагодарил всех и вышел. Он поймал извозчика, проехал по улице Шариа эль-Магхраби, пересек роскошный парк, в который она упиралась, и вскоре оказался перед зданием «Лионского Кредита». Рядом была маленькая аптека. Он зашел туда и спросил, готова ли настойка опия, рецепт которой он принес вчера. Ему протянули конверт; оказавшись вновь в экипаже, он его вскрыл. Им с Гудфеллоу прибавили по пятьдесят фунтов: хорошая новость. Значит, они оба смогут жить в «Шепарде».

В отеле они принялись расшифровывать инструкции. В министерстве не подозревали о готовящемся покушении. Не удивительно. Откуда им это знать, когда их волнует только один неотложный вопрос: кто будет контролировать долину Нила? Порпентайн задумался о том, что произошло в мире дипломатии. Он знал людей, работавших под началом у Палмерстона, скромного и веселого старичка, для которого работа была забавной игрой в пятнашки, когда изо дня в день ты ловишь или пятнаешь, или тебя пятнает холодная рука Призрака.

— Выходит, мы сами себе хозяева, — заметил Гудфеллоу.

— Ага, — согласился Порпентайн. — Предположим, мы работаем по принципу: чтобы поймать вора, стань на его место. Сами придумаем, как разобраться с Кромером. Предусмотрим все возможности, разумеется. И тогда пусть им даже представится шанс, мы все равно успеем их опередить.

— Выследим генерального консула, как выслеживают дичь, — оживился Гудфеллоу, — Почему мы не сделали этого, когда…

— Не важно, — отрезал Порпентайн.

В ту ночь Порпентайн нанял экипаж и до глубокой ночи кружил по городу. Кодированная инструкция предписывала лишь ждать удобного случая: Гудфеллоу воспользовался этим и поехал с Викторией на представление итальянского театра под открытым небом в саду Эзбекия. Ночью Порпентайн побывал в квартале Розетти у одной девицы, любовницы мелкого клерка из британского консульства; у торговца украшениями в квартале Муски, который финансировал махдистов, а теперь, когда движение потерпело крах, старался тщательно скрыть свои симпатии; у эстетствующего дальнего родственника слуги мистера Рафаэля Борга, британского консула, — юнец из-за неприятностей с наркотиками бежал из Англии в страну, не выдававшую преступников; и у сутенера по имени Варкумян, который утверждал, что знает каждого каирского убийцу. В три утра, пообщавшись с этой приятной компанией, Порпентайн вернулся в свой номер. Но возле двери он остановился, так как услышал в комнате шум. Оставалось только одно: в конце коридора находилось окно, снаружи был карниз. Порпентайн поморщился. Но ведь всем известно, что шпионы только и делают, что карабкаются по карнизам над улицами экзотических городов. Чувствуя себя последним дураком, Порпентайн вылез на карниз. Взглянул вниз: падать пришлось бы футов пятнадцать в жиденькие кусты. Он зевнул и бодро, хотя и неуклюже, стал продвигаться к углу здания. Там карниз сужался. Добравшись до угла, он перенес ногу на другую сторону и секунду стоял, словно разделенный пополам от бровей до живота, но вдруг потерял равновесие и сверзился вниз. Падая, выкрикнул непристойное английское ругательство; затем с треском рухнул в кустарник, перевернулся и остался лежать, шевеля пальцами. Выкурив полсигареты, он встал и увидел возле своего окна дерево, на которое легко можно было взобраться. Пыхтя и чертыхаясь, он полез наверх; взгромоздился на одну из ветвей, как на коня, и заглянул внутрь.

Гудфеллоу лежал на постели Порпентайна с девушкой — в свете уличных фонарей ее утомленное тело казалось белоснежным, и на фоне этой белизны глаза, рот и соски напоминали маленькие темные синячки. Она баюкала Гудфеллоу, окутав его белобрысую голову сетью или кружевом сплетенных пальцев, а он плакал, и слезы рисовали жилки на ее груди. «Прости, — повторял он, — Трансвааль, ранение. Мне сказали, ничего серьезного». Порпентайн не понимал, как это могло случиться, и стал перебирать варианты: а) Гудфеллоу проявил благородство, б) на самом деле он импотент, а длинный список побед, о которых ему рассказывалось, — чистое вранье, в) он попросту не хотел связываться с Викторией. В любом случае Порпентайн, как всегда, почувствовал себя лишним. Он в замешательстве повис, держась одной рукой за ветку, пока окурок не ожег ему пальцы, отчего Порпентайн негромко ругнулся и тут же забеспокоился: он осознал, что разозлил его не окурок. И не слабость Гудфеллоу. Он спрыгнул в кусты и остался лежать, размышляя о том, где проходит его черта: он гордился тем, что не преступил ее в течение двадцати лет службы. Но теперь ему показалось, что черта немного сдвинулась, и он впервые почувствовал себя уязвимым. Его, распростертого навзничь в кустах, захватила волна суеверного ужаса. Словно для него на несколько секунд наступил апокалипсис. Если такой причины, как эта, оказалось достаточно, чтобы почувствовать его наступление, значит, всеобщий апокалипсис начнется не иначе как в Фашоде. Но постепенно самообладание вернулось к Порпентайну — вместе с бодрящим сигаретным дымом; он наконец поднялся, поплелся к дверям отеля, слегка пошатываясь, и оказался перед своим номером. На этот раз он притворился, будто потерял ключи, стал робко стучаться, чтобы у девицы было время собрать шмотки и через запасной выход улизнуть к себе. Когда Гудфеллоу открывал, Порпентайн ощутил то же смущение, которое за эти годы ему не раз довелось испытать.

В театре давали «Манон Леско». Следующим утром, стоя под душем, Гудфеллоу пытался спеть «Donna non vidi mai»[113].

— Хватит, — сказал Порпентайн.

— Ты не хочешь услышать, как это должно исполняться? — взревел Гудфеллоу. — Сомневаюсь, что ты способен чисто спеть даже тра-ля-ля-ля.

Порпентайн не стал спорить. Он решил пойти на безобидный компромисс. «A dirle io t’amo, — бодро запел он, — a nuova vita l’aima mia si desta»[114]. Получилось кошмарно; можно было подумать, что когда-то он работал в мюзик-холле. Какой там де Грие! Де Грие, едва увидев ту молодую леди в окне дилижанса, идущего из Арраса, уже понял, что должно случиться. Этот шевалье не позволял себе ложных выпадов, он не разгадывал загадок, не вынужден был вести двойную игру. Порпентайн ему завидовал. Одеваясь, он насвистывал арию. Картина слабости, увиденная ночью, вновь предстала перед его глазами во всем цвете. Он подумал: если я преступлю черту, то назад пути уже не будет.

В два часа того дня генеральный консул показался на пороге консульства и сел в экипаж. Порпентайн наблюдал за ним из окна номера на четвертом этаже отеля «Виктория». Лорд Кромер был прекрасной мишенью, но этим не мог воспользоваться какой-нибудь специально нанятый противоположной стороной убийца, пока друзья Порпентайна были на страже. Археолог утащил Викторию и Милдред на экскурсию по базарам и гробницам халифов. Гудфеллоу тем временем сидел под окном в крытом экипаже. Он осторожно (как было видно Порпентайну) поехал за консулом, держась на безопасном расстоянии. Порпентайн вышел из отеля и пешком направился по Шариа эль-Магхраби. Дойдя до перекрестка, справа от себя он увидел церковь; громко звучал орган. Его потянуло зайти. Так и есть, сэр Аластэр упражняется. Лишенному слуха Порпентайну понадобилось минуть пять, чтобы понять, с каким остервенением сэр Аластэр переключал регистры и бил по педалям. В тесном пространстве готического здания музыка создавала запутанный узор в виде причудливых лепестков. Это была буйная, очень похожая на южную растительность. Мысли сэра Аластэра путались, пальцы не слушались — то ли он думал о том, что мало заботится о чистоте вообще и о чистоте своей дочери в частности, то ли была виновата музыкальная форма, то ли сам Бах — и Бах ли это был? Порпентайн не брался об этом судить, так как в музыке не разбирался и был немного туг на ухо. Но так и не смог уйти, пока музыка резко не прекратилась и в церкви не осталось одно лишь эхо. Лишь тогда он незаметно вышел обратно, на солнце, поправив свой шейный платок, словно в этом была вся разница между цельностью и разладом.

Вечером Гудфеллоу доложил, что лорд Кромер палец о палец не ударил ради своей безопасности. Порпентайн вновь заглянул к брату его слуги и узнал, что их совет дошел до лорда. Он недоуменно пожал плечами и назвал генерального консула простофилей; завтра наступало 25 сентября. Он вышел из отеля в одиннадцать и в коляске отправился в пивную в нескольких кварталах к северу от сада Эзбекия. Он сел за небольшой пустой столик у стены и стал слушать слезливую мелодию, которую исполняли на аккордеоне, — наверняка такую же старую, как Бах; он закрыл глаза, сигарета свесилась у него изо рта. Официантка принесла мюнхенское пиво.

— Мистер Порпентайн. — Он поднял глаза. — Я за вами следила. — Он кивнул, улыбнулся; Виктория села. — Папа умрет, если узнает.

Посмотрела на него дерзко и прямо. Аккордеон замолчал. Официантка поставила на стол два пива «крюгер».

Он прикусил губу в знак скрытого сочувствия. Она искала и нашла в нем женские черты, которые раньше видели только собратья-шпионы. Он не стал вдаваться в расспросы о том, как она узнала. В окно она его заметить не могла. Он сказал:

— Сегодня днем он был в германской церкви, играл Баха, как будто Бах — это все, что у нас осталось. Так что, возможно, он знает.

Она склонила голову, на верхней губе — усы от пивной пены. На другой стороне канала раздался слабый свист экспресса, уходящего в Александрию.

— Вы любите Гудфеллоу, — рискнул предположить Порпентайн. Он никогда еще настолько не уходил в эти сферы: здесь он турист. Сейчас он с радостью воспользовался бы каким-нибудь Бедекером.

— Да, — ее шепот почти утонул в новом потоке слез аккордеона. Потом Гудфеллоу сказал ей… Порпентайн поднял брови, она покачала головой: нет. Занятно понимать друг друга без слов, лишь с помощью мимики. — Как бы там ни было, я догадалась, — сказала она. — Можете мне не верить, но я должна признаться. Это правда.

Как далеко можно углубиться, прежде чем… Безнадежно. Вопрос Порпентайна:

— Чего же вы от меня хотите?

Она: наматывает кудряшки на пальцы, на него не смотрит. Помолчав немного, отвечает:

— Ничего. Только понимания.

Если бы Порпентайн верил в черта, он бы сказал: тебя подослали. Вернись и скажи тем, кто тебя послал, что это бесполезно. Аккордеонист узнал в Порпентайне и девушке англичан.

— Если у черта есть сын, — задиристо пропел он по-немецки, — то это Палмерстон.

В кафе сидели несколько немцев, они заржали. Порпентайн вздрогнул от неожиданности: песне было лет пятьдесят, не меньше. Оказывается, кое-кто ее еще помнит.

Петляя между столиками, подошел Варкумян: опоздал. Увидев его, Виктория попрощалась и ушла. Отчет Варкумяна был кратким: ничего не происходит. Порпентайн вздохнул. Оставалось одно. Устроить в консульстве панику: пусть будут на стреме.

Итак, на следующий день они устроили Кромеру «осаду». Порпентайн проснулся в дурном настроении. Он прилепил рыжую бороду, напялил жемчужно-серый цилиндр и заявился в консульство под видом ирландского туриста. Там всем было не до шуток: его выставили. Гудфеллоу придумал кое-что получше: «Бросаю бомбу», — крикнул он. К счастью, его представление о снарядах было ничуть не лучше его меткости. Вместо того чтобы благополучно шлепнуться на газон, бомба через окно влетела в консульство, отчего одна из глупеньких уборщиц впала в истерику (хотя бомба, конечно, была липовая), а Гудфеллоу чуть не арестовали.

В полдень Порпентайн пришел на кухню отеля «Виктория» и застал там полную неразбериху. Встреча в Фашоде состоялась. Положение стало кризисным. Раздосадованный, он выскочил на улицу, остановил экипаж и помчался на поиски Гудфеллоу. Через два часа он обнаружил его спящим в номере отеля, где они до этого расстались. В ярости Порпентайн вылил на голову Гудфеллоу кувшин ледяной воды. В дверях показался ухмыляющийся Бонго-Шафтсбери. Порпентайн швырнул в него пустым кувшином, но тот успел исчезнуть в коридоре.

— Где генеральный консул? — добродушным сонным голосом поинтересовался Гудфеллоу.

— Одевайся, — взревел Порпентайн.

Они разыскали любовницу секретаря, которая лениво валялась на солнышке и чистила мандарин. Она сообщила, что Кромер собирался в восемь быть в опере. Что будет до этого, она сказать не могла. Они отправились к аптекарю, у которого для них ничего не было. Когда они мчались по саду, Порпентайн спросил, что делают Рены. Гудфеллоу ответил, что они, кажется, в Гелиополе. «Какого лешего на всех нашло? — возмутился Порпентайн. — Никто ничего не знает». До восьми делать было нечего; попивая вино, они сидели на террасе кафе. Египетское солнце уже миновало зенит, но шпарило вовсю. Тени было не сыскать. Страх, который подкрался к нему позапрошлой ночью, теперь расползался в стороны по челюстям и подступал к вискам. Даже Гудфеллоу, похоже, нервничал.

Без четверти восемь они подошли по дорожке к театру, купили билеты в партер, уселись и стали ждать. Вскоре появился консул со свитой — они устроились совсем рядом. С двух сторон выплыли Лепсиус и Бонго-Шафтсбери, обосновавшиеся в ложах; образовался угол в 120°, вершиной которого был лорд Кромер.

— Похлопочи, — сказал Гудфеллоу. — Нам должны дать повышение.

Четверо полицейских вышли в центральный проход и взглянули на Бонго-Шафтсбери. Он указал пальцем на Порпентайна.

— Собака, — простонал Гудфеллоу. Порпентайн закрыл глаза. Да, это он прошляпил. Происходило го, что бывает, когда даешь промашку. Полицейские окружили его и неподвижно встали.

— Ладно, — произнес Порпентайн. Они с Гудфеллоу поднялись и были препровождены за пределы театра.

— Будьте любезны ваши паспорта, — попросил один из полицейских.

Сквозняк донес раздавшиеся за их спинами первые такты увертюры. Они шли по узкой дорожке, двое полицейских сзади, двое — спереди. О знаках они, конечно же, условились не один год назад.

— Я хочу видеть британского консула, — сказал Порпентайн и повернулся, доставая старый пистолет, рассчитанный на один выстрел. Гудфеллоу наставил пистолет на двух других. Полицейский, потребовавший их паспорта, побагровел.

— Нас не предупредили, что они будут вооружены, — возмутился второй. Полицейских обезвредили четырьмя последовательными ударами в голову и оттащили в кусты.

— Глупый ход, — буркнул Гудфеллоу, — нам еще повезло.

Порпентайн уже бежал назад к театру. Они взлетели по лестнице через две ступени и принялись искать пустую ложу.

— Сюда, — сказал Гудфеллоу. Они проскользнули внутрь. И оказались практически напротив ложи Бонго-Шафтсбери. Значит, они находились рядом с Лепсиусом.

— Пригнись, — сказал Порпентайн.

Они пригнулись и стали наблюдать за происходящим через зазор между двумя небольшими позолоченными балясинами. На сцене Эдмондо и студенты насмехались над романтиком-рогоносцем де Грие. Бонго-Шафтсбери проверял, готов ли к действию его миниатюрный пистолет.

— Приготовься, — прошептал Гудфеллоу.

Рожок форейтора возвестил приближение дилижанса. Экипаж с шумом и скрипом въехал на постоялый двор. Бонго-Шафтсбери поднял пистолет.

— Лепсиус. Соседняя дверь, — сказал Порпентайн. Дилижанс дернулся и замер. Порпентайн прицелился в Бонго-Шафтсбери, затем медленно перевел ствол вниз и вправо, пока тот не указал на лорда Кромера. Порпентайн подумал, что может сейчас все завершить и не придется больше беспокоиться о судьбах Европы. На мгновение он ощутил болезненную неуверенность. Насколько все они серьезно настроены? Можно ли противостоять Бонго-Шафтсбери, подражая его тактике? Кромер и впрямь стал дичью, как говорил Гудфеллоу. Манон помогли выйти из экипажа. Де Грие так и замер, уставившись на нее, и прочел в ее глазах свою судьбу. У Порпентайна за спиной кто-то стоял. В момент зарождения безнадежной любви он резко оглянулся и увидел Молдуорпа — тот казался разбитым, невероятно старым, на лице отвратительная, хотя и сочувственная улыбка. Порпентайн запаниковал, повернулся и наугад выстрелил не то в Бонго-Шафтсбери, не то в лорда Кромера. Он не мог с точностью сказать, в кого из них целился. Бонго-Шафтсбери спрятал пистолет в карман и исчез. В коридоре кто-то дрался. Порпентайн оттолкнул старика, выбежал из ложи и увидел Лепсиуса, который как раз вырвался от Гудфеллоу и рванул к лестнице.

— Пожалуйста, дорогой мой, — Молдуорпа мучила отдышка, — не догоняйте их. Вы в меньшинстве.

Порпентайн оказался на верхней ступеньке.

— Трое против двоих, — негромко произнес он.

— Не трое, а больше. Два босса — мой и его — и подчиненные…

Порпентайн так и замер на месте.

— Кто?

— Я тоже выполняю приказы. — В голосе старика звучали извиняющиеся нотки. Затем в ностальгическом ключе он продолжил: — Ведь вы знаете, что ситуация на этот раз серьезная, мы все задействованы…

Порпентайн оглянулся со злобой.

— Пошел вон, — заорал он, — провались и сдохни.

По непонятной причине он был уверен в одном: их обмен репликами на этот раз решающий.

— Сам большой босс, — заметил Гудфеллоу, когда они бежали вниз по лестнице. — Плохо дело.

Впереди, в ста ярдах, Бонго-Шафтсбери и Лепсиус вскочили в коляску. Удивительно, как Молдуорпу удалось выбрать кратчайший путь. Старик возник в дверях, которые были слева от Порпентайна и Гудфеллоу, и догнал своих.

— Пусть едут, — сказал Гудфеллоу.

— Я все еще для тебя старший?

Не дожидаясь ответа, Порпентайн нашел фаэтон, вскочил в него и бросился в погоню. Гудфеллоу успел вскочить на ходу. Они мчались по улице Шариа Камель Паши, распугивая осликов, туристов и драгоманов[115]. Оказавшись напротив отеля «Шепард», они чуть не налетели на Викторию, выскочившую на улицу. Пока Гудфеллоу помогал ей взобраться к ним, десять секунд пропало. Возразить Порпентайн не мог. Снова она обо всем узнала. Он что-то упустил. Он только-только начинал догадываться о том, что его предали самым свинским образом.

Всё, это уже не битва один на один. Да и была ли она таковой? Лепсиус, Бонго-Шафтсбери, остальные персонажи оказались не просто орудиями или материальным дополнением Молдуорпа. Все они были участниками; каждый делал свое дело, и действовали они как единое целое. Подчиняясь приказам. Чьим приказам? Человека ли? Он сомневался. В ночном небе над Каиром он увидел яркую призрачную дугу (это могло быть вытянутое облако), похожую на колоколообразную кривую в специальном учебнике математики для сотрудников Министерства иностранных дел. В отличие от Константина перед битвой[116], он не мог сейчас допустить, чтобы эта дуга вдруг превратилась в знак. Оставалось только ругать себя за то, что даже в этот период истории он продолжал верить в возможность поединка по всем правилам. Но они — нет, оно — не соблюдало правил. Игра велась на численном преимуществе. Когда он перестал быть один на один с противником и столкнулся с силой Множества?

Очертания колокола напоминают график нормального распределения, оно же распределение Гаусса[117]. Внутри — невидимый язычок. Звонили по Порпентайну (хотя он об этом не подозревал).

Экипаж резко подался влево и направился к каналу. Там он снова повернул влево и понесся вдоль узкой полоски воды. Выползла половинка луны — большая и белая. «Едут к мосту через Нил», — сказал Гудфеллоу. Они проехали мимо дворца Хедива и с грохотом покатили по мосту. Внизу текла темная, тягучая река. На другом берегу они свернули на юг и помчались, рассекая лунный свет, между Нилом и территорией вице-королевского дворца. Перед каменоломней взяли вправо. «Будь я проклят, если это не дорога к пирамидам», — воскликнул Гудфеллоу. «Примерно пять с половиной миль», — кивнул Порпентайн. Они повернули следом, проехали мимо тюрьмы и поселения Гизе, описали дугу, пересекли железную дорогу и взяли курс точно на запад.

— О, — негромко произнесла Виктория, — едем смотреть Сфинкса.

— Прогулка под луной, — язвительно вставил Гудфеллоу.

— Отстань от нее, — вмешался Порпентайн. Дальше они ехали молча, понемногу сокращая разрыв. Вокруг, пересекаясь друг с другом, сверкали оросительные каналы. Оба экипажа миновали дома феллахов и водяные колеса. Ни шороха в ночи, только скрип рессор да стук копыт. И свист ветра на скаку. Там, где начиналась пустыня, Гудфеллоу произнес: «Догоняем». Дорога пошла вверх. Защищенная от пустыни пятифутовой стеной, она, петляя, вела влево на подъем. Экипаж, ехавший впереди, вдруг накренился и стукнулся о стену. Его пассажиры вылезли и остаток пути проделали пешком. Порпентайн продолжил движение по дуге и остановился примерно в ста ярдах от великой пирамиды Хеопса. Молдуорпа, Лепсиуса и Бонго-Шафтсбери не было видно.

— Поищем, — сказал Порпентайн. Они завернули за угол пирамиды. Сфинкс лежал, поджав лапы, в шестистах ярдах южнее.

— Черт, — сказал Гудфеллоу.

— Вон они, — крикнула Виктория, показывая пальчиком, — бегут к Сфинксу.

Они с трудом бежали по неровной земле. Судя по всему, Молдуорп подвернул ногу. Двое спутников помогали ему. Порпентайн достал пистолет.

— Ну, держись, старый хрен, — крикнул он.

Бонго-Шафтсбери обернулся и выстрелил.

— Что будем с ними делать? — спросил Гудфеллоу. — Отпустим?

Порпентайн не ответил. Через несколько минут они загнали агентов Молдуорпа в тупик у правого бока великого Сфинкса.

— Оставь, — хрипел Бонго-Шафтсбери. — У тебя пистолет на один выстрел, а у меня револьвер.

Свой пистолет Порпентайн не перезарядил. Он равнодушно пожал плечами, усмехнулся и швырнул оружие в песок. Позади стояла Виктория и восхищенно разглядывала возвышавшегося над ними полульва, получеловека, полубога. Бонго-Шафтсбери засучил рукав рубашки, показав переключатель, и щелкнул тумблером. Залихватский жест. Лепсиус стоял в тени, Молдуорп улыбался.

— Пора, — сказал Бонго-Шафтсбери.

— Пусть все уйдут, — попросил Порпентайн.

Бонго-Шафтсбери кивнул.

— Других это не касается, — согласился он. — Это твои с шефом дела, верно?

«Ого, — подумал Порпентайн, — возможно ли это?» Даже сейчас, подобно де Грие, он еще питал иллюзии; он не мог допустить, что его полностью одурачили. Гудфеллоу взял Викторию за руку, и они направились прочь, назад к экипажу; девушка не сводила со Сфинкса горящих глаз.

— Ты нагрубил шефу, — заявил Бонго-Шафтсбери. — Ты сказал: провались и сдохни.

Порпентайн спрятал руки за спиной. Ну да. Не этого ли они ждали? Целых пятнадцать лет. Сам того не ведая, он преступил незримую черту. Теперь он ублюдок, чистоты нет и в помине. Порпентайн обернулся посмотреть, как уходит Виктория, нежно и трепетно глядящая на Сфинкса. «Ублюдок, — подумалось ему, — это лишь еще один способ сказать „человек“». Сделав последний шаг, вы не можете остаться незапятнанным — это никому не дано. Получается, что они добрались до Гудфеллоу, потому что тот преступил черту утром на Каирском вокзале. А Порпентайн — то ли из любви, то ли из милосердия — совершил роковой шаг, нагрубив шефу. И только впоследствии понял, кому именно нагрубил. Всё — и его дерзость, и предательство — свелось на нет. Приравнялось к нулю. Может, так бывает всегда? Боже правый. Порпентайн вновь повернулся к Молдуорпу.

Может, это его Манон?

— Вы были хорошими врагами, — произнес он наконец. Звучало фальшиво. Вот если бы у него было больше времени — на то, чтобы выучить новую роль…

Настал момент, которого они ждали. Гудфеллоу услышал выстрел и, обернувшись, увидел, как Порпентайн падает на песок. Он вскрикнул и увидел, что вся троица повернулась и пошла прочь. Возможно, они направятся прямо в Ливийскую пустыню и будут идти, пока не достигнут далекого морского берега. Затем, покачав головой, он взглянул на девушку. Взял ее за руку, и они вернулись к фаэтону. Разумеется, шестнадцать лет спустя он был в Сараево, в толпе, собравшейся, чтобы приветствовать эрцгерцога Франца-Фердинанда. Поговаривали об убийстве как о возможном толчке к апокалипсису. Гудфеллоу должен был находиться там и, если удастся, предотвратить и то и другое. Он был теперь сутулым, потерял половину волос. Время от времени он пожимал руку последней из покоренных им особ — блондинке-барменше с усиками; она описывала его подружкам как простодушного англичанина, который не слишком хорош в постели, зато не жаден.

На улице шел дождь, первый дождь в октябре, на исходе сенокосной поры, осеннего великолепия и той прозрачной ясности последних ведренных дней, которая еще несколько недель назад манила жителей Нью-Йорка, толпами устремившихся на север в Беркширские горы[118], чтобы поглазеть на залитое солнцем разноцветье деревьев. Сегодня была суббота и дождь — гнусное сочетание, как назло. Тим Сэнтора сидел дома, дожидаясь десяти часов и размышляя о том, как улизнуть на улицу, не попавшись на глаза матери. Гровер назначил встречу на десять утра, и не прийти было нельзя. Тим, свернувшись калачиком, устроился в старой стиральной машине, лежавшей на боку в чулане; он слушал журчание стекающей по желобу дождевой воды и разглядывал бородавку на пальце. Бородавка появилась недели две назад и никак не проходила. На днях мать водила его к доктору Слотропу. Доктор намазал бородавку какой-то красной мазью, выключил свет и сказал: «Ну-с, посмотрим, что будет с бородавкой, когда я зажгу мою волшебную фиолетовую лампу». Вид у лампы был не очень-то волшебный, однако, когда доктор ее включил, бородавка засветилась ярким зеленым цветом. «Прекрасно, — сказал доктор Слотроп. — Зеленая. Значит, пройдет сама, Тим. Совершенно точно». Но когда они выходили, доктор, понизив голос до шепота, который Тим научился не пропускать мимо ушей, сказал его матери: «Суггестивная терапия помогает в половине случаев. Если бородавка в ближайшее время не пройдет сама по себе, приведите его еще раз, и тогда попробуем жидкий азот». Вернувшись домой, Тим сразу побежал к Гроверу, чтобы спросить, что значит «суггестивная терапия». Он нашел его в чулане, где Гровер занимался очередным изобретением.

Гровер Снодд был чуть постарше Тима и считался гениальным ребенком, правда с некоторыми оговорками. Он был юным гением, не лишенным недостатков. Например, его изобретения не всегда работали. А в прошлом году он подрядился делать домашние задания всем подряд, по десять центов за каждую работу. Однако, как уже нередко бывало, попался на собственной неосторожности. Взрослые каким-то образом (по словам Гровера, с помощью «кривой», показывающей, насколько хорошо каждый может учиться) вычислили, что за успехами закоренелых двоечников и троечников стоит именно он. «Против закона средних чисел не попрешь, — сказал Гровер, — и против кривой не попрешь». Учителя начали всерьез обрабатывать его родителей, чтобы те перевели сына в другую школу. В любое место. Куда угодно. Может, Гровер и был докой во всех школьных предметах, разбирался во всем, от вулканической лавы до набегов индейцев, но ему, как заметил Тим, явно не хватало хитрости, чтобы скрывать, насколько он действительно умен. Всякий раз, когда ему предоставлялся случай, Гровер поддавался искушению показать свой ум. Решая кому-нибудь задачку на определение площади треугольного двора, Гровер не мог удержаться и приплетал малость тригонометрии — этого слова половина класса и выговорить толком не могла, или использовал интегралы — это слово иногда попадалось в комиксах про космические путешествия, но так и оставалось для них пустым звуком. Впрочем, Тим и другие относились к этой слабости Гровера вполне терпимо. Почему бы при случае не пустить пыль в глаза? Ему итак порой приходилось нелегко. Он не мог говорить со сверстниками о высшей математике и вообще о высших материях. Гровер как-то признался Тиму, что раньше обсуждал внешнюю политику со своим отцом, пока однажды они не поссорились из-за серьезных расхождений во взглядах на Берлин. «Я знаю, что им надо делать, — кричал Гровер (он всегда кричал — на стены или на какой-нибудь массивный предмет, оказавшийся поблизости, — чтобы показать, что злится не на вас, а на нечто, имеющее отношение к миру взрослых, скроенному ими по своим меркам, большому миру, в который его не допускали, злится на их косность и упертость, преодолеть которые он пока мог только внутри себя), — я точно знаю, что они должны делать». Однако когда Тим поинтересовался, что именно они должны делать, Гровер ответил: «Не важно. Мы поспорили из-за какого-то пустяка. Но теперь не разговариваем друг с другом, а это не пустяк. Теперь дома родители меня не трогают, а я не трогаю их». В этом году он бывал дома только в выходные и по средам. В остальные дни он ездил за двадцать миль в колледж, Беркширский мужской колледж, созданный по образцу Уильямс-колледжа[119], только поменьше. Там он посещал различные курсы и рассуждал о высших материях. Школа победила Гровера, избавилась от него, Учителям и так забот хватало, и к тому же им хотелось, чтобы все сами делали домашние задания. Очевидно, отец Гровера тоже не возражал против колледжа, особенно после их ссоры по поводу Берлина.

— Дело не в том, что он глупый или злой, — орал Гровер на керосиновую печку в их доме. — Не в этом дело. Всё гораздо хуже. Он разбирается в вещах, на которые мне наплевать. А я разбираюсь в том, чего ему никогда не понять.

— Тебе виднее, — сказал Тим. — Слушай, Гровер, а что такое «суггестивная терапия»?

— Что-то вроде лечения самовнушением, — ответил Гровер. — Тебе так собираются вывести бородавку?

— Да. — Тим рассказал о красной мази, которая светилась зеленым светом под лампой.

— Ультрафиолетовая флуоресценция, — сказал Гровер, явно смакуя слова, — никак не действует на бородавки. Доктор хотел ее заговорить, но теперь у него ничего не выйдет, я ему все карты спутал. — И он захохотал, катаясь по полу, словно его щекотали. — Бородавки исчезают когда захотят, вот и все. Они себе на уме.

Гровер веселился всякий раз, когда ему удавалось расстроить планы взрослых. Тиму и в голову не приходило выяснять почему. Самого Гровера не особенно заботили побудительные мотивы. «Они думают, что я умнее, чем есть на самом деле, — как-то признался он. — По-моему, им не дает покоя идея "гениальном ребенке", о том, каким он должен быть. Вроде тех, что показывают по телевизору. И они хотят, чтобы я был таким же». Тиму вспомнилось, что в тот день Гровер был особенно зол, потому что не сработало его новое изобретение — натриевая граната состояла из двух отделений — одно с натрием, другое с водой, — разделенных тонкой перегородкой. Предполагалось, что при разрыве перегородки натрий вступит в контакт с водой и оглушительно взорвется. Но то ли перегородка была слишком прочной, то еще по каким-то причинам — взрыва не получилось. Что еще хуже, Гровер накануне прочитал книжку Виктора Эплтона[120] «Том Свифт и его магическая камера». Он как бы случайно постоянно натыкался на книжки про Тома Свифта, хотя выработал целую теорию о том, что в этом был чей-то злой умысел, что не он натыкался на книжки, а ему их подбрасывали, и происходило это при непосредственном участии его родителей и/или учителей. Книжки про Тома Свифта были прямым вызовом Гроверу, словно он должен был соревноваться с героем этой серии, выдумывать еще более хитрые изобретения и зарабатывать на них еще больше денег, да к тому распоряжаться ими более благоразумно, чем Том Свифт.

— Ненавижу этого Тома Свифта! — выкрикнул Гровер.

— Тогда перестань читать эти книжки, — предложил Тим.

Но Гровер не мог; он пытался, но никак не мог от них отказаться. Казалось, книжки про Тома Свифта, словно аппетитные кусочки хлеба, выскакивают из невидимого, поставленного тайным недоброжелателем тостера, и Гровер их тут же проглатывает. Они были его пагубным пристрастием; ему всюду мерещились летающие военные корабли, электрические винтовки.

— Бред какой-то, — сказал он. — Этот парень — жалкий хвастун, говорит как идиот, к тому же он сноб и…– стукнув себя по голове, чтобы вспомнить слово, — и к тому же расист.

— Кто?

— Помнишь, у Тома Свифта есть цветной слуга по имени Искорени Сэмпсон? Или просто Кор. Том Свифт ужасно с ним обращается. Они что, хотят, чтобы я тоже стал таким, начитавшись этой ерунды?

— Кажется, я понял, — возбужденно произнес Тим, сразу сообразив что к чему, — Наверное, они хотят, чтобы ты также обращался с Карлом.

Тим имел в виду Карла Баррингтона, их чернокожего приятеля. Он с родителями недавно переехал в Минджборо из Питтсфилда. Баррингтоны поселились в Нортумберлендских Усадьбах, новом жилом районе, отделенном заброшенным карьером и несколькими ржаными полями от старой части Минджборо, где жили Гровер и Тим. Как и они с Этьеном Шердлу, Карл был любителем розыгрышей, причем не просто любил посмотреть и посмеяться, но любил сам придумывать и устраивать новые розыгрыши, поэтому они вчетвером и проводили почти все время вместе. Предположение, что Кор из книжки имеет какое-то отношение к Карлу, озадачило Гровера.

— Они что, не любят Карла? — спросил он.

— Нет, он здесь ни при чем. Им не нравятся его мама и папа.

— Что они такого сделали?

Тим изобразил на лице что-то вроде «и ты еще спрашиваешь», потом сказал:

— Питтсфилд — большой город. Мало ли чем они занимались в городе. Может, устраивали игру в числа.[121]

— Похоже, ты насмотрелся всякой чепухи по телевизору, — уличил его Гровер. Тим кивнул в ответ и засмеялся.

— А твоя мать знает, что ты гуляешь со мной и с Карлом и что мы устраиваем всякие безобразия? — спросил Гровер.

— Я ей ничего не говорил, — ответил Тим. — Она мне не запрещала.

— И не говори.

Тим ничего и не говорил. Они не то чтобы позволяли Гроверу командовать, просто все прекрасно понимали, что он хоть и ошибается иногда, но все же знает гораздо больше их, и поэтому его слушались. Если он говорит, что бородавка не сойдет, что она себе на уме, то никакие фиолетовые лампы и зеленая флуоресценция не помогут. Бородавка останется.

Тим посмотрел на бородавку, немного злясь на нее, как будто она действительно обладала собственным разумом. Будь он на несколько лет младше, он бы дал бородавке имя, но он уже понимал, что только маленькие дети дают имена предметам. Он продолжал сидеть в баке стиральной машины, который еще в прошлом году представлялся ему кабиной космического корабля, слушал шум дождя и думал о том, как будет стареть, стареть и станет совсем старым, но быстро отбросил эти размышления, пока они не привели его к мысли о смерти, и решил спросить Гровера, узнал ли тот что-нибудь о другом средстве — о жидком азоте. «Азот — это газ, — сказал Гровер, когда Тим спросил его об этом после визита к врачу. — Я не слышал о том, что он бывает жидким». И все. Но может быть, сегодня он что-нибудь выяснил. Никогда нельзя было догадаться, с чем он вернется домой из колледжа. Однажды он притащил разноцветную модель молекулы протеина, которая теперь хранилась в их логове вместе с японским телевизором, запасом натрия, грудой старых автомобильных запчастей, добытых на свалке, принадлежащей отцу Этьена Шердлу, бетонным бюстом Альфа Лэндона[122], похищенным во время одного из еженедельных набегов в парк Минджборо, сломанным стулом в стиле Миса ван дер Роэ[123], найденным в одном из старых домов, а также разрозненными частями канделябров, кусками гобеленов, тиковыми балясинами и меховым пальто, под которым, надев его на шею бюста, они иногда прятались, как в палатке.

Тим выкатился из машины и как можно тише пошел на кухню посмотреть на часы. Было уже начало одиннадцатого. Гровер сам никогда не приходил вовремя, однако от других всегда требовал точности. «Пунктуальность, — выговаривал он кому-нибудь из приятелей, швыряя в него это слово, как камень, — не относится к числу твоих выдающихся достоинств». Но едва вы успевали ввернуть недоуменное «что-что?», как Гровер уже забывал об опоздании и переходил к делу. Еще одно качество, которое нравилось Тиму в Гровере.

Матери в гостиной не было, телевизор выключен и поначалу Тим решил, что она ушла. Он стянул свой плащ с вешалки в прихожей и направился к выходу во двор. Тут он услышал, что она набирает номер. Он обогнул угол и увидел ее под лестницей. Мать стояла, зажав голубую телефонную трубку между плечом и подбородком, одной рукой набирала номер, а вторую держала перед собой, сжав кисть в кулак так, что костяшки пальцев побелели. У нее на лице было странное выражение, какого Тим раньше никогда не видел. Немного испуганное, нервное, вроде того. Он не понимал. Если она его и заметила, то вида не подала, хотя он возился достаточно громко. Гудки на другом конце провода смолкли, и кто-то ответил.

— Черномазые, — вдруг прошипела его мать, — грязные ниггеры, убирайтесь отсюда в свой Питтсфилд. Сваливайте, пока целы. — И она быстро повесила трубку. Ее сжатая в кулак рука дрожала, а другая, как только она выпустила трубку, тоже начала подрагивать. Мать резко повернулась, будто учуяла его по запаху, как олениха, и застала Тима врасплох, с изумлением глядящим на нее.

— А, это ты, — сказала она, и ее лицо — все, кроме глаз — расплылось в улыбке.

— Кому ты звонила? — спросил Тим, хотя собирался сказать совсем не то.

— Это была шутка, Тим, — сказала она, — розыгрыш.

Тим пожал плечами и направился к задней двери.

— Я пошел гулять, — сказал он, не оглядываясь. Он знал, что теперь мать не станет его задерживать, потому что он ее подловил.

Он выбежал под дождь, промчался мимо двух кустов сирени и полетел вниз по склону через высокую пожухлую траву; его кеды промокли насквозь уже через пару шагов. Старенький дом Гровера Снодда с коньковой крышей приветствовал Тима из-за огромного клена. Когда Тим был младше, он думал об этом доме как о живом существе, и каждый раз, подходя, приветствовал его, словно дом и впрямь дружелюбно поглядывал на него из-за клена, подмигивая, как старому приятелю. Тим еще не повзрослел окончательно, чтобы отказаться от этой игры; с его стороны было бы жестоко перестать верить, что дом живой. Поэтому Тим, как обычно, поздоровался: «Привет, дом». У дома было свое лицо, лицо доброго старика, только с окнами вместо глаз и носа, и казалось, на этом лице всегда была улыбка. Тим подбежал к дому, мелькнув крошечной тенью, словно лилипут рядом с огромным добродушным великаном. Дождь лил вовсю. Притормозив, Тим свернул за угол к еще одному клену с дощечками, прибитыми к стволу, вскарабкался наверх, один раз поскользнувшись, и по длинной ветке пробрался к окну Гровера. Изнутри доносились свистящие электронные звуки.

— Эй, — позвал Тим, постучав в окно. — Грови. Гровер открыл окно и объявил Тиму, что тот имеет прискорбную склонность к дилаторному поведению.

— Какому? — не понял Тим.

— Я только что слушал паренька из Нью-Йорка, — сказал Гровер, когда Тим влез в окно. — Что-то странное сегодня с погодой, потому что мне с трудом удается поймать даже Спрингфилд.

Гровер был заядлым радиолюбителем. Он собрал собственный приемник-передатчик и разные измерительные приборы. Не только погода, но и окружающие горы были причиной капризного поведения радиоволн. Когда Тим оставался ночевать у Гровера, он слышал, как порой далеко за полночь его комната наполнялась эфирными голосами, иногда они доносились даже из-за океана. Гровер любил слушать эфир, но сам редко передавал кому-нибудь сообщения. У него на стене была приколота дорожная карта, и каждый раз, когда он слышал новый голос, он делал отметку на карте и указывал частоту. Тим никогда не видел, чтобы Гровер спал. В котором бы часу Тим ни засыпал, Гровер продолжал возиться с настройкой приемника, прижимая к ушам пару огромных обрезиненных наушников. Иногда он включал громкоговоритель. И тогда Тим, то впадая в дрему, то просыпаясь и не различая сна и яви, слышал, как кто-то вызывает полицию на место аварии, или просто улавливал какие-то шумы или отзвуки, которые вдруг возникали посреди тишины; слышал, как переговариваются встречающие ночные поезда таксисты, в основном ворча по поводу кофе или обмениваясь плоскими шутками с диспетчером; слышал куски репортажа о матче шахматистов; долетающие из-за Голландских холмов переговоры капитанов буксиров, тянущих груженные гравием баржи вниз по Гудзону; разговоры дорожных рабочих поздней осенью или зимой, всю ночь убирающих снег и расчищающих дороги, или даже голос радиста с торгового судна в открытом море, когда слой Хевисайда оказывался в нужном месте[124]. Все это проникало в его сны, населяя их случайными персонажами, и поэтому утром он не мог сказать, что. Выло отзвуком реальных событий, а что просто привиделось. Здесь Гровер ничем не мог ему помочь. Просыпаясь и все еще находясь под влиянием сна, Тим спрашивал: «Грови, что там с пропавшим енотом? Полицейские его нашли?» или «А что было дальше с канадским лесорубом в плавучем доме на реке?» На что Гровер неизменно отвечал: «Я этого не помню». Когда Этьен Шердлу тоже оставался ночевать у Гровера, утром он вспоминал чье-то пение, или доклад смотрителей заповедника в какой-то штаб, или жаркие споры — наполовину по-итальянски — о профессиональном футболе, то есть совсем не то, что запомнилось Тиму.

Этьен тоже должен был прийти сегодня. Приятели собирались каждую субботу по утрам. Возможно, он задерживался, потому что отец опять велел ему что-то сделать на свалке. Этьен был очень толстым пареньком. Свое имя он писал как «80N»[125] и, присовокупив «ха-ха», расписывался таким образом на телефонных столбах цветными мелками или кусочком желтого известняка, спертым у дорожных рабочих. Как Тим, Гровер и Карл, Этьен любил устраивать розыгрыши, но в отличие от друзей был прямо-таки одержим этой страстью. Если Гровер был гением, Тим хотел стать тренером баскетбольной команды, а Карл мог бы блистать в этой команде, то Этьен мечтал о профессии, как-нибудь связанной с розыгрышами. «Ты чокнутый, — говорили ему друзья. — Что это за профессия? Ты что, будешь комиком на телевидении или клоуном в цирке?» А Этьен, обняв кого-нибудь за плечи (если быть начеку, то можно было сообразить, что он делает это не из дружеских чувств, а чтобы скотчем прицепить на спину приятелю листок с надписью вроде «МОЯ МАМА ХОДИТ В СОЛДАТСКИХ САПОГАХ» или «ДАЙ МНЕ ПИНКА» — со стрелкой, показывающей, куда именно), отвечал: «Мой отец говорит, что скоро всё будут делать машины. Что работу можно будет найти только на свалках для поломанных машин. Машины не смогут только шутить. Поэтому шутить и устраивать розыгрыши будут люди».

Приятели, пожалуй, были правы: вполне возможно, Этьен был немного чокнутый. Он осмеливался устраивать такие рискованные гадости, на которые больше никто не отваживался: прокалывал шины на колесах полицейских машин, оставлял дурацкие и, в сущности, бессмысленные записки с подписью «Призрак» на столе в кабинете директрисы, пока она вела урок в восьмом классе, а однажды, надев водолазный костюм, залез в речку и засорил илом водозаборник бумажной фабрики (в результате чего фабрика остановилась почти на неделю), и проделывал прочие шалости в том же духе. Он ненавидел общественные институты. Его злейшими врагами, главными мишенями его проказ были школа, железная дорога и АУР[126]. Этьен собрал вокруг себя шайку таких же недовольных, которых директриса, распекая, неизменно называла олигофренами; этого слова они не понимали, а Гровер отказывался объяснять — его это бесило, потому что оно было таким же оскорбительным, как макаронник или ниггер. Среди друзей Этьена были такие личности, как братья Мостли — Арнольд и Кермит, которые нюхали авиационный клей, воровали из магазина мышеловки, а потом развлекались, швыряя их во взведенном состоянии друг в друга где-нибудь на пустыре; Ким Дуфэй, худенькая шестиклассница с экзотической внешностью и длинной светлой косичкой с постоянно перепачканным синими чернилами кончиком, которая разбиралась в различных взрывчатых веществах и отвечала за пополнение запасов натрия в их тайнике, добывая его из лаборатории минджборовской средней школы с помощью своего приятеля Гэйлорда, по уши влюбленного в нее студента-второкурсника, толкателя ядра и просто любителя ребятни; Хоган Слотроп, докторский сынок, который в возрасте восьми лет всерьез пристрастился к ежевечернему питью пива, а в девять лет ударился в религию, дал зарок не пить и вступил в Общество Анонимных Алкоголиков — решение, одобренное снисходительным папашей и благосклонно воспринятое местным отделением АА, где посчитали, что присутствие ребенка может благотворно повлиять на взрослых; Нунци Пассарелла, который начал с того, что каким-то образом умудрился привезти на школьном автобусе взрослую свинью — польско-китайскую свиноматку в четверть тонны весом, чтобы выступить с ней на конкурсе «Покажи и расскажи», и, не останавливаясь на достигнутом, основал культ юродивой Сью Данхэм в честь легендарной и прекрасной бродяжки, которая в прошлом веке бродила по окрестным холмам, подменяла младенцев, устраивала пожары и, по сути, могла считаться святой покровительницей всей их компании.

— Где Карл? — спросил Тим, вытерев голову одним из свитеров Гровера.

— В подвале, — ответил Гровер. — Играет с носорожьими ногами. — Их можно было носить как сапоги, и обычно их надевали, когда выпадал снег. — А что?

Моя мать опять… — Тиму было нелегко сказать об этом, он понимал, что нехорошо жаловаться на свою мать. — Она опять доставала их по телефону.

— Кого? Родителей Карла? Тим кивнул.

— Моя тоже. — Гровер помрачнел. — Я слышал, как мои предки говорили об этом, — сказал он, ткнув пальцем в пару наушников, напрямую подсоединенных к подслушивающему устройству, которое он год назад установил в спальне родителей. — Они постоянно говорят о превосходстве белых над черными. Я поначалу думал, что они имеют в виду шахматы.

— Она опять обозвала их этим словом, — сказал Тим. В этот момент вошел Карл. Носорожьих ног у него не было, он молча улыбался, как будто с помощью какого-то «жучка», спрятанного в комнате Гровера, слышал, о чем они только что говорили.

— Хочешь послушать? — предложил Гровер, кивком головы показывая на приемник. — Мне удалось поймать Нью-Йорк.

Карл сказал «да», уселся у приемника и, надев наушники, принялся крутить ручку настройки.

— Вот и Этьен, — сказал Тим. Толстяк болтался за окном, как блестящий воздушный шарик. Физиономия у него лоснилась, глаза шныряли во все стороны. Друзья впустили его в комнату.

— У меня есть одна штуковина, от который вы обалдеете, — сообщил Этьен.

— Какая? — спросил Тим, все еще занятый мыслями о матери и потому утративший бдительность.

— Вот такая, — сказал Этьен и запустил в него бумажный пакет с дождевой водой, который он прятал под рубашкой. Тим прыгнул на толстяка, и они, сцепившись, покатились по полу. Гровер кричал, чтобы они не уронили приборы, а Карл с хохотом поднимал ноги, когда дерущиеся подкатывались к нему. Когда возня прекратилась, Карл снял наушники и щелкнул выключателем, а Грови уселся, скрестив ноги, на кровати — это означало, что началось заседание Внутренней Хунты.

— Пожалуй, начнем с сообщений о текущих делах, — сказал Гровер. — Что у тебя было на этой не деле, Этьен? — В руках у Гровера была дощечка с зажимом, которым он имел обыкновение ритмически щелкать, когда впадал в задумчивость.

Этьен достал из заднего кармана несколько сложенных листочков и начал читать:

— Железная дорога. Один новый фонарь и две сигнальные петарды добавлены в арсенат.

— Арсенал, — пробормотал Гровер, записывая.

— Да. Мы с Керми еще раз подсчитали количество вагонов на станциях Фокстрот и Квебек. На Фокстрот пришло семнадцать вагонов и три товарные платформы с четырех тридцати до…

— Цифры я запишу потом, — сказал Гровер. — Можем мы что-нибудь сделать на этом участке дороги, или там проходит слишком много вагонов? Вот в чем вопрос.

— А, — сказал Этьен. — В общем, движение было не слабым. — Он обнажил зубы и покосился на Карла и Тима, и те захохотали.

— Ты сможешь сделать вылазку попозже? — раздраженно спросил Гровер. — Скажем, вечером около девяти?

— Не знаю, — сказал Этьен. — Можно попробовать улизнуть и…

— Попробуй, — сказал Гровер. — Нам нужны данные и на более позднее время.

— Но мой папа… Он беспокоится обо мне, — сказал Этьен. — Правда беспокоится.

Гровер, насупившись, посмотрел свои записи, пару раз щелкнул зажимом и спросил:

— Ладно, а что в школе? Как там дела?

— Я подыскал еще пару малышей, — сказал Этьен, — первоклассников. Учителей они уже достали. Кидаются мелом. Швыряют что попало. У одного из них это здорово получается, Грови. Надо бы потренировать их с натрием. Но здесь может быть проблема.

Гровер поднял глаза.

— Проблема?

— Они могут попробовать его съесть или лизнуть. Один из них, — хихикнул Этьен, — ест мел. Говорит, что вкусно.

— Ладно, — сказал Гровер, — продолжай отбор. Нам нужны люди, Этьен. Это очень важный участок. Пора покончить с мужским туалетом. Для этого необходимо мобильное взаимодействие.

— Могильное? — переспросил Тим, прищурившись и наморщив нос — Почему же могильное, Грови?

Гровер объяснил, что значит это слово. Затем на доске, прикрепленной к стене, нарисовал мелом примерный план здания школы.

— Мобильное взаимодействие, — выкрикнул он, — координация.

— Точь-в-точь как у меня в табеле, — сказал Этьен, — то же самое слово.

— Верно, — сказал Гровер. — Это значит, что на физкультуре твои руки, ноги и голова работают вместе. То же самое относится и к нам, все члены шайки должны действовать согласованно, как части тела, — Но его уже никто не слушал. Этьен растягивал пальцами рот; Тим и Карл по очереди дубасили друг друга в плечо. Гровер громко щелкнул зажимом, и они прекратили дурачиться. — Что-нибудь еще, Этьен?

— Это всё. Ах да, во вторник будет заседание АУР. Думаю опять послать туда Хогана.

— Ты же помнишь, что он сделал в прошлый раз, — с усилием сказал Гровер. Первоначальная идея состояла в том, что Хоган Слотроп лучше всех подходит для проникновения на заседания АУР благодаря опыту посещения собраний «Анонимных Алкоголиков». Гровер исходил из того, что Хоган имеет представление о том, как проходят собрания взрослых. Но в данном случае Гровер просчитался. Потом он целую неделю винил себя, что неправильно оценил ситуацию. Вместо того чтобы сидеть тихонько в уголке и все записывать, Хоган попытался выступить на заседании. «Я подумал, — рассказывал он, — что не будет большой беды, если я подниму руку и скажу: "Меня зовут Хоган Слотроп, я учусь в школе", а потом расскажу им про учебу».

— Их это не интересует, — сказал Гровер.

— Мою маму интересует, — возразил Хоган. — Она каждый день меня спрашивает, что было в школе, и я ей рассказываю.

— Она не слушает, — заметил Гровер.

— В результате Хогана Слотропа выдворили с заседания АУР, когда он направился к трибуне, чтобы проверить, удастся ли ему прочитать «Двенадцать шагов» — программу действий «Анонимных Алкоголиков». Но его буквально вынесли из зала, что было совсем не трудно, учитывая легкий вес Хогана.

— За что? — возмутился Гровер.

— Разные бывают собрания, — пытался объяснить Хоган. — В АУР все по-другому. У них там особые правила, и все как-то уж очень, очень…

— Формально, — подсказал Гровер. — Официально.

— Будто они играют в какую-то игру, о которой я и не слышал, — сказал Хоган. — В АА мы просто разговариваем.

На следующее заседание АУР пошла Ким Дуфэй. Она накрасила губы, накрутила кудри на французский манер, нацепила свои самые изысканные наряды и бюстгальтер 28-го размера (купленный мамочкой, которой она запудрила мозги) и отправилась на заседание, где вполне сошла за молоденькую родительницу. Так она стала их новой лазутчицей.

— В общем, теперь, — подытожил Этьен, — Хоган обижается, что его заменили девчонкой.

— Я ничего не имею против Хогана, — сказал Гровер, — поймите меня правильно. Но сможет ли он адекватно действовать в сложно структурированной ситуации, вот что меня…

— Чего? — одновременно перебили его Тим и Карл. Этот трюк они отработали специально и с его помощью неизменно сбивали Гровера с толку, когда тот говорил слишком мудрено. Гровер пожал плечами, признал, что, возможно, все зависит от морального настроя, и дал Этьену добро на то, чтобы Хоган попробовал еще раз.

Следующим докладывал Тим. Его направлением были финансы и тренировки. В данный момент все были заняты подготовкой к ежегодной генеральной репетиции под кодовым названием операция «Спартак», которое Гровер позаимствовал из одноименного фильма. Однажды он специально ездил в Сток-бридж, чтобы посмотреть этот фильм, который произвел на него такое впечатление, что еще месяц после этого Гровер каждый раз, проходя мимо зеркала, корчил кирк-дугласовскую физиономию[127]. Операция «Спартак» проводилась уже в третий раз и в свою очередь должна была стать генеральной репетицией настоящего восстания рабов, которое именовалось не иначе как Операция «А». «Что значит "А"»? — как-то раз спросил Тим. «Абаттуар[128], — ответил Гровер, скорчив рожу. — Армагеддон». — «Умник», — сказал Тим и забыл об этом. Чтобы тренировать малышей, вовсе не обязательно было знать, что означает эта буква.

— Как успехи, Тим? — спросил Гровер. Тим отвечал без особого воодушевления.

— Без хорошего реквизита, Грови, толку будет мало.

— Тим, давай вкратце напомним остальным суть дела, — сказал Грови, что-то записывая. — Мы проводим эту операцию примерно так же, как в прошлом году, верно?

— Верно. Мы снова размечаем поляну Фаццо, — и он показал на доску с наброском плана, — в натуральную величину. Но теперь вместо извести мы используем колышки и флажки, которые Этьен стащил у дорожных рабочих. — В прошлом году все шло отлично, пока малыши не дошли до белой разметки, обозначающей здание школы. В недоумении остановившись у белых линий, они принялись ногами затирать известь в траву. Впоследствии, разбирая причины неудачи, Гровер выдвинул теорию, что, возможно, белые линии на траве напоминали малышам линии, начерченные мелом на зеленой доске в классе. Кроме того, с известью было бы не так легко замести следы, когда операция «Спартак» завершится. Колышки же можно будет просто выдернуть. Они во всех отношениях лучше.

— И все-таки, — сказал Тим, — колышки не так хороши, как настоящие стены. Хотя бы фанерные. Прыгать через линию и представлять, будто это дверь, — это не то. Нужна настоящая дверь. Нужны настоящие лестницы и настоящие туалеты, чтобы бросать туда натрий, понимаешь?

— Два года назад ты так не думал, — заметил Гровер.

Тим пожал плечами.

— Просто теперь это уже не кажется настоящим. По крайней мере мне. Откуда мы знаем, что, когда придет время, они сделают все как надо? Особенно малыши.

— Мы и не знаем, — сказал Гровер. — Но у нас нет денег, чтобы построить настоящие декорации.

— У нас около двадцати пяти долларов, — сказал Тим. — Малыши стали сами приходить и предлагать мелочь, которую им дают на молоко, даже те, чья очередь еще не подошла.

Гровер посмотрел на него исподлобья.

— Ты забираешь деньги силой, Тим? Мне этого не надо.

— Нет, Грови, честное слово, они сами их отдают. Говорят — по крайней мере, некоторые из них, — что верят в нас. А некоторые все равно не любят молоко, и поэтому им не особенно нужны эти деньги.

— Только смотри, чтобы они не слишком усердствовали, — сказал Гровер. — Учителя могут заподозрить неладное. Суть в том, чтобы каждый день иметь более-менее постоянный приход молочных денег, брать с малышей деньги по очереди, не со всех сразу и без шума. Ежедневный приход может быть небольшим, но зато постоянным. А если сбор денег резко увеличится и все начнут разом отдавать свою мелочь, это сразу вызовет подозрения. Действуй без нажима. Что у нас с другими доходами? Как там наш скупщик в Питтсфилде?

— Ему теперь нужна мебель, — ответил Тим. — Но здесь есть сложности. Мы можем раздобыть мебель в усадьбе Велур, в доме Розенцвейга и еще в двух-трех местах. Но как мы доставим ее в Питтсфилд? Никак. К тому же он запретил звонить ему за его счет.

— Ха, — сказал Гровер, — тогда его тоже можно вычеркнуть. Понимаешь? Таким нельзя доверять. Раз они начинают на тебе экономить, значит, ты им больше не нужен.

— А как все-таки насчет, — попытался ввернуть Тим, пока Гровер не разошелся, — этого самого реквизита?

— Никак, — отрезал Гровер. – Нам эти деньги нужны на другие цели. — Тим плюхнулся обратно на ковер и уставился в потолок. — У тебя всё, Тим? Ладно, теперь Карл. Как идут дела в районе застройки?

Карл отвечал за деятельность в Нортумберлендских Усадьбах, новом районе Минджборо. Когда придет время, старую часть города будет достаточно легко контролировать, но их беспокоил новый район с торговым центром, супермаркетом, расцвеченной огнями аптекой, где продавались маски ко дню всех святых, стоянкой, на которой всегда было полно машин, даже по вечерам. Когда строительство только началось — позапрошлым летом, — Тим и Этьен ходили туда после школы и до наступления темноты играли в царя горы на кучах песка, а потом воровали доски, сливали горючее из бензобаков грейдеров и бульдозеров, даже иногда били стекла в окнах, если птицы и лягушки на болоте Корроде кричали достаточно громко. Ребятам не нравился этот район застройки, не нравилось, что его называют «Усадьбы», хотя каждый участок был размером всего лишь пятьдесят на сто футов, что было далеко до величины усадеб Позолоченного века[129], настоящих поместий, которые окружали старый город, словно неведомые существа из сновидений, со всех сторон подступающие по ночам к кровати, неразличимые в темноте, но всегда присутствующие где-то рядом. Как у дома Гровера, у каждого из Больших Домов в поместьях было собственное лицо, хотя и не столь явно Вчерченное и открытое. У них были таинственные, глубоко посаженные глаза», смотрящие из прорезей узорных железных решеток, щеки, татуированные разноцветными плитками, большие рты с рядами мертвых пальм вместо зубов, и посещение такого дома было равнозначно возвращению в сон, а добыча, с которой вы возвращались оттуда, никогда не казалась подлинной; ее можно было оставить в логове или продать скупщику, вроде владельца антикварного магазинчика в Питтсфилде, но она все равно казалась порождением сна. В маленьких приземистых, более или менее однотипных домиках в Нортумберлендских Усадьбах не было ничего, что могло бы вызвать интерес или ворваться в сновидения, и добыть там можно было разве что самые обычные предметы, принадлежащие миру повседневной реальности, попавшись с которыми можно было загреметь в полицию; там не было ощущения безопасности, не было ни малейшей возможности для тайной жизни или потусторонности;; не было ни старых деревьев, ни скрытых проходов, ни потайных троп, ни кульвертов, ни зарослей, в которых можно было устроить укромное местечко. В новом районе все было на виду, все заметно с первого взгляда; туда можно было войти с любой стороны, и вы могли как угодно огибать расположенные там дома, идти по тихим, плавко поворачивающим улицам, но все равно неизбежно возвращались назад, не обнаружив ничего, ничего, кроме безрадостной земли. Карл был одним из немногих живших там детей, с которыми ладили ребята из старого города. Ему было поручено заручиться поддержкой ребят из Усадеб, привлечь их на свою сторону, разведать стратегическое значение перекрестков, магазинов и прочих объектов. Никто не завидовал такой работе.

— Было несколько таких же телефонных звонков, — отметил Карл, завершив краткий отчет о прошедшей неделе. — Вроде как розыгрыш. — Он пересказал кое-что из того, что говорилось.

— Тоже мне розыгрыш, — возмутился Этьен. — Что здесь смешного? Позвонить людям, обозвать их по-всякому — это не розыгрыш. В этом нет никакого смысла.

— Что скажешь, Карл? — поинтересовался Гровер. — Думаешь, они что-то заподозрили? Пронюхали, что мы замышляем?

Карл улыбнулся, и все поняли, что он собирается сказать.

— Нет, мы в безопасности. Пока еще в безопасности.

— Тогда зачем эти звонки? — спросил Гровер. — Если они никак не связаны с операцией «А», тогда что они значат?

Карл пожал плечами и сел на место, глядя на друзей так, будто знал, что значат эти звонки, знал все с самого начала, знал тайны, о которых никто из них даже не догадывался. Как будто в Нортумберлендских Усадьбах действительно была некая «загадка» некий таинственный смысл, который до сих пор ускользал от них и который Карл однажды откроет в награду за их изобретательные плутни, за их отважное противодействие взрослым, их остроумие в школе или, возможно, за то, что они проявят себя в чем-то таком, о чем еще не думали, но Карл даст им это понять, когда будет нужно, с помощью намеков, смешных историй или случайной, на первый взгляд, смены темы разговора.

— Совещание закончено, — объявил Гровер. — Пойдем в логово.

Дождь перестал и сменился ползучей изморосью. Четверо приятелей спустились по дереву на землю, пробежали через двор гроверовского дома, миновали жилой квартал и пошли через поле, огибая прибитые дождем стожки сена. По дороге за ними увязался жирный бассет по кличке Пьер. В солнечные дни пес обычно спал посреди шоссе, которое на участке, проходящем через Минджборо, именовалось Чикади-стрит, но, видно, дождь как-то повлиял на Пьера, оживил его. Он скакал вокруг них, как щенок, гавкая и разевая пасть, словно пытался поймать языком дождевые капли.

Вечером солнце, вероятно, так и зайдет, скрытое от людских глаз, судя по тому, каким мрачным выдался этот день. Горы прятались за низко нависшими тучами. Тим, Гровер, Этьен, Карл и Пьер смутными тенями пересекли поле и вышли на проселочную дорогу, колеи которой были заполнены дождевой водой. Дорога, спускаясь по небольшому кряжу, вела в лес короля Ирьё, названный так в честь претендента на престол, который в середине тридцатых бежал сюда от безумия, охватившего в те годы Европу вместе с его собственным игрушечным государством, и, как гласила легенда, за ведерко брильянтов приобрел всю эту недвижимость. Почему брильянты были именно в ведре (носить их в котором, надо думать, не очень практично) — об этом история умалчивала. Говорили также, что у короля было три (некоторые утверждали, четыре) жены, одна официальная, а остальные состоящие с ним в морганатическом браке, а также фанатически преданный ему адъютант, кавалерийский офицер ростом в семь футов, с огромной бородой, в сапогах со шпорами, с золотыми эполетами на плечах и с пистолетом, который он всегда носил с собой и из которого был готов в любой момент выстрелить в кого угодно, особенно в мальчишку, забравшегося в чужие владения. Именно он, как призрак, бродил по этим местам. По-прежнему жил здесь, хотя его король давно умер — по крайней мере, все так считали, — хотя никто этого адъютанта ни разу не видел, лишь некоторые слышали топот его тяжелых сапог по палой листве, когда он гнался по лесу за убегающими от него в панике мальчишками. Им всегда удавалось убежать. Они чувствовали, что их родители знали значительно больше об изгнании короля, но всеми способами старались скрыть это от детей. Да, где-то в прошлом были мрачные годы, всеобщее бегство, большая война — но всё это без имен и дат; дети знали лишь то, что им удавалось по крупицам уяснить из подслушанных разговоров взрослых, из телевизионных фильмов, уроков истории, когда они хоть что-то слушали, из комиксов про морских пехотинцев, но ничего ясного и конкретного; все события были будто зашифрованы каким-то кодом, и их очертания терялись в сумраке, оставаясь необъясненными. Только усадьба короля Ирьё по-настоящему связывала детей с той страшной трагедией, и этому способствовало то, что сторож усадьбы и их преследователь был когда-то солдатом.

Однако он не доставлял никаких хлопот членам Внутренней Хунты. Они уже давно поняли, что он их не тронет. С тех пор они облазили всю усадьбу и нигде не видели явных следов, только множество двусмысленных свидетельств его присутствия, что отнюдь не опровергало его существования и в то же время делало усадьбу идеальным местом для их логова. Реально существующий или вымышленный, верзила-кавалерист оберегал их.

Дорога шла через сосновый бор; с ветвей шумно спархивали куропатки и капала вода, башмаки хлюпали по грязи. За соснами располагалась полянка, когда-то бывшая ровной лужайкой, ровной, как пологая волна в море, но сейчас заросшая сорной травой и ржаными колосками, испещренная кроличьими норками. Отец рассказывал Тиму, что много лет назад, когда по дороге проезжал экипаж, на луг с холма сбегали павлины, распуская свои яркие хвосты. «Здорово, — сказал Тим. — Прямо как перед началом цветной передачи. Когда мы купим цветной телевизор, пап?»

«И черно-белый сойдет», — ответил отец, и вопрос был исчерпан. Тим однажды спросил у Карла, есть ли у него дома цветной телевизор. «Зачем он мне? — удивился Карл и тут же добавил: — Ах, да». И захохотал. Тим не хуже Этьена, прирожденного комика, чувствовал, когда слушатель догадывается, что вы хотите сказать дальше, и поэтому не стал больше ничего говорить. Его удивил смех Карла. Ничего особо смешного здесь не было, наоборот, в его вопросе присутствовала определенная логика. Тим действительно думал о Карле не только как о «цветном», но и каким-то образом связанным с цветом вообще. Думая о Карле, Тим всегда представлял его на фоне красно-желтой листвы нынешней ранней осени. В прошлом месяце, когда Карл переехал в Минджборо и их дружба еще только начиналась, Тиму подумалось, что Карл как бы излучает свет беркширской осени, Прекрасного Разноцветного Мира. Даже в унылую серость этого дня и местности, по которой они шли (и которая, казалось, была лишена определенной меры света, оставшегося в прошлом), Карл привносил какую-то яркость, компенсирующую недостаток света.

Они свернули с дороги и сквозь кусты азалии спустились к берегу декоративного канала, который был частью системы проток и островков, сооруженной в конце прошлого века с целью устроить миниатюрную Венецию для нью-йоркского кондитерского магната Эллсуорта Бэффи, который первым начал строиться на этом месте. Как многие из тех, кто возводил замки на этих холмах, он был современником Джея Гулда и его партнера — веселого беркширского коробейника Юбилея Джима Фиска[130]. Как-то раз, примерно в это же время года, Бэффи устроил бал-маскарад в честь кандидата в президенты Джеймса Дж. Блэйна[131], на который сам Блэйн не попал из-за шторма и путаницы в расписании поездов. Его отсутствия никто не заметил. Все богачи округа Беркшир собрались в огромном бальном зале в необъятном доме Бэффи; бал продолжался три дня, и за это время здесь побывали пьяные бродячие Пьеро с лицами, белеющими в лунном свете, страшные обезьяны с острова Борнео, разносившие кувшины с местным самогоном, пышногрудые вишневогубые актриски, привезенные из Нью-Йорка, в шелковых пелеринках, красных корсетах и длинных чулках; дикие индейцы, князья эпохи Возрождения, диккенсовские персонажи, пестрые бычки, медведи с букетиками цветов; украшенные венками девушки, аллегорически изображавшие Свободное Предпринимательство, Прогресс и Просвещение, а также гигантский мэнский омар, который так и не протянул свою клешню кандидату в президенты. Пошел снег, и утром последнего дня в каменоломне нашли полузамерзшую балерину в костюме Коломбины; у нее на одной ноге были отморожены пальцы, и их пришлось ампутировать. Она больше никогда не танцевала, а в ноябре Блэйн потерпел поражение на выборах, и о нем все забыли. После смерти Бэффи усадьбу купил отошедший от дел грабитель поездов из Канзаса, а в 1932 году она была по дешевке продана владельцам гостиничной сети, у которых не хватило средств на ее переоборудование и которые вскоре решили, что лучше заполучить ведерко с брильянтами короля Ирьё, чем платить налоги на бесполезное имущество. Теперь, когда король умер, дом снова был необитаем, если не считать членов Хунты и, возможно, одного кавалерийского офицера.

В зарослях тростника у них была спрятана плоскодонка, которую они недавно нашли, залапали и окрестила «Утечка». Приятели забрались в лодку, Тим и Этьен начали грести. Пьер уселся, поставив передние лапы на нос, и стал похож на носовое украшение. Чуть ниже по течению с берега спрыгнула лягушка, а дождь беспрестанно чертил круги на воде. Плоскодонка проплывала под ложно-венецианскими мостиками, у которых сверху отсутствовали доски, и можно было, глянув вверх, увидеть в прорехи серое небо; мимо маленьких пристаней, чьи непросмоленные сваи прогнили и покрылись зеленой слизью; мимо открытой беседки с проржавевшей обшивкой, листы которой раскачивались от малейшего ветерка; мимо изъеденных коррозией статуй прямоносых девушек и юношей с фиговыми листочками, обнимающихся или держащих в руках рога изобилия, луки, какие-то невообразимые свирели и лиры, плоды гранатовых деревьев, полуразвернутые свитки. Вскоре над голыми ивами показался Большой Дом, растущий по мере приближения, и с каждым взмахом весел можно было разглядеть все больше башенок, амбразур и контрфорсов. Снаружи дом выглядел весьма плачевно: гонтовая обшивка отвалилась, краска облупилась, слетевший с крыши расколотый шифер валялся на земле. Окна по большей части были разбиты за годы набегов пугливых мальчишек, которые не отваживались залезать внутрь из страха нарваться на кавалерийского офицера с пистолетом. И всюду витал запах старого, восьмидесятилетнего дерева.

Мальчики привязали лодку к ступеньке железной лесенки, вделанной в нечто вроде каменной набережной, выбрались на берег и гуськом направились к боковому входу в Большой Дом. Независимо от того, как часто они приходили в логово, у них всякий раз возникало ощущение некой торжественности момента, словно они не просто входили в дом, а вступали в иной мир. Необходимо было усилие, чтобы сделать шаг и войти внутрь. Воздух в доме был спертым и тяжелым от запаха, который словно противился вторжениям извне и преследовал их все время, пока они не выходили наружу. Никто не осмеливался упомянуть этот запах, хотя все его явственно ощущали. Словно выполняя ритуал, они сначала смотрели друг на друга и смущенно улыбались и лишь затем осторожно ступали в поджидающий их полумрак.

Они пробирались вдоль стен, поскольку знали, что может случиться, если пройти под подвешенным в центре потолка флинтгласовым канделябром в паутине и со сталагмитами пыли на верхних гранях. Дом был полон таких запретных мест: глухих закоулков, откуда мог выпрыгнуть кто угодно; участков искореженного пола, ступив на который, можно было внезапно провалиться в подземные казематы, или просто темных проходов, где не за что было ухватиться рукой; дверей, которые, если их не держать, сами медленно закрывались за вами. От таких мест следовало держаться подальше. В общем, путь к логову напоминал проход по опасной гавани, изобилующей подводными скалами. Если бы в дом вошли не четверо, а больше ребят, то в этом бы не было никакой опасности — просто стайка мальчишек носилась бы по старому дому. Если бы их было меньше, то они не смогли бы пройти дальше первой комнаты.

Поскрипывая половицами, вызывая эхо каждым шорохом и оставляя четкие отпечатки кед на влажном полу, члены Хунты шагали в глубь дома короля Ирьё, мимо вставленных в простенки зеркал, возвращавших им отражения, потемневшие и поблекшие, как будто часть их оставалась в качестве платы за проход; они проходили в дверные проемы, занавешенные старинными бархатными шторами со стершимся ворсом, делавшим их похожими на географические карты с морями и континентами, неведомыми школьной географии; они миновали буфетную, где однажды нашли пролежавший там несколько десятилетий ящик «мокси», от которого осталось девять бутылок (одну Ким Дуфэй разбила о борт «Утечки» в день спуска на воду, еще одну они торжественно выпили в прошлом году в честь более-менее успешного завершения операции «Спартак», а третью распили совсем недавно, когда принимали Карла Баррингтона в свою шайку); затем спустились вниз, прошли мимо пустых винных стеллажей в пустые мастерские с пустыми рабочими столами и болтающимися в темноте выдернутыми электрическими розетками, похожими на безногих пауков; и наконец добрались до самого тайного уголка в доме, каморки, расположенной за старинной угольной печью, которую они привели в порядок и вокруг которой Этьен потом еще целую неделю расставлял мины-ловушки. В этой комнате они собирались и обсуждали свои планы, здесь же в пятигаллонной жестянке хранили натрий, залитый керосином, а также карты местности, спрятанные в старинном бюро с откидной крышкой, и список врагов народа, доступ к которому имел только Гровер.

Небо стало еще темнее, дождь налетал порывами, то переходя в ливень, то стихая до мелкой мороси, а в глубине дома, в сухой прохладной комнате, члены Xyнты готовили переворот. Они уже три года плели нити заговора, и он порой напоминал Тиму сны, которые он видел, когда болел и лежал с высокой температурой, сны, в которых ему поручали что-то сделать — разыскать нужного человека в огромном незнакомом городе, кишащем людьми и намеками; решить длиннющую, запутанную арифметическую задачку, где каждое действие влекло за собой десятки новых. Казалось, что ситуация никак не меняется. Не было «задач», которые не порождали бы необходимости обдумывать новые задачи, так что вскоре старые забывались и по умолчанию возвращались в руки взрослых или попадали в нейтральную зону, и тогда приходилось начинать все с начала. Что с того, что Этьену в прошлом году (если привести самый яркий пример) удалось почти на неделю остановить бумажную фабрику, засорив водозаборник? Прочие дела шли своим чередом, как будто сам заговор имел некий существенный изъян и был обречен на неудачу. Хоган Слотроп в тот же вечер должен был бросить дымовую шашку на заседании АУР, выкурить всех из зала и утащить их протоколы и финансовые отчеты, но ему вдруг позвонили и попросили поговорить с одним анонимным алкоголиком, который впервые оказался в их городе и обратился в местное отделение АА, потому что попал в беду и был чем-то напуган.

— Чего он боится? — попытался выяснить Тим.

Случилось это год назад, ранней осенью, вскоре после начала занятий в школе. Хоган зашел к Тиму домой сразу после ужина, небо было светлым, хотя солнце уже село, и они пошли во двор покидать мяч в корзину. Мяч кидал только Тим, Хогану не давала покоя мысль о двух взаимоисключающих друг друга заданиях.

— Боится, что снова начнет пить, — сказал Хоган, отвечая на вопрос Тима. — Я возьму с собой это, — сказал он, показывая пакет молока. — Если он захочет выпить, мы выпьем молока.

— Ха, — хохотнул Тим, который не очень-то любил молоко.

— Слушай, — начал Хоган, — молоко нужно не только детям. Давай я расскажу тебе о пользе молока. Это великолепный напиток.

— Лучше расскажи про пиво, — предложил Тим. Последнее время его увлекала идея основательно напиться.

— Тебе смешно, — обиделся Хоган. — А мне, между прочим, повезло, что я сумел бросить пить. И мой отец то же самое говорит. Взять хотя бы это го парня, с которым мне надо поговорить. Ему тридцать семь лет. Прикинь, насколько я его опередил.

— Ты должен сегодня вечером подложить дымовую шашку, — напомнил Тим.

— Слушай, Тим, может, ты сделаешь это вместо меня, а?

— Мы с Грови собираемся взорвать натрий, — сказал Тим, — Помнишь? И это должно произойти одновременно.

— Ну, тогда скажи Грови, что я не могу, — сказал Хоган. — Извини, Тим, никак не могу.

— Именно в этот момент — как и следовало ожидать — появился Гровер. Тим и Хоган постарались как можно дипломатичнее объяснить ему ситуацию, но, как обычно, их усилий оказалось недостаточно, поскольку Гровер устроил им разнос по полной программе и, обозвав их по-всякому, ушел в сумерки, которые тем временем успели крадучись спуститься с гор так, что они и не заметили, как стало темно.

— Похоже, натриевая атака отменяется, — спустя некоторое время робко предположил Хоган, — а, Тим?

— Да, — согласился Тим.

Как всегда, все шло не так, как должно было идти; не было никакого продвижения к цели. Этьен зря нырял в водолазном костюме — разве что для смеха. Бумажная фабрика снова начнет работать, люди вернутся на работу, атмосфера опасности и недовольства — то, чего добивался и на что рассчитывал Гровер, исходя из своих темных замыслов, о которых он никому не рассказывал, — рассеется, и все пойдет по-прежнему.

— Слушай-ка, Тим, — предложил Хоган голосом медвежонка Йога[132], которым говорил, когда старался кого-то приободрить, — может, пойдем вместе в отель и потолкуем с этим парнем?

— Так он в отеле? — спросил Тим.

— Да, — ответил Хог.

Парень оказался в городе проездом, и почему-то никто не хотел с ним встречаться. Нэнси, секретарша в главном офисе АА, отчаявшись кого-нибудь найти, позвонила Хогану. Он согласился. «Он пойдет», — сказала она кому-то, кто был с ней в офисе, и Хогану показалось, что на другом конце провода раздался смех.

Тим взял свой велосипед, крикнул родителям, что скоро вернется, и покатил с Хоганом под гору сквозь сгущающиеся сумерки к центру города. Стояла отличная осенняя погода, какая бывает в тот краткий промежуток, когда некоторые деревья, опережая график, начинают быстро желтеть, насекомые с каждым днем жужжат все громче, а по утрам, если ветер дует с северо-запада, по дороге в школу можно увидеть, как над вершинами гор кружат одинокие ястребы, готовясь к отлету на юг. Несмотря на загубленный день, Тим с наслаждением катился, не нажимая на педали, вниз по склону к скоплению желтых огоньков, радуясь, что сбежал от двух страничек арифметических примеров и главы из учебника по физике, которую должен был прочитать, не говоря уже о паршивом фильме, какой-то романтической комедии 1940-х годов, которая шла в этот вечер по единственному работающему каналу. Проезжая мимо домов, окна и двери которых были открыты ради первой вечерней прохлады, Тим и Хоган мельком видели голубоватое свечение телевизионных экранов с одним и тем же фильмом и улавливали обрывки диалога: «…Рядовой, вы что, совсем с ума…»; «Да, была одна девушка, там, дома…» (всплеск, комический вопль) «О, простите, сэр, я думал, вы японский лазутчик…» — «Да как же я могу быть японским лазутчиком, если мы в пяти тысячах…»; «Я буду ждать, Билл, буду ждать тебя столько, сколько…» Они миновали пожарное депо, возле которого, сидя на старой пожарной машине марки «ля-франс», курили и рассказывали анекдоты взрослые парни; проехали мимо кондитерской, заходить в которую ни Тиму, ни Хогану сегодня не хотелось; внезапно вдоль дороги замелькали счетчики платной стоянки — здесь располагался участок с диагональной парковкой, а значит, надо было держать руку на тормозе и внимательно следить за движением машин. Когда приятели добрались до отеля, уже совсем стемнело, ночь накрыла Минджборо, как крышка кастрюлю, и магазины начали закрываться. Оставив на улице велосипеды, Тим и Хоган вошли в отель. Ночной портье, который только что заступил на дежурство, окинул их тусклым взглядом.

— «Анонимные алкоголики»? — удивился он. — Ну, вы шутники.

— Честное слово, — сказал Хоган, показывая пакет молока. — Позвоните ему. Мистер Макафи, комната двести семнадцать.

Портье, которому всю ночь предстояло слоняться без дела, набрал номер и поговорил с мистером Макафи. Когда он повесил трубку, его лицо как-то странно искривилось.

— Судя по голосу, он черномазый, — сообщил он.

— Мы можем подняться? — спросил Хоган. Портье пожал плечами.

— Он сказал, что ждет вас. Если возникнут проблемы, поднимите телефонную трубку. У меня тут зазвенит звонок.

— Ладно, — сказал Хоган. Они прошли через холл между двумя рядами кресел и поднялись на лифте. Номер мистера Макафи был на втором этаже. Поднимаясь наверх, Тим и Хоган глянули друг на друга, но ничего не сказали. Они постучали в дверь. Мистер Макафи открыл не сразу. Ростом он был не намного выше, чем они. Он действительно оказался негром с небольшими усиками, в серой шерстяной кофте и с сигаретой.

— Я думал, он шутит, — произнес мистер Макафи. — Вы, ребята, правда из АА?

— Он оттуда, — сказал Тим.

Лицо мистера Макафи как-то странно изменилось.

— Вот как, — сказал он. — Что ж, забавно. Здесь у вас любят позабавиться, почти как в Миссисипи. Ну, вы свое дело сделали? Можете идти.

— Мне сказали, вам нужна помощь. — Вид у Хогана был явно озадаченный.

Мистер Макафи отошел от двери.

— Тут ты, пожалуй, прав. Да. Хотите войти? — Похоже, ему было все равно. Мальчишки вошли в комнату, и Хоган поставил молоко на маленький письменный стол в углу. Они впервые оказались в гостиничном номере и впервые разговаривали с цветным.

Мистер Макафи был контрабасистом, но своего инструмента у него не было. Накануне он выступал на каком-то музыкальном фестивале в Линоксе. Как его угораздило попасть в Минджборо, он не имел ни малейшего представления.

— Такое иногда случается, — сказал он. — У меня бывают провалы памяти. Только что я был в Линоксе, а потом бац — оказываюсь в этом вашем — как его там? — Минджборо. С тобой так не было?

— Нет, — ответил Хог. — Меня иногда тошнило, а хуже этого ничего не было.

— Ты, значит, больше не пьешь? Завязал?

— Навсегда, — сказал Хоган. — Пью только молоко.

— Выходит, ты молокосос, — улыбнулся мистер Макафи.

— Что именно я должен делать? — спросил Хоган. — Как по-вашему?

— Поговорить со мной, — сказал мистер Макафи. — Или я буду говорить, пока мне не захочется спать. Или пока кто-нибудь — хотя бы Джил — не приедет за мной.

— Джил — это ваша жена?[133] — спросил Тим.

— Эта та девчонка, что ходила на горку Джеком, — ответил мистер Макафи и захохотал. — Нет, кроме шуток, так оно и было.

— Хотите рассказать про них? — спросил Хоган.

— Нет. Пожалуй, что нет.

Тогда Тим и Хоган рассказали мистеру Макафи о школе, о своем городке, о том, чем занимаются их родители, а потом, быстро проникшись к нему доверием, поведали ему и о более секретных вещах: о том, как Этьен застопорил бумажную фабрику, о своем логове и о запасе натрия.

Точно, — воскликнул мистер Макафи, — натрий. Помню, однажды я положил кусок натрия в унитаз и спустил воду. И тут как бабахнет! Это было в Бомаунте, штат Техас, я там раньше жил. Потом директор школы заходит в класс, лицо перекошено от злобы, в руках он держит обломок унитаза — вот так. И спрашивает: «Кто из вас, джентльмены, совершил это вопиющее безобразие?»

Хоган и Тим, похохатывая, рассказали ему, как Этьен однажды забрался на дерево и принялся стрелять из рогатки маленькими, с горошину, шариками натрия в бассейн в одной из усадеб, где как раз шла коктейльная вечеринка, и при первых же взрывах гости бросились врассыпную.

— Шикарно вы тут живете, — сказал мистер Макафи. — Усадьбы и все такое прочее.

— Мы там не живем, — сказал Тим. — Просто иногда забираемся по ночам и купаемся в бассейнах. Самый хороший в усадьбе Ловеласа. Хотите, пойдем туда? Сейчас тепло.

— Да, — поддержал приятеля Хог. — Можем пойти прямо сейчас. Пошли.

— Ну вы даете, — опешил мистер Макафи.

— Почему бы и нет? — удивился Хог.

— Вы, ребята, уже не маленькие и должны понимать, почему нет, — сердито сказал мистер Макафи. Он посмотрел им в глаза, покачал головой и произнес еще более сердитым тоном: — Если меня поймают, мне каюк, детка. Только и всего.

— Там никто никого не ловит, — сказал Хоган, пытаясь успокоить его.

Мистер Макафи лег на кровать и уставился в потолок.

— Если вы правильного цвета, тогда не ловят, — прошептал он, но мальчики его услышали.

— У вас цвет кожи еще лучше, чтобы не попасться ночью, — сказал Тим. — Вы больше и бегаете быстрее. Если нас никто не может поймать, то и вас не поймают, мистер Макафи, честное слово.

Мистер Макафи посмотрел на ребят. Не отрывая от них взгляда, он закурил новую сигарету, прикурив от предыдущей. Невозможно было догадаться, о чем он думает.

— Может, попозже, — сказал он, затушив старый окурок. — Сказать, почему я так нервничаю из-за этого? Из-за воды в бассейне, понимаете? Если закладываешь за воротник, то эта вода как-то странно на тебя действует. С тобой так не было, Хоган? — Хоган покачал головой. — Со мной было один раз, когда я был в армии.

— Вы были на Второй мировой войне? — спросил Тим. — Дрались с японцами, да?

— Не довелось, — ответил мистер Макафи. — Тогда я был слишком молод.

— Нам тоже не довелось, — сказал Хоган.

— Нет, я служил во время войны в Корее. Только оставался в Штатах. Играл в оркестре — в военном оркестре, понимаете, — в Форте Орд в Калифорнии. Там на холмах вокруг залива Монтерей полно небольших баров; любой, кто хочет, может запросто прийти в такой бар и начать играть. Туда ходили в основном профессиональные музыканты, которые раньше играли в Лос-Анджелесе, а теперь их призвали в армию, и они попали в Орд. Эти парни — многие из них — играли в студийных ансамблях, так что часто можно было встретиться с каким-нибудь настоящим талантом. Как-то вечером завалились мы в один такой придорожный бар вчетвером и стали играть, и все так очень даже неплохо пошло. Мы все малость поднабрались, попивали винцо — вина там море, в этой самой долине, забыл, как называется. Так вот, пьем мы вино и играем — блюзы и все та кое прочее, и тут в бар заходит эта леди. Белая леди. Вроде тех, что сидят у бассейнов и тянут коктейли на вечеринках. Усекаете? Полная такая дамочка, не то чтобы толстая, просто женщина в теле. И говорит нам, что, мол, хочет, чтобы мы пошли и поиграли у нее на вечеринке. А день тогда был вторник или среда, и нам вроде как стало любопытно, чего это она устраивает вечеринку посреди недели. Так ведь, говорит, вечеринка идет с прошлых выходных, нон-стоп. Понимаете? Ну, мы идем, значит, к ней и видим, что все так и есть, тетка нас не обманула. Шум и гвалт стоит такой, что слышно за милю. Наш баритон-сакс, итальянец по имени Шелдон какой-то там, не успел в дверь войти, а ему на шею уже пара-тройка цыпочек бросаются и спрашивают, — ладно, вам еще рано знать, что именно, — но мы рассаживаемся и начинаем наяривать. Выпивки там хоть залейся, и все так и норовят угостить тебя. И знаете, что они пьют? Шампанское. Натуральное шампанское. Всю ночь хлещем мы это пойло, и к утру все уже лежат в отключке, и мы заканчиваем играть. Я пристраиваюсь возле барабанов и засыпаю. Просыпаюсь, потому что слышу, как девушка где-то смеется. Я встаю, солнце светит в глаза, времени часов, наверное, девять или десять утра. По идее, мне должно быть погано, но я чувствую себя лучше некуда. Выхожу я, значит, на эту терраску, там прохладно и кругом туман, не такой, что по земле стелется, а просто не видно верхушек деревьев — сосен, надо думать, потому как стволы у них такие — прямые, одним словом. Все в этом белом тумане, а внизу океан. Тихий океан. И тишина такая, что даже сквозь туман слышно, как там на побережье бухают пушки: «Бум, бум». Это в Орде идут учебные стрельбы. Я спускаюсь к бассейну и все думаю об этой девчонке, которая смеялась, и тут бац — из-за угла выбегает старина Шелдон, а за ним эта самая девчонка. Он врезается в меня, она не успевает остановиться, и мы все трое валимся в бассейн, как есть во всей одежде. Вот тут мне и пришлось хлебнуть малость водички, и знаете, что со мной потом было? Я вдруг опять опьянел вдрызг, ничуть не меньше, чем ночью после всего этого шампанского. Как вам такой расклад, а?

— Все это очень здорово, — сказал Хоган. — За исключением выпивки, конечно.

— Да, было здорово, — подтвердил мистер Мака– фи. — Единственное утро, которое я запомнил на всю жизнь.

На какое-то время он замолчал. Потом зазвонил телефон. Спросили Тима.

— Эй, — раздался голос Гровера на другом конце, — можно к вам прийти? Этьену надо где-нибудь спрятаться на ночь. — Этьен, похоже, перепугался по поводу того, что устроил днем на бумажной фабрике. Он вдруг решил, что совершил настоящее преступление и что полицейские, если его схватят, быстро узнают про остальные дела и будут беспощадны. А у Гровера его будут искать в первую очередь. Только в таком месте, как отель, у него был шанс не попасть в их лапы. Тим спросил мистера Макафи, тот ответил, что в принципе не против, но как-то неохотно.

— Не волнуйтесь, — сказал Хоган. — Этьен просто боится. Как и вы.

— Из-за алкоголя — нет, — ответил Хоган. — Та А ты никогда не боишься? — спросил мистер Макафи. Голос его при этом как-то странно задрожал.

— Такого со мной, пожалуй, не было.

— О, у тебя еще все впереди. Я-то знаю. — Мистер Макафи неподвижно лежал на кровати, его лицо казалось особенно черным на фоне подушки, Тим заметил, что мистер Макафи сильно потеет. Пот стекал по его шее и впитывался в наволочку. Вид у него был нездоровый.

— Может, вам что-нибудь нужно? — встревоженно спросил Тим. И, не услышав ответа, повторил вопрос.

— Выпить, — театральным шепотом произнес мистер Макафи. И, показывая на Хогана, добавил: — Может, тебе удастся уговорить твоего приятеля позволить мне чуток выпить, чтобы расслабиться. Честное слово, мне правда надо чего-нибудь выпить.

— Нельзя, — сказал Хоган. — В этом вся суть. Я для того и пришел, чтобы вы не напились.

— Говоришь, ты пришел, чтоб не дать мне выпить? Ошибаешься. — Он медленно поднялся, как будто у него болел живот или что-то внутри, и взял телефонную трубку. — Не могли бы вы принести нам бутылку «Джима Бина»,-сказал он,-и…– тщательно пересчитав людей в комнате, — три стакана? Да? Ладно. Хорошо, только один стакан. О, здесь уже есть один стакан. — И повесил трубку. — Лабухи своего не упустят, — добавил он. — Гулянка будет в Минджборо, штат Массачусетс.

— Слушайте, зачем вы нас тогда позвали? — спросил Хоган. Голос его звучал упрямо и четко, а значит, он в любой момент мог расплакаться. — Зачем вы вообще связались с АА, если все равно собирались напиться?

— Мне была нужна помощь, — начал оправдываться мистер Макафи, — и я думал, что мне помогут. А ведь и правда помогли, верно? Подумать только, кого мне прислали.

— Эй, — сказал Тим, и Хоган заплакал.

— Ладно, — сказал мистер Макафи. — Валите отсюда, ребята. Марш по домам.

Хоган перестал реветь и упрямо произнес:

— Я остаюсь.

— Черта с два. Убирайтесь. Вы большие шутники в этом городе, так что должны распознать, когда вас разыгрывают. Ты, парень, иди в АА и скажи, что они тебя подставили. Докажи им хотя бы, что умеешь проигрывать.

Все трое стояли и смотрели друг на друга в этой дешевой комнатушке, оклеенной обоями с хризантемами в четыре цвета, с перечнем правил в рамочке, висевшей возле двери, с пустым пыльным кувшином и стаканом, единственным креслом, полутораспальной кроватью с бежевым покрывалом и запахом дезинфекции, и в какой-то момент им начало казаться, что никто никуда не пойдет, что они так и будут стоять застыв, точно восковые фигуры в музее, но тут появились Гровер и Этьен, и Тим с Хоганом впустили их в номер. Мистер Макафи, сжав кулаки, снова подошел к телефону.

— Будьте добры, — сказал он в трубку, — избавьте меня от этих детей. Пожалуйста.

Этьен выглядел так, будто еще не вышел из шокового состояния, и казался раза в два толще обычного.

— По-моему, полицейские нас засекли. Правда, Грови?– повторял он. Он притащил с собой все свое водолазное снаряжение, полагая, что оно стало бы неопровержимой уликой, если бы его нашли у него дома.

— Он переволновался, — пояснил Гровер. — А у вас здесь что — проблемы?

— Мы пытаемся удержать его от пьянства, — ответил Хоган. — Он позвонил в АА и попросил помощи, а теперь говорит: пошли вон.

— Я полагаю, вам известно, — обратился Гровер к мистеру Макафи, — о позитивной корреляции между алкоголизмом и сердечной недостаточностью, хроническими заболеваниями верхних дыхательных путей, циррозом печени…

— А вот и он, — сказал мистер Макафи.

Перед открытой настежь дверью возник Бето Куфифо, гостиничный коридорный и городской чудак, которому давно следовало бы уйти на пенсию и жить на социальное пособие, но он был мексиканцем и разыскивался на родине за контрабанду или угон автомобиля — преступление варьировалось в зависимости от того, кому он об этом рассказывал. Как он оказался в округе Беркшир, никто толком не знал. Его обычно принимали за франкоговорящего канадца или итальянца — единственных чужаков, появлявшихся в этих местах, — и чувствовалось, что ему нравится эта легкая двусмысленность, из-за чего он, собственно, и застрял в Минджборо.

— Одна бутылка спиртного, — возвестил Бето. — Шесть пятьдесят.

— Как это шесть пятьдесят? — удивился мистер Макафи. — Импортное, что ли? — Он достал бумажник и мельком глянул внутрь. Тим разглядел там только одну купюру — доллар.

— Спросите у них внизу, — сказал Бето. — Мое дело — принести.

— Слушай, запиши ее на мой счет, а? — попросил мистер Макафи, протягивая руку к бутылке.

Бето спрятал бутылку за спину.

— Шеф сказал, чтобы вы сразу заплатили. — Лицо Бето было все в морщинах, и поэтому трудно было с уверенностью определить его выражение, одна ко Тиму показалось, что коридорный улыбается, причем явно злорадно.

Мистер Макафи извлек из бумажника доллар и протянул его Бето.

— Держи, а остальное запиши на счет. — Тим видел, как мистер Макафи буквально обливается по том, хотя в комнате было довольно прохладно.

Бето взял доллар и сказал:

— Остается пять пятьдесят. Извиняюсь, сэр, но вам лучше поговорить с шефом.

— Эй, ребята, может, у вас есть какая мелочь? — спросил мистер Макафи. — Не одолжите мне пять с половиной баксов?

— Только не на виски, — сказал Хоган. — Даже если бы у меня были деньги.

Остальные выгребли из карманов мелочь, и когда пересчитали, разложив монетки на ладошках, набрался всего лишь доллар с четвертью.

— Остается еще четыре двадцать пять, — объявил Бето.

— Ты прямо как счетная машина, — крикнул ми стер Макафи. — Брось ерепениться, парень, давай сюда бутылку.

— Если не верите мне, — сказал Бето, кивком го ловы показывая на телефон, — спросите внизу. Там вам то же самое скажут.

На секунду всем показалось, что мистер Макафи действительно может позвонить. Но, помолчав, он предложил:

— Слушай, давай я с тобой поделюсь. Согласен? Полбутылки тебе. Небось хочется промочить горло после трудового дня?

— Я эту гадость не пью, — ответил Бето. — Только вино. Спокойной ночи, сэр.

Он повернулся, чтобы закрыть дверь. И в этот момент мистер Макафи прыгнул на него, пытаясь выхватить бутылку. Бето от неожиданности выронил ее. Бутылка упала на коврик и откатилась на пару футов. Мистер Макафи и Бето сцепились и начали неуклюже бороться. Хоган схватил бутылку и выбежал в дверь; заметив его движение, мистер Макафи изрек что-то вроде «О Господи» и попытался вырваться из лап коридорного. Однако, когда он подскочил к двери, Хоган был уже далеко. Как видно, мистер Макафи понял, что его не догнать, и обессилено приник головой к дверному косяку. Бето извлек из кармана расческу и причесал остатки волос. Затем, подтянув ремень, прошел мимо мистера Макафи и направился к лифту, злобно оглядываясь на чернокожего постояльца, словно опасаясь, что тот снова может на него наброситься.

Гровер, Тим и Этьен застыли на месте, не зная толком, что делать. Мистер Макафи начал как-то странно хрипеть; ребята и не подозревали, что человек может издавать такие звуки, лишь однажды они слышали нечто подобное, когда рыжий бездомный щенок по кличке Норман, любивший поиграть с Пьером, если тот не спал, наглотался куриных костей, которые застряли у него в глотке, и потом всю ночь жутко хрипел во дворе, пока отец Гровера не увез его куда-то на машине. Мистер Макафи так и стоял, прислонившись головой к косяку, и хрипел точно так же, как Норман.

— Эй, — произнес наконец Гровер, потом подошел к мистеру Макафи и взял его за руку, которая по размеру была почти такой же, как рука Гровера, только гораздо темнее; и Тим сказал: «Да, пойдемте»; они потихоньку повели его к кровати, с которой Этьен тем временем снял бежевое покрывало, уложили в постель и укрыли. Вдруг с улицы донесся вой сирены. «Полиция!» — завопил Этьен и бросился в ванную. Автомобиль с гудящей сиреной промчался мимо отеля, и Тим, выглянув в окно, успел разглядеть, что это была пожарная машина, направлявшаяся на север; в комнате вновь стало тихо — было лишь слышно, как в ванну набирается вода, а на кровати плачет мистер Макафи. Он повернулся на живот, уткнулся лицом в подушку, зажав ею уши, и плакал так, как плачут маленькие дети: всхлипывая, втягивал воздух и затем с подвыванием выдыхал, и так снова и снова, словно не мог остановиться.

Тим закрыл дверь и сел на стул возле стола. Гровер уселся в кресло около кровати, и так началось их ночное бдение. Макафи продолжал плакать, с этим ничего нельзя было поделать — только сидеть и слушать. Один раз зазвонил телефон. Портье поинтересовался, нет ли у них проблем, и Гровер ответил: «Нет, с ним все в порядке. Все будет в порядке». Тиму понадобилось в уборную, и когда он зашел туда, то увидел, что в полной ванне под водой, сжавшись от страха, лежит Этьен в водолазном костюме, похожий на черный арбуз с ручками и ножками. Тим похлопал его по плечу, и Этьен забултыхался, пытаясь уйти глубже под воду.

— Это не полиция, — что было мочи крикнул Тим. — Это я — Тим.

Этьен вынырнул на поверхность и снял маску с трубкой.

— Я прячусь, — объяснил он. — Хотел напустить побольше пены, но нашел только этот обмылок, и пены получилось не густо.

— Пойдем, поможешь нам, — сказал Тим.

Этьен протопал в комнату, оставляя за собой лужицы воды, и уселся на пол; и они втроем просто сидели и слушали, как плачет мистер Макафи. Плакал он долго, временами впадая в дрему. Иногда, очнувшись, он начинал рассказывать какие-то длинные истории и снова засыпал. Время от время кто-нибудь из ребят тоже задремывал. Для Тима в этом было что-то похожее на ночи в комнате Гровера с радиопереговорами полицейских, капитанов торговых судов и буксиров, когда все эти голоса, отскакивая от невидимого свода в заоблачной выси, проникали через антенну гроверовского приемника в сновидения. Ему чудилось, будто мистер Макафи тоже вещает из неведомого далека, рассказывая о вещах, про которые днем Тим не сможет с уверенностью сказать, что он их слышал: о старшем брате, который во времена депрессии однажды утром ушел из дома, сел на товарный поезд и пропал, а потом прислал им единственную открытку из Лос-Анджелеса; и мистер Макафи, тогда совсем еще маленький, решил последовать за братом, но в тот раз ему Удалось добраться только до Хьюстона; о девушке-мексиканке, с которой он какое-то время встречался, а она постоянно пила какое-то пойло — Тим не Разобрал, как оно называлось, — и у которой был сынишка, умерший от укуса гремучей змеи (Тим Увидел эту змею, подползающую к нему, и от ужаса с криком выскочил из паутины сна), а однажды Утром девушка взяла и ушла, как его брат, исчезнув в утренней пустоте, еще до рассвета; о ночах, когда он сидел совершенно один на берегу возле доков и глядел на черный Залив, туда, где кончались огни, теряясь во мраке, и вы оставались наедине с этим огромным ничто; о драках уличных банд, изо дня в день происходивших на соседних улицах, или о драках на пляже под жарким летним солнцем; о джазовых вечеринках в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, неудачных выступлениях с саксофонными группами, о которых лучше и вовсе забыть (только как?); о полицейских, которые его забирали в участок, о камерах, где он побывал, и сокамерниках, которых звали, к примеру, Длинный Нож, Пако-с-Луны или Фрэнсис Икс Фаунтлерой (который спер у него заначенный бычок «Пэлл-Мэлл», пока он спал в то жуткое утро после пьянки с приятелем-киномехаником, когда они пили самогонку вперемешку с винищем код экраном кинотеатра для автомобилистов неподалеку от Канзас-Сити, и на этом громадном изогнутом экране громыхал фильм с Джоном Уэйном).

— «Кровавая аллея», — пробормотал Тим. — Точно. Я видел этот фильм.

Потом мистер Макафи ненадолго заснул, а проснувшись, начал громко вспоминать о другой девушке, с которой познакомился в автобусе; она играла на тенор-саксофоне и только что ушла от белого музыканта, с которым жила. Они ехали из Чикаго на запад, сидели рядом на заднем сиденье над мотором и пели хором разные вещи, по очереди импровизируя, подражая джазовым инструментам, а потом ночью она спала, положив голову ему на плечо, и ее волосы сладко пахли и блестели в темноте; она вышла не доезжая Шейенна и сказала, что, пожалуй, поедет в Денвер; и он больше никогда ее не видел после того, как бросил прощальный взгляд на ее тонкую фигурку, бродившую возле старого кирпичного здания железнодорожной станции напротив автовокзала, среди допотопных — как в ковбойских фильмах — повозок, на одной из которых лежал ее футляр с саксофоном, и она помахала ему рукой, когда автобус тронулся с места. А затем он вспомнил о том, как однажды точно так же сам ушел от Джил, только было это уже в Лейк-Чарльз, штат Луизиана, в те времена, когда Кэмп Полк еще не утратил своего значения и на улицах толпами бродили пьяные солдаты, распевая:

— Что за Б.У.А.? — переспросил Гровер.

— «Будущие учителя Америки», — ответил мистер Макафи. — Крутая организация.

И Джил отправилась на север в Сент-Луис или куда-то еще, а он поехал домой в Бомонт, потому что его мать заболела. До этого он прожил с Джил два месяца в Алжире, городишке через реку напротив Нового Орлеана, — не так долго, как в Нью-Йорке, но дольше и спокойнее, чем в Лос-Анджелесе, и на этот раз они пришли к грустному негласному согласию, что здесь, на этой станции, полной пьяных бродяг, посреди болот, посреди ночи они неизбежно должны расстаться.

— Эй, Джил, — воскликнул мистер Макафи. — Эй, детка.

— Кого вы зовете? — спросил Гровер.

— Свою жену, — пояснил Тим.

— Джил? — произнес Макафи. Его глаза были закрыты, он словно изо всех сил старался их открыть. — Джил здесь?

— Вы сказали, что она приедет за вами, — напомнил Тим.

— Нет, не приедет. Кто тебе такое сказал, парень? — Его глаза внезапно открылись, пугающе белые.

— Надо ей позвонить. Эй? Хоган? Позвонишь ей от меня?

— Я Тим, — сказал Тим. — Какой у нее номер?

— В бумажнике. — Он достал из кармана потрепанный бумажник из коричневой кожи, битком набитый всякой всячиной. — Сейчас– И он принялся рыться в бумажнике, перебирая бумажки и вынимая старые визитные карточки агентств по трудоустройству, торговцев машинами, ресторанов, расположенных по всей стране; календарь двухлетней давности с расписанием футбольных матчей Техасского университета; фотографию, где был снят он сам в военной форме, улыбающийся рядом с девушкой в белом пальто, которая тоже улыбалась, потупив взгляд; запасной шнурок, прядь чьих-то волос в конверте с наполовину оборванным названием госпиталя в углу; старое водительское удостоверение армейского образца, давным-давно просроченное; пара сосновых иголок, кусочек язычка от саксофона, клочки и обрывки разноцветных бумажек. На одном таком листочке голубого цвета было написано «Джил» и указан нью-йоркский адрес и номер телефона.

— Вот. — Он протянул листочек Тиму. — Позвони ей за ее счет. Знаешь, как нужно звонить? — Тим кивнул. — Закажи междугородний разговор и попроси позвать мисс Джил…– Он щелкнул пальцами, вспоминая фамилию,-…Джил Пэттисон. Да.

— Уже поздно, — заметил Тим. — Может, она спит? — Мистер Макафи ничего не ответил. Тим вызвал оператора и заказал междугородний разговор. — Я должен назвать свое имя или нет?

— Нет, нет, скажи, что звонит Карл Макафи. — Связь как будто оборвалась. Когда телефонистка дозвонилась, никто долго не брал трубку.

— Нет, ее здесь нет, — ответил наконец мужской голос– Она уже неделю как уехала на Западное побережье.

— Вы не знаете другого номера, по которому ей можно позвонить? — спросила телефонистка.

— Где-то был адрес– Мужчина отошел от теле фона. Наступила тишина, и в какой-то момент Тим почувствовал, что одной ногой он стоит на самом краю пропасти, по которому ходил — Бог знает, сколько времени, — сам того не подозревая. Он посмотрел вниз и тут же в страхе отпрянул, но при этом успел уловить неприглядность ночи — ночи, которая была здесь, и в Нью-Йорке, и, наверное, на том побережье, о котором говорил мужчина по телефону; эта ночь накрыла всю землю, скрыв во мраке и без того еле различимых крошечных людей; и Тим подумал о том, как трудно, как безнадежно трудно найти человека, который вам вдруг понадобился, если только вы не живете с ним всю жизнь в одном доме, как Тим со своими родителями. Он бросил взгляд на человека, лежащего на кровати, и только сейчас осознал, насколько одинок и потерян мистер Макафи. Что будет он делать, если им не удастся разыскать эту девушку? Тут мужчина на другом конце снова взял трубку и прочел адрес, Тим его записал, а телефонистка спросила, надо ли звонить в справочную Лос-Анджелеса.

— Да, — сказал мистер Макафи.

— Но если она в Лос-Анджелесе, она не сможет приехать за вами.

— Мне надо с ней поговорить.

И Тим еще некоторое время слушал потрескивание и шорохи в трубке, словно чьи-то пальцы шарили в темноте, простершейся над всей страной, пытаясь на ощупь отыскать одного из миллионов живущих в ней людей. Наконец ответил женский голос, это была Джил Пэттисон. Телефонистка сообщила, что с ней за ее счет хочет говорить Карл Макафи.

— Кто? — не поняла девушка.

Раздался стук в дверь, и Гровер пошел открывать. Телефонистка повторила имя мистера Макафи, и девушка вновь спросила: «Кто?» В дверях возникли двое полицейских. Этьен, сидевший за кроватью, взвизгнув, сиганул в ванную и с громким всплеском плюхнулся в воду.

— Леон, который дежурит внизу, попросил нас посмотреть, что здесь происходит, — начал один из полицейских. — Этот тип привел вас сюда, ребятки?

— Дежурный знает, что мы сами пришли, — сказал Гровер.

— Так что мне делать? — спросил Тим, помахав телефонной трубкой.

— Повесь трубку, — сказал мистер Макафи. — От бой. — Он лежал, сжимая кулаки и глядя на полицейских.

— Слушай, приятель, — заговорил второй полицейский, — коридорный сказал, что у тебя тут не набралось денег на бутылку виски, так?

— Верно, — ответил мистер Макафи.

— Номер стоит семь долларов в сутки. Как собираешься расплачиваться?

— Никак, — сказал мистер Макафи. — Я бродяга.

— Вставай, — скомандовал первый полицейский.

— Эй, — крикнул Тим, — не забирайте его. Он болен. Позвоните в АА, там о нем знают.

— Остынь, сынок, — сказал другой полицейский. — Он бесплатно переночует в хорошей комнате.

— Позвоните доктору Слотропу, — сказал Тим. Полицейские подхватили мистера Макафи с кровати и повели к двери.

— А мои вещи? — спросил тот.

— Кто-нибудь о них позаботится. Пошли. И вам, детки, давно пора по домам.

Тим и Гровер поплелись за ними в коридор, спустились на лифте в холл и, пройдя мимо портье, вышли на пустынную улицу, где полицейские усадили мистера Макафи в патрульную машину. Тим подумал, что, возможно, слышал их голоса по радио у Гровера, возможно, они возникали в его снах.

— Поосторожней с ним, — крикнул он полицейским. — Он правда болен. О нем надо позаботиться.

— Уж мы-то о нем позаботимся, — сказал полицейский, который сел на заднее сиденье. — И он знает об этом. Верно? Посмотри на него.

Тим посмотрел. Но сумел разглядеть только белки его глаз и блеск пота на скулах. Затем машина, протяжно взвыв, умчалась прочь, оставив после себя запах резины. С тех пор мистера Макафи они больше не видели. На следующий день они заходили в участок, но там им сказали, что его увезли в Питтсфилд, и невозможно было проверить, действительно ли это так.

Спустя несколько дней бумажная фабрика вновь заработала, и надо было готовиться к очередной операции «Спартак», а тут еще Нунци Пассарелле пришла в голову одна идея: он предложил раздобыть на свалке у отца Этьена пару автомобильных аккумуляторов, несколько фар и немного тошнотно-зеленого целлофана, повесить фары возле железнодорожного перегона на выезде из Минджборо, где поезд замедляет ход перед поворотом, собрать человек пятьдесят ребят, надеть резиновые маски-страшилки, накидки и самодельные крылья, как у летучих мышей, засесть на склоне у железной дороги и, когда из-за поворота появится поезд, включить фары с зеленым целлофаном и посмотреть, что будет. И хотя удалось собрать только половину от намеченного количества ребят, все прошло вполне успешно: поезд затормозил с жутким скрежетом, тетки завизжали, проводники заорали. Этьен вырубил свет, и дети, поднявшись по насыпи, разбежались кто куда. После этой проделки Гровер, который в тот вечер был в маске зомби собственного изготовления, высказал странную мысль: «Я теперь чувствую себя по-другому и гораздо лучше, после того как побыл зеленым, пусть даже тошнотно-зеленым, пусть даже всего одну минуту». И хотя они об этом больше не говорили, Тим чувствовал себя точно так же.

Весной Тим с Этьеном впервые в жизни забрались на товарный поезд и доехали до Питтсфилда, где им надо было встретиться с торговцем по имени Арти Когномен. Это был толстяк с непроницаемым лицом, раньше живший в Бостоне и похожий на члена городского управления; он курил трубку с чашечкой в виде головы Уинстона Черчилля с сигарой. Арти продавал разные забавы и штуки для розыгрышей.

— Есть отличное жидкое стекло, только что прибыло, — сообщил он. — А также широкий выбор звучащих подушек, взрывающихся сигар…

— Не надо, — отрезал Этьен. — Что у вас есть, чтобы изменить внешность?

Арти продемонстрировал им все, что у него было: парики, накладные носы, очки с подрисованными вытаращенными глазами и прочую дребедень. Но они в конце концов выбрали только усики, которые легко прицеплялись под нос, и две баночки черной краски для лица.

— Вы, парии, похоже, не цените достижений прогресса, — сказал мистер Когномен. — Эта ерунда пылится у меня уже много лет. Может, она уже и не черная вовсе. Вы что, собираетесь воскресить водевиль?

— Мы собираемся воскресить друга, — не задумываясь выпалил Этьен и удивленно переглянулся с Тимом, как будто эти слова произнес кто-то четвертый в комнате.

Затем летом семья Баррингтонов поселилась в Нортумберлендских Усадьбах, и дети, как обычно, узнали об этом заранее. Их родители вдруг стали говорить о приезде Баррингтонов больше, чем о других новостях. В их разговорах стали звучать такие слова, как «обесценивание недвижимости»[134] и «интеграция».

— Что такое интеграция? — спросил Тим у Гровера.

— Я знаю, что интегрирование — это операция, обратная дифференцированию, — ответил Гровер, затем провел на доске оси х и у кривую. — Пусть это будет функция от х. Рассмотрим значения кривой на малых отрезках по оси х, — и он провел не сколько вертикальных линий от кривой на ось х, на подобие вертикальных прутьев тюремной решетки, — их может быть сколько угодно, и они могут располагаться как угодно близко друг к другу.

— Пока этот кусок не станет сплошным, — сказал Тим.

— Нет, он не может стать сплошным. Если бы там была тюремная камера и эти линии — прутьями решетки, а тот, кто сидит за ней, мог бы делаться каким угодно маленьким, то он всегда мог бы стать достаточно худым, чтобы протиснуться через эти прутья. Как бы плотно они ни располагались.

— А может, есть какая-нибудь другая интеграция? — поинтересовался Тим.

— Про другие я не слышал, — ответил Гровер.

В тот же вечер они включили подслушивающее устройство в спальне родителей Гровера, чтобы, если повезет, узнать что-нибудь новое о приезде негритянской семьи.

— Наверху все очень волнуются, — сказал мистер Снодд. — Не знают, начать продавать сейчас или все-таки попробовать переждать. В общем, того и гляди, начнется паника.

— Слава Богу, — сказала мать Гровера, — что у них нет детей, а то и в АУР тоже была бы паника.

Заинтригованные, они послали Хогана на следующее заседание АУР, чтобы выяснить, что там происходит. Хоган доложил о том же самом: «Говорят, что ребенка на этот раз нет, но надо думать о будущем и иметь план действий на случай, если появятся дети».

Трудно было понять, чего так боятся их родители. К тому же, как выяснилось, они были не только напуганы, но еще и неправильно информированы. На следующий день после приезда Баррингтонов Тим, Гровер и Этьен после школы пошли к их дому — просто посмотреть что к чему. Дом ничем не отличался от остальных в этом районе; какое-то время они стояли у фонарного столба, наблюдая за домом, и тут увидели мальчика. Он был худощаво-высоким и темнокожим и одет в свитер, хотя на улице было тепло. Они представились и сказали, что идут на эстакаду бросать шарики с водой на машины, и предложили пойти с ними.

— А как тебя зовут? — спросил Этьен.

— Ну, предположим, — сказал он и щелкнул пальцами, будто только что вспомнил, — меня зовут Карл. Да, Карл Баррингтон.

Оказалось, что он умеет метко швырять шарики с водой, попадая прямо в капот машины перед ветровым стеклом. После эстакады они все отправились на свалку поиграть с подшипниками и коробками передач, а потом проводили Карла домой. На следующий день он пришел в школу, и на следующий тоже. Он тихо сидел в углу за свободной партой, учителя его не вызывали, хотя в некоторых вещах он разбирался не хуже Гровера. Где-то через неделю Гровер узнал еще одно значение, слова «интеграция». Оно прозвучало в шоу Хантли и Бринкли, единственной передаче, которую он смотрел по телевизору.

— Это когда белые и цветные дети учатся в одной школе, — сообщил Гровер.

— Значит, у нас интеграция, — сказал Тим. — Так?

— Да. Они этого не знают, а у нас уже есть интеграция.

Потом родители Тима и Гровера и даже, как утверждал Этьен, прогрессивный доктор Слотроп затеяли все эти телефонные звонки с ругательствами и грязными словами, за которые сами всегда отчитывали детей. Из всех родителей, похоже, только отец Этьена не участвовал в этом деле.

— Он говорит, что лучше бы люди перестали волноваться по поводу негров и начали беспокоиться по поводу автоматизации, — сообщил Этьен. —

Что такое автоматизация, Грови?

— Я начинаю изучать этот предмет на следую щей неделе, — сказал Гровер. — Потом расскажу.

Но не успел, потому что к этому времени они все снова вплотную занялись подготовкой к ежегодным Спартаковским маневрам. Они стали все больше времени проводить в своем логове в усадьбе короля Ирьё, разрабатывая детали заговора. Это была уже третья операция, и они понимали, что действительность неизбежно окажется бледнее, чем замысел, что нечто неподвижное и невидимое, то, к чему они не могли относиться с жестокостью и что не могли предать (хотя вряд ли это отношение можно было назвать любовью), всегда будет мешать им сделать последний и необратимый шаг — так же как нарисованный известью план школы на поляне Фаццо помешал малышам в прошлом году. Потому что все члены совета школы и АУР, работники железной дороги и бумажной фабрики были чьими-нибудь родителями — если не на самом деле, то по крайней мере попадали под эту категорию; и в какой-то момент детская потребность в родительском тепле, защите, помощи против страшных снов, синяков и просто одиночества брала верх и вытесняла преходящее возмущение миром взрослых.

Тем не менее четверо друзей собрались в секретной комнате, где к вечеру стало холодно. Пьер шнырял по углам. Ребята договорились, что Карл проведет разведку на стоянке у торгового центра, чтобы выяснить, когда лучше всего прокалывать шины у стоящих там автомобилей; Этьен постарается раздобыть необходимые детали для спроектированной Гровером гигантской катапульты для метания натрия, а Тим будет начинать все тренировки участников операции «Спартак» с разминки, основанной на комплексе упражнений, принятых в Канадских военно-воздушных силах. Гровер выделил им необходимое количество людей, и на этом совещание закончилось. Двигаясь след в след, они проделали обратный путь через дом, полный зловещих теней, звуков и таящихся в каждом углу опасностей, выбрались наружу, где по-прежнему шел дождь, и забрались на борт «Утечки».

Они доплыли до водопропускной трубы под автострадой, прошли через трубу и по краю болота вышли на поле Фаццо, чтобы еще раз проверить местность для проведения маневров. Затем отправились на участок железной дороги за станцией Фокстрот и, расположившись в ирговых кустах, ягоды с которых были съедены еще летом, принялись швырять камни на рельсы, чтобы определить, каким должен быть угол обстрела. Но поскольку было почти темно, определить что-либо было практически невозможно. Поэтому они вернулись по рельсам в Минджборо, не доходя до вокзала свернули к центру города и, уже чувствуя легкую усталость, добрели до кондитерской, где уселись в ряд перед стойкой и заказали четыре лимонных сока с газировкой. «Четыре?» — переспросила продавщица. «Четыре», — подтвердил Гровер, и продавщица, как всегда, окинула их недоумевающим взглядом. Несколько минут они провели у вращающихся проволочных стендов, разглядывая комиксы, и пошли провожать Карла домой. Тем временем дождь усилился.

Не доходя до квартала, где жили Баррингтоны, они почувствовали неладное. Вынырнув из темноты со стороны дома, мимо промчались два легковых автомобиля и мусоровоз, их дворники ошалело метались по лобовым стеклам, колеса дугой вздымали воду с мокрого асфальта, и хотя ребята успели отскочить на газон, машины окатили их холодными ^брызгами. Тим оглянулся на Карла, но Карл ничего не сказал.

Добравшись до дома Карла, мальчики увидели, что вся лужайка перед домом засыпана мусором. Несколько секунд они, застыв на месте, смотрели на мусор, потом, словно по команде, принялись ворошить его ногами в поисках улик. Мусор толстым слоем покрывал всю лужайку точно по границам участка. Должно быть, сюда вывалили целый мусоровоз. Тим обнаружил знакомые пакеты, в которых его мать обычно приносила продукты из магазина, а также кожуру больших апельсинов, которые им прислала тетя из Флориды, коробку от ананасового щербета, который Тим сам купил дня два назад, и прочие, обычно скрытые от посторонних глаз, отброшенные подробности их домашней жизни за прошедшую неделю: смятые конверты от писем, адресованных его родителям, окурки черных сигар «Ди Нобили», которые отец курил после ужина, алюминиевые банки из-под пива, смятые точно по середине слова «пиво» (отец всегда именно так их сминал и научил этому Тима), — в общем, десять квадратных футов неопровержимых улик. Гровер бродил по лужайке, разворачивал скомканные бумажки и разглядывал прочие предметы, убеждаясь, что здесь есть мусор и из его дома. «И из дома Слотропов, и Мостли, — сообщил Этьен, — и, наверное, еще из домов тех, кто живет поблизости».

Под навесом для машины мальчики нашли мусорные баки и принялись убирать в них мусор, но минут через пять дверь дома открылась и миссис Баррингтон начала орать на них.

— Мы просто убираем мусор, — сказал Тим. — Мы ваши друзья.

— Нам не нужна ваша помощь, — сказала миссис Баррингтон. — И друзей нам таких не надо. Я каждый день благодарю Отца Небесного за то, что у нас нет детей, которые могли бы водиться с такой шпаной. Убирайтесь отсюда, и поскорее. — И она заплакала.

Тим пожал плечами и бросил апельсиновую корку, которую держал в руке. Подумал, не взять ли пивную банку, чтобы дома уличить отца, но тут же отбросил эту мысль, зная, что это не приведет ни к чему хорошему, кроме основательной взбучки. Потом медленно побрел за Гровером и Этьеном, оглядываясь на женщину, которая все еще стояла на пороге. Они уже прошли пару кварталов и только тогда заметили, что Карл идет за ними.

— Она не злая, — сказал он. — Просто совсем потеряла голову.

— Да, — согласились Тим и Гровер.

— Не знаю, — показав рукой в сторону своего дома, сказал Карл, который словно растворился в дожде, — надо ли мне идти домой, или пока нет. Что мне делать?

Гровер, Этьен и Тим переглянулись. Потом Гровер, как самый главный, спросил:

— Почему бы тебе не затаиться на время?

— Да, — согласился Карл.

Они дошли до торгового центра и зашагали по черному, блестящему асфальту автостоянки, в котором отражались горящие ртутные фонари, красная неоновая вывеска супермаркета, синяя вывеска автозаправочной станции и множество желтых огней. Они шли среди этих цветных пятен по широкой черной полосе, которая, казалось, простиралась до самых гор.

— Я, пожалуй, спрячусь в логове, — сказал Карл, — в усадьбе короля Ирьё.

— Пойдешь туда ночью? — спросил Этьен. — Не боишься кавалерского офицера?

— Кавалерийского, — поправил Гровер.

— Он мне ничего не сделает, — сказал Карл. — Сами знаете.

— Знаем, — согласился Тим. Разумеется, они знали: им было известно все, что может сказать Карл. Иначе и быть не могло: взрослые, если бы они узнали о нем, назвали бы Карла «воображаемым товарищем по играм». Дети сами домысливали его слова, его жесты, его гримасы, причины, по которым он плакал, то, как он бросал мяч в корзину, — всё, и тем самым оправдывали его существование и придавали ему подлинность, которую надеялись со временем воплотить. Карл вобрал в себя фразы, образы, возможности, неприемлемые для взрослых, отвергнутые ими, оставленные за пределами города, словно останки автомобилей на свалке отца Этьена, — все то, с чем взрослые не могли или не хотели мириться, а дети, напротив, могли играть часами, складывая воедино, переставляя, питая, наделяя смыслом, совершенствуя. Карл принадлежал только им, был их другой и роботом, с которым они могли играть, покупать ему газировку, могли поручить ему опасное дело и даже, как сейчас, взять и отправить прочь.

— Если мне понравится, — сказал Карл, — я пока побуду там.

Друзья кивнули и расстались с Карлом, который развернулся, не оглядываясь, помахал им рукой и потрусил через стоянку. Когда он исчез за пеленой дождя, мальчики, засунув руки в карманы, направились к дому Гровера.

— Грови, у нас теперь интеграция или уже нет? — спросил Этьен. — Что если он не вернется? Заберется на товарняк и уедет?

— Спроси у своего отца, — огрызнулся Гровер. — Я ни фига не знаю.

Этьен схватил с земли пригоршню мокрых листьев и засунул их Гроверу за шиворот. Гровер шаркнул ногой по луже, чтобы обрызгать Этьена, но попал в Тима. Тим подпрыгнул и тряхнул мокрую ветку, окатив Гровера и Этьена холодной водой. Этьен хотел толкнуть Тима через Гровера, который упал на четвереньки, но Тим зацепил Гровера, и тот плюхнулся лицом в грязь. Они миновали огни торгового центра, распрощавшись с Карлом Баррингтоном, оставив его в компании прочих истощенных призраков в сомнительном убежище; и, вдоволь нарезвившись под ночным дождем, разошлись по домам, где каждого ждал горячий душ, сухое полотенце, телевизор, поцелуй с пожеланием спокойной ночи и сны, которые уже никогда не будут безмятежны.

…под Восьмой раздел… — Имеется в виду 8-й раздел Положения о прохождении военной службы с перечислением оснований для увольнения по причине умственной неполноценности.

…от Лестера Янга и Джерри Маллигэна в «Бёрдленде»… — Лестер Янг и Джерри Маллигэн — известные американские джазовые музыканты. «Бёрдленд» — знаменитый клуб в Нью-Йорке, где выступал выдающийся саксофонист и композитор Чарли Паркер (1920–1955) по прозвищу «Птичка».

НАСПЦН — Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (NAACP — National Association for the Advancement of Colored People).

Übermensch — Сверхчеловек (нем.).

…из роты Браво… — «Рота Браво» — жаргонное наименование роты В, второй роты. Рота С называется Рота Чарли и так далее.

…этих чертовых каджунов… — Каджуны — потомки акадийцев, колонистов из поселения Акадия во французской Канаде, которые в XVIII в. в период войны с французами и индейцами были сосланы англичанами в разные колонии Юга. Часть из них живет на юго-западе Луизианы; говорят на акадийском диалекте французского языка.

…два оттопыренных средних пальца… — Неприличный жест, в данном случае обозначающий высшую степень отчаяния и просьбу оставить в покое.

…был выпускником МТИ… — МТИ — Массачусетский технологический институт.

…с суховатым выговором жителя Бикон-Хилла. — Бикон-Хилл — фешенебельный район в старинной части Бостона.

…самый высокий КУР… — КУР — коэффициент умственного развития.

…попасть в Пойнт… — Пойнт — имеется в виду академия Вест-Пойнт, самое престижное военное учебное заведение в США.

Он читал такие труды, как «Бытие и ничто» и «Форма и ценность современной поэзии»… — «Бытие и ничто» (1943) — основное философское сочинение Ж. П. Сартра (1905–1980), основоположника французского экзистенциализма. «Форма и ценность современной поэзии» — вышедшая в 1946 году классическая книга Р. П. Блэкмура, в которой в частности анализировалась поэзия Т. С. Эллиота, на аллюзиях из которой во многом построен рассказ.

…в 20 милях от Лейк-Чарльз. — Настала пора сказать, что в основу рассказа положены подлинные события. 27 июня 1957 года ураган Одри разрушил в южной Луизиане город Кэмерон. Все обстоятельства перечисленные Пинчоном (ошибки метеорологов, множество погибших, участие военных и даже расположение спасателей в студенческом кампусе) соответсвуют этому случаю. Форт Таракань в реальности назывался Форт Полк. Вот только действие перенесено с конца июня на середину июля.

Война — это ад… — Слова героя Гражданской Войны генерала Уильяма Текумси Шермана. Риццо, как «интеллигент», довольно много говорит цитатами, часть из которых здесь не комментируется.

Пикник занялся ТСС-3, а Ливайн принялся налаживать РЛС-10. — ТСС-3, РЛС-10 — радиорелейные станции.

…прямо как на Бурбон-стрит… — Бурбон-стрит — веселая улица в Новом Орлеане.

…долговязый рыжий РПК… — РПК — рядовой первого класса.

…с тех пор, как закончил Городской колледж в Нью-Йорке. — Колледж высшей ступени, входящий в состав Городского университета Нью-Йорка. Основан в 1947 г.

…тот прежний сержант Билко… — Сержант Билко — герой одноименного телесериала 1950-х годов, хитроумный проказник, превративший казарму в игорный дом. Роль Билко исполнял Фил Сильверс.

«Том Коллинз» — легкий коктейль из джина с лимонным соком и сахаром.

…в духе журнальчика «МакКолл»… — «МакКолл» — американский журнал для домохозяек.

…еще не отданную на поругание Пасифаю — Пасифая — в греческой мифологии дочь Гелиоса, супруга критского царя Миноса, воспылавшая любовью к быку; в результате этой связи родился Минотавр (чудовище с головой быка).

В разгаре «Жизни» объяты мы смертью. — Аллюзия на роман Дж. Джойса «Улисс».

…и галлоном домашнего мускателя… — Мускатель — вино из мускатного винограда.

Эй, sfacim! — Sfacim — Что-то вроде «едрить тебя…» В романе «V.» есть указание, что источником Пинчону послужило итальянское слово sfacimento, означающее «распад», «гниение». Однако по-английски слово звучит непристойно.

Именно Вивальди — шестой концерт для скрипки с подзаголовком Il Piacere… — Антонио Вивальди (1678–1741) — итальянский композитор, скрипач и дирижер. Создал жанр сольного инструментального концерта. Его концерты «Времена года» — ранний образец программной симфонической музыки. Il Piacere — удовольствие (итал.).

…и в редкие минуты нежности напевал Синди песенку Ноэля Коуарда… — Ноэль Коуард (1899–1973) — английский драматург, актер, продюсер, композитор и певец. Больше известен как деятель театра и кино. По его пьесам в 30-х гг. было поставлено несколько фильмов (в частности, «Кавалькада», 1933, реж. Фрэнк Ллойд). В историю кино вошел как продюсер и сценарист трех первых фильмов знаменитого впоследствии режиссера Дэвида Лина («В котором мы служим», 1943; «Веселое привидение», 1945 и «Короткая встреча», 1946).

«Chinga tu madre»… — … твою мать (исп.).

Будка настолько пленила Синди, что… прилепила внутри репродукции Мондриана… — Мондриан, Пит (1872–1944) — нидерландский живописец, один из основателей группы «Стиль», создатель неопластицизма — абстрактных композиций из прямоугольных плоскостей и перпендикулярных линий, окрашенных в основные цвета спектра.

Его вышвырнули из поезда и гнали… до автостоянки, где он угнал МГ… — «МГ» — марка английского спортивного автомобиля, выпускавшегося в 1946–1955 гг.

Яркий снимок легкомысленной Брижитт Бардо соседствовал … Лорен Бэколл и Бог знает сколько других в этой аляповатой галерее поблекших сенсаций, недолговечных, … и грязных, как любая злободневная сплетня для черни. — Одни и впрямь забыты, другие вошли в историю. Брижитт Бардо в комментариях не нуждается. Герцог Виндзорский (1894–1972) — сын короля Георга V, в 1936 г. стал королем Великобритании, в том же году отрекся от престола в пользу брата, ставшего королем Георгом VI. «Гинденбург» — огромный немецкий дирижабль, потерпевший катастрофу в воздухе, назван по имени Пауля фон Гинденбурга (1847–1934), военачальника и второго президента Германии (1925–1934), его же именем была названа мощная фортификационная линия на франко-бельгийской границе в первую мировую войну. Руби Килер — американская киноактриса, выступала в мюзиклах 30-х гг. Снялась в одиннадцати фильмах и утратила популярность. Гувер — имеется в виду, конечно Эдгар Дж. Гувер (1895–1972), создатель и директор ФБР с 1924-го по 1972 г. Однако был еще Герберт Кларк Гувер (1874–1964), 31-й президент США (1929–1933). Дуглас МакАртур (1880–1964) — американский генерал, главнокомандующий силами союзников на Тихоокеанском театре военных действий во Вторую мировую войну и главнокомандующий силами ООН во время Корейской войны (1950–1951). Джек Шарки (1902–1994), — наст, имя Джозеф Пол Зукаускас — американский боксер-тяжеловес, стал чемпионом мира в 1932 г. Верлевэй — знаменитая скаковая лошадь, в 1941 г. выигравшая Тройную Корону на дерби в Кентукки. Лорен Бэколл — американская драматическая киноактриса, успешно снимается с середины 40-х гг. Прославилась в фильмах Хоуарда Хоукса («Иметь и не иметь», 1944) и Джона Хьюстона («Большой сон», 1948).

…все трое промаршировали en masse к комнате старосты… — En masse — дружно (фр.).

Сразу после первой войны… — Видимо, имеется в виду Первая мировая.

Сойдя с грузового корыта «Дейрдре О’Тул»… — Дейрдре — имя героини ирландской легенды.

Поркаччо ворвался в капитанскую каюту с пистолетом «Вери»… — «Вери» — известная марка итальянского пистолета.

Скорее, его Doppelgänger, морскому волку… — Doppelgänger — двойник (нем.).

«Тропик Рака». — Роман американского писателя Генри Миллера (1891–1980), изданный в Париже в 1934 г. и запрещенный в США вплоть до 1961 г. [В эпиграфе цитируется перевод Г. Егорова.]

…они забавлялись игрой «плюнь в океан». — «Плюнь в океан» — Карточная игра.

…слушали оркестровку «Богатырских ворот»… — «Богатырские ворота (В стольном городе во Киеве)» — последняя (10-я) пьеса фортепианной сюиты Модеста Мусоргского «Картинки с выставки» (оп. 11, 1874), оркестрованной в 1922 г. Морисом Равелем.

…особым сортом cannabis sativa. — Cannabis sativa — ботаническое название марихуаны.

…прижимая к груди пустую двухквартовую бутылку. — Двухквартовая бутылка — приблизительно два литра с четвертью.

…Несколько девушек из Госдепартамента и АНБ… — АНБ — Агентство национальной безопасности.

…приглашали вас на бюльгур с барашком… — Бюльгур — видимо, какое-то армянское блюдо.

Их «Домом» становилась университетская пивная… — «Дом» (фр. Dome) — богемное кафе в Париже на Монмартре.

…и носатые морды деревянных горгулий под карнизами… — Горгулья — в готической архитектуре выступающая водосточная труба в виде фантастической фигуры.

…как выразилась Сара Воэн… — Сара Воэн — известная джазовая певица.

…спеть хором «Лили Марлен»… — «Лили Марлен» — популярная немецкая песенка кануна Второй мировой войны.

…не говоря уж про «Подружку Сигмы Кси»… — в американских колледжах студенческие сообщества, как правило, называются двумя или тремя буквами греческого алфавита.

А каждый настоящий романтик знает, что душа (spiritus, ruach, pneuma)… — Spiritus, ruach, pneuma — латинское, еврейское и древнегреческое названия духа (Божьего). Возможно, Пинчон намеренно путает понятия «дух» и «душа».

…эта пора была чем-то вроде заключительного stretto в ежегодной фуге… — Stretto (итал. «сжатие») — тесное проведение темы несколькими голосами в фуге (тема вступает в последующем голосе до того, как она закончилась в предыдущем); часто в ускоренном темпе.

…словно в фантазиях Руссо. — Имеется в виду французский художник-примитивист Анри Жюльен Руссо (1844–1910); его фантастические пейзажи, навеянные экзотикой далеких стран, отличаются ярким пестрым колоритом.

Ее звали Обад… — Обад (Aubade) — «Песня утренней зари» (фр.).

…она была наполовину француженка, наполовину вьетнамка из Аннама… — Аннам — область во Вьетнаме, расположенная как в северной, так и в южной части страны.

…Дева и динамо-машина в равной степени символизируют как любовь, так и энергию… — Генри Адамс (1838–1918) — американский прозаик, эссеист, историк. В двух взаимосвязанных произведениях — историко-искусствоведческом эссе «Мон-Сен-Мишель и Шартр» (1904) и автобиографии «Воспитание Генри Адамса» (1907) — Адамс противопоставляет позднее средневековье и современность, духовная сущность которых воплощается для него в символах Девы Марии и динамо-машины.

…превратится в нечто вроде Лимбо… — Лимбо — в католической традиции преддверие Ада, где пребывают невинные, но не просвещенные благодатью христианской веры души, свободные от наказаний.

…37 градусов по Фаренгейту. — Около 3 градусов по Цельсию.

На проигрыватель поставили Эрла Бостика. — Эрл Бостик — популярный в 1950-е гг. джазовый саксофонист. Далее упоминаются крупнейшие джазовые музыканты: Джерри Маллигэн (баритон-сакс), Чет Бейкер (труба), Джон Льюис (ф-но), Чарли Мингус (контрабас).

…Kitchi lofass a shegitbe… — Грубое венгерское ругательство, эквивалент английского «Up yours».

Purche porti la gonnella, voi sapete quel che fa. — «Пока она носит юбку, ты знаешь, кто она такая» (итал.) — из оперы «Дон Жуан».

…познакомившись с представлениями Гиббса о вселенной… — Гиббс, Джосайя Уиллард (1839–1903) — американский физик-теоретик, один из основоположников термодинамики и статистической механики. Он обобщил принцип энтропии, применяя второе начало термодинамики к широкому кругу процессов. (В работах Гиббса до сих пор не обнаружено ни одной ошибки, все его идеи сохранились в современной науке.)

…он был знаком и с теоремой Клаузиуса, согласно которой, в замкнутой системе энтропия возрастает, — Клаузиус, Рудольф Юлиус (1822–1888) — немецкий физик, один из основателей термодинамики; одновременной с У. Томсоном дал первую формулировку второго начала термодинамики: «Теплота не может сама собою перейти от более холодного тела к более теплому». В 1865 г. Клаузиус ввел понятие энтропии и высказал мысль о тепловой смерти Вселенной, распространив принцип возрастания энтропии замкнутой системы на всю Вселенную. Клаузиус доказал теорему вириала, связывающую среднюю кинетическую энергию системы частиц с действующими в ней силами.

…после того как Гиббс и Больцман применили к этой теории принципы статистической механики… — Больцман, Людвиг (1844–1906) — австрийский физик. Наибольшее значение имеют работы Больцмана по статистическому обоснованию термодинамики.

…чтобы virtu и fortuna распределялись приблизительно 50 на 50. — Virtu и fortuna (итал.) — «достоинство, сила» и «судьба, фортуна».

…молодое поколение относится к Мэдисон-авеню с тем же раздражением, с каким его поколение в свое время смотрело на Уолл-стрит… — Мэдисон-авеню, Уолл-стрит — улицы в Нью-Йорке; на первой расположены центры рекламы, на второй — банки, биржа и другие финансовые учреждения.

…кто лучше: Сол Минео или Рикки Нельсон. — Сол Минео и Рикки Нельсон — американские киноактеры, снимавшиеся преимущественно в вестернах.

И еще «Сайентифик Америкэн». — «Сайентифик Америкэн» — американский научный журнал.

…его послали со спецзаданием в Окридж. — Окридж — город в штате Теннесси. В 1942 г. пустынный район Блэк-Окридж вокруг города был избран местом расположения штаб-квартиры и лабораторией «Манхэттенского проекта».

Что-то связанное с Манхэттенским проектом. — Манхэттенский проект — финансировался правительством США и завершился созданием первой атомной бомбы в 1945 г.

…И Темпл Дрейк в конце «Святилища»… «Ночной лес». — «Святилище» (Sanctuaiy, 1931) — роман Уильяма Фолкнера; «Ночной лес» (Nightwood, 1936) — роман Джуны Барнс (1892–1982); в обоих романах немалую роль играют проблемы секса. Темпл Дрейк — героиня «Святилища».

…грустный и болезненный танец в «L’Histoire du Soldat» Стравинского. — «L Histoire du Soldat» — «История солдата» (фр.) (1918). Балет (с декламацией) композитора Игоря Стравинского.

…во всех величаво сдвоенных музыкальных автоматах cafes-dansants… — Cafes-dansants — танцзалы (фр.).

…не мог излечить от grippe espagnole. — Grippe espagnole — испанский грипп (фр.).

…много ли осталось музыкантов в оркестре после Passchendaele и битвы на Марне? — Passchendaele — город во Фландрии, бельгийской провинции; Марна — река во Франции. Места крупных сражений Первой мировой войны.

…во всех расхлябанных юнцах, пытающихся подражать Вернону Кэстлу… — Вернон и Айрин Кэстл — известная пара танцовщиков начала века.

Ma maitresse. — Моя любовница (фр.).

Я буду помнить апрель… — «Я буду помнить апрель» (I'll Remember April) — песня Дж. Де Пауля, написанная в 1941 году. Пользуется большой популярностью у джазовых музыкантов. Далее упоминаются: «Любовь на продажу» (Love for Sale) — тема из мюзикла «Жители Нью-Йорка», написанного Колом Портером в 1930 г.; «Эти глупые мелочи» (These Foolish Things) — песня и джазовая тема, написанная Дж. Стрейчем, X. Линком и X. Марвеллом; «С днем рожденья» (Нарру Birthday), «Киванис-клаб» (Kiwanis Club) — джазовые темы.

…На пикнике в клубе Киванис. — клуб Киванис — местное отделение организации «Киванис Интернэшнл», т. н. «клубов на службе общества». Кроме того, есть еще и джазовая тема «Киванис-клаб».

В Ротари… — Клуб Ротари — местное отделение организации «Ротари Интернэшнл», объединяющей влиятельных представителей деловых кругов.

Minghe morte. — Вероятно, сокращение от minchia morte, грубое итальянское восклицание.

…отольем на «Форрестол». — «Форрестол» — головной корабль из серии тяжелых авианосцев «Форрестол», вступил в строй в 1955 г. Назван в честь Джеймса Форрестола (1892–1949), министра обороны США (1947–1949), одного из авторов концепции «советской угрозы». Форрестол сошел с ума и выбросился в окно в ужасе перед советским вторжением.

…шла двурукая и двуязычная игра в mura. — Mura — возможно, искаженное morra: итальянская игра; игроки поочередно угадывают количество пальцев, которые показывает партнер.

…выкрикивали во всю силу своих легких: trois, sette. — trois (фр.) — три; sette (итал.) — семь.

…этой команде славного корабля «Лоллипоп»… — Lollipop — леденец (англ.).

…нелепо повисшая доминанта их отчужденных жизней разрешится в тонику темноты и полного отсутствия всякого движения. — Доминанта (лат. dominans — господствующий) — пятая ступень мажорного или минорного лада, а также аккорд, построенный на этой ступени. Как правило, переходит (разрешается) в тонику. Тоника (греч., «тонос» — основной) — главный устойчивый звук лада (I ступень гаммы), а также мажорное или минорное трезвучие, построенное на первой ступени лада. Вызывает ощущение завершенности при окончании на нем мелодии или ее части.

«Под розой». — По секрету, в тайне. Роза у древних римлян была эмблемой тайны. Если розу подвешивали к потолку над пиршественным столом, то все, что «под розой» говорилось и делалось, не должно было разглашаться.

…в этом своеобычном haut monde… — Haut monde — высший свет (фр.).

…противники называли «Il semplice inglese»… — «Il semplice inglese» — простодушный англичанин (итал.).

Последующее падение Хартума… — Хартум — столица Судана. Была захвачена махдистами в 1884–1885 гг. и отвоевана англичанами в 1898 г.

…словно любая европейская столица была для него Маргейтом… — Маргейт — курорт в Великобритании (графство Кент).

Cafe. — Кофе (фр.).

Путешествует с семьей, videlicet… — Videlicet — разумеется (лат.).

…увидеть развалины Фив в Луксоре. — Фивы — древняя столица Египта. Луксор — город к югу от Каира, частично расположенный на территории древних Фив.

…«Carissima signorina». — Дорогая синьорина (итал).

…Pazzo son!… Guardate, соте io piango ed imploro… — Безумен я! Услышьте мой плач и мои мольбы (итал.).

…как-то в Турине… Torino. — Турин (итал.).

…и Кремонини пел де Грие… — Де Грие — герой повести аббата Прево «Манон Леско», отличавшийся простодушием, искренностью и пылкостью натуры. [Здесь и далее имеется в виду опера Джакомо Пуччини «Манон Леско» (1892).]

«Соте io chiedo pieta!». — «Молю о сострадании!» (итал.).

Сирдар Китченер… — Сирдар — главнокомандующий англо-египетской армией. Китченер Хартумский, Горацио Герберт (1850–1916) — английский фельдмаршал; в 1892 г. стал главнокомандующим англо-египетской армии и в 1898 г. привел войска к форту Фашода.

Генерал Маршан… — Маршан, Жан Батист (1863–1934) — французский военный и исследователь; после экспедиции в Нигер, Западный Судан и Берег Слоновой Кости он едва избежал столкновения с англичанами, оккупировав Фашоду.

Месье Делькасе… — Теофил Делькасе (1852–1923) — французский министр иностранных дел (1898–1905 и 1914–1915), один из создателей европейской союзнической системы, сложившейся к первой мировой войне.

Россия поддержит Францию, в то время как Англия временно возобновит дружественные отношения с Германией, читай — также с Италией и Австрией. — События, описываемые в этом абзаце получили названия Фашодского инцидента. Вызванный ими кризис длился до 1905 года, когда была создана Антанта и между Англией и Францией заключены союзнические отношения. Пинчон рассматривает Фашодский инцидент как события, которые могли привести — но не привели — к началу мировой войны.

…а не virtu отдельных правителей… — Virtu — доблесть (итал.)

…ловкость лорда Палмерстона. — Палмерстон, Генри Джон (1784–1865) — английский государственный деятель, либерал, ставший апологетом британского национализма. Много лет являлся министром иностранных дел и премьер-министром.

Ключевой фигурой… был лорд Кромер… — Эвелин Барринг, лорд Кромер (1841–1917) — британский дипломат и политический деятель, бывший генеральным консулом в Египте с 1883 по 1907 годы. Фактически создал современную египетскую государственность. В частности, благодаря ему было подавлено восстание махдистов в 1887 году, что привело к десяти спокойным годам.

…махдисты хлопнули генерала Гордона. — Гордон, Чарльз Джордж (по прозвищу Китаец) (1833–1885) — британский генерал, ставший национальным героем благодаря своим подвигам в Китае и во время защиты Хартума.

…мы устроили с доктором Джеймсоном и бурами. — Скорее всего, имеется в виду баронет сэр Джеймсон Линдер Старр (1853–1917) — государственный деятель Южной Африки, печально прославившийся неудачным походом в Трансвааль с целью свержения правительства буров.

…должно притягивать лишь esprit de corps… — Esprit de corps — чувство локтя (фр.).

Сведения наверняка из какого-нибудь Бедекера. — Серия туристических путеводителей, называемая по имени их составителя, немецкого книготорговца Карла Бедекера (1801–1859).

…вернулся в свое pied-a-terre… — Pied-a-terre — пристанище (фр.).

Порту была для него частью западного мира. — Порту — название султанской Турции.

…«Промышленная демократия» Сидни Джей Вебба. — Вебб Сидни, барон Пассфильд (1859–1947) — британский политический деятель и экономист. Оказал значительное влияние на лейбористское движение.

В слове creme была ошибка, и оно читалось как «chem.»; «Lyonnaise» написали без е на конце. — Creme — сливки (фр.). Chem. — хим. (англ.) (сокращение от «химический»). Lyonnaise — «…по-лионски» (фр.).

…пытался спеть «Donna non vidi mai». — «Donna non vidi mai» — «Девушку я больше не видел» (итал.).

«A dirle io t’amo a nuova vita l’aima mia si desta». — «Когда я произношу слова любви, к новой жизни душа моя просыпается» (итал.).

…распугивая осликов, туристов и драгоманов. — Драгоман — проводник или переводчик на Ближнем Востоке.

В отличие от Константина перед битвой. — Имеется в виду Константин I (270–288— 337 гг. н. э.), римский император (306–337 гг. н. э.), способствовавший распространению христианства в империи и за ее пределами. В хрониках упоминается видение, явившееся ему в небе перед битвой с Максенцием, его соперником в борьбе за власть, (312 г. н. э.) и представлявшее собой один из христианских символов.

…оно же распределение Гаусса. — Гаусс, Карл Фридрих (1777–1855) — немецкий математик. Нормальное распределение — одно из понятий теории вероятностей.

…устремившихся на север в Беркширские горы… — Беркширские горы расположены на северо-западе штата Массачусетс в округе Беркшир; это излюбленное место летнего и зимнего отдыха жителей близлежащих штатов.

…созданный по образцу Уильямс-колледжа… — Уильямс-колледж — частное высшее учебное заведение, основанное в 1793 г. в Уильямстауне, штат Массачусетс.

…прочитал книжку Виктора Эплтона… — Упомянутая «книжка» вышла в 1912 г.

…устраивали игру в числа. — Игра в числа — обычно противозаконная игра, в которой люди ставят деньги на определенные комбинации чисел, публикуемые в газетах.

…бетонным бюстом Альфа Лэндона… — Альф (Альфред Моссман) Лэндон (1887— 1987) — американский политик, губернатор штат Канзас (1933— 1937), который в 1936 г. был кандидатом от республиканцев на пост Президента.

…сломанным стулом в стиле Миса ван дер Роэ… — Людвиг Мис ван дер Роэ (1886— 1969) — американский архитектор, в основном известный проектами чисто функциональных небоскребов и зданий, лишенных каких-либо украшений. Большую известность приобрели его разработки в области дизайна мебели.

…слой Хевисайда оказывался в нужном месте. — Хевисайд, Оливер (1850— 1925) — английский физик, указавший на существование ионизированного слоя атмосферы.

…писал как «80N»… — 80N — (eighty N) по-английски звучит почти также как имя Этьен.

…железная дорога и АУР. — АУР — Ассоциация учителей и родителей.

…корчил кирк-дугласовскую физиономию. — Кирк Дуглас (1916) — известный американский киноактер, сыгравший главную роль в фильме Стэнли Кубрика «Спартак» (1960).

…Абаттуар… — От фр. abattoir — скотобойня.

…усадеб Позолоченного века… — Позолоченный век — название периода 1870 гг., полученного в честь одноименного романа Марка Твена (в соавторстве с Г. Уорреном) 1873 г.

…веселого беркширского коробейника Юбилея Джима Фиска. — Джеймс Фиск (1834— 1872) — американский железнодорожный магнат-финансист, который в 1869 г. совместно с Дж. Гулдом предпринял попытку захватить контроль над рынком золота, что привело к финансовой панике в стране.

…устроил бал-маскарад в честь кандидата в президенты Джеймса Дж. Блэйна… — Джеймс Джиллеспи Блэйн (1830— 1893) — американский политик, член Палаты представителей (1863— 1876) и сенатор (1876— 1881) от штата Мэн, был госсекретарем США (в 1881-м и 1889-1892 гг.), в 1884 г. проиграл на президентских выборах Гроверу Кливленду.

…голосом медвежонка Йога… — Медвежонок Йог — персонаж из американского мультфильма, ходит вечно голодный и все время норовит стащить у людей какую-нибудь еду.

…Джил — это ваша жена?… что ходила на горку с Джеком… — Джек и Джил из детского стишка:

А также парень и девушка вообще и влюбленные, в частности.

…как «обесценивание недвижимости»… — В оригинале использовано слово blockbusting, появившееся в 1954 г. и обозначающее спекуляцию недвижимостью, которую владельцы распродавали себе в убыток, опасаясь дальнейшего падения цен в результате слухов о том, что в их квартале начнут селиться цветные.