Конец двадцатых годов нашего века. Дели — мать взрослых детей — бороздит на своем старом пароходике реки Австралии. Она владелица парохода и капитан на нем. Брентон — ее муж — скончался… Дели в отчаянье, жизнь, кажется, кончена. Но ведь она еще так молода! И Дели бежит, бежит от себя, от своей пылкой страсти к Джойсу. И находит свой берег. Берег последней любви…
1.0
Там, где реки текут, там всегда есть жизнь. Жизнь дают реки.
Реки любви.
И не иссыхает река, пока живо сердце человеческое. Река любви. Она может уйти под землю, может обмелеть, почти пересохнуть в знойное лето или зарасти тиной; может на пути реки возникнуть затор из мертвых деревьев, из камней сердечных, но пока Господь дает жизнь — течет, течет река… Река любви. И дает жизнь всему…
Дели улыбалась. Семидесятидевятилетняя, со скрюченными ревматическим артритом пальцами и негнущимися коленями. Дели стояла в купальнике, погруженная почти по пояс в морскую воду. И, глядя на сверкающую под жарким солнцем рябь морской воды, улыбалась.
Она была счастлива. Да, счастлива, хоть и не вяжется это слово со столь преклонным возрастом!
С двух сторон ее поддерживали под руки сиделка мисс Бейтс и внучка Вики, которая так любезна была сегодня. Какой радостью был для Дели этот телефонный звонок Вики, когда та сказала в трубку мисс Бейтс, которая подошла к телефону, что приедет показать бабушке свою новую машину. Этот приезд Вики был настоящим праздником для Филадельфии Гордон — семидесятидевятилетней старухи с вечно холодными руками, бледным, безжизненным лицом, но яркими-яркими, посветлевшими от прожитых лет, но невыцветшими глазами голубого цвета незабудки.
Внучка Филадельфии Гордон так и не услышала от бабушки похвалы или хотя бы какого-либо замечания по поводу ее новой машины — подержанного «шевроле». А Дели Гордон совсем не интересовала машина Вики, она просто забыла обратить на «шевроле» внимание; ее интересовало одно — воспоминания. Воспоминания, которых с годами становилось все больше и больше, они теснились в ее памяти и не давали по ночам спать. И все, что она помнила — и счастливые и печальные моменты, и потеря любимых и дорогих людей, — все это было теперь для нее так живо и отчетливо, что Дели даже путалась во времени, и ей казалось, что сейчас то 1936 год, то даже 1893-й. Дели было совершенно не важно, какой сейчас год, для нее становилось все важнее одно: с кем она встретится там, когда перейдет за черту бытия? Увидит ли она своих родителей, погибших в кораблекрушении и так и не увидевших Австралию, ставшую родиной для Дели; увидит ли Брентона? Встретит ли она свою первую любовь — юного Адама? Будет ли она снова с восхищением, как когда-то, смотреть на свой давний идеал женщины — гувернантку пятнадцатилетней Дели — мисс Баретт. Да, ту самую мисс Баретт, в которую был влюблен Адам Джемиесон, ее первый возлюбленный. Первый? Нет-нет, скорее всего первой любовью для нее была живопись. Первой любовью была страсть к рисованию. Видимо, она для этого и родилась. Чтобы любить! Любить искусство, любить людей, так давно уже ушедших из жизни ее возлюбленных. Чтобы любить своих внуков. Она уже стала забывать, сколько у нее внуков, кажется, восемь. Да-да, восемь. Ах, как все-таки подводит память.
Но чем дальше она погружалась в глубину прошедших лет, тем воспоминания были более отчетливыми, как будто все происходило вчера или на прошлой неделе. И воспоминания возникали в ее памяти не живыми картинами, а живой и дышащей свежими яркими красками акварелью. Но эти акварели прошедшего были такими чувственными, имели столько запахов, звуков, и, что самое главное, от них исходила страсть — от этих акварельных воспоминаний! И эти акварели неумолимо все более и более властно затягивали в себя реальную жизнь Дели, и она со своими воспоминаниями не могла, да и не хотела бороться.
— Ах, придержите меня немного. Я хочу поплавать, — сказала своим провожатым Дели и протянула в сторону Вики полусогнутые руки, обтянутые сморщенной бледной кожей в многочисленных старческих пигментных пятнах.
Мисс Бейтс, сиделка Филадельфии Гордон, ничего не сказала, только сокрушенно покачала головой, не одобряя безрассудство Дели, и укоризненно посмотрела на Вики.
— Бабушка! Дорогая, вы совсем как ребенок! Разве можно плавать с вашими руками, с таким артритом это просто невозможно! — воскликнула Вики, придерживая Дели за руки.
— Ах, Вики. Это же последнее мое желание. И я хочу, чтобы ты вместе с мисс Бейтс помогла мне его осуществить, — улыбнулась Дели.
— Ну почему же последнее? Вы еще будете очень долго жить! — воскликнула Вики, и в ее голосе слышалось неподдельное негодование, словно она и в самом деле верила (а может быть, так оно и было на самом деле), что ее бабушка проживет по меньшей мере еще лет пятнадцать.
Дели серьезно посмотрела на Вики и ответила:
— Да-да, Вики, я буду жить в ваших сердцах долго. По крайней мере, я хочу на это надеяться.
Дели пожала слабыми, едва гнущимися пальцами запястье Вики.
— Но только я хочу немного поглубже, всего на несколько футов. Здесь такой чудный песок, и вода совсем теплая. Совсем теплая, — повторила Дели, и вновь снежная рябь солнечных зайчиков, прыгающих по морской глади, ударила ей в глаза, так что она сощурилась, и на ресницах от слишком яркого солнца выступили слезы. И снова память понесла Дели прочь, в прошлое. Но Филадельфия Гордон замотала головой, пытаясь, словно комаров, отогнать воспоминания, и это ей удалось. Однако сопровождавшие Дели этого совсем не поняли, а скорее наоборот.
— Помогите же, мисс Баретт, — требовательно обратилась Дели к мисс Бейтс.
Мисс Бейтс, казалось, нисколько не удивилась, она лишь мягко поправила Дели:
— Вы ошиблись, я мисс Бейтс.
Вики сделала удивленное лицо и вопрошающе посмотрела на мисс Бейтс, как бы спрашивая, что с ее бабушкой — она просто заговаривается от старости или это что-то посерьезнее, наподобие прогрессирующего старческого склероза? Но мисс Бейтс, казалось, не заметила вопроса в ее взгляде, она оставалась невозмутимой и сдержанно-вежливой, какой и подобает быть образцовой сиделке.
Дели засмеялась старческим, надтреснутым голосом:
— Вы думаете, я уже совсем выжила из ума? Нет, милая, я прекрасно знаю, что вы мисс Бейтс, но я хочу, чтобы вы были сейчас Дороти Баретт, хочу, чтобы мне было пятнадцать лет, как когда-то, и чтобы вы — Дороти Баретт — научили меня плавать. Я ведь уже разучилась, вы же видите! — засмеялась Дели, краем глаза посмотрев на ничего не понимавшую Вики.
— А кто это такая — мисс Баретт, что учила мою бабушку плавать? — спросила Вики.
— Это была моя гувернантка, магистр гуманитарных наук, я когда-то была просто влюблена в нее. О-о, в пятнадцать лет в той глуши в Эчуке она была просто верхом совершенства для маленькой несмышленой девочки, которая так хотела научиться рисовать. Среди овец и аборигенов лубра она казалась Афродитой для меня, а уж для Адама так тем более. Ах, Адам… — Дели вздохнула и замолчала. — Адам, дай мне руку, как когда-то. — Дели протянула руку к Вики и схватила ее за локоть. — Думаю, соленая вода не повредит моим суставам.
Вики бережно поддержала Дели, и они сделали несколько шагов в направлении более глубокого места.
— Здесь, где в море впадает река, вода не слишком соленая, так что можно не беспокоиться, — поддержала шутку Вики. — Хорошо, я на все готова, пусть я буду Адамом. Желания моей любимой бабушки нужно выполнять, — улыбнулась Вики и подмигнула одним глазом мисс Бейтс, как бы ища у нее одобрения и поддержки в этой старческой игре. Игре в воспоминания.
— Спасибо тебе, Вики, ты, как всегда, меня утешишь. Благодарю, что ты не сердишься за мои глупости, — сказала Дели и снова сузила глаза, глядя на солнечные зайчики. — Вода такая теплая, ласковая… Ласковая, как… как первый комплимент. — Дели вздохнула.
— Мы слишком долго находимся в воде. Я снимаю с себя всякую ответственность, — равнодушно сказала мисс Бейтс Вики.
— Ничего, бабушка у нас крепкая. Я уверена, что это купание пойдет ей на пользу, — ответила Вики.
— Вода ласковая, как… последняя любовь, — вздохнула Дели. Казалось, она разговаривает сама с собой. Она помолчала и посмотрела прищуренными глазами на Вики. — Ты знаешь, что такое последняя любовь? Счастливая, ты еще не знаешь, что это такое — последняя… — Дели замолчала. Она сделала шаг вперед, поддерживаемая Вики, и нога у нее подвернулась, попав в углубление возле небольшого камня под водой, и, если бы Вики не обхватила крепко Дели за талию, она бы ушла под воду.
— Ну вот, бабушка. Мы чуть не утонули! — воскликнула Вики. — Нам пора на берег, пойдемте потихоньку. — Вики попыталась развернуть Дели к берегу, но та, казалось, не слышала, что ей говорила внучка, она застыла, глядя куда-то вверх, повыше каменного волнореза, скрывавшего линию горизонта. — Бабушка! — Вики легонько похлопала двумя пальцами по плечу старухи, смотревшей вверх.
— Тише! — резко сказала Дели. — Они здесь!
— Кто «они»? — мягко спросила Вики без всякого интереса.
— Воспоминания. Воспоминания, дорогая моя… За мою долгую жизнь столько случилось, что мне, видимо, не успеть провспоминать все воспоминания. — Дели усмехнулась. — «Провспоминать». Интересно, что бы сказал по поводу этого словечка мой милый семнадцатилетний поэт Адам. Как давно его уже нет на этой земле… Но мы встретимся! Мы с ним встретимся, Вики, ты мне веришь? — не поворачивая головы, спросила Дели у внучки, ища соучастия в своей игре в воспоминания, игре, которая стала теперь для нее самой настоящей жизнью.
— Конечно, встретитесь, только не скоро, — ответила Вики.
— Нет, скорее, чем ты думаешь. Ты видишь?
— Что? Нет, я ничего не вижу. А на что вы смотрите?
— На воспоминания, дорогая моя, — улыбнулась Дели и добавила: — Вон они летят… — Она показала полусогнутым пальцем куда-то вверх, налево, чуть повыше дамбы.
И действительно, приглядевшись, Вики увидела вдалеке две белые точки, плывущие по небу и медленно приближающиеся к ним.
— О! Летят воспоминания? Да, как романтично — летят два лебедя как раз к нам! — с восторгом воскликнула Вики.
— Разве это лебеди? Нет, это же пеликаны. Или я плохо вижу? — удивилась Дели, без отрыва глядя в небо на приближающихся птиц.
Вики приложила ладонь козырьком к бровям в ожидании, когда птицы приблизятся, от нетерпения она даже прикусила кончик языка, как делала в детстве. Ей очень хотелось, чтобы она сейчас не ошиблась и это оказались все-таки лебеди. Белые лебеди.
Дели тоже приложила полусогнутые пальцы ко лбу, пряча слезящиеся от солнца глаза, и первой воскликнула:
— Ты права! Вики, ты права! Наверное, это мои родители! Они сейчас глазами этих двух лебедей смотрят на меня в ожидании, когда наконец я к ним приду…
— Бабушка, вы так поэтичны, что мне даже страшно. Пожалуйста, не надо! Не надо о грустном! — воскликнула Вики.
— Чего же я грустного сказала, Вики? — спросила тихо Дели и сама же ответила: — Ничего… Или глазами лебедей смотрят на меня Брентон и Адам? Да, Адам… Я помню, Вики, как мы с Адамом, еще почти детьми, отказались есть зажаренного тетей Эстер черного лебедя. Тетя Эстер так рассердилась, что оставила нас обоих голодными. А потом все-таки смилостивилась и дала перед сном мне и Адаму поесть. И мисс Баретт тоже пришла ко мне в спальню и принесла мне в постель бутерброд с маслом и кусок сладкого пирога, чтобы я не уснула голодной. Как жаль, Вики, ах как жаль! — со стоном воскликнула Дели.
Лебеди пролетели довольно высоко над их головами и теперь удалялись в сторону реки. Дели провожала их слезящимися глазами.
— Чего же, бабушка, вам жаль?
— Как мне жаль, что все, кого я любила, — умирали. Раньше меня. Почему так, Вики? Почему? Странно, что у тебя спрашиваю, у такой маленькой, — усмехнулась Дели.
— Ну, я уже и не такая маленькая, — засмеялась Вики совсем по-детски.
— Да, ты уже не маленькая. Но и ты не понимаешь, и я не понимаю… Может быть, я в чем-то была виновата перед ними, перед теми, кого любила?
— Нет! — прервала ее Вики, совершенно искренне возмутившись. — Бабушка, вы не бываете виноватой! Такая знаменитая художница, такой уважаемый человек, такая добрейшая душа! Нет на вас вины никакой! Милая моя… — Вики подошла к Дели, обняла бабушку за шею и нежно поцеловала в щеку.
— Может быть, я была виновата, что слишком сильно их любила? Или… А может быть, в том, что я мало любила? Как ты думаешь? — совершенно серьезно спросила Дели и, широко распахнув свои синие слезящиеся глаза, требовательно посмотрела на Вики.
— Я думаю, что нам пора домой. Я уже замерзла стоять здесь в воде.
За их спинами стояла без малейшего движения, замершая словно соляной столб, мисс Бейтс, ожидая, когда же кончится купание. На ее лице не было ни малейшего раздражения — она привыкла терпеливо переносить всяческие капризы своих подопечных; и теперь она просто смотрела куда-то вдаль без какой-либо мысли или эмоции на лице. Вся ответственность за сегодняшнее купание больной старухи лежит на Вики, и если с Дели случится какое-либо осложнение или повысится температура — ответственность на внучке, а она Вики предупреждала!
— Нет-нет, Вики, мы все-таки сейчас поплывем! — воскликнула Дели, оживившись.
— Поплыве-ем? — протянула Вики. — Это просто невозможно, для меня по крайней мере! — отрезала внучка.
— А Адам, мой милый мальчик Адам, он бы мне не отказал в моей последней просьбе.
— Да, я совсем забыла, что я теперь не девушка, а юноша Адам, — спохватилась Вики, кисло улыбаясь. Ей эта игра уже надоела, она действительно начала серьезно беспокоиться, что из-за слишком долгого пребывания в воде с бабушкой может произойти что угодно.
— Вот именно, Вики, ты — Адам. И мы сейчас поплывем по этой нежной, гладкой воде… По воде воспоминаний. Поплывем, Адам… Поплывем… — тихо сказала Дели и неуклюже легла на воду.
Превозмогая боль в суставах, Дели сделала несколько слабых и шумных гребков, еле-еле шевеля в воде ногами. Вики тоже с нескрываемой тревогой поплыла рядом с бабушкой.
Дели прерывисто и тяжело дышала, через несколько секунд силы стали оставлять ее, Дели перевернулась на спину и легла на воду, едва перебирая руками и глядя в яркое синее небо.
— Поплывем, — снова тихо повторила Дели и улыбнулась.
Глаза Дели закрылись, но улыбка не сходила с губ.
— Все нормально? Как вы себя чувствуете? — тревожно спросила Вики.
— Прекрасно, Адам, — не открывая глаз, ответила Дели. — Мы снова вместе…
Так будут поступать, потому что не познали ни Отца, ни Меня.
В четырнадцать лет Адам был чудным юношей. Он учился в Сиднее, в колледже Святого Марка, и жил в пансионе, в маленькой подвальной комнате с окном, выходящим на улицу, через которое были видны лишь ботинки прохожих да копыта лошадей. Каждую неделю это маленькое окно приходила мыть служанка Эмма, так как к концу недели оно становилось совершенно черным от пыли и лепешек грязи, налипших на стекло.
Уже сейчас чувствовалось, что Адам будет плечистым и весьма мужественным на вид молодым человеком, о чем говорил его подбородок и открытый взгляд пока еще широко распахнутых и по-детски наивных глаз светло-коричневого цвета с золотистым отливом. Казалось, что золотые искорки сыплются из этих юношеских глаз, когда Адам вдруг бросал внимательный взгляд на учительницу математики мисс Адамсон, и затем чему-то едва заметно улыбался. Адам чувствовал какую-то внутреннюю, почти родственную, непонятную связь с мисс Адамсон, видимо, оттого, что были созвучны его имя и фамилия учительницы. Втайне Адам надеялся, что они каким-то непостижимым образом могут оказаться какими-нибудь дальними родственниками, но это, конечно, полная ерунда, и мысли о их родстве не более чем юношеские фантазии. К тому же по математике он не слишком успевал, и не потому что был неспособен, всего лишь оттого, что она ему была совершенно неинтересна.
Его интересовали стихи, особенно о любви. И Адам страшно боялся, что кто-нибудь из школьных товарищей обнаружит эту его глупую страсть — читать «дамские» стишки какого-то там Шелли или пусть даже Байрона, потому что если стихи про любовь, значит, они не достойны прочтения настоящим мужчиной. Так примерно думали его немногочисленные школьные друзья, которые уже не без хвастовства как бы между прочим роняли, что вчера допоздна просидели за картами и бутылкой рома втроем, а сегодня ничего — даже голова не болит. Адам не слишком любил подобное времяпрепровождение. Карты и ром вперемешку с виски или пивом в четырнадцать лет его совсем не увлекали, и пить эту обжигающую рот жидкость, а потом тащиться домой, в свой пансион, с разламывающейся и гудящей головой — это совсем не для него.
И «веселые» девочки, почти школьницы из подпольного увеселительного дома, его тоже не привлекали, скорее возмущали. Адам, сам не зная отчего, с некоторым предубеждением смотрел на служанку Эмму. Каждый раз, когда она мыла стекла его подвальной комнаты, сначала с улицы, а потом спускаясь в его комнату, она непременно заправляла за пояс подол своей длинной, до пят, старой, выцветшей, бывшей когда-то зеленой, а теперь совершенно бесцветной юбки.
Однажды Эмма в очередной раз спустилась с улицы в его комнату, держа медный таз с грязной водой. Она тут же деловито подобрала подол выше обычного, обнажив свои полные, обтянутые шерстяными чулками, заштопанными во многих местах, ноги.
Адам решил сказать ей все, что он думает по поводу ее не слишком пристойного поведения: Эмма не аборигенка необразованная и дикая, она довольно молодая еще девушка, которая и читать и писать умеет, а поведение ее крайне вульгарно; может быть, она сама этого не понимает — так тем более необходимо сказать! И пока Эмма возилась со стеклом, размазывая по нему тряпкой грязные полосы — нет чтобы взять старые газеты и протереть стекло насухо, — Адам похмыкал в кулак и осторожно спросил:
— Эмма, не лучше ли протереть окно чистой тряпкой или взять старые газеты или оберточную бумагу? А то, я вижу, у вас не совсем получается…
Эмма обернулась к нему и усмехнулась, обнажив свои большие белые зубы:
— Много ты понимаешь, Адам. Наверное, мне виднее?
Адам помолчал, немного смутившись, но все же решил идти до конца и высказать все, что он думает.
— Эмма, мне думается, не следует вам в присутствии посторонних так высоко задирать подол…
Девушка замерла, а потом расхохоталась:
— Это кто, это ты посторонний? Вот новости!
— Но я все же… — Адам замялся и почувствовал, что начинает краснеть. — Я все же в некотором роде мужчина, и в моем присутствии вам не следует…
Эмма прервала его, посмотрев на Адама с крайним изумлением:
— И что же мне не следует в присутствии «в некотором роде мужчины»? — В ее голосе слышалась явная насмешливая издевка.
— Не надо так высоко задирать подол! — выпалил Адам.
Эмма бросила тряпку в таз, так что грязные брызги разлетелись во все стороны, и подошла к Адаму, стоявшему посреди комнаты с красными от смущения щеками и ушами. Она заглянула в его глаза, и Адам понял, что Эмма просто дразнит его и ей это доставляет явное удовольствие.
— А чем тебе не нравятся мои ноги? Может быть, тебе не по нраву мои чулки, так можешь купить мне новые, я тебе разрешаю.
— Эмма, я не буду покупать вам чулки, — снова смутился Адам.
— Почему же? Купи недорогие, какие тебе понравятся, а эти мы прямо сейчас выбросим. — И Эмма тут же стала стягивать с одной ноги чулок.
— Что вы делаете! Прекратите! — закричал Адам.
Эмма почти сняла чулок, обнажив свою полную белую ногу, и погладила по своей коленке ладонью:
— Опять не нравится?
— Это вульгарно! Я пожалуюсь хозяйке. — Адам отвернулся и отошел в угол комнаты, повернувшись к девушке спиной.
— А я-то подумала, ты настоящий мужчина, а ты еще маленький мальчик. Хотя вроде бы уже книжки про любовь начал читать, — кивнула она на томик стихов. — Я тоже когда-то читала… про любовь, — вздохнула она. — А теперь приходится работать…
— Вот и работайте, — пробормотал Адам, все так же уткнувшись лицом в стену и не оборачиваясь.
— Работать два раза в неделю в одном милом заведении. По ночам работать, — многозначительно добавила она.
Адам от удивления повернулся и посмотрел в ее насмешливые черные глаза, в которых прочел глубоко спрятанную грусть. Эмма все так же улыбалась, блестя большими белыми зубами, пряди ее каштановых волос завитками падали на лоб. Она стояла, уперев кулаки в бока, юбка все так же была заткнута за пояс, одна нога без чулка.
— А в каком заведении? — наивно спросил Адам.
— Только ты порядочный мальчик, я надеюсь, ты не скажешь хозяйке пансиона? — понизила голос Эмма и добавила почти шепотом: — В ве-се-лом заведении. — И один глаз ее подмигнул словно сам собой.
— Так вы там… работаете, — протянул Адам разочарованно.
— Да, Адам. И к нам многие ходят из вашего колледжа. А тебя не видно. Почему? Почему бы нам не встретиться? Не здесь, а… ночью?
— Эмма! — вскричал он, сам не зная, что он хотел ей сказать. Он задохнулся от возмущения, его золотисто-коричневые глаза с изумлением смотрели на эту взрослую девушку, которая занимается втайне от хозяйки столь непристойным делом.
— Что «Эмма»? — передразнила его девушка. — Или я тебе совсем не нравлюсь? Или ты хочешь меня поцеловать прямо здесь? — сощурилась она в ухмылке.
— Эмма, прекратите!
— А я ничего не начинала. Ты первый стал ко мне приставать. Чулки ему мои не понравились! Или, может быть, я ошибаюсь?
Адам ничего больше не смог сказать, он опрометью бросился вон из комнаты. И после этого Адам всячески старался избегать Эмму. Лишь постучится она в его комнату, чтобы подмести или в очередной раз помыть окно, Адам тут же выскальзывал из комнаты, стараясь не встретиться с нею взглядом и не видеть ее иронично-презрительную усмешку. А Эмма притворно громко вздыхала, и этот вздох словно говорил Адаму: когда же наконец он образумится и обратит на нее внимание?
Эмма именно это и хотела сказать своим долгим притворным вздохом. Ей нравится юный мальчик с золотистыми глазами и густыми светлыми, почти соломенного цвета, прямыми волосами, падавшими на высокий лоб.
В начале школьной четверти пришло письмо из дома. Писала мама своим корявым почерком.
«Дорогой Адам! Ждем тебя домой на каникулы. Я и папа просим тебя писать почаще. Здоров ли ты и хорошо ли кормят в пансионе? У нас дома все хорошо, только по тебе я очень скучаю. Да, есть новость: теперь у нас живет твоя двоюродная сестра, дочь тети Лотти. Она очень неаккуратная девочка, разбила уже много вещей, но я ее не допускаю к твоим книгам и в твою комнату вообще не разрешаю входить; так что все тетрадки и альбомы для зарисовок в целости и сохранности. Правда, эта девочка, а зовут ее Филадельфия, ей тринадцать лет, все время просит Чарли покататься с ней на твоих лыжах, но я этого тоже не разрешаю. Здоровье наше в порядке, чего желаем и тебе. И очень ждем на каникулы. Пиши чаще.
Целуем —
Прочитав письмо, Адам повертел его в руках и задумался. Известие о появившейся в родном доме девочке его совсем не обрадовало. Поладят ли они? И какая она? Наверное, глупая, как и все девочки, своенравная и капризная. Адам почему-то сразу же вспомнил Эмму. Нет, ему совсем эта Филадельфия не понравилась, и неважно, что он ее еще не видел. Она, как все девчонки, как эта ужасная Эмма, наверняка станет кокетничать с ним, будет стараться обратить на себя его внимание. Но не дождется! Он будет неприступен, как скала.
Адам приехал на каникулы в Кьяндру с первой повозкой, везущей для города самые необходимые товары: спички, иглы, мотки шерсти, кирки и лопаты. Зима кончалась, и прибытие этой повозки для жителей городка означало все равно что прилет первых ласточек в Европе.
Кьяндра когда-то был бурно растущим поселком, куда съезжались со всех концов Австралии любители быстрой наживы в надежде, что им повезет на золотоносных песках Кьяндры, как повезло всего лишь нескольким старателям, открывшим золотоносную жилу и действительно очень быстро сделавшим себе неплохое состояние. Но увы — уже через год выяснилось, что золотоносная жила ушла глубоко под землю и старателям-одиночкам здесь делать нечего. И теперь половина домов были заколочены, улицы пустынны и занесены снегом, лишь над двадцатью или тридцатью крышами домов в эту зиму дымились трубы.
Отец Адама, Чарльз, был одним из тех золотоискателей, что приехали в Кьяндру позже всех: сначала приехал он один с мешком за плечами, из которого торчали кирка и лопата, а потом уже за ним поехала и его жена Эстер вместе с Адамом, который уже пошел в школу. И вот уже который год Чарльз копался в грязи, выискивая редкие крупинки золота. С каждым годом надежды на открытие новой золотой жилы таяли, и если бы им не удалось устроиться работать на почту, куда корреспонденция зимой почти не приходила, то неизвестно, на что бы они жили. Эстер уже который год пребывала в тихом отчаянии от бессмысленных поисков Чарльза, но убедить мужа переехать куда-нибудь она не могла. Единственным утешением Эстер был ее сын Адам, появлявшийся в доме лишь на каникулы.
Филадельфию — или просто Дели — Эстер не любила. Дочь погибшей сестры никак не могла заменить единственного родного сына. Она жалела Дели как всякая мать, но одновременно и раздражалась, видя, что та совершенно не интересуется домашним хозяйством — Дели интересовали лыжи и рисование. Нельзя сказать, что и Дели слишком сильно любила свою тетю, которую она видела впервые в жизни, но что делать. После гибели родителей тетя Эстер и дядя Чарльз были ее единственными родными на этом свете; в Европе, которую всего несколько месяцев назад покинула Дели, у нее никого не осталось.
В день приезда Адама тетя Эстер была просто неузнаваема. Ее вечно мокрый нос с красноватыми прожилками (мокрая капля под носом у тети висела, казалось, круглые сутки, и ничто, кроме приезда домой сына, не могло ее уничтожить) был сухим и белым, а щеки с тонкой сеточкой синевато-красных прожилок приобрели здоровый, розовый румянец. Тетя Эстер летала по кухне и незло покрикивала на Дели, чтобы та смотрела, чтоб жаркое не пригорело и не убежало тесто для сладких пампушек.
Впервые Дели увидела Адама из окна дома и была даже несколько разочарована. Вдалеке, на дороге, ведущей к их дому, она видела, как дядя Чарльз помог молодому невысокому юноше выбраться из повозки, как тетя Эстер побежала навстречу, что-то радостно крича. Дели не стала долго засиживаться у окна, она решила, что лицо этого долгожданного Адама она рассмотрит за обедом, когда все успокоятся после первых расспросов и объятий и потечет размеренная и неторопливая беседа. Сейчас, в окне, она видела самого обыкновенного мальчика со светлыми волосами — и чего, спрашивается, так было суетиться?
Вечером, когда в гостиной горел яркий свет керосиновой лампы под потолком, а вся семья наконец сидела за столом, Дели рассмотрела этого Адама более внимательно. И она была приятно удивлена. Хотя Адам был всего на год старше ее, но выглядел совсем не как мальчишка с прииска. Говорил Адам неторопливо и даже несколько самоуверенно, когда рассказывал о своих отметках и школьных успехах. Но его молодость все же выдавал иногда кривившийся в усмешке красиво очерченный рот и изредка морщившийся нос, словно у капризного младенца, у которого отняли любимую игрушку. Видимо, эту уверенность Адаму придавала мысль, что сейчас весь дом должен вертеться вокруг него. И Дели эта его самоуверенность совсем не понравилась — все внимание было обращено на него, а он словно и не замечает, что Дели молча и понуро сидит за столом, ковыряя вилкой в тарелке, и молчит. Она молчала оттого, что в душе ее поднимался неизвестно откуда взявшийся страх, страх, что этот мальчик сейчас может заговорить с ней, а она непременно покраснеет от смущения, растеряется и не сможет вымолвить ни одного вразумительного слова. Но, слава Богу, все обошлось, Адам лишь одну колкую реплику отпустил в адрес Дели — что не мешает ей немного поправиться. Дели молча проглотила его слова и лишь еще ниже склонилась над тарелкой, словно выискивала в ней попавшего в жаркое таракана.
Обед кончился вполне благополучно. Дели и Адам не сказали друг другу ни слова до позднего вечера, пока тетя Эстер не попросила ее сходить в сарай за дровами и Адам вызвался ей помочь.
Они молча дошли до сарая, молча набрали по большой охапке.
Выходя из сарая, Дели, сама не зная почему, остановилась, ноги не шли. Она глубоко вдохнула морозный ночной воздух и посмотрела на незнакомое ей небо Южного полушария. Адам тоже остановился, глядя на нее.
— Филадельфия, там что-то интересное на небе? — спросил он с легкой усмешкой.
— Нет. То есть — да. Зови меня просто Дели, хорошо?
— Хорошо, Дели. Ты не боишься замерзнуть?
— Нет. Совсем незнакомое мне небо. В Англии звезды совсем не так располагались, — ответила она, едва заметно улыбаясь. — А мне они нравятся.
— Да, в Англии ведь Южный Крест не виден? — полуутвердительно спросил Адам.
— Нет, я его здесь в первый раз увидела. Сначала он мне не очень понравился, а сегодня такой красивый…
Дели, почувствовав, что ее пальцы начали замерзать, первой побежала с охапкой дров к дому.
На кухне, после того как Адам осторожно спросил ее о родителях, Дели, поняв, что он сейчас не смеется над ней — в его голосе она почувствовала столько нежности и теплоты, — она, превозмогая боль, рассказала, что их корабль, плывший из Лондона четыре месяца, потерпел крушение у самых берегов Австралии, попав в небольшой шторм и налетев на прибрежные рифы. Спаслась она и матрос, без которого она бы не выплыла ночью в холодных океанских волнах.
Дели как раз той ночью стояла на палубе, мать и отец, как и все пассажиры, спали в своих каютах. Тогда на палубе она, как и сегодня вечером, смотрела на небо, вглядываясь в непривычный Южный Крест, казавшийся ей таким чужим и холодным. За бортом шумели волны, ветра почти не было. В капитанской рубке, казалось, никого не было. Дели вообще думала, что она одна на палубе. Как вдруг услышала крик: «Рифы! Рифы!»
Это был крик задремавшего впередсмотрящего. Но крик этот опоздал. Через секунду Дели услышала страшный треск и тяжелая холодная волна накрыла ее с головой. Больше она ничего не помнила, лишь большие, крепкие, мозолистые руки, что схватили ее и куда-то волокли, сначала по воде, потом по каменистому берегу. Так трагически закончилось переселение ее семьи в Австралию.
— Прости меня. Я не знал… Мне мама рассказала, но я не знал, что это было так страшно. Так печально, — тихо сказал Адам, когда Дели замолчала.
— Ничего, — шепотом сказала Дели, стараясь не расплакаться в его присутствии. — Я уже привыкаю.
В этот вечер на пустой кухне она почувствовала настоящую симпатию к Адаму. В тот вечер она не могла и предположить, что, видимо, тогда и родилась в ее сердце первая любовь, которую суждено ей было помнить всю ее долгую жизнь.
В тот вечер, стоя в темной кухне возле охапки принесенных с мороза дров, Дели не знала, что совсем скоро, всего лишь через несколько лет, этому юному молодому человеку, почти мальчику, суждено погибнуть. Погибнуть скорее всего по ее вине…
Реки и слезы — как они похожи.
Река, пересохнув летом, вновь наполняется дождями осенью и талым снегом весной.
Так же и слезы. Высохнут без следа, но жизнь через какое-то время наполнит душу утратами, и родившиеся от этой жгучей боли утрат слезы вскипают в душе и, как их ни сдерживай, все равно прорываются, как ручьи из-под земли, и текут по щекам. И приносят облегчение.
Филадельфия лежала в каюте капитана, бессмысленно глядя в потолок. Из ее синих неподвижных глаз текли не переставая слезы и капали на подушку. Она, казалось, не замечала их. Она смотрела на трех мух, ползавших по белому дощатому потолку капитанской каюты, и вспоминала про… Адама.
Странно, только что она получила телеграмму, что в больнице в Марри-Бридж наконец-то скончался ее муж, Брентон. Да, наконец-то! Жизнь была к нему жестока, почти год лежал он без сознания в больнице — парализованный живой труп, лишь изредка приходящий в себя, но не узнававший дежуривших у него сиделок. Наконец он скончался.
Дели чувствовала облегчение. Теперь она вдова, вдова с четырьмя уже взрослыми детьми, и она лежит и роняет слезы — нет, не о Брентоне, а об умершем давным-давно Адаме. Кажется, какая-то частичка ее души, в самом темном закоулке, до сих пор любит этого юного поэта — милого Адама.
«Странно, зачем он мне рассказывал про Эмму? Да, кажется, ту служанку он называл Эммой, — думала Дели, уставив неподвижный взгляд на мух, все ползавших по потолку. — Боже, как давно это было! Да, еще в девятнадцатом веке! — Дели вздохнула, и ее губы едва тронула улыбка. — И зачем он показывал мне письмо, в котором тетушка Эстер так нелестно отзывалась обо мне? И зачем я вспоминаю про Адама? Нужно думать о похоронах. Но не хочется… Почему судьба распорядилась, чтобы Адам умер, когда мне было всего семнадцать? Ах вот почему! Вот почему я вспоминаю об Адаме, ведь и Брентон тоже, как Адам!.. Он умер так же, как Адам…» Тогда, ночью в лесу, когда они были вдвоем с Адамом, она так и не согласилась быть его до конца. Она не согласилась отдаться ему, и бедный мальчик в отчаянии побежал по лесу и, перебегая овраг по скользкому бревну, поскользнулся и полетел вниз, расшиб голову, потерял сознание, упал лицом в ручей — и захлебнулся. Умер так нелепо, так глупо! «Так же, как и Брентон… Брентон, как и Адам, прыгнул назло мне в воду, под самое колесо парохода, словно искал смерти, которую наконец-то получил».
Дели вздохнула и повернулась лицом к стене. Теперь она лежала точно так же, как лежала когда-то на кровати после смерти Адама тетушка Эстер, только тогда тетя Эстер тихо завывала, потеряв единственного сына, а Дели сейчас молчит.
Дели лежала на той же кровати, на которой столько лет провел парализованный Брентон, после своего прыжка под пароходное колесо оказавшийся беспомощным младенцем на долгие-долгие годы. Для него в капитанской каюте было прорублено большое окно, почти во всю стену, чтобы он смотрел на реку, лежа долгими днями без движения. Проклятое колесо «Филадельфии» ударило его по голове, видимо, произошло сильное кровоизлияние в мозг, и теперь после долгих лет борьбы за жизнь Брентон скончался.
Его погубила она — «Филадельфия», пароход, их пароход — старомодный, колесный, нещадно дымящий своей трубой, пароход «Филадельфия», названный так в честь ее — Дели.
Дели тихонько всхлипнула и закрыла глаза. Она почему-то вдруг почувствовала, что ее жизнь закончилась. И это чувство посетило ее, несмотря на то что у нее четверо, можно сказать, взрослых детей, что ее ждет и, видимо, любит Аластер. Но почему же такое чувство? Или оттого, что настоящей любви к Аластеру она не чувствует — к этому холеному и несколько манерному торговцу шерстью, с его изящными руками и маленькой аккуратной бородкой. К Аластеру тянется ее тело, но душа… сейчас мертва.
Может быть, действительно выйти замуж за Аластера, рисовать вместе с ним картины, жить в его большом красивом доме. Но что на это скажут ее дети: Бренни, Мэг, Гордон и Алекс? Старшему, Гордону, уже почти двадцать три года, а ей самой?
Дели нахмурилась и, усмехнувшись, сдвинула брови и покусала костяшки пальцев — она не помнила, как ни смешно, она никак сейчас не могла вспомнить, сколько ей лет: сорок… четыре? Нет, сорок… Сорок… О нет! Она не хочет помнить эту цифру — она не помнит, не помнит! Зачем? Эта последняя цифра путала ее, и она не будет помнить ее — никогда!
Филадельфия тихо шмыгнула носом и кончиками пальцев провела по глазам, на ресницах застыли маленькие слезинки, она их осторожно смахнула.
Ей сорок с чем-то, и не больше, и это правда! Она поняла, что со смертью Брентона кончилась ее прошлая жизнь — и теперь… И теперь она без малейших угрызений совести может выйти замуж за Аластера. Он ее любит, чего же еще? Взрослые дети, и, к ее ужасу, не успеет она моргнуть глазом, как станет бабушкой. Но она еще не чувствует себя старухой, ее тело просится к Аластеру! А душа, она, кажется, все же мертва. Ее душа — она здесь на старинном колесном пароходе, носящем ее имя, на «Филадельфии». И Дели погибнет тогда, когда погибнет «Филадельфия».
Дели глубоко вздохнула. Слез уже не было. Она перевернулась на спину и, увидев опять на потолке мух, снова стала думать про Адама. Умерев, он словно передал свою любовь к Дели Брентону. Брентон, медленно умирая, передал любовь Аластеру. И вот теперь Дели чувствовала, что любовь к ней — любовь Адама к юной Дельфине, как он ее называл когда-то, — эта эфемерная любовь потеряна Аластером. Хотя с чего это она взяла? Аластер на расстоянии почти тысячи миль от нее, он ждет Дели, зовет ее, но… Но он не любит! Это была лишь страсть, страсть к талантливой художнице, экзотической женщине — капитану парохода, страсть, не любовь!
Ее мысли прервал короткий стук в дверь каюты. «Кто это может быть?» — подумала Дели и решила не отвечать, но стук повторился, теперь стучали более настойчиво.
Дели села на кровати, поправила пышные черные волосы и коротко сказала:
— Да!
Дверь, скрипнув, медленно открылась. Но за дверью Дели никого не увидела.
«Странно, что за шутки?» — подумала она и повторила еще раз, громче:
— Войдите! Входите же!
В дверях появился бесшумно ступающий по ковру темнокожий человек, но не абориген. Он более походил на индуса. Между бровей у посетителя красовалось розовое пятно, видимо, для красоты, а на голове была намотана белая чалма.
Дели от удивления приподняла брови:
— Вам кого?
— Здравствуйте, госпожа, — поклонился индус всем телом, прижав сложенные лодочкой ладони к груди. — Мне сказали, что я здесь могу найти хозяина.
— Да, я хозяйка парохода. А что вам угодно?
— Мне сказали, что вам нужен повар.
«Кто это мог сказать? Или теперь я сама не в состоянии готовить?» — подумала Дели и неопределенно повела плечами.
— А кто вам сказал?
— Один господина, — широко заулыбался индус. Он говорил по-английски почти свободно, с легким приятным акцентом. — Хороший господина…
Так как на палубе возился Бренни, а у себя в каюте был Алекс, то это кто-то из них сказал, что нужен повар. Гордон, наверное, все еще на берегу — рисует берег. Зачем ему эти зарисовки, может быть, хочет стать художником, как она? Во всяком случае, пусть занимается тем, к чему душа лежит, хотя ему бы уже давно пора определиться.
— А вы не могли бы позвать того, кто вам сказал про повара?
— Да, сейчас, госпожа, — снова поклонился индус всем телом, прижав сложенные ладони к груди. Он собирался уже выйти из каюты, как послышалось громыхание башмаков по лестнице. Так громко и уверенно ходил только Бренни, еще с детства во всем подражавший своему отцу.
А этот индус совершенно неслышно вошел, как… Как Ползучая Анни, да, так ее звали, служанку в доме тети Эстер, когда они жили близ Эчуки. Ползучая Анни все время вынюхивала, кто чем занимается, постоянно подсматривала за всеми. Это она рассказала тете Эстер, что в ночь гибели Адама он был с Дели и, видимо, поссорился с ней. Тетя Эстер даже перед смертью не простила Дели. Она до последней минуты считала, что Дели виновата в смерти Адама. Если бы она тогда согласилась быть его до конца…
Ах, да что теперь вспоминать! Ни Адама, ни Брентона уже не возвратить, а надо жить — а значит, кормить семью и зарабатывать своей «Филадельфией» на жизнь.
В тесную капитанскую каюту влетел Бренни и заполнил собой всю каюту.
— Ма, я послал к тебе этого. Он хочет быть поваром, говорит, что неплохо готовит разные восточные блюда! — громко и радостно чуть ли не закричал Бренни.
— Бренни, вам надоела моя стряпня? — спросила Дели без малейшего удивления, словно была уверена, что все домашние только того и ждут, когда же наконец будут есть по-человечески.
— Нет, конечно, но я подумал, что пока эти похороны, пока…
— Ну, это не слишком долгое дело, — прервала сына Дели и даже сама удивилась, как легко говорит о похоронах Брентона. — К тому же Мэг и шкипер с «Прибоя» сделают все, что нужно.
— Да, все сделают, я не сомневаюсь, — хмуро ответил Бренни и собрался уходить, но Дели его задержала:
— Бренни! Ты чем-то недоволен?
— Отчего же? Я всем доволен, — с иронией в голосе ответил Бренни.
— Ты грустишь, что… так все случилось?
— Что делать. Когда-то это все равно должно было случиться, — мрачно ответил Бренни и добавил: — Меня интересует другое: капитаном по-прежнему будешь ты, ма? — Он замолчал.
Дели поняла. Она не была бы матерью, если бы не понимала, о чем думал Бренни. За годы, проведенные вместе с отцом, Бренни абсолютно всему научился, и без всякого опасения можно было доверить ему управление пароходом. Фарватер он знает, да и многочисленные карты, которым по сорок — пятьдесят лет, во всех подробностях расскажут о том, как прихотливо меняла река за годы свое русло — где появились отмели, а где, наоборот, исчезли и образовались глубокие темные воды омутов. Карты Брентон хранил в специальном железном ящике, который запирал на ключ, висевший в капитанской каюте на маленьком гвоздике под картой Австралии, прикрепленной кнопками над рассохшимся древним письменным столом.
Но у Бренни пока нет капитанского удостоверения, ему еще надо сдать экзамены на шкипера: что делать, без этого не обойтись! Бренни, естественно, без труда сдаст экзамены на помощника капитана, а уж потом, когда будет «намотано» определенное количество миль, Бренни формально станет капитаном, получив капитанское свидетельство.
— Бренни, ты же знаешь, что нет на пароходе более надежных рук, чем твои.
Бренни насмешливо скривился, точно так же, как делал отец: чуть оскалив зубы и сощурив один глаз. Как он был похож на Брентона в эту минуту: те же густые волнистые волосы медного оттенка, легкий рыжеватый пушок на подбородке, еще не совсем похожий на щетину настоящего речного волка.
— Ма, зачем ты так говоришь? Ты же знаешь, что лучше тебя никто не управляется с нашей посудиной.
— Возможно, я и неплохо управляюсь, но придется ли мне в дальнейшем… — неопределенно сказала Дели, не глядя на сына.
— Что это значит? Как тебя понимать? — серьезно спросил Бренни.
— Видишь ли, я немножечко…
— Устала?
— Нет, не устала. Я, как бы тебе сказать… — Дели снова замялась, и на ее губах появилась виноватая улыбка, точно перед ней сейчас стоял не сын Бренни, а суровая тетя Эстер, а Дели в очередной раз что-то разбила и теперь вынуждена оправдываться.
— Ты огорчена? Тем, что…
— Нет, пожалуй, я даже и не огорчена, а… Умер твой отец, и как-то стало пусто. — И Дели, не сумев сдержаться, вновь заплакала, закрыв ладонями лицо. Она даже забыла о безмолвно стоявшем в каюте индусе, который внимательно смотрел на плачущего капитана, но, казалось, нимало не удивлялся.
Бренни подскочил к ней и присел на корточки возле кровати:
— Мама, что о тебе подумают люди? Успокойся. Капитан — и плачет, такого еще не бывало, — начал утешать ее Бренни.
— Да, Бренни, пожалуй, ты меня еще не видел в таком состоянии. Извините, — обратилась она к индусу.
Индус снова молча и вежливо поклонился.
— Я немного не в себе после кончины мужа, — вздохнула Дели, смахивая со щек слезы кончиками пальцев.
— Хорошо, госпожа, я приду в другой раз, — едва поклонился индус и быстро попятился спиной к двери.
— Нет. Раз уж вы пришли, то оставайтесь. Видимо, так будет лучше. Получать вы будете столько же, сколько прежний наш повар. Был у нас когда-то повар-китаец. Ты не помнишь, Бренни, он застрелил в конце концов одного из членов команды парохода? Этот китаец, его звали A-Ли, курил мак и очень скверно готовил. Но будем надеяться, что вы не такой.
— Не такой, не такой! — замотал головой индус, прижимая сложенные ладони к груди.
— Был у нас китаец, пусть будет теперь… Как вас зовут?
— Омар, госпожа, — заулыбался индус.
— Пусть у нас будет Омар, а я буду молить Бога, чтобы он нас не отравил, — улыбнулась Дели.
— Зачем «отравил», госпожа! — быстро воскликнул Омар. — Совсем не отравил, очень вкусно я готовил!
— Бренни, ты тогда покажи ему все мое хозяйство.
— Да, мама, покажу. А ты не переживай. Может быть, послать к тебе Мэг?
— Пусть она придет, Бренни, ты прав. Она уже вернулась из города?
Бренни печально и утвердительно кивнул.
— Мы с ней обсудим, во что одеть покойного, — сказала Дели и снова удивилась ноткам равнодушия, проскользнувшим в ее голосе.
Бренни крепко сжал ее руку и, кивнув индусу, чтобы тот следовал за ним, быстро вышел из капитанской каюты.
Дели осталась одна. Опять ее стали одолевать нестерпимо назойливые, отвратительные мысли: она теперь никому не нужна!
Она никому не нужна. Бренни будет за капитана и шкипера. Нет, она, естественно, будет помогать ему, сменять его ночью у рулевого колеса; ему будет помогать Алекс, хоть у него и нет никакого желания дальше жить на реке, но что делать. Он сейчас заканчивает колледж, и, если не поступит учиться на врача, как он хочет, ему волей-неволей придется жить на пароходе, так же как и им всем. А как Алекс поступит, если у Дели сейчас почти нет денег на его обучение? Как он будет жить, где, на какие средства — в большом городе, в Мельбурне или Сиднее?
Дели глубоко вздохнула. Да, к сожалению, она не очень-то нужна своим выросшим детям — нужна ее тезка «Филадельфия» — пароход, который всех их кормит до сих пор, как и кормил все эти долгие годы, пока росли дети.
А может быть, эти грустные мысли у нее не только оттого, что Брентон умер; может быть, эти мысли связаны с изменениями в ее организме, которые должны наступить с возрастом? Или уже наступают?!
Дели рухнула на постель и уткнулась лицом в подушку. «Надо взять себя в руки, — подумала она. — Сейчас придет Мэг, она не должна меня застать в таком состоянии». Дели бессильной ладошкой хлопнула по подушке, которая ей показалась еще теплой после головы Брентона, и резко поднялась. Она поправила старое гобеленовое покрывало на постели с изображением веток жасмина и эвкалипта. Дели одернула юбку, оглядела себя и увидела на своей розовой батистовой кофточке пятна от слез.
Услышала, что по лестнице застучали легкие шаги Мэг — так ходит только она, — Дели, естественно, различала по шагам своих детей, она начала узнавать их шаги, едва те научились ходить; шаги Бренни были тяжелыми и уверенными; Мэг ступала маленькими каблучками по палубе точно так же, как в десять лет, — ее шаги были быстрыми и несколько суетливыми; Алекс ходил в своих мягких брезентовых туфлях мягко и с достоинством, а Гордон — его шаг был почти неслышен, и в походке его чувствовалась какая-то скованность, даже робость.
Дели отвернулась к огромному окну, за которым серебряными рыбками плескались солнечные зайчики на оливковой глади реки. «Сколько воды утекло, нет ей конца — этой реке, — как и нет конца ее жизни», — подумала Дели, и эта последняя мысль ее приободрила: жизнь бесконечна, со смертью ничто не прекращается, жизнь продолжается в детях. Однако прочь грустные мысли, пока еще рано себя хоронить!
И Дели, глядя на безмолвный блеск воды за окном, заулыбалась.
Дверь без стука быстро распахнулась, и на пороге появилась Мэг. Ей шел уже девятнадцатый год. Это была стройная голубоглазая девушка с мягкими черными волосами, стянутыми на затылке серебряной заколкой с маленькими перламутровыми речными раковинами. Нельзя сказать, что она была красавицей, но молодость всегда красива: и вздернутый носик Мэг, и немного крупный рот нисколько ее не портили. Наоборот, ее юное лицо притягивало к себе, а румянец на щеках говорил о естественной свежести юной девушки, прожившей почти всю свою недолгую жизнь на просторах реки. Этот румянец у Мэг был от отца, щеки у Дели от природы были белыми, и лишь в исключительных случаях на них появлялся предательский румянец.
Дели не обернулась, она все стояла, глядя в окно, и ждала, что ей скажет дочь.
Мэг тоже молчала, стоя на пороге каюты. На ней была короткая юбка, какие недавно вошли в моду, пришедшую в Австралию из Европы. Эта юбка не слишком-то вязалась с тем занятием, которым Мэг занималась в городе, — она хлопотала по поводу похорон, и хлопоты эти не были ей в тягость.
Пока Дели ездила к Аластеру Рибурну, пока вспоминала прошлое вместе с мисс Баретт, Мэг несколько месяцев сидела у постели отца, который так ни разу и не узнал ее, приходя в редкие минуты в сознание. Наконец врач уговорил Мэг уехать из больницы, так как ее помощь у постели безмолвного отца совершенно не требовалась. Ни Мэг, ни сиделки, ни врачи больницы не тешили себя какой-либо надеждой на выздоровление Брентона. Все знали, что он должен умереть, вопрос заключался лишь в одном — когда?
Мэг мечтала стать, нет, не врачом, как Алекс, она мечтала стать медицинской сестрой. Поэтому она без труда, даже с радостью сидела долгими ночами возле Брентона в больнице, помогала сестрам обтирать губкой когда-то сильное и мускулистое, а теперь дряблое и худое тело отца, помогала менять грелки у ног, и даже один раз ей доверили самой вставить иглу капельницы в вену, с чем она сразу же справилась, не испытывая ни малейшего страха или отвращения, словно всегда только этим и занималась.
Когда у Мэг появилась эта мысль — стать медсестрой, неизвестно. Но в свои восемнадцать она была твердо уверена, что когда-то она обязательно будет старшей медицинской сестрой в какой-нибудь большой больнице или госпитале в Аделаиде или Сиднее. Может быть, эта мысль появилась тогда, когда она впервые увидела искалеченную руку, без двух пальцев, ее первого возлюбленного — Гарри, вернувшегося после первой мировой войны молчаливым и замкнутым стариком. Тогда, слушая скупые и неторопливые рассказы Гарри о войне, о сестрах милосердия, Мэг втайне стала завидовать тем мужественным и отважным женщинам, которые на передовой перевязывали и даже выносили из-под огня раненых и нисколько не думали о своей жизни, о смертельной опасности, исходящей от свистящих над головой немецких снарядов.
Молчание, повисшее в каюте, становилось тяжелым. Мэг было нелегко первой начать говорить о предстоящих похоронах; она ждала, когда ее спросит Дели, но та все молчала, глядя в окно. Она снова вспомнила про Адама. Точно такого же оливкового цвета была вода тогда, столько лет назад, когда она вместе с Адамом купалась в реке. Адама давно нет, а река все течет…
Мэг смотрела на спину матери, от которой веяло такой печалью и одиночеством, что не решалась заговорить. Она до боли сцепила руки в замок, так что хрустнули пальцы, и опять, уже в который раз, вспомнила о Гарри.
Дели не знала о существовании Гарри, Мэг решила, что никогда никому не расскажет о нем: воспоминания о нем были для Мэг святы. Дели не знала, что ее дочь, как и она сама когда-то, тоже полюбила впервые, когда ей было всего четырнадцать. Мэг полюбила Гарри безоглядно, страстно, со всем подростковым пылом и непосредственностью.
И сейчас Мэг, когда вдруг вспоминала о своем Гарри, начинала волноваться, и в руках появилась мелкая дрожь. Эта безответная любовь была незаживающей раной в ее сердце.
Несколько лет Мэг жила у миссис Мелвилл, куда ее на время определила Дели, чтобы Мэг могла ходить в школу. Миссис Мелвилл души не чаяла в девочке и считала ее чуть ли не родной. Она так скучала по двум своим сыновьям, воевавшим где-то в Европе: по старшему и любимому Джиму и по младшему — Гарри, которого Мэг иногда называла Джимми. Миссис Мелвилл всем сердцем отвечала на добросердечие и привязанность Мэг и тайком вздыхала о том, что у нее так и не родилась девочка. Она бы сейчас не вздрагивала каждый раз, когда по радио передавали новости из Европы. Ежедневно ее мозг сверлила мысль, что в любую секунду, может быть сегодня, ее сыновей могут убить, и эта мысль наполняла ее душу нестерпимой болью.
Но случилось так, как и предчувствовала миссис Мелвилл: почти в самом конце войны был убит ее любимый сын Джим, а Гарри вернулся.
Мэг сразу почувствовала, лишь увидела его, что ей нравятся насмешливые глаза Гарри, в глубине которых была видна затаенная печаль, когда он смотрел на нее, как на совсем маленькую девочку; ей нравился его суровый и мужественный облик — мужчины, прошедшего войну. А через пару дней она поняла, что жизнь без него бессмысленна для нее. Все дни она только и ждала, когда Гарри посмотрит на нее, заговорит с ней. Как ей хотелось, чтобы он пригласил ее в город в вечерний танцевальный салон, где маленький джазовый оркестрик играл новые модные европейские танцы.
Но у Мэг не было никакой надежды. Гарри считал ее, четырнадцатилетнюю уже, всего лишь маленькой девочкой и всем своим поведением подчеркивал это. Он никак не хотел видеть пылкую любовь девушки, а Мэг не хотела расставаться с надеждой, она была уверена, что когда-нибудь он ответит ей взаимностью.
Но случилось иначе.
Как потом Мэг старалась забыть ту фразу, сказанную Гарри, когда они рыбачили на лодке: «Я тебя не люблю и не полюблю никогда!» Он сказал это раздраженно, даже с ненавистью. А она тогда рыдала, и сердце ее разрывалось от отчаяния, от того, что она любит его, и он здесь, рядом, с удочкой в руке, и он может обнять ее и поцеловать; но он сказал то, чего она боялась больше всего.
— Не говори так, Гарри, не говори! — воскликнула тогда Мэг.
— Я ничего не могу поделать, Мэг. Внутри я как старик… — лишь ответил Гарри, отвернувшись от нее.
Но она продолжала любить его, любить после этих слов, любить и потом, когда он уехал с фермы. И никогда она никому не расскажет о Гарри. Чувство к нему превратилось в душе Мэг в потаенный, тщательно скрываемый огонек, которым она согревалась, лишь вспоминала, что она до сих пор любит его.
Без Гарри, который уехал в город, дом миссис Мелвилл сразу стал чужим для Мэг, и она с радостью вернулась на пароход к Дели, братьям, больному отцу.
Мэг старалась узнать, куда уехал Гарри, но след его затерялся. Она смогла только узнать, что Гарри взял билет на пароход, отправлявшийся из Порт-Аделаиды. Но куда уходил пароход, куда направился этот взрослый и молчаливый фронтовик — никто не мог сказать. Не знала этого и миссис Мелвилл…
Мэг стала покупать газеты и читать статьи и воспоминания очевидцев о войне; она поначалу надеялась, что в какой-нибудь газете прочтет воспоминания Гарри или хотя бы упоминание о нем, но тщетно. Мэг перестала покупать газеты и выискивать страшные очерки о чудовищном варварстве немцев и героизме английских и американских солдат. Но надежду, что когда-нибудь они все равно с Гарри встретятся, она не потеряла…
— Спасибо, что ты пришла, Мэг, — тихо сказала Дели, все так же стоя спиной к дочери и глядя в окно.
— Мне все понравилось, — начала Мэг, кашлянув. — С мистером Чапменом мы выбрали место, оно тебе понравится, понравилось бы и ему… На краю кладбища, возле трех молодых эвкалиптов. Правда, запросили дорого, сорок фунтов за могилу, — быстро заговорила Мэг, словно боясь, что Дели может ее прервать и попросить не рассказывать о столь грустных вещах.
— Да, это ужасно дорого, — сказала Дели, повернувшись к дочери. Ее всю передернуло внутри. Она тут же вспомнила три детских могилы в Эчуке, неподалеку от их большого дома, куда она с тетей Эстер, дядей Чарльзом и Адамом переехала после Кьяндры. Дяде Чарльзу наконец повезло, и он нашел нечто похожее на золотую жилу, которую тут же продал.
Три детских могилы… Три молодых красных эвкалипта: один эвкалипт — это Адам, второй — Брентон, третье деревце — ее последний умерший ребенок: девочка, родившаяся умственно неполноценной.
И в смерти этого младенца — да, она виновата. Виновата уже хотя бы тем, что желала этой смерти. Виновата, несмотря на то что доктор говорил, что младенцы с таким пороком практически не доживают до пятилетнего возраста. Виновата…
А четвертого деревца нет. Хотя есть в ее жизни четвертая потеря — ее первенец, мальчик, которого она даже не видела. Он родился мертвым, он даже не жил. Значит, не было и смерти как таковой, если он совсем не жил вне тела Дели.
«А четвертого деревца нет. Значит, я не виновата в смерти первенца, не виновата, несмотря на то что мало о нем, неродившемся, думала, все больше о Брентоне — что делать, я была тогда слишком молода! — но, значит, не виновата», — подумала Дели и сама себе удивилась: почему она связала эти три деревца на кладбище в Марри-Бридж с ушедшими из жизни ее близкими, родными, любимыми? Их гораздо больше, чем эти символические три эвкалипта на краю кладбища. А тетя Эстер, в страшных мучениях скончавшаяся от рака, а дядя Чарльз! А Чарли Макбин!.. А… А…
«Ах, что за наваждение!» — подумала Дели и слегка мотнула головой, словно молодой бычок, у которого чешутся пробивающиеся рожки и он мотает головой. Она хотела отогнать назойливые мысли, собраться и выслушать наконец Мэг.
— Я думаю, там ему будет хорошо, — наконец сказала Дели рассеянно.
Она подошла к Мэг и, положив ей руки на плечи, заглянула дочери в глаза:
— Милая моя, тебе очень было это… неприятно?
— Что ты, мама, я давно свыклась с этой мыслью… К тому же быть сестрой милосердия и провожать в последний путь — это почти одно и то же, — улыбнулась Мэг.
— Ты видела его?
— Нет. Он в леднике. Но думаю, что все в порядке, погода стоит не слишком жаркая.
«Он», теперь они называют Брентона «он», — подумала Дели и сказала:
— Даже и костюма нет у него приличного. — Дели легко погладила Мэг по плечам.
— Может быть, купить что-нибудь? Нехорошо хоронить в рабочих брюках…
— Да, видимо, придется. Хотя вот это Брентону действительно не понравилось бы.
— Ничего, если не здесь, пусть хоть там выглядит джентльменом, — сказала Мэг и смутилась, поняв, что сказала что-то несуразное. «Там», «там» — это где? Среди могильных червей? Бр-р-р!
Ее вздернутый носик дернулся, но не от чувства брезгливости, от чувства неловкости: что может подумать о ней Дели?
Но Дели ничего не подумала, лишь рассеянно повторила:
— Да-да, придется купить. Купи ты, пожалуйста. А денег совсем не остается. Нужно продавать баржу — иного выхода нет.
Дели замолчала. Наконец-то житейские дела вырвали ее из цепких лап воспоминаний.
— Значит, сорок фунтов стоит могила… Скажи, а могила Чарли Макбина далеко от этих трех эвкалиптов? — спросила Дели.
Мэг на секунду задумалась и вспомнила: ну конечно, Чарли! Как она могла забыть?! Чарли, их механик, которого она знала с раннего детства, крепко пьющий, когда у него не было работы, и с похмелья по утрам жевавший только лук с хлебом, чтобы протрезветь.
Скоро будет год, как на пароходе по утрам не разносится запах лука, смешанный с перегаром.
Чарльз Макбин умер почти сразу после того, как у Брентона случился последний удар. Видимо, Чарли понял, что ждать больше нечего и его старый друг и капитан, Брентон, уже не выкарабкается, и решил смотаться с этого света.
— Я сейчас не могу сориентироваться, где могила Чарли. Но кажется, что недалеко, — сказала Мэг.
— Хотя это не важно, — снова рассеянно сказала Дели и, отойдя от Мэг, слегка поправила волосы.
— Мама, ты плохо себя чувствуешь? У тебя бледное лицо.
— Нет, я хорошо себя чувствую. — Дели быстро подошла к письменному столу и взяла маленькое круглое зеркальце. Она взглянула на свое отражение: да, она действительно была бледнее, чем обычно. Но эта бледность, как ни странно, ей шла. Эта бледность только оттеняла ярко-синие глаза, ставшие еще более яркими после слез; оттеняла порозовевшие веки. Теперь Дели походила на одну из чопорных тетушек Аластера — родовитых аристократок, щеки которых почти не знали румянца.
Мэг внимательно следила за матерью, она чувствовала, что в душе Дели происходит что-то важное, что-то сейчас на ее глазах менялось в матери, но что — она не понимала.
— Мне стало немного грустно… от всего этого, — сказала Дели беспечно, ее голос прозвучал как-то жизнерадостно, что не слишком-то вязалось с обсуждением похоронных дел. — Как я тебе благодарна, что ты взяла на себя эти хлопоты!
— Мама, не надо благодарностей. Не надо!.. — почти капризно воскликнула Мэг. — Я чувствую, что именно я должна заниматься этим!
— Ну а я тогда займусь продажей баржи. Нужно дать объявление в газетах или самой поспрошать у капитанов. Хотя здесь почти нет пароходов… Да и кому она нужна, наша старая развалина? Строительство шлюзов заканчивается. Не знаю, удастся ли вообще ее продать? Если и продадим, думаю, цена будет смехотворная — лишь бы хватило заплатить за содержание Брентона в больнице да за похороны — и все. И больше денег не останется!
— Может быть, стоит снова переоборудовать наш пароход в плавучий магазинчик? — спросила Мэг.
— Да, я подумаю. Мы подумаем, — поправилась Дели, под «мы» подразумевая Бренни. — Та права, Мэг. — Дели вздохнула, и у нее почти непроизвольно вырвалось признание: — Ах, как мне тяжело, Мэг, ты бы знала! Давно так не было!
Дели смотрела на Мэг широко раскрытыми глазами и будто ожидала чего-то. Мэг на секунду замешкалась, почувствовав, что нужно что-то сделать для матери, она бросилась и крепко обняла ее, гладя ладонями по спине.
— Мама, мы с тобой! Мы тебя любим. Все твои дети с тобой, все хорошо… — шептала Мэг.
— Какие вы дети? — с усмешкой спросила Дели. — Вы уже взрослые мои… дети. Нет, вы не дети, а сплошная обуза мне, — сказала Дели так легко и весело, словно каждый день говорила подобное.
Руки Мэг ослабли, она отстранилась от матери, изумленно глядя на Дели: не ослышалась ли она?
— Обуза? — переспросила Мэг.
— Ну конечно! — ласково улыбнулась Дели. — Тебе надо учиться, милая моя Мэг, а где взять деньги? Алекс хочет быть врачом. Поступит ли он в медицинский колледж — я не знаю. Что мне теперь делать с вами — я не представляю! Я просто растерялась… Как дальше жить, я не знаю, но знаю одно, что пароход продавать я не буду.
— Ах, мама, я подумала, что ты сердишься на нас за что-то, — облегченно вздохнула Мэг.
— Сержусь? — удивилась Дели. — Да Бог с тобой, Мэг! — Дели погладила ее по шелковистым волосам, которые с годами становились все более волнистыми. В детстве у Мэг были совершенно прямые черные волосы, такие мягкие, словно шелк, как волосы на головке детской фарфоровой куклы.
— Все как-нибудь устроится, мама.
— Да, вот на это «как-нибудь» я больше всего и надеюсь, — улыбнулась Дели. — Кстати, я только что взяла на работу повара-индуса, а чем ему платить — я даже и не подумала.
— Это пустяки! Заплатим через месяц, через два. А мы уже сегодня попробуем его стряпню?
— Надеюсь, что к вечеру обед будет готов. Бренни как раз сейчас показывает мою кухню. Мою бывшую кухню, — поправила сама себя Дели. — Может быть, это и к лучшему, что мать уже никому не нужна, — сказала Дели в потолок, словно разговаривала сама с собой. Она поискала на потолке мух, но не нашла.
— Ма, не думай так плохо о нас, обо мне! Мы же тебя так любим! — воскликнула Мэг.
— И я вас люблю, — тихо сказала Дели. — Но, к сожалению… Или к счастью, вам уже самим надо устраивать свою жизнь. Да и мне пора… — Дели замолчала. Что она хотела сказать: пора выходить замуж? Пора на покой? Пора остепениться, перестать жить на пароходе и переехать в тот их маленький домик, что она купила для того, чтобы Мэг могла продолжать учиться в школе? В этом доме Мэг застала ее с Аластером в объятиях, когда она сидела с ним в одном кресле. Нет, этот домик Дели тоже ни за что не хотела продавать! — Видимо, мне пора переехать в наш домик и там доживать свою старость.
— Мама! Ты такая молодая! Ты моложе всех нас, вместе взятых! — искренне воскликнула Мэг. — Ты посмотри на себя, ма!
— О, Мэг, я только что смотрелась в зеркальце! И нахожу, что ты права! — выпалила Дели и громко рассмеялась.
Мэг лишь улыбнулась и покачала головой. Да, с матерью что-то происходит. Но, впрочем, ее можно понять. Видимо, так на нее подействовала давно ожидаемая смерть Брентона.
Мэг быстро поцеловала Дели в щеку и выбежала из каюты, почувствовав, что матери сейчас лучше побыть одной.
Дели снова взяла маленькое зеркальце и уже более внимательно стала вглядываться в свое отражение: да, бледные щеки, чуть красноватые веки, нос покрылся от загара мельчайшими розовыми прожилками, которые, впрочем, издали совершенно не видны. Но вот прядь серебристых волос, маленькая прядь седины, ей совершенно не понравилась. Давно, несколько лет назад, Брентон обнаружил у нее несколько седых волос и вырвал их, чтобы показать Дели, и с тех пор прядь седины увеличилась. И со временем, может быть лет через пять, через десять, она превратится в седую старуху!
Нет, сейчас в это никак не верилось. Это просто невозможно!
Дели вспомнила Аластера. Он никогда не обращал внимания на эту седую прядь, по крайней мере, не говорил. Как она сейчас благодарна ему за это молчание… И что, в самом деле, Аластер увидел в ней, отчего так загорелись его чувства? Может быть, она покорила его уже тогда, когда стояла за штурвалом, а Аластер из своей мастерской рассматривал ее в подзорную трубу, видел, как она не по-женски одета, видел страх на ее лице?
Дели впервые вела судно по озеру, везя Аластеру тюки шерсти. Дул сильный боковой ветер, одно колесо «Филадельфии» постоянно выныривало из воды и молотило по воздуху. Дели тогда совсем не была уверена, что они благополучно подплывут к пристани, а не затонут тут же у берега, налетев на подводные камни. Наверняка на ее лице был написан страх, и страх женщины-капитана, может быть, и возбудил воображение Аластера?
Или Аластера привлекла та Дельфина Гордон, под чьим именем висят картины в Национальной галерее в Мельбурне? Как он тогда воскликнул: «Дельфина?! «Рыбачка»? Ну конечно, я прекрасно помню эту картину, одну из моих любимых!» Как он смешно ее называл: «дорогая леди»…
Филадельфия вздохнула и прошептала: «Вы разбудили во мне огромную жажду жизни; словно я спал годы и теперь пробудился от долгого сна…»
Она помнила наизусть эту строчку из письма Аластера, как не забыла и то, что он писал дальше.
«Я не прошу ничего, кроме разрешения сложить свою жизнь к вашим ногам и умереть, как умирает волна, разбиваясь о берег и уходя в песок, чтобы хоть немного выровнять путь под вашими ногами».
«Все-таки как вычурно он написал, — подумала Дели. — «Сложить свою жизнь к вашим ногам и умереть…»
Как она раньше не понимала, что в этом письме скрывается какая-то фальшь — оно слишком красиво, неестественно красиво! Она вспомнила его горящие страстью глаза. Да, это страсть. Ах, если бы Брентон скончался год назад, возможно, она была бы уже замужем за Аластером и это бы не было предательством. Но сейчас — что ей мешает? Поехать к нему? Бросить все: похороны, детей, нет… Она не нужна своим детям, но бросить их не может — как странно все получается. Долг… Какое холодное слово. Но его холод приносит какое-то утешение… Она должна выполнять свой материнский долг. Что бы сказала ее мать — бабушка ее детей? Да! Она бы одобрила решение Дели — не бросаться к Аластеру в пылу безумной страсти. Все-таки странно, что такая практичная женщина, уже не первой молодости — а живет в ней до сих пор страсть. Нет, не любовь к Аластеру — такая же страсть, как и у него к ней.
Дели почувствовала, что у нее начинает кружиться голова от всех этих мыслей. Она сбросила свои старенькие парусиновые туфли и осторожно прилегла на кровать.
Дели сидела на берегу большой реки, такой широкой, что противоположного берега совершенно не было видно. Легкий туман стелился над водой. Был серый предрассветный час. Или это был час после заката? — она не могла понять, потому что не видно было горизонта, скрывавшегося в тумане.
В воздухе, напоенном туманом, висело безмолвие. Лишь едва слышно у ног плескалась вода о камень, на котором сидела Дели. Она смотрела на холодную серую воду.
«Нет, это не похоже на Муррей, — подумала Дели. — Вода в Муррее не бывает такого серого цвета, словно жидкий свинец. Странно, что это за река? Ах это Темза?! Но почему тогда не видно знакомых по детству очертаний Лондона? Город скрыт в тумане», — поняла она.
Вдруг за ее спиной раздалась тихая приятная музыка, походившая на позвякивание уздечки. Но Дели не обернулась назад, и музыка исчезла. Она все продолжала смотреть на воду и больше уже ни о чем не думала.
Через какое-то время она заметила, что туман стал гуще и плотнее. Она обратила внимание, что туман сгущался прямо перед ней, всего в нескольких метрах от нее. Туман все сгущался, превращаясь в облако. И из этого облака стала вырисовываться фигура, медленно плывущая над водой к Дели. Это была женщина. Женщина, состоявшая из бледно-серого облака, прижимала руки к груди, но лица ее еще не было видно. На ней было длинное, похожее на шелковое платье с высоким стоячим воротником и кружевами на манжетах, похоже, женщина была довольно молодая, во всяком случае, моложе Дели.
«Ах, опять эти фантазии!» — с раздражением подумала Дели. Нет, все-таки она художник и, видимо, никогда не отвыкнет грезить наяву.
От фигуры начало исходить тепло, похожее на улыбку… Похожее на улыбку… матери. И Дели увидела наконец — да! Это родные черты, которые уже стали стираться в ее памяти! Эти черты все яснее и ярче образовывались из тумана: вот брови, вот живые и насмешливые глаза. Глаза «бедной Лотти», как сказала бы о матери Дели тетя Эстер!
— Мама! — воскликнула Дели. — Ты здесь?
— Конечно, милая моя девочка, — ответила женщина из бледно-серого тумана, висящего над неподвижной водой. И голос ее был таким до боли знакомым, родным, что у Дели не было никакого сомнения, что это ее мать.
— Мама! Боже мой, как я рада! — вскочила Дели и, протянув к матери руки, хотела уже было спрыгнуть с камня в воду, но что-то ее остановило. Ей показалось, что вода у берега может быть холодной и, возможно, здесь, у камня, на котором она сидела, очень глубоко и она может утонуть в своей узкой юбке в этой холодной, непрозрачной, серой воде.
Дели осталась стоять на камне, протягивая вперед руки. А ее мать, Шарлотта, все так же спокойно прижимала руки к груди, но не протянула навстречу дочери.
— Мама, как ты здесь? Ведь ты же умерла… — удивилась Дели.
— Ну и что, милая моя девочка, — мягко улыбнулась женщина.
— О, я уже не девочка… — Дели рассмеялась. — Неужели ты не видишь, я уже старуха почти. Столько лет прошло. У меня седая прядь… У меня уже четверо детей…
— Как же четверо? По-моему, шестеро… — слегка удивилась женщина из живого тумана.
— Ах, мама, значит, ты все знаешь, — смутилась Дели и опустила руки. Она молчала, ожидая горьких слов от матери.
— Да. Двое у меня, а четверо с тобой, — совершенно спокойно и без всякого осуждения сказала она.
— Как я рада тебя видеть! Хоть ты и призрак…
— Совсем не призрак, милая моя девочка, — прервала ее мать.
Дели хотела возразить: почему же ты тогда появилась из тумана? — но что-то ее остановило.
— Милая моя девочка, зачем ты о нем думаешь? — с легкой укоризной спросила, чуть приблизившись, женщина из тумана.
— О ком? — не поняла Дели.
— Об этом человеке с бородкой.
— Об Аластере? Как не думать, я…
— Да-да, ты хотела за него выйти замуж, но этого не будет.
— Почему?
— Потому что он женат.
— Ах нет, мама, ты что-то путаешь. Его бывшая жена сбежала от него, ушла!
— Нет. Он женат на другой.
Дели помолчала. Ей явно не верилось в то, что говорил призрак ее матери. Аластер сейчас женат на другой, а хочет встречаться с ней? Такого не может быть.
— Зачем ты пришла, мама?
— Повидаться с тобой, — тихо ответила она. — Посмотреть на тебя. Тебе скоро можно будет забирать волосы вверх, как взрослой женщине.
Дели обомлела:
— Как взрослой женщине? Да, но я это делаю уже много-много лет! A-а… Какой ты меня видишь, скажи?!
— Ты моя маленькая, милая Дели, и я вижу, что ты счастлива, — с мягкой и ласковой улыбкой сказал призрак.
У Дели что-то вспыхнуло в груди, что-то очень горячее, словно кто-то вылил раскаленный металл на сердце. И горячие слезы сами собой брызнули из глаз.
— Я несчастлива, мама, ты ошибаешься… Брентон умер! Как ты можешь ошибаться, неужели ты не видишь, что я очень несчастна?! — сквозь слезы закричала Дели. Но мать словно не слышала ее.
— Я вижу, что ты очень счастлива наконец-то. Но это будет не слишком долго… — спокойно и серьезно ответила мать.
Дели поспешно вытерла слезы и почувствовала, что вместо раскаленного металла у нее в груди появилась радость — огромная радость, необъяснимая, всепоглощающая. Она ничего не понимала.
— А почему ты говоришь, «можно забирать волосы вверх»?
— Да, так принято. И будешь носить длинные платья… Как взрослая.
— Ты не ответила! Какой ты меня видишь?! — вскричала Дели, уже начиная понимать.
— Все такой же, как моя милая, веселая Дели. Как я рада тебя видеть, — улыбнулась мать и чуть пошевелила руками, передвинув их ближе к горлу. — Ты выглядишь как в тот вечер перед кораблекрушением. Только ты выросла, я знаю… Но осталась прежней для меня…
— Ах вот оно что, — протянула Дели, не зная, как ей теперь себя вести, как говорить: как тринадцатилетней или как сорокалетней. Но в это секундное замешательство она почувствовала, что с призраком что-то происходит.
Она поняла, что ее мать пока незаметно для глаза, но уже начала растворяться.
— Мама! Подожди! Не уходи, — вскричала Дели. — Зачем ты здесь?!
— Как «зачем»? Я пришла приободрить тебя и сказать, что все будет прекрасно. Ты счастлива, и это для меня главное. И незачем плакать…
Платье из тумана колыхалось и распадалось клочками тумана, над водой висело одно лицо, живое и ласковое, от которого исходило тепло и любовь.
— Подожди! Не уходи! Я хочу тебя поцеловать! — закричала Дели.
— Нет, это невозможно. Счастливо оставаться… Я буду ждать тебя, я буду… — Она не договорила. Туман заколыхался и стал почти таким же гладким длинным облаком, как и до появления матери. Лишь таявшие клочки говорили, что только что здесь что-то происходило.
— Мама! — еще громче вскричала Дели и уже решилась спрыгнуть с камня. Она хотела подбежать по воде или доплыть до того места, где только что была мать, уже опустила в воду одну ногу…
И проснулась.
Холодный пол обжег ее босую ступню. Она чуть не упала с кровати, собираясь бежать к матери в своем сне.
Ах, так это все-таки был сон. Как она задремала, даже и не заметила. Но такой странный, такой живой и реальный сон! Неужели действительно мама приходила к ней, чтобы утешить?
Дели села на постели и обхватила голову руками. «Нет, почему же тогда она выглядит тринадцатилетней девочкой, и «ей скоро можно будет забирать волосы вверх, как делают взрослые женщины»? Разве сейчас забирают волосы вверх в пучок? Такая мода была… — Мысли Дели прервались. Она никак не могла вспомнить, в какие же годы была такая мода. — Боже мой, это же было еще в прошлом веке! Ах как давно это было! Она говорила, что я буду счастлива… Ну посмотрим… Пусть это был всего лишь сон, но такой теплый, такой радостный; да, я должна быть счастлива! И я, и мои дети! Обязательно…»
Не осталось ни одного портрета, ни одной фотографии ее матери и отца, все погибло при кораблекрушении. Но так же, как сейчас, она узнала в этом видении черты матери, узнала безошибочно, словно видела мать только вчера; также она помнила и лицо отца, которое видела в видении или опять во сне, как сейчас? Это было в пятнадцать, в шестнадцать лет? Тогда была тоже река, но, кажется, Муррей. И по реке плыла баржа. Она подошла к барже и перебралась по узкой дощечке на палубу. Была абсолютно темная, тихая ночь. И кто-то в этой темноте шел ей навстречу. Она даже не смотрела, кто это, она сразу почувствовала, что это отец. Она прижалась к нему и бормотала:
«Я знала. Я знала, что ты ведь не умер…»
Посмотрев на лицо отца, она запомнила его на всю жизнь. Лицо светилось изнутри каким-то слабым, тихим светом. И все…
После этого в глубине баржи возник неясный свет, который становился все ярче и ярче, пока не стал нестерпим. Там были движущиеся фигуры, в этом ослепительном, ярком свете. А рубка на барже напоминала усыпальницу в саду, и усыпальница была заполнена ангелами, излучавшими свет. Эта усыпальница казалась нереальной, но лицо отца — да-да, она его очень хорошо запомнила — такое же как в жизни, только чуть светящееся в темноте.
И сейчас она до мельчайших подробностей помнила то лицо отца из видения (или сна?), оно стояло перед ней как живое.
А после этой встречи с отцом, совсем скоро, кажется, не прошло и года, скончался Адам.
«Боже мой, неужели опять кто-то умрет? Аластер?! Нет! — Дели замотала головой и с силой сжала виски. — Только не это! Мама сказала, что я буду счастлива. Если сказала — пусть так и будет», — решила она, словно сама распоряжалась судьбами: Аластера, детей, своей судьбой.
Дели глубоко вздохнула, словно хотела набрать воздуха перед глубоким прыжком. Она поднялась с кровати и невольно обратила внимание на свои руки — немного крупные, но совсем не старческие, кожа была несколько загрубевшей и загорелой, но не казалась старой. Под ногами она почувствовала приятную прохладу пола, прошлась по вытертому ковру и надела свои старенькие туфли, затем посмотрела на маленькие круглые часы с фарфоровыми гномами, держащими молоточки. Часы остановились.
Как долго она спала, не могла определить. Дели посмотрела на речную воду за окном, прорубленным для Брентона вместо иллюминатора; солнечных зайчиков уже не было, по воде стелилась густая тень от «Филадельфии». Значит, уже давно начался закат.
Надо выйти из каюты и более не оставаться одной: что-то уж слишком разыгралось воображение.
Дели почувствовала внезапный голод и сразу же вспомнила про нового повара Омара. Видимо, обед уже готов. Она решила подняться посмотреть, как там на кухне управляется Омар.
Гордон брел по мутной прибрежной воде, утопая по щиколотку в темном иле. За спиной у него болталась холщовая сумка, в которой лежали тетради и альбомы для зарисовок и акварелей, цветные мелки и угли для рисования.
Под ногами быстро мелькали жуки-плавунцы, где-то в кустах бузины кричала сойка, солнце нещадно припекало голову.
Гордон подошел к своему любимому месту: на берегу лежало вывороченное с корнями наводнением дерево. Он смахнул сумкой ползавших по стволу муравьев и сел, достал блокнот и уголь. Гордон стал в который уже раз зарисовывать извилистый берег реки.
Нет, он не думал стать художником. Он не знал, кем он будет. Он вообще не хотел никем становиться, несмотря на то что ему уже шел двадцать четвертый год.
Складом характера Гордон был похож на мать, хотя, как и остальные дети, он в детстве боготворил Брентона — сильного еще и веселого своего отца. Гордон был старшим из детей и самым любимым сыном Дели. Он это чувствовал, хотя Дели и старалась не уделять ему особого внимания. Душой Гордон был в мать: такая же поэтичная и тонкая натура, остро чувствующая красоту и ласку.
Подростком Гордон не бегал по лесам и не собирал насекомых и ящериц для коллекции, как Алекс. Когда была возможность, в недолгие дни стоянки «Филадельфии» он бродил по прибрежным эвкалиптовым лесам и наслаждался чистотой и прозрачностью красок светлого леса без тени, с упоением вдыхал свежий и бодрящий воздух эвкалиптовых рощ.
Гордон сам не знал, зачем он делает эти зарисовки. Просто ему хотелось запечатлеть навсегда эту извилистую полосу желтовато-зеленоватой воды, две склонившиеся над водой ивы вдалеке; он хотел попытаться передать блеск воды, чтобы в черно-белом рисунке чувствовалось, как искрится под солнцем река, и иногда ему это удавалось.
Он увлекся и не заметил, как довольно быстро стало темнеть. Гордон бросил в воду остаток уголька и перелистал страницы альбома, в котором почти не осталось чистых листов, все были в набросках. Он встал и потянулся. И тут до него дошло, что кто-то зовет его с «Филадельфии», белевшей вдалеке, судя по голосу, его звала Мэг:
— Го-ордон! Гордон, где ты?!
Он быстро побросал в сумку угольки и альбомы и, отметив для себя, как красиво ложится полоска красноватого заката на белую трубу «Филадельфии» — надо бы это нарисовать акварелью, но уже не сегодня, — побежал, разбрызгивая прибрежный ил во все стороны; видимо, его звали обедать.
Едва Дели поднялась на палубу, как почувствовала необычный, но приятный запах пищи, который разносился над рекой. Большой стол стоял на палубе под электрическим фонарем, около которого уже начинали собираться мошки и ночные бабочки. Фонарь висел на длинном шесте, прикрепленном к борту парохода.
Дели заметила, что стол был весьма красиво сервирован лучшей посудой, какая у них только была. От сервиза, которым они пользовались, уже почти ничего не осталось, многие тарелки и соусницы Дели побила за прошедшие годы. Посередине стояла большая, накрытая крышкой супница, из которой и вырывался запах мяса, приправленного чем-то пряным и острым.
— Гордо-он! — еще раз крикнула Мэг. — Мы тебя ждем!
Появился Омар, несущий на одной руке большое блюдо, закрытое металлической крышкой. В сумраке вечера его лицо казалось совершенно черным, лишь большие глаза сверкали молочной белизной да крупные зубы. Он был одет в длинную, до колен, рубаху восточного типа, а на ногах нечто похожее на белые шальвары. Он поставил блюдо на стол и слегка поклонился Дели, словно ждал приказаний.
Дели ничего не сказала, она не стала выговаривать ему за то, что не приказывала доставать лучшие тарелки и серебряные вилки. Она понимала, что Омар хотел угодить сервировкой, и не желала походить на брюзжащую старую экономку.
— Омар, такой запах, что он, наверное, чувствуется по оба берега реки. Что вы придумали такое? — спросила Дели, стараясь говорить с поваром как можно ласковее и доброжелательней.
— О, это мой секрет, — ответил Омар, обнажив белые зубы в полуулыбке.
— Секрет? Сейчас попробуем ваш секрет. Мэг, Гордон еще не вернулся?
— Вон он, уже бежит, — ответила Мэг, указав на бегущую по берегу фигуру Гордона.
— Алекс сидит за своими учебниками?
— Наверное. Или потрошит бабочек или лягушек, — с легким пренебрежением ответила Мэг.
Да, уже давно пора перестраивать «Филадельфию», расширять, если так можно выразиться. Кают всем не хватает… Теперь еще Омар появился. Ну он, допустим, будет жить где и все предыдущие жили, где A-Ли ютился — в маленькой кладовой комнате возле кухни. Даже если Алекс и Мэг с началом учебного года будут жить в городе, а не на пароходе — конечно, если Алекс хорошо сдаст экзамены и ему определят государственную стипендию, — все равно на каникулы они наверняка будут собираться на «Филадельфии» все вместе, и каждому нужна будет отдельная каюта. Совсем взрослые дети, скоро, естественно, появятся жены, Мэг выйдет замуж. И когда Дели будет лет семьдесят — восемьдесят, они всей огромной семьей будут собираться на их вечном пароходе и праздновать день рождения Дели.
Нет. Никаких восьмидесяти! Это немыслимо — восемьдесят. Если она не умрет в семьдесят, то… Дели вспомнила, что, когда была молода, она с ужасом думала, что если не умрет в семьдесят, то покончит с собой. Но сейчас эта мысль показалась ей страшно глупой. Ей нет пятидесяти, она сейчас себя чувствует достаточно молодой, почему же в семьдесят себя не чувствовать так же? Но это, конечно, снова на нее напали фантазии. Как она будет себя чувствовать в преклонных годах, она не могла сейчас знать наверняка.
Дели подошла к столу и, отодвинув плетенный из ивовых прутьев стул, присела в ожидании, когда все соберутся. Как давно они все вместе не собирались за обедом. Механик Чарли ел у себя, Брентона кормили в постели, лишь потом, когда он стал выезжать на палубу в самодельном кресле, изготовленном Чарли, он изредка подъезжал к кухне и что-нибудь, например, листья салата, хватал левой рукой, которая работала лучше правой, и засовывал себе в рот. А вместе они так редко собирались…
Может быть, в этом была виновата она, Дели. Ведь она никогда не хотела иметь много вещей, особенно красивых. Никогда у нее не было мечты о доме — большом и изящном, как у Аластера, — забитом всяческими дорогими картинами и безделушками, типа фарфоровых статуэток и настенных расписных блюд. Их дом — это пароход, а очагом, видимо, заведовала не она, а механик Чарли. Машинное отделение «Филадельфии» — вот настоящий очаг их семьи.
Оставляя мокрые следы на палубе, пробежал босой Гордон, на ходу приглаживая густые волосы. Мэг появилась, она позвала Алекса, который шел за ней, перелистывая толстую книжку и что-то бормоча себе под нос. «Зубрит класс земноводных или пресмыкающихся», — подумала Дели.
— О, как пахнет! — воскликнул Гордон. — Что это ты придумала?
— Это не я, наш новый кок.
— Новый кок? О-ля-ля! — Гордон присвистнул.
— Настоящий кок, как на большом океанском лайнере. Он такой необычный, вот увидишь, тебе наверняка захочется его нарисовать. Очень живописен… — ответила Дели, отодвигая стул от стола и приглашая Гордона сесть с ней рядом.
Гордон плюхнулся на стул и сразу же заколотил вилкой по тарелке, словно посетитель дешевого кафе:
— Я умираю от голода. Такой аппетитный запах, похоже на кролика, чует мой нос.
— Скорее всего кролик, — пожала Дели плечами.
Мэг села по другую сторону от Дели, и Бренни сел за стол, и все замолчали в ожидании. Омара все не было.
— Омар! — наконец позвал Бренни.
Тут же выскочил Омар, неся бутылку красного вина и маленький кувшинчик восточной работы.
— Присаживайтесь, Омар, — кивнула Дели на пустой стул. Но Омар, казалось, не слышал.
— Можно накладывать? — спросил он.
— Конечно! Я с утра ничего не ел, — нетерпеливо сказал Бренни.
Омар открыл крышки на супнице и блюде, и вновь всех еще с большей силой обдал запах острой приправы.
— Все-таки вы приготовили кролика? — спросила Дели.
— Да, госпожа, мясо кролика по моему рецепту, под соусом «чили», — вежливо сказал Омар, раскладывая по тарелкам мясо. — Может показаться немного необычным вкус, но госпоже понравится. Все приправы я привез с собой. А вот этим можно поливать мясо, — показал Омар на кувшинчик.
Дели взяла кувшин и вылила из него на мясо красную жидкость, похожую на кетчуп, но гораздо темнее. Дели едва сумела проглотить маленький кусочек, во рту все горело, соус был очень острым. Дели замахала перед ртом ладонью, быстро дыша. Бренни налил вина, и Дели залпом выпила полбокала.
— Омар! Это жжет хуже виски! — отдышавшись, сказала она.
— Я говорил, госпожа, что может показаться необычным. Нужно пробовать очень осторожно. Это перец «чили», его у нас каждый день едят и всем нравится.
— Если без соуса, то вполне съедобно, осторожней с ним, — сказала Дели, показав на кувшин.
— Интересно. Я виски еще не пробовала, — сказала Мэг и чуть капнула из кувшинчика на мясо.
— Ну, какие твои годы. Это как бренди, только противнее, — ответила Дели. — Что же вы стоите, Омар? У нас все просто. Садитесь с нами.
— Нет, госпожа, я уже поел, — ответил Омар. Он так и простоял за спинами, словно безмолвное изваяние, поблескивая в полутьме белками глаз.
Под фонарем во множестве кружились ночные бабочки. Одна из них, кувыркаясь, упала Дели прямо в бокал с вином.
— О, это, наверное, гость, — сказала она.
— Какие гости в такое позднее время? — удивилась Мэг.
Дели лишь пожала плечами. Она подумала, что становится как тетя Эстер, начинает верить в приметы. Скоро уже и зеленое перестанет надевать, а в пятницу не будет выходить из каюты.
— Гордон, ты расскажешь что-нибудь интересное? Чем ты сегодня занимался? — спросила Дели.
— Ничем. Рисовал немного, — ответил Гордон с набитым ртом.
— Я бы с удовольствием взглянула.
— Да? Хорошо. Сейчас. — Гордон быстро выскочил из-за стола и тут же вернулся с альбомом и блокнотом.
Дели отодвинула тарелку и принялась листать, одобрительно качая головой. Временами она мизинцем водила по листу бумаги, растирая уголь и делая линии рисунка более мягкими.
— По-моему, неплохо. Почему бы тебе не поступить в художественное училище при Национальной галерее, где училась я?
Гордон, жуя, пожал плечами.
— Не надо ему поступать. Он лентяй. Пусть работает на пароходе, — сказал Бренни.
— Кочегаром, — с иронией согласился Гордон.
— А почему нет? Помогали же вы всегда отцу и мне на погрузке и разгрузке баржи, — сказала Дели, возвращая рисунки. — Очень неплохо. Мне понравилось.
— У тебя все равно лучше, — пробурчал Гордон.
— Может быть, когда-то у меня и получалось получше, но я так давно не писала, что сейчас уже совсем забыла, как это делается, — внезапно смутилась Дели. Она почувствовала нечто похожее на зависть в словах Гордона. — Гордон, ты действительно считаешь, что у меня были неплохие работы? — спросила Дели и почувствовала знакомое внутреннее волнение в ожидании похвалы.
— Ма, ты же знаешь, что замечательно рисуешь, — вмешалась Мэг. — Как ты замечательно расписала салфетки для тети Мелвилл.
Мэг закусила губу. Сказав про салфетки, она тут же снова вспомнила про. Гарри, и это причинило ей боль.
— Если бы ты не умела рисовать, то твои картины не висели бы в Национальной галерее, — сказал Гордон.
— Ну, раз вы так оба говорите, то… Я снова примусь рисовать! Шкафчик с красками открыт, вы выросли, и я свободна. Да здравствует свобода, — сказала Дели, поднимая бокал с бабочкой и вынимая ее оттуда вилкой.
— Давай налью в другой, — сказал Бренни, забирая у нее бокал, на стенке которого прилипла ночная бабочка, и налил вина в другой бокал. Он налил вина и себе и, подняв свой бокал, сказал: — За свободу.
Дели почувствовала в голосе Бренни какую-то иронию, словно он хотел сказать: «за свободу, которую тебе дала смерть отца». Она опустила бокал.
— Может быть, мне стоит подумать о персональной выставке? Последней уже. Допустим, в Аделаиде или снова в Мельбурне. Кстати, возможно неплохо заработать, если поднять плату за вход. Правда, не знаю, интересует ли еще кого австралийская живопись… — Она говорила, словно хотела оправдаться за свои неловкие слова о свободе.
— Безусловно интересует! — чересчур оживленно воскликнула Мэг. — Я — за выставку. А кто — против? — оглядела она сидящих за столом.
— Да все — за. Зачем кого-то спрашивать? — сказал Гордон.
— Мэг. Я завтра не поеду в город, — тихо сказала Дели, она словно извинялась перед дочерью.
— Я так и думала, ма… Ничего, мы сами купим костюм… для него и отвезем туда, — быстро согласилась Мэг.
— Спасибо, Мэг. Алекс, а ты не хочешь съездить в город? Почему ты такой грустный? — улыбнулась Дели.
— Я не грустный, — серьезно ответил Алекс. — Я думаю.
— О кишечно-полостных или беспозвоночных? — съязвила Мэг.
— Нет-нет. Я думаю…
— О любви наверняка, — поддержал шутливый тон Бренни.
— А почему бы ему и не подумать о любви? — вступилась Дели за Алекса, который сделал кислую физиономию, словно говорили о чем-то неприличном. — Об этом стоило бы подумать и Гордону.
Дели увидела, как Гордон сразу вспыхнул и, опустив глаза, пробурчал:
— Почему именно мне?
— Я хочу, чтобы ты женился, ты старше всех.
— Ма, вдруг у него несчастная любовь! Не нужно его торопить, — вступилась за Гордона Мэг, сделавшись серьезной.
— Нет никакой несчастной… Просто я не хочу пока жениться, — резко сказал Гордон.
— Я понимаю. Я тоже в свое время боялась выходить замуж, боялась, что буду связана детьми и пеленками и совсем не смогу рисовать. А вот видишь — смогла. Завтра же с утра отправлюсь на этюды, — мечтательно сказала Дели.
Эти слова покоробили Бренни, он нахмурился. «Мэг поедет покупать костюм для покойного, Дели отправится на этюды. А отец будет лежать там, в леднике», — подумал Бренни, и ему стало неприятно от этой мысли.
— А это не будет… нарушением траура? — тихо спросил Бренни. — Насколько я понимаю, у нас траур в семье…
— Да, — согласилась Дели.
Все замолчали. Повисла неловкая, томительная пауза.
— Когда-то меня тетя Эстер заставляла полгода носить траурную повязку по погибшим родителям, — зачем-то сказала Дели, нарушив молчание.
— Ну, сейчас времена изменились. Сейчас так не делают — сказала Мэг, и это прозвучало как оправдание матери.
— Может быть, я поступаю нехорошо, собираясь завтра на этюды? — тихо спросила Дели, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Нет-нет, хорошо. Ни о чем не беспокойся. Мэг и я все сделаем, — угрюмо сказал Бренни. — Похороны послезавтра?
— Да, — ответила Мэг.
— Конечно, нужно сходить и… побыть одной, — добавил Гордон, чтобы окончательно загладить неловкость, возникшую за столом.
— Вот именно, — неопределенно согласился Бренни.
Дели в душе похвалила детей, все-таки они действительно любят ее и стараются оградить от излишних переживаний.
— Чай или кофе? — наклонившись над ухом Дели, тихо спросил Омар. Дели даже вздрогнула. Она совершенно забыла про него, стоящего за спиной.
— Что-то я стала пугаться, — улыбнулась Дели. — Мне все равно.
— Мне тоже все равно, — добавила Мэг.
Омар быстро собрал тарелки и ушел.
— Хорошо, что мы его все-таки взяли, — сказал Бренни.
— Да. Только надо быть впредь осторожнее, пробуя всякие незнакомые приправы, — сказала Дели и, помолчав, добавила: — Бренни, ты говоришь «траур». Да, у нас траур, может быть, стоит поставить еще один стул для него?
— Зачем? Он же никогда, то есть последние годы, не сидел за столом, — возразила Мэг.
— Да, он ездил в кресле, — согласилась Дели. — А где оно?
— Где дрова, в машинном отделении. Или в каюте, — сказал Бренни.
— В каюте его нет, — сказала Дели.
— Его уже можно выбросить? — спросил Бренни.
— Нет. Пусть останется, — быстро возразила Дели, словно боялась, что в его вопросе кроется какой-то подвох. Она боялась, что опять скажет что-то не то, и дети поймут ее превратно, словно она легко и равнодушно относится к смерти Брентона, — но это не так! Она снова подняла бокал и допила остатки красного вина.
На пустую середину стола вновь упал маленький серый ночной мотылек. Обжегшись о лампу, он забился на белой льняной скатерти. Все молча посмотрели на бьющегося в агонии мотылька.
— Опять гость, — сказала Мэг. — И где же он? — обратилась она к Дели. Но та задумалась и, казалось, не услышала вопроса.
Вдалеке, на противоположном берегу реки, послышался ружейный выстрел.
— Кто это в такую темноту охотится? — спросила Дели.
«Охотится на лис, — подумала Мэг. — Как мы с Гарри охотились».
Уже наступила ночь. На черной замше неба крупными бриллиантами сверкал Южный Крест.
— Какая свежая ночь, — поежившись, сказала Мэг. — Я начинаю замерзать, где же чай или кофе?
— Омар! — закричал Гордон и постучал бокалом по наполовину опустошенной бутылке вина.
«Да, свежая ночь… Свежая река… И эта ночь, и следующий день, и ночь потом — они будут уже без Брентона», — подумала Дели и глубоко вздохнула, так что Мэг бросила на мать внимательный сочувственный взгляд.
Дели уже второй час рисовала побережье реки, но все была недовольна. Почему-то она постоянно ловила себя на мысли, что повторяет те же зарисовки, что видела вчера у Гордона. Или это он повторяет ее манеру?
Она была явно разочарована. Не рисовать столько лет — поневоле разучишься. Пальцы не двигались и совершенно онемели, судорожно сжимая угольный стержень. Она хотела написать картину маслом — вид противоположного берега и высокого сероватого неба в сугубо реалистической манере, но все время чувствовала, что чего-то не хватает.
Было жарко так же, как и вчера. Солнце высоко стояло в небе, по которому лишь изредка пробегали легкие облака, не принося прохлады.
Дели отошла от этюдника и в задумчивости присела на складной деревянный стульчик, глядя с расстояния пяти метров на угольный набросок: нет, не то!
Уже решив возвращаться, она обернулась и, увидев за спиной густой кустарник, подумала, что, может быть, выбрать другую точку? Возможно, ей стоит забраться повыше, углубиться в лес; а вдруг через листву деревьев ей удастся отобразить это серое, кажущееся безжизненным небо и далекий противоположный берег реки?
Она быстро захлопнула этюдник, взяла стул и направилась в густые кусты бузины. Минут десять она брела по лесу вдоль берега, все так же глядя на реку и небо, мелькавшие сквозь листву, и вдруг ее осенило. Наконец-то пришло то желанное вдохновение, которого она так ждала и на посещение которого сегодня уже не надеялась!
Дели увидела обрывки старой паутины, которые висели между листьями и серебрились под лучами солнца, беспрепятственно пробивавшимися сквозь листву эвкалиптов.
Да! Вот с этой паутины на переднем плане она нарисует небо и противоположный речной берег, и этот блеск паутины должен оттенить серое австралийское небо, которое почти никогда не бывает синим, каким угодно, только не синим.
Дели лихорадочно поставила на траву этюдник, достала свою маленькую палитру, выдавила на нее краски, шепча про себя: «Сейчас-сейчас, только бы не было ветра…» Только бы не сдуло чудом уцелевший кусок паутины, оставленный своим хозяином. Мгновенно она набросала на натянутом холсте общие контуры и, не закончив рисунка, тут же принялась лихорадочно смешивать краски.
Кисть просто летала в ее руке. Она сейчас напоминала руку дирижера с дирижерской палочкой, и темп, заданный дирижером, все убыстрялся и убыстрялся. И буквально на глазах холст расцветал симфонией красок: желтовато-зеленые листья, свежая зеленая веточка, за которую цеплялись две нити паутины, и другая полувысохшая, сломанная ветка с пожелтевшими листьями, приглушенная листвой. Едва заметный проблеск желтовато-золотистой реки сквозь листву, и серое-серое небо с легким, почти незаметным облаком. А ярче всего сверкала на солнце эта старая, но непоблекшая паутина.
Дели раскраснелась. И щеки и кончики ушей пунцово горели. Две плоские кисти она держала во рту, а третьей, круглой, старательно выводила прожилки на изумрудной листве.
Она не помнила, сколько длилось ее вдохновение: час, или два, или три? Она глубоко вдохнула запах красок, перемешанный с запахом высыхающей от солнца, желтеющей травы, и почувствовала, что основное закончено. Осталось доработать лишь некоторые штрихи и навести еще большую дымку на серое, угрюмое небо. Дели бросила кисти на палитру и, пододвинув стульчик почти вплотную к мольберту, присела на него, подперев подбородок ладошками, она смотрела на картину…
Мыслей не было. Она просто смотрела и почувствовала, что картина совершенно живая, что она дышит правдой и жизнью этой реки. И, как ни странно, ей показалось, что небо получилось каким-то ласково-теплым, а не безжизненно-серым, как она хотела сделать раньше. Странно! Все было живым на картине, но самым живым оказалось безжизненное небо.
Дели откинула волосы назад и чуть-чуть наклонила голову набок. Позади нее в кустах послышался какой-то шорох, который приближался. Она подняла голову. Увидела, что поднимается ветер, эвкалипты в вышине шелестели листвой. Она еще раз прислушалась, но шорох явно раздавался сзади и еще более приблизился. «Кто это, змея? Нет, не похоже. Опоссум или лисица», — подумала Дели. Ей совершенно не хотелось отрываться от картины.
Она пошарила рукой под ногами и нащупала небольшой круглый камень, о который еще раньше запиналась возле мольберта. Подождав, не прекратится ли шорох — нет, не прекращался, — она подняла камень и не глядя бросила за спину, чтобы зверь убежал.
И лишь только камень долетел до листвы кустов, как над ее ухом раздался оглушительный выстрел. Дели замерла в ужасе. Так близко, казалось прямо над головой ее, выстрелило ружье. Все внутри похолодело. Дели с трудом выдохнула и все еще боялась пошевельнуться, посмотреть, кто выстрелил у нее за спиной.
Но тут глаза ее округлились. На холсте, как раз возле центра композиции всей картины, возле паутины, была довольно большая круглая дыра. Сквозь дыру Дели видела блеск реки и противоположный берег. «Неужели целились в нее?» — мгновенно промелькнуло у нее в голове. Внутри все снова похолодело, и она услышала, как быстро забилось сердце где-то в горле. Дели с трудом проглотила слюну и все никак не могла обернуться: а вдруг он стоит там и… опять целится ей в затылок?!
В кустах снова послышался быстро приближавшийся шорох. Дели поняла, что там никто не стоит, кто-то движется к ней! Она быстро обернулась и разглядела сквозь листву большой любопытный глаз лошади, смотревший на нее. Лошадь фыркнула и моргнула глазом, все так же глядя на Дели.
Но шорох приближался, вот ветки зашевелились и из листвы показалось дуло охотничьего ружья. К Дели вышел господин довольно высокого, выше среднего, роста, одетый как охотник: в высоких сапогах до колен, в охотничьем френче и с шелковым зеленым платком на шее. На голове он придерживал серую шляпу, которая зацепилась за ветку. Под шляпой мелькнула седина на висках.
Дели смотрела на этого немолодого господина, и ей не верилось. Неужели такой солидный на вид человек мог стрелять ей в спину? А этот господин, с длинноватым, несколько красным носом, тонкими розовыми губами и длинными, совершенно черными бровями на узком вытянутом лице, тоже смотрел на нее, словно не понимал, почему она здесь оказалась.
Так они смотрели друг на друга, пока он наконец с силой не дернул шляпу и не отцепил ее от ветки, водрузив на голову. Но тут же спохватился, снял шляпу и слегка поклонился.
— Извините. Я тут стрелял, — сказал он.
Дели увидела, как в его редких волнистых волосах с благородной сединой на висках мелькнула на солнце небольшая розовая лысина.
— Да. Вы тут стреляете… А я тут рисую, — наконец сказала Дели, опомнившись и с трудом проглотив комок в горле. — Надеюсь, вы не в меня целились?
— О, миссис, как вы могли подумать? — с легкой улыбкой возразил он. Голос у него был глубокий, низкий, с небольшой хрипотцой.
— Мисс, с вашего позволения! — резко сказала Дели и вскочила со стульчика. Тут, после испуга, на нее нахлынула ярость. Он испортил ее холст! Он испортил почти день ее работы. Может быть, это был ее лучший пейзаж! А теперь…
— Извините, мисс… Простите, как вас?.. — так же улыбаясь, вкрадчиво спросил он.
— Разве вам не все равно?! — гневно воскликнула она.
— В общем, да… Видите ли… — начал он, но Дели, разозлившись, прервала его на полуслове.
— Нет, уважаемый, это вы — видите или не видите?! — показала она пальцем на дыру в холсте. — Подойдите! Вы это видите? Видите, что вы наделали?! Лучше бы вы меня пристрелили, чем… Чем… — Дели задохнулась и почувствовала, что к щекам ее вновь приливает кровь, точно она снова принялась рисовать; она физически ощутила, как краснеют щеки, так же как и кончики ушей, что выбивались из-под волнистых волос.
Она автоматически поправила волосы у виска, про себя отметив, что инстинктивно пытается спрятать седую прядь, но тут же спохватилась и прикрыла волосами горящие уши, уже не заботясь о серебряной пряди.
Охотник подошел к холсту, и небольшие миндалевидные глаза его широко распахнулись. Дели увидела, что его глаза такого же мягкого стального цвета, как небо, которое она только что писала на картине. Совершенно серые глаза, которые сейчас были полны удивления. Дели поразилась такому совпадению цветов.
— Боже мой… Я же мог убить вас, — выдохнул он.
— Да. Еще как могли! Но я повторяю, лучше бы вы убили меня, чем погубили мою работу! — с пафосом воскликнула Дели.
— О, я не знаю, как мне перед вами извиняться, миссис, простите, мисс… Как вас?..
— Филадельфия. Филадельфия Гордон! — резко сказала Дели, почему-то отрекомендовавшись своей девичьей фамилией, под которой она писала картины.
— Мисс Филадельфия, как мне неловко! Господи, я даже испугался. Боже мой, что было бы, если бы я в вас попал!.. Вы понимаете, я же думал, что в кустах опоссум или лисица. Я даже видел, что там мелькнуло что-то. Я побежал, чтобы лошадь не спугнула, увидел, что-то шевельнулось в кустах — и сразу же, конечно, выстрелил наугад и… Вот, оказывается, это вы…
— Да. Я в кусты бросила камень, и, видимо, он задел за ветки.
— Вы бросили камень? Ну вот… — почему-то улыбнулся охотник. — Значит, вы в меня могли попасть, и могли тоже меня, ну, если не убить, то… покалечить. Так что мы квиты? — еще более широко и доброжелательно улыбнулся он.
— Ошибаетесь, мистер…
— Максимилиан. Просто Макс для вас, Максимилиан Джойс…
— Ах, просто Макс для меня! Боюсь, что вы слишком солидны, чтобы мне называть вас просто Максом, — отрезала Дели, презрительно взглянув на него.
Она схватила холст, подняла его, пальцы испачкались в краске, и она снова бросила холст на этюдник, не зная, что ей предпринять.
— Мне действительно неловко. Пейзаж, мне кажется, неплохой. — Он чуть прищурился и внимательно посмотрел на картину.
— Был неплохой, — ответила Дели уже менее сердито. Теперь на нее нашла обида, сменившая чувство негодования, так что губы слегка дрогнули, и она сжала их, чтобы Макс не увидел дрожания ее губ.
«Еще не хватало перед ним расплакаться», — подумала Дели и отвернулась к этюднику, стала закручивать тюбики с красками.
— М-да… А заклеить… Наверное, уже невозможно, — протянул он своим низким, бархатным голосом с небольшой хрипотцой. — Я понял, что нужно сделать, я вам компенсирую эту утрату, мисс Филадельфия.
— Что?! — Дели обернулась к нему и почувствовала, что действительно у нее в глазах стоят слезы обиды, она с ними не смогла справиться, и он увидел, что глаза ее полны слез — вот-вот она заплачет!
— О, простите! Я не то хотел сказать. Я хотел сказать, что куплю, с радостью куплю ее, если вы продадите мне эту картину! Я люблю живопись, у меня в доме есть несколько рисунков Пикассо и Сезанна. Я совсем не хочу сказать… назовите вашу цену… — Он замялся и, положив ружье на траву, снял шляпу и прижал ее к сердцу. Дели показалось, что он вовсе не иронизирует над ней. — Молю вас о милосердии. Пощадите! Я действительно не виноват. Я с радостью куплю вашу картину. Ну скажите, как я еще могу загладить свою вину?
Дели, ничего не отвечая, отвернулась от него и подняла лицо, пытаясь остановить слезы, но не получилось. Одна слеза скатилась по щеке, и Дели быстро смахнула ее ладонью.
— Я, конечно, вас прощаю. Но поверьте, мне так жаль. Мне так нравилась картина. Я не собиралась ее продавать. Может быть, попытаться подреставрировать, хотя… — Дели поморщилась.
— Конечно, я ее отреставрирую, если вы позволите!
— Хорошо. Попытайтесь, — дернула Дели плечом и, схватив тряпку, стала оттирать пальцы от краски, потом этой же тряпкой взяла за уголок картину и протянула Максимилиану. — Держите, только не испачкайтесь, масло еще не высохло. Дарю… — сказала она и не поверила своим ушам. С какой легкостью она сказала «дарю», хотя секунду назад вовсе не думала дарить незнакомцу плод своего вдохновения, пусть испорченный, но все же очень дорогой для нее. Не рисовать столько лет — и после перерыва сразу же написать просто восхитительный пейзаж — это была редкая удача.
— Ну что вы. Я не знаю, как вас благодарить. — Максимилиан не брал протянутую картину, он сверлил Дели своими серыми острыми глазами.
— Не стоит благодарности, — холодно сказала Дели.
— Но я все-таки предлагал купить…
— Не надо покупать, я дарю вам, — настойчиво сказала Дели, снова удивляясь про себя — откуда у нее эта настойчивость? По всей видимости, этот охотник мог бы предложить за картину весьма неплохие деньги, судя по его специальному охотничьему костюму, наверняка английскому, по дорогому ружью, приклад которого был инкрустирован перламутровым оленем и утками. — Можете отреставрировать и… выбросить на помойку! — резко сказала Дели и, захлопнув этюдник, стала складывать его ножки.
— Позвольте я помогу вам! — воскликнул Максимилиан и, положив картину на траву, слегка задел край ногой, бросившись к Дели.
— Осторожней! Вы на нее наступите! — возмущенно сказала Дели.
— Вас не поймешь… То — «можете выбросить на помойку», то — «наступите», — почти передразнил ее Максимилиан, сделав удивленное лицо.
— Нечего понимать. Картина уже испорчена, а вы… можете испачкать ваши блестящие сапоги краской, — сказала она с брезгливостью в голосе: то ли насмехалась над его начищенными, слегка покрытыми пылью сапогами, то ли над его излишне поспешным броском к ней.
— Я с вами не согласен. Я обещаю, что отреставрирую и преподнесу ее вам в подарок, как вы мне. — Максимилиан прищурил глаза, так чтобы образовались лишь две стальных серых полоски, и словно ждал, что она на это ответит. Но Дели молчала, все с таким же пренебрежением глядя, как он щурится на нее. — У меня в Мельбурне есть знакомый скульптор, будет как новенькая.
— Впервые слышу, чтобы скульпторы реставрировали картины, — язвительно сказала Дели.
— Не он. Он найдет опытного специалиста.
— Как вам будет угодно, — равнодушно ответила Дели и тряхнула волосами, отметив про себя, что уж слишком преувеличенно-равнодушно она это сказала и он, Максимилиан, естественно, не поверил ее наигранному безразличию.
— А вы, мисс Гордон, вы, видимо, высокооплачиваемая?..
«Боже мой! Что за вульгарный тон! Как он со мной разговаривает! Что за двусмысленные слова!» — пронеслась в голове буря мыслей. Дели почувствовала, что она теряется от неуверенности. Он ее обезоружил, так откровенно-двусмысленно спрашивая, обезоружил тем, что нашел в ней какой-то изъян, она, видимо, сама подала повод, так с ней обращаться! «Может быть, он знает об Аластере? Вздор!» — мелькнула у нее безумная мысль, она почувствовала, как ноги у нее стали тяжелыми и непослушными.
— Как вы сказали? Я не поняла…
— Я говорю, вы, видимо, высокооплачиваемая художница? — совершенно невинно продолжил Максимилиан. Нет, он не заметил ее смятения, какое счастье. — Вы извините, я не могу знать всех художников. Вот мой приятель, он знает почти всех художников и в Австралии и в Европе.
— Мне не нравится ваш вопрос. Искусство не измеряется деньгами. Искусство — это искусство, а деньги — это деньги. Это разные вещи!
— Не скажите. У кого-то картина ничего не стоит, а у кого-то сотни тысяч фунтов, как у Пикассо, — возразил Максимилиан.
— Ах, я терпеть не могу вашего Пикассо, — сморщилась Дели и более мягко добавила: — И вообще, я никогда не увлекалась авангардом, хотя он моден сейчас в Европе. И у нас, в Австралии, тоже некоторые стараются показать себя умнее, чем они есть на самом деле. Могу только добавить, что мои картины все-таки висят в Национальной галерее, и не только в ней.
— Я был у вас в галерее, мне там понравилось.
— Спасибо на добром слове, — холодно сказала Дели.
Максимилиан уже собрал этюдник и повесил его себе на плечо. Он также взял стульчик:
— Позвольте, я вам помогу?
Дели молча согласилась. На траве лежало ружье и ее картина, но Дели не собиралась их поднимать. Максимилиан перебросил стульчик в другую руку и неловко наклонился за ружьем. Этюдник соскользнул с плеча и больно ударил его по колену, так что он тихонько ойкнул.
— Может быть, мне вам тоже помочь? — спросила Дели достаточно холодно.
— Да, у меня, оказывается, всего две руки, — улыбнулся он.
— Надо же, какая неожиданность, — съязвила Дели и подняла свою картину и ружье. Максимилиан забрал у нее ружье и повесил себе на другое плечо, хотел взять и картину, но Дели не отдала.
— У вас там лошадь? — спросила Дели.
— Да. Она смирная, никуда не денется. Тут недалеко, или лучше на лошади? Вы не хотите?
— Здесь рядом, пароход «Филадельфия», я живу на нем. А на лошади я слишком давно не ездила, — ответила она.
— О, я видел этот пароход, и не раз. Ночью он красиво светился на реке. Я еще подумал, что там на палубе пьют матросы.
— Нет, это я с семьей обедала.
— Извините. Я еще удивился, пьют и не горланят песни, — рассмеялся Максимилиан.
— А мы слышали, как стреляли вчера ночью — это были вы? — спросила Дели и тут же вспомнила про бабочку в своем бокале. «Вот он, гость», — подумала она с удовлетворением, что примета не подвела ее.
— Да, вчера я стрелял.
— Вы и ночью и днем — круглые сутки все стреляете. Надеюсь, вчера не в меня целились? — улыбнулась Дели.
— Что вы! — рассмеялся он. — Как раз вчера я возвращался с охоты и немножко заблудился. Я здесь остановился, в Марри-Бридж. И под ноги попался кролик. Всего трех кроликов вчера подстрелил, представляете?
— А вы заядлый охотник? Вы бы мечтали перестрелять все живое, что есть в лесу? — с вызовом спросила Дели, так чтобы он смутился. И, кажется, он немного смутился.
— Нет. Я редко охочусь. Просто хотелось какой-то экзотики. — В его голосе послышались виноватые интонации. — Страусы… Кенгуру. Я их совсем не видел.
— Значит, нужно сходить в Ботанический сад в Мельбурне, — улыбнулась Дели.
— Да, но там нельзя охотиться. К тому же я слышал, что Ботанический сад слишком напоминает Гайд-парк, а он мне порядком надоел.
«Видимо, хочет подчеркнуть, что он англичанин, и кичится этим», — с брезгливостью подумала Дели.
Они спустились к реке и теперь медленно шли вдоль берега. Усиливающийся ветер приподнимал широкий воротник Дели с синей полоской по краю, а с Максимилиана старался сорвать шляпу.
— Вы недавно приехали в Австралию? — прервала молчание Дели.
— Совсем недавно, второй месяц здесь. Я приехал по делам и задержался, может быть, зря… — И добавил, бросив на Дели быстрый и цепкий взгляд: — А может быть, теперь и не зря…
Ей снова захотелось поправить свои волосы, которые перебирал ветер, чтобы спрятать седину, но она сдержала это желание. «Он еще не слишком стар, — подумала она. — Слегка за пятьдесят или столько же, сколько мне? Нет, пожалуй, все-таки он старше».
— Я приехал по поводу наследства. Умер мой двоюродный дядя и почему-то завещал мне свою ферму. Он разводил овец, но дела его шли плохо. Я приехал посмотреть, что с этой фермой делать. И вот решил ее продать…
— Наверное, правильно. Сейчас многие овцеводы разоряются, — сказала Дели с заинтересованностью и участием.
— А я уже и продал. Значит, правильно, да? — заулыбался он. — Скажу больше, я затеял безумный проект, не знаю, правда, как он вам понравится… — замялся он. — Может быть, видели, в окрестностях Марри-Бридж, можно сказать на окраине, я решил построить… что бы вы думали? — Он снова замолчал, словно ожидая от нее вопроса.
— Так вы из Англии?
— Да. Из Лондона.
— И занялись строительством здесь? — Дели действительно удивилась.
— Увы, вы правы, это, конечно, странно. Но, видимо, во мне взыграло чувство патриотизма, и я решил строить здесь, так что бы вы думали?
— Кролиководческую ферму, — сказала Дели первое, что ей пришло в голову.
Он рассмеялся, словно Дели удачно пошутила:
— Да нет, что вы! Я решил построить… пивоваренный завод.
Дели нисколько не удивилась: что тут может быть безумного? Хоть пивоваренный завод, хоть мельницу — ей было все равно, что этот мистер Джойс строит.
— Я вижу, вы не удивлены?
— Нисколько, — покачала она головой.
— А все, кого я знаю, говорят, что я безумец. Но я патриот Англии, повторяю, и хочу, чтобы здесь в Австралии, в глубинке, жители попробовали настоящее английское пиво. Дело в том, что я потомственный пивовар…
Дели поморщилась: как это пошло — пивовар!
— Ах нет, не в том смысле… Мой прадедушка был пивоваром в Германии, мой отец построил небольшой пивоваренный завод в графстве Йоркшир, который теперь перешел ко мне. Но я делами завода почти не занимаюсь, у меня хороший управляющий. А вот у вас решил заняться. Я пробовал здешнее пиво, оно мне страшно не понравилось. Никакого сравнения с немецким или английским. И потом, здесь тихо, спокойно. Война не коснулась вашей глуши. Я думаю, дела у меня пойдут хорошо и, надеюсь, через год-два, завод окупится. — Он говорил самоуверенно, даже с некоторым бахвальством, скрытым под вежливостью. Но, поняв, что Дели все это не слишком интересно, замолчал.
Налетевший сильный порыв ветра надул парусом белую юбку Дели, а с него сорвал шляпу, которая, описав дугу, упала в воду.
— Ну вот. Так мне и надо. Даже ветер чувствует, что я виноват перед вами! — улыбнулся он, впервые показав свои синеватые зубы.
— Давайте я достану? — предложила Дели.
— Нет-нет! Я эти шляпы терпеть не могу. Просто взял, чтобы солнце не палило.
«На лысину, — мысленно добавила Дели, и на губах ее мелькнула улыбка. — Боится, что ему лысину припечет».
— А вы чем занимаетесь? Пишете картины?
— Ну как видите…
— Вы говорили, что живете на пароходе. Это что, как летняя дача?
— Нет, я живу на нем всегда, — с гордостью сказала Дели. — Этот старенький пароход — моя собственность, вернее — наша.
— Очень экзотичен он в темноте, надо сказать. Колесный. Я уже почти не помню колесных пароходов… В детстве плавал, а сейчас их уже не отыщешь. У нас, в Англии, я имею в виду.
— Вот именно, — вздохнула Дели. — Мой муж был капитаном, а теперь он скончался. Пока он долго болел, я стояла за штурвалом.
— Вы? Вы рулили этим пароходом? — искренне удивился он.
— Конечно. Рулила, как вы выражаетесь. — Улыбка озарила лицо Дели. Эта искренняя заинтересованность и удивление Максимилиана показались ей милыми, и она даже почувствовала то, чего бы очень не хотела чувствовать — расположение к нему.
— Так вы капитан корабля?
— Какое это имеет значение? Я почти всю жизнь прожила на реке, прекрасно ее знаю. Знаю фарватеры и этой реки и многих других — от истока до устья… Это не слишком мудреное занятие — стоять у штурвала и знать, как не налететь на мель, — сказала Дели небрежно.
— Очень интересно! Художница, стоит за… этим предметом…
— За рулевым колесом, — поправила Дели.
— А у вас есть автопортрет, где бы вы стояли за штурвалом?
— С трубкой в зубах, — добавила Дели, усмехнувшись.
— Нет, зачем с трубкой? — Он слегка смутился от ее иронии.
— Конечно, нет у меня автопортретов. Я не интересуюсь своими автопортретами.
— А я интересуюсь. — Он внимательно посмотрел на нее, чуть замедлив шаг. Дели тоже пошла чуть медленнее, глядя в сторону реки. — Я бы хотел повесить у себя в доме ваш портрет.
— Это ни к чему, — вяло сказала Дели. — Сейчас вы еще немного поможете мне донести, и мы с вами расстанемся, надеюсь… — Дели замолчала, ей совершенно не хотелось говорить слово «навсегда», и она не сказала его.
— Надеетесь? — повторил он.
— Да, надеюсь, мы расстанемся до следующей встречи, когда вы подарите мне… мой подарок, — улыбнулась она. — Или перешлете с кем-нибудь из Мельбурна. А если вы забудете, то я не огорчусь, я вам ее подарила. Пусть висит у вас вместо портрета.
— Я обязательно все сделаю, но на реставрацию нужно время…
— Да хоть год… — сказала Дели и запнулась. Год… нет, она совсем не хотела бы ждать встречи с этим Максом целый год — нет, гораздо раньше!
— И что вы возите на своем пароходе, пассажиров? — снова с искренней заинтересованностью спросил он, глядя на ходу на профиль Дели.
— Нет. У нас баржа. Мы возили для строительства шлюзов песок, гравий. Был плавучий магазин на пароходе, вот это было достаточно прибыльно. Почту перевозили, шерсть… Да всего и не упомнишь. А теперь даже не знаю. Со смертью мужа придется баржу продать, может быть, снова организуем магазин на пароходе. Мы еще не окончательно решили.
— Продать баржу? — удивился Максимилиан и остановился. Дели тоже остановилась и посмотрела на него. По всей видимости, его осенила какая-то новая безумная идея. Максимилиан смотрел на Дели с лукавым прищуром.
— Да, продать. Я сказала что-то странное?
— Прекрасная мысль! Я куплю у вас эту баржу!
— Что за глупое предложение, мистер Джойс. Зачем вам моя баржа? — усмехнулась она.
— Вовсе не глупое. А песок, гравий разве не нужно возить на мою стройку?
— Вы говорите серьезно? Или смеетесь надо мной? — Дели и в самом деле не понимала и не могла определить по его лицу.
— Абсолютно серьезно!
— Нет, вы хотите загладить… свою легкую промашку с выстрелом. Не стоит. Эта картина не стоит покупки баржи, уверяю вас, — строго сказала она и хотела идти вперед, но Максимилиан не тронулся с места.
— Нет же, мисс Гордон. Мне нужна баржа! — горячо возразил он.
— Зовите меня просто Дели, — сказала она, снова тряхнув волосами. Она внимательно смотрела на Максимилиана и понимала, что он ей все более симпатичен. И не потому, что хочет купить баржу.
— Прекрасно! Вы — просто Дели. А я уже вам говорил, что для вас я — Макс… который заговорил стихами, — рассмеялся он, поняв, что сказал в рифму. — Так я у вас покупаю. Называйте цену! — запальчиво воскликнул он. И этот его пыл не был похож на финансовый расчет потомственного пивовара.
«Он хочет мне сделать приятное, а баржа ему нужна лишь отчасти, может, быть, вообще не нужна. Какие сейчас у него лукавые глаза. Это мальчишка, седовато-лысоватый мальчишка», — подумала Дели и слегка покусала нижнюю губу, чтобы не улыбнуться от радости, внезапно вспыхнувшей в ней.
— Так дела не делаются, Макс, — строго сказала она, притворно нахмурившись и глядя в воду, чтобы он не увидел радости в ее глазах.
— Почему? Я абсолютно серьезно!.. Зачем откладывать продажу?
— И я серьезно. Если вы действительно покупаете, тогда… Тогда… — Дели вдруг вспомнила, что завтра похороны мужа. И приподнятое и бодрое настроение, которое было у нее, пришедшая радость стали мгновенно улетучиваться. — Я обсужу этот вопрос с моими детьми — и тогда… Не удивляйтесь, они уже взрослые. Послезавтра мы с вами можем встретиться и более конкретно все обсудить.
— Договорились. Я сейчас остановился в этом ужасном отеле в Марри-Бридж. Господи, я даже забыл, как он называется! — расхохотался он. Макс в отличие от Дели не собирался скрывать своего прекрасного настроения.
— Там все отели ужасные. «Золотое руно»? Он приличнее всех, — подсказала Дели.
— Вот-вот, «Золотое руно»!
— И вы считаете, что в отеле удобно будет договориться о продаже? — в замешательстве спросила она, глядя прямо в его глаза.
— Если хотите, то можно в конторе приказчика на стройке, — с готовностью воскликнул он.
— Ну хорошо. Встретимся тогда послезавтра в полдень. Я смогу быть в холле отеля… вместе со своими детьми, — добавила она на всякий случай, сама не зная зачем.
— Я буду очень рад… — И, как и она, чуть помолчав, добавил: — Очень выгодной покупке… А что она будет выгодная, я в этом не сомневаюсь.
— Вот и договорились. — Дели протянула руку, прося, чтобы он вернул ей этюдник и стульчик. Но Максимилиан, бросив стульчик и этюдник на сухую траву, быстро перехватил ее руку, поднес к губам и быстро поцеловал.
Дели почувствовала, как будто горящий уголек к ней приложили. Жар ожога мгновенно пробежал до локтя и дошел до плеча.
— Что вы делаете! — воскликнула она и резко отдернула руку. — Здесь вам не Европа! — Она очень смутилась, но не от ожога его губ, а от того, что рука ее была в краске, пальцы измазаны охрой, под ногтями белые полоски белил.
— Прекрасно пахнет, изумительно! Травой, лесом и свежей краской, — сощурился Максимилиан, глядя ей в глаза.
К счастью, ветер охлаждал ее щеки, и ее бледная кожа сейчас не окрасилась румянцем, который сказал бы ему слишком о многом. Она выдержала его прищуренный взгляд и улыбнулась:
— До послезавтра?
— Да. Но я вас еще не проводил!
— Нет, здесь уже два шага, — кивнула Дели на белевшую корму «Филадельфии». — К тому же ваша лошадь может потеряться.
— Не беспокойтесь за мою лошадь. А вы не хотите меня пригласить? — просто спросил он.
— Куда? И зачем? Я вас не понимаю! — воскликнула она, возмущенная его наглой настойчивостью. — Мы, кажется, уже договорились, где обсудим нашу сделку.
— Да, вы правы. Это я вас должен пригласить. И я приглашаю… — быстро спохватился Максимилиан. — Послезавтра же отметить мою покупку!
— Благодарю за приглашение. Посмотрим. До послезавтра, — быстро сказала Дели и, подхватив этюдник и стульчик, не оборачиваясь, широким шагом пошла по вязкому илу.
Она чувствовала, что Максимилиан стоит и смотрит ей в спину, и его взгляд прожигал ее насквозь: он оценивает ее быструю, решительную походку, ее плечи, ее волосы, которые треплют порывы ветра, ее бедра. Дели стиснула зубы и пошла медленнее, чтобы он не подумал, что она слишком похожа на рыбачку, на спешащую с базара кухарку, хотя под его прожигающим взглядом ей хотелось не идти, а бежать со всех ног, бежать от него или к нему?
«Боже мой! Я кокетничаю, Боже мой…» — подумала она на ходу и тихо, почти беззвучно, засмеялась.
Вечером, когда все собрались за столом, Дели была то непривычно молчалива, то чересчур весела, казалось, без повода. Омар приготовил карри[1] из речной трески, которую днем поймал Бренни, она была такой же ароматной, как и кролик вчера, и непривычно более острой на вкус, чем Дели привыкла, несмотря на то что она не притрагивалась к кувшинчику с красным «чили».
Омар согласился сесть вместе с ними за стол, быстро проглотил то, что было у него в тарелке, и опять встал за спиной Дели с вежливой полуулыбкой на лице.
— Ма, ты не хочешь показать свои шедевры? — спросил вдруг Гордон.
— Нет, Гордон, увы, не могу, — ответила она рассеянно. Дели едва притрагивалась вилкой к рыбе, ее даже не покоробило то, что Гордон сказал «шедевры», наверняка с Некоторой завистливой иронией в голосе; все-таки он завидовал ей, ее таланту, это безусловно. Но ей было не до этого.
— Почему же? Так нечестно. Я вчера показывал, а ты?..
— Случилось нечто невероятное, Гордон. Я нарисовала неплохой пейзаж, но его тут же испортили. Продырявили пулей. И я его подарила этому незадачливому охотнику.
— Мама, а как это случилось, расскажи! — с любопытством воскликнула Мэг.
— Это совсем не интересно, — быстро сказала Дели. — Гораздо важнее другое: я с ним договорилась о продаже нашей баржи. И послезавтра, я думаю, мы заключим сделку. Мы, наверное, с Бренни съездим?
— Хорошо, ма, — сказал Бренни равнодушно.
— Прекрасно! Значит, у нас будут деньги для покупки товаров для плавучего магазина, — радостно сказала Мэг.
— Вот именно, — ответила Дели рассеянно и вдруг рассмеялась. Все с удивлением посмотрели на нее.
— Чему ты смеешься? — спросил Гордон.
— Так. Ничему… Я вспомнила, что не бывает несчастья, за которым не следовала бы удача. Чувствует сердце мое, что он даст неплохую цену за баржу, — сказала Дели, хотя сердце ее чувствовало совсем не то. Ее сердце хотело встречи с ним, а баржа — это всего лишь повод. И Дели сейчас совершенно трезво подумала об этом.
— А почему ты не спрашиваешь о том, какой мы костюм купили? — спросила Мэг.
— Не хочу! — резко ответила Дели и строго взглянула на Мэг. — Не хочу прежде времени… ничего знать! Пощади меня, Мэг. Завтра похороны, мне нужно собраться… Я не могу, не могу круглые сутки находиться в этом ужасном, ужасном состоянии! — воскликнула Дели и бросила вилку. Она почувствовала, что на глазах у нее выступили слезы обиды, словно Мэг укоряла ее за то, что она сегодня смеялась и была весела с этим Максимилианом.
Дели выбежала из-за стола и бросилась в свою каюту.
Гордон и Алекс переглянулись, Бренни недовольно покачал головой, глядя на Мэг.
Дели забежала в темную капитанскую каюту и захлопнула за собой дверь. Уже нельзя сказать, что это была каюта Брентона, теперь каюта была ее, хотя после года пребывания Брентона в больнице здесь все еще сохранился его дух, его вещи. Но все же теперь это была ее каюта.
Уже давно, лет двенадцать, на пароходе было проведено электричество, в машинном отделении был установлен движок и аккумулятор; Дели сейчас захотелось зажечь именно керосиновую лампу, но лампа валялась где-то в кладовой на кухне. Дели, так и не включая свет, подошла к большому окну и стала смотреть на едва заметную на воде серебряную дорожку, которую бросал с неба серебристо-голубой полумесяц. Из воды выскочила маленькая рыбка и нырнула в эту слабо светящуюся дорожку на воде. Все дышало тишиной и покоем. Но душа Дели была совершенно растерзана. С берега доносилось едва слышное стрекотание цикад, которое заглушали удары ее сердца, оно бухало, казалось, во всю каюту.
Она сама не понимала, почему не смогла сдержаться и вспылила, выскочив из-за стола. Нет, нужно взять себя в руки и впредь не распускаться. Завтра похороны, у нее может не хватить сил. Вдруг завтра ослабнут и подкосятся ноги, когда она будет на кладбище, как сегодня ее ноги ослабли при Максимилиане…
Вот причина! Этот дурацкий выстрел, эта отвратительная встреча с Максимилианом Джойсом. Дели стала вспоминать его лицо: слишком вытянутый нос, длиннее, чем у Брентона, но чем-то похожий на нос покойного мужа. И слишком вытянутое лицо, буквально лошадиное! И как можно — нет, не влюбиться, упаси Бог! — как можно испытывать симпатию к этому лошадиному лицу, к этой розовой лысине, к редким, немного волнистым, седоватым волосам неопределенного цвета?! Макс, это из-за него Дели так грубо ответила дочери и бросила вилку, из-за него у нее на душе сейчас так неспокойно и неестественно быстро, точно после бега, бьется сердце.
Дели попыталась вспомнить, какого точно цвета его волосы? И как ни странно — она, художник с прекрасной зрительной памятью, которая сразу же все схватывает до мельчайших подробностей, — сейчас не могла точно вспомнить цвет его волос. Кажется, черные, но с едва заметным медным отливом. Нет, даже не медный оттенок, а темно-каштановый. Но слишком седые виски, хотя его седина и выглядит благородно…
Дели усмехнулась, подумав, что она сейчас оценивает его словно разборчивая невеста. Как это, наверное, дико со стороны выглядело бы, если бы кто-нибудь узнал, если бы дети узнали, о чем она сейчас думает! За ночь до похорон! Она думает и вспоминает о Максе. Об этом ночном мотыльке — сером, поблекшем, бьющемся у нее в бокале. Прилипшем к ее бокалу! Да, он прилип к ней, словно тот мотылек к стеклу! Потащился ее провожать, понес этюдник. Хм, но разве сама она этого не хотела?
Но Дели отогнала эту мысль и не стала додумывать — хотела ли она действительно, чтобы он ее провожал, или ей было все равно.
Дели расстегнула блузку с крупными белыми пуговицами и большим воротником, похожим на матросский, обшитым по краю синей лентой. Эта мода давно уже держалась и в Австралии и в Европе, как она слышала, — мода на псевдоматросский стиль в одежде. Завтра нужно было рано вставать перед поездкой в город, и Дели, скидывая блузку, только сейчас вспомнила, что она по своей привычной безалаберности еще не решила, во что она завтра будет одета. А у нее почти нет черного. Старая саржевая юбка? Боже мой, она такая старая! Саржевая, давно вышедшая из моды! Ничего, это к лучшему, пусть будет выглядеть старухой. Темно-синяя блузка с черными эбеновыми пуговицами, она будет в ней, но вот шляпки с черной вуалью нет! Значит, сейчас нужно срочно что-то придумать. Дели раскрыла шкаф и почти в полной темноте поискала глазами на верхней полке, где лежали шляпы и шляпные коробки, что-либо подходящее — ни вуали, ни черной шляпки у нее никогда не было. Темно-зеленая шляпка — и без вуали… Ужас! Придется быть в темно-зеленой шляпке. И пусть ужас. Старуха… Безвкусно одетая старуха на похоронах — вот какой она завтра предстанет на кладбище. И пусть она будет такой — вульгарно одетой, по моде чуть ли не начала века, старухой — не все ли равно? Для кого этот наряд, для детей? Для викария из ближайшей церкви ей одеваться? С викарием должна была договориться Мэг, позвать его на похороны прочесть молитву и сказать последнее слово. Викарий, которого Дели никогда не видела, вряд ли заинтересуется, насколько красиво и модно одета вдова.
Дели захлопнула дверцы шкафа и, сев на кровать, застыла.
Она вспомнила, что первая длинная черная юбка с саржевой тесьмой по бедрам у нее появилась в шестнадцать лет, она тогда очень была рада, что, как взрослая женщина, скрывает свои ноги от… Адама.
Ах, как отвратительно — перед похоронами мужа вспоминать Адама, думать о Максе… Увы, она ничего не может поделать со своей памятью.
Она вспомнила голос Адама, и так отчетливо, что, казалось, он тихо зазвучал в безмолвии каюты — высокий, юношеский голос с легким придыханием, когда он читал ей из Петрония:
«Всегда начало только, — мысленно повторила Дели. — Начало любви?» — подумала она, подразумевая Максимилиана.
Нет! Она любит Брентона, несмотря на то что он умер. Она любит Адама, пусть его прах уже давно истлел в сырой земле Эчуки. Она любит… нет, испытывает страстное влечение к Аластеру; она любит своих детей! Максимилиан ей ни к чему!
И эти строчки, посвященные ей, она помнит до сих пор наизусть, дословно!
«Нет, конечно, милый Адам, как видишь, я не забыла тебя», — мысленно сказала Дели. Как можно забыть: «Светлоглавый цветок мимозы…» — да-да, это она светлоглавый цветок, а не Бесси, златокудрая глупенькая Бесси, дочь владельца роскошного магазина. Как она ревновала тогда Адама к Бесси…
Дели вздохнула тяжело, обреченно. Словно тяжелый камень на сердце были для нее эти незабываемые стихи восемнадцатилетнего Адама.
Дели встала и снова подошла к окну. Облака были не видны. Лунная дорожка от полумесяца серебрилась более отчетливо.
«Унесли на крыле легкой тени» твою жизнь, Адам, — подумала Дели, глядя на воду. — А мне приходится снова любить…»
И невольная улыбка распахнула ее губы. Она тихо, почти беззвучно засмеялась, глядя в окно; засмеялась так же, как смеялась, когда уходила от Максимилиана. И снова радостно стало на душе. Те, кого она любила, умер ли, а ее судьба снова заставляет… любить! О, это прекрасно… Прекрасно, что есть кого любить, что ее дети живы и здоровы! Прекрасно, что… она может выбрать между Аластером и Максимилианом!
«Нет, эта мысль просто отвратительна!» — подумала она и резко дернула головой, словно отогнала назойливую муху.
Максимилиан — это просто приятная встреча посреди тяжелых дней, легкая передышка от грустных мыслей об ушедшем Брентоне, не более того. Но вот Аластер, который ее ждет…
У Дели возникло желание прямо сейчас броситься к столу и написать Аластеру письмо, что она приедет к нему через две недели, максимум через месяц. Но она остановила свой порыв: слишком кощунственно писать сейчас, ночью, на столе Брентона, перед его похоронами — писать о своей страсти к Аластеру! Да и эта страсть вроде бы несколько угасла, или ей только кажется? Это встреча с Максом так на нее подействовала…
«Хорошо, что он в мое сердце не выстрелил, фигурально, естественно!» — подумала Дели и улыбнулась.
Она быстро скинула юбку, разделась и легла под одеяло. Немного влажная от сырого речного воздуха постель охладила ее тело, и эта прохлада была приятной. Дели провела ладонью по шее и с удовлетворением отметила, что морщин почти нет. Правда, излишне загорелая и чуть грубовата кожа от холодных речных ветров и палящего солнца, но что делать, раз уж так есть? Зато морщин нет…
Все-таки жизнь прекрасна! Послезавтра она продаст баржу, они закупят товар и снова будут наматывать мили на своем пароходе, встречаться с разными добрыми и веселыми и не слишком добрыми и совсем не веселыми людьми, живущими по берегам рек. Может быть, отправиться на Дарлинг, там сейчас открыли новый рудник и, говорят, неплохое экономическое положение; а значит, их плавучий магазинчик может быстро сбыть товар… Посмотрим, время покажет…
С легкой полуулыбкой на губах Дели заснула.
…Кладбище на окраине Марри-Бридж было окружено невысокой белой каменной оградой, вдоль которой тянулись высокие старые эвкалипты.
Дели стояла возле свежевырытой могилы вместе с Гордоном и Алексом; Мэг и Бренни должны были сейчас подъехать.
Дели ожидала, что с минуты на минуту должна появиться пара лошадей, не спеша тянущая за собой катафалк с гробом, но проходили минуты, а катафалка все не было. Довольно быстро подъехала длинная черная автомашина, бампер и подфарники которой непривычно сверкали на солнце позолотой, а на капоте — маленькая фигурка ангела с крестом, вырезанная из дерева.
Дели смотрела и рассеянно гадала, что это за машина и каково ее предназначение. Тем временем из подъехавшего автомобиля быстро вылезли Мэг и Бренни, и только тут Дели поняла, что это автокатафалк и что в городе, видимо, уже давно не возят покойных на лошадях. Этот сверкавший позолоченными дверными ручками автомобиль — она даже не знала, как он называется, — неприятно поразил ее: цивилизация стремительно проникает в глубины Австралийского континента, а она — женщина не первой молодости с отсталыми представлениями о милой патриархальной Австралии, и у нее представления конца прошлого века!
Вслед за катафалком быстро подошел викарий, который в ожидании, когда привезут гроб с покойным, бродил по кладбищу; может быть, вспоминал тех, кого он провожал в последний путь, а может быть, посещал своих родственников.
Четверо служащих кладбища в черных костюмах с атласными лацканами быстро вытащили из автомобиля черный глазированный гроб. Дели показалось, что они подняли гроб слишком легко, словно он был из фанеры, хотя Мэг говорила, что гроб будет дубовый. Может, он действительно из дуба, но на солнце он сверкал не хуже автомобиля, доставившего его.
Дели внутренне собралась, приготовилась к тому, что сейчас откроют гроб и наступит прощание.
И нужно держаться, не потерять сознание, следить, чтобы ноги не задрожали и она не упала в рыданиях на тело покойного. Она очень не хотела, чтобы дети видели ее слезы.
Но, как ни странно, когда служащие подняли крышку гроба, она осталась совершенно спокойной, увидев Брентона, лежащего в новом черном костюме, в новой рубашке и галстуке, съехавшем чуть-чуть набок. Лицо его было припудрено и не казалось живым. Под подбородком из-под пудры проступала неестественная синева, а на шее, возле ворота рубашки, была впадина, на том месте, где раньше близко к коже проходила вена, которую Дели очень хорошо знала и любила в минуты счастья класть на нее пальцы и чувствовать пульсацию. Сейчас вместо выпуклой вены — темная впадина. Он мертв…
Никто не плакал из детей, и Дели тоже. Викарий прочел довольно невнятно молитвы, затем сказал пламенную заготовленную речь о том, какую тяжелую утрату они все понесли, а особенно реки Австралии, потеряв такого замечательного капитана и шкипера. Только после того, когда стали подходить и целовать отца в лоб — сначала подошла Мэг, потом Гордон, за ним Алекс и Бренни, — только в тот момент, когда Дели сделала шаг к гробу, она почувствовала, что ноги у нее задрожали, но одновременно почувствовала, что опытный викарий крепко держит ее за локоть, чтобы она не упала.
Дели медленно приблизилась к гробу, слезы потекли у нее из глаз, губы задрожали, ноздри затрепетали. Она с трудом наклонилась над Брентоном и быстро поцеловала его в лоб. Она хотела коснуться его губ, но те были слишком безжизненны и слишком явно на них проступала розовая краска. Дели распрямилась и увидела, что одна слеза, упавшая с ее щеки, блестит в волосах Брентона. Она уткнулась викарию в грудь, уже не стесняясь своих рыданий.
Наступило некоторое замешательство. Мэг сзади гладила Дели по спине, Дели хрипло попросила сквозь рыдания:
— Давайте… скорее!
Гроб быстро закрыли, и служащие стали завинчивать болты на крышке. Это тоже показалось странным для Дели, что теперь уже не забивают гвоздями, а закручивают болты, — она видела это, чуть отняв лицо от груди викария…
Но как только гроб глухо стукнулся о дно могилы, ей мгновенно стало легче, словно что-то отпустило, словно что-то порвалось в ней — тягостное и мучительное это нечто было теперь разорвано! Все. Вот все и кончено. Она выдержала. Она молодец, у нее не было обморока; ноги стали гораздо крепче и теперь почти не дрожат от слабости.
Мэг, Гордон, Бренни, Алекс бросили вниз по горсти земли. Дели быстро вытерла слезы, так же быстро подошла и бросила горсть на блестящую крышку гроба. Викарий вновь начал что-то говорить, но Дели опять не слушала, она увидела: к ней быстро подходили два старых шкипера, одного из них она, кажется, помнит в лицо. Они тоже раньше плавали на речных судах, но теперь жили в Марри-Бридж. Оба уже с утра были изрядно пьяны, видимо, из-за этого и опоздали.
— Подождите, подождите! Мы тоже хотим сказать речь, — бесцеремонно закричал один из пришедших — небритый и сгорбленный старик, от которого за несколько метров несло бренди. — Спасибо, дорогой Брентон, что ты так много сделал для Австралии! — сказал он с пафосом, глядя на Дели, и бросил в могилу горсть земли.
Подошел второй, чуть покачиваясь. Он сокрушенно замотал головой, глядя под землю, и Дели забеспокоилась, как бы он не упал в могилу, так как он стоял почти на самом краю и опасно покачивался, мотая головой.
— Бренни, у нас есть что-нибудь выпить? Может быть, ты угостишь друзей отца? — спросила Дели в надежде, что эти двое увлекутся выпивкой и не подойдут к ней с какими-нибудь пошлыми и глупыми соболезнованиями.
— Да, ма, конечно. Я захватил пару бутылок рома и вина. Может быть, тебе немного выпить? — спросил Бренни.
— Нет, не надо, — покачала она головой.
Служащие кладбища быстро закапывали могилу. Глядя, как сверкают на солнце блестящие лопаты с черными лакированными черенками, Дели подумала: «Жизнь окончена. Жизнь продолжается…» И почему-то оглянулась.
Она увидела удалявшуюся высокую фигуру, и эта спина высокого мужчины ей показалась знакомой.
Он только что прошел мимо по дорожке соседнего ряда могил. Странно, отчего этот знакомый Брентона не подошел к ней? Она почему-то растерялась, и у нее снова появилась дрожь в ногах, такая сильная, что ей захотелось опять опереться на викария, но он отошел от нее и о чем-то тихо говорил с Гордоном.
Тут прохожий на секунду обернулся, и она мгновенно узнала профиль — это был Максимилиан! Он был здесь, а она его не видела! Или он прятался? Нет, он только что прошел мимо по дорожке соседнего ряда, но не захотел подойти! Или не узнал ее? О нет, естественно узнал!
Дели почувствовала, что она страшно благодарна ему за этот поворот головы, за его присутствие здесь, за то, что их глаза на секунду встретились. Зеленая шляпка на Дели была слишком низко надвинута на лоб, и она держала платок возле носа, но он безусловно пусть на секунду, но увидел ее глаза, обращенные к нему! И ничего, что она так убого одета, во всем старом, сожаления, что она специально не купила черное платье и шляпку с вуалью, у нее не появилось.
«Почему? Почему он здесь? Откуда он узнал? Хотя, может быть, он был на кладбище не из-за нее, посещал кого-то из знакомых, родственников, может быть, умершего дядю? Да-да, он был на могиле дяди», — подумала Дели, но ее чувство благодарности к Максимилиану от этих мыслей нисколько не уменьшилось. Вот его слова утешения она сейчас хотела бы услышать, его…
— Мама, с тобой все в порядке? — спросила Мэг.
— Что? Что ты говоришь?
— С тобой все в порядке? — обеспокоенно и тихо снова спросила Мэг. — У меня есть на всякий случай нашатырный спирт.
— Спасибо, не надо, — ответила Дели и, обернувшись, увидела, что служащие уже сделали аккуратный холмик на том месте, где только что зияло прямоугольное отверстие в земле.
— Спасибо вам, — сказала Дели викарию. — Я хочу уйти… А вы можете остаться.
— Нет, мы тебя одну не отпустим, — сказал Гордон.
— Куда уйти, ма? — спросила Мэг. Дели неопределенно махнула рукой. — Нет-нет, все уже закончено, сейчас пойдем.
И действительно, Бренни с полупьяными шкиперами уже распили полбутылки рома, викарий переминался с ноги на ногу и украдкой глянул на наручные часы.
— Я пойду, — резко сказала Дели. — И не надо меня сопровождать, не маленькая, не упаду. А упаду, так вы поднимете, — сказала она Мэг, чуть улыбнувшись.
Дели бросила быстрый прощальный взгляд на могильный холм и, не оборачиваясь, быстро пошла по дорожке между могил — это было похоже на бегство.
«Он был здесь! Он смотрел на меня! И это было не просто любопытство! При чем здесь посещение дяди? Он смотрел на меня…» — вертелось в голове у Дели, и эти мысли приносили ей облегчение, в душе разлился легкий теплый покой.
Максимилиан… Макс… Как бы она хотела, чтобы он, а не викарий держал ее за локоть, чтобы она уткнулась в его грудь!.. Она остановилась и обернулась. За ней спешила Мэг. Дели сделала несколько шагов навстречу дочери, обняла ее и поцеловала в щеку. Мэг судорожно вздохнула и наконец-то заплакала.
«Она тоже женщина, и ей нужно поплакать, — подумала Дели, крепко обнимая Мэг за плечи. — Я совсем перестала думать о детях, а они тоже переживают. Я становлюсь жестока. И все из-за него…»
Дели вошла в застекленные двери отеля «Золотое руно». За ней, точно два стража, шли Бренни и Алекс, тоже увязавшийся в город, он говорил, что хотел бы посмотреть хороший анатомический атлас в магазине старой книги.
«Золотое руно» был лучшим отелем в Марри-Бридж. В полукруглом холле стояло несколько кресел викторианского стиля и несколько столиков орехового дерева возле кресел. Вдоль стен в кадках росли пальмы, и поминутно сновали швейцары в белых ливреях с золотистыми пуговицами — их было столько, что казалось, в отеле проживают одни швейцары.
Дели огляделась, но Максимилиана не увидела. Секундная стрелка на больших круглых часах под потолком нервно дергалась, а минутная показывала уже пять минут после полудня.
— Ну и где же наш покупатель? — спросил Алекс, оглядывая пустые кресла.
— Не знаю. Подождем, — ответила Дели несколько разочарованно.
Двери с улицы распахнулись, и два мальчика в ливреях пронесли два больших букета, цинний и красных роз. Цветы быстро проплыли вверх по лестнице, и пока Дели провожала их взглядом, с улицы вошел Максимилиан, сияющий добродушной улыбкой:
— О, мисс Гордон, я, кажется, заставил вас ждать?
— Нет. Мы только что вошли, — сказала Дели без малейшей улыбки и деловито. — Вы не передумали?
— Нисколько! Я горю нетерпением купить вашу баржу. Присядем? — указал он на кресла.
— Мы будем говорить прямо здесь? — удивилась она.
— А что нам здесь может помешать? Здесь тихо, уютно, мягкие кресла, как раз для нас четверых, — сказал он, многозначительно посмотрев на Бренни и Алекса.
— Как вам угодно. — Дели села.
Он подождал, пока она устроится в кресле, и достал из внутреннего кармана серого пиджака, похожего покроем на смокинг, несколько бумаг, свернутых в трубочку, и протянул их Дели:
— Вот, я все подготовил. Нотариус уже зафиксировал, осталось только вписать сумму, поставить подпись и…
— И что еще? — не поняла Дели.
— И-и… И все. И я должен выполнить свое обещание, пригласить вас на завтрак в честь моей удачной покупки, — сказал он простодушно.
Ресницы Дели взлетели вверх, она бросила на него внимательный взгляд и тут же опустила глаза на бумаги. Встретившись с ним взглядом, она тут же поняла: он из-за нее был на кладбище. Только каким образом узнал?
— Итак, называйте вашу цену… — обратился он к Бренни.
— Простите, я совсем забыла представить. Это мистер Джойс, — спохватилась Дели. — А это Бренни, Алекс.
Максимилиан обменялся быстрыми рукопожатиями с Бренни и Алексом и снова сел в кресло. Дели не стала добавлять: мои дети — это показалось ей совсем ни к чему.
— Ну? Так я горю желанием приобрести баржу, — сказал Максимилиан, показав свои синеватые зубы.
— Конечно, наша баржа не только что со стапелей, но она в прекрасном состоянии, осадка неплохая, никакая мель ей не страшна, даже если вы погрузите на нее… — начал Бренни не слишком уверенно. Он совсем не умел торговаться, он умел стоять у руля, а торговля — совсем не его стихия.
— Пирамиду Хеопса, — пошутил Максимилиан.
— Ну, пирамиду, это, наверное, уж слишком, — засмеялась Дели. — А вы и в Египте были?
— Да, когда-то путешествовал по Востоку, это было свадебное путешествие.
Дели помрачнела от упоминания о свадебном путешествии.
— Если вы хотите купить, значит, знаете, сколько можете заплатить за баржу, чтобы это было для вас выгодно? — спросила она.
— Да. Знаю. — Он откинулся на спинку кресла и с некоторым самодовольством произнес: — Я хочу заплатить за нее три тысячи фунтов!
Дели смотрела в бумаги и не могла поднять на него глаз. Три тысячи фунтов? Так мало?! Но она стоит тысяч пять или все восемь, вернее стоила когда-то. Она надеялась, что хотя бы за шесть тысяч она продаст баржу. Но всего три? — это прозвучало как насмешка.
— Но вы же не видели ее! — воскликнул Бренни.
— Очень хорошо видел. И позавчера и ночью присматривался: баржа отличная, на плаву, то, что мне нужно!
— Но, мистер Джойс, она стоит гораздо дороже, — тихо сказала Дели.
— В самом деле? — искренне удивился он.
— Да! Нам она обошлась, я точно не помню сколько, мама… — начал Бренни.
«О, зачем он сказал «мама», глупый Бренни?!» — подумала Дели с раздражением. Она ничего не ответила.
— По-моему, тысяч пять или даже пять с половиной, — сказал Бренни уверенно.
— Какая жалость. Я не знал. Видите ли, я не совсем в курсе… — Он задумался и забарабанил своими длинными узловатыми пальцами по подлокотнику кресла. — Я могу заплатить за нее три с половиной тысячи. Понимаете, сейчас я все вложил в строительство; чтобы перевести деньги из Лондона, на это потребуется определенное время, а я хотел бы скорее… — Он бросил на Дели цепкий взгляд своих небольших серых глаз.
— Хорошо! — быстро сказала Дели. — Три с половиной тысячи, это нас вполне устроит. Где поставить подпись?
На лице Максимилиана появилась облегченная улыбка, но зато Бренни раскрыл рот, а Алекс стал смотреть в сторону после слов матери, которая за такую мизерную сумму все-таки решилась продать баржу. Больше половины этих денег уйдет на оплату содержания Брентона в больнице, почти год лежавшего без движения. И похоронной компании они тоже должны. Останется слишком мало денег, чтобы закупить товары для плавучего магазина, придется купить меньше, чем хотелось бы. В таком случае, будет ли вообще выгоден магазин на борту?
— Мистер Джойс, может, вы вместе с баржей и наш пароход арендуете? — вмешался Алекс. — Чтобы перевозить шерсть…
— Мистер Джойс не интересуется шерстью, — сказала Дели.
— Да, шерсть мне ни к чему, а вот песок, строительные материалы; потом нужно будет привезти котлы и оборудование… — ответил мистер Джойс.
— Так, наверное, проще зафрахтовать, чем покупать? — спросила Дели, с удивлением глядя на Максимилиана.
— Я об этом не думал, — улыбнулся он, но тут же спохватился: — Нет-нет, мне проще купить.
— А кто будет перевозить вашу баржу, вы уже договорились? Здесь поблизости «Прибой», «Эстериа» или, может быть, «Филадельфия» будет тянуть вашу баржу? — спросил Бренни.
— А, знаю, «Филадельфия» — это ваш пароход! Но я еще не решил, — уклончиво ответил Максимилиан.
«Странно и нелогично он говорит. Но все равно. Покупает так покупает и пусть делает с ней все, что хочет, пусть хоть утопит баржу, все равно! — подумала Дели. — Пусть хоть на металлолом распилит…»
— Так где поставить подпись? — переспросила Дели.
— Вот здесь, пожалуйста. — Он вытащил вечное перо и торжественно подал его Дели. Она быстро вписала сумму и расписалась.
— Прекрасно! — заулыбался Максимилиан, забирая бумаги и глядя на подпись.
— А-а-а где? Где?! — Бренни округлил глаза, приподнимаясь в кресле. На его щеках заиграли желваки, пальцы сжались в кулак.
— О, не беспокойтесь, сию секунду, — ласково улыбнулся Максимилиан Бренни, словно капризному ребенку. — Бой! — Он щелкнул пальцами, и к нему подбежал мальчик в белой ливрее. — Принеси то, что я говорил, из моего номера.
Мальчик стремглав бросился вверх по широкой серой лестнице, и не прошло минуты, как он, перескакивая через две ступеньки, прибежал и отдал Максимилиану круглую коробку из-под конфет, перевязанную лентой.
— А это вам! — Максимилиан торжественно встал, держа коробку в руках, но Дели не собиралась подниматься. Он наклонился и преподнес ей эту перевязанную розовой лентой коробку из-под английских конфет.
— Это вкусно? — спросила Дели с иронией.
— Посмотрите сами. Прямо сейчас. Пересчитайте, пожалуйста.
Дели потянула за ленточку, открыла коробку: в ней были деньги, как она уже поняла.
— Здесь три тысячи, — сказал Максимилиан. — А вот недостающие пятьсот. — Он сунул руку во внутренний карман пиджака.
— Я не хочу считать. — Дели поставила коробку на столик. Бренни тут же притянул коробку к себе и стал пересчитывать купюры. Максимилиан достал кожаный бумажник и вытащил из него недостающие пятьсот фунтов, которые положил рядом с коробкой.
— Все в порядке, ма, — сказал Бренни, завязывая коробку ленточкой.
— Я очень рад и прошу меня извинить…
— За что, мистер Джойс? — удивилась Дели.
— Так жаль, что я все вложил в строительство, — развел он руками.
— Ах, я знаю. Я знаю, что вы сделали все что могли. Мне бы пришлось очень долго хлопотать, чтобы продать ее…
— Ну, если вы так считаете, то прошу вас. Прошу к завтраку!
Ее двое взрослых сыновей — как они были сейчас некстати! Дели пришла в замешательство, но тут же нашлась:
— Бренни, ты не сможешь вместе с Алексом сходить в больницу заплатить, и в похоронную компанию? — волнуясь, спросила Дели. Она боялась, что Бренни откажется.
— Хорошо, ма, — ответил Бренни.
— И по пути заглянем за атласом, — добавил Алекс.
— Вот и отлично. Подойдете через час… — сказала Дели. — И вместе пойдем на пароход.
— Или через два, — сказал Максимилиан, посмотрев на Дели.
— Да нет, за час наверняка управимся, — сказал Бренни и, расстегнув ворот рубашки чуть ли не до груди, засунул коробку за пазуху.
«Весь в отца. Такой же непосредственный», — подумала Дели, глядя на Бренни.
— Значит, я вас жду, — сказала Дели, поднимаясь из кресла. Макс подал ей руку, помогая встать, и она ощутила, какая у него крепкая и сухая рука. Дели слегка одернула свое простое синее платье с короткими рукавами, волосы были заколоты обыкновенной дешевой заколкой, а пряди седины аккуратно спрятаны, чему она была сейчас страшно рада: волосы густые, волнистые и абсолютно темные, без единого седого волоса.
Максимилиан подождал, пока Бренни и Алекс выйдут из холла отеля, и показал рукой на широкую лестницу, ведущую на второй этаж:
— Прошу!
День был очень жаркий. По раскаленному булыжнику улицы проезжали ленивые редкие автомобили и грузовики марки «Т». Здесь, в Марри-Бридж, еще не совсем ушли в прошлое черные фаэтоны и обыкновенные повозки, запряженные лошадьми, которые очень часто возили, как это ни смешно, бочки с бензином на заправочную станцию.
Бренни почти сразу же забыл, что мать так дешево продала баржу, он крепко прижимал к животу коробку с деньгами и не пропускал ни одной встречной девушки, чтобы не поглазеть на нее. Алекс был молчалив и задумчив, его угнетала жара, было больше ста градусов[2].
— Смотри какая, ох-ох-ох! — показал Бренни взглядом на проходившую мимо длинноногую девушку в весьма короткой юбке, едва прикрывавшей колени. Алекс, как и Бренни, проводил ее взглядом и сказал:
— А мне больше нравится эта, — он кивнул на темнокожую девушку, мывшую витрину магазина, где она, видимо, работала. Девушка была на вид чистокровной австралийкой-аборигенкой и весьма неплохо сложенной. Кожа ее, медного оттенка, лоснилась, смазанная маслом.
— Ничего. Но я против смешения рас, — сказал Бренни — простодушный и прямой, весь в отца, в Брентона, а Алекс — не поймешь в кого. В деда, как говорила Дели Алексу еще в раннем детстве, глядя, как тот старательно собирает бабочек и жуков и приносит их матери показать. Алекс, как и его дед, тоже собирался стать врачом. Видимо, в силу своей врожденной внимательности натуралиста Алекс сразу же почувствовал, что с продажей баржи происходит что-то не то. Услышав, как Дели предложила им сходить по делам, Алекс понял, что можно ожидать в скором будущем всего.
— Вот бы мне такую! — толкнул локтем в бок Бренни Алекса, показав на полную загорелую девушку, круглое лицо которой было все в веснушках. Бренни засмеялся. Но Алекс не поддержал смех, а совершенно серьезно сказал:
— Так догони, сделай ей предложение.
— Не-ет, я женюсь не скоро, — протянул Бренни.
— Да, кажется, наша мать скорее тебя выйдет замуж, — сказал Алекс задумчиво.
Бренни остановился и удивленно посмотрел на брата:
— С чего ты взял?
— А ты сам не видел этого мистера Джойса?
— Да? Он мне сразу не понравился, — нахмурился Бренни. — Что-то мне не нравится эта затея… Может быть, ты ошибаешься?
— Хочу надеяться. Он мне тоже как-то не по душе. Надменно себя держит. Видимо, очень богатый…
— Все они такие — помми[3]. Чувствуют себя в Австралии хозяевами! А, пусть делает, что хочет! Пусть мы потеряли на продаже баржи, но вдруг приобретем нечто большее, если она выйдет замуж за очень богатого помми, хотя я их терпеть не могу!
— Да… — задумчиво протянул Алекс, — только вчера отца похоронили.
— Да-а. Вот именно, — согласился Бренни, почесав затылок и покачав головой.
Дели вошла в большую комнату роскошного номера, где остановился Максимилиан, и замерла. Нет, не от великолепия, которое окружало ее. Под потолком висела большая бронзовая люстра с хрустальными абажурами, на стенах, обитых шелком, висели копии картин ее любимых импрессионистов, пол устилал огромный толстый ковер во всю комнату. Посреди ковра стоял накрытый стол, и на нем Дели увидела те цветы, которые в холле пронесли мимо нее: розы, а рядом, на столике с ведерком с шампанским, букет цинний — и эти цветы поразили ее более всего. Как давно ей никто не дарил цветов! Даже Адам. Она не помнила, чтобы Адам дарил ей цветы…
Возле стола вытянулся официант в белых перчатках. «Надо же, в нашей глуши — и белые перчатки, — отметила Дели с иронией, — просто Букингемский дворец, а не заштатный отель австралийской провинции».
Она подошла к столу, официант быстро отодвинул стул, и Дели села, не зная, куда ей деть свои крупные, излишне загорелые руки.
— Ну вот. Наконец мы с вами можем немного перекусить, — оживленно сказал Максимилиан. — Что вы будете пить? Шампанское, надеюсь?
— Как вам угодно. Только я уже забыла, как это делается…
Он непривычно звонко рассмеялся:
— Ничего сложного нет в том, чтобы выпить бокал шампанского. Настоящее французское, очень рекомендую.
Дели почувствовала себя очень скованно. К тому же она сказала явную глупость…
Раздался легкий хлопок — это официант открыл холодную бутылку — и хрустальный бокал, стоявший перед ней, наполнился игристым вином.
— Есть креветки, мидии. Что вы хотите, может быть, мясное, или что-нибудь легкое, типа салата из брюссельской капусты?
— Мне все равно, — сказала она, чувствуя, что ее неминуемо зальет румянец, если не сейчас, от смущения, то после шампанского — непременно. И она решила не обращать внимания на условности: пусть ее щеки будут просто малиновыми, ей все равно!
— Я люблю неплохо поесть, как и вы, я вижу.
Максимилиан поднял бокал. Дели тоже. Он слегка коснулся ее бокала, раздался тихий мелодичный звон хрусталя.
— За нашу встречу, — сказал он.
Шампанское приятно пощипывало язык. Дели сделала несколько глотков и почувствовала, что может опьянеть от этого легкого вина и запаха роз, который ей казался сейчас слишком сильным и густым, просто дурманящим. Она поставила бокал и с удовольствием стала есть то, что ей положил в тарелку официант. Так как она решила отбросить лишние церемонии и не стала разыгрывать из себя леди высшего света, она решительно взяла одну из трех вилок, лежавших перед ней, ту, которая ей больше понравилась; а для чего предназначались две другие — ее просто не интересовало.
Максимилиан что-то немного пожевал и кивнул официанту. Тот снова наполнил бокалы.
— Спасибо, вы больше не нужны, — сказал он, и официант исчез за дверью.
— Очень вкусно, — сказала Дели, наслаждаясь неплохо приготовленными креветками.
Он снова поднял бокал:
— А теперь за вас!
— Нет, я протестую! Вы пригласили меня отметить покупку. За ваше приобретение и за нашу сделку, — подняла она бокал.
— К черту баржу! — воскликнул он.
— Ну, я так и думала, — сказала она, откинувшись на спинку стула и поставив бокал на стол. — Я так и думала, что вы обманщик!
— Ха! Помилуйте, с чего вы взяли?
— Что вы будете делать с этой баржей? Что? Возить песок из карьера до пристани, там его перегружать на грузовики и везти до города? В сто раз дешевле обойдется зафрахтовать… простите, нанять несколько машин — и они вас завалят песком!
— Не нужна? Значит, мне баржа не нужна, а вот и ошибаетесь! — с лукавством в глазах воскликнул он. — Я выгодно вложил средства. Я ее выгодно перепродам!
— О, так вы еще и коварный, — удивилась Дели.
— Вы готовы обвинить меня во всех смертных грехах! — рассмеялся он, но этот смех показался ей не слишком веселым. Дели строго и внимательно посмотрела в его серые прищуренные глаза.
— Вам скучно в Австралии?
— И да и нет, — ответил он, отпив немного шампанского. — Вообще… мне скучно жить!
— Это, видимо, тяжело. И что, здесь, в Австралии, вы так и не нашли экзотики?
— Увы…
— И вместо экзотического животного, вместо кенгуру, вы меня решили подстрелить… своим лукавством? — серьезно спросила она.
— Опять! Опять вы меня обвиняете… Я никого не решил подстрелить, просто вы мне понравились! — сказал он легко и весело.
Дели рассмеялась и почувствовала, что на щеке у нее уже румянец: впрочем, она это видела и в зеркальной поверхности ножа, к которому не притронулась. «Все же щеки более красные, чем хотелось бы», — подумала она и отодвинула нож от себя подальше.
— Филадельфия, а вам не кажется, что это вы меня поймали на крючок вашей баржи? — снова улыбнулся он, подняв брови. И сейчас он показался ей совсем не старым, весьма милым и симпатичным джентльменом; и лицо у него не такое вытянутое, как раньше.
— Максимилиан, скажите честно: разве мало молоденьких и симпатичных леди, я не говорю здесь, в Мельбурне?
— Вы до сих пор обо мне превратного мнения. Зачем мне молоденькие девушки?
— Зачем вам я?! — резко, требовательно спросила она, глядя прямо в его немигающие серые глаза.
— Затем, что вы мне нравитесь, — просто ответил он, тоже глядя ей в глаза.
Дели огляделась в поисках своей картины, которая наверняка должна была висеть на стене, и действительно, в другой комнате, через дверной проем, она увидела — ее пейзаж висит на стене.
— Для украшения вашего жилища, как мой пейзаж? — кивнула она в сторону картины.
— Не знаю… — серьезно сказал он, нахмурившись.
— Что значит — не знаю? — почти передразнила его Дели. — Вам не кажется, что мы как-то слишком быстро перешли на «ты»?
— Совсем нет, мисс Гордон, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что я — сама любезность, — с иронией сказал он.
— Да, мы все еще чересчур любезны, но не кажется ли вам, что мы слишком быстро…
— Сблизились? — подсказал он просто и прямо.
— Совершенно верно. И мне это совсем не нравится…
— А мне нравится, — серьезно сказал он.
В груди Дели что-то встрепенулось, словно кто-то изнутри легко стукнул ее в сердце. Ей очень понравилось это уверенное и серьезное, не терпящее возражения «мне нравится».
— Откуда вы узнали, что вчера были похороны? Вы ведь не случайно там оказались? — спросила она без тени улыбки.
— Дели, давайте перейдем на «ты», если вы не против?
Она неопределенно покачала головой и промолчала.
— Я попросил мальчика-посыльного, который в городе знает многих, расспросить о «Филадельфии»…
— И обо мне, — добавила она.
— И о владельце парохода. Какой-то шкипер в таверне, или, как это называется у вас, в питейной забегаловке, сказал, что у вас похороны. Я и решил как-то поддержать тебя…
— Почему же вы не подошли?
— Не знаю. Я не смог. Было слишком много молодых людей, и что-то мне мешало, — замялся он.
— Да, это были мои дети, их у меня четверо.
— Видимо, их, как это ни смешно прозвучит, постеснялся. Мне показалось, мое присутствие будет излишним.
— Зря! — воскликнула она. — Зря вы постеснялись… Ты знаешь, а я почувствовала твою поддержку, что ты рядом со мной, что ты хочешь как-то успокоить меня, что ли… Я тебе благодарна за это, — совершенно серьезно сказала Дели.
— Благодарна? И не более того? — прищурился он.
— Максимилиан! Ты требуешь от меня слишком многого! — воскликнула Дели в изумлении. — Вчера я похоронила мужа, а сегодня сижу с тобой!.. И совсем не из-за того, что ты… Что я… — Она запнулась, подыскивая слова и учащенно дыша. — Если бы не дети, если бы мне не нужны были деньги, чтобы учить Алекса, чтобы Мэг могла жить в городе. Нам нужно заплатить за похороны…
— Со мной ты ни о чем можешь не беспокоиться.
— Максимилиан! — вскричала она и ударила кулаком по столу. Она поняла, что шампанское бросилось в голову, лицо Максимилиана немного поплыло перед глазами, чрезвычайно странно! Она так мало выпила, ей стало дурно от этого запаха роз, от непривычно изысканного завтрака — или он, со своей прямотой, так на нее влияет, что закружилась голова?
Максимилиан расхохотался:
— Ну ты совсем как моя жена. Она тоже закатывает истерики, когда чем-то недовольна.
После этих слов у Дели мгновенно просветлело в голове, она сменила гнев на милость:
— Слава Богу, что ты не скрываешь, что женат.
— И в самом деле ты обо мне очень плохо думаешь. Ты ведь меня совсем не знаешь…
— И ты меня тоже, Макс, — добавила она, вскинув брови.
Он попытался что-то съесть, но на лице его появилось брезгливое выражение, и он отодвинул тарелку.
— Дели, моя жена — пустая, ограниченная женщина. Мы давно не живем вместе. Она переехала под Рединг и живет там в небольшом поместье, которое я, пожалуй, специально для нее и купил, чтобы она была подальше от Лондона. Она живет там вместе с моей средней дочерью. Я давно хочу развестись, Дели… Мы уже не любим друг друга. Может быть, никогда и не любили. Она…
— Пожалуйста, не надо говорить о ней плохо, — сказала Дели, прервав его на полуслове. — «Пустая, ограниченная»… Если твоя жена, как ты говоришь, пустая и ограниченная, то я, на твой взгляд, видимо, бескрайняя? Ты так, что ли, думаешь?
Он неожиданно звонко расхохотался:
— Дели, как ты меня радуешь!
— Да-да, наверное, так же, как моя картина или даже более, — сухо сказала она.
— Дели, Дели… — Он перегнулся через стол и хотел поймать ее за руку, но она отдернула руку и резко встала.
— Максимилиан!
— Да, ты права, — грустно согласился он.
Не зная, садиться ли ей снова за стол или быстро выбежать отсюда, Дели стояла, крепко держась за резную спинку стула, словно боялась упасть.
— Я хочу еще раз взглянуть на то, что нарисовала.
— Пожалуйста.
Дели прошла в другую комнату: это оказалась просторная спальня с большой кроватью, застеленной шелковым покрывалом с кистями. На спинке кровати висели два шелковых халата: один черного цвета с красными большими пионами, другой желтый с мелкими попугайчиками, видимо, китайской работы.
Дели подошла к своей картине, висящей на стене, увидела дыру от пули и вздохнула: пейзаж был бесспорно хорош, но холст безнадежно испорчен.
Сзади почти неслышно подошел Максимилиан, спиной она почувствовала тепло, исходившее от его груди. Он чуть коснулся ее локтя, и Дели резко обернулась, вопросительно глядя на него. Она хотела прочесть по его лицу, что это значит? Как ей понять то, что она только что увидела? Его серые глаза цвета неба на ее пейзаже печально смотрели на нее и говорил об огромном сожалении.
— Ах, Дели, если бы я был женат на тебе, может быть, я был бы счастлив… — сказал он так грустно и пронзительно-печально, что у Дели похолодело в груди.
— Максимилиан. Макс, тебя правильно прозвали безумцем. Ты видишь меня второй раз в жизни.
— Третий.
— Пусть третий, но тебе не семнадцать лет, и мне, увы, тоже, — почти прошептала Дели.
— Я вижу, что тебе не семнадцать. Но все равно я хочу тебя видеть каждый день, — глухо и хрипловато сказал он.
«Как временами все-таки проскальзывает в нем эта прямота, скрываемая вежливостью. Когда он так просто говорит, то похож на Брентона и Бренни одновременно. Но почему он это сказал? Может быть, выбилась седая прядь?» — обеспокоенно подумала Дели и провела рукой по волосам.
— Почему ты хочешь видеть именно меня? — усмехнулась она.
— Дели, ты напрашиваешься на комплимент? — Максимилиан скривил свои тонкие розовые губы.
— Ни в коем случае. Просто мне интересно, что может найти богатый помми в обыкновенной австралийской… — Она хотела сказать «старухе», но смолчала — ведь она не старуха, внутри она чувствует себя просто двадцатилетней девушкой. — Вдове, — добавила она. — Какая во мне экзотика? Трубки во рту нет, я вроде бы не ругаюсь, как пьяные матросы, так что же во мне… необычного?
— А почему я помми? Это что, ругательство?
— Да нет! Так у нас называют приезжих. Но ты не ответил.
— Я увидел в тебе… — хрипло сказал он, и Дели почувствовала, как он крепко схватил ее за локти, так что она чуть не вскрикнула. — Я увидел в тебе родственную душу!.. Ты любишь поэзию…
— Нет! — быстро и резко сказала она, с легким придыханием.
— Нет, любишь. — Он говорил словно гипнотизировал ее и еще крепче сдавил локти. — Ты любишь рисовать, ты любишь искусство. Ты любишь эту землю, эту реку, свободу. Ты любишь своих детей — и я тоже все это люблю! И ты… И ты не равнодушна ко мне. — Он уже совсем приблизился, нет, вернее это он сам силой притянул ее к себе. Дели почувствовала, как быстро бьется ее сердце. Она видела, как жадно смотрят на нее его глаза, вытянутое лицо его приблизилось.
— Нет, безумный, — сказала она тихо, но было уже поздно. Она не могла вырваться из его железных рук, да и не хотела.
Он быстро обнял ее за талию, еще сильнее прижав к себе, и их губы соединились. Дели почувствовала его горячий влажный язык. Она тихо застонала, и вновь его лицо поплыло, голова ее опять закружилась, как недавно от запаха роз и шампанского. Собирая все свои силы, Дели широко распахнула уже закрывшиеся глаза и резко, что было сил, оттолкнула его. Несмотря на то что Максимилиан крепко держал ее за плечи, он отступил на шаг и чуть ослабил руки. Дели сорвала его руки со своих плеч и быстро отошла от него, тяжело и прерывисто дыша.
— Безумный помми, безумный помми, — шептала она. — Самонадеянный! Ты действительно думаешь, что со мной можно делать все что захочешь? Покупать меня, мою баржу, мой пароход… Ошибаешься!
— Дели, о чем ты? — с укоризной прошептал он. — Милая…
— Навряд ли я так мила тебе! Я не смогу для тебя быть милой…
— Дели, подойди ко мне…
— Что ты себе позволяешь, Максимилиан?! — почти шепотом воскликнула она.
— Дели…
— Я спрашиваю, что это значит? Может быть, ты хочешь сказать, что любишь меня? — задыхаясь спросила она, полная негодования.
— Нет. Я хочу сказать, что ты мне нужна, Дели, — хрипло сказал он, не смея приблизиться к ней.
— Спасибо за откровенность, — выдохнула она с облегчением. — Все-таки ты безумец. Стареющий безумец! — сказала она это жестокое для него слово.
Он чуть опустил голову. Дели заметила, что на лице его промелькнула легкая тень грусти. Она поняла, что он уже не станет преследовать ее в спальне, он не собирался приближаться к ней.
— Объясни, ответь мне прямо, Макс, что это значит? — воскликнула она с усмешкой. — Что это значит?!
— Я не понимаю тебя, Дели.
— Почему здесь два халата?
Он усмехнулся:
— Похоже, ты мне устраиваешь сцену ревности?
— Максимилиан! Дорогой! Мне не к чему и не к кому тебя ревновать, ты ошибаешься. Даже если здесь ночевала молоденькая горничная… я ничего не имею против! Да я была бы просто в восторге!
— О, к сожалению, ты ошибаешься, — покачал он головой, на губах его все еще блуждала кривая усмешка.
— Значит, ты по утрам надеваешь сразу два халата?
— Нет, Дели, — ответил он почему-то виновато. Дели увидела, что он сейчас смутился.
— А для чего? Для кого второй халат?
— Ты хочешь, чтобы я ответил? — спросил он быстро и хрипло.
Дели секунду поколебалась и выпалила:
— Да, хочу!
— Ты сама знаешь.
— Нет, не знаю.
— Для тебя.
Ее словно обожгло изнутри, но этот обжигающий огонь был радостным, и она расхохоталась:
— Боже мой! Макс, очнись! Это невозможно!..
— Почему? Я тебе неприятен?
— Это невозможно…
— Теперь я тебя не понимаю, Дели. Почему невозможно? Я хочу целовать твои губы, волосы, я… Я каждую минуту после нашей встречи думал только о тебе, неужели ты не видишь?!
— Макс, мы уже немолоды…
— В том-то и дело! Но я чувствую к тебе огромную тягу! Ты стала очень нужна мне! — воскликнул он. — Ты стала мне так нужна, что я не могу без тебя…
Дели замотала головой и медленно пошла к двери, стараясь не приближаться к постели.
— Похоже на признание в любви, — сказала она, словно ни к кому не обращаясь, а размышляя вслух наедине.
— Нет. Пока нет, Дели, — серьезно сказал он.
— Вот за что ты мне нравишься, так это за откровенность! — весело сказала она, глядя на него смеющимися глазами.
— Но я уже серьезно думаю о разводе, когда-то пора на это решиться, — задумчиво и хрипло сказал он, все так же не двигаясь с места.
— Как мне жаль твою жену, — сказала она, уже стоя в дверном проеме и собираясь выйти из спальни.
— Она не стоит твоего сожаления, Дели. Дели, не уходи, — сказал он таким грустным и хриплым голосом, что ей стало ужасно жаль его, чуть сгорбившегося, со страдальческим выражением на лице.
— Макс, наше время истекает, ты не думаешь?
— И да, и нет. У нас впереди еще годы, годы счастья! По крайней мере, десять лет мы можем быть безумно счастливы! Дели…
Она тихо, почти беззвучно, засмеялась, оперевшись спиной о дверной косяк из темного, почти черного дуба:
— Ах, Макс, я не в том смысле. Сейчас придут мои дети.
— Какой ужас, я совсем про них забыл! — воскликнул он в отчаянии.
— Так что нам лучше прекратить… это.
— Нет! — твердо сказал он.
Дели пожала плечами и быстро вышла из спальни. Подойдя к своему стулу, она села за стол и быстро допила свое шампанское. За ней нехотя вышел Макс, он тоже сел за стол напротив нее. Он молчал, глядя куда-то в сторону. В глазах его Дели прочла недовольство, а на лице была написана какая-то отчужденная угрюмость.
— Я хочу тебя видеть каждый день, — наконец хрипло и очень низким голосом, почти басом, сказал он, все так же не глядя ей в глаза.
— Боюсь, что это навряд ли возможно.
Он снова помолчал, его лицо, казалось, стало еще мрачнее.
— Но я как-то должен…
— Что? Что ты должен?
— Забрать свою баржу.
— Да, конечно, когда тебе удобно, — пожала она плечами и повертела на столе пустой бокал.
— Мы будем видеться каждый день. Скажи мне «да»! — требовательно прохрипел он.
— Я могу сказать только «нет».
В дверь постучали, и Дели вздрогнула. «Как хорошо! Как вовремя мы вернулись за стол!» — с радостью подумала она.
— Войдите! — недовольно воскликнул Максимилиан.
Вошел посыльный в белой форменной куртке:
— Мистер Джойс, тут к вам пришли двое, говорят, что они хотят видеть миссис, простите, мисс…
— Пусть придут! — воскликнула Дели, опередив Максимилиана, и тихо, шепотом добавила: — Вот видишь. Я же говорила, что у нас нет времени.
— Оно у нас будет, — так же шепотом ответил Максимилиан, и на его тонких розовых губах заиграла улыбка.
Дели сощурила глаза, точно так же как делал он, и отрицательно покачала головой. Он тоже сощурил глаза, его улыбка растянулась еще шире, и он утвердительно покачал головой.
Вошел Бренни, за ним появился Алекс.
— Извините, может, мы помешали? — спросил Бренни, оглядываясь по сторонам.
— Нет-нет, мы уже отметили нашу сделку и договорились с мистером Джойсом, что… — Дели вопросительно посмотрела на Максимилиана, словно ждала его помощи. — Что завтра же…
— Да, завтра я подъеду, и мы отбуксируем баржу туда… Ну, туда, куда нужно, — неопределенно сказал Максимилиан.
— Благодарю вас, все было просто великолепно.
— Это я вас благодарю, вы чрезвычайно украсили этот незабываемый завтрак.
— Даже более, чем мой пейзаж? — засмеялась Дели. — Во всяком случае, спасибо за комплимент.
— Позвольте вам преподнести…
— Никаких подарков! Что вы, в честь чего?! — возмутилась Дели.
— Нет, всего лишь цветок, на память, на недолгую память об этом завтраке. К вашим глазам нужен синий, синий-синий цветок.
— Мне ничего не нужно. Прошу вас, больше без комплиментов, мистер Джойс, нам уже пора, — сказала она, взглянув на любопытные лица Алекса и Бренни, рассматривающих Максимилиана.
— Возьмите эту розу, а завтра, когда я приеду за баржей, я привезу вам синюю орхидею, обещаю! — Максимилиан быстро вытащил из вазы на столе красную розу и почти насильно вложил ее в руку Дели. — Как бы чудесно смотрелся синий цветок в ваших волосах! Вы знаете, я в Англии не видел такой яркой синевы глаз. Может быть, это только в Австралии бывает, может быть, от вашего неба так расцветают глаза?
— Мистер Джойс, вы сама любезность, но нам действительно пора. Еще раз благодарю вас за все, желаю всего наилучшего, — быстро заговорила Дели, пятясь к дверям. — А завтра вы…
— Да, завтра, как и договорились, я непременно подъеду. — Он взял руку Дели, в которой была зажата роза, и поднес к своим губам. Она вновь ощутила теплоту его губ, но теперь чувства ожога не было. Он чуть больше, чем требовало приличие, задержал ее руку в своей. Потом улыбнулся Бренни, обменялся с ним рукопожатием, пожал руку Алексу.
Дели быстро вышла из номера, а за ней, распрощавшись с Максимилианом Джойсом, шли Алекс и Бренни.
Ближе к вечеру на небе неизвестно откуда появились тучи, багряные от лучей закатного солнца. Тучи висели так низко, что, казалось, цеплялись за вершины эвкалиптов. Ветра почти не было, стояла все такая же жара. Даже когда тучи пролились легким и мелким дождем, который был таким теплым, словно парное молоко брызнуло с неба, даже после этого прохладней стало ненамного.
Омар перенес стол с палубы в маленькую и тесную кают-компанию, в которой негде было повернуться из-за стола. Но тем не менее и Дели, и все ее дети, и даже Омар втиснулись в кают-компанию, убрав из нее диваны и лишние стулья; и даже осталось немного места для танцев, если бы кто решил вечером потанцевать почти на одном месте в честь, нет, не похорон отца, в честь того, что баржа продана, появились кое-какие деньги и можно без страха думать о будущем.
Гордон весь день бродил по берегу реки, пришел промокший и сердитый. Он злился на самого себя, что не взял зонт, и теперь опасался за свои рисунки, сделанные акварелью. Он стал листать альбом, в котором делал наброски, и увидел то, чего опасался, — краски расплылись, все промокло. Все было испорчено, превратившись в многоцветные радужные пятна. Гордон, не долго думая, все свои этюды выбросил за борт, решив, что больше никогда не будет заниматься живописью — ни к чему это! Да и не хочет он быть художником. То, что он хотел в последнее время, — это читать книжки и ничего больше не делать. Но книги его интересовали совершенно определенные: биографии великих полководцев.
Он когда-то залпом проглотил несколько книжек о Наполеоне, и с тех пор в нем подспудно зрела эта страсть, этот интерес к подвигам полководцев всех времен. Потом он прочел биографию Нельсона и герцога Веллингтона и был потрясен их жизнью, отданной борьбе и подвигам.
«Больше никогда в жизни не возьмусь за кисть!» — думал Гордон, глядя на плывущие по воде белые листы с размытой акварелью, на которые сверху сеялся мелкий дождик.
Дели тоже вышла на палубу под дождь, так как в каюте было слишком жарко, а дождь такой теплый. Она подошла к Гордону, бросавшему листы из альбома за борт, и хотела потрепать его по мокрым волосам, но сын показался ей слишком серьезным: он прощался со своей живописью. И Дели, встав с ним рядом и глядя на медленно плывущие за бортом разноцветные листы, тихо спросила:
— Ничего не получилось?
Гордон не ответил.
— Ах да, вижу. Все промокло. Жаль…
— Нисколько, ма. Хватит этого баловства, — ответил Гордон.
Поняв, что с сыном происходит что-то, она не стала возражать. Дели все-таки провела ладонью по его совершенно мокрым волосам и спустилась вниз, чтобы не промокнуть окончательно.
Алекс и Бренни решили не говорить Мэг и Гордону об их догадке по поводу Максимилиана.
Бренни же не терпелось распорядиться теми деньгами, что у них остались. Правда, он еще не заплатил за похороны, что собирался сделать завтра, так как похоронная компания оказалась закрыта, когда они пришли. Может быть, никто в городе не умер за последние дни, и об этом знали в компании; стало быть, и незачем было появляться и сидеть в такую жару в душных комнатах.
Омар и сегодня постарался. Он приготовил баранину, которая пахла, казалось, всеми восточными ароматами. Но после завтрака с Максимилианом Дели невозможно было чем-либо удивить в кулинарном искусстве. Все же этот терпкий и изысканный запах восточных специй ей весьма нравился.
— Какой благодатный дождь для природы, — сказал Гордон, когда все собрались за столом в кают-компании. Гордон уже вытер голову и переоделся в сухое, прибежав к столу последним. — В такую жару все сразу же расцветет, трава в полях снова зазеленеет.
— Да, очень хорошо этот дождь. У нас в это время тоже идут дожди, — согласился Омар, которого с трудом удалось усадить за стол вместе со всеми.
— Омар, а где ваша семья? Бренни говорил, что у вас в Индии семья осталась, это правда? — спросила Мэг.
— Да, госпожа моя. Семья маленький совсем, но остался, но остался там, дома. Я сам пенджаби…
Мэг сделала удивленное лицо, так как это слово ей ничего не говорило.
— Пенджаби — это… как вам объяснить? У нас многие живут, а пенджаби — это как хинди, как урду, как тамилы, — нет, я не могу объяснить. Пенджаби — это пенджаби! — развел Омар руками и что-то изобразил пальцами в воздухе, наподобие языка глухонемых.
— Как у нас аборигены? — спросил Бренни.
— Совсем нет! Аборигены — это аборигены, а пенджаби — это пенджаби. У нас тысячелетняя история и тысячелетняя культура, свой язык, древние традиции. Если бы не англичане, у нас все было бы хорошо, — вздохнул Омар.
— Что вы имеете в виду, Омар? — спросила Мэг. — Англичане принесли в Индию культуру, или вы с этим не согласны?
Омар округлил и без того выпуклые и округлые глаза и показал свои большие белые зубы:
— Совсем не согласен. Конечно, у нас и железные дороги, и автомобилей много и в Мадрасе и в Дели…
— Что? — вздрогнула Дели. Она задумалась. У нее было тревожно на душе от этого буквально ворвавшегося в ее жизнь Максимилиана, Макса. Но сейчас, сидя за столом и медленно жуя ароматную баранину, она думала об Аластере. Аластер… Аластер ждет ее — вот настоящая проблема!.. И что подразумевала приснившаяся мама, когда говорила, что он женат? Может быть, мама имела в виду, что это она выйдет замуж за Максимилиана?! Это, конечно, невозможно, но — все может быть, и нечего зарекаться! Господи, как все перевернулось — буквально в три дня. И в жизни, и в душе… Главное, в душе — не было у нее покоя. И с каждой минутой беспокойство нарастало — безотчетное, гнетущее беспокойство…
— Что вы сказали, Омар? Вы меня звали? — спросила она.
— Нет, госпожа, я совсем вас не звал. Я сказал, что в Дели…
— В Дели? Что это такое? — растерялась Дели.
— Дели — это Дели! — улыбнулся Омар, округляя глаза. — Я был там, прекрасный город…
— Мама, мне стыдно за тебя, — сказал Гордон. — Дели — это…
— Это я, я знаю — я Дели, — улыбнулась она.
— Это город в Индии, мама!
— Гордон, ты меня просто позоришь перед Омаром, как будто я не знаю, что есть такой город в Индии!
— Мама, ты, видимо, не слушаешь, о чем он говорит, — заступилась за мать Мэг.
— Я слушаю очень внимательно… Только я немножко задумалась, ты права, Мэг. Извините, Омар.
Алекс вскинул на мать глаза: «Какая она стала задумчивая и немного нервная за эти дни», — подумал он, но отнес ее нервозность к тому, что она не совсем еще пришла в себя после похорон.
— Дели — прекрасный город, госпожа, несмотря на англичан, — продолжил Омар, но его прервал Бренни.
— Омар, мне не нравятся твои расовые предрассудки! Я тоже англичанин, в конце концов! — с раздражением сказал Бренни.
— О нет, господин! Вы совсем не англичане, вы совсем австралийцы. Англичане — это колонизаторы. Это варвары культуры!
Дели расхохоталась и захлопала в ладоши:
— Браво, браво, Омар! Мы — варвары культуры! Да, это правда. Посмотришь, что делается с нашей природой, особенно там, где сейчас рудники; все отходы с рудников текут в реки, и они все принимают, несчастные наши реки. И с каждым годом они будут все грязнее и ядовитее.
— Вот госпожа меня понимает! — обрадовался Омар. — Но Дели это еще что! А вот Бомбей, я тоже там был по некоторым делам, вот там совсем как в Нью-Йорке или Лондоне, я, конечно, Лондона не видел, но так говорят. Там одна Европа с ее варварством!
— А почему вы переехали в Австралию, если не секрет? Насколько я поняла, ваша семья не здесь живет, — спросила Дели.
— Да, у меня два маленьких сына и жена Митха, они остались там, в Мадрасе. Я могу сказать вам по секрету, госпожа моя, если госпожа согласится сохранить в тайне, то я скажу… — Омар быстро посмотрел на сидящих за столом.
Бренни поднес палец к губам, как бы говоря, что он никому не скажет.
— И если мои господа будут такими добрыми и не расскажут никому…
— Ах, Омар, ты уже заинтриговал всех. Хорошо, мы не скажем никому, правда, Мэг, Гордон? — обратилась Дели к детям. Те согласно кивнули. — Говорите же, что у вас за тайна.
— Дело в том, что я участвовал в восстании против англичан и вынужден был бежать. Скрываться… Я переехал в другой штат, потом мы с женой переехали в Мадрас, но в Индии везде англичане!
— Вот, оказывается, я правильно опасалась, что он может нас отравить! — рассмеялась Дели.
— Госпожа! Вы же не англичане, — растерянно и виновато заговорил Омар, и его большие глаза забегали по сторонам, точно искали, куда спрятаться.
— Мы же австралийцы, мама, — с иронией добавила Мэг.
— Вы — совсем другое дело. Вы — добрые, хорошие, у вас нет ружей, вы не пришли в мою страну, силой насаждать цивилизацию! Я решил, что мне лучше скрыться, и уехал в Австралию. Я здесь уже больше года, но все никак не накоплю денег, чтобы жена и дети переехали сюда. Мне нравится здесь, а возвращаться в Индию еще опасно. И потом, я решил оставить свою революционную работу…
— Ах эти революционеры! — воскликнула Дели. — Это же ужасно, это просто страшно! Омар, вы слышали, что в России происходило? Это тоже революционеры!
— Нет-нет, моя госпожа, в России — это у них; а у нас — это совсем другое дело, мы боремся за независимость! — с гордостью чуть ли не вскричал Омар, видимо, было затронуто его восточное самолюбие и задета национальная гордость.
— В общем, ничего не поймешь, — подытожила Дели. — Везде ужасно, кроме Австралии.
«И в душе моей тоже ужасно», — подумала она.
— Вот через месяца два-три отправлю Митхе деньги, и она с первым же кораблем прибудет, — мечтательно протянул Омар.
— И опять наша мама будет на кухне чистить рыбу и мыть картофель? — спросил у Омара Алекс, явно подразумевая, что по приезде жены Омар уйдет от них.
Дели внутренне содрогнулась, услышав об этом: чистить рыбу, Боже мой, после того как она сегодня завтракала с шампанским в этом чуть ли не Букингемском дворце?!
— Почему господин беспокоится? — удивился Омар.
— Ваша жена приедет, и вы, конечно, нас покинете? — спросил Алекс.
— Совсем нет, — удивился Омар. — Вы мне нравитесь.
— О ужас! Где же будут жить ваша жена и дети? — спросила Дели, притворно ужаснувшись.
— На пароходе, госпожа, — ответил Омар, точно иного варианта он и не предполагал.
— Скоро «Филадельфия» потонет от перегруза! — сказала Дели.
— Мама! — укоризненно воскликнула Мэг.
— Мы превратимся в пассажирский пароход! Что ж, значит, надо перестраивать, расширять каюты за счет подсобных помещений, — обреченно вздохнула Дели. — А что ваша Митха будет делать на пароходе?
— Она все умеет делать, госпожа. Она может быть кочегаром, госпожа. Сейчас ведь нет кочегара у госпожи, я не ошибаюсь?
— Да, пока кочегар не требуется. Вот он — Восток! А вы ругаете цивилизацию, Омар. У вас ведь женщины до сих пор ходят с закрытыми лицами? — Дели была задета и возмущена. Нет, она ни за что не допустит, чтобы на «Филадельфии» кочегаром была женщина.
— Нет, госпожа, не везде и не всегда. Это жены мусульман не показывают своих лиц, а мы не мусульмане.
— А кто же вы — христиане? — спросила Мэг.
— Мы индусы. Мы поклоняемся Шиве, — ответил Омар.
— Ах, Шиве. Ну что ж, это ваше право, — сказала Дели, не совсем понимая, кто такой Шива и зачем ему нужно поклоняться? — Спасибо, Омар, было очень вкусно…
— Но не вкуснее, чем утром кормил Максимилиан? — спросил Бренни простодушно.
— У него тоже был восхитительный стол, — коротко ответила Дели. — Спасибо, Бренни, и тебе, Алекс, что проводили. Без вас он бы еще меньшую цену дал.
— Ма, может быть, стоило подождать с продажей баржи? — спросила Мэг. — Все-таки три с половиной тысячи — это маловато.
— Ты права. Но зато сейчас мы можем уже закупать товары и через неделю отправиться, может быть, даже на Дарлинг, — неопределенно сказала Дели.
— Прекрасная идея! — обрадовался Бренни. — Только я плохо знаю тот фарватер.
— Ничего страшного, я ведь жива пока, я помню, — ответила Дели, поднимаясь.
— А кофе госпожа не хочет? — спросил Омар, поднявшись одновременно с Дели, словно ожидая дальнейших приказаний.
— Нет, кофе госпожа совсем не хочет, — улыбнулась она. — Я пойду напишу письмо мисс Баретт, она еще не знает, что были похороны. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, ма. — Мэг быстро вскочила и так же быстро, несколько смутившись, поцеловала мать в щеку, словно возвращая ей долг за поцелуй на кладбище. Мэг последние годы совсем перестала целовать мать в присутствии братьев или посторонних.
Дели была тронута этим порывом нежности и, не зная, как отблагодарить Мэг, вдруг сказала:
— Да, Омар! У нас появились небольшие средства, может быть, тебе заплатить за месяц-другой вперед, чтобы ты поскорее вызвал свою жену?
— Не надо, госпожа. За месяц много воды утечет, госпожа.
«Он уже говорит как коренной австралиец, как будто прожил на пароходе годы. Как быстро люди ко всему привыкают», — подумала Дели и вышла из кают-компании.
Как только Дели вышла, Алекс сразу же вспомнил о том, что они с Бренни решили не делиться с сестрой и братом своими догадками. Но его тут же стало подмывать сказать о своих предположениях.
Но Алекса опередил Бренни:
— Да, на «Филадельфии» скоро станет совсем тесно. Если поплывем на Дарлинг, этот наверняка увяжется с нами, как ты думаешь, Алекс?
Алекс лишь посмотрел в потолок и покачал головой, всем своим видом словно показывая: ну что с него возьмешь, с моего недалекого и простодушного братца?!
— А кто «этот»? — спросил Гордон.
— Максимилиан. Максимилиан Джойс, что купил баржу, — ответил Бренни.
— Он зафрахтовал «Филадельфию»? — спросила Мэг.
— Нет. Да. Точно! Зафрахтовал нашу Дели! — обрадовался Бренни. — Ты бы видела, Мэг, как он смотрит на нашу мать — это же можно умереть, как он сегодня расшаркивался перед ней! И ручку целовал и розу ей подарил…
— Я видела розу, но мама мне показалась смущенной, я не стала спрашивать, откуда этот цветок, — сказала Мэг с горящими от интереса глазами.
— Это он подарил! Это еще что, он обещал ей синие орхидеи под цвет глаз, — пробурчал Алекс.
— Так что наша мать «и башмаков еще не износила»? — трагически и мрачно спросил Гордон.
— Башмаков? При чем тут башмаки, Горди? — удивленно спросила Мэг.
— «Башмаков еще не износила!.. Валяться в похоти просаленной кровати, утопать в испарине порока, любоваться своим падением!..» — продекламировал Гордон с пафосом; в голосе его звучало неподдельное отчаяние, несмотря на то что он сейчас был похож на трагического актера из бродячего театра, что временами приезжали в Австралию из Америки и давали представления в маленьких городках Южной Австралии.
— Что-то знакомое… — сказал Алекс.
— Какие, оказывается, все бестолковые. Мэг, ты же неплохо в школе училась. «И башмаков еще не износила», — вновь простонал Гордон, обхватив руками голову и качая головой. Казалось, он даже побледнел и осунулся, войдя в роль театрального трагика. — Нет, бежать нужно с нашего парохода, бежать…
— Конечно, крысы бегут первыми, — усмехнулся Алекс.
— Это я? Ты меня имеешь в виду?
— А кого же? Ничем полезным не занимаешься, только шляешься по берегу, — сказал Бренни презрительно. — Вот будешь в кочегарке по двадцать четыре часа сидеть — тогда узнаешь… почем башмаки!
— Это же Шекспир, «Гамлет»! — протянул Гордон, чуть обидевшись на слова Бренни и Алекса.
— Точно. Мы проходили в школе, только я, кажется, тогда болела, — сказала Мэг, покраснев оттого, что она не сразу вспомнила.
— Ну и что за башмаки? — удивленно спросил Бренни почти зло. Его страшно злило, что Гордон всех выставил дураками, особенно его. Бренни практически учился только в начальной школе, а дальше лишь делал вид, что учится, и так и не окончил школу. — При чем здесь башмаки?!
— А при том, что мать Гамлета вышла сразу же после смерти отца замуж! Вышла за его убийцу, который отравил отца Гамлета, влив ему в ухо яд, и башмаков еще не износив!
— Ну, кажется, у нас есть один потенциальный отравитель. Но он пришел позже, уже после того, как отец скончался, — вздохнул Алекс, показав глазами на Омара в надежде, что тот не поймет. Но Омар понял, что о нем идет речь.
— Простите меня, если что-то было не так, — сказал Омар, встав и низко наклонившись со сложенными на груди ладонями. — Может быть, мне убрать посуду?
— Все было так. Можешь отдыхать, Омар, — сказал Бренни.
— Как «отдыхать»? Пойду посуду мыть! — оскалил зубы Омар и стал собирать тарелки.
— Кофе никто не будет, Омар, уже поздно. Действительно, иди отдыхать, а мы тут поговорим кое о чем… — сказала Мэг.
— На семейном совете, — добавил Бренни, уперев руки в бока, словно разгневанный и пьяный капитан корабля. Омар, собрав посуду, вышел. Бренни выждал паузу, оглядел всех исподлобья и сказал: — Чует мое сердце, что мать выйдет замуж! Но это к лучшему…
— А я так не считаю. Это предательство, вам не кажется? — угрюмо спросил Гордон.
— Совсем нет, Горди. Она же живой человек! Ты хочешь, чтобы она до самой смерти таскалась с нами на этой посудине? Ты хочешь, чтобы она была несчастна? Чтобы у нее никогда больше не было любви!.. — Мэг часто-часто задышала, на глазах у нее появились слезы, и она, не сдержав их, сквозь рыдания прокричала: — Как у меня?! — Мэг закрыла лицо ладонями и упала головой на стол. Плечи ее затряслись.
Братья недоуменно переглянулись.
— Это Гарри, — шепнул Бренни на ухо Алексу, так чтобы Мэг не слышала.
Но она и не могла слышать. Ее приглушенные рыдания, похожие на кашель, громко бухали в тесной кают-компании.
— Да знаю, — недовольно прошептал Алекс.
— Мэг, перестань. Что за ребячество? Будь мужественной, — сказал Гордон. Он тоже краем уха слышал, еще давно, о какой-то печальной детской любви Мэг, к которой Гордон не мог относиться серьезно.
— Я девушка… Могу быть слабой… Это ты — будь мужественней, крыса! — сквозь рыдания простонала Мэг.
— Да какая тут может быть любовь? — перешел на шепот Алекс, чтобы Мэг не слышала. — Одна физиология! Небольшое увлечение… вот и все.
— И когда она могла успеть? — пожал плечами Гордон, тоже переходя на шепот.
— Она вроде бы недавно встретила этого покупателя, — добавил Алекс.
— Ну да, в лесу, когда рисовала. Позавчера?! — воскликнул Гордон. — «О ужас, ужас, ужас!.. — продекламировал он. — И башмаков еще не износила!..»
— Прекрати! — вскричала Мэг и ударила кулачком по столу точно так же, как и ее мать за столом с Максимилианом. Только Мэг, естественно, этого не знала, она неосознанно повторяла манеры Дели.
— Да пусть делает что хочет! — весело сказал Бренни. — Нам-то что? Я говорю, что для всех это будет гораздо лучше. Он очень богатый! Может быть, он купит еще пароход…
— И тебе подарит, — усмехнулся Гордон.
— Зачем? У меня «Филадельфия», моя старушка. Мне ее на всю жизнь хватит, — сказал Бренни.
— Счастливый, — усмехнулся Гордон с презрением.
— Да, счастливый, не то что ты, — огрызнулся Бренни.
— Почему ты считаешь, что я несчастный? Крыса… Тоже мне, родные братья… — сказал Гордон.
— Да потому что ты и не художник, и не шкипер — так, не поймешь что. Пятый угол и седьмое колесо, — весело сказал Бренни.
— С меня хватит, — резко сказал Гордон и, вскочив из-за стола, буквально выбежал на палубу.
Дождь перестал. Была беззвездная, темная ночь. Луна едва пробивалась синеватыми бликами из-за облаков.
Он остановился возле кожуха колеса и стал смотреть на темное безмолвие. И сейчас, здесь, он решил, что с него действительно хватит: и он либо покончит с собой, либо уйдет воевать. Неважно, какая будет война — любая! Пусть снова будет какая-нибудь бурская; или пойдет защищать этих пенджаби, тамилов — не важно кого!
Важно, что он пойдет воевать — это он твердо решил. Одно решение сегодня уже было принято, сегодня он расстался со своей любительской живописью, и сегодня же он принял самое важное в своей жизни решение — принял окончательно! Он — Гордон — старший сын с такой нежной и тонкой душой… Может быть, потому, что он так остро и крайне болезненно чувствовал и переживал до боли в сердце малейшее оскорбление, малейшую неприятность, — он решил стать военным? Не сегодня, наверное, и не завтра — когда-нибудь. Но обязательно!
Он не крыса. Он не бежит с корабля. Просто так нельзя поступать, «и башмаков еще не износила»! Так нельзя. И он докажет, что он не крыса. Он станет знаменитым полководцем, ну если не как Мальборо, то как Битти! — не меньше.
Гордон стукнул костяшками пальцев по кожуху колеса. Раздался приглушенный звук. И плюнул в воду.
А у Бренни настроение ничуть не ухудшилось, несмотря на слезы Мэг, которая сейчас кое-как успокоилась; несмотря на то что Гордон отчего-то посчитал себя оскорбленным.
— Как он глуп в действительности, наш Гордон, — насмешливо сказал Бренни. — И ты, Мэг. И ты тоже, Алекс, хорош… Зачем нам ссориться из-за какого-то там мистера Джойса?
— Да, — согласно кивнула Мэг, вытирая покрасневший нос расшитой холщовой салфеткой.
— Мы же не запретим ей делать, что она хочет. И пусть у нас прибавится еще один… пассажир. Жаль, что он не может быть за кочегара, — сказал Бренни.
— Значит, определим его на кухню, будет помогать Омару, — добавил Алекс.
Бренни громко расхохотался, довольный шуткой:
— Ну да. Он нас всех с потрохами может купить. Станет он кому-то помогать.
— Хватит, мальчики. Я прошу вас… всего лишь толику, всего лишь каплю любви иметь к Дели, — сказала Мэг дрожащим голосом.
— С чего ты взяла, что мы ее не любим? — спросил Алекс.
— Вы хотите обокрасть ее. Вы хотите украсть ее счастье…
— Ой, Мэг, пожалуйста! Не надо сюсюканья! — сказал Бренни. — Если хочешь еще поплакать, то, пожалуйста, в другом месте…
— Хорошо. В другом месте — пожалуйста, господина капитана, — сказала Мэг, передразнивая Омара, и вышла на палубу.
Она заметила, что Гордон стоит в одиночестве. Но не стала к нему подходить. Мэг перешла на другой борт, но ночь была совершенно темная и, постояв несколько секунд, она ощутила тягостное одиночество и тут же спустилась в свою каюту. Решила попытаться уснуть, что ей почти сразу же удалось. После слез стало гораздо легче на душе и светлее, что ли. Потому что она плакала не о матери, о себе. Нет, даже не о себе, а о Гарри.
От воспоминаний о Гарри Мэг всегда становилось уютно, где бы она ни была, и губы сами собой складывались в легкую, едва заметную полуулыбку. Он где-то живет, значит, ей тоже стоит надеяться на то, что она когда-нибудь встретится с ним, обязательно…
Бренни зевнул и спросил у Алекса:
— В город поедешь завтра?
Алекс отрицательно покачал головой:
— Нет, мне надо готовиться. Я еще физиологию пресноводных не прошел. Ты же знаешь, если не получу государственную стипендию, у вас денег почти не останется.
— Да, я тоже хотел бы, чтобы ты учился. Будешь потом нас всех лечить, — сказал Бренни. — Тогда я один поеду. Все на мне, все на мне… И по поводу товаров тоже я должен договариваться, — вздохнул Бренни, зевая.
— Мэг тебе поможет.
— Хорошие помощники из вас, вижу… — пробурчал Бренни и, снова зевнув, вышел из каюты.
Алекс задумчиво остался сидеть за столом, вспоминая то, что он уже вызубрил: физиологию кишечно-полостных и… И то, что у него уже стало путаться в голове: пестики, физиология кишечно-полостных, органическая химия, неорганические соединения… «Боже мой, все запуталось… Да, вам бы мои проблемы», — подумал он и нехотя поплелся в свою маленькую каюту, похожую на кладовую, где помещались лишь кровать и столик, привинченный к стене, что он сам соорудил. На столике лежала раскрытая книжка, и он знал, что почти до утра ему придется зубрить физиологию… кишечно-полостных или пресноводных? Все путается, ничего невозможно понять… На какой странице? Или флора Австралии; нет же — география Южной Австралии?.. Все безнадежно перепуталось…
…Едва Дели очутилась в каюте, как опять почувствовала начинающееся головокружение: это она виновата — роза, всего единственный цветок, так сильно источавший аромат в эту жаркую, влажную после дождя ночь, — так что в каюте пахло, казалось, даже сильнее, чем в номере Максимилиана.
Дели подошла ближе к цветку, стоявшему в маленьком медном кувшине, и вдохнула аромат еще раз. Да, действительно, это от розы головокружение. Вновь стена чуть-чуть поплыла у нее перед глазами куда-то влево — или это от него? Головокружение от одного воспоминания о Максе?
Она резко выдохнула и тихонько постучала пальцами по лбу. Почти разу же она пришла в норму, как только не стала обращать внимания на этот густой, пряный запах. Дели облегченно вздохнула и дернула головой, так что волосы разметались по плечам, и тут же, к сожалению, вспомнила про пряди седины. Рука невольно потянулась к зеркалу.
«Да, седых волос уже слишком много, чтобы можно было их вырвать по одному. Ну что ж. Ничего страшного. Если я кому-то еще нравлюсь, то нравлюсь такой, какая есть», — подумала она и вспомнила Аластера. Она собиралась в первую очередь написать ему о похоронах и ненавязчиво, но так, чтобы чувствовалось между строк, то, ради чего она и взялась писать: она теперь свободна, и они могут встретиться, если он, конечно, захочет, о чем он писал ей в письмах раньше, умоляя о встрече. Может быть, он приедет в Мельбурн и она тоже, как в прошлый раз? Или ей приехать к нему? Только вот какой придумать повод для тетушек Аластера и мисс Баретт?
Да! Еще нужно мисс Баретт написать, вспомнила она.
Дели вздохнула и решила сначала коротко написать ее славной Дороти Баретт, которой уже шестьдесят лет или около того, во всяком случае. Это Дели вызвала к Аластеру Рибурну мисс Баретт, порекомендовав ее, приехавшую из Европы снова в Австралию, гувернанткой для детей Аластера. Как приятно, что до сих пор сохранились эти добрые и теплые чувства к старой, но с молодыми глазами и живым умом ее милой мисс Баретт, которая стала первой женщиной ее Адама…
Да, это запах розы, это смерть мужа так действуют, что вся ее жизнь, словно масло, всплывает на поверхность; словно розовое масло — душат ее воспоминания, не давая глотнуть свежего воздуха реальности, сегодняшнего дня.
А что сегодня? Сегодня ей нужно так же, как и всегда, в скором времени ощущать на своем лице сухие ветры с песком на зубах от пыльных бурь в выжженных степях Средней Австралии; чувствовать, как за шиворот текут струи воды от ливней, что непостижимым образом, но все же врываются в рубку и льются прямо за шиворот с потолка. Почему-то это бывает обычно ночью, холодными осенними ночами — вот она, реальность, которая ее ждет! Ей снова придется в рубке стоять за штурвалом до боли в отекающих без движения ногах…
Но не только это. Сегодня у нее еще есть, хоть и далеко, Аластер. И он — странно волнующий ее Максимилиан! Почему его поцелуи так обжигали ее? Почему он так волнует, интересует ее?!
Невыносимо. Все путается. Все путается… Боже мой, она вообще перестала что-либо понимать! Что делать: заботиться о детях… Или броситься… без письма поехать к Аластеру? Или… Завтра приедет Максимилиан! О Боже мой, что делать?..
Она уже хотела распахнуть окно и выбросить розу за борт вместе с медным кувшином, но пересилила себя, села за стол и достала листы старой, чуть пожелтевшей бумаги, которой пользовался еще Брентон — писал счета и рассчитывал, сколько кубометров дров нужно пароходу, и объемы тюков шерсти, что раньше грузили на баржу.
«Дорогая Баретт! Спешу сообщить, что меня и моих детей постигла…»
Она зачеркнула последнее слово. Как все-таки это официально звучит: «меня постигла». Нет, не так…
«Милая Баретт! Я в растерянности. Скончался Брентон, и навалилось сразу столько. Столько всего… Ну вот, собственно, это я и хотела тебе сообщить. Не хочу писать о каких-либо подробностях, могу лишь сказать, что я продала баржу и собираюсь с детьми на нашей допотопной посудине снова устроить плавучий магазин.
С детьми все прекрасно, слава Богу. Надеюсь, что Алекс поступит и будет получать государственную стипендию, я говорила, что он хотел быть врачом. Вот и все, основное. А главное, что я хотела тебе сказать, это то, что я в растерянности!..
Нет-нет, не стоит переживать за меня, просто это минутная слабость. Но есть и небольшая радость: тут появился у меня поклонник! Ха-ха, я смеюсь, но ты не смейся надо мной, я сама понимаю, что я не в том возрасте… И по-моему, он всячески хочет доказать, что у него серьезные намерения. Но я повторяю, что я в растерянности. Собственно, вот этим я и хотела с тобой поделиться. Похороны прошли очень пристойно. Когда появятся некрологи в двух газетах Марри-Бридж, я тебе их вышлю, если, конечно, тебе это будет интересно. Пойми меня правильно: не только Брентон и я, но все мы, и дети тоже, понимали, что он уже не поднимется. И я даже где-то в душе рада, что он наконец-то снял с себя это бренное бытие и ушел туда, где, надеюсь, радостно и покойно.
Буду ждать твоего письма, буду очень рада ему. Если захотите провести какое-то время, пока еще стоит хорошая погода, вместе со своими маленькими подопечными на «Филадельфии», я буду очень вам рада! А может быть, и отец соберется приехать погостить на воде, отвлечься от своей шерсти; я тоже его с радостью приму и отдам свою каюту. Ничего, мы все поместимся! В тесноте, но среди друзей! Но, впрочем, как и тебя, я его тоже приглашу. Я сейчас собираюсь написать ему — многоуважаемому Аластеру Рибурну, думаю, ему тоже необходимо сообщить о Брентоне.
Целую тебя! Целую мою дорогую, милую и обожаемую, совсем еще не старую гувернантку! Увы, но, к сожалению, бывшую гувернантку! Ах, как бы мне хотелось твоего совета сейчас!
Твоя
Дели быстро пробежала по строкам глазами и осталась довольна. «Да, мисс Баретт наверняка поймет… А что она должна понять? Только то, что я буду рада видеть Аластера у себя, на «Филадельфии», вот и все! Буду рада видеть и ее, и детей Аластера, и его — ничего более». Никаких иных вульгарных намеков Дели в письме не увидела.
Она вложила письмо в конверт и взяла новый лист.
«Уважаемый мистер Рибурн! Пишу вам в несколько грустные для меня минуты. Скончался мой муж Брентон. Похороны уже прошли. Если вам будет интересно, я пришлю некрологи, которые должны выйти в двух газетах Марри-Бридж. И сейчас я отчего-то вспоминаю вас: как вы и ваши тетушки были добры ко мне, когда я болела в вашем доме, после того как привезла вам вашу шерсть, в пути немного простудившись.
Пока стоит неплохая погода, вы могли бы, если бы, конечно, нашлось время и желание, погостить на «Филадельфии» вместе с вашими детьми и мисс Баретт. Я приняла бы вас со всем радушием и попыталась заменить вашим милым крошкам даже саму мисс Баретт…»
Дели задумалась. Она хотела написать «мать» вместо «мисс Баретт», но вовремя остановилась. Это было бы для него слишком больно — упоминание о матери детей, которая от них сбежала, бросив Аластера, забыв о материнском долге…
«…Вот, собственно, и все. Таковы печальные наши новости. Однако, к счастью, дети здоровы, и «Филадельфия» очень скоро опять станет плавучим магазином.
Извините, что пишу так кратко, но у меня тяжело на душе в последние дни в связи с кончиной Брентона и с некоторыми другими обстоятельствами. Мы продали баржу одному симпатичному мистеру, который, кажется, симпатизирует мне. О, не смейтесь! Но это так, к слову. Это похоже на какое-то глупое хвастовство одинокой стареющей женщины…
Извините, пожалуйста, за нескладные и, к сожалению, печальные строки. Надеюсь на скорый ваш ответ. И сообщите: сможете ли и захотите ли вы всей семьей подышать сухим воздухом эвкалиптов. У вас ведь на озере, как всегда, очень сыро, а здесь стоит прекрасная погода, которая продлится еще довольно долго. Желаю вам всего хорошего в вашем деле, в вашем творчестве! Приезжайте вместе со своими красками! А если забудете, то я вам дам. Я уверена, что здесь у нас вы напишете прекраснейшие пейзажи… А может быть, даже и семейный портрет.
С глубоким уважением —
Она подписалась своей девичьей фамилией и не стала перечитывать. Тут и слепой прочтет, что она хотела сказать. Она специально хотела сохранить полуофициальный тон, потому что очень боялась, что письмо может совершенно случайно попасться на глаза тетушек или… О ужас! Это невозможно!
«Но мама говорила об этом! Вдруг неожиданно вернется к нему его жена?!» — отчего-то всплыло в голове у Дели, и в животе шевельнулся холодок. — Да нет. Это невозможно!.. Невозможно, потому что невозможно!..» — подумала она, но где-то в глубине души чувствовала, что в ней живет совсем другое — «возможно»!
Аластер… А ведь Аластер, по сути дела, для нее до сих пор загадка. Что их связывает? Только то, что…
Дели поморщилась и прикусила нижнюю губу. Вот об этом ей совершенно не хотелось думать: она была близка с Аластером, а ее Брентон лежал без признаков жизни, но ведь еще живой! И раньше, когда Брентон лежал на корабле, она ездила к Аластеру, чтобы якобы посетить Дороти Баретт… о-о, какие отвратительные воспоминания всплывают в памяти! Отвратительные? Или… восхитительные? О нет, об этом думать просто невозможно! Вот, видимо, от чего такое беспокойство в душе! От этих вгрызающихся в сердце воспоминаний так тоскливо и тревожно — и сейчас, и тогда, когда она, задумавшись, сидела в кают-компании!
А Брентон?! Разве он не бывал пьян, когда она была в Мельбурне? «Пьян» — это не только пьян от бренди. «Пьян» — это значит податлив на соблазны!
Разве она не обнаружила шпильку в его постели, желтую, оставшуюся после блондинки, которую Брентон взял на корабль подвезти? Такими шпильками она никогда не пользовалась!
А эта девушка с матерью, которая так говорила с Брентоном в ее присутствии, словно они были по меньшей мере десять лет женаты?! И ее тоже знал Брентон!..
Дели быстро запечатала конверты, надписала адрес Аластера и мисс Баретт — один и тот же адрес — и выключила свет в каюте, словно хотела спрятаться от своих мыслей во тьме.
«Нельзя, нельзя так думать о покойном. Нельзя!» — вертелось у нее в голове.
В темноте ей показалось, что в каюте необычайно душно. И она вышла на палубу. Стояла полная тишина. Природа спала, даже ветер, казалось, уснул — она не почувствовала ни единого дуновения.
Дели почти интуитивно поняла, что кроме нее еще кто-то был на палубе. На противоположной стороне какая-то тень. Внезапно вырвавшаяся из-за туч луна бросила на палубу отчетливый силуэт. Конечно, это была тень Гордона — Дели интуитивно почувствовала, что это его тень.
Она прислушалась и услышала… Кажется, рыдания? Нет, даже не рыдания, это было похоже на кашель. Так плакали только Мэг и Гордон. Кошмар, неужели он плачет?!
У Дели сейчас гораздо сильнее похолодело в животе, чем тогда, когда она подумала, что Аластер может вновь сойтись с женой, если она, конечно, вдруг вернется…
Ее ноги стали деревенеть, она почувствовала это, так как хотела тут же побежать на эти сдавленные рыдания. Но не смогла, ноги словно приросли к палубе. И она так стояла довольно долго, слушая, не прекратятся ли эти тихие, словно Гордон зажимал рот ладонью, чтобы никто не услышал, стенания.
Но, видимо, их кто-то услышал, так как на палубу быстро выбежал… Да, это Алекс. Он не заметил Дели, стоявшую с противоположной стороны у перил. Он прошлепал босыми ногами в сторону Гордона.
И в тишине ночи Дели отчетливо услышала возмущенный шепот Алекса:
— Что это такое?! Ты не даешь мне заниматься! Это ты рыдаешь, что ли? А я думал, кого-то здесь бьют или душат…
— Алекс, иди спать, — послышался сдавленный шепот Гордона.
— Ну что с тобой? Успокойся. Что случилось?
— Вы… Вы, оказывается, жестоки! — донесся хриплый шепот Гордона.
— Кто это — вы? Кто жестоки? Кто тебе что сделал жестокого?! Ты хуже Мэг! А ты глава семьи, ты ведь самый старший!..
— Какой я глава… Я не могу жить в такой жестокой семье!
— Ну объясни, что мы тебе сделали? Избили, оскорбили, надругались?! — донеслось до Дели возмущенное шипение Алекса.
Дели хотела подойти к детям, так как ее ноги постепенно отошли. Она видела лишь нечеткие темные силуэты теней на палубе с противоположной стороны; их фигуры скрывала рубка. Но тут луна снова исчезла за тучами, на палубе пропали и нечеткие тени. Стало абсолютно темно. Лишь на воде было небольшое пятно света: в каюте Алекса горел свет. Но этот отраженный свет ничего не освещал на палубе.
Дели напрягла зрение, вытянула вперед руку, хотела уже двинуться к ним на ощупь, предварительно окликнув детей, но… Смолчала. Нехорошо подслушивать, хоть и случайно, но она смирилась с этой мыслью. Дели посчитала, что лучше детей не беспокоить. Они сейчас разберутся, так же как в детстве, подравшись, и все уладится. Только если в детстве они бежали к ней жаловаться друг на друга, то теперь они, увы, уже не бегут.
Дели решила еще немного послушать и беззвучно удалиться к себе.
— Гордон, я не более жесток к тебе, чем ты ко мне. Если мы родные братья, то я так же добр и так же жесток, как и ты. Извини, но это доказано. Наука такая — генетика называется, — не без гордости за свои знания прошептал Алекс. — Неужели ты обиделся на «крысу»?!
«Мальчик занимается по ночам, и Алекс выходит из себя, когда ему мешают. А тут такое событие! — подумала Дели. — Да, этого действительно еще не бывало, чтобы взрослый Гордон плакал!»
— Нет, не на «крысу»! Ты меня тоже, как и Бренни, держишь за дурака?! За лентяя, полного идиота? Только идиот может обидеться на «крысу»! — прошипел Гордон.
— Так что же ты тут бухаешь, как корова, которая подавилась картошкой? Хочешь, чтобы я провалился на экзаменах?!
— Алекс, а ты уверен, что у нас одна и та же кровь? — шепот Гордона звучал тверже, кажется, он уже не плакал.
— Не понял…
— Я спрашиваю, ты уверен, что мы родные братья? — В громком шепоте Гордона послышалась насмешка, которая хлестнула Дели, словно плетью.
«Так вот в чем причина?! Бедный мальчик, что он себе взял в голову?!» — пронеслось у нее. Учащенно забилось сердце, и она пошарила рукой в темноте, сделав шаг на ощупь, намереваясь все-таки сейчас же подойти к ним. Но темнота ее не пустила, темнота и страх. Она так и замерла в беспричинном страхе.
— А кто тебе сказал, что мы не родные?
— Никто не сказал… А разве ты сам не видишь?
— Ничего не вижу. Темнота такая, хоть глаз выколи.
Над рекой повисла полная тишина, привычного плеска воды и того не было слышно. Лишь на берегу одинокая цикада быстро проскрежетала, и вновь все смолкло.
Дели боялась дышать, словно они могли услышать ее дыхание.
— Ах, ты вот что имеешь в виду, — послышался шепот Алекса. — «И башмаков еще не износила…»? Ты думаешь, они уже спят вместе? С мистером Джойсом. Нет, не верю.
— Почему нет? Она молодая, красивая еще… Почему нет?! И почему раньше — нет?.. Почему раньше она не могла зачать меня или тебя от…
— Да выбрось ты эту дурь из головы! Мы же абсолютно похожи! Ты посмотри на меня, на себя — нос почти одинаковый…
— Как у отца? — усмехнулся Гордон.
— Нет, как у мамы! Хорошо! Нос немного в мать, но все остальное!.. Мы так похожи!
— Нисколько не похожи.
— Ты больной человек… И я буду тебя лечить! — возмущенно прошипел Алекс.
— Сначала выучись, а потом делай медицинское заключение! — воскликнул Гордон уже почти в полный голос.
— Ты действительно думаешь, что-о-о…
— Я ничего не думаю, я вижу!
— И скажи, что ты видишь, в этой темноте?
— Я вижу то, что вы не видите! У вас душа спит. А я вижу то, что она никогда не любила его!
— Он же столько лет лежал в постели… Неужели у нее не было мужчины за столько лет, в самом-то деле?! Она же человек!
— То-то и оно…
Дели стояла ни жива ни мертва. То она холодела и покрывалась мелким холодным потом и у нее начинали трястись руки, которые тоже становились влажными; то на нее накатывал жар откуда-то сверху, так что трудно было дышать от пылавших щек и груди.
— Ты знаешь, Алекс, я был бы рад, если бы она вышла замуж за этого незнакомца. Ладно, наплевать на то, что вчера была смерть, а сегодня она в постели с другим, наплевать! Но ведь она не выйдет замуж, она просто…
— Не смей так говорить!..
Послышалась возня, и Дели поняла, что братья сейчас подерутся или уже дерутся — Алекс схватил Гордона за рубаху, послышался треск разрываемой ткани. Гордон захрипел:
— Отпусти меня!
— Если ты поделишься с кем-нибудь своими гнусными подозрениями о матери, я утоплю тебя!
— Хорошо. Я никому ничего не скажу. Я все равно скоро уйду от вас!
— Да никуда ты не уйдешь, ты же здесь останешься, я же знаю!
— Посмотрим! Отцепись от меня. Отпусти меня…
— И не смей больше тут бухать и тем более рыдать! — послышался злобный шепот Алекса. — Ты понял? И если ты хоть слово скажешь о своих клинических домыслах, я тебя… Я сказал! Нет, мы с Бренни тебя утопим, вот такой же ночью, совершенно неслышно, совершенно несчастным случаем — утопим! Ты меня понял, да?!
— Я тебя понял, да! Иди, доктор, изучай своих тараканов!..
Послышалось быстрое шлепанье босых ног. Совсем недалеко от Дели прошлепал вниз Алекс. К счастью, луна была надежно упрятана за тучами и Алекс не заметил Дели, вжавшуюся спиной в прохладные доски рубки.
В голове у нее словно работала паровая машина, в висках страшно стучало. У нее заболела голова.
Дели тихо, на цыпочках, чтобы не стучать каблуками по ступеням, медленно спустилась вниз, прошла в свою каюту и так же неслышно и осторожно закрыла за собой дверь, стараясь, чтобы та не скрипнула. Но все же раздался негромкий предательский скрип, но его никто не услышал — Дели была в этом уверена.
В ее большом окне, совсем не похожем не иллюминатор, свет не горел. Значит, Гордон, если он все еще ходит по палубе, думает, что она спит. Да-да, она спит… Но уснуть она не могла: в висках Дели стучали клапаны паровой машины, и так сильно стучали, словно Чарли в былые времена задраил предохранительный клапан и давление в котле поднялось неимоверно высоко — до восьмидесяти пяти, до девяноста атмосфер; и голова Дели сейчас может просто взорваться! Расколоться на части от того, что она сейчас услышала. «От волнения поднялось артериальное давление, — подумала Дели. — Надо просто лечь и успокоиться… Успокоиться…»
И она осторожно и бережно, словно ее голова была из тончайшего хрупкого фарфора, медленно легла на постель.
«Он прав! Гордон во всем абсолютно прав! Кроме того, конечно, что Бренни не его отец, но в главном — он прав, прав, прав…» — стучало в висках.
Она забыла, что давно взрослые дети все-все видят! Ее дети уже давно стали гораздо старше погибшего Адама, так и не достигшего своего двадцатилетия. А Адам все понимал, все чувствовал, любое мимолетное изменение ее настроения просто чувствовал…
Они все давно понимали. И Гордон, с его чутким сердцем, так близко все переживает: эту смерть, ее поездки к Аластеру в Мельбурн, откуда она возвращалась веселой, возбужденной и еще несколько дней по приезде продолжала пользоваться духами, что делала только для Аластера!
И ее головокружение от Максимилиана — дети тоже чувствуют и понимают, или, по меньшей мере, догадываются, почему она рассеянна за столом, почему она, продав баржу, вернулась с розой.
Так что же теперь ей делать? Закрывать лицо, как делают женщины на Востоке?! Более ни к кому из мужчин не подходить даже близко и не разговаривать? Посвятить себя детям?.. Медленно превращаться на протяжении еще отпущенных Всевышним лет жизни в старуху, кудахчущую возле своих взрослых цыплят?
Нет, это невозможно!
«О-о, как болит голова, это невыносимо… Не знаю, ничего не знаю…» — подумала Дели и провалилась в сон, словно в небытие.
Утро было очень свежим и ласковым. Перед самым рассветом опять брызнул небольшой дождь, стройные эвкалипты на берегу были омыты небесами и серебрились каплями еще не высохшего на листьях дождя.
Дели очнулась с каким-то безотчетным, радостным чувством. Она спала, казалось не сделав ни единого движения во сне. Она сразу же вспомнила, что было вчера, вспомнила подслушанный разговор — и волны стыда и страха окатили ее. Но чудесное настроение, которое было после сна, как ни странно, не пропало, хотя она не помнила, чтобы ей снилось что-то приятное: вообще ничего не снилось.
Но голова совсем не болела, и она нисколько не чувствовала себя разбитой — наоборот, она была вся бодрость, настроение было приподнято, несмотря на страх и стыд. Страх от того, что дети перестанут ее уважать? Стыд от того, что она подслушивала? От того, что… она была неверна разбитому параличом Брентону?
Дели потянулась и решила в такое прекрасное утро, заглядывавшее в ее большое окно, не ворошить вчерашних событий, ведь у нее не так уж много времени.
Ей нужно приготовить себя для встречи с Максимилианом!
«Приготовить себя. К чему приготовить, к тому, что он прибудет на пыхтящем пароходике или маленьком катере, подцепит баржу, и все? Баржа уплывет в Уэнтворт или Маннум, а Дели останется на «Филадельфии», — подумала она о себе словно о другом, чужом человеке.
Все это не стоит приготовлений. Она подумала, что все же не станет надевать свой белый костюм с синим галстуком, отороченный по краям голубой тесьмой. Но, открыв шкаф, она поняла, что будет именно в нем! Это самый нарядный костюм, в нем она так редко бывала. Даже когда ездила в Мельбурн, она не брала его с собой.
Дели понимала: можно встретить Максимилиана в том, в чем она ходит обычно, хотя бы в той же белой юбке, в какой она была, когда он ее увидел в первый раз. Но обещанные синие орхидеи!
Она стояла перед раскрытым шкафом и внутренне разрывалась между мыслями о детях, которые, естественно, сразу же поймут, для кого она так оделась, и о Максимилиане, который обязательно, без сомнения, прибудет с цветами. Что, если встретить его как кухарка, в грязном мокром переднике с прилипшей рыбной чешуей, в каком она ежедневно ходила на кухне, пока не появился Омар?
Словно какой-то дух противоречия вселился в нее с утра! Только вчера, всего лишь несколько часов назад, она подслушала жуткие обвинения в свой адрес, а сегодня ей захотелось поступать так, чтобы детям все сразу стало ясно. Подозрения излишни, у нее роман с Максимилианом, и она этого не скрывает!
Дели резко захлопнула дверцы шкафа, бросилась к столу и схватила зеркальце: Боже мой, что делать с волосами?! Вот в чем настоящая проблема! Ах эта неумолимая седина. Она увидела на столе два конверта с ее письмами мисс Баретт и Аластеру и подумала, что нужно дать их Бренни, чтобы он опустил на почте. Ну и пусть он прочтет на конверте — Аластеру Рибурну, пусть все знают! Пусть ее осудят дети, но она будет делать то, что ей хочется!
Как это ни ужасно, но ей сейчас хочется понравиться Максимилиану. Она стала разглядывать свое лицо; кожа была бледная, нежная и гладкая, лишь маленькие морщинки возле глаз и рта хоть не красили, но мало походили на глубокие морщины старости — милые морщинки от яркого солнца, не более! Но седина, проклятая седина.
Дели быстро стала закручивать свои волосы, пытаясь соорудить прическу как раньше, сделав узел на голове, но седые пряди все равно проступали. Она решила применить ту же хитрость, что и обычно. Она заколет волосы простенькой металлической заколкой, только в этом случае надежно прятались внутрь белые пряди, а внизу, внутри густых кудрей, они были совершенно не видны. Дели быстро сделала на голове то, что задумала, и осталась вполне довольна: очень скромно, просто и без претензий.
Но зато она будет в белом костюме с синевато-голубой каймой, такого же цвета, как ее глаза. Она взглянула на часы, но те стояли. Сколько же времени?! По солнцу Дели определила, что уже десятый час!.. Он же с секунды на секунду может появиться, хотя и не говорил точно, в каком часу прибудет.
Дели быстро умылась, чуть припудрила щеки, провела румянами по губам; достала коробочку розового талька, который у нее хранился с давних пор, чуть ли не с детства Мэг, и припудрила под мышками. Затем быстро надела белый костюм, и в этот момент — как удачно, что она вовремя оделась! — в дверь тихо постучали.
— Да-да, войдите, — сухо сказала Дели.
Но лишь дверь растворилась, как на лице ее появилось сожаление. Это была Мэг. Ее шаги Дели даже не услышала, лихорадочно одеваясь и расправляя складки на галстуке. А впрочем, кто же еще мог постучать? Приближение парохода Максимилиана она бы увидела еще за милю, если только он на пароходе или катере приплывет, а не прискачет на лошади, или еще каким-либо иным образом подъедет: она чувствовала, что от него можно было ожидать чего угодно, но обязательно — орхидеи!
Мэг вошла в каюту и, не скрывая своего крайнего изумления, смотрела на мать.
— Ну что? Я хороша? — игриво спросила Дели.
— Ма, ты просто чудо. Просто фантастика! — выдохнула Мэг. — Ты помолодела лет на двадцать.
— Да, спасибо, обожаю комплименты! — снова игриво сказала Дели. — Это все возраст. Я понимаю… — добавила она, чуть улыбнувшись. — Ты что-то хотела, Мэг?
— Нет… — смутилась Мэг. — То есть — да. А извини, мама, я не поняла, какой возраст?
— Мне осталось всего несколько лет, как ты понимаешь, ходить в подобных костюмах. — Дели взяла зеркальце и посмотрела на свои более алые, чем обычно, чувственные губы. — И подкрашивать губы…
— Ма, ты будешь вечно молода!
— Ну, Мэг, зачем такие глупости? Я же понимаю, все понимаю, — сказала она, глядя в зеркальце и грустно улыбаясь.
— Ма, ты извини, что я оторвала тебя, но… — Мэг замялась, словно забыла, что хотела сказать, ошарашенная видом матери. — Да, ты какой будешь пудинг — шоколадный или клубничный?
— Делайте что хотите, какой вам самим нравится.
— А ты разве не хочешь попробовать пудинг Омара?
— Мне все равно. Мне не до пудинга, — ответила Дели, чуть дернув плечом и все продолжая смотреться в зеркальце.
Мэг поняла, что мать немножко перед ней играет, изображая из себя престарелую кокетку. Она подошла к матери со спины и обняла ее за плечи:
— Мама, ну зачем ты надо мной смеешься?
— Я абсолютна серьезна сейчас, — повернулась Дели и посмотрела в глаза дочери, в которых стояло удивление и затаенная радость за мать. — Сейчас приедет мистер Джойс за своей баржей, и я хочу ему понравиться, — просто и весело сказала Дели. — А что, я не имею права кому-то нравиться?
— Имеешь, конечно!
— Вот и прекрасно, что ты мне разрешаешь нравиться, — засмеялась Дели. — Так что, повторяю, делайте что хотите, мне все равно. Наверное, я не буду завтракать… — сказала Дели, вспомнив, что ей придется за завтраком встретиться с Гордоном. Как она на него будет смотреть, какими глазами? И что она прочтет в его глазах?! Она наверняка зальется краской при виде сына.
— Тогда я принесу тебе что-нибудь перекусить, если ты не хочешь выходить. — Мэг замолчала и добавила: — В таком виде…
— Неужели я плохо выгляжу?
— Нет, восхитительно! Но тогда и нам следует одеться как-то поприличнее, при тебе я не могу быть в этом платье, — сказала Мэг, показывая подол своего старого серенького платья, довольно сильно выгоревшего на солнце.
— Мэг, зачем тебе переодеваться, не вижу повода! Но если вы тоже хотите устроить торжественную встречу мистеру Джойсу, тогда пожалуйста, я не против. Пусть и Алекс и Гордон наденут выглаженные брюки и шелковые рубашки!
Мэг закатила глаза и воскликнула:
— О мама! Ты просто чудо из чудес! Я перестаю тебя узнавать! Ты так сегодня весела, так шутишь, ты выглядишь…
— Достаточно. Только я лучше буду выслушивать комплименты мистера Джойса, несмотря на то что твоим комплиментам я верю гораздо больше, милая Мэг. — Дели не смогла удержаться от вздоха.
— Мама, ты права, ведь я не буду говорить тебе пустые и лживые комплименты. Я вспомнила, зачем пришла на самом деле, ты меня своим видом просто поразила, и у меня все вылетело из головы. Бренни сейчас собирается в город…
— Спасибо, что напомнила! — воскликнула Дели. — Передай ему конверты, пусть опустит на почте сегодня же, обязательно, и пусть не забудет! — Она вручила дочери конверты.
— Бренни просил меня спросить, можно ли заплатить за похороны послезавтра, так как он сегодня собирается поехать на склады смотреть товары, а я не хочу ехать в город в похоронную компанию, вообще никуда не хочу ехать.
— Мэг! — резко сказала Дели. — Умоляю тебя, не говори мне больше о похоронах, никогда. Пожалуйста! Пожалуйста!.. Заплатите, когда хотите, когда угодно! Милая моя дочь, милая моя. — Дели взяла Мэг за руку и крепко сжала ее. — Жизнь кончилась, но жизнь продолжается, понимаешь?
— Да, мама, я понимаю, — тихо сказала Мэг и, освободив свою руку, вышла из каюты.
«Милая, добрая Мэг. Она все понимает. И все остальные понимают. И нечего прятаться», — подумала Дели и вслед за Мэг тоже вышла на палубу.
На палубе солнце обожгло Дели. Хотя было еще весьма прохладно, но она буквально зажмурилась от этого яркого австралийского солнца, от чистого после дождя глубокого ярко-синего неба.
Она решила все-таки пойти посмотреть на пудинг, что собирался приготовить Омар, и… Чего она боялась больше всего, сразу же с тем и столкнулась.
Прямо к ней направлялся Гордон с вопросом в глазах, как поняла Дели. Она уже хотела отвернуться от сына, чтобы скрыть краску, которая должна была появиться на щеках, но поняла, что она не краснеет. Она сейчас абсолютно спокойна. И не испытывает к сыну презрения, и совсем не боится его, как утром. Нет того страха, что накатил на нее с утра!
Дели чуть выше подняла подбородок и ласково посмотрела на сына:
— Горди, доброе утро. Как настроение?
— Ничего. Ма, ты выглядишь так замечательно, — пробубнил он, несколько растерявшись.
— Да, Гордон. Конечно! Как ты думаешь, мне идет этот костюм? Не слишком я стара для него? — чуть кокетливо спросила она.
— Очень симпатично. Мне нравится, например…
— Я рада. Я не старовата, чтобы губы подкрашивать?
— Нет, ни в коем случае! — с жаром воскликнул он.
— И ты правду говоришь?
— Зачем мне тебе лгать?
— Да, ты прав. Зачем тебе мне лгать, зачем мне — лгать тебе, зачем? Верно, Гордон?
Он нахмурился, не понимая, о чем говорит мать.
— Гордон. Ты меня совсем не любишь, — чуть капризно сказала она. — Иди сюда! Я тебе никогда-никогда не говорила… — Она подошла к сыну вплотную и, заговорщически оглядевшись, словно кто-то мог их подслушать, хотя палуба была абсолютно пустой, тихо сказала: — Я тебя обожаю! Я тебя всегда обожала! Ты мой любимый сын…
Гордон отпрянул от нее — это у него, а не у Дели на желваках стали расцветать пунцовые пятна. У него, не у матери! Гордон приоткрыл рот, губы его что-то беззвучно шептали, наконец он так же тихо ответил:
— Я догадывался, ма, но зачем?..
— Зачем я тебе все это говорю?
— Да!
— Мне очень жаль тебя, Гордон. Я переживаю за тебя. Ведь ты выбросил свои рисунки и акварели?
— Ну и что? Более того, я никогда не буду рисовать, никогда, — сказал он твердо.
Дели тяжело вздохнула.
— Как хочешь. А я мечтала, что ты будешь художником, надеялась, что твои картины будут гораздо талантливее моих. Но в этом нет ничего страшного. Лишь бы ты скорее женился, а там остепенишься, пойдут дети, появятся многочисленные хлопоты, тогда уже действительно писать картины будет некогда. Так что, может быть, ты и прав. Но ты все время умело избегаешь сетей, которые расставляют тебе девушки, я знаю!..
Румянец на щеках Гордона вспыхнул с новой силой.
— Что ты знаешь?
— Я все знаю, — шепотом сказала Дели и даже подмигнула ему одним глазом.
— Что «все»?! — Гордон становился совершенно красным.
Наверняка он сейчас подумал, что она могла подслушать то, что он говорил вчера ночью. Или могла нечаянно услышать, что они говорили про мать в столовой?
— Ну говори, что ты знаешь, ма, — прохрипел Гордон внезапно севшим голосом.
— Знаю, что ты мой самый любимый. Вот что я знаю, — ласково сказала Дели. — Знаю, что твоя Джульетта уехала…
«Откуда? Откуда известно, что она уехала? И почему мама называет ее Джульеттой? — быстро подумал Гордон. — Джульетта — это Шекспир! Она слышала то, что он говорил в кают-компании про башмаки, которые еще не износила! Это ведь тоже Шекспир!»
Даже лоб Гордона стал красным. Дели буквально с каким-то издевательским наслаждением смотрела, как она вгоняет в краску сына. Да, скорее всего это была ее маленькая женская и материнская месть одновременно за его ночные слова. Но эта «месть» была смешана с жалостью к нему — ведь он и плакал этой ночью, плакал о ней, о Дели.
— Так… ты все слышала? Все знаешь? Ну, что я вчера говорил за столом, после того как ты ушла?
Дели сделала недоуменное лицо.
— Ну, когда ты ушла, я говорил… Говорил, что мне очень жаль тебя, — с трудом начал признаваться он.
— Отчего я вызываю у тебя жалость, Гордон? Жалость — это несколько унизительно.
— Мне жаль, что ты не выходишь замуж, — резко сказал он.
— И ты говоришь искренне? — не поверила своим ушам Дели.
— Конечно.
— Ты действительно считаешь, что мне лучше выйти замуж? Несмотря на то что…
— Да, мне думается, чем скорее — тем лучше. И несмотря на то, что мы не выдерживаем положенного траура, — мрачно сказал он.
— Как быстро меняется твое мнение, — с иронией сказала Дели.
— Я всегда так считал. Но ведь ты не выйдешь…
— Гордон, ты похож на сваху! А за кого мне выходить, скажи, пожалуйста?! — воскликнула Дели. — За тебя? Тебя я действительно люблю. А кого я еще люблю? За Бренни, за Алекса замуж — и их я люблю! А за кого еще ты мне предложишь выйти? — печально усмехнулась она.
— Я не знаю… Но ты так сегодня одета…
— Да, я жду мистера Джойса.
— И он тебе совсем не нравится?
— Ну и что из этого? Очень нравится. Но разве можно за каждого человека, который тебе нравится, выходить замуж?
— Может быть, ты сможешь его полюбить? — тихо спросил он.
— Какая у меня чудная сваха выросла, — сказала Дели и, обхватив голову сына, притянула ее к себе и поцеловала Гордона в щеку. — Гордон, я просто обожаю тебя! Но, к сожалению, навряд ли я смогу полюбить мистера Джойса. К сожалению, повторяю, — серьезно сказала Дели.
— Ма, но… так тоже нельзя!
— Как? — Дели вскинула брови и сузила глаза, как она привыкла уже, переняв эту дурную привычку от Максимилиана.
Гордон отступил от нее на шаг и потер ладонью щеку, которую она только что поцеловала:
— Встречаться… И…
— И не выходить замуж, ты хочешь сказать?
— Если честно, то да. Я это хотел сказать, — потупился Гордон.
— А почему бы нам и не встретиться? Он приедет сегодня за баржей и… Боже мой, Гордон! Ведь он приедет, а он, наверное, не завтракал! Я тоже должна устроить что-то! Накрыть стол!.. — быстро, чуть задыхаясь, зашептала Дели.
— Мама, успокойся, успеем. Ты успеешь распорядиться, чтобы приготовить завтрак. Омар успеет наверняка к его приезду.
— Сейчас же нужно составить меню. Спасибо, что ты подал такую идею, я даже и не подумала!..
— Мама, подожди. Ты не ответила.
— Что? Что я должна ответить? — Дели не понимала, чего Гордон от нее хочет. Она лихорадочно соображала, какие на пароходе есть запасы и есть ли какие-нибудь деликатесы. Она не помнила, осталась ли консервированная спаржа? И есть ли хоть бутылка хорошего белого вина?
— Ведь я говорил, что так, наверное, нельзя!
— Милый Гордон, что нельзя? Мы с ним не были близки! Я тебе говорю правду. Что ты от меня еще хочешь, Гордон?!
— Но будете! — мрачно сказал он, и его рот искривился в усмешке.
— С чего ты взял?
— Так показывает практика, — холодно сказал Гордон.
— Что? Что ты сказал?!
— Я говорю, так показывает практика. Такова твоя жизнь, — сказал он брезгливо и сжал губы.
— Моя жизнь? Моя жизнь?.. — растерялась Дели. — Что ты знаешь про мою жизнь, говори, пожалуйста!..
— Твоя жизнь… не совсем целомудренна, ма.
Дели прикусила нижнюю губу, на глазах у нее навернулись слезы, и она, сама того не желая, больно ударила Гордона по щеке. Она секунду постояла и больше ничего не могла сказать.
Дели быстро пошла на кухню.
Максимилиан нервничал.
Вот уже третий час сегодня с утра он звонил по телефону и страшно злился на телефонисток, которые никак не хотели его соединять сначала с управлением речного пароходства в Уэнтворте, потом с его управляющим на стройке.
Максимилиан лихорадочно соображал, что ему делать с этой баржей, которую он купил и которая ему абсолютно не нужна. Ее нужно продать, и желательно продать подороже, но увы! В речном пароходстве баржа не требовалась.
В номер Максимилиана дозвонился управляющий и сообщил, что тоже пока не нашел покупателя на баржу. Да еще вскоре мальчишка пришел, посыльный.
Максимилиан еще с раннего утра послал мальчика-посыльного, и вот он наконец-то вернулся, и что он принес?!
— Что ты принес?! — чуть ли не закричал Максимилиан на мальчика, протягивающего ему букет из десятка орхидей красноватого цвета. Один цветок даже был вообще абсолютно малиновый. — Что ты принес, несчастный?!
— Как мистер заказывал, вот. Вот сдача, — протянул мальчик цветы и деньги, зажатые в кулак.
— Я говорил синие, ярко-синие орхидеи!
— Пожалуйста, мистер, ярко-синие орхидеи, — улыбнулся мальчик.
— Ты издеваешься надо мной? — Максимилиан только тут увидел, что глаза у мальчика разного цвета. Один глаз светло-коричневый, а другой зеленый. Абсолютно зеленая радужная оболочка! — Малыш, может быть, ты не видишь, что это красные! Красные цветы!
— Нет, это синие цветы, мистер, — убежденно сказал мальчик.
— Ага, синие цветы, ясно. Давай сдачу. А эти синие, как ты говоришь, орхидеи забери с собой. Подаришь маме или своей девушке.
— А у меня девушки нет, — засмущался мальчик.
— Отдавай сдачу, а вот это тебе на чай, — сказал Максимилиан, дав мальчику целый фунт. Мальчик обрадовался, но не знал, что ему делать с цветами.
— Мистер, прекрасные цветы, может быть, вам все-таки пригодятся?
— Ступай скорее и выброси их куда-нибудь. И позови мне другого посыльного!
— Других нет.
— Ты опять издеваешься надо мной?! — вскричал Максимилиан, уже еле сдерживаясь.
— Все мальчики давно разошлись, мистер. Джон пошел за молоком для миссис…
— Хватит! Позови мне метрдотеля, позови кого угодно! — Максимилиан буквально вытолкал мальчика за дверь.
Он конечно же дальтоник и не мог отличить синие цветы от красновато-фиолетовых. Нужны синие, ярко-синие, как ее глаза!
Пришел швейцар, Максимилиан кое-как его упросил срочно пойти и поискать ярко-синие орхидеи. Швейцар сначала заупрямился, но, получив фунт на чай, согласился.
Он прождал больше часа, нервно расхаживая по номеру и щелкая мизинцами. Максимилиан дергал за мизинец, и тот в который раз щелкал.
Швейцар прибыл и сказал с лакейским лукавством:
— Мистер Джойс, я очень сожалею, такого цвета, какого вы заказывали, нет.
— Как «нет»? — Максимилиан потерял последнее самообладание.
— Нет, — развел швейцар руками. — Есть голубые, есть фиолетовые, даже красные. Но синих нет.
— Это нонсенс! Это не страна! У нас везде, на любом углу, можно купить, в любом цветочном магазине есть обязательно ярко-синие орхидеи!
— Очень сожалею, мистер, но здесь не Лондон, — усмехнулся швейцар.
— Хорошо. Что ты мне посоветуешь?
— Если мистер захочет, может сам поискать.
— Ладно, вот тебе на чай. Вызови мне такси.
Максимилиан давно бы уже был у Дели, если бы не цветы. Он расхаживал по номеру в широких светло-коричневых брюках и белой рубашке с короткими рукавами. Погода была довольно жаркая, ярко светило солнце; было бы нелепо, если бы он появился в смокинге или белом пиджаке.
Через несколько минут к подъезду отеля подъехала машина такси с открытым верхом. Такие машины уже давно исчезли в Лондоне, но ему показалось, что весьма неплохо, если он подъедет на старомодной машине, за рулем которой будет шофер в черных кожаных крагах, несмотря на жару. Так ездили в стародавние времена его молодости. Так и он сам ездил; и у него тоже были черные краги и широкие очки от пыли, когда отец подарил Максимилиану первую дорогую машину. О, сколько лет назад это было!..
Больше часа они ездили по всем магазинам — цветочных магазинов в городе было всего три, — но Максимилиан надеялся, что в универсальном магазине, в отделе цветов, он найдет то, что ему так необходимо. Но так и не нашел. Как назло, синих орхидей нигде не было.
Шофер посоветовал поездить по улицам, где за решетками были видны дома с ухоженными перед ними клумбами, и наверняка найдутся столь необходимые цветы.
И действительно, довольно скоро удалось увидеть возле одного из домов именно то, что он так долго искал. Максимилиан послал шофера, дав ему десять фунтов, и тот довольно быстро уговорил хозяйку срезать с десяток орхидей.
И на все это: на звонки по поводу баржи, на поиск цветов — ушло почти полдня, а он просто горел от нетерпения поскорее увидеть Дели.
…Миновал час, другой, третий, четвертый, его все не было.
Дели была сама не своя. Она была словно мокрая кошка, все ее утреннее приподнятое настроение рухнуло, а сейчас навалилась тоска и раскаяние за то, что она ударила Гордона.
Дели давно уже помогла Омару соорудить два салата из тех припасов, которые оставались, разыскала бутылку белого и красного сухого вина, которые опустили в ведре за борт охлаждаться. На палубе был накрыт стол, но никто так и не садился за него: ни Мэг, ни Гордон, ни Алекс, ни Бренни, который был в городе, тем более не смел присесть Омар. Он постарался сервировать стол лучшей посудой, какую показала ему Дели: она внимательно проконтролировала, как Омар раскладывал приборы, и осталась довольна. Она нашла новые розовые льняные салфетки, приготовила фаянсовую вазу для цветов — а его все не было.
Дели была просто в отчаянии.
Уже минул полдень. Уже давно Мэг и Алекс перехватили вместе с Омаром на кухне. Она сама немножко пожевала консервированного тунца и галет, запивая их остывшим кофе, но аппетита совсем не было.
Дели не на шутку стала беспокоиться: может быть, он заболел или что-то случилось непредвиденное? Может быть, с ним несчастье? Попал под машину? Что-то случилось на стройке? Она не знала, что думать.
Уже приближалось время ленча, а англичане так блюдут эту святую традицию. Можно опоздать к женщине, но на ленч — никогда!
«Неужели он и к ленчу опоздает?» — думала она, оперевшись на перила и глядя на желтый поплавок, качавшийся на воде.
Она от нечего делать вместе с Алексом решила закинуть удочки в надежде, что хоть маленькую речную треску поймает. Ее успокаивала текущая вода, а желтый поплавок не давал мыслям разбегаться — или наоборот? Она, привязанная взглядом к поплавку, мыслями была где-то в городе, с Максимилианом.
После утренней встречи она не видела Гордона.
«Наверное, сидит в своей каморке, называемой каютой, и опять плачет? Плохо, если мальчики вырастают характером в мать», — подумала она и вздрогнула. Она услышала шум приближающегося парохода!.. Но нет, это только показалось. Это ветер, порыв легкого ветра донес до ушей шелест кустов с берега.
Алекс ни о чем мать не спрашивал, но видел, что на пароходе происходят приготовления чуть ли не к помолвке.
Мэг переоделась в розовое платье. Она немного посидела на маленьком складном стульчике Дели, что та брала на этюды, потом пошла в каюту — слишком жарко стало припекать солнце.
А Дели словно не чувствовала жары. Она все стояла рядом с Алексом, без отрыва глядя на поплавок, и думала о Максе.
— Ма, прости меня, — услышала она позади себя тихий голос Гордона, но не обернулась, даже не вздрогнула.
Конечно же она давно простила его, ее милого, самого любимого сына. Это она не права. Он же говорил, что есть на самом деле. То, что он видит, и ничего не придумывает лишнего.
— Я не сержусь на тебя. Незачем просить прощения, это ты меня извини, я не сдержалась, — сказала Дели, все так же не оборачиваясь к нему.
Зато обернулся Алекс и внимательно посмотрел на Гордона.
— Мне лучше, наверное, жить где-нибудь в другом месте, — сказал Гордон.
— Как хочешь. — Внутри у Дели похолодело. Она не хотела, совсем не хотела расставаться с ним. — Но я этого не хочу. — Она покрепче воткнула удилище между перил и повернулась к Гордону, повторив: — Только я этого очень не хочу. Ты же мой любимый сын! Правда, Алекс?
Алекс усмехнулся:
— Да мы все вроде любимые.
— Конечно. А самый любимый — Гордон. — Дели увидела, что одна щека Гордона немного краснее, чем другая: или ей только показалось, что желваки только на левой щеке, по которой она ударила, стали расцветать румянцем?
— Ма, так нельзя говорить, — смутился Гордон.
— Конечно. Так, как ты говорил, нельзя говорить с матерью. Я миллион раз не права — да-да-да, — и Бог мне судья, правда, Алекс? Но не говори со мной так, Гордон, пожалуйста!..
Алекс неопределенно покачал головой, не понимая, о чем идет речь. Гордон угрюмо смотрел в сторону.
— Вот мой любимый Гордон все сватает меня за мистера Джойса, а я совсем не хочу за него выходить замуж. Что мне делать, Алекс? Вот что твоей несчастной матери делать? Я хочу его видеть, но замуж? Нет-нет, что ты! Это безумие, в моем-то возрасте, с четырьмя взрослыми детьми, правда, Алекс?
— Мама, ты надо мной издеваешься, кажется? Ты шутишь?!
— Я не шучу. Совсем не шучу, — мрачно сказала Дели.
И тут Дели услышала то, чего ждала почти весь день. Нет, это был не пароходный гудок, это были гудки автомобиля, доносившиеся с берега. Это Максимилиан, никакого сомнения!
Дели подняла глаза, и первое, что она увидела на берегу, — это синие орхидеи на фоне его белой рубашки. Цветы он держал на уровне груди, и это выглядело до нелепости торжественно. Она почувствовала, что у нее мелко задрожали колени.
— Гордон, может быть, ты подашь трап мистеру Джойсу? Такая жара, а нужно разбираться с этой баржей. — Дели поправила синий галстук на костюме, повернулась к реке, взяла свою удочку в руки и, как ни в чем не бывало, стала смотреть на поплавок, ожидая, когда Макс подойдет.
Нет, ей не стоит показывать обиду за его задержку. Ведь он не обещал, что придет ровно в полдень.
Гордон перебросил на берег маленький узкий трап, и Максимилиан осторожно стал подниматься на пароход. Дели чуть повернула голову в его сторону и краем глаза увидела, что Максимилиан медленно идет по узкому трапу и боится упасть. Он балансировал в воздухе одной рукой, и на лице его было такое серьезное, сосредоточенное внимание, что она рассмеялась. Впрочем, тут же оборвала смех, побоявшись, что от ее смеха он и вправду может упасть.
Но Максимилиан благополучно добалансировал до палубы и быстро подошел к ней. Дели повернулась и взглянула ему в глаза, и сердце заколотилось в груди. Она увидела желание в его глазах: желание непонятно чего — желание встречи, желание обладать ею? И еще она увидела синие-синие орхидеи, которые он прижимал к белой рубашке.
— Извините меня, я немного задержался, тут небольшие дела были, — сказал он.
— Ничего, пустяки, — махнула рукой Дели.
— Это вам, — протянул Максимилиан цветы.
— Да-да, помню, как вы и обещали! Я польщена, мистер Джойс.
— Я хотел бы сравнить: ваши глаза и этот цвет. — Он заглянул в глаза Дели и чуть прищурился. — Да, ваши глаза и эти цветы — совершенно идентичны по цвету!
— Неужели? — Дели взяла цветы и, посмотрев на них, сказала: — Я думала, глаза несколько ярче…
— Филадельфия, — укоризненно прошептал он, чуть коснувшись ее руки!
Но Дели локтем отстранила его руку:
— Не надо, Максимилиан… Познакомьтесь, мистер Джойс, — сказала она громко и позвала: — Мэг! Это Гордон, мой старший…
Гордон быстро подошел к ним, и они обменялись сухим рукопожатием.
— С Алексом вы уже знакомы. А это Мэг, — сказала Дели, увидев прибежавшую дочь. Мэг слегка кивнула Максимилиану.
— Как, наверное, восхитительно иметь такую прелестную дочь, не правда ли? — расплылся в улыбке Максимилиан.
Мэг, услышав комплимент, казалось, нисколько не смутилась:
— А как прелестно иметь такую восхитительную мать! Вы бы только знали, мистер Джойс…
— Да, действительно я этого не знаю, — ответил он ухмыльнувшись.
— А мы как раз тут собирались садиться пить чай. Не хотите ли присоединиться? — указала Дели на накрытый стол.
— О нет, слишком жарко. Я хотел бы переговорить с вами…
— Ах, опять о барже? — протянула Дели.
— Ну естественно, о чем же еще? — быстро согласился он. — Может быть, у вас есть какая-нибудь крыша на этом судне?
— Пароходе, — поправила Дели.
— Простите, я совсем профан… Это вы — настоящий морской волк!
— Речной, — снова поправила она довольно сухо.
— Действительно, профан! — рассмеялся Максимилиан, хлопнув себя по лбу.
— Мэг, поставь, пожалуйста, цветы в воду, — передала Дели цветы Мэг.
— Ах, как я мечтал увидеть в ваших волосах хотя бы один цветок! Такой же синий, как…
— Ну что ж, пусть мечты исполнятся, — равнодушно ответила Дели и взяла один цветок. — Прошу, пройдемте в мою каюту. Я ожидала, что вы прибудете на буксире и, по крайней мере, сегодня же увезете баржу, а на автомобиле вам вряд ли удастся это сделать, — сказала она на ходу, спускаясь вниз. За ней быстро следовал Максимилиан.
Они вошли в каюту, и Дели прикрыла дверь. И вот тут к ней подступило настоящее волнение.
— Прости меня, Дели, я так задержался. Ужасные дела! — сказал он тихо и хрипло.
— Ничего страшного.
— Ты сегодня очень хороша, что это значит?
— Макс, ты со мной отвратительно разговариваешь, будто я твоя жена.
— Не причиняй мне боль, не вспоминай о ней!
— Ты придумал, что с баржей будешь делать? Когда заберешь ее?
— Я тебе ее дарю, — улыбнулся он.
— Что за выходки? Ты меня покупаешь. Иначе я никак не могу понять!
— Хорошо. Я отдаю тебе баржу, как это говорится, в аренду. Чтобы ты на ней ездила…
— На баржах не ездят, Максимилиан, баржи тянут, — резко прервала она.
— Хорошо же! Пусть она побудет еще у тебя. Я сегодня пытался ее куда-нибудь пристроить, но увы… — Он слишком близко подошел к Дели, пожирая ее немигающим взглядом своих серых глаз, она чуть отступила назад.
— Максимилиан, это исключено! — воскликнула она тихо.
Но он сильно, как у себя в номере, сжал ее руки, так что Дели захотелось крикнуть от боли, быстро притянул ее к себе, поцеловал в губы.
Дели закрыла глаза и почувствовала, что ноги у нее отрываются от пола. Нет, он не поднял ее, но она как будто чуть взлетела — удивительное и волнующее ощущение — она парит в поцелуе, не касаясь пола!
Наконец она освободилась от него:
— Максимилиан! Ты надеешься зря.
— Надеюсь? Я ни на что не надеюсь. Я уверен.
— Максимилиан, ты же знаешь, что мне не совсем по душе, когда ты так самоуверенно со мной разговариваешь.
— Я уверен всего лишь в том, что мы сейчас отправимся с тобой куда-нибудь.
— Куда? В отель? Исключено. Абсолютно исключено! — отрезала Дели и еще прибавила: — Абсолютно!
— Ради Бога! Пожалуйста! Я не приглашаю тебя в отель. Давай поедем куда хочешь, машина ждет на берегу.
— А куда? — улыбнулась она.
— В ресторан…
— Исключено.
— Ладно. Ты опять боишься? Кого? Чего ты боишься? — хрипло прошептал он.
— Да, честно говоря, я боюсь оставаться с тобой наедине.
— Поедем хоть на стадион! Пожалуйста!
— Вот в таком людном месте я с тобой могла бы появиться, чтобы затеряться среди толпы и одновременно быть в безопасности.
— Мы затеряемся. — Он осторожно положил руки ей на талию и снова хотел привлечь к себе, но Дели уперлась руками ему в грудь, так что орхидея оказалась прямо возле его губ. — Дели… — сказал он хрипло, — Дели…
— Сколько лет уже, а я все еще Дели, — серьезно сказала она, глядя в его сощуренные, немигающие глаза.
— Дели. — Он шумно втянул носом воздух.
— Максимилиан, оставь!
— Как бы я хотел увидеть тебя обнаженной, с этим цветком в волосах.
— Вот этого как раз ты и не увидишь, уверена.
— Дели, пожалуйста…
— Максимилиан, ты посмотри на мою дочь — она прекрасна и юна. Максимилиан, посмотри на меня! Это развлечение скучающего помми, скучающего пивовара, Максимилиан…
Он отпустил ее, и Дели отошла к столу. Ей показалось, что он обиделся, но, увидев легкую полуулыбку, игравшую на его тонких розовых губах, она поняла, что ошиблась.
Дели взяла зеркало и, приставив цветок к виску, повернулась к нему:
— Ну как?
Он тихонько захлопал в ладоши, едва слышно:
— Это почти то, что я хотел увидеть. Почти.
— Максимилиан, я просто с тобой никуда не поеду, — сказала она и резко бросила орхидею на стол.
— Поедешь! — хрипло сказал он и снова потянул носом воздух.
— Хорошо, я сейчас буду кричать, — пожала она плечами.
— Сколько угодно. И чего ты этим добьешься?
— Ах, как ты все-таки меня мучаешь, Макс! — вздохнула она и подошла к нему.
— Ну вот видишь, — расплылся он в улыбке.
— Можно прокатиться, но недолго по городу, нигде не останавливаясь, согласен?
— Пожалуйста, машина с открытым верхом. Теплый воздух обдувает лицо — это просто восторг!
— Это лучше, чем стрелять в кенгуру, которых ты так и не нашел?
— Гораздо лучше!
— Максимилиан, все-таки ты мне нравишься. Вроде бы воспитанный джентльмен, а повадки словно у пьяного шкипера.
— Я знаю, куда тебя повезу! — воскликнул он.
Дели настороженно парировала:
— Я предупреждала, куда я не поеду.
— Ты поедешь посмотреть на мое строительство!
— На твой завод? — не поверила своим ушам Дели.
— А тебе не интересно?
Дели расхохоталась. Ей показалось, что ее смех эхом раздался во всех каютах, раскатился по всей реке.
— Ты меня просто убиваешь, Макс!
— А потом поедем туда, куда ты хочешь. Где очень многолюдно и можно затеряться в толпе, не слишком опасаясь мистера Джойса.
— Хорошо, я согласна, только если ты говоришь правду.
— Дели. Я очень-очень скучал без тебя…
— Я ждала тебя весь день, — тихо ответила Дели и больше не сопротивлялась его слишком сильным рукам.
Он прижал ее к своей груди и стал целовать, сначала в щеки, в подбородок, потом их губы соединились, но Дели не позволила себе больше взлетать над полом. Ее ухо услышало, что кто-то приближается по коридору.
Она быстро оттолкнула Максимилиана и оглядела себя, одернув галстук на белом костюме.
— Ты для меня оделась, я знаю, — прошептал он.
— Дети, Макс, — сухо сказала она.
Теперь уже Макс расхохотался:
— Какие они дети? Дели, ты живешь в прошлом!
Но она ничего не ответила, в дверь осторожно постучали.
— Да, войдите, — сказала она, и с удивлением увидела на пороге Омара. Он держал поднос, на котором стоял кофейник и две чашки. Омар поклонился ниже, чем обычно, и, протягивая поднос, спросил:
— Кофе моя госпожа не желает?
— Омар! Разве я просила? — не скрывая смущения, воскликнула она. — А впрочем, мистер Джойс, кофе не желаете?
— Я желаю другого, — ответил Максимилиан.
— Омар, унеси, пожалуйста, нам некогда. Не стоит беспокоиться, если я не прошу, запомни, пожалуйста, Омар.
— Хорошо, моя госпожа, — еще ниже поклонился Омар и спиной вышел из каюты.
— Ну что, Макс, теплый ветер в лицо?
— И не только, моя госпожа, — широко заулыбался он, показав свои синеватые зубы.
Дели покачала головой, словно хотела сказать: «Неисправим!» И вышла из каюты. За ней вышел Максимилиан.
Действительно, теплый ветер приятно ласкал лицо. В машине Дели и Максимилиан молчали, лишь временами он брал ее за руку и нежно сжимал ладонь.
Она вспомнила свой сон, то, что говорила ее мать: «Ты будешь счастлива». «Да, пожалуй, как это ни странно, но я счастлива, хоть и не люблю его. Может быть, пока?» — подумала Дели и отняла у него свою руку. Она положила локоть на дверцу и с огромной радостью ощущала этот родной теплый ветер в лицо, ветер ее Австралии.
Район на окраине Марри-Бридж, где Максимилиан строил свой завод, оставил у Дели тяжелое впечатление. Здесь жили самые бедные, зачастую опустившиеся и спившиеся жители города. Убогие, из досок и веток лачуги, возле которых бегали грязные ребятишки; узенькие улочки, по которым они долго ехали, были полны нечистот и мусора, который выбрасывали прямо на улицу.
Когда машина остановилась за ветхими домами, Максимилиан сразу же выбежал, открыл перед ней дверцу машины и широким жестом показал куда-то вперед:
— Вот. В этой яме и будет мой завод!
Дели вышла из машины. Она хотела рассмеяться от того, что увидела, но, посмотрев на Максимилиана, на то, какой гордостью сейчас светилось его лицо, сдержалась, чтобы не обидеть.
Про себя она пожалела, что согласилась приехать сюда. Перед ней в желтеющей саванне виднелось небольшое углубление, рядом с которым торчал из земли прямоугольник готового фундамента, и больше ничего. Даже домика сторожа не было видно.
— Конечно, строительство только началось, но уже через полгода здесь будут стены, — с гордостью сказал Максимилиан.
— Очень впечатляюще, — сказала она. — Правда, я ожидала нечто большее. И рабочих нет…
— Уже ушли. Завтра с утра сюда подвезут горы кирпича, завтра надо смотреть. Понимаю, зрелище не слишком для тебя интересное; как я ничего не понимаю в пароходах, так же и ты, видимо, не понимаешь, где будут подъездные пути, где будет главный корпус и где…
— Будет пиво. Абсолютно не могу понять, — рассмеялась она.
— Хорошо, как-нибудь приедем еще, попозже, а сейчас мы отправляемся в «Пегас»! О, опять заговорил стихами. Видишь, что ты делаешь со мной? — сказал он, помогая Дели усаживаться в машину. Она насторожилась, не могла вспомнить, что это за заведение в Марри-Бридж?
— Мистер Джойс, бензин кончается, до «Пегаса» мы не дотянем. Извините, но вы не предупреждали, — сказал шофер.
— Хорошо, — быстро согласился Максимилиан. — Тогда любой ближайший синема.
— Кинематограф! Максимилиан, ты восхитителен! — в восторге воскликнула она.
— Одни и среди людей — то, что ты хотела.
Дели взяла его руку и погладила сухую вытянутую кисть с длинными ухоженными пальцами.
Довольно скоро машина подъехала к маленькому зданию синема, Максимилиан помог ей выйти из машины и, расплатившись, отпустил шофера.
Раньше это был маленький дешевый танцевальный зал, в котором теперь крутили кино.
Дели и Максимилиан вышли из машины, и она, оглядевшись, поняла, что они находятся в одном из районов Марри-Бридж, где она ни разу не была. Район этот был не из самых престижных и дорогих. Глаза Дели вдруг засветились, и она сказала словно между прочим:
— Знаешь, мне кажется, если я сейчас туда войду, то почувствую, будто не было всех этих лет…
— Без меня?
— Максимилиан! Не ужасай меня своей самоуверенностью!
— А ты не хотела ехать. Я ведь знаю, что тебе может понравиться. Здесь мы будем в безопасности…
«Что он подразумевал, сказав это? Кого им опасаться, от кого скрываться, от детей?» — подумала Дели и улыбнулась на всякий случай.
— Или ты хочешь в «Метрополитен» или «Пегас»? Они поприличнее.
— Нет-нет, я совсем не привыкла, чтобы мне двери открывали вышколенные лакеи, — ужаснулась она. — Я сразу же теряюсь, словно маленькая и глупая девица. — Дели рассмеялась. — Вот что-нибудь попроще, вроде этого, мне подойдет; а тебе появляться в подобных местах не совсем прилично, верно?
На лице Максимилиана проступила гримаса недовольства, но лишь на мгновение:
— Мне везде нравится, где мы рядом.
— Знаешь, Макс, мне жутко хочется как раньше, когда я училась в Мельбурне, войти с подругой в недорогой кинотеатр, сесть на жесткий стул, услышать под ногами хруст скорлупы от арахиса. И обязательно чтобы кто-то за спиной весь сеанс шуршал фантиками от конфет. Мне ужасно сейчас хочется во все это окунуться, как в реку.
На лице его снова мелькнуло нечто похожее на брезгливость. Он тоже уже не помнит, сколько лет не бывал в дешевых синема, но в отличие от нее не горел желанием слышать под ногами хруст ореховой скорлупы.
Дели снова заметила его мгновенное недовольство. Она даже удивилась: она похожа сейчас на простушку-фермершу, что, по-видимому, ему не слишком-то нравится. О эта вечная женская неудовлетворенность!..
Небольшая рукописная афиша оповещала зрителей о том, что сегодня демонстрируются две ленты с американской комической звездой Чарли Чаплином: «На курорте» и «Малыш». Впрочем, Дели эти названия и этот мистер Чаплин — ничего не говорили.
— Это свежий фильм? — с интересом спросила Дели.
— Безусловно, дорогая. Хотя нет, я, кажется, слышал об этих названиях уже года… два назад, — сказал Макс и хрипло рассмеялся. — Но ты же все равно не видела! И я тоже!
Максимилиан подошел к окошечку кассы, намереваясь купить билеты, но Дели его опередила.
— Скажите, фильмы новые? — спросила она у сидящего за окошком.
— О, только что из-за океана! Посмотрите обязательно, животики надорвете!
Дели посмотрела на Максимилиана и прыснула. Максимилиан лишь неопределенно повел бровью.
В фойе перед началом сеанса публику развлекал тапер. Его фортепьяно жутко дребезжало, но прачки, посудомойки, кочегары и прочий люд не обращали на это дребезжание ни малейшего внимания: три или четыре пары отплясывали под музыку, остальные громко переговаривались и смеялись, мужчины держали руки на бедрах своих спутниц, и это их нимало не смущало.
Дели тоже инстинктивно прижалась ближе к Максимилиану, но не потому, что хотела, чтобы он, как и некоторые из присутствующих, положил ей руку на бедро, — здесь слишком много было выпивших, и женщин тоже, — и Дели словно искала у Максимилиана защиты.
— Пойдем в зал? — тихо спросила она, прошептав ему на ухо.
Тут неизвестно откуда появился седенький старик и пригласил всех:
— Дамы и господа, прошу вас, займите свои места, фильм скоро начнется! — проблеял он высоким дребезжащим голосом.
Все повалили в зал. Макс взял Дели за руку:
— Подождем, не будем толкаться.
Наконец они очутились в зале и заняли места в третьем ряду.
Начался сеанс с «Малыша». Картина мгновенно захватила Дели, она смотрела не отрываясь.
И когда она увидела, как на экране несчастная мать подкидывает своего грудного ребенка, у нее против воли на глазах появились слезы. Многие женщины во второй половине жизни становятся сентиментальными, это верно, но, кажется, никто не мог бы остаться равнодушным к подобному поступку женщины на экране!
Максимилиан, казалось, остался совершенно равнодушен. Он осторожно взял ее руку и накрыл сверху своей ладонью. А Дели даже не заметила этого, расчувствовавшись.
Мелодраматическая сцена сменилась комедийной. Бродяжка Чарли неуклюже приспосабливал свой быт для маленького приемыша: из своих праздничных рубашек он делал пеленки, старый деревянный ящик в его руках превратился в детскую люльку.
Дели сначала утирала все еще бегущие слезы, но, видя умопомрачительные трюки Чаплина, залилась веселым смехом, так же как и все в зале. Даже Максимилиан смеялся, обнажая совершенно синие, как ей казалось от света экрана, зубы.
Она была в восторге, который не хотела скрывать, она повернулась к Максимилиану и прошептала:
— Мне нравится фильм. А тебе?
— Мне тоже, — почему-то чуть ли не обиженно ответил он и осторожно попытался привлечь ее к себе, положив руку на плечо. На лице Дели, казалось, не выразилось никакого протеста, но она не поддалась, продолжая сидеть так же прямо, не отрываясь глядя на экран.
Сцены, в которых Чарли со своим приемным сыном «работали», тоже были очень смешными. Малыш бросал в окна камни и убегал, следом за ним шел маленький бродяжка в своем неизменном котелке. За спиной он нес стекла; завидев его, пострадавшие домохозяйки выбегали из своих домов и предлагали ему подработать. На эти средства и жили Чарли с малышом.
— Ну и хитрые они, — засмеялась Дели, кивнув на экран.
— Да, жизнь заставит… — согласился Макс.
Дели помрачнела.
— Я вспомнила тех детей, что живут у твоего котлована. Они ведь тоже такие оборванные, как этот, — она кивнула на экран.
— Вот построим завод, у них все изменится. Их отцы и матери наверняка наполовину безработные. Их ожидает обеспеченное, сытое завтра.
— Благодетель, — улыбнулась Дели, мотнув головой. Ей не понравился его самоуверенный тон.
В это время на экране полицейские старались разлучить бродяжку с приемным сыном. Тапер, игравший возле экрана, но уже на приличном фортепьяно, тоже засмотрелся на экран. Музыка на секунду оборвалась, тапер быстро смахнул платочком слезы, тут же продолжив ритмичную мелодию, наполнив ее и трагическими интонациями.
Лишь в этот момент Максимилиану удалось притянуть плечо Дели к себе. Она поддалась, их плечи касались друг друга, она склонила к нему голову, и снова на глазах у нее выступили слезы сострадания.
Макс осторожно стал гладить ее волосы, но Дели, казалось, этого тоже не замечала, вся устремившись на экран.
Видимо, он задел застежку ее простенькой заколки. Волосы Дели рассыпались по плечам, заколка упала куда-то за спинки сидений, но она настолько жила происходящим на экране, что даже не заметила этого.
В середине эпизода, где действие происходило в раю, пленка неожиданно порвалась. Сразу же зажегся свет, и перед зрителями вновь, словно из-под земли, появился прежний седенький старичок:
— Просим извинения за остановку. Не топайте, подождите пять минут, и мы продолжим показ.
Дели повернулась к Максимилиану, только сейчас она обратила внимание, что ее волосы распущены. Первым ее побуждением было замотать их в узел, чтобы он не заметил так тщательно скрываемой седины. Она схватилась пальцами за щеку и взглянула на него.
Но по лицу Макса она сразу же поняла, что он не только заметил седину, но и угадал ее намерение!
— Оставь, Дели, — хрипло сказал он без улыбки.
— Я потеряла заколку, — растерянно сказала она.
— Кажется, она упала под сиденья. — Он улыбнулся, но не собирался искать. — Нам с тобой далеко уже за двадцать… Зачем скрывать? Мне очень нравятся твои волосы. — Он снова обнял ее одной рукой за плечо, собираясь привлечь и поцеловать, но Дели отстранилась от него, и Максимилиан поцеловал волосы на ее плече. — Давай будем оставаться теми, кто мы есть… Я же не прячу своих седых висков и лысину, хотя некоторые, моя, прости, жена, например, не любит лысых. Я хочу… Я хочу, чтобы ты была такая, какая есть, вот как сейчас — немного испуганная и растерянная.
Дели благодарно посмотрела в его глаза и сощурилась, как и он:
— Спасибо. Только я вряд ли испугана и растерянна.
Максимилиан снова провел рукой по ее волосам. Дели от него не отпрянула, ей нравилось прикосновение его руки, и было все равно, что о них подумают сидящие сзади. Однако она чуть обернулась, чтобы посмотреть, кто за их спинами: за ними сидел какой-то немолодой человек с бородой, а рядом с ним сильно накрашенная и напудренная девушка, вряд ли она была похожа на дочь этого бородача.
«Вот как бывает: двое сидят в почти полном зрительном зале и практически ничего не видят и не слышат, кроме друг друга. Как будто во всей Вселенной только они двое. Скоро для нас весь мир может перестать существовать», — подумала Дели.
Снова погас свет. Наверное, старичок снова выходил и объявлял, что фильм продолжается. Дели, задумавшись, просто этого не заметила, она была словно усыплена его ласковыми прикосновениями к ее волосам.
Через несколько минут фильм закончился. Опять включили свет. Дели облегченно вздохнула. Конец был счастливым.
— Как хорошо, что эта кинозвезда нашла своего малыша, правда? Жалко только, что все так обрывается… Я бы хотела знать, что с ними дальше будет: с малышом, Чарли и этой звездой.
Макс лишь пожал плечами и снисходительно улыбнулся, словно желая сказать: «Какие глупости тебя интересуют!»
— Ну ладно, малыша, допустим, заберет к себе его мамаша-кинозвезда, а что же с Чарли? Ведь он уже как отец этому мальчику? А может быть, эта кинозвезда выйдет за него замуж? Хотя бы из-за мальчика. Или это невозможно? Как ты думаешь?
— Ты такая выдумщица, Дели. Я зря сказал, что нам далеко за двадцать. Ты сейчас похожа на двадцатилетнюю провинциалку из Керколди, впервые попавшую в кинозал!
— Я же говорила, если попаду в синема, то почувствую, что не было всех прежних лет! Говорила?! — с задором воскликнула Дели, словно оказалась права и выиграла пари.
— Я согласен, — улыбнулся он и снова провел рукой по ее седоватым густым прядям волос.
— Точно! Под ногами арахисовая скорлупа. — Она поводила ногой по полу и в доказательство похрустела скорлупой. — Слышишь? Позади шуршат бумажками от дешевых конфет! Все как когда-то! В этих кинозалах ничего не меняется.
Опять старик появился ниоткуда и объявил:
— Уважаемая публика, как вы знаете, наш сеанс состоит из двух картин. Сейчас будет представлен второй фильм несравненного и превосходного Чарли Чаплина, который носит название «На курорте»!
Зал погрузился во тьму. На белом полотне появились титры. Рояль забренчал польку. Фильм, очевидно, был еще более старый, чем «Малыш».
Чаплин предстал в образе этакого светского денди.
Действие фильма происходило в роскошной двухэтажной гостинице и небольшой площадке перед ней. Это скорее походило на дорогой пансионат на курортах Швейцарии. Здесь располагался целебный источник, около которого с кружечками постоянно сидели престарелые дамы.
Чарли, будучи жутким пьяницей, привез с собой на курорт огромный чемодан дорогих вин. Волею судьбы все его вина попали в целебный источник, и все обитатели гостиницы, даже почтенные старушки, ходили совершенно пьяными, лишь Чарли оставался трезвым, и скромная девушка, в которую он влюбился.
История заканчивалась тем, что герой Чарли предлагал ей руку и сердце, обещая больше никогда не пить.
Весь фильм Дели безудержно смеялась, прикрывая рот ладонью. Макс тоже смеялся, но более сдержанно. А весь зал буквально покатывался от смеха, сползая со стульев.
— Ой, я не могу удержаться, — давилась от смеха она.
— Да, неплохо, — сдержанно усмехнулся он, согласившись с ней и кивнув на очередной трюк Чарли.
На экране герои постоянно застревали во вращающейся двери. Чарли выдернул застрявшую в дверях тросточку, из дверей вылетел толстяк и, естественно, упал в воду. Дели звонко расхохоталась, схватив Максимилиана за руку от восторга. Он лишь сдержанно хмыкнул. Глаза их на секунду встретились, но, как ни удивительно, сейчас Дели было не до него: она тысячу лет не была в кино и ни разу не видела этого Чарли; все буквально потрясало ее — и Чарли, и фильм, и то, что было так волнующе с малышом и смешно сейчас с Чарли на курорте.
Промелькнуло на экране слово «Конец», Максимилиан облегченно вздохнул. «На курорте» оказалось гораздо короче «Малыша», и Макс, уже начавший ревновать Дели к экрану, нетерпеливо ерзал на сиденье, ожидая окончания.
Макс и Дели немного подождали, пока публика перестанет толпиться в дверях, и вышли из зала.
На улице было уже почти темно, хотя для темноты был еще очень ранний час. Фиолетово-сиреневые тучи на краю горизонта клубились, словно облака дыма сигары, застилая собой уже касавшееся края горизонта небо.
Дели вдруг чуть заволновалась: они в чужом, незнакомом районе, где живет самый разнообразный простой люд; вечерами от нечего делать наверняка многие пьют и устраивают поножовщину, тоже от нечего делать. А у них нет такси, и вряд ли в таких районах можно отыскать не то что такси, а просто обыкновенный автомобиль, да еще вечером.
Дели опять, как в фойе синематографа, захотелось прижаться к нему, обнять его. Они в нерешительности все стояли возле этого чуть покосившегося здания бывшего танцевального зала.
И как это было для нее ни прискорбно, Дели захотелось ощутить на губах вкус его поцелуя. Она взглянула ему в лицо, и ей показалось, что он несколько разочарован, на лице его была скука.
— Макс, ты чем-то недоволен?
— С чего ты взяла? Нет, я думаю. Возвращаться в отель пешком далековато, или ты не прочь пройтись?
— Отчего же, я провожу тебя, — улыбнулась она.
Он покачал головой, усмехнувшись:
— Дели, я тебя совсем не пойму…
Но она прервала его. Максимилиан взял ее под руку, она не выказала недовольства.
— Я так смеялась, уже не помню, когда так смеялась, как сегодня. Какое кино смешное у этих американцев! Чарли просто неподражаем!
— Клоун, — поморщился Максимилиан.
— Неужели тебе не понравилось?!
— Все понравилось, только я ожидал несколько иного, — сказал он сухо, даже с некоторым раздражением.
— Чего же?
Максимилиан не ответил, он оглядывался по сторонам, словно выискивал автомобиль. Но улица была пустынна, даже не было слышно, чтобы в отдалении проехала автомашина или повозка. Лишь редкие прохожие спешили в синематограф или по своим делам. Дели не знала, был ли следующий сеанс фильма, не знала, сколь долго им придется идти до отеля; сейчас ее беспокоила тень на его лице.
— Может быть, тебя разочаровали мои волосы? — осторожно спросила она.
— Я же говорил. Ты думаешь, я все время тебе лгу?
— Надеюсь, что нет… Почти уверена, что нет. А чего другого ты ожидал?
— Я думал, что мы будем вдвоем…
Дели сделала изумленное лицо и заглянула в его серые, погрустневшие глаза.
— Мы и были вдвоем.
— Ты была с Чаплином! — сказал он строго. Дели хотела рассмеяться, но уж слишком серьезен был у него вид, и она сдержалась. — Или тебе нравится, что у меня появилось это отвратительное чувство ревности, как у моей жены? Ох, зачем только вспомнил! — добавил он. — Я кажусь тебе смешным? Я вижу, ты смеешься надо мной.
— Я молчу!
— Вижу, смеешься, насмехаешься, не смеясь. И Лилиан тоже так делает, — с раздражением сказал он. — Ты становишься как она!
— Разве твоя старенькая Лилиан не права? Я ее очень хорошо сейчас понимаю. Мы вдвоем, а она сейчас там, в холодной Англии, коротает долгие зимние вечера со своей взрослой, видимо, дочерью и думает — где ты, с кем? А ты со мной… — сказала Дели, чувствуя, что ее словно кошка царапнула по груди. Она узнала, как зовут его жену, и эта никогда не виденная ею женщина, которую она наверняка никогда и не увидит, на секунду стала ей такой близкой, чуть ли не родной сестрой, которую она понимала с полуслова — на расстоянии тысяч миль, но очень хорошо понимала. Но одновременно это она, словно разъяренная кошка на груди хозяйки, незримо царапала своими ухоженными ногтями кожу Дели, пытаясь добраться до сердца и вырвать из него своего Максимилиана. — Видишь, какая неприятность, Максимилиан. Оказывается, мы с ней еще и похожи. Я тоже немолода, ты просил этого не скрывать, я тоже…
— Дели! Дели, ты хочешь все испортить! — воскликнул он.
— Отнюдь нет. Я все еще пребываю в полном восторге от этого Чарли, вечер довольно чудесный, эти фильмы я запомню на всю жизнь, — весело сказала она.
— Филадельфия, ты меня хочешь немного отрезвить, не так ли? Но это у тебя не получится! — уверенно сказал он.
— Если ты меня увидишь обнаженной, у нас друг к другу сразу же пропадет всякий интерес, — весело прощебетала Дели, словно говорила о покупке нелепой шляпки, которая так смешна, что ее невозможно даже примерить.
— О-ля-ля! — протянул он изумленно, сощурив свои и без того небольшие глаза. — И ты меня укоряла, что я словно пьяный шкипер?! Дели, это ты откровенна более чем следует! — Он быстро обхватил ее за талию и прижал к себе. — Дели…
— Ха-ха-ха, — сказала она тихо. — Я смеюсь… Как Лилиан…
— Нет-нет. Твои уловки не помогут. — Максимилиан провел своими вытянутыми ладонями по ее спине, так что мурашки пробежали у нее от ног до самых, казалось, корней волос.
— Максимилиан… Ты пьяный шкипер. Кругом народ, — сказала она тихо, впрочем даже не собираясь оглядываться по сторонам.
Его руки еще крепче обвили ее, и она ощутила то, что и хотела — его тонкие губы на своих губах. Дели не сопротивлялась поцелую, она не знала, сколько он длился, может быть пять минут…
Глаза сами собой закрылись, и она чувствовала, что тьма перед ее глазами куда-то плывет, плывет, плывет…
Наконец он отпустил ее.
— Как ты хороша, — тихо сказал он.
— Максимилиан… — Дели провела рукой по его груди, и он чуть-чуть передернул плечами, словно боялся щекотки.
— Пойдем скорей, скорей, скорей… — быстро зашептал он и, подхватив ее под руку, потащил вперед, но Дели не хотела идти.
— Куда, куда, куда? — так же тихо ответила она быстрыми и нежными вопросами.
— Ко мне, ко мне, ко мне!.. — расплылся он в улыбке, показывая синеватые зубы.
Дели прикрыла глаза и уже хотела отрицательно покачать головой, но тут раздался лай собаки. Дели чуть прижалась к Максимилиану, обняв его, словно испугалась собаки.
Это была обыкновенная бродячая собака, каких много на окраинах Марри-Бридж выло на луну по ночам; непонятно отчего она решила сипло залаять на них.
— Ну идем же! — воскликнула Дели.
— Ты боишься собак?
— Нет, конечно. Но зачем она лает?
— Точно как моя жена, — усмехнулся он.
— Ой, Максимилиан, сам же все портишь! — воскликнула Дели, притворно возмутившись.
— Как и ты… Пытаешься… — парировал он. — Идем.
Они быстро пошли вперед, не оборачиваясь на собачий лай. Собака немного пробежала за ними, не переставая лаять, но одновременно повиливая хвостом — вяло, но дружелюбно, — и отстала.
Максимилиан шел довольно быстро. Становилось уже темно, скоро сквозь тучи на горизонте перестанут пробиваться розовато-фиолетовые лучи заходящего солнца.
— Мы идем наугад или ты знаешь дорогу? — спросила Дели после некоторого молчания, когда они свернули в маленький переулок.
— Конечно, знаю.
— А мне кажется, река чуть южнее, — возразила она.
— Ты у меня ходячий компас, — улыбнулся он.
— Пьяный шкипер все-таки думает, что мы идем к нему?
— Шкипер — это кто за колесом стоит?
— Да, верно.
— А ты — Филадельфия. Так кто все-таки управляет пароходом: шкипер «Филадельфией» или «Филадельфия» шкипером?
— Какая самоуверенность! А знаешь, я чуть не прыснула, когда в первый раз увидела, как на солнце блеснула твоя лысина. У Брентона такого не было… — Она пошла медленнее, Максимилиан тоже сбавил шаг. — Мой Брентон. — Она тяжело вздохнула.
— Его не воротишь, и незачем предаваться бесполезным воспоминаниям. Я рядом с тобой, разве что-нибудь еще нужно?
— Максимилиан! Помедленней, пожалуйста. И поосторожней… Ты причиняешь мне боль. Ты хочешь казаться покорителем Австралии, Джеймсом Куком, а ведь это не совсем так.
— Филадельфия, — протянул он с притворным удивлением, — я думал, что давно тебя покорил…
Дели посмотрела на него, и взгляд ее говорил: «Милый, славный пивовар, как ты заблуждаешься».
Где-то впереди, в конце переулка, послышались пьяные крики, звук разбитого стекла и женский визг. Они как раз приближались к этим крикам, переулок их выводил. Дели взяла Максимилиана под руку, они пошли медленно, словно готовясь увидеть пьяную драку.
Они вышли на пересечение с более широкой улицей, на которой начинали зажигаться редкие электрические огни. Возле одного из домов как раз и происходила шумная ссора, слава Богу, это происходило не на улице. Дели не видела из-за высокой каменной ограды, что там было, да и видеть не хотела. Но женщина за забором продолжала визжать, мужские голоса невнятно бормотали ругательства, лишь некоторые выкрики долетали до ушей:
— Зарежу! Не веришь?! — И снова звон, но уже не стекол. Похоже, били бутылки, звон летящей на пол посуды, падающих кастрюль.
Они побыстрее прошли мимо криков за оградой и оказались недалеко от центрального района города. Отсюда уже совсем близко было до отеля, где на втором этаже несколько темных окон ждали, когда в них зажжется свет. Казалось, роскошный номер Максимилиана притаился в ожидании, когда в него попадет Дели и осветит его темноту, словно яркая карбидная лампа «Филадельфии». Сейчас на пароходе не было карбидных ламп, их сняли уже лет восемь назад, но у Дели отчего-то возникло именно такое сравнение.
По широкой улице, мощенной булыжником, проехал автомобиль, послышались звуки другого автомобиля.
Дели выпустила Максимилиана и вышла на мостовую, словно хотела грудью остановить приближающуюся машину. Максимилиан поднял руку.
К ним подъехал роскошный, несколько устаревший черный «роллс-ройс», за рулем сидел шофер владельца автомобиля в черной форменной фуражке с позолоченной каймой. Дели быстро заговорила, словно боясь, что Максимилиан опередит ее:
— Вы не могли бы подвезти нас к реке? Пожалуйста. Туда, где стоит «Филадельфия».
— Пароход «Филадельфия»? Это можно, — ответил шофер.
Дели уже взялась за ручку дверцы машины, но Максимилиан захлопнул дверцу, не дав ей сесть на заднее сиденье:
— Филадельфия, — с укоризной сказал он.
— Максимилиан, пусти, я сяду. Не надо…
— Филадельфия. И это все? Может быть, чашку чая с ликером? Не более!
— Ах, Максимилиан, мой милый, старый пивовар. Я совсем не хочу циничного и пошлого приключения, нет-нет. Прости меня, наверное, я виновата перед тобой, но… у меня дети, у меня большое горе… Ты очень славный. Ты вернул мне желание жить, и я очень-очень тебе благодарна. — Она говорила тихо, глядя в его стальные, холодные глаза, в которых было не только осуждение, но и какая-то затаенная надежда и еще нечто, чему она не могла дать определения, но, возможно, это нечто — неуловимое пока для нее — как раз более всего и привлекало Дели к Максимилиану. Она обернулась к шоферу и виновато сказала: — Подождите, пожалуйста.
Максимилиан крепко держался за ручку дверцы, не давая ей сесть:
— Филадельфия, это не пошлое увлечение, как ты говоришь, — прохрипел он.
— А что? — усмехнулась она.
Он быстро вытащил из кармана брюк несколько фунтов и, бросив их на переднее сиденье шоферу, крикнул:
— Езжайте скорее!
Шофер покосился на деньги, и машина тронулась с места. Дели посмотрела на удалявшийся автомобиль и, повернувшись к нему, воскликнула в негодовании:
— Макс! Да, я виновата, что согласилась поехать с тобой! Но не будем бить посуду, как они. Это нам не к лицу.
— Зарежу. Не веришь? — с улыбкой сказал Максимилиан, повторяя недавно слышанные пьяные выкрики.
— Увы, тебе все-таки далеко до пьяного шкипера, — улыбнулась Дели печально. — Я прошу тебя забрать баржу. И если хочешь, можешь у нас отобедать, вместе с детьми, вместе со всеми нами — и это все!
— Дели… Я долго думал, — хрипло сказал он.
Дели прервала его нетерпеливо:
— Долго — это сколько? День, два?
— Дели, я все время думал… Я хочу повторить тебе, что когда-то, наверное, нужно решиться… Нужно что-то решить с моим браком, и я пришел к выводу, что, видимо, лучше будет, если мы все-таки расстанемся с Лилиан… — Быстро заговорил он, глядя в сторону, словно нашкодивший мальчишка, которого застали на месте преступления.
— Я бы рада была чем-то помочь тебе в этом вопросе, как ты мне помог своим взглядом на кладбище, но увы — мне кажется, что это только твои проблемы.
— Нет, Дели, нет. Я решился… Я буду хлопотать о разводе.
— Повторяю, это только твои проблемы, Макс, — холодно ответила Дели.
Они стояли на пустынной мостовой полутемной улицы. Огни двухэтажных особняков горели ярко, но не освещали полутемную дорогу. Электрический фонарь в этом месте не горел. Только бледное ночное светило, всходившая над горизонтом желтоватая луна, бросало слабый, призрачный свет.
Вновь в отдалении возник шум автомобиля, Дели дернулась, чтобы идти навстречу машине, но Максимилиан схватил ее за руку:
— Дели, хорошо, ты не хочешь идти ко мне, но ты должна хотя бы выслушать меня!
— Ночь наступила. Что подумают дети? Как я им буду смотреть в глаза?
— Дели, это детский лепет, о чем ты говоришь!
— Увы, Макс. Я не хочу, чтоб мне было стыдно перед детьми…
— Тебе не будет стыдно. Послушай меня, Дели! Я решился… развестись с Лилиан, — сказал он отрывисто и резко, словно бросил ей слова обвинительного приговора суда.
— И что из того? Ты решился развестись, что дальше? — спросила она холодно.
— Спроси меня — почему! — выкрикнул он в отчаянии.
— Почему? — с трудом спросила она, уже понимая, что причиной этого решения была не кто иная, как она.
— Потому что я встретил тебя, — сказал он тихо, и Дели поняла, что значило то невыразимое в его глазах, чего она до сих пор не понимала.
— Максимилиан, если бы в твоих словах была хоть толика правды… Прости меня, но я тебе не верю. — Дели отвернулась в сторону и смотрела на дорогу, словно искала спасения — не подъедет ли сейчас, как по волшебству, автомашина и не заберет ли ее, избавив от необходимости отвечать. Но дорога была пуста.
— Дели. Дели… — сказал он, тяжело и хрипло дыша, и с силой сжал ее запястье.
— Пожалуйста, мне больно. Ты словно клещами сдавил! — воскликнула она, и он нехотя отпустил ее руку.
— Дели, мне кажется… Я чувствую, что люблю тебя, Дели, — сказал он хрипло.
У Дели, казалось, остановилось сердце. Вокруг все замерло. Хотя улица была пустынна, а шума автомобиля так и не было, но тем не менее все погрузилось в безмолвие. Поющие цикады среди цветочных клумб перед домами словно разом смолкли. Все смолкло, лишь в тишине слышалось его хрипловатое, шумное дыхание. Дели молчала. Она смотрела в его глаза, которые тускло поблескивали в темноте, и хотела бы сейчас видеть его вытянутое лицо очень отчетливо, чтобы разглядеть каждую черточку, каждую пору на его лице.
Она одновременно верила и не верила тому, что он сказал. Казалось, в его глазах она могла прочесть: «Да, это правда!» Но тем не менее оставалось в глубине его пристальных глаз нечто недосказанное.
— Максимилиан, я надеюсь, ты пошутил, — наконец тихо сказала она. — Все это как-то странно. Нелепо… Здесь, посреди улицы, а не в твоем роскошном номере, не в дорогом ресторане… ты вдруг решил…
— Да, я решил тебе признаться, Дели, — сказал он, чуть вытянув и сжав розовые губы, так что образовалась тонкая черта вместо губ.
— Мы слишком мало знаем друг друга. Наша случайная встреча — всего лишь встреча, а не что-то более. Максимилиан, так не может быть… — едва улыбнулась она.
Максимилиан крепко сжал ее плечо, другую руку положил ей на бедро.
— Прошу тебя, Макс! — Дели отдернула его руку. — Я буду очень огорчена, Макс, когда мои предположения окажутся верными.
— Какие еще предположения? Я люблю тебя, Дели!
— Я думаю, это мимолетное увлечение: твое и мое…
— Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. У нас впереди еще целая вечность счастья, Дели. Я давно не испытывал такой жажды… Я давно не знал, что такое любить, Дели!..
Дели ничего не могла ответить. Мыслей не было, но снова все стало путаться: какие-то обрывки воспоминаний о Брентоне, о словах Гордона, приснившаяся мама — «Ты будешь счастлива!» — Дели ничего не могла понять — почему она здесь, с ним, почему он говорит ей такие слова? Почему все так должно быть? Ей вдруг стало страшно, и, непонятно отчего, она ощутила просто жуткий страх, панический страх, словно она сейчас потеряется и никто уже никогда не найдет ее, не отыщет, она просто растворится в этой путанице, словно в небытии.
Дели убрала его руку с плеча, отступила от него на шаг и бросилась бежать, не разбирая дороги. Он тут же побежал за ней, быстро догнав, схватил за руку:
— Что с тобой, Дели?
— Я ничего не могу сказать тебе в ответ… Я очень удивлена, я хочу побыть одна, пожалуйста, найди машину и отвези меня на «Филадельфию», — буквально простонала она. Она сейчас почувствовала ту слабость, которая предваряла головокружение — от запаха розы или от него?
— Все-таки ты очень странная, Дели… Ведь ты чувствуешь то же, что и я! — уверенно сказал он.
— Нет. Я просто боюсь. Прекрати, ничего больше не говори. Пожалуйста, давай найдем такси, — слабым голосом, едва слышно прошептала она, заботясь только об одном: как бы не закружилась голова и она не упала бы в обморок от внезапно нахлынувшей слабости.
— И ты мне сейчас ничего не ответишь?
— Нет, естественно.
Она смотрела на него и чувствовала, именно чувствовала, что глаза его словно светятся любовью. Они теперь казались не серыми, а голубовато-синими, так их окрашивал сумрак ночи, такими же синими, как у Брентона. Страх снова накрыл ее волной, как сегодня утром, — страх перед неизвестным ужасным ее будущим или, наоборот, — восхитительно счастливым?!
Дели, чтобы больше не смотреть в обманчивую синеву его глаз, пошла к горящему впереди ночному фонарю. Максимилиан шел чуть позади нее и все ждал ответа.
Максимилиану Джойсу оставалось несколько месяцев до пятидесятилетнего юбилея.
Это был довольно преуспевающий бизнесмен, который, впрочем, почти не интересовался своими делами. Он употреблял пиво принципиально только со своего небольшого завода, жил на приличные доходы от своего производства, совсем не желая делать что-либо еще: покупать пивоваренный завод поближе к Лондону, или кожевенную фабрику, или еще что-нибудь, как временами предлагали ему завсегдатаи клуба. Нет, ему вполне хватало его пива, покера по пятницам, субботнего гольфа и воскресного посещения пресвитерианской церкви вместе с дочерью и ее мужем, а иногда и с Лилиан, если она бывала в Лондоне — нет, не для того, чтобы увидеться с ним, для консультации с врачами. Лилиан страдала, казалось, тысячью болезней, но врачи у нее находили довольно сильную астму и регулярно обострявшуюся язву желудка, хотя Лилиан настаивала еще, по крайней мере, на десятке болезней, которые она выискивала для себя сначала в медицинских журналах, а потом уже покупала десятки книг и брошюр на тему, как лечить желчнокаменную болезнь или врожденный вывих, который она тоже у себя временами обнаруживала.
Максимилиану давно все надоело. Все было чрезвычайно скучным, пресным, бессмысленным: клуб, гольф, бесконечные болезненные стоны жены, дегустация пива и участие в пивоваренных выставках, которые раз в два года устраивала Ассоциация пивоваров Англии. И он был чрезвычайно доволен тем, что вдруг в далекой Австралии у него обнаружилось наследство. Доволен, скорее, не самим наследством, а поводом уехать куда-нибудь далеко, поездить по миру, но теперь уже не в свадебном путешествии, а одному поездить, возможно даже в поисках приключений.
Однако Австралия его явно разочаровала. Он не видел здесь никакой экзотики, не находил ничего особо значимого и интересного. В самом деле, нет ничего интересного в том, что на Рождество в Австралии стоит страшная жара, а в июле лежат горы снега: все у них наоборот, в этом Южном полушарии.
Дни проходили за днями, первые впечатления от красных эвкалиптов и стройных аборигенок из племени лубра стали стираться; уладив дела с наследством и продав ферму, он пребывал в ожидании чего-то чрезвычайно необычного, запоминающегося, того, что встряхнет его, вольет в него новые силы, новые чувства. И к нему пришла эта безумная мысль строить здесь пивоваренный завод. Он загорелся этой идеей, которую немногочисленные недавние приятели из Австралийского союза пивоваров называли безумной. Но Максимилиану казалось, что они так говорили лишь из желания не иметь лишнего конкурента на Австралийском континенте.
Максимилиан думал — это и есть та экзотика, ради которой он сюда приехал, которую и искал. Он мгновенно развернул бурную деятельность, истратив почти все наследство и часть денег от продажи фермы; развернул строительство, нанял управляющих и рабочих; уже заказал в Германии через союз пивоваров Австралии оборудование, которое стоило относительно дешево и было весьма неплохим, он знал это — немцы не разучились делать добротные вещи, несмотря на прошедшую мировую войну; и довольно скоро быстроходным судном оборудование должно было прибыть в Мельбурн.
Он был вдохновлен этими своими хлопотами по строительству, лишь в последние дни решил немного расслабиться от ежедневной напряженной работы по организации строительства, поохотиться на лис и уток, если такие отыщутся в окрестностях Марри-Бридж.
Но оказалось, что он ошибался.
Оказалось, он приехал в Австралию в поисках ее, Дели, — вот кого он искал в Австралии и кого нашел.
Дели старалась идти как можно быстрее, словно хотела сбежать от его тяжеловатых шагов, неотступно следовавших за ней чуть сзади; она бы рада была бежать, но слабость не позволяла ей предпринять что-либо решительное, да к тому же и ноги не очень слушались, они казались ватными, и каждый следующий шаг давался ей с некоторым усилием.
У нее было одно желание: поскорее оказаться на «Филадельфии», в окружении своих детей.
Дели вышла на зеленый бульвар, на счастье, тут же показались зажженные фары. Это было такси. Она взмахнула рукой; завизжав тормозами, машина остановилась.
Дели быстро забралась на переднее сиденье рядом с шофером, Максимилиан тут же открыл заднюю дверцу и оказался на заднем сиденье.
— Пожалуйста, пароход «Филадельфия». Знаете, где он стоит на реке? Это не так далеко, — сказала Дели.
Шофер кивнул в знак согласия. Но машина еще не успела тронуться, как Дели ощутила легкое прикосновение к своим распущенным волосам. Это теплое, нежное и убаюкивающее прикосновение его руки, которое ее завораживало в кинотеатре, сейчас мгновенно отрезвило, она сразу же вспомнила о своей седине. И на смену страху и растерянности пришли грустные мысли о том, какая она глупая и недальновидная женщина.
Аластер… Он ждет ее, но… Возможен ли с ним брак и насколько он необходим? И отвергать порывы страсти Максимилиана, — даже наоборот, пытаться всячески оттолкнуть его от себя, хотя он, мягко говоря, отнюдь не кажется ей противным, — о, все это крайне недальновидно! Ведь мистер Джойс — последняя встреча после Аластера, которая так ее взволновала, а дальше? Дальше ей придется смириться с неумолимостью летящего времени; она уже не станет прятать свою седину, будет в дальнейшем почтенной, правда, возможно, несколько взбалмошной бабушкой, занятой своими многочисленными внуками.
За окном мелькали редкие огни темно-зеленого от листвы кустарника бульвара. Затем, уже за городом, они ехали вдоль бурой стены орешника, потом машина въехала в аллею из эвкалиптов.
Дели молчала. Максимилиан тоже не нарушал тишины, убаюкивающей Дели мерным постукиванием мотора.
Вдали показалась блестящая под луной полоска реки и сигнальный огонь на корме «Филадельфии».
— Остановите, пожалуйста, — сказал Максимилиан. — Прямо здесь.
Они почти уже выехали из небольшой рощицы, по прямой до берега реки и до «Филадельфии» оставалось не более пятисот метров.
Дели внутренне сжалась и решила, что ни за что не будет выходить из машины здесь, среди высоких эвкалиптов и кустов бузины, едва освещенных прикрытой облаками луной. Ей так не хотелось снова испытывать его настойчивость, даже навязчивость. Когда угодно, только не сейчас: она совершенно не знала, как ей поступить! Сердце ей подсказывало, что она может быть с ним счастлива, но… Этих «но» было слишком много!
Машина остановилась, шофер с удивлением посмотрел в зеркало заднего вида на Максимилиана. Дели тоже постаралась увидеть в зеркальце его глаза, но не удалось.
— Филадельфия, — тихо сказал он. — Я хотел бы еще кое о чем сказать.
— Говори здесь. Я не выйду из машины, — ответила Дели, чуть улыбнувшись шоферу, словно ища у него поддержки.
Шофер понимающе едва заметно кивнул ей.
— Дели… — Глаза Максимилиана уставились на циферблат спидометра, он с трудом сумел заговорить в присутствии постороннего. — Дели, ты наверняка последняя моя… любовь… Ты вчера шутила над этим, а оказалось, я действительно люблю тебя. Я понял это, когда подарил тебе розу со стола. Да-да, именно в тот момент я подумал, что неплохо было бы на тебе жениться. А потом, когда ты ушла, я еще долго ходил из угла в угол и все думал: почему, а почему действительно тебе не стать моей женой? Да, ты права, мы слишком мало знаем друг друга, но, видимо, это сильнее меня. Я не говорю, что я никогда не любил, но сейчас ты меня просто выбила из седла, ты разрушила все мои планы, все мои представления о дальнейшей жизни… Может быть, мне стоит остаться здесь, с тобой… построить завод, ведь это будет замечательно! Мы поедем на хороший курорт, я знаю, у вас в Австралии есть хорошие курорты, мы будем резвиться как…
«Как с Адамом», — про себя добавила Дели, и ее покоробило от этого сравнения.
— …Как твои дети, нет, мы будем наверняка даже более счастливы, чем твои дети!
«Почему он думает, что мои дети несчастливы? А-а, наверное, это действительно так: бедный Гордон; туповатый Бренни, которого интересуют только пароход и река; Алекс, зарывшийся в книжки по биологии и анатомии! А Мэг — она внутренне что-то переживает, а что — не говорит! Ах Боже мой, я ужасная мать!..»
— Да! Я тебе обещаю! — хрипло воскликнул он и откашлялся. Шофер чуть повернул голову и покосился на него. — Дели, ты не веришь мне?
Дели, как и он, смотрела на цифры приборной доски автомобиля:
— Я верю. Мне нужно хорошо подумать. Я не хотела бы, чтобы мною руководили минутные слабости, минутные, хоть и прекрасные чувства… к тебе, Максимилиан. Прошу, давай поедем…
— Ты говорила, мне можно пообедать вместе с вами, познакомиться со всем твоим семейством поближе. Я думаю, что уже пора.
«Как он самоуверен и настойчив! Пивовары, видимо, все такие. Уверены, будто они полные хозяева; если не Австралии, то в своей семье, на своем заводе — они вершители судеб! Возможно, эта уверенность или эта привычка руководить уже вошла настолько в его кровь, что он по-другому себя просто не может ощущать? Но я-то совсем не такая! Всегда дороже всего мне была свобода, свобода для живописи, для творчества. Даже дети рождались, и тогда я не ощущала себя порабощенной пеленками! Но сейчас своей уверенностью он меня связывает посильнее пеленок…» — подумала Дели и быстро ответила:
— Максимилиан, хорошо! Только поедем!.. — Дели кивнула шоферу, и тот завел мотор. — Завтра, завтра мы успеем… Сейчас уже слишком поздно.
— Завтра я буду ровно в полдень.
— Нет, ни в коем случае! Завтра… к обеду. Я приготовлю прекрасный обед и буду ждать тебя после ленча[4]. Хорошо, если ты подъедешь к семи вечера.
— Согласен, Дели. — Он положил свои длинные пальцы ей на плечи и осторожно поцеловал ее в ухо. — Милая моя.
У Дели снова возникло ощущение, что мурашки или легкий, чуть пощипывающий ток пробежал по волосам, по шее и спустился к ногам. Дели чуть улыбнулась от щекотки. Его губы, блуждавшие в ее волосах, щекотали ухо.
— Чего же мы ждем?! — обратилась она, повеселев, к шоферу, который отвернулся от них и старался не наблюдать за этой сценой.
Машина двинулась с места, дернулась, колесом наехав на кочку, и Максимилиан отстранился от нее.
Дели повернулась к нему, на губах ее блуждала улыбка. Она взглянула в его глаза и снова прочла то, чего раньше не понимала. Внутри его темных зрачков, казалось ей, горел затаенный огонь страсти.
— Безумный Макс, — тихо шепнула она с улыбкой.
— Есть такой фильм. Ты хочешь посмотреть? — спросил он, сощурив глаза.
— Это, наверное, про тебя… Безумный Макс, — повторила она, все так же улыбаясь.
Он быстро приблизил к ней лицо и поцеловал ее в губы. Но машину трясло, они уже выехали на берег, и Дели была рада, она не хотела расслабляться в его поцелуе — его губы всего на секунду коснулись ее.
Машина остановилась. Дели быстро вышла.
Напротив ее, на воде, белым привидением стояла призрачная «Филадельфия», освещенная неяркой желтоватой луной. И — о ужас — Дели различила недалеко от кожуха колеса четыре фигуры — это были ее дети. Они смотрели на подъехавшую к берегу машину, на нее, выскочившую из машины. Дели положила руку на грудь, так как сердце забилось, словно ее, семнадцатилетнюю, застала строгая тетя Эстер, застала вместе с Адамом. Только теперь тетя Эстер превратилась в четверых ее детей, которые наверняка без особого восторга взирали сейчас на ее слишком позднее возвращение.
Максимилиан вышел вслед за ней. Дели жестом попросила его сесть в машину, но он не послушался. Он подошел к ней и хотел притянуть за талию, но она вовремя отбежала.
— Завтра я преподнесу тебе маленький подарок… к нашей помолвке. — Его синеватые зубы блеснули в полутьме.
— Макс! Здесь не Африка и не Индия, ты не можешь быть двоеженцем! — резко, но тихо сказала она.
— Прости, пожалуйста! Я уже забыл, что нужно еще покончить с Лилиан.
Дели покоробило от его слов. Она сразу вспомнила, как он сказал — или действительно пошутил? — повторив пьяные выкрики: «Зарежу, не веришь?» У нее вновь внутри маленькой любопытной змейкой зашевелился страх.
— Все-все, до завтра. — Она быстро пожала его руку.
Но Максимилиан схватил ее за руку, обнял и вновь поцеловал. Сердце ее бешено забилось, затрепетало, но не от восторга, от ужаса, страха, возмущения! От того что дети на нее смотрят; они видят, как на светло-сером фоне серебристых облаков соединились в поцелуе две фигуры!
Дели стала отчаянно сопротивляться, он выпустил ее. Она быстро выдохнула и укоризненно покачала головой, кипя от возмущения. Потом нехотя улыбнулась и быстро, словно девчонка, побежала к «Филадельфии».
Трап одним концом лежал на берегу, дожидаясь ее.
«Это все ерунда — возраст! — подумала она. — Как легко, радостно бежать, бежать к своим детям!» Она застучала каблуками по узким деревянным доскам трапа. Она бежала не оглядываясь.
Но, оказавшись на палубе, Дели, к своему удивлению, никого не обнаружила, все словно растворились в полутьме. Дели чувствовала, что должна если не объясниться, то, по меньшей мере, извиниться — она наверняка доставила всем много беспокойных минут. Такого не было, чтобы она уезжала одна, не сказав, когда вернется. Дели оглянулась на берег и увидела, как и предполагала, на фоне пепельных ночных облаков белое пятно рубашки Максимилиана и темный силуэт машины. Рассеянный лунный свет незримой кистью бросил на крышу и капот машины молочно-белые мазки лунных белил и еще сильнее посеребрил виски Максимилиана.
«Неплохо бы написать картину под названием «Ожидание», — подумала она, глядя на берег.
Дверь кухни скрипнула, и появился одетый в свою белую до колен рубаху Омар. Он остановился в нерешительности, словно боялся к ней подойти.
— Добрый вечер, Омар. Как дела? Вы не спите еще? — весело спросила она.
— Я хочу убрать со стола, моя госпожа позволит?
— А что было на обед?
— Рыба и пудинг, — слегка поклонился Омар.
— Наверное, все было очень вкусно?
— Не знаю, госпожа. Никто так и не обедал. Господа ждали вас, а потом разошлись. Госпожа будет обедать?
«Бедные дети ждали и так и не сели за стол. Бедные дети, бедная я, несчастная их мать. Это похоже на забастовку, на бунт на корабле. А он все стоит на берегу…» — подумала Дели, бросив взгляд на берег.
— Я не прочь перекусить. — Она почувствовала, что очень голодна и устала. Лампа над столом на палубе уже не горела, и Дели добавила: — Может быть, ты принесешь мне что-нибудь в каюту?
— Да, конечно, госпожа! — поклонился Омар, оскалив свои большие белые зубы. Дели совсем не понравилось, как он улыбнулся.
Она спустилась в каюту и, увидев синие орхидеи в вазе, которые принесла сюда Мэг, сразу же вспомнила про письмо Аластеру: опустил ли Бренни письма на почте или забыл?
Она даже удивилась себе: как быстро меняется настроение, как скачут мысли. Ведь только что она была в объятиях Максимилиана, а теперь думает про — о, к счастью, не про Аластера, всего лишь вспомнила про письма ему и мисс Баретт! Она посмотрелась в зеркальце, увидела свое свежее, с легким румянцем лицо, губы ее были совершенно алыми, но не от румян, от его поцелуев.
Дели взъерошила волосы и решила пойти к Мэг, ей захотелось посплетничать с ней по-женски.
Она оставила дверь каюты открытой, чтобы Омар пришел и оставил на столе что-нибудь пожевать и, стараясь не шуметь, прошла к каюте Мэг.
Дели тихонько постучала в дверь, из каюты раздался голос дочери:
— Мама, да, я жду тебя.
Дели вошла, увидела Мэг, лежавшую на узкой кровати с железными спинками, она читала книжку про войну в Европе. Дели на секунду удивилась: что интересного могла найти дочь в этой книге, но не стала спрашивать.
— Дорогая, ты на меня очень сердишься? — спросила Дели, сделав виноватое лицо.
— Нисколько, мама, не сержусь! Нисколько! — Мэг вскочила и, подбежав к Дели, обняла ее и поцеловала в щеку. — Я так рада за тебя!
— Боже, чему же тут радоваться? Почему вы ждали меня, почему не обедали?
— Мнения разделились: я предлагала подождать, а Бренни сказал, что ты, может быть, только завтра утром или днем появишься. Но я оказалась права.
— Ах, что творится со мной, Мэг, ты бы знала, — вздохнула Дели и повторила: — Что творится…
— А что случилось? Он тебя не обидел?
— Да нет, конечно. Он мне признался… — И Дели расплылась в улыбке.
На лице Мэг появился испуг, она прижала пальцы к губам и тихо промычала, качая головой:
— М-м-м! Как здорово!..
— Милая, ну что же тут здорового? Все это совершенно нездорово. Эта наша прогулка…
— Он вел себя слишком смело? Он тебя чем-то огорчил?
— Да нет же! Я же говорю, он признался мне в любви! А я не знаю… — смущенно заулыбалась Дели, чуть пожимая плечами.
— Мама, что же ты не знаешь?! Какое счастье, о какая ты счастливая! — воскликнула Мэг и затрясла в воздухе руками от восторга. — Мама, если бы я была такая же счастливая, как ты, я бы просто не знаю что сделала, я бы просто тебя расцеловала! — Мэг снова бросилась к матери и снова поцеловала в обе щеки.
Дели вспомнила, как Максимилиан говорил, что они будут счастливее, чем ее дети. Да, Мэг себя определенно не чувствовала счастливой, но почему? Ведь это глупо — в ее-то годы, у нее все впереди, все самое восхитительное и чудесное! А у нее — наоборот.
— И что же ты? Ты сказала ему?
Дели отрицательно покачала головой.
— Ты ему сказала «да»?! — Мэг снова ужаснулась, прикрыв рот ладонями.
Дели покачала головой и поджала губы. Ей показалось, что сейчас ее губы горели, как красные огни на речных бакенах.
— Но почему? Почему? Ты его не любишь?
— Я не знаю. Он мне очень симпатичен, может быть, даже больше… Но я к нему пока не привыкла.
— Конечно, ты привыкла к отцу, но… Как ты говорила — жизнь продолжается? — лукаво улыбнулась Мэг.
— Да, к сожалению или к счастью скорее всего. Продолжается, и мне надо что-то предпринять. А я совершенно ничего не понимаю! Бренни опустил письма?
— Наверное. Конечно, опустил. Он договорился по поводу муки, лопат, тысячи полторы мешков, как ты думаешь, не много? И по мелочам — посуда, игрушки, простые ткани. Ему предложили взять дорогую фарфоровую посуду, но он сомневается, будут ли покупать, хотел с тобой посоветоваться.
— А вы меня не сильно осуждали? — осторожно спросила Дели, присаживаясь на кровать. Мэг села рядом с ней на маленький столик возле кровати, отодвинув от себя стопку салфеток, которые она старательно вышивала.
— Мы все, наоборот, рады, — не слишком уверенно ответила Мэг.
— Я тоже рада, но мне кажется, я совсем неправильно поступлю, если соглашусь на его предложение, Мэг. Дело в том, что он женат, у него взрослые дочери.
Мэг помрачнела и нахмурилась, потом вздохнула:
— О-ох, вот ведь как.
— Но он сказал, что хочет развестись, — быстро добавила Дели, словно пыталась оправдать Максимилиана.
— Тогда в чем же проблема?! — Лицо Мэг радостно засияло.
Дели усмехнулась и опустила голову.
— А Лондон так далеко… Я думаю, не стоит мне разрушать семью! — вдруг сказала Дели быстро и решительно, хотя еще секунду назад у нее не было подобной мысли.
— Мама, если вы любите друг друга…
— Мэг, не надо бросаться такими словами! В моем возрасте все гораздо сложнее, как ты видишь.
— Да-да-да! Конечно, сложней, но он мне понравился! — воскликнула Мэг, схватив Дели за руку и тихонько пожав ее. — Такой высокий, стройный, совсем не старый.
— Ты считаешь? — недоверчиво посмотрела Дели в глаза дочери.
— Совсем не старый! И потом, эти цветы.
— Цветы — что они значат, Мэг? Ничего не значат, — грустно сказала Дели. — Но тем не менее я благодарна, что ты выслушала меня. Мне так хотелось с кем-то поговорить.
— Ма, я ужасно рада! Ну похвастайся, пожалуйста, еще. А как он говорил, скажи!
— Не хочу! Мне нужно ходить в черном минимум полгода, а я — видишь, какой пример вам подаю. Это все немыслимо!
Мэг взяла одну из салфеток и стала нервно ее теребить.
— Ма, я не хочу, чтобы ты была одна. Что ты намерена ответить, я даже боюсь подумать, что ты можешь… — Она замолчала.
— Что я намерена ответить? Вот именно! Он завтра приедет, к вечеру. Ничего, что-нибудь придумается, — рассеянно сказала Дели и грустно улыбнулась, взглянув на дочь. — Я рада, что вы не слишком меня осуждаете, все чудесно, все было так чудесно, что долго так продолжаться не может.
— Мама! Он разведется, он будет свободен, как и ты!
Дели нахмурила брови и с силой сжала губы.
— Не хочу. Ты не голодна?
— Я кое-что пожевала.
— Спокойной ночи, Мэг. И прости меня, пожалуйста, за все. — Дели быстро провела ладонью по щеке дочери и, улыбнувшись одними губами, вышла из каюты.
Выйдя от Мэг, Дели быстро скинула туфли, взяла их в руки и легко и бесшумно, словно двенадцатилетняя девочка, поскакала вверх по ступеням. Выбежав на нижнюю палубу, она глянула на берег — он был пуст: ни машины, ни Максимилиана уже не было.
Дели почувствовала радость и одновременно некоторое сожаление. Она так же быстро и бесшумно пробежала в свою каюту, она не хотела никого будить своими шагами, возможно, Бренни и Гордон уже легли спать.
В каюте стояло блюдо, закрытое металлической крышкой, она подняла ее, запах чудесно пахнущей рыбы, уже остывшей, но все еще теплой, распространился по всей каюте. Дели быстро проглотила несколько кусков, запивая холодным чаем. Она смотрела не отрываясь на букет орхидей. Несколько синих лепестков уже упали на стол.
«Как хорошо, что больше не кружится голова», — подумала Дели.
Река дремала в мареве жары. Воздух колебался, поднимаясь вверх от нагретых досок палубы.
Брентон стоял босой в рулевой будке в своих хлопчатобумажных брюках, лицо его было в поту. Рубашка намокла под мышками и на груди.
Дели только что покормила малыша из бутылочки, она сидела с маленьким на палубе, все-таки здесь было немного прохладнее, чем внизу, в каюте. Она увидела, как Брентон вышел из будки, забрался на кожух гребного колеса, взбивавшего воду в пену и, сделав красивый прыжок, нырнул под самое колесо в воду.
У нее замерло сердце. Конечно, сегодня очень жарко, но как он не понимает, что она боится за него, когда он так опасно прыгает под самое колесо, подныривая под него и выплывая позади из белой от пены воды.
Через секунду Брентон вынырнул с другой стороны колеса, быстро забрался наверх, перепрыгнув через проволочную сетку, и снова встал на самом краю палубы, впереди большого колеса.
— Постой! Только не под колесо, дорогой, прошу тебя! — крикнула она.
Брентон белозубо улыбнулся, набрал в легкие воздух и снова прыгнул. Дели тяжело вздохнула и закрыла глаза. Он специально! Ему доставляет удовольствие видеть, как она волнуется за него! Она стала считать удары своего сердца: раз, два, три… девять… двенадцать… Когда она открыла глаза, Брентон качался на волнах, оставляемых шумящим колесом.
Дели пришла в бешенство.
— Как ты можешь?! — вскричала она. — Что будет со всеми нами без тебя — ты подумал об этом?! Если тебе наплевать на то, что я чувствую, не мешало бы вспомнить про детей! Ведешь себя словно десятилетний мальчишка.
Он снова забрался на ступеньки и взглянул на нее сверху. В его глазах Дели увидела гнев и надменную гордость. Он высоко поднял голову и презрительно бросил:
— Вот как? Тогда я проделаю это еще раз, специально для тебя.
И, более не посмотрев на нее, он перепрыгнул на нижнюю палубу, перескочил через сетку и снова нырнул впереди колеса.
Дели стиснула зубы, она была возмущена его выходкой. Но тут произошло нечто. Колесо на секунду остановилось, словно наткнулось на корягу под водой, но всего лишь на какую-то секунду — и снова стало бурно вспенивать воду. И после этого на воде показалось безжизненное тело Брентона.
Когда его вытащили, Дели мгновенно все поняла. Она увидела у основания черепа ужасающую рану, бросилась к нему, приложила к мокрой груди ухо и услышала все-таки слабые удары сердца.
Брентон открыл глаза и широко улыбнулся.
— Ну как ты можешь?! Ты просто негодный мальчишка, ты хуже Адама! — вскричала Дели, кипя от возмущения.
— Адама? А я и есть Адам.
Дели презрительно фыркнула и снова припала ухом к его груди и услышала, как ровно и гулко бьется его сердце: А-дам, А-дам, А-дам. Да, он действительно Адам. Дели приподнялась и с удивлением обнаружила, что это не Брентон перед ней лежит на палубе — Адам. Она могла разглядеть каждую черточку, каждую желтоватую пушинку на его верхней губе и подбородке — это Адам, как странно!
Только что ведь Брентона ударило колесом по голове, а почему Адам лежит здесь? Ведь он давно погиб?!
— Из-за тебя, — сказал юный Адам.
Он лежал на палубе точно так же, как Брентон, но был абсолютно сухим и слегка улыбался, глядя на нее своими золотистыми глазами. Они действительно были золотистыми, а не карими под ярким полуденным солнцем. Дели так отчетливо их видела, что могла бы различить малейшее пятнышко на светлой радужной оболочке.
— Это я, Дельфина… Ты не узнаёшь меня?
— Адам, милый, но я ведь замужем за Брентоном, — сказала она с сожалением и поднялась, оглядевшись.
Пароход нещадно дымил трубой, но никого из команды она не увидела: не было ни Тедди, ни Чарли, странно. «Где же вся команда?» — подумала она, глядя на дым, который, все усиливаясь, валил из трубы. Видимо, пароход плыл довольно быстро, но отчего-то черный дым клубами ложился на палубу, а не поднимался вверх.
«Наверняка Чарли снова задраил предохранительные клапаны и давление поднялось до восьмидесяти пяти атмосфер. Ох этот Чарли, что он только бросает в топку? Наверное, льет керосин. Но куда мы так спешим?» — подумала она.
— Мы спешим. У нас осталось мало времени, — услышала Дели голос Максимилиана.
Дели с удивлением увидела, что Адама уже не было на палубе. Из густых клубов дыма, который застилал рубку, к ней приближался Максимилиан — он был молодой, почти такого же возраста, как Адам, но Дели понимала, что это ее Максимилиан, только виски не седые и лысины нет.
— Мало времени, — повторил он. — А мы должны быть счастливы.
Он все подходил к ней, и Дели испугалась. Она почувствовала, как вибрирует под ее ногами палуба — так бывало, когда «Филадельфия» шла самым полным ходом, на который только была способна.
— Максимилиан, я не хочу торопиться! Твое появление в моей жизни так неожиданно. Я не хотела бы с тобой расстаться, ко…
— Но ты надеешься, что будешь более счастлива со мной? — услышала Дели голос Аластера, доносившийся откуда-то с нижней палубы. Она стала ждать, когда он подойдет к ней. Но Аластера все не было. Дели взглянула вниз и на вибрирующей палубе, которая уже почти ходуном ходила у нее под ногами, увидела лежащего Аластера: аккуратно подстриженная бородка, изящный овал лица, тонкие руки сложены на груди.
Дели ужаснулась:
— Боже, Аластер! Я тебя тоже погубила?! Нет, я не виновата в гибели Адама, в смерти Брентона, нет-нет! Ты видел, как он прыгнул?!
— Да, прыгнул назло тебе, — сказал Аластер.
— Но разве я погубила тебя? Я не верю!
— Нет, я живой! — рассмеялся он и быстро поднялся.
Дели стало как-то сразу неуютно от его присутствия. Она оглянулась, поискав среди густых клубов дыма Максимилиана, он только что стоял здесь, но теперь его не было.
Значит, он пошел в рулевую рубку, он теперь ведет «Филадельфию», поэтому так дрожит под ногами палуба, ведь они спешат.
— Зачем ты здесь? — спросила Дели Аластера.
— Хм, я понимаю, что теперь ты не слишком хочешь меня видеть, — усмехнулся он. — Я лишь хотел сказать, что теперь я тоже не надеюсь на наши встречи.
— Но ведь мама говорила, я буду счастлива.
— Конечно.
— Значит, с Максимилианом?
— Я тебе не скажу. — Аластер усмехнулся, и Дели почувствовала некоторое злорадство в этой усмешке. — Но с тобой мы больше не встретимся.
— Глупости, Аластер. Я тебе послала письмо, мы уже встретились.
— Ты ошибаешься, Филадельфия.
— Почему?
Он не ответил, легко потеребил свою бородку, задумавшись. И Дели догадалась — потому что за рулевым колесом сейчас Максимилиан! Он не знает фарватер, они могут сесть на мель! А «Филадельфия» идет на всех парах, он же может зацепиться за бакены!
— Нет-нет, он справится, он не из таких, — сказал Аластер, отвечая на ее мысли. — Только ты с ним не справишься.
— Не справлюсь?
— Потому что он взорвется, как сейчас взорвется котел.
— Кто взорвется?
— Твой Максимилиан. Он с тобой не справится, у него откажут клапана. А так как сейчас предохранительный клапан…
«Да! Чарли задраил клапана, давление уже больше восьмидесяти пяти, может быть, уже девяносто! Что же он делает! Что он делает!»
— Нет, это что ты делаешь? Это ты виновата.
— Аластер, и ты меня обвиняешь? В чем? В том, что мы были близки, нам было так хорошо, когда Брентон лежал в больнице?
— Отнюдь нет.
— В чем, в чем ты меня обвиняешь?
Аластера уже не было.
Дели поняла, что нужно срочно бежать в рулевую будку, выхватить у Максимилиана рулевое колесо. Она сделала несколько шагов по палубе, но та раскачивалась гораздо сильнее, чем при шторме на озере, когда она плыла к Аластеру с шерстью на барже. А пароход стучал, словно сердце: тук-тук, тук-тук, тук-тук.
Послышалось негромкое шипение, и Дели поняла, что это взорвался паровой котел «Филадельфии». Но отчего-то пароход не разнесло в щепки, и она осталась жива.
Дели проснулась в холодном поту. Она слышала громыхание своего сердца, которое, казалось, звучало во всей каюте. У нее, кажется, заболело сердце, оно так громко стучит: тук-тук, тук-тук, тук-тук!
О какой ужасный сон, какой ужасный!.. Слава Богу, что котел в действительности не взорвался, это всего лишь сон. Но какой прозрачный сон. Дели вытерла дрожащей рукой холодный пот со лба и сглотнула слюну.
Она с трудом поднялась и, подойдя к столу, сунула в рот кусочек рыбы. А сердце все продолжало стучать. Опять ее не отпускают воспоминания. Нет, приметам, как тетя Эстер, она значения придавать не будет, но такой прозрачный сон! Такой понятный! Это он, Максимилиан, разнесет «Филадельфию» в щепки, этого нельзя допустить. Аластер говорил, что Максимилиан не из таких, он справится — только Дели с ним не справится. Он ее просто заставит, он ее околдует, отравит запахом роз, одурманит — и она согласится на все.
Дели почувствовала, что у нее мелко дрожат руки. Она на секунду закрыла глаза и снова, точно сразу же уснула и увидела сон, мгновенно увидела ярчайшую картину. О эта зрительная память художника, как она цепко, на десятилетия, на всю жизнь подмечает и запоминает мельчайшие детали, тончайшие оттенки цвета!
Перед закрытыми глазами Дели предстал Адам. Он был в наборной, что-то делал с литерами, помещая их в рамку, лежащую на большом плоском камне. Его пальцы и фартук были в краске, прядь волос падала на глаза, мешая работать. Он что-то сказал, обращаясь к кому-то, — Дели не слышала, она вспомнила, что он крикнула тогда: «Только не трогай здесь ничего!» Это Адам крикнул Бесси, которая тянула палец в своей белоснежной перчатке к литерам. Бесси — давняя знакомая семнадцатилетней Филадельфии, пустышка Бесси, которую интересовали только наряды. Дели ревновала Адама к ней…
Дели открыла глаза. Но картинка-воспоминание продолжала стоять как живая.
Опять с ней было то, что случалось в детстве, опять она грезила наяву. Только теперь это были не грезы, а совершенно живые картины воспоминаний.
Дели потянулась за кусочком рыбы, но рука застыла в воздухе. Она поняла, почему именно сейчас вспомнился Адам, двигаясь в живой и отчетливой картинке-воспоминании. Потому что Максимилиан — это немного постаревший Аластер, но не Адам! «Максимилиан — не Адам, как это ни глупо звучит, но он не Адам. Несмотря на то что он так волнует, возбуждает, заставляет меня трепетать, но все-таки не Адам! — подумала Дели, застыв с протянутой рукой к блюду с рыбой. — И он добьется. Он не остановится на полпути».
Дели быстро накинула платье и босиком выбежала на палубу, не совсем понимая для чего. Она посмотрела на берег, он был пуст. Полоска горизонта вот-вот должна была загореться рассветом, она была светлее, чем все темное, почти фиолетово-черное небо, покрытое тучами.
«Он погубит меня, как во сне погубил пароход. Он погубит меня… «Зарежу, не веришь?» — кто его знает? Ведь он уже стрелял в меня, пусть случайно, но стрелял! Надо прекратить все разом, прямо сейчас — да-да, не дожидаться завтра! Не ждать, пока они купят товары для магазинчика. Прямо сейчас, прямо сейчас…
Дели подбежала к маленькой каюте, пристроенной на палубе, где спал Бренни, и громко забарабанила в дверь.
— Бренни! Бренни, проснись, пожалуйста!
Дверь оказалась не заперта, она вбежала в тесную темноту каюты. Бренни зашевелился и, проснувшись, сел на кровати, ничего не понимая еще — может быть, пожар? Их несет по реке?
— Бренни, пожалуйста, поднимай пары. Мы отправляемся, прямо сейчас! То есть, я надеюсь, через час отплывем. Пожалуйста, Бренни, пожалуйста!
— Объясни толком, что происходит?
— Это очень важно. Я потом все объясню, мы отплываем.
— Ма, но я договорился, заказал товары…
— Ничего не надо. Мы пойдем в Маннум и там загрузимся на фабрике у Шереров, я вспомнила, он говорил, у него всегда есть сельскохозяйственный инвентарь для продажи, у него очень недорого, — лихорадочно убеждала Дели, ломая в темноте руки.
— Мы пойдем вместе с баржей?
— Я не знаю, как хочешь.
— Что значит, как хочешь? Баржа теперь не наша! — удивился Бренни, он уже окончательно проснулся и по голосу матери почувствовал, что она в крайнем волнении.
— Тогда оставим ее здесь!
— Ма, ничего не понимаю. Включи свет, пожалуйста.
Дели щелкнула выключателем, под потолком загорелась яркая лампочка без абажура. Бренни сощурился и потер кулаками глаза:
— Ма, толком можешь сказать, что с тобой? Что происходит?
— Ничего не происходит, только я боюсь!
— Чего?
— Я боюсь этого Максимилиана! — выкрикнула Дели.
— Так бы сразу и сказала, — пробурчал Бренни, ничуть, казалось, не удивившись, словно это само собой разумелось. Он стал одеваться.
Дели выбежала из каюты, радуясь в душе, что она приняла наконец-то верное решение и что Бренни не стал задавать ей глупых вопросов. Она должна расстаться с Максом, иначе… хорошо все это не кончится — такое у нее предчувствие.
Дели разбудила Алекса, который, видимо, недавно только лег и едва успел заснуть, наверное, опять допоздна зубрил. Она попросила его помочь Бренни разжечь поскорее топку. Алекс, к счастью, совершенно без единого вопроса, неохотно, но тоже стал одеваться.
Гордона разбудил шум водопада. Он проснулся и сразу понял, что колеса «Филадельфии» работают, они плывут. Плывут — значит плывут. Ему все равно, куда плыть.
Он лежал в своей каморке, называемой каютой, и не хотел совсем просыпаться, хотя в каюте было светло, утро в самом разгаре. Он находился в полудреме: перевернувшись на бок, он попытался уснуть, но спать не хотелось. Также не хотелось и выходить из каюты: на него с самого утра, лишь только проснулся, навалилась тоскливая лень.
«Филадельфия» уносила его в неизвестность, все дальше от его «страусенка», от его «Джульетты», как выразилась Дели.
Свою «Джульетту» он никогда не называл по имени: только «страусенок», или «курочка», или «цыпленок», а когда немного злился на нее, называл «страусихой». И «страусиха» не обижалась.
Она была обыкновенной прачкой в Марри-Бридж и теперь уехала к своим родителям на ферму, откуда должна была перебраться в Мельбурн. Или уже в Мельбурне? — он не знал. Нельзя сказать, чтобы у них был жуткий роман — нет, они всего лишь несколько раз встречались в ее убогой комнатке под самой крышей трехэтажного дома, где она снимала маленькую комнатку. «Цыпленок» была двадцатилетней девушкой, достаточно глуповатой, с отдаленной фермы. Она даже в школе почти не училась, вряд ли она закончила хотя бы два класса. Она всю жизнь видела только овец, строгих родителей-фермеров и работу по дому.
Гордон всячески скрывал свое увлечение — то, что он встречается с ней. Но однажды Дели и Мэг, которые были в городе и ходили по магазинам, закупая продукты на неделю, увидели его вместе с «цыпленочком». Гордон как раз стоял у подъезда ее дома и не мог расстаться со своей «страусихой», она обхватила его за шею и целовала в губы. И такое нелепое совпадение — как раз в этот момент к тому месту, где Гордон замер в поцелуе с «цыпленочком», подошли Дели и Мэг, они шли в магазин колбас, который размещался как раз в этом доме. Гордон увидел мать и, оттолкнув «страусенка», покраснел. Но Дели улыбнулась ему и прошла мимо, а Мэг, смеясь, помахала рукой, на что Гордон вяло ответил.
Но то, что «страусенок» решила уехать из Марри-Бридж, вот об этом Гордон никому не говорил. Гордон не знал, что «цыпленочек» подкараулила Дели у реки и заговорила о Гордоне; она потребовала, чтобы Гордон либо женился на ней, либо она уедет. Дели категорически отказалась говорить с Гордоном о бедной девушке, втайне надеясь, что «страусенок» все-таки уедет из города. Уж слишком эта девушка не понравилась Дели, скорее не тем, что она была простая, глупая прачка, а Гордон — ее любимец, подающий надежды в живописи. Она не понравилась Дели тем, что решила воздействовать на сына окольными путями, сама будучи не в силах женить его на себе.
А Гордон преднамеренно не желал знакомиться с девушками своего крута — все девушки казались ему одинаковыми — глупыми, ограниченными провинциальными девицами, ничем не лучше его «цыпленочка», его «страусихи». По крайней мере, его «страусенок» не выдавала себя за девицу высшего света, за окончившую Сорбонну леди. Как ни странно, Гордон в девушках прежде всего ценил ум — чтобы можно было поговорить на разные возвышенные, интересные темы, а уже потом его интересовала внешность, характер, и чуть ли не на последнем месте у него была любовь. Он не верил в нее.
Любовь — это для Мэг, для провинциальных девиц, для его «страусенка» с прямыми пепельного цвета волосами, собранными в пучок на затылке, с вечно красными от стирки руками. Эта краснота не сходила, пожалуй, никогда, никогда он не видел, чтобы руки у нее были нормального цвета; а ногти на руках постоянно были обломаны, они ломались от едкого мыла и стиральных досок.
Она не была красавицей, но и нельзя сказать, чтобы «страусенок» была слишком дурна; правда, слишком маленького роста, Гордону она была по плечо; может быть, поэтому он стал так ее называть — ласкательно-уменьшительно. А может быть, оттого, что в ее комнате на железной кровати с большими медными шарами были к спинкам привязаны большие страусиные перья — для красоты.
Он не сожалел, что его прачка уехала в поисках счастья. После родительской фермы она намеревалась поехать в Мельбурн, куда сбегаются со всего континента в поисках счастья, называемого замужеством, все провинциалки. Она уехала, окончательно поняв, что Гордон вообще не собирается на ней жениться. Значит, таково провидение Всевышнего, чтобы они когда-то расстались, все к лучшему…
Гордон перевернулся на другой бок и снова зевнул — нет, уснуть так и не удастся. Он немного устыдился, что валяется в постели, даже не интересуясь, почему отплыли, хотя вчера еще никуда не собирались.
Это она, его «цыпленочек», так размягчила его! Растопила его сердце и забрала мысли, которые против воли постоянно возвращались к ее милому глупому щебетанью. Но самое главное — «цыпленочек» совершенно сломала его характер! В этом Гордон был совершенно уверен. Он становился таким мягким и послушным в ее красных руках, что просто диву давался!
Однажды «страусеночек» вдруг разозлилась и, задыхаясь от злости, выпалила:
— Если я «страусенок», тогда ты будешь «козленок», Гордон! Мекай! Скажи: ме-е-е! Иначе я сейчас же выгоню «козленка» на улицу!
И Гордон замекал. Она сразу же сменила гнев на милость и захлопала в ладоши от радости.
О, с каким стыдом он об этом потом вспоминал!
Бесспорно, «страусиха», как и живопись, как и искусство, его завораживала, погружала в леность и негу, в расслабленное состояние, и он действительно уже начал расползаться, как не до конца еще приготовленный пудинг, как кисель. Это не красит фельдмаршала или генерала! Хорошо, пусть он не станет генералом, но в настоящем солдате не может быть кисельного «козленочка», а он станет, чего бы это ему ни стоило, он станет настоящим солдатом!
Подумав об этом, Гордон опять повернулся на другой бок, попытался подавить зевоту, но все же зевнул и положил руку под голову. И он — будущий настоящий бравый солдат — все-таки уснул под шум колеса и негромкое постукивание паровой машины.
Совершенно невыспавшийся Алекс был страшно недоволен, что ему приходилось потеть в кочегарке перед открытой пастью топки, бесконечно бросая в нее тяжелые поленья. «Чуть что — так сразу Алекс или Бренни, но только не Гордон или Мэг», — ворчал он под гудение и потрескивание пламени.
Он совершенно не разделял беспокойства Гордона о матери, когда все вчера ее ждали, не садясь за стол. Алекс был уверен: Дели вернется и все у них будет по-прежнему. Он посмотрел на стрелку, показывающую давление в котле, стрелка приближалась к семидесяти атмосферам — «Филадельфия» шла полным ходом. Алекс сел на грязный пол, устланный корой и щепками, чуть облокотился на охапку приготовленных дров и тут же уснул. Ему снилось что-то о членистоногих и паукообразных…
Дели просто порхала, словно у нее выросли крылья, которыми она взмахнула и полетела над рекой. Как она была рада, что все-таки не произошло тех перемен в ее жизни, которые могли наступить после смерти Брентона, после встречи с Максимилианом. Они вновь плывут, она вновь будет тянуть свою лямку матери-шкипера-капитана одновременно, втайне от всех надеяться и ожидать приезда Аластера. Только одно ее тревожило — как бы Максимилиан не разузнал, куда поплыла «Филадельфия», правда, сложно скрыться на реке, можно уйти только вверх или вниз от Марри-Бридж. Но Максимилиан, занятый строительством, попереживает два-три дня и найдет себе кого-нибудь помоложе. Хотя внутри ей было все же жаль, что она решила с ним расстаться. К счастью, благоразумие победило.
Женатый мистер Джойс и вдова, едва похоронившая мужа, — это не слишком подходящая пара для… бракосочетания, которого Дели скорее всего не хотела и в которое в действительности нисколько не верила.
Владелец фабрики Шереров был ее давним знакомым. Они когда-то возили на «Филадельфии» по поселкам его инвентарь: плуги, бороны, лопаты и много чего другого; и сейчас Дели надеялась, что мистер Шерер даст ей что-нибудь прибыльное или снова зафрахтует «Филадельфию» — все равно, только бы поскорее и подальше отплыть от Марри-Бридж!
Время приближалось к полудню, на палубе по-прежнему никого не было, даже Омар не выходил — очень странно. Где Мэг, Гордон? Бренни за рулевым колесом, Алекс за кочегара; Мэг с Гордоном пора бы проснуться. Время завтрака уже прошло. Неужели они еще не проголодались? А Дели чувствовала голод.
Она спустилась в свою каюту, которая уже стала нагреваться от ярких солнечных лучей, бьющих в окно. Дели собиралась доесть остатки рыбы, вчера принесенной Омаром, но ее взгляд остановился на орхидеях. Недолго думая, она схватила вазу и, приоткрыв окно, выбросила цветы вместе с вазой за борт. Туда же отправила лежавшие на столе лепестки и с чувством исполненного долга доела рыбу. После этого Дели поинтересовалась, отчего Мэг не выходит.
Она постучала в каюту, открыла дверь, каюта оказалась пуста. На нижней палубе Мэг тоже не было, но из кухни доносился голос Омара, разговаривавшего с кем-то, наверняка он говорил с Мэг. И Дели отправилась на кухню.
Стуча ножом, Омар быстро резал свеклу. Рядом с ним чистила лук Мэг, решившая ему помочь.
— Доброе утро, — поздоровалась Дели весело и бодро.
— Доброе утро, госпожа, — заулыбался Омар, показывая чуть ли не все свои большие белые зубы.
Мэг, вытирая полотенцем слезы, появившиеся от лука, едва слышно ответила:
— Доброе.
— Мы направляемся в Маннум, знаешь, Мэг? — спросила Дели и почувствовала, что в ее голосе появились какие-то новые, заискивающие интонации. Она подождала, что ответит Мэг, но та неопределенно повела головой и опять принялась за лук. — Мне кажется, там будет выгодней на фабрике взять… — Дели замолчала, она почувствовала, что дочь совершенно не желает с ней разговаривать. — Ты недовольна, что мы идем в Маннум, Мэг?
— Главное, чтобы ты была довольна! — резко ответила Мэг. Дели показалось, будто ей луковую шелуху бросили в лицо. Или действительно острый запах лука достиг и ее. — Я думаю тебе безразлично, довольна я или нет! — сказала Мэг резко и коротко, продолжая резать лук.
— Мэг, я в затруднительном положении. Я просто не могу, я просто физически не могу угодить всем: и тебе, и Гордону, и мистеру Джойсу, ты так не считаешь?
— Никому не надо угождать, мама, кроме одного!
— Но я совершенно не желаю ему угождать! — воскликнула Дели.
— Никому не надо угождать, кроме Всевышнего, — так же резко добавила Мэг.
Вот это новости. В честь чего она заговорила о Всевышнем, раньше у нее не было подобных мыслей. Или Мэг что-то вычитала в этой книжке про войну?
— Я не совсем понимаю, Мэг…
— Бог создал женщину для любви, и больше ни для чего. А ты не выполняешь того, для чего он тебя создал.
Дели заулыбалась.
— Нет уж, Мэг, помилуй. Вас у меня четверо. И одного родила я мертвым. И одна девочка… — Дели замолчала.
— Знаю, девочка задохнулась в младенчестве во время сна. Ты не виновата, я прекрасно знаю!
— Уж в чем, в чем, а в этом ты не можешь меня упрекнуть. — Дели снова почувствовала — лук бросился в глаза, и они стали слезиться, так что она отвернула голову в сторону.
Омар деликатно улыбнулся и выскользнул из кухни, чтобы не присутствовать при этом не слишком любезном разговоре.
— Я говорю не о такой любви — физической, рожать детей, — а о божественной, о любви настоящей!
«О Боже! Это же девичьи фантазии о настоящей, возвышенной, божественной любви, — подумала Дели. — Да, определенно Мэг совсем не чувствует себя счастливой».
— Мэг, я не уверена, что полюбила за несколько дней мистера Джойса…
— А я не уверена, что ты вообще когда-нибудь кого-нибудь любила, — усмехнулась Мэг.
— Это неправда! Нет! — Мгновенно Дели потеряла самообладание. — Ты же не знаешь, как мы встретились с Брентоном! Как…
«Как я любила Адама», — хотела сказать она, но запнулась.
— Извини, может быть, и неправда. Но это бегство мне не по душе…
Дели помолчала, приходя в себя. Она почувствовала, что по щекам текут слезы. Она уже не знала от чего — от лука или от внезапной вспышки негодования и возмущения. Она пальцами вытерла слезы, хотела что-то возразить еще, но Мэг опередила.
— Это бегство от любви, — сказала Мэг тихо и серьезно.
Дели увидела, что у дочери тоже по щекам текут слезы. Или она слишком низко наклонилась над горкой нарезанного лука, или Мэг наклонилась лишь для того, чтобы Дели подумала, что эти слезы от лука, и только от него?
Дели хотела обнять Мэг, но та снова решительно принялась резать лук, не обращая внимания на слезы, она казалась совершенно неприступной.
— Да, бегство. Бегство к вам, к моим детям, к моей семье. Я хочу, чтобы у нас все было замечательно, по-старому…
— Я не уверена, что у нас было все замечательно… Или ты любишь кого-нибудь другого?
— Мэг! Ты просто убиваешь меня такими жуткими вопросами, такими громкими словами! Я уже говорила, что в моем возрасте слово «любовь»… — Дели усмехнулась, — слово «любовь» звучит как-то странно…
— Ты ошибаешься! — резко сказала Мэг, не переставая резать лук.
Дели просто не находила слов. «Ей еще двадцати не исполнилось, а она так уверенно говорит, словно действительно знает, ошибаюсь я или нет!» — подумала Дели, приходя в крайнее изумление. Но внешне Дели казалась спокойной, она справилась с собой.
— Значит, ты любишь кого-то другого? — настойчиво, очень настойчиво спросила Мэг. — Мы плывем к Аластеру Рибурну?
— К какому Аластеру, Мэг?! О чем ты говоришь?! — Дели задохнулась и почувствовала, что начинает краснеть. Все ее самообладание, которое она с таким трудом построила, мгновенно начало рушиться.
— Так куда же мы плывем?! — Мэг с силой бросила нож на стол и распрямилась, недружелюбно и пристально глядя на мать.
— Я не знаю, Мэг… — выдохнула Дели. Она окончательно потерялась. Дочь запутала ее. Дели заволновалась, словно провинившаяся девочка перед строгой тетей Эстер.
— А я знаю. Ты не хочешь угодить Всевышнему! Ты никого не любишь! — холодно сказала Мэг и принялась полотенцем вытирать мокрые от слез глаза.
Дели растерялась окончательно. Она не знала, что ответить. Выбежав из кухни, Дели с силой захлопнула за собой дверь.
«Немыслимо… Нет, два поколения никогда не смогут понять друг друга. Это немыслимо! Мэг толкает меня к незнакомому, пусть милому и славному, но едва знакомому Максимилиану?! Не понимаю, чего она хочет? Не понимаю совершенно!..»
Гордона разбудили гудки «Филадельфии», сначала длинный, потом два коротких, затем еще несколько коротких. Ленивого, дремотного состояния как не бывало. Он знал, так подает гудки только Бренни и только в экстренных случаях, если впереди действительно находится серьезная опасность: либо прямо на них идет пароход, либо их опасно обгоняет другой.
Так уже было два раза. С год назад их обгоняла «Святая Тереза» как раз на одном из самых узких мест реки, несмотря на то что ясно было, что этот маневр крайне опасен. Но тогда все благополучно обошлось, если не считать нескольких досок, вырванных из кожуха колеса. Тогда Бренни минут пять подавал эти отчаянные гудки, грозя кулаком в сторону рубки «Святой Терезы». Бренни бесспорно сам бы справился с «Филадельфией», но подбежала Дели, которая оттеснила его от рулевого колеса и быстро закрутила его, направив «Филадельфию» прямо в борт «Терезы». Столкновение было довольно ощутимым, но не опасным. Капитан «Терезы» знал понаслышке, что на «Филадельфии» шкипер, и весьма неплохой, — женщина, и не стал больше шутить с Дели, прижимая «Филадельфию» к илистому берегу.
Второй раз Бренни подавал гудки, когда опять в узком месте на них чуть не налетел современный быстроходный катер с дизельным мотором. Тогда тоже создалась реальная опасность, что катер протаранит бок «Филадельфии», но все, к счастью, тоже обошлось, катер проскользнул мимо, даже не задев кожуха колеса.
Гордон мгновенно натянул брюки и выбежал на нижнюю палубу. Гудки Бренни не прекращались.
Поначалу Гордон удивился, подумав, что Бренни пошутил и сигналит для того, чтобы разогнать черных лебедей, которые, видимо, сидели на воде, а сейчас низко летали над желтоватым дымом из трубы «Филадельфии». Как будто птицы были настолько глупы и без гудков не сообразили бы вовремя взмыть в воздух.
Бренни опять дал длинный гудок, затем пошли короткие. И Гордон увидел, что совсем близко, метрах в тридцати впереди, на зеркальной глади воды, плывет большая сухая ветка, а рядом с ней чья-то голова с темными волосами выныривает из воды и снова погружается словно поплавок на удочке, на которую попалась большая рыба. Это был человек, который явно тонул.
«Что он гудит как ненормальный, почему не остановит машину?» — подумал Гордон, бросившись на верхнюю палубу. Но Бренни давно уже сообразил и перебросил дроссель на «полный назад»; колеса «Филадельфии» еще некоторое время крутились по инерции, затем судно легко вздрогнуло и колеса стали взбивать воду в обратном направлении.
Филадельфия уже была на верхней палубе, она, все сразу поняв, бросилась к спасательному кругу, который обычно висел на заградительной сетке, но с удивлением обнаружила, что его сейчас не было. Она быстро глянула на Гордона, но он и без ее взгляда все понял. Гордон разбежался и, внутренне сжавшись, прыгнул в воду. До сих пор он не любил этих не слишком приятных полетов за борт, когда в воздухе в животе начинал шевелиться страх от ожидания встречи с холодной водой.
Он быстро подплыл к ветке и сразу же схватил тонущего за волосы, которые ему показались удивительно длинными. Ветка отплыла на несколько метров, и тонущий уже не хватался за нее. Гордон увидел перед собой лицо девушки светло-кофейного цвета, это была девушка-мулатка. Она уже начала терять сознание, наглотавшись воды. Девушка судорожно хватала ртом воздух, руками ища его шею, чтобы схватиться. Но Гордон умело оттолкнул ее руки и, все так же держа ее за длинные черные волосы, поплыл к «Филадельфии».
Пароход почти замер на воде, сверху на Гордона смотрели все, кто был на борту, даже Омар с ложкой в руке не мигая уставился вниз своими большими испуганными глазами.
Бренни сбросил вниз веревочную лестницу. Гордон с трудом вложил в руки девушки ступени лестницы, она судорожно за них схватилась, так что костяшки пальцев стали совершенно белые, потом более осмысленно посмотрела на Гордона, приходя в себя; взглянула вверх, поняв, что перед ней лестница, девушка закашлялась и прислонилась к плечу Гордона, обнимавшего ее за талию под водой.
— Залезай! Сможешь? — спросил Гордон.
Она с трудом кивнула и тяжело и неумело начала подниматься вверх по веревочной лестнице, так же цепко и судорожно хватаясь руками. Когда она поднялась на палубу, Гордон отметил, какие у нее длинные и стройные ноги, которые сейчас плотно облегало мокрое голубое платье в мелкий цветочек.
Очутившись на палубе, девушка тут же села, не в силах подняться. По всей видимости, она страшно испугалась, когда тонула.
Мэг прибежала, держа бутылку бренди и медную кружку, она плеснула в нее немного бренди и чуть не с силой влила жидкость в рот девушки. Та закашлялась, у нее началась рвота — наглоталась речной воды.
Гордон быстро вскарабкался на палубу и втянул за собой лестницу, бросая короткие любопытные взгляды на девушку. Втащив лестницу, он невольно распрямился и вдруг почувствовал себя героем. Ну если не героем жаркой битвы, то, по меньшей мере, победителем стихии. Он еще раз отметил, какие у нее красивые длинные ноги цвета слабого кофе, в который чуть капнули молока. По всей видимости, она была наполовину или даже на треть аборигенка, метиска одним словом.
— Ну как, тебе уже лучше? Уже все? — спросила Дели, сильно шлепая девушку ладонью по спине.
Та закашлялась, выплевывая последние капли речной воды, и, перевернувшись на спину, посмотрела на Дели большими темными глазами. Лицо ее было прекрасно! Капли воды сверкали на солнце, словно маленькие бриллианты, разбросанные по волосам, лицу, губам. Она была похожа на пойманную русалку, лежавшую на палубе и задыхавшуюся от жаркого смертоносного солнца.
Девушка слегка улыбнулась и кивнула.
— Хорошо, еще выпей бренди. — Дели взяла у Мэг кружку и протянула девушке. Та охотно выпила. — А теперь тебе нужно полежать, отдохнуть…
— Мама, давай я отнесу ее в каюту… мою, — сказал Гордон, внезапно смутившись от своих слов.
— Давай помогу, — предложил Алекс. Но Гордон его отстранил.
— Раз уж Гордон ее спас, то пусть и отнесет сам, — сказала Дели, тоже про себя отметив, насколько девушка красива. Видимо, у нее волосы слегка волнистые и густые, сейчас они были мокрые и веером лежали на палубе.
Гордон легко, словно играючи, подхватил ее — она оказалась удивительно легкой, — отнес к себе в каюту и положил на кровать.
— Ой, не надо, — сказала она, чуть улыбнувшись Гордону, прикрывая длинными густыми ресницами черные глаза. Губы ее чуть разомкнулись, показав идеальные белые зубы. А Гордон подумал, что губы ее словно лук купидона — розовые и совсем не похожи на губы, какие бывают у аборигенок, светло-коричневого или темно-коричневого цвета.
Девушка почувствовала неловкость оттого, что она сейчас намочит постель своим мокрым платьем. Она еще глубоко и часто дышала, ее небольшая грудь, обтянутая мокрым платьем, вздымалась при каждом вдохе, и Гордон почувствовал, что каждый ее вдох волнует его.
Он хотел предложить девушке переодеться в его рубашку, но тут за спиной появилась Мэг, и это было очень некстати.
— Гордон, выйди, пожалуйста, ей нужно переодеться. — Мэг держала в руках свое платье и махровое полотенце.
— Ей лучше завернуться в одеяло, в моей рубашке ей будет теплее.
— Я уже принесла платье, не надо. Уходи, пожалуйста. Гордон, ты благородно поступил, что спас ее, но не будем спорить. — Мэг похлопала Гордона по плечу и чуть ли не вытолкала его за дверь.
Гордон был недоволен ее самоуправством. Он не мог отойти от двери; нет, подсматривать, как она переодевается, он конечно же не собирался, но ноги не желали идти, поэтому он слышал их голоса в маленькой, тесной каюте.
— Как тебя зовут, дорогая? — спросила Мэг, помогая девушке переодеться.
— Джесси, — виновато ответила девушка и кашлянула.
— Прекрасное имя. Уже все позади. Ты, наверное, ужасно испугалась, да?
— Конечно, ваш пароход такой большой, он плыл прямо на меня, я подумала, что уже все. И ветка выскользнула из рук… Я уже птицу смерти видела, она, видимо, мимо пролетела.
— Нет, Джесси, это были лебеди, черные лебеди, ты их видела.
— Птица смерти белая, — ответила Джесси.
Гордону словно передался ее бывший испуг. Он обхватил свои голые плечи и поежился, его начал бить озноб, хотя было более чем жарко.
— Вы скоро? — крикнул он через дверь.
— Мы готовы, Гордон, — ответила Мэг. — А куда ты так торопишься? — спросила она с усмешкой у вошедшего Гордона.
— Я тоже хочу переодеться, — буркнул он и бросил взгляд на Джесси. Она теперь сидела в сухом салатного цвета платье Мэг, и — о, она ему улыбнулась, когда он вошел! Ее улыбка очаровала Гордона. Он понимал, что он спаситель, а как подобает вести себя спасителю — он не знал. Поэтому Гордон быстро взял сухие брюки и рубашку и чуть ли не выбежал переодеваться в каюте Алекса.
В каюту Гордона вошла Дели с чашкой горячего кофе, который Омар только что приготовил:
— Ну что, дорогая?
— Ее зовут Джесси, — сказала Мэг, не глядя на мать, довольно холодно.
— Ах, Джесси? Мы тебя чуть не задавили своими колесами? Выпей, пожалуйста, — улыбнулась Дели, протягивая чашку. — Да ты уже совсем в норме!
Джесси уже вытерла свои длинные волосы, и они действительно оказались густыми и волнистыми, иссиня-черными и блестящими под лучами солнца, проникавшими в иллюминатор. Она сидела на кровати Гордона смущенная и взволнованная.
— Что это ты вздумала купаться перед самым пароходом, да еще тонуть? — ласково спросила Дели.
— Я не умею плавать, — ответила Джесси, застеснявшись, и тут же стала оправдываться: — Я родом из Уилуна, вернее долго жила в окрестностях Уилуна. А там совсем негде плавать, только в медном корыте, — со смущенной улыбкой сказала Джесси.
— Далековато. Да, там, по-моему, даже и рек никаких нет. Ни разу не бывала в тех местах. Тем более, Джесси, ты же видела, что пароход приближается? — спросила Дели.
— Совсем не видела! Я уже долго плыла, замерзла. Я думала, что одной рукой буду грести, а другой держаться за ветку, и так долго плыла… А потом так страшно стало…
— Она видела Птицу смерти, ма, — сказала Мэг холодно. Казалось, она совсем не искала примирения.
— Вот как? Птица смерти? Я помню, такая есть в поверьях у лубра, я тоже в детстве слышала сказки про эту птицу. Но я видела только черных лебедей, — улыбнулась Дели. — Ну видишь, как все хорошо! И лебеди улетели, и птица растворилась. Хорошо, я не стану мучить тебя вопросами, — сказала Дели, чувствуя, что Джесси не совсем еще готова к разговорам. — Поспи. А как только окончательно придешь в себя, мы что-нибудь поедим, у нас замечательный повар, — сказала Дели, встала с кровати, похлопав Джесси по руке и улыбнувшись.
— Ма, — остановила ее Мэг.
— Да, милая? Это моя дочь, Джесси, — показала Дели на Мэг. — Ее зовут Мэг, а меня можешь называть Дели, договорились?
— Хорошо, Дели, — согласилась Джесси.
— Ма, Омар решил приготовить новый салат, может быть, ты попробуешь, я боюсь, что он будет слишком острым.
— Ничего страшного. Не острее, чем твой язык, — сказала Дели, улыбнувшись, и вышла. Но тут же пожалела, что позволила себе эту колкость. Она покачала головой и пошла к Омару попробовать, что он там пытается готовить.
Губы у Мэг задрожали, она хотела улыбнуться Джесси, но улыбка не получилась.
— Спи, Джесси, — сказала Мэг отрывисто и выбежала из каюты. Она направилась к себе, сдерживая слезы, которые готовы были брызнуть, словно от запаха лука. Она хотела дать волю слезам, только запершись у себя.
Гордон переоделся в клетчатую рубашку и парусиновые брюки, он уже с минуту маялся возле своей двери, прислушиваясь: уснула она или в каюте еще находится Мэг? Но все было тихо. Удобно ли ему войти или постучать? А вдруг она уже уснула? Или в обмороке? Вот ведь незадача, теперь не знаешь, как себя чувствовать — героем или смущенным соседом Джесси, которой он сам же предложил завладеть своей каютой.
Гордон вздохнул и тихо постучал. Ответа не последовало, он, наверное, постучал слишком тихо. Он снова постучал, и раздался нежный ласковый голос, точно чайной ложечкой постучали по тончайшей фарфоровой чашке:
— Да…
Гордон приоткрыл дверь и увидел Джесси, стоявшую посреди каюты с накинутым на плечи полотенцем. Она смотрела на него с некоторой тревогой, видимо, она только что перебирала его книжки на столе, разглядывая убогую каюту, и не хотела, чтобы кто-то заметил ее любопытство.
— Тебя Джесси зовут? Я слышал… А я Гордон. Можно — Горди, так в детстве все звали… — сказал он и понял, что не знает, что говорить дальше.
— Я должна сказать тебе спасибо. Большое спасибо, Гордон. — Она произнесла это так нежно, высоким тоненьким голосом, что у Гордона перехватило в горле. Джесси говорила без малейшего акцента, который был у метисов-аборигенов.
Джесси слегка улыбнулась, и Гордону показалось, что она смутилась.
— Без тебя я бы утонула, — добавила она.
— Не думаю. А вот за шею хвататься не надо на воде. Иначе мы бы вместе ко дну пошли, — сказал Гордон отчего-то строго, даже сурово.
— Неужели? А я не помню. — Она слегка улыбнулась, и ее белые зубы так блеснули на смуглом лице, что Гордон невольно поддался ее улыбке и растянул свой рот, тоже улыбаясь, чтобы показать, что у него тоже белые и красивые зубы. — Я за все хваталась, — добавила она.
— Понимаю. А куда же ты плыла, просто купалась? Или, может быть, топилась?
— Нет, конечно, — рассмеялась она. — Я вообще-то направляюсь в Маннум…
— Пешком? Это же очень далеко!
— Конечно, я и решила сократить дорогу, переплыть реку и пойти напрямик.
— Вот совпадение! Мы как раз тоже направляемся в Маннум! — воскликнул Гордон, сам не понимая, от чего он пришел в такой восторг.
— Значит, мне вдвойне повезло, — снова улыбнулась она. — И жива осталась и… И кофе очень вкусный, — сказала она, показав глазами на чашку, из которой она немного отпила, кофе в чашке еще дымился на маленьком столике, сколоченном из ящиков из-под мыла.
— Вот мы тебя и доставим в целости, надеюсь, не утопим, — пошутил Гордон, но она не улыбнулась в ответ. — А что тебе в Маннуме нужно?
— Не знаю… Хочу найти работу. Я работала посудомойкой сначала на стройке. Потом у одного фермера, — сказала она и смутилась.
— А семья твоя где?
— О, мой дом очень далеко, родителей уже нет в живых… — Она вздохнула и опустила ресницы.
— Извини…
— Ничего. А это твоя каюта, Гордон?
— Да. Но теперь она твоя. — Он внимательно посмотрел в ее черные глаза.
Она снова опустила ресницы, на лице ее блуждала слабая полуулыбка. На вид ей было лет двадцать с небольшим. Гордона все подмывало спросить, есть ли у такой красавицы муж или хотя бы жених? Но он все не решался.
— А сколько это будет стоить? — тихо спросила она, все так же не поднимая своих длинных ресниц.
— Что? — не понял Гордон.
— Ну, сколько будет стоить проезд?
— О, недорого! А вот спасение дороже, — выпалил Гордон.
— Как понять? — Она наконец-то с изумлением посмотрела в его глаза.
— Ну, жизнь дороже, чем проезд на корабле, — сказал Гордон, сам удивляясь своим словам.
— Да-а, конечно, дороже… — протянула она.
И Гордон увидел, что Джесси не поняла, что он шутит, она восприняла его слова абсолютно серьезно.
— А у меня совсем нет денег…
— Плохо, — сказал он, продолжая свою игру. — Тогда придется заплатить поцелуем…
Ее ресницы снова взлетели, глаза расширились от удивления, а розовые губы с коричневым ободком — и этот коричневый ободок как раз и напоминал Гордону лук купидона, — ее губы раскрылись, словно в ожидании поцелуя, и ему показалось, что они затрепетали, словно были розовыми лепестками, которые треплет порыв ветра.
— Ты шутишь?! — изумилась она.
— Ничуть, — ответил он, уже войдя в роль настоящего героя и чувствуя, что не может остановиться.
Гордон приблизился к ней и почувствовал, что его дыхание стало глубже и медленнее, оно стало таким же глубоким, как у Джесси, когда он вытащил ее на палубу.
У Джесси в глубине глаз зажглись непонятные огоньки, но она тут же их скрыла, вновь опустив ресницы, чтобы он не видел ее глаз. «Что это — она смущена или что-то скрывает?» — подумал Гордон. Он еще приблизился к ней, Джесси отступила на полшага, но сзади нее был стол из ящиков, на котором были разбросаны его книжки, — дальше отступать было некуда. И куда отступать, когда ситуация полностью в его руках. Джесси совсем не чувствовала себя хозяйкой каюты — он здесь живет, а она всего лишь его гостья.
Гордон коснулся ее руки и почувствовал, именно почувствовал, а не увидел, что грудь ее вздрогнула. Зеленоватое платье Мэг было ей чуть-чуть велико и топорщилось на груди. Она, едва Гордон коснулся ее, тут же положила руку себе на грудь и, не глядя на него, быстро сказала:
— Хорошо. Но сейчас… Я…
— Да, конечно, сейчас лучше немного отдохнуть, — сказал Гордон снисходительно и широко заулыбался от радости, поняв, что она не шутит. И эта радость потрясла его — он шутил, а она не шутит, совсем не шутит! Гордон мгновенно страстно захотел поцелуя ее купидоновых губ, набрал в легкие воздух и быстро выдохнул, затем так же быстро пробормотал:
— Поспи лучше немного. Потом… позавтракаем… — и быстро вышел из каюты, плотно закрыв за собой дверь.
«Любовь — какое жуткое, странное, страшное понятие.
Любовь — какое трепетное и живое слово. Ведь из-за любви появились мои дети. Из-за любви, из-за ее отсутствия сейчас Мэг устраивает Бог знает что. Бедная девочка».
Дели вспомнила, какой она была в девятнадцать лет, как она страдала после смерти Адама, как хотела забыться в живописи. Но встретила Брентона, опустила палитру с красками на его кудри при первой их встрече — и была любовь, и осталась куча детей, осталась куча незаконченных, неосуществленных картин, пейзажей… И куча воспоминаний…
Дели рассеянно смотрела на воду за бортом «Филадельфии», вновь к ней стали подкрадываться смутные и недобрые предчувствия.
Она была рада, что в их семье прибавился еще один человек — милая и славная девушка-метиска, чем-то напоминавшая Дели служанок у тети Эстер в Эчуке. Как эта Джесси залпом выпила бренди, наверняка она весьма крепкая девушка, несмотря на то что тонула, несмотря на свой хрупкий вид.
Мэг несколько раз проходила мимо Дели. Мэг помогала Омару накрывать стол на палубе. Дели краем глаза увидела, что подбородок дочери задран вверх, и это говорило, что она сердится. Уголки рта Мэг были приподняты, и на лице, казалось, застыла саркастическая улыбка.
Дели уже поняла: вряд ли они до конца смогут понять друг друга — мать и дочь, такие похожие и такие разные.
«Хватит, хватит этих грустных мыслей!» — подумала Дели и резко тряхнула головой, откинув на спину волосы, лежавшие на плечах. Но смутные, неясные мысли, туманные и тревожные предчувствия все-таки продолжали напоминать о себе где-то в глубине ее сознания.
Она хотела, чтобы все было по-старому, но, кажется, по-старому уже ничего не могло быть, как бы страстно Дели этого ни желала…
Ближе к вечеру Дели сменила Бренни у штурвала, и он был вполне доволен этим, так как ноги уже затекли, а глаза начали уставать от слишком яркого солнца. Он так и не удосужился купить модные солнцезащитные очки, ему не нравилось, что другие шкиперы на проходящих мимо пароходах стоят за штурвалом в темных очках. Он считал это позерством.
Бренни хотел немного прилечь отдохнуть, но, войдя в свою каморку, обнаружил на кровати Алекса, который, как обычно, был с книжкой, а не находился в кочегарке.
Алекс проспал в кочегарке чутким сном не более получаса, но, как ни странно, был достаточно бодр и спать не хотел.
— Алекс! Почему ты здесь? — возмущенно спросил Бренни.
— А где мне быть? — Алекс не оторвался от книжки.
— Кто следит за машиной?
— Не знаю. Механик… Или кочегар, — пробурчал Алекс.
— А кто у нас механик или кочегар? — язвительно спросил Бренни.
— Не знаю.
— Слушай, брось издеваться!
— Ты хочешь намекнуть, что я механик и кочегар одновременно?!
— А кто же?!
— Я не знаю. Мэг, Гордон, Омар — но только не я. Мне нужно готовиться. Я свою вахту уже отстоял.
— И я свою тоже. — Бренни все топтался на пороге каюты, не зная, что предпринять для того, чтобы послать Алекса обратно к машине, которую оставлять без присмотра опасно, мало ли что.
— Алекс, прикажешь мне драться с тобой?
— Я забросал топку, давления хватит на полчаса или час, неужели я не могу отдохнуть?
— Откинешься — тогда и отдохнешь в гробу, а сейчас иди работай, — съязвил Бренни.
— Повторяю, свою норму я выполнил! — вскричал Алекс. — Гордон есть, Мэг! Я устал, в конце концов!..
— Извините, пожалуйста, — послышался за спиной Бренни голос. Бренни так и замер, словно позади пролетел на бесшумных крыльях ангел и опустился на палубу — до того голос был тихим, ласковым и одновременно звеняще-серебристым. — Может быть, я могу помочь? — спросила Джесси. — Я помогу вам и таким образом заплачу за проезд…
Бренни повернулся и обомлел. Он видел, конечно, эту девушку всю мокрую и жалкую, лежащую почти без сознания, потом убежал в рулевую будку. Но теперь она была совсем другой: смуглая кожа чуть блестела на солнце, глаза широко и весело смотрели на него. Она была ничего, вполне ничего себе! Пусть в ее жилах течет кровь лубра или еще какого племени, все же она была прекрасна.
Алекс бросил книжку и тут же вскочил с кровати.
— Это занятие не для девушки, — сказал Алекс, тоже любуясь ее красотой.
Джесси почувствовала, что на нее смотрят с восхищением, но ни тени кокетства не промелькнуло на ее лице. Она горячо запротестовала:
— Я не боюсь работы, я привыкла, я люблю работать!
— Ты хочешь, чтобы она надрывалась над топкой, таскала эти тяжелые поленья? — спросил Бренни.
— Нет, ни в коем случае! Никто вас туда не пустит! — воскликнул Алекс, смутившись от слов Бренни.
— Джесси, — сказала она просто, словно подсказывая.
— Мы знаем. Мэг уже сказала, какая милая Джесси у нас на пароходе, — сказал Алекс, улыбаясь, и хрипло добавил: — Если с тобой уже все в порядке, то можно и… Ха-ха… Отобедать. — Он опять заулыбался, за этим «ха-ха» крылось нечто известное только ему.
Но Джесси не обратила внимания на его смешок, она все так же просто ответила:
— Спасибо, я не слишком голодна.
— Пойду потороплю Омара, чтобы он поскорее, — сказал Алекс.
— У вас на обед омары? — удивилась Джесси.
— Не совсем так, — рассмеялся Алекс. — Увидишь, что на обед, он тебе понравится, уверен.
— Алекс? Ты уже в кочегарке? — спросил Бренни настойчиво.
— Да, я уже там, — кисло улыбнулся Алекс Джесси. И она тоже ответила скромной и приветливой улыбкой. — А хочешь посмотреть на паровую машину?
— Конечно, хочу.
Но Бренни схватил Джесси за руку:
— Никуда ты не пойдешь. Вот на кухне можешь помочь.
— С удовольствием…
И Бренни буквально увел Джесси от Алекса на кухню, и ему ничего не оставалось, как вернуться в кочегарку: проверить давление и послушать, как стучит машина — не возникло ли каких подозрительных шумов в ее ровном и тяжелом грохоте.
Зеленоватая вода стала окрашиваться розовыми оттенками, солнце садилось.
По берегу скакали многочисленные кролики, у самой воды пели свою вечернюю песню лягушки; а Дели становилось все тревожней.
Ее расстраивало, что Мэг до сих пор не подошла к ней. Нет, ей даже не нужны извинения дочери, но пусть просто заговорит ласково, по-доброму, как и прежде, — вот и все, чего ей хотелось от Мэг! Дели вышла к столу, который снова вынесли на палубу. Он был уже давно аккуратно сервирован: белая скатерть, белые тарелки с каймой, и на всем этом белом лежали розовые блики от заходящего солнца: вилки, скатерть, а особенно тарелки — все было покрыто тончайшими и нежнейшими розовыми мазками.
Дели решила, что завтра весь день она будет просто смотреть на проплывающий берег и делать эскизы. Ей захотелось написать этих беспокойных и веселых кроликов, разбегавшихся по берегу от грохота приближавшейся «Филадельфии». Кролики, скачущие по сухой, выжженной траве. Может быть, картина не совсем удастся, ведь она еще никогда не писала животных, но сейчас ей вдохновение подсказывало именно этот пейзаж — где веселая беспечная жизнь пугливых животных соседствовала с сухим, выжженным, почти мертвым пейзажем ее милой сердцу Австралии.
Появилась Джесси, которая держала в руках супницу, из-под крышки которой выбивалась тонкая струйка пара. Увидев Дели, Джесси остановилась, словно не знала, что ей делать с супницей, она будто ожидала разрешения Дели поставить супницу на стол. Но Дели было не до нее, она была погружена в свою будущую картину и смотрела на Джесси, словно девушка была прозрачным стеклом. Джесси, постояв, решила поставить супницу на стол, но на всякий случай сказала:
— Мне Омар доверил принести…
Дели поняла, что девушка к ней обращается, но вопроса не расслышала, увлекшись работой, и на всякий случай ответила:
— Да-да, хорошо.
Джесси, польщенная, словно услышала отменный комплимент, заулыбалась и быстро ушла на кухню.
Гордон уже четвертый раз проходил мимо дверей кухни, ему не нравилось, что Джесси все торчит на кухне, помогая Омару или якобы помогая?
Как-то все слишком быстро забыли, что он герой дня, спасший человека. То, что все забыли, — ладно, но Джесси! Она щебечет с Омаром, а он говорит ей со своим ужасным акцентом какие-то глупости про индийскую курицу, про то, что в Индии едят мясо вместе с золотом, чего Джесси никак не могла понять: и он повторял ей в который раз, что золотую фольгу, в которую завернуто мясо, не выплевывают, а проглатывают вместе с мясом. Но это блюдо только для очень важных гостей. Омар всего раз готовил такое блюдо, когда должен был приехать в Бомбей к одному знатному господину, у которого Омар был поваром, сын махараджи из Мадраса, но так и не приехал.
Гордон не выдержал и буквально ворвался в кухню:
— Омар! Что ты тут рассказываешь такие странные вещи! Я краем уха слышал: ты говоришь, в Индии золото едят?
— Совершенно верно, господин, едят! Еще как едят! Это такое специальное мясо, которое готовится завернутым в золотую фольгу!
— И зубы не ломаются? — удивилась Джесси.
— Зачем зубам ломаться, зубы у нас крепкие, потому что мы жуем перец.
— Омар, может быть, ты оставишь свои истории на потом?! — вдруг воскликнул Гордон в крайнем раздражении.
Омар сразу осекся, в глазах промелькнула неприязнь.
— Господину не нравится? Может не слушать!
— Твои сказки, конечно, забавны. — Гордон проглотил не слишком доброжелательную интонацию Омара. — Но я хотел бы забрать у тебя Джесси.
— Она мне помогает, — быстро сказал Омар.
— Пусть и мне поможет.
— А чем господин занимается? — еще более резко спросил Омар.
— А не твое дело, Омар, — улыбнулся Гордон ласково. — Пойдем, Джесси…
— Но я хотела бы остаться. Здесь так вкусно пахнет, Омар так необычно все готовит! Он режет овощи специальным маленьким ножичком, который привез с собой.
— Да, мой специальный нож из Индии. — Омар показал кривой нож с маленьким крючком на конце для вытаскивания косточек и снятия кожицы с овощей.
— Тогда извини. — Гордон криво усмехнулся и вышел из кухни. Он был зол на этого Омара, который заговаривал ей зубы.
«Да, на своем пароходе никогда не станешь значительной личностью», — подумал он и понял, что сейчас же хочет видеть Джесси, слышать ее голос! Он оттого так раздражен Омаром, что Джесси ему нравится. Она стала Гордону какой-то близкой, родной, даже, может быть, более родной, чем Мэг, чем его «страусеночек»! Ведь он спас Джесси — это факт, хотя из этого и не следует, что она должна быть ему обязана до конца своих дней. Но она обязана дать ему то, что обещала, — поцелуй, и не один! И, возможно, не только…
Гордон сморщил нос и усмехнулся. Увидев вышедшую на палубу Мэг, он бросился к ней и, подхватив, закружил в воздухе.
— Ой, что ты, Гордон! С ума сошел! — вскричала она. — Отпусти сейчас же! Что ты как маленький?!
— У меня хорошее настроение! — закричал Гордон.
— И прекрасно. Но это совсем не значит, что ты можешь меня тискать, как кошку! — воскликнула Мэг, вырвавшись из его объятий.
— Ты посмотри, какое красивое солнце! Какой восхитительный закат!
— Да, я вижу, ты дурачишься. А я совсем не настроена! — сказала Мэг, обиженно оттопырив губы и гордо вздернув подбородок.
— О, какие мы сердитые! — передразнил он Мэг.
— Я не сердитая, просто хочу, чтобы меня все оставили в покое, и ты в том числе.
— Мэ-эг, какая ты противная, — протянул Гордон. — Напьюсь сегодня с горя и буду тебя еще сильнее тискать.
— И у тебя горе? Бедненький Гордон, о чем горюешь?
— Спас несчастную девушку, никто даже спасибо не сказал, кроме нее, конечно, — пожаловался Гордон.
— Все должны теперь в ноги кланяться Гордону?
— Совсем не должны.
— Так что от меня надо?
— Чтобы ты меня поцеловала!
— Гордон, тебе жениться надо, — засмеялась Мэг, повеселев.
— На ком жениться?! Еще не родилась та, которая сумела бы похитить мое сердце! — с пафосом воскликнул он.
— Сплошная гордыня и высокомерие! — покачала она головой, брезгливо оттопырив губы. — Такое впечатление, что ты действительно считаешь себя лучше других.
— А если и считаю, что из того? Если я так думаю, а по-другому думать не могу?! — воскликнул он запальчиво.
— Дурак. — Мэг пожала плечами, хотела подняться на верхнюю палубу, но Гордон загородил ей дорогу.
— Ты мне портишь настроение, Мэг!
— А ты меня очень огорчаешь своей глупостью, гордыней и нелепым ребячеством.
— Спасибо, сестра, ты всегда обрадуешь и утешишь! — сказал он раздраженно и дал Мэг пройти.
— Дурак, — повторила она и быстро поднялась на верхнюю палубу.
«Бесчувственная, глупая, сердитая кошка. Впрочем, как и все они — женщины! Может быть, Джесси не такая, как все, у нее все же кровь аборигенки? Бесспорно — она не такая, как все! Живое и естественное дитя природы, не испорченная цивилизацией! Джесси… Моя Джесси», — мечтательно подумал Гордон и заулыбался во весь рот на заходящее нежно-розовое солнце.
Вечер действительно был чудным и тихим.
Солнце село, по воде стелились темно-фиолетовые тучи — они словно в зеркале отражались в застывшей воде; казалось, «Филадельфия» плыла по небу, между облаков: облака вверху, на фоне светло-синего неба, которое должно было вот-вот погаснуть; облака внизу, в воде, на фоне зеленовато-серой воды.
Ни единого дуновения ветерка. Лишь шум колес парохода и кваканье лягушек оглашали безмолвную, высохшую от палящего солнца степь.
Гордон уже зажег электрический фонарь на шесте, и палуба осветилась призрачным электрическим светом.
Дели сидела за столом и от нетерпения постукивала ногой по полу. Она нервничала — до сих пор к столу не явились Мэг и Бренни. Он никак не хотел послушаться ее и остановить хотя бы на полчаса, на время обеда, «Филадельфию».
За столом уже минут десять сидел Гордон и прибежавший из кочегарки Алекс; посреди них тихо, боясь пошевелиться, застыла Джесси; Омар стоял тоже в ожидании, с грязным полотенцем на руке.
Наконец Дели не выдержала и вскочила. Мэг просто испытывает ее терпение, или она действительно решила проявить характер и не явиться к столу? И Бренни — бравый шкипер, не знающий ни усталости, ни голода, — никак не хочет оторваться от рулевого колеса!
— Бренни, Мэг! Сколько можно ждать? — крикнула Дели, приложив рупором ладони ко рту.
Дели прислушалась, не затихает ли шум колес парохода? — но нет. Бренни словно не слышал ее, колеса все так же с грохотом загребали воду.
— Невозможно! Я сейчас его приволоку живым или мертвым, — вскочил из-за стола Алекс и бросился в рубку.
— Омар, может быть, позовешь Мэг или хотя бы спросишь, почему она не идет? — обратилась к Омару Дели.
Омар быстро поклонился и засеменил на нижнюю палубу, размахивая в воздухе полотенцем.
— Кажется, карри из трески? — спросила Дели у Джесси, чтобы хоть как-то прервать тягостное молчание.
— Нет, баранина, но как-то странно приготовленная, — ответила Джесси, улыбнувшись.
«Филадельфию» чуть дернуло, колеса начали останавливаться. Не было никакой необходимости бросать якорь или крепить швартовы к берегу, так как в этом месте течение почти не было заметно. Теперь пароход будет медленно, по метру в минуту, продвигаться вместе с течением реки.
Через минуту «Филадельфия» остановилась, почти не было видно, что они плывут по реке, казалось, пароход врос в эту зеркальную водную гладь.
Появился Алекс, за ним шел Бренни, вытирая о брюки мокрые, только что вымытые руки. Дели укоризненно посмотрела на Бренни и обернулась в ожидании Омара и Мэг. Их все не было.
— Ну это просто хулиганство какое-то! — воскликнул Гордон и резко поднялся. — Сейчас я ее свяжу и притащу, как козу на веревке. — Гордон выбежал из-за стола.
Когда он оказался в каюте Мэг, то увидел, что она лежит на кровати, повернувшись лицом к стене, а перед ней стоит Омар, теребя в руках полотенце.
— Ну, может быть, госпоже сюда что-нибудь принести? — жалобно спрашивал Омар.
— Я же сказала, мне ничего не хочется, — пробурчала Мэг не поворачиваясь.
— Мэг, я пообещал, что приведу тебя силой, и обещание свое выполню, — сказал Гордон и схватил ее за ногу.
Мэг начала брыкаться и жалобно застонала:
— Гордон, пожалуйста, пусти. Я же сказала, не хочу!
— Нет, ты пойдешь! — Гордон схватил ее вторую ногу и потащил с постели. Мэг ухватилась за спинку кровати и ни за что не хотела отпускать. — Омар, помоги же мне!..
Омар лишь вяло улыбнулся и попятился к дверям.
Мэг, похоже, решила сдаться и отпустила железные прутья кровати:
— Хорошо! Отцепись только!
Лицо Мэг было красным от напряжения, а взгляд говорил о том, что она вот-вот заплачет.
Высоко подняв подбородок, Мэг проследовала к столу торжественно и печально, ни на кого не взглянув из сидящих за столом. Дели поняла, что Мэг все еще никак не отошла, она, видимо, решила испытать свой характер или терпение Дели? Кто ее поймет?
Мэг села за стол, устремив глаза куда-то в небо.
— Слава Богу, наконец-то мы все вместе, — облегченно вздохнула Дели. — Извините нас, Омар, все уже остыло, а вы, как всегда, старались.
— Госпожа прикажет подогреть? — Омар уже подхватил супницу, готовясь бежать на кухню, но Дели остановила его:
— Нет-нет, не стоит. Давайте же наконец поедим, я страшно проголодалась. А Джесси, наверное, перехватила что-нибудь на кухне?
— Нет, Дели, я лишь смотрела, как Омар готовит, — ответила Джесси и опустила глаза.
Над столом повисло тягостное молчание. Дели уже и не знала, что сказать детям. Раз все молчат, она тоже не будет стараться делать вид, что в семье мир, благоденствие и тихая, покойная радость.
Дели стало не по себе: от этой мошкары, кружившей под электрическим фонарем, от стесненного молчания Джесси, от того что Бренни слишком много за один раз засовывал в рот, быстро и часто жевал, чавкая, — все это просто ужасно! В Дели росло раздражение, и она, не дожидаясь, когда раздражение достигнет предела, ласково спросила у Мэг:
— Мэг, ты, видимо, хочешь поссориться со мной?
— Нет, ма, я уже поссорилась с тобой, — просто ответила Мэг.
— Это же глупо, поверь, — усмехнулась Дели.
— Нет, думаю, не глупо.
— Что ты мне хочешь доказать? Я ведь совсем тебя не понимаю, Мэг, честно признаюсь тебе.
— Видимо, тебе и не понять.
— Мэг, это уж слишком, — резко сказала Дели и отложила вилку.
— Как умер Брентон — пошли скандалы, — сказал Гордон.
— Никаких скандалов не вижу, — пробурчал с полным ртом Бренни. — Ласковая семейная беседа…
Дели благодарно посмотрела на Бренни и тут увидела, как в супницу упал маленький ночной жук. У нее словно все оборвалось внутри, она почувствовала — это совсем не к добру, хоть это был совсем небольшой жук, не бабочка, и упал он в супницу, а не в бокал, но…
«Старею, если начинаю верить в подобные глупые приметы», — подумала Дели и сказала:
— Хорошо, Мэг, ты можешь, конечно, надо мной издеваться, но извини, я так не могу.
Дели быстро вышла из-за стола.
— Я же говорил, пошли скандалы, — усмехнулся Гордон.
Мэг сидела потупившись, что-то ковыряла вилкой в тарелке.
— Не обращайте внимания, Джесси, — сказал Алекс.
— Небольшие семейные недоразумения. Все прекрасно, все чудесно, а сестра чем-то недовольна, — быстро добавил Гордон, не желая, чтобы Алекс разговорился с Джесси.
— Сам же говорил, «и башмаков еще не износила»! — мрачно сказала Мэг.
— Мало ли что я говорил! Она взрослая женщина и вправе поступать, как захочет, — ответил Гордон.
— Вот именно. Но она не поступает, как хотела бы. У нее какие-то глупые, устаревшие представления! — зло сказала Мэг.
— Какие же? — спросил Алекс.
— Она решила отказаться от Максимилиана ради нас, вы что, не понимаете? — выпалила Мэг.
— В конце концов, это ее проблемы, — сказал мрачно Алекс.
— Джесси, может быть, еще положить? — спросил Омар, увидев, что тарелка у Джесси пуста.
— Нет, очень вкусно, но я действительно не хочу, — улыбнулась Джесси.
Гордон бросил на Омара недоброжелательный взгляд.
— Тогда я сейчас принесу сладкий пирог, — торжественно сказал Омар и поднялся из-за стола.
— Гордон, у тебя взгляды меняются как у ветреной девицы, — сказала Мэг с сарказмом.
— Ошибаешься. И сейчас я думаю, что следовало бы сначала соблюсти положенный траур, а потом уже если не бросаться в любовные авантюры, то попробовать найти достойного брачного партнера, а не вешаться первому попавшемуся покупателю на шею, — ответил Гордон.
— Гордон! Ты невозможен! — воскликнула Мэг.
— Ах, опять я не то сказал, извините, — сказал Гордон.
— Ты забываешься, Гордон, — добавил Алекс.
— Давайте прекратим, Джесси это совершенно неинтересно, — сказал Гордон, улыбаясь ей.
После яблочного пирога Джесси хотела помочь Омару убрать со стола, но Гордон решительно воспротивился. Он выхватил у нее из рук супницу, поставил на стол и сказал:
— Джесси, пойдем со мной. Ты мне кое-что обещала.
И она безропотно, но нехотя последовала за ним, к величайшему неудовольствию Омара.
На корабле было некуда уединиться. Гордон вместе с Джесси оказались на корме, где было наиболее темно. «Филадельфия» шла полным ходом, правда, давление в котлах начало падать — Алекс ни за что не соглашался возвратиться в кочегарку, он заперся у себя в каюте. Мэг постучалась к нему, сказав, что Бренни просит присмотреть за машиной и увеличить давление, но Алекс даже не ответил. Он сидел и клевал носом над учебником, засыпая над расплывающимися перед глазами строчками.
Мэг сообщила Бренни об отказе Алекса, тот тихо выругался и ласково попросил Мэг подбросить несколько поленьев, на что она, к радости Бренни, согласилась.
Дели не появлялась на палубе.
Но на полутемной корме Гордон все же чувствовал себя не слишком уютно. Где-то за спиной ходил Омар, позвякивая посудой, могла появиться Дели, или Алекс, или Мэг… Но тем не менее это место ему казалось наиболее приемлемым, если бы Джесси вместе с ним оказалась в его каюте, то это могло бы всем показаться не совсем пристойным. Гордону казалось, что сейчас Омар чересчур громко звенит тарелками, этот звон не мог заглушить шум работавших колес парохода. Под посудный аккомпанемент Гордон тихо сказал:
— Джесси… — Он вглядывался в ее неясные очертания, совершенно темное лицо, на котором светились лишь белки глаз. — Джесси, ты не хочешь вернуть мне мою заслуженную награду?
— Я не забыла. Я очень рада, Гордон, что именно ты спас меня, — сказала она ласково и одновременно звонко.
— И я доволен, что утопающая оказалась такой симпатичной!
— Не надо, Гордон. Ты преувеличиваешь, — рассмеялась она, ее белые зубы блеснули в темноте. И опять Гордону показалось, что прозвенел серебряный колокольчик — до того ее смех был нежный и тоненький.
— Джесси, мне бы не хотелось, чтобы ты столько времени проводила на кухне.
— Разве плохо, что я помогла Омару? — удивилась она.
— Хорошо. Но это не плата за проезд.
Он почувствовал, как она вздрогнула, но ничего не сказала.
— Как бы я мечтал оказаться на берегу на рассвете, пройтись по эвкалиптовой роще и получить свой поцелуй… И не один…
— Гордон, ты похож сейчас на моего фермера Джорджа, — сказала она с неприязнью.
— Ты замужем? Извини, пожалуйста, не знал. Тогда, конечно, все отменяется… — весело сказал Гордон.
— Нет, я не замужем. Джордж Хассельбрук — это тот фермер, на которого я работала.
Гордон совершенно уверенно добавил:
— И от которого сбежала, так?
— Как ты догадался?
— Догадался, — пожал плечами Гордон и поморщился, она этого наверняка не увидела. — Он что, тебя обижал?
— Я бы не хотела об этом… — резко сказала Джесси, и в серебряном колокольчике ее голоса прозвенел металл.
— Понятно. Вы с ним уже… Уже?..
— Гордон, ты приставил нож к горлу! Я совсем не хотела бы говорить о… и о себе и… об остальном. Но если ты настаиваешь…
— Да, настаиваю!
— Я действительно от него сбежала, потому что он ворвался пьяный в сарай, где я спала рядом с ягнятами, и чуть не убил меня. Я стала кричать, он схватил грабли, замахнулся и ударил меня по голове. Наверное, я потеряла сознание, потому что увидела, что нахожусь уже не у дверей — я хотела выбежать из сарая, — а совсем в другом месте. Он зажал мне рот рукой, я стала кусаться, тогда он забил мне рот сеном и… — Джесси всхлипнула в темноте.
— Не надо, извини меня, Джесси.
Нечто в этом роде Гордон и предполагал. Иначе почему красивая девушка без вещей, без денег идет пешком в такую даль, в Маннум?
Гордон осторожно положил ей руку на плечо, и всхлипывания почти сразу же прекратились.
— Если ты хочешь, я поцелую тебя, — сказала Джесси едва слышно, отвернув голову в сторону.
— Да нет. Я не хочу быть похожим на этого фермера. Вот если ты сама хочешь наградить меня за спасение…
— Нет, я не против награды, — сказала она и обвила его шею руками.
Гордон почувствовал горячее прикосновение ее губ, сердце запрыгало у него в груди. Он обхватил ее, крепко сжал и стал страстно и жадно целовать, совсем не слыша громкого звона тарелок в руках Омара.
Джесси освободилась от его губ и прошептала:
— Хватит на сегодня…
К Гордону медленно возвращалось чувство реальности, нет, со «страусенком» такого не бывало, все было проще и прозаичнее, эта темнокожая Джесси просто завораживает его!
— Еще! Еще один!..
— Нет. Завтра, — тихо прошептала она и посмотрела, нет ли кого-нибудь поблизости.
Палуба, к счастью, была пуста. Гордон тоже оглянулся, может быть, Омар притаился где и наблюдает за ним? Но, впрочем, это теперь совершенно не важно.
Омар Джесси сразу понравился, его некоторая наивность и приятный смешной акцент, жгучие черные глаза отчего-то сразу внушили Джесси доверие и симпатию. Гордон спас ее, он был хорош собой, гораздо моложе Омара, но… Джесси, рассказав ему свою историю, чувствовала в Гордоне надежного покровителя, не более того. Слившись с ним в поцелуе, она оставалась совершенно холодна и спокойна. Может быть, после фермера, от которого она бежала, теперь она вообще ко всем мужчинам будет чувствовать отвращение, неприязнь или в лучшем случае равнодушие? Она не знала.
— Гордон, а где мне можно… Я, наверное, на палубе. На открытом воздухе переночую, дождя наверняка не будет.
— Ни в коем случае! В моей каюте, где же еще! — воскликнул он и хотел обнять ее, но Джесси мгновенно отскочила от него.
— В твоей каюте я не могу.
— Я буду спать у Алекса, все нормально! А как прибудем в Маннум, мы с тобой обязательно прогуляемся по окрестным лесам, там прекрасные сосны, клены, как раз рядом с городом — замечательный лес. Я бы просто мечтал построить в лесу шалаш и жить в нем всю жизнь с тобой, Джесси!
Она заулыбалась, снова сверкнув в темноте белоснежными зубами, и замотала головой.
— Милый. — Она провела рукой по его волосам и вдруг быстро бросилась бежать на нижнюю палубу, стараясь не слишком шуметь.
Гордон на секунду растерялся от столь неожиданного ее поступка и бросился за ней.
Но когда он подбежал к своей каюте и тихонько толкнул дверь, она была заперта. Джесси притаилась там.
Гордон стоял перед дверью, слышал биение своего сердца и старался уловить внутри каюты какой-нибудь шорох. Наконец за дверью послышался тихий шепот:
— Спокойной ночи… Все…
«Да, она может свести с ума многих, и, наверное, не раз это делала», — подумал Гордон и поплелся в каморку Алекса.
Дели металась из угла в угол по каюте, словно затравленный зверь. До нее внезапно дошло: нет, дети не любят ее, по крайней мере не любят ее так, как она любит их! «И Мэг думает, что я должна поступать только так, как она себе нафантазирует! Глупенькая и строптивая девочка», — подумала Дели.
Внезапно она ощутила пустоту и одиночество. По черной реке плывет маленький пароходик, на котором куча народа, а она одинока — мотается из конца в конец по своей каюте, сжимая и разжимая пальцы. Как сейчас не хватает Аластера, или Максимилиана, или скорее всего Брентона!
Да, видимо, уже по-старому навряд ли что-то может быть. Все изменилось в несколько дней не только у нее, у всех.
За эти несколько дней дети мгновенно оказались более чем взрослыми, уже готовыми разлететься с «Филадельфии» в разные стороны, словно птенцы из родного гнезда, которым детское гнездо на реке давно опротивело.
Дели села и задумалась. Ей хотелось бы уснуть, чтобы завтра встать с рассветом и сделать зарисовки проплывающих берегов в лучах утреннего солнца, может быть, живопись вернет ее к прежней спокойной, размеренной жизни — или наоборот? Вольет в нее новое желание жить страстной жизнью женщины-художницы, видящей вокруг только прекрасное, даже в выжженной степи, в примитивных и заурядных пейзажах, в сереньких пугливых кроликах…
Гордон не знал, который час, когда он проснулся лежа на полу на соломенном матрасе в каюте Алекса.
Свет горел, Алекс сидя спал, положив голову на раскрытую книгу.
Гордон проснулся от гудков «Филадельфии». Неутомимый Бренни до сих пор за штурвалом, и опять что-то стряслось на реке. Может, опять утопленник или утопленница? Но нет, достаточно ему сегодня прыгать в воду, пусть Алекс или Бренни разбираются, что там происходит, а он даже не пойдет смотреть, ему было просто неинтересно, что там на реке! Наверняка кто-то идет навстречу, а пароход вышел как раз на мелководье. Вот Бренни и всполошил всех своими гудками: длинный, два коротких, снова длинный.
Или Бренни пытается разбудить Алекса, может быть, что-то с машиной, которая осталась без присмотра?
— Алекс, да проснись же! — вскричал Гордон.
Но Алекс уже проснулся, с трудом разлепил глаза и поднял голову:
— Опять? Кто-то тонет…
— Да иди и посмотри скорей!
Алекс не стал ворчать, что везде и всюду Алекс, а Гордон даже не собирается подниматься. Он переступил через лежащего Гордона и вышел на палубу.
Дели только задремала, освободившись от своих тяжелых мыслей, и проснулась оттого, что сердце бешено колотится. Она услышала гудки! Но днем, когда перед пароходом на опасном расстоянии плыла девушка и были такие же гудки, сердце у нее стучало не так учащенно и настойчиво.
Холодный страх стал подниматься у нее из живота и сковывать холодом грудь. Постепенно сердце стало успокаиваться, может быть, от этого холодного страха? Она почему-то решила не выходить, она боялась. Но выходить было необходимо, не выходить — бежать, потому что такие гудки предвещали нечто серьезное.
Бренни все сигналил.
Он не сразу заметил впереди по фарватеру, под светом яркого узкого луча прожектора, на воде какой-то большой предмет. Он увидел что-то темное, но глаза его слипались от сна. Он подумал: если это лодка или бревно, то, подойдя поближе, он сумеет вовремя крутануть штурвал. Но это темное пятно становилось все четче. На воде лежал легкий, едва заметный туман — и Бренни стал различать, что впереди лодка, которая, никуда не сворачивая, идет прямо к «Филадельфии».
Бренни стал давать гудки, но тот, кто был в лодке, и не собирался сворачивать, все так же налегал на весла, и они вот-вот должны были столкнуться!
Наконец тот, кто был в лодке, бросил весла, достал со дна горящий керосиновый фонарь, встал во весь рост и начал размахивать им, сигналя Бренни, чтобы пароход остановился.
Бренни ничего не оставалось, как остановить машину.
Человек в лодке все так же стоял на широко расставленных ногах и продолжал размахивать фонарем у себя над головой.
Дели выбежала на палубу и, едва только взглянув, сразу же поняла; нет, она не увидела лица в полутьме, так как прожектор бил мимо лодки, но она сразу же поняла — это Максимилиан!
И вновь сердце у нее заколотилось, словно пойманный зверь пытался вырваться из капкана. Она подошла к борту и увидела его лицо, седые виски. Он улыбался, размахивая фонарем над головой.
— Де-ли! — прокричал он.
До лодки оставалось уже метров двадцать. Пароход бесшумно и медленно приближался к лодке.
— Дели! Я вижу тебя, Дели! — снова закричал он.
У нее не было сил что-либо ему ответить. Она стояла и смотрела на него, а в голове пронеслось: «Не уйти! А может быть, это судьба, так и должно быть? Может быть, это к лучшему… Кто знает? Я не знаю…»
— Дели, возьми меня с собой! — снова закричал Максимилиан. Его хрипловатый голос повторило маленькое эхо, откатившись от высокого берега.
— Алекс, займись, пожалуйста. Кинь ему лестницу и привяжи лодку, — сказала Дели подбежавшему Алексу.
— Куда? — Алекс спросонья не понял, кто находится в лодке.
— «Куда-куда»! К «Филадельфии»! Ко мне… — сказала она довольно резко и быстро пошла к себе в каюту. Она улыбалась.
Но, не дойдя до каюты, Дели развернулась и решила идти ему навстречу…
Это смешно и глупо — прятаться в каюте, ясно, что не уйти, ясно, что ее попытка бегства окончилась неудачей.
Максимилиан вскарабкался по лестнице на палубу и, увидев Дели, бросился к ней, налетел словно штормовой ветер, смял руками и стал лихорадочно целовать ее губы, подбородок, щеки, нос. Дели ничего не оставалось, как смириться с этим натиском.
— Милая… милая моя… Дели, глупая моя!
Он целовал ее, а она все продолжала улыбаться.
— Ты не уйдешь от меня, нет. Ты меня не знаешь. Я люблю тебя!..
Дели поначалу робко, потом все более быстро и страстно стала отвечать на его поцелуи.
— Макс, Макс… — шептала она.
— Вот видишь, мы вместе, все хорошо. Ты просто пошутила надо мной. Ты думала, что я играю. Ты продолжаешь думать, что просто скучающий помми нашел скучающую молодую вдову? Нет! Нет… Я люблю тебя. Я бросил все, я помчался за тобой.
— Как ты узнал?
— Глупая моя Дели! Если бы у тебя были крылья, я все равно нашел бы тебя — в Америке, в Канаде, в Швейцарии — нашел бы тебя!
Из рулевой рубки спустился на палубу Бренни. Он узнал Максимилиана и покрутил пальцем у виска. Впрочем, сделал это, когда Максимилиан, улыбнувшись ему, повернулся к Дели.
— Мистер Джойс, не надо так опасно шутить, — сказал Бренни с явным раздражением.
— Простите меня, но это мисс Филадельфия решила надо мной подшутить, вот я и погнался за вами.
— Ах, Максимилиан, Максимилиан, ты меня просто поражаешь! — воскликнула Дели и, уже не стесняясь стоявшего Бренни и появившегося Алекса, который привязал лодку и теперь смотрел на мать в объятиях Максимилиана, страстно целовала Максимилиана в губы. Ее глаза закрылись — она воспарила, она оказалась наверху блаженства, от которого так глупо и поспешно пыталась бежать. Как замечательно, что ее чувство одиночества исчезло. В груди уже не пойманным зверьком, а радостной птичкой затрепыхалось сердце.
Дели откинула голову и глубоко вздохнула. Она посмотрела в его серые глаза и покачала головой:
— Что ты делаешь, Максимилиан!
— Я пока ничего не делаю, кроме одного: я прошу еще раз при свидетелях твоей руки, Филадельфия, — сказал Максимилиан хрипло и глухо, не отрываясь глядя ей в глаза.
— Ты сумасшедший, Максимилиан!
— Пусть сумасшедший, все может быть. Но теперь ты можешь мне ответить то, что должна ответить?
Дели посмотрела на Алекса и Бренни и уловила у обоих на лицах то ли ухмылку, то ли усмешку, но в любом случае какое-то ироничное отношение.
— Макс, они смеются над нами.
— Они завидуют нам, — сказал Макс, даже не посмотрев на Алекса и Бренни.
— Ну что, мы так и будем стоять? — спросил Бренни, уперев кулаки в бока. — Мне уже надоело смотреть на эти ночные объятия.
— Да, действительно, ты не пригласишь меня в свою каюту? — с удивлением воскликнул Максимилиан.
Дели внутренне вздрогнула, с лица сползла улыбка:
— Максимилиан, пароход скоро потонет от народа.
— Алекс, иди поднимай давление, оно уже совсем упало, — сказал Бренни. — Ма, я больше двух часов не выдержу у штурвала, я и так почти сутки не спал.
— О, Бренни, отдохни, пожалуйста, я плохая мать!
— А зачем стоять у штурвала? Разве обязательно куда-то плыть, можно остановиться у этого берега, — сказал Максимилиан. — Кстати, куда вы от меня пытались сбежать?
Он хотел обнять Дели за талию, но она отошла к Бренни.
— Мы никуда не пытались бежать, мы просто идем в Маннум принимать груз сельскохозяйственного оборудования, — ответила Дели.
— Нет, мы больше не плывем в Маннум! Нам не нужно никакого оборудования, — строго сказал Максимилиан и добавил: — Хватит, Дели, хватит.
Она помолчала, взглянула на недовольное выражение лица Бренни, посмотрела на Алекса, но на лице у него ничего не смогла прочесть.
— Максимилиан, ты распоряжаешься тут как владелец парохода, как…
— Как владелец Филадельфии, как будущий законный твой муж, не более того, — улыбнулся Максимилиан.
Подойдя к ней, он взял ее руку, притянул к губам и поцеловал пальцы.
— Дели, как я соскучился по твоим рукам, по твоему гневному и туманному взгляду…
— Ма, так что мне делать? — спросил Бренни. — Что вообще происходит? У нас новый капитан? — Бренни бросил презрительный взгляд на Максимилиана.
— Ах, Бренни, милый, действительно, наверное, лучше тебе отдохнуть, а утром мы решим, идти нам в Маннум или… — Она замолчала и посмотрела на Максимилиана.
— Или как скажет он? — презрительно спросил Бренни и, быстро развернувшись, пошел в свою каморку на палубе.
Дели покачала головой и укоризненно прошептала:
— Максимилиан…
— Что, Дели?
— Максимилиан, я не верю ни одному твоему слову.
— И не верь, — сказал он и, взяв за талию, чуть ли не насильно повел Дели в ее каюту.
— Ма! Так я гашу топку? — сказал Алекс.
— Хорошо, делайте что хотите, — ответила Дели и прижалась к плечу Максимилиана. Он все сильнее и сильнее прижимал ее к своему бедру, у нее не было сил сопротивляться.
В каюте Максимилиан вновь так сильно ее подхватил, что у Дели перехватило дыхание. Он вновь стал ее целовать, шаря рукой по стене в надежде, что где-то рядом с дверью есть выключатель, но так и не нашел его.
— Максимилиан, мне больно, — прошептала она.
— Тише! Дети услышат, — улыбнулся он и беззвучно рассмеялся, потом вдруг посерьезнел и строго спросил: — А где орхидеи?
— Выбросила. За борт. Как ненужный фальшивый комплимент.
— Дели, ты мне еще не ответила, ты еще не сказала «да».
Дели помолчала, глядя в темные серые окна, потом провела рукой по его слегка щетинистой щеке, видимо, он день или два не брился, и серьезно сказала:
— Ты прав, Максимилиан, я тебе еще не сказала «нет».
Максимилиан попытался расстегнуть на ее платье пуговицы, но Дели, прижав руки к груди, вскричала:
— Максимилиан! Ты слишком нетерпелив, я просто удивляюсь тебе!
— Дели, мы слишком долго не виделись. Ты права, я слишком долго ждал тебя и я нетерпелив.
Он нашел на стене выключатель и погасил свет.
— Максимилиан, — прошептала Дели.
— Это ничего, я увижу тебя обнаженной утром, — сказал Максимилиан и, подойдя к ней, стал помогать ей раздеваться.
Снимая платье, Дели улыбалась. Просто что-то невероятное происходит! Но, что бы ни происходило, теперь уже поздно сопротивляться, теперь уже у нее, как от запаха роз, начинала кружиться голова, и головокружение становилось все сильнее и сильнее.
Он действительно оказался настойчив, он действительно любит ее, Дели сейчас в это поверила, у нее не было никаких сомнений. Да, он любит ее. А у нее кружится голова. И она была счастлива от этого головокружения.
Дели проснулась от духоты. В каюте было душно и жарко. Яркое солнце било прямо в глаза.
Они заснули только под утро, усталые и счастливые. Нет, она не хотела сравнивать его с Брентоном — Максимилиан был ласков, требователен и необычайно силен для своего возраста, возможно, как и Брентон когда-то, но она уже не помнила и всячески отгоняла от себя какие-либо воспоминания.
Максимилиан тоже проснулся, сладко потянулся, задев ее локтем, и сказал:
— Какая узкая кровать.
«Ну зачем он только напомнил, ведь здесь лежал Брентон», — подумала Дели и, быстро накинув платье, вскочила, стараясь не смотреть на него. Она быстро подошла к зеркальцу, взглянула и осталась довольна своим отражением: губы были более яркими, чем обычно, от ночных поцелуев; на скулах легкие пятна румянца, и если бы не пряди седины, то она вполне могла бы сказать своему отражению: да, вполне привлекательная и симпатичная тридцатилетняя женщина; ну разве тридцать восемь максимум!
Максимилиан поднялся, и Дели спиной почувствовала, что он собирается подкрасться к ней сзади. Она обернулась и приложила указательный палец к губам.
— Не увидишь, — улыбнулась она. — Жаль, что я Омару запретила приходить без приглашения, я бы хотела сейчас крепкого кофе или…
— Или шампанского, — сказал Максимилиан, обняв ее и погладив пальцами по спине. — Увы, не захватил, я слишком торопился.
Сверху послышался звон тарелок, чей-то смех, похожий на смех Гордона и Джесси. Дели почувствовала, что на палубе происходит приготовление к завтраку, наверняка дети ждут их. Интересно, как Мэг ее сегодня встретит?
Мэг и Джесси уже с утра суетились на кухне. Мэг была по-прежнему на вид сурова и старалась не разговаривать с Гордоном и Алексом; единственный, к кому она снизошла, это простоватый Бренни, который шлялся по палубе, уже выспавшийся, не зная, чем заняться. Мэг дала указание Омару, чтобы он вытащил все самое вкусное из их припасов: консервированную цветную капусту, ананасы и папайю. Она прекрасно понимала, что сегодняшний завтрак будет не совсем обычным. Перехватив скучающий взгляд Бренни, Мэг подошла к нему и увела Бренни в его каморку.
— Ну что ты от меня хочешь, Мэг? — спросил он.
— Знаешь, ты уже скоро получишь удостоверение капитана, я хочу, чтобы ты стал им как можно скорее; «Филадельфия» в твоих руках будет еще тысячу лет плавать, а мать уже стара, — сказала Мэг с легкой лукавой полуулыбкой на лице.
Бренни усмехнулся:
— Молодая невеста уже стара?
— Ах, Бренни! К сожалению, ты немножечко прав. Не слишком-то много у нее впереди времени для счастья. И поэтому я хочу, чтобы ты взял управление «Филадельфией» в свои руки и освободил ее…
— Для Максимилиана, — снова усмехнулся Бренни.
— Совершенно верно. Видишь, как ты все понимаешь. Давай, я тебя поцелую за это. — Мэг быстро поцеловала брата в щеку.
Бренни, казалось, немного смутился от легкого касания ее губ и проворчал:
— Ах ты, сводница! Но я с тобой полностью согласен.
Гордон снова прохаживался перед дверями кухни и уже с нескрываемым осуждением смотрел на Джесси, которая снова торчала на кухне. Омар, казалось, не замечал демонстративно неприязненных взглядов Гордона. В кухню прибежала Мэг, веселая и в приподнятом настроении после разговора с братом. Она почему-то считала своим долгом устроить счастье матери, и это было для нее сейчас самым главным.
Ночью она, как и все, проснулась от гудков, но, выбежав на палубу и увидев застывшую Дели, а потом всю сцену с Максимилианом, решила удалиться, считая себя совершенно лишней. Она смотрела на них, стоя на лестнице возле нижней палубы, и слезы сами собой брызнули из глаз; в таких растрепанных чувствах тем более не стоило появляться перед Дели, и Мэг быстро спустилась в каюту.
— Мэг, на кухне и так не развернуться, вы с Джесси только мешаете Омару, — недовольно проворчал Гордон.
Омар снова бросил на него взгляд, полный недовольства и презрения.
— Действительно, Джесси, Омар сам все сделает Правда, Омар?
— Конечно, госпожа. Но если Джесси будет помогать чистить морковь, то дело пойдет гораздо быстрее, — виновато сказал он.
— Хорошо, тогда я не буду мешать, — сказала Мэг и вышла из кухни, к крайнему неудовольствию Гордона. Он был готов уже снова ворваться на кухню и вытащить оттуда Джесси, но Мэг перехватила его, расставив руки в стороны и загораживая дорогу.
— Милый Горди! — широко улыбнулась она, собираясь обнять брата, но он оттолкнул ее руки.
— Ну что ты пристаешь? Дай пройду!
— Как ты вчера приставал, так я сегодня, — сказала Мэг весело и тихонько постучала кулачком по его груди, — у меня хорошее настроение!
— С чем тебя и поздравляю, дождалась наконец-то Максимилиана, — криво усмехнулся Гордон.
— Но ведь ты же не против его присутствия?
— Мне уже все равно, только дай пройти.
— Вот и замечательно, — вновь широко заулыбалась Мэг и подмигнула Гордону. — А что, у тебя это серьезно с Джесси?
Мэг увидела, как на скулах Гордона мгновенно стали появляться алые пятна румянца.
— Не твое дело. Какая ты у нас глазастенькая, — пробормотал Гордон.
— Ну тогда поздравляю тебя. — Мэг похлопала ладонями его по груди, от чего Гордон, казалось, смутился еще более и перестал рваться на кухню.
Дели, снова надев свой белый костюм, выбежала на палубу и, взглянув на солнце, поняла, что близится полдень. Стол был уже накрыт на палубе, и ей показалось, точно так же, как тогда, когда впервые она ждала Максимилиана на пароход, — были расставлены тарелки и даже стояла пустая ваза, непонятно для чего, но, казалось, она вновь ждала орхидеи.
Увидев Алекса, сидевшего на складном стульчике с книжкой, услышав щебетание Джесси, доносившееся из кухни, и смех Мэг, Дели поняла, что все бури на «Филадельфии» миновали. Она с легким сердцем побежала на смех дочери, но как только Мэг увидела Дели, так сразу же прекратила смеяться и отвела глаза в сторону.
— Омар, вы не против, если мистер Джойс позавтракает с нами, вы поставили прибор? — спросила Дели.
— Конечно, госпожа, в первую очередь, — ответил Омар с легким поклоном.
Дели громко и звонко расхохоталась, так что Мэг невольно посмотрела на нее. Их взгляды встретились, и Дели с облегчением увидела в глазах Мэг веселые теплые искорки, которые та пыталась скрыть за неприступно-каменным выражением лица. Глаза Мэг расширились, Дели увидела по восторженному удивлению глаз дочери, что сзади к ней подходит Максимилиан. Дели не повернулась и с тихой радостью почувствовала, как на плечи легли его длинные горячие пальцы.
— Доброе утро всем! — сказал Максимилиан, обращаясь к Мэг.
— Доброе утро, господин, — поклонился в пояс Омар, сложив перед грудью ладони лодочкой.
— День уже, — без улыбки сказала Мэг.
— Странно, она так хотела увидеть тебя, Максимилиан, а теперь словно не рада, — сказала Дели, обратившись к Максимилиану.
— Да, это серьезно. Вдруг мы не получим благословения, не боишься, Дели? — спросил Максимилиан, все так же обнимая ее за плечи.
— Боюсь, — вздохнула Дели. — Действительно боюсь…
Мэг фыркнула и, ничего не говоря, быстро вышла с кухни.
— Все будет хорошо, вот увидишь! Ну что, покажи мне свой корабль во всей красе, — сказал Максимилиан и хотел поцеловать ее, но Дели увернулась.
— Макс, неприлично при всех так себя вести, — сказала она недовольно. — И «пароход», а не «корабль», сколько можно повторять?
— Прости глупого старика, — улыбнулся он.
Максимилиан, бросившись в погоню за Дели, ничего не захватил с собой и сейчас был одет так же, как и ночью в лодке: на нем были серые брюки, белая рубашка с короткими рукавами, на руке массивные часы с золотым браслетом.
Они поднялись на верхнюю палубу и прошли в рулевую будку.
«Филадельфия» стояла на мелководье у берега. За бортом тихо журчала вода. В небольших кустах на берегу прыгали маленькие яркие птички, издавая пронзительные короткие звуки.
— Так вот оно — логово речной волчицы, — сказал Максимилиан, положив руки на рулевое колесо. Он попробовал повернуть его сначала в одну сторону, потом в другую. Штурвал поворачивался с трудом. — Да, ты можешь его поворачивать? А у меня что-то не получается…
Дели рассмеялась:
— Я могу его поворачивать даже мизинцем!
Ей почудилось, что сейчас вместо Максимилиана стоит Брентон, ей даже показалось, что их спины похожи — такие же крепкие и широкие. И от этой радостной мысли, от яркого солнца, от щебета птиц на нее нахлынула волна радости и восторженного молодого счастья.
— Максимилиан, — прошептала она и взглянула в его глаза цвета австралийского неба. Он сощурился, и в уголках глаз появились мелкие морщинки.
— Все понятно.
Его вытянутое лицо приблизилось, и ее алые пухлые губы встретились в поцелуе с его тонкими розовыми губами. Она не закрыла глаза и, к стыду своему, увидела сквозь стекла рубки, что лица всех, кто был на палубе, — Мэг, Алекс, Джесси и Омар, подставлявший к столу ящик из-под гвоздей, — были повернуты по направлению к рубке.
Дели смутилась еще больше и быстро отстранилась.
— Да, несколько убого у вас, — сказал Максимилиан, — надо бы здесь покрасить, и в каюте у тебя хорошо бы обить стены шелковыми обоями, ты не против?
— Как прикажете, капитан, — улыбнулась Дели.
— О, это мне уже нравится, — ответил Максимилиан и легонько шлепнул ее пониже спины.
Дели, округлив глаза, возмущенно воскликнула:
— Макс! Еще повторится подобное, и ты окажешься в своей лодке. Я еще не сказала «да»!
— Скажешь, не сомневайся. Куда ты денешься? — сощурился он, показав свои синеватые зубы, и хрипло рассмеялся.
Дели закатила глаза и тяжело вздохнула:
— Боже! За что ты мне послал его?
Она выглянула из рубки и увидела, что Омар все стоит, задрав голову вверх, он поклонился ей и сказал:
— Все готово, моя госпожа!
— Пойдем перекусим! — предложила Дели.
— С тобой — с удовольствием.
Гордон и Бренни примостились за столом на ящиках, так как стульев не хватало. Омар никак не хотел садиться и суетливо бегал вокруг стола, размахивая новым чистым полотенцем на руке.
«Как ни странно, вот теперь все стало по-прежнему, — подумала Дели. — Только сейчас вместо Брентона Максимилиан — длинный, с седыми висками, с вытянутым лицом, как ни странно, он походит на молодого Брентона, не внешним видом, а, возможно, своим хрипловатым и задорным голосом».
Максимилиан чувствовал себя за столом более чем свободно, он с удовольствием ел овощные салаты, приготовленные Джесси и Мэг под руководством Омара. Дели заметила, что его уши чуть-чуть шевелятся, когда он жует, это показалось ей смешным и милым, и она негромко рассмеялась.
Все сидящие за столом, кроме Мэг, подняли на нее удивленные глаза, и Дели почувствовала, что сейчас щеки ее будут краснеть; она подумала, наверняка ее дети предполагают, что она смеется от счастья. Но, видимо, они были недалеки от истины.
— Я почему-то вспомнила, как глупо получилось все с этой баржей, — сказала она Максимилиану.
— Я так не думаю. Да, вы не знаете еще, что я нашел покупателя на баржу и он согласен дать четыре тысячи.
— О, вижу, мистер Джойс не промах! — воскликнул Бренни с удивленным одобрением.
— Мне тоже так кажется, — согласился Максимилиан. — Дели, у вас только белое вино, а шампанского нет? — обратился он к Омару.
Омар выкатил свои и без того большие глаза и с удивлением переводил их с Дели на Максимилиана.
— В честь чего шампанское, не вижу повода! — спросила Дели. — К тому же еще слишком рано. Да у нас его, по-моему, и не бывало за последние пять лет.
Максимилиан встал и, подняв бокал, попросил Омара наполнить его вином, потом кивнул на бокал Дели. Омар быстро налил им вина и с удивлением продолжал таращиться на Максимилиана.
— Все, наверное, понимают, мои будущие уважаемые родственники, что я сейчас намерен сделать предложение Филадельфии… Дели, я предлагаю вам быть моей женой. Мне кажется, хватит уходить от ответа. И мы сейчас, вся твоя семья, ждем, что ты нам скажешь, — торжественно, даже несколько напыщенно произнес Максимилиан, стоя с бокалом в руке.
Дели смирилась с тем, что она уже начала краснеть. Быстро взглянув на Гордона и Мэг и увидев в их глазах любопытство, смешанное с удивлением, она подумала: «Не уйти так не уйти!»
— Я не знаю, — тихо сказала Дели, приподняла бокал и вновь поставила на стол. — Не знаю… Что скажут дети…
Дети молчали. Бренни быстро жевал, Мэг почему-то рассеянно и равнодушно смотрела в сторону, словно искала что-то на берегу; Гордон слегка скривил рот и смотрел в тарелку, а Алекс широко улыбался, глядя на Дели.
— Вот видишь, дети мне не разрешают, — пожала Дели плечами.
— Не разрешают? Но почему? — искренне удивился Максимилиан, прервав общее молчание.
— Мне кажется, мы не вправе что-либо советовать, — сказал Гордон.
— Как я за вас рада! — воскликнула Джесси, глядя на Дели широко раскрытыми, счастливыми черными глазами.
— Дети разрешают, ма, — твердо сказала Мэг, все так же глядя в сторону, потом повернулась и улыбнулась Дели. Ее губы задрожали, улыбка начала сползать с лица, и из глаз мгновенно в два потока хлынули слезы. Мэг, рыдая, глухо закашлялась в ладони.
— Вот видишь, разрешают, — сказал Максимилиан и положил Дели руку на плечо.
— Спасибо, Мэг, — сказала Дели тихо. — Если никто не против…
— Я — за! — сказал Алекс.
Бренни, жуя, молча поднял руку вверх. Дели перевела взгляд на Гордона, он сморщил нос и быстро сказал:
— А я что? Я тоже за…
— Совсем хороший господин, госпожа, я совсем очень одобряю, — оскалил свои зубы Омар.
— Ну, если даже Омар «совсем очень» одобряет, тогда мне ничего не остается, как сказать тебе, что я согласна. — Дели подняла бокал и взглянула в глаза Максимилиану. Они светились счастьем.
«Боже, а ведь влюблен как мальчишка… в его-то возрасте! Значит, это судьба», — подумала Дели и, подняв бокал, тоже встала рядом с Максимилианом.
Раздался тихий звон встретившихся бокалов, Максимилиан немного отпил вина и, поставив бокал на стол, обхватил Дели за талию и демонстративно, нимало не смущаясь многочисленных глаз, рванул Дели к себе, так что ее рука с бокалом дернулась и вино пролилось ему на рубашку. И его тонкие губы обожгли ее полураскрытый рот. Дели закрыла глаза, опять, как тогда, ее ноги оторвались от палубы и тело словно вспорхнуло над столом, Она чувствовала грудью глухие удары его сердца, слитые в единый такт с биением в ее груди, и сквозь гул бьющихся сердец до нее почему-то издали доносились сдавленные всхлипывания Мэг.
Все дальнейшее происходило словно во сне. Как бы это банально и глупо ни звучало, но у Дели перед глазами стелился легкий туман. Она кивала в ответ на поздравления детей, возгласы Омара и Джесси; ей уже было все равно, кто и как в действительности относится к этому событию.
Лишь только когда Максимилиан чересчур громко воскликнул, что они отпразднуют помолвку в Марри-Бридж, Дели немного пришла в себя.
«Но в Марри-Бридж на кладбище лежит Брентон! Нет! Это страшное, чудовищное кощунство — праздновать помолвку в его отеле, совсем неподалеку от кладбища! Помолвку?! С ним, которого в Лондоне ждет жена?! О, пусть будет что будет!..» — мгновенно пронеслось в голове у Дели.
— Нет, только не в Марри-Бридж! — воскликнула Дели, выбираясь из своего вязкого, сладкого тумана.
— Хорошо, где скажешь, дорогая, — ответил Максимилиан и серьезно посмотрел в ее испуганные глаза.
— Может быть, в Маннум? Очень скромно — мы выпьем шампанского, не более того, если ты хочешь, — как-то судорожно заговорила Дели. — Максимилиан, ты ведь понимаешь, что пока ты… — Она хотела сказать «Пока ты не разведен с Лилиан», но вовремя опомнилась и продолжила: — Пока мы не совсем свободны, ведь ты меня понимаешь?..
Максимилиан сощурил глаза и недовольно тряхнул головой:
— Понимаю.
— В кочегарку не пойду, предупреждаю, — быстро выпалил Алекс.
— Никто тебя не посылает, теперь очередь Гордона, — сказал Бренни. — Ма, так поднимать пары?
Дели вопросительно взглянула на Максимилиана, тот согласно моргнул глазами.
— Конечно, Бренни, то есть ты, наверное, устал уже, мой дорогой?
— Нет, ма, совсем не устал! До Маннума я буду за штурвалом, не вздумай даже заходить в рубку!
— А мистера Джойса ты пустишь, он с такой радостью сегодня подержался за штурвал, видимо, увидел его впервые в жизни, не так ли?
— О да, я был в полнейшем восторге. Если бы Бренни мне доверил, я бы с удовольствием покрутил эту штуку — восхитительное ощущение, наверное, управлять такой посудиной, простите, пароходиной, — сказал он улыбнувшись и сощурил на Дели глаза.
Дели рассмеялась.
— Ну, если хочешь, Бренни тебя обучит на шкипера, а я тебе подарю курительную трубку. Вот увидишь, не пройдет и полугода, как ты станешь настоящим речным капитаном, — сказала Дели.
Максимилиан расхохотался:
— Всю жизнь мечтал! Увидела бы меня моя жена… — смеясь, сказал он, по мгновенно осунувшемуся лицу Дели понял, что сказал не то.
Но, кажется, никто из присутствующих не воспринял всерьез эти слова, кроме Мэг.
До позднего вечера Дели плавала в окружавшем ее зыбком, неверном тумане. Она много смеялась, показывая Максимилиану пароход: они заглядывали в каюты Алекса, Бренни, Гордона, и везде Максимилиан приходил в негодование, видя почти голые стены и полное отсутствие комфорта, не говоря уже о предметах роскоши. А Дели убеждала его, что ее это никогда не интересовало; когда нет лишних безделушек и дорогих вещей — она чувствует себя гораздо свободнее, так как глаз начинает видеть красоту окружающего мира. Но ее доводы не убедили Максимилиана. Он сказал, что нужно будет купить его любимые турецкие оттоманки, какие стоят у него в лондонском доме; неплохо бы постелить везде пусть недорогие, но турецкие ковры на полу и на стенах в каютах. Дели шутя согласилась с ним и разрешила застелить коврами хоть всю палубу, но… Но после того, как он вернется из Лондона, после того, как произойдет развод.
Малейшее упоминание о разводе действовало на Максимилиана словно зубная боль. Он тут же становился сумрачным и молчаливым.
В каюте Гордона никого не было, он быстро сказал:
— Я не хочу, чтобы ты превратно меня поняла, Дели, но сначала нужно хотя бы предварительно завершить строительство завода…
— Я уже превратно поняла!
— Дели, у меня нет крыльев; конечно, когда лет через сто в Лондон из Австралии будут летать аэропланы, я смог бы обернуться туда и обратно через три дня, ну максимум через неделю, но увы — пока это мечты.
— А когда твой развод станет реальностью, если, конечно, он когда-нибудь состоится? — спросила Дели и увидела, что его серые глаза обрели стальной оттенок.
— Состоится! Хорошо, если ты настаиваешь, я прямо сегодня, сейчас поеду в Мельбурн, сяду на самый быстроходный пароход до Лондона! Пожалуйста, я брошу строительство, брошу здесь все…
— И меня в том числе, — добавила она с сарказмом.
— Ты думаешь, нам нужно отправиться в Лондон вместе?
— Да, я бы очень хотела, но на кого я оставлю детей, пароход?
— Дели, ты меня просто удивляешь, когда называешь их детьми! Хотя, может быть, ты и права…
Дели бросила на него пристальный, испытующий взгляд.
— Ты так посмотрела, ты не веришь мне? Я не ошибся?
— Я верю. Я очень хочу тебе верить, дорогой. Поступай как знаешь.
— Ты сомневаешься, что я готов все сделать для тебя, все, что ты ни попросишь? Напрасно, Дели. Напрасны твои сомнения. У меня неплохой управляющий, придется поручить строительство и доставку оборудования ему. А сейчас пойдем к тебе, я по тебе соскучился. — Он провел пальцами по ее шее, разглаживая тонкую паутину морщин. Дели передернула плечами от щекотки.
— А вот и нет, мы вернемся в мою каюту после благословения пресвитера или викария, и не раньше!
Максимилиан беззвучно смеялся:
— Ты в своем уме? Ты шутишь?
— Конечно, шучу…
— Дели, я прекрасно все понял. Через неделю я отправляюсь в Мельбурн. Если хочешь, поедем вместе со мной, я познакомлю тебя с Бертом — это художник, которому я хочу дать твою картину, чтобы он нашел реставратора. И вообще, сходим в театр, ты покажешь мне свои работы в галерее, я познакомлю тебя с некоторыми известными художниками.
— Спасибо, мой пьяный шкипер, мне неинтересны известные художники…
— Как хочешь.
— Я хочу, чтобы ты прямо из Маннума отправился в Мельбурн. Ты позвонишь своему управляющему и скажешь, что отплываешь в Лондон — я так хочу!
Максимилиан помрачнел и сощурил глаза, оставив лишь маленькие щелочки.
— Отлично, я повторяю: пусть будет как ты захочешь, в Лондон так в Лондон, — сказал он хрипло и глухо. — Я вижу, ты до сих пор мне не веришь…
Дели улыбнулась и запустила пальцы в его седые виски:
— Максимилиан, ты просто мой пьяный, мой безумный шкипер!
И, закрыв глаза, она слилась с ним в долгом, мучительно долгом поцелуе.
Как быстро она привыкла к Максимилиану! Не только Дели, но и всем остальным казалось, что Максимилиан был на «Филадельфии» всегда, только почему-то на долгое время сошел на берег, но вот теперь снова вернулся. И все встало на свои места.
«Филадельфия» плыла в Маннум.
Дели наконец обрела долгожданный покой, правда, обрела ненадолго…
Когда «Филадельфия» подходила к Маннуму, была уже глубокая ночь.
В эту ночь Дели не ложилась, Максимилиан тоже не хотел спать. Мужественный Бренни по-прежнему стоял, вцепившись в штурвал, крайне неохотно подпуская к нему Дели. Но она все-таки уже два раза сменяла его у рулевого колеса, давая поспать ему пять или шесть часов.
Алекс все так же категорически отказывался жариться у паровой машины, и Гордону ничего другого не оставалось, как оставить Джесси на попечение Омара и сидеть у топки, беспрестанно подбрасывая сухие эвкалиптовые поленья.
Зато Дели чувствовала себя наверху блаженства. Она примирилась с Мэг, которая теперь ласково улыбалась ей и Максимилиану, словно и не было прежних разногласий.
Джесси большее время проводила на кухне, слушая бесконечную болтовню Омара, но все же иногда, словно подчиняясь внутреннему долгу, спускалась в кочегарку к Гордону, говоря, что ей здесь интересно и она хочет посмотреть, как работает машина и как жарко полыхает, весело потрескивая и пощелкивая, огонь в топке.
В эти минуты ее посещений Гордон преображался. Он старательно вытирал свои грязные от масла и сажи руки о штаны и, быстро прильнув к Джесси всем телом, целовал и целовал ее. Она не выказывала ни малейшего неудовольствия, но и не отвечала на его страстные поцелуи.
— Вот придем в Маннум, мы с тобой исчезнем отсюда, верно? Там, я же говорил, в окрестностях замечательные леса! — быстро шептал ей на ухо Гордон.
— Посмотрим, — уклончиво отвечала Джесси и опускала глаза. И это «посмотрим» Гордон расценивал как «конечно, Гордон!», как признание в любви. Он был уверен, что она должна питать к нему чувство, хотя бы из-за того, что он спас ее! Просто по своей природной скромности — неизвестно откуда взявшейся, ведь обычно аборигенки такие бойкие, веселые и злые на язык, — но она была совсем не такая, в этом Гордон был убежден, несмотря на кофейный цвет ее гладкой, нежной кожи.
— Надо будет взять у матери денег и купить тебе что-нибудь из приличной одежды, — говорил он.
— Да, шляпку с вуалью! — И Джесси звонко хохотала, словно звенела серебряным колокольчиком. Но тут же брови Джесси хмурились, и каждый раз, совсем некстати для Гордона, она слишком быстро вспоминала, что уже долго находится в машинном отделении, а это может выглядеть неприличным.
— Кому какое дело, где ты находишься и с кем болтаешь?! — возмущенно убеждал ее Гордон, но Джесси качала головой и еще больше хмурилась.
— Дели, мистер Джойс…
«И Омар?» — про себя добавлял Гордон, но ему не хотелось верить в эту вполне очевидную мысль, что Джесси не просто так торчит на кухне. Хотя где ей быть? Какие у нее могут быть с Мэг общие интересы или с Дели? Джесси простая девушка, и ее тянет к простым людям — этим Гордон объяснял слишком охотную помощь Омару.
Джесси дарила ему воздушный поцелуй и убегала из кочегарки, а Гордон тут же начинал проигрывать в памяти всю их мимолетную встречу с малейшими подробностями. Он начинал вспоминать блеск ее глаз и белоснежных зубов, старался сразу же запомнить запах ее кожи и волос, ее поворот головы, ее серебряный смех…
Дели и Максимилиан стояли на палубе, задрав головы в небо, глядя на звездных светлячков, мигавших в бархате ночи.
— Не узнаёшь? — спросила она.
— Нет. Я миллион лет не смотрел на звезды, — ответил Максимилиан, по-прежнему осторожно одной рукой поглаживая ее талию со спины.
Этот жест уже входил у него в привычку — медленно и нежно поглаживать Дели по талии. Она ничего не имела против, но только чтобы никто не видел.
— Вон там Венера, видишь? — ткнула она пальцем.
— Да. Совсем тусклая.
— Там Арктур…
— Ясно. А где Большая Медведица?
— Вон две звезды. А это Южный Крест, — прочертила Дели на небе крест, соединяя светящиеся точки.
Как Адам когда-то, непостижимое количество лет назад, объяснял ей расположение звезд на южном небе, так и она сейчас — словно Дели с Адамом поменялись местами — была для Максимилиана небесным шкипером.
— Дели, хочешь, сядем в лодку и поплывем к тому берегу? — спросил Максимилиан.
— И что мы там будем делать?
— Как что? То же, что и в каюте.
Дели внутренне содрогнулась. Еще недавно она предлагала Аластеру остаться на ночь в лесу, а теперь Максимилиан, с седыми висками, с лысиной, точно так же, как она, вдруг загорелся романтическими чувствами, насмотревшись на звезды.
— Нет-нет, сейчас на листве роса и очень прохладно.
— Роса как раз и остудит мой пыл. Ты меня слишком воспламеняешь, Дели. Я могу просто сгореть, просто взорваться от чувств, — сказал он и устремил взгляд на звезды.
Взорваться? Он сказал взорваться — как во сне «Филадельфия»?!
Дели с подозрением посмотрела на него, словно хотела убедиться, наяву ли она его видит, или это Максимилиан из ее кошмарного сна? Но нет, он был совершенно реален. Просто они в последнее время слишком мало спали, хотя спать почти не хотелось; видимо, еще не до конца растворилась у нее перед глазами та дурманящая пелена, которая окутывала ее сначала от запаха розы, потом от Максимилиана, потом от букета орхидей.
«Нет, он не Адам», — подумала Дели, вспомнив отчетливо и ясно шипящий взрыв «Филадельфии» в ее сне, скорее сейчас она — Адам, а Максимилиан — глупенькая, юная, восторженная Филадельфия.
Пришвартовавшись к причалу фабрики Шереров, Дели и Максимилиан сошли на берег, но мистера Шерера в фабричной конторке не оказалось, было еще слишком рано. Максимилиан предложил пойти прогуляться по городку и узнать, где находится лучший ресторан, но полисмен, к которому он обратился, лишь развел руками и сказал, что в нашем захолустье не бывает приличных ресторанов.
— Но есть ведь какое-нибудь место, где собираются приличные люди? — спросил Максимилиан. — Может быть, клуб или еще какое-нибудь пристойное заведение?
— Да, есть клуб овцеводов, неплохой ресторан при нем, но я не уверен, там собираются слишком приличные господа. Это все богатые фермеры из окрестностей Маннума, раз в неделю они собираются в клубе, играют в карты, пьют пиво, но, простите, от них за версту разит овечьим сыром и немытой стриженой шерстью.
— А какое пиво они пьют? — спросил Максимилиан у полицейского.
— Самое разное: «Квебек», «Золотой осетр», «Муррей».
— Да, это действительно ужасно, я все это пробовал, поверь, Дели, эти сорта невозможны к употреблению.
— Тем лучше, я все равно не пью пиво.
— Скажите, так где же нам можно отпраздновать помолвку? — спросил Максимилиан у полисмена.
— О, поздравляю, такое знаменательное событие! Но я даже затрудняюсь что-либо порекомендовать, — сказал полицейский.
— Видишь, Максимилиан, значит, нужно подождать твоего возвращения из Англии, — сказала Дели.
Максимилиан нахмурился и ничего не ответил.
Гордон проснулся на грязном полу кочегарки, когда «Филадельфия» уже стояла у фабричного причала. Быстро умывшись, он побежал переодеваться, надел новые брюки и свежую рубашку.
Вдалеке за дымом, тянувшимся от фабричной трубы, расстилался большой роскошный лес; погода была чудесная, солнце уже было довольно высоко, роса на траве высохла, а рядом с причалом в воде плескались домашние утки и несколько пеликанов.
Он бросился в свою каюту, но она была пуста. На кухне тоже никого не оказалось.
— Джесси! Мэг! Омар! Есть кто-нибудь живой?
Появилась Мэг в новом ситцевом платье с маленькой соломенной шляпкой на голове — видимо, она собиралась идти в город.
— Гордон, ты заблудился? Что ты кричишь, словно тебя режут? — спросила она.
— Где Джесси?
— Давно уже в городе. Ленивый Гордон проспал свою Джесси, правда? — ехидно улыбнулась она.
— Перестань смеяться! А где Омар?
— Тоже в городе, он закупает продукты.
— Джесси вместе с ним ушла?!
— Откуда я знаю. Ушла, даже не попрощавшись, может быть, вернется? Я, по крайней мере, надеюсь на ее возвращение.
— Я тоже, — пробурчал Гордон и, разбежавшись, быстро перепрыгнул с «Филадельфии» на причал.
Мистер Менахем Шерер, уже появившийся в своем кабинете, маленьком, заставленном чуть ли не до потолка плугами, молотилками и маленькими электрическими макетами динамо-машины со светящимися лампочками, несколько секунд смотрел немигающим взглядом на Дели и Максимилиана, вошедших к нему в кабинет; наконец вскочил из-за стола и радостно воскликнул:
— Филадельфия с «Филадельфии»! Как же, помню, я очень рад вас видеть! И мистера…
— Мистера Джойса, — показала Дели на Максимилиана.
— Очень рад вас видеть. Да, время летит! — покачал он головой.
Дели поняла, что это его не слишком любезное замечание относится к ней, к ее седым прядям, которые она уже не скрывала. «Неужели я так постарела за те четыре или три года, как мы не виделись?» — подумала Дели.
— Это ваш новый капитан, мисс Гордон? Я недавно прочел некролог в газете, приношу вам глубочайшие соболезнования.
У Дели кошкой внутри царапнула совесть: она была в простом сером платье, без вуали, без траурной ленты. Ей даже показалось, что в словах соболезнования мистера Шерера проскользнула ирония.
— Я благодарю вас, мистер Шерер. Но, к своему стыду, я должна признаться, что мистер Джойс не новый капитан, это мой будущий муж.
Менахем Шерер смущенно кашлянул и стал хвататься за бумаги, лежащие на столе, перекладывая их с места на место.
— Поздравляю, я рад за вас, почему к стыду — к счастью! Я рад, что вы в добром здравии, и надеюсь еще погулять на вашей свадьбе. Но вы, видимо, у меня не только для того, чтобы пригласить меня на свадьбу, правильно?
— Совершенно верно, мистер Шерер, — сказал Максимилиан, беря инициативу в свои руки и усаживаясь без приглашения в широкое кожаное кресло. Он показал на другое кресло Дели и сказал, словно был хозяином кабинета: — Присядь, дорогая.
— Ой, извините меня, совершенно невоспитанного старика, — смущенно забормотал мистер Шерер, — конечно, присаживайтесь. Прикажете кофе или что-нибудь покрепче? — Он нажал кнопку звонка, вызывая секретаршу.
— Нет-нет, не надо, слишком рано, — сказала Дели. — Я вас приглашаю и непременно пошлю вам официальное приглашение на свадьбу, правда, Максимилиан?
— Да, безусловно, мистер Шерер, мы будем рады вас видеть. Однако это произойдет не слишком скоро. А сейчас Филадельфия просто горит желанием перевезти какую-нибудь ерунду по реке, может быть, у вас что-нибудь найдется?
— Мы «какую-нибудь ерунду» не производим, мистер Джойс, — строго сказал Менахем Шерер. — У нас отличный товар. Мы сейчас выполнили большой заказ для угольной компании. Собираем дизельные машины, ставим их на колеса. Если хотите, можете загрузиться прямо сегодня. Я видел, что вы без баржи, но она и не понадобится — не больше десятка машин, они вполне уместятся на палубе. Их нужно срочно перевезти в рабочий поселок. Ну как, это вам подходит?
— Я очень вам признательна, мистер Шерер. Бренни будет просто в восторге, — сказала Дели, вежливо улыбаясь.
— Бренни — ваш новый капитан? А почему же он не зашел ко мне?
— Это мой сын — шкипер, но он скоро получит удостоверение капитана. Он довезет ваши машины наилучшим образом, не беспокойтесь, мистер Шерер.
Мистер Шерер пожевал губами, надел очки в роговой оправе и снова стал перебирать бумаги на столе, обдумывая то, что сказала Дели.
— Как я понимаю, вы теперь на корабле просто пассажирка, простите, хозяйка и, видимо, собираетесь с мистером Джойсом, ну если не в свадебное путешествие, то немного отдохнуть? Я угадал?
— Вы чрезвычайно проницательны, мистер Шерер, как раз это мы и собираемся сделать, я так давно не была в Мельбурне, а мистер Джойс вроде бы не прочь взять меня с собой в Мельбурн.
Максимилиан широко развел руками и заулыбался:
— Желание Филадельфии — закон, мистер Шерер.
— Я рад за вас, Филадельфия, искренне рад, тогда мы с вашим Бренни начнем сегодня загружать пароход. Вы не против?
— Я только за! Я буду чрезвычайно рада и сейчас же пошлю к вам Бренни. Договорились?
Максимилиан поднялся и пожал руку мистеру Шереру:
— Очень рад был познакомиться.
— Взаимно, мистер Джойс.
— Не забудьте, вы обещали, мы будем рады видеть вас на свадьбе.
— Что ж, если обещал, придется бросить все дела и поздравить вас, — заулыбался мистер Шерер Дели.
Дели поднялась из кресла и, направившись к выходу, чуть не столкнулась с вошедшей в кабинет молоденькой секретаршей, которая несла поднос с кофейными чашками.
— Спасибо вам. Не забудьте о приглашении. Кофе я не хочу. Нам, к сожалению, уже пора, — сказала Дели на ходу и быстро вышла из кабинета.
Она поняла, что опять бежит, теперь уже от осуждающего взгляда мистера Шерера, который она увидела сквозь толстые стекла его очков — или ей только показалось, что он с иронией с ней разговаривал? Дели не знала, ей просто поскорее хотелось выбежать из этого маленького, загроможденного кабинета.
Маннум — небольшой пыльный, но одновременно зеленый городок. Вдоль улиц, перед двухэтажными домами, тянулись ряды молодых стройных эвкалиптов, а в центре города был большой и широкий бульвар, который зеленел листвой канадских кленов и тополей. Это было, пожалуй, единственным местом в городе, где прогуливались в тени деревьев отдыхающие горожане.
Гордон метался по Маннуму в поисках Джесси. Она не могла бесследно раствориться, она не могла уйти, ничего не сказав ему, не попрощавшись — он был совершенно в этом уверен. Джесси не говорила, что в городе у нее есть родственники или кто-то из знакомых, куда же она могла исчезнуть? Он обещал ей купить новые платья — нет, она обязана, она должна вернуться!
Гордон быстро пробежал, как ему казалось, уже почти по всем улицам городка. Он бежал, не останавливаясь, по лицу его катился пот, дыхание было шумным и прерывистым, он страшно устал. На кленовом бульваре, который Гордон тоже пробежал до самого конца, Джесси не было. Он не знал, что ему предпринять; единственное, что оставалось — возвратиться на «Филадельфию». Гордон медленно, вытирая с лица потоки пота, смешанного с пылью, побежал к реке и — о чудо! — свернув с бульвара, прямо нос к носу столкнулся с Омаром, в руках которого были две большие корзины, за ним шла Джесси — восхитительная и прекрасная Джесси. Губы ее были полураскрыты, темная кожа блестела на солнце, густые черные волосы красиво лежали на плечах. В руках она держала кулек из газеты, в котором было печенье и конфеты в дешевых цветастых обертках.
— Джесси! — всплеснул руками Гордон. — Я ищу тебя по всему городу.
Она остановилась и удивленно смотрела на Гордона:
— А зачем меня искать?
— Ты ушла, я боялся, что ты ушла насовсем…
Омар вежливо улыбнулся Гордону и отошел немного в сторону. Гордон заметил, что корзины его были совершенно пусты.
— Я никуда не собираюсь уходить, Гордон, мне у вас очень понравилось. — Она достала из кулька печенье и откусила маленький кусочек.
— Правда ты пока не хочешь уходить с парохода?
Джесси отрицательно помотала головой, улыбаясь, и снова откусила печенье.
— Мы пошли с Омаром за овощами, вот и все, — сказала она смеясь.
Гордон снова невольно бросил взгляд на пустые корзины, и в груди у него екнуло: он заметил в ее волосах маленькую желтую сосновую иглу. Как это понять? Он в городе не видел ни одной сосны, только клены и эвкалипты, как могла очутиться сосновая игла в ее волосах?
— Совсем плохой город, совсем ничего нет, такой плохой овощи крутом, — быстро подскочил Омар, качая головой и цокая языком.
— А вы разве не нашли то место, где торгуют овощами, здесь должен быть рынок? — спросил Гордон, внимательно вглядываясь в большие круглые глаза Омара, которые преданно уставились на него.
— Совсем незнакомый город, не нашли совсем овощи, правда, Джесси?
— Правда, Омар, — ответила Джесси и затолкала остатки печенья в рот.
— Да плевать мне на твои овощи! Джесси, ты вернешься на пароход, я должен быть уверен!
— Я же сказала, если хочешь, пойдем прямо сейчас, — ответила Джесси недовольно. — Но все-таки я хотела бы немного прогуляться с Омаром, если ты, конечно, не против. — Она дугой выгнула одну бровь и строго посмотрела на него.
— Прогуляться — пожалуйста, а почему не со мной?
— С тобой мы, наверное, еще успеем подышать свежим воздухом, Гордон! — сказала она резко, даже строго, и быстро пошла вперед. За ней, улыбнувшись Гордону, последовал Омар.
Гордон остался стоять, глядя вслед удалявшейся стройной и хрупкой фигуре Джесси.
«Я хотел купить ей платье, походить с ней по магазинам! Она променяла меня на этот жалкий кулек конфет, купленный Омаром!» — думал Гордон, глядя им вслед. Он смахнул с подбородка капли пота и медленно нехотя поплелся к пароходу.
Зато Дели с Максимилианом обошли уже магазинов пять. Максимилиан нес многочисленные свертки с ее платьями, шляпками, блузками и прочей женской ерундой. Дели удивлялась сама себе — откуда у нее появилось это желание наряжаться, уж никак не из-за того, что она поедет в Мельбурн, покажет в Национальной галерее свои картины; может быть, они посетят дорогие рестораны, но это совсем не повод накупать не слишком-то нужные модные платья, которые она наверняка наденет всего один раз. Но Дели нравилось, что Максимилиан сейчас выполняет все ее просьбы и, не смущаясь, достает из бумажника довольно крупные купюры, оплачивая ее прихоти. Максимилиан, казалось, был даже рад этому.
Они зашли на городскую почту, и Максимилиан долго разговаривал по телефону с Марри-Бридж, со своим управляющим, а Дели смотрела на него сквозь стекло телефонной кабины — как он быстро и нервно говорил по телефону, размахивая руками. И у нее снова появилась счастливая мысль, что она не ошибается — Максимилиан все сделает для нее, даже бросит свою безумную затею со строительством, если она попросит, конечно.
Раздраженный, с красным лицом после телефонного разговора, Максимилиан вышел к ней и натянуто улыбнулся:
— Все просто великолепно, дорогая, котлы и оборудование должны прийти через неделю; уже почти закончили четыре стены, жаль, конечно, что я не вижу всего этого, но я уверен в моем управляющем, строительство будет закончено в срок.
— Ах, Максимилиан, мне бы твои проблемы, — улыбаясь, покачала она головой.
Он рассмеялся и положил ей ладонь на талию, но Дели резко дернулась, оглянувшись, — на почте было довольно многолюдно — и, недовольно покачав головой, быстро вышла на улицу. Максимилиан подхватил свертки и последовал за ней.
— Макс, если мы пойдем в оперу или в Национальную галерею, ты тоже будешь так себя вести?..
— Конечно, пьяный шкипер, что с него взять? — улыбнулся он.
Дели рассмеялась и побежала от него прочь, смеясь и оглядываясь. Максимилиан в растерянности секунду постоял и тоже побежал за ней, размахивая свертками в обеих руках.
Пока солнце не стало садиться, Гордон кругами ходил по палубе, поминутно глядя на пристань, — не появились ли Джесси с Омаром, — но их все не было. Рабочие в грязных синих комбинезонах под руководством мистера Шерера по дощатому настилу вкатывали на палубу машины на колесах, которые представляли собой обыкновенные дизельные двигатели, кое-как закрепленные на деревянных повозках. Под руководством Бренни рабочие привязывали веревками колеса повозок к железным кольцам на бортах. Гордон не принимал участия в погрузке, несмотря на то что Бренни несколько раз просил его что-то перенести или прикрепить, — он, казалось, не слышал. Он был весь погружен в томительное ожидание Джесси.
Максимилиана и Дели тоже не было. Мэг ушла, как она говорила, посмотреть шелковые ткани для своего вышивания и разноцветные нитки. Лишь когда солнце стало садиться, прибежала счастливая Дели. Ее лицо за день покраснело от жаркого солнца. Они тут же с Максимилианом спустились в каюту. Удивительно, но Дели не терпелось примерить покупки.
Минут через двадцать появился наконец-то Омар, груженный двумя корзинами, доверху наполненными овощами, а вслед за ним шла Джесси. Гордон хотел броситься ей навстречу, но Джесси опередила его и сама, обогнав Омара, подбежала к нему и положила руки ему на грудь; глаза ее широко распахнулись, и Гордон услышал серебристый колокольчик ее голоса, который сейчас звучал несколько лукаво:
— Я виновата, прости меня.
— Ничего, я не сержусь, несмотря на то что вы слишком долго гуляли.
Джесси рассмеялась, прозвенев своим колокольчиком:
— Ты ревнуешь меня, а мне нравится, ужасно нравится!
Гордон нехотя улыбнулся:
— Ты не хочешь прогуляться по берегу?
— Хочу. Конечно, хочу… Видимо, за мной еще осталось несколько поцелуев?
— Да, еще много поцелуев. — Гордон провел пальцем по ее нежной щеке, но тут же перехватил взгляд Омара, который как раз приближался к ним, уже войдя на палубу; в его глазах горел огонь неприязни, даже ненависти к Гордону, и Гордон опустил руку.
— После обеда, — быстро шепнула Джесси и побежала вслед за Омаром на кухню.
На обед Омар не успел ничего приготовить, кроме обыкновенных салатов. Дели, проголодавшись, опустошила две больших тарелки с нарезанными овощами. Максимилиан один почти опустошил банку тушеного мяса; но зато было шампанское, которое они сегодня купили, настоящее, французское шампанское, от которого Дели чуть-чуть опьянела. Она была весела и так много смеялась за столом, что Джесси и Мэг тоже невольно подхватили ее заразительный смех и стали смеяться — сначала над акцентом Омара, потом над Гордоном, — шутя, конечно, намереваясь его женить на Джесси. Джесси тоже смеялась и отрицательно мотала головой. А Гордон мрачнел и краснел у всех на глазах, особенно ему не нравилось, что над ним смеется и Омар, который суетился вокруг стола, меняя тарелки.
Наконец Гордон не выдержал и, красный как рак, медленно поднялся из-за стола и пошел к левому борту, скрывшись за машиной, покрытой брезентом. Он стоял, глядя на темно-синюю воду за бортом, на которую легла густая тень от «Филадельфии», и ждал. Она должна была к нему подойти, он был в этом уверен!
Он раздраженно плюнул в воду, до него доносились раскаты смеха за столом, даже Максимилиан смеялся, наверное тоже над ним. Прошло минут пять, он услышал легкие шаги Джесси, она приближалась к нему.
Зайдя за брезент и никого не обнаружив, Джесси тихо прошептала:
— Гордон, где ты?
А он спрятался от нее за другой машиной, подглядывая сквозь дырку в брезенте, что она будет делать. Джесси постояла на месте, оглядываясь по сторонам, затем прошептала более громко:
— Я могу и передумать.
Гордон бросился к ней, обнял и нашел ее губы, еще пахнущие шампанским и острым перцем:
— Пойдем скорей!
— Куда?
— Я не знаю… Жди меня здесь.
И Гордон исчез в полутьме. Он бросился в кладовую, отыскал там бутылку какого-то дешевого вина, в темноте даже не разобрал какое, и, засунув его за пояс брюк, быстро и так же бесшумно вернулся к Джесси. Его опасения были напрасны, она послушно ждала на том же месте. Он протянул ей руку, она нежно вручила ему свою маленькую ладонь, и Гордон быстро потащил ее вокруг рубки. К счастью, в полутьме за стоявшими на палубе почти вплотную к друг к другу машинами, накрытыми сверху брезентом, они незаметно для сидящих за столом пробрались к маленькому трапу, перекинутому на деревянную пристань.
Гордон быстро, чуть скрипнув досками, пробежал по узкому трапу на пристань, а за ним нехотя и боязливо, прямо в его объятия, сбежала Джесси. Кажется, они остались незамеченными.
— Нам не стоит далеко удаляться, Гордон…
— Полностью с тобой согласен. Однако для обещанного поцелуя открытая пристань — не совсем подходящее место, не так ли?
Джесси хмыкнула и неопределенно покачала головой.
— Вон там, за фабрикой, начинается лес, такой замечательный, такой зеленый, совсем непохожий на австралийский, в нем, кажется, растет все, что есть на свете…
— Даже ливанские кедры? — с сомнением спросила она.
— Ливанские кедры? А что это такое? Впрочем, не говори, я знаю, это тебе Омар наболтал какую-нибудь глупость про ливанские кедры. — Он посмотрел в ее глаза, в которых светились отблески взошедшей луны, и понял, что он не ошибся.
Джесси опустила ресницы и сказала:
— Пойдем, нас могут увидеть.
— Да, когда раньше мы здесь останавливались, я еще почти мальчишкой бегал вдоль этого фабричного забора к лесу и собирал там орехи. Сейчас забор, кажется, стал в два раза длиннее, но ничего страшного, я помню дорогу. — Гордон с силой сжал ей запястье и потащил с пристани в сторону серого забора.
Какое-то время они шли молча. Было уже совсем темно, луна то скрывалась, то снова выглядывала из-за туч, окрашивая щеки и волосы Джесси нереальным, призрачным светом. Глядя на Джесси, Гордон подумал, что, видимо, так и должна выглядеть черная жемчужина — хотя Джесси была, конечно, далеко не черной, а нежнокофейного цвета, — но эта нежная лунная поволока на ее гладкой блестящей коже как раз и давала этот жемчужный серебристый оттенок.
— Зачем ты взял вино? Я не хочу, — сказала Джесси, вдруг остановившись. — Мы так не договаривались.
— Ну, Джесси… Ну хорошо, тогда я буду.
— Мы уже далеко ушли, совершенно темно. Нас могут искать. Гордон, давай, я сейчас тебя поцелую хоть тысячу раз, и мы сразу же пойдем обратно. — Джесси прислонилась к дощатому забору и, казалось, не собиралась делать больше ни единого шага вперед.
— Странно, я тебя не совсем понимаю, моя восхитительная, моя прекрасная Джу-Джу, я тебя спас? Спас! Мы вернемся на «Филадельфию» через час, максимум через два, наше отсутствие никто не заметит!
— Гордон, ты ошибаешься, я совсем не Джу-Джу, — сказала капризно Джесси.
Гордон хотел ей тут же возразить, что свою краснорукую прачку он называл «страусенком», и та ничего не имела против, но Джесси не дала ему сказать.
— Я не хочу, чтобы ты думал обо мне неправильно, Гордон; я тебе рассказала, почему я сбежала с фермы, но это ведь совсем ничего не значит, понимаешь, Гордон?
— Не понимаю. — Гордон уперся ладонями в забор так, что Джесси оказалась между его рук. От его головы на лицо Джесси падала тень, лишь на большие блестящие глаза ложился призрачный свет выглянувшей луны. — Не понимаю, зачем же ты тогда вернулась на пароход, зачем, если…
— Если — что?
— Вернее, к кому вернулась? Я не понимаю…
— Ко всем вам, — тихо сказала Джесси и, приблизив лицо, поцеловала его в губы.
Гордон провел ладонями по ее волосам, плечам и, дойдя до бедра, стал задирать вверх ее платье, но Джесси резко оттолкнула его.
— Гордон! Ты неправильно обо мне думаешь!
— Нет, правильно! — Гордон снова попытался ее поцеловать, но она вновь его оттолкнула.
— Все, я вернула обещанное! — сказала Джесси, быстро и тяжело дыша.
— Ты вернулась из-за Омара, — сказал Гордон. Он все еще не желал верить в то, что сказал.
— Нет. — Она опустила глаза.
— Так в чем же дело? Джесси, я так ждал, когда мы будем в Маннуме, когда мы останемся вдвоем…
— Мы вдвоем, что дальше? — резко спросила она.
Гордон положил ей руки на грудь и с силой сжал, так что она тихонько вскрикнула, словно едва слышно звякнул колокольчик.
— Я хочу тебя, — хрипло прошептал он.
Джесси попыталась вырваться из его рук, но он все сильнее сжимал ее грудь, потом одной рукой стал оголять плечо, чтобы поцеловать. Джесси толкнула его в живот и, ощутив под рукой горлышко бутылки, выхватила ее и быстро опустила на его голову. Бутылка разбилась, Гордона залили потоки красного вина. В первую секунду он не понял, что произошло, словно в голове вспыхнула вторая луна — так ему, по крайней мере, показалось, — лицо Джесси поплыло в сторону, а глаза залило чем-то красным; он судорожно, мертвой хваткой вцепился в вырез ее платья и ни за что не хотел отпускать.
Он почувствовал, что падает, но даже в этот момент руки его крепко держали Джесси за платье; они упали вместе возле забора. С волос и подбородка Гордона на грудь Джесси капали красные капли.
— Пусти, пусти! — услышал он сдавленный шепот Джесси, но его руки никак не хотели разжиматься. Он с силой затряс головой, и капли вина обильно брызнули ей в лицо. В голове немного прояснилось, он хотел поцеловать ее в губы, но Джесси дернула головой, и он ощутил на своих губах ее щеку, залитую красным вином. Он теперь окончательно понял, что произошло, и боль в голове или, может быть, сладковатый вкус вина на ее гладкой коже, а скорее всего, и то и другое одновременно придало ему новых сил.
— Джесси!.. Любимая… Джесси. — Он целовал ее лицо, чувствуя на губах сладковатые красные капли, и уже совсем не понимал, что делает.
— Нет! Нет, Гордон! — шептала она, пряча от него губы, напрягаясь всем телом и пытаясь сбросить его.
Гордон услышал треск раздираемой материи, ощутил горячий жар ее бедер, потом понял, что ее судорожно выгибавшееся тело стало ослабевать.
Джесси быстро и судорожно дышала, глядя своими большими черными глазами, заполненными лунным блеском, на сверкающий Южный Крест…
Он не помнил, сколько прошло времени, казалось, всего несколько минут. Она быстро шла вдоль забора, придерживая обеими руками разорванное платье. Он шел за ней, оба были в липких пятнах от высыхающего вина.
— Я же говорил тебе, нужно было купить новые платья, — хрипло, но весело сказал Гордон и чуть не налетел на быстро идущую перед ним Джесси, которая резко остановилась. Ее огромные глаза сверкнули в темноте, и она выпалила, повернувшись к нему:
— Я была сегодня утром с Омаром!
Гордон понял и не понял одновременно, что она хотела этим сказать, точнее он не хотел понимать.
— Конечно, я видел, — ответил Гордон.
— Как с тобой, — резко сказала она и быстро пошла вперед, все так же придерживая разорванный подол платья.
Гордон на несколько секунд замер от ее слов, не веря сказанному, но у него перед глазами встала утренняя встреча в городе, когда Джесси, улыбаясь, кусала печенье, а в ее волосах желтела маленькая сосновая иголочка.
— Нет! Скажи, что ты пошутила! — вскричал Гордон, оцепеневший от внезапно обрушившегося на него горя.
Но Джесси быстро удалялась и даже не обернулась на его отчаянный крик.
Дели уже по второму разу примерила две купальные шляпки и блузку и нашла, что они гораздо более смешные и никчемные, чем ей казалось днем. Она снова начала неспокойно и неуверенно себя чувствовать перед отъездом с Максимилианом в Мельбурн: зачем она едет? Не случится ли что за время ее отсутствия? Что ей делать в Мельбурне, что ее туда тянет? Может быть, она втайне надеялась, что Максимилиану удастся уговорить ее отправиться с ним в Англию, которая теперь стала не родиной — своей родной страной Дели давно уже считала Австралию, — а туманной, хотя и прекрасной, но давно забытой чужбиной.
Дели даже подумала: может быть, взять с собой в Мельбурн Мэг, как она брала дочь в свою поездку в Авока-Стей к мисс Баретт? — тогда Мэг прекрасно понимала, что причина их путешествия не только и не столько мисс Баретт, а Аластер Рибурн.
Но Дели отказалась от мысли о путешествии с дочерью, словно оттолкнула спасательный крут: да, они уже взрослые, и ей не стоит слишком беспокоиться за детей.
Но все же Дели чувствовала, что что-то непонятное и соблазнительное словно тянуло ее в Мельбурн или ждало ее там? Возможно, она надеялась, что посещение Национальной галереи вдохнет в нее новую жажду творчества, как говорится: «новый творческий период возник у мастера кисти от переоценки своих прошлых художественных достижений». «Наверное, так когда-нибудь напишут художественные критики о моем творчестве», — подумала Дели и улыбнулась своим мыслям.
Только вопрос: возникнет ли этот новый творческий период? И какой он будет: розовый, голубой или серый? Она с иронией относилась, когда училась в художественной школе, к так называемому «розовому периоду» новомодного в Европе Пикассо, который ей страшно не нравился своим позерством и умничанием.
«Любовный период», или лучше назвать его «период разлуки»?» — подумала Дели и прикусила нижнюю, более алую, чем обычно, губу.
Она так и не написала «Кроликов, скачущих по берегу». Сейчас у нее возникло желание написать что-нибудь гораздо более живое, более одухотворенное, может быть, даже попробовать написать портрет Максимилиана? Но от этой мысли она сразу же отказалась, почему-то испугавшись: она вспомнила, как писала портрет Несты, с каким воодушевлением, жаром, а потом… выколола портрету глаза. Может быть, с того мгновения она и испытывала некоторый ужас перед портретами, даже набросками лиц, считая, что своим неудачным портретом она может каким-нибудь непостижимым образом навредить тому, с кого портрет написан, — опять эти приметы тетушки Эстер, в которых было что-то от лубра.
И все же ей очень хотелось посетить Национальную галерею, и вовсе не из-за того, чтобы посмотреть на свою «Жену рыбака». Она вспомнила, как в детстве тщательно вырезала репродукции из иллюстрированных журналов, и перед ее удивительно цепкой зрительной памятью вновь всплыли ее любимые пейзажи: «Летний вечер», «Пруд в Коулрейне» Луиса Бувелота, «Восход луны» Дэвида Дэвиса и конечно же «В разгар знойного полудня» Стритона. Дели увидела все эти картины своим внутренним взором, словно они висели на незримой стене галереи ее памяти, поменяла картины местами, перевесив их чуть выше и чуть просторнее — и вновь пришла к своей прежней убежденности: да, Бувелот — первый художник этой страны. Только он может написать эвкалипт во всей его неповторимости и специфической ароматной воздушности, а эвкалипт для нее, да и почти для всех коренных австралийцев был символом их страны.
Но вот у Стритона потрясающе получалось жаркое австралийское лето, пронзительные небеса, уходящие в бесконечность, золотые закаты, и странно, но ему как-то удавалось выжженную солнцем траву делать живой и золотистой, словно она была солнцем на закате. Этого волшебства Дели проделывать еще не могла.
Дели прищурилась, как Максимилиан, глядя на свою воображаемую стену с любимыми полотнами, и медленно, словно сомнамбула, пошла, пробираясь чуть ли не на ощупь между крытыми брезентом машинами.
Она была одна на палубе этим тихим поздним вечером, или ей только казалось, что одна? Во всяком случае, она отгородилась своей воображаемой галереей от окружающего мира, от всех звуков начинавшейся ночи и чувствовала, что вот-вот ее должно ну если не посетить вдохновение, то должно возникнуть нечто удивительное и прекрасное в ее душе.
Ах, как бы она хотела, чтобы сейчас у нее начал зарождаться новый период ее творчества!
Она подошла к кожуху колеса и, положив на него ладони, ощутила теплоту металла, медленно остывавшего от жаркого дневного солнца, и тут же, взглянув на воду за бортом, где резвились, выпрыгивая из воды, маленькие рыбки, увидела другую картину: она в залах Общества художников штата Виктория. Их картины тоже были проникнуты атмосферой Австралии, но, как ни странно, она подумала, что все художники этого штата словно сговорились, в каждой картине она почувствовала импрессионистические тенденции. Хоть ей и нравился импрессионизм, но сама она боялась писать в этой манере, боялась, что это будет выглядеть подражательством.
Ее размышления прервали какие-то звуки, похожие на рыдания, доносившиеся со стороны противоположного колеса. Эти звуки разрушили стену, которой она отгородилась в своей воображаемой картинной галерее. Дели поняла: опять либо Мэг, либо Гордон!.. Она вся обратилась в слух — да, эти кашляющие звуки рыданий издавал Гордон. «Опять я чем-то провинилась, не иначе», — подумала Дели и хотела уже пробираться между стоящих на палубе машин к противоположному борту, но тут услышала тихий зовущий шепот:
— Филадельфия, я все равно тебя найду. — Это был Максимилиан.
Шурша брезентом, он, видимо, искал ее, затерявшуюся на палубе между брезентовых холмов.
— Я здесь, что тебе нужно? Ты что, ни секунды не можешь побыть без меня? — тихо прошептала Дели в его сторону, по-прежнему прислушиваясь — не прекратятся ли эти душераздирающие звуки? Но нет, сдавленные стенания продолжались и, кажется, все более усиливались.
Из-за края брезента блеснул под луной серебряный висок Максимилиана. Он смотрел на нее одним глазом и улыбался.
— Иди ко мне, — поманил он ее пальцем. — Я совсем заблудился…
— Зачем?
Один его глаз моргнул, и он снова прошептал:
— Иди скорей!
— Максимилиан, что за игры? Мне некогда.
— Мне тоже. А чем ты занята?
Максимилиан подошел к ней и положил свои длинные пальцы ей на талию.
— Я думаю…
— Странное занятие… для женщины.
— Отнюдь нет, я думаю, какие платья, какие шляпки взять с собой! — усмехнулась Дели.
— О, тогда другое дело. Это уже серьезно! Я надеюсь, что мне не придется тащить огромные чемоданы до станции?
— Посмотрим. Максимилиан, я думаю: а зачем мне ехать в Мельбурн, лишь для того, чтобы посадить тебя на корабль, который отправляется в Англию? Это не слишком-то веселое занятие, ты не считаешь?
— Но ведь мы должны сходить в приличный ресторан, и ты, мне кажется, хотела похвастаться своими картинами в галерее?
Дели задели его слова:
— Макс, я не маленькая хвастливая девочка, которая только и мечтает, чтобы ее похвалили за каракули на бумаге. За то, что ты так говоришь, Я не покажу тебе себя, висящую в Национальной галерее!
— Все, все, беру свои слова обратно! И хочу тебя, мне кажется, кое-чем обрадовать. Я приказал управляющему первым же поездом отправить твою паутину с дырой в Мельбурн к Берту Крайтону, он отдаст ее опытному реставратору, ты довольна?
— Безусловно, дорогой! Да, чтобы еще раз взглянуть на мой шедевр, ради этого стоит отправиться в Мельбурн, ты прав.
Максимилиан заулыбался и, обняв ее за плечи, хотел поцеловать, но Дели наклонила голову, и его губы коснулись кончика ее носа.
Дели тихонько рассмеялась:
— Макс, мне некогда…
— Что у вас, пожар?
Он все так же держал ее за плечи своими длинными большими руками.
— Слышишь?
Максимилиан прислушался: до него тоже донеслись сдавленные, глухие звуки с другого борта.
— Кто-то простудился?
— Нет, я должна пойти. — И Дели, высвободившись из его рук, стала бесшумно пробираться между брезентовых холмов.
Гордон не хотел, чтобы его кто-нибудь услышал, но и сдержаться он тоже никак не мог. Впрочем, разве можно было ему ожидать чего-либо иного? Жениться на Джесси у него даже и в мыслях не было. Он надеялся на восхитительный праздник в лесу: он даже решил, что, если все будет, как он задумал, он соорудит из веток шалаш и они сбегут с парохода, будут жить в нем, может быть, неделю, может быть, месяц, — он не знал, что должно быть дальше. Но все вышло иначе! Он был убит ее сокрушительной, ужасающей откровенностью. Вся его гордость за свой героический поступок — как ему хотелось, чтобы это был героический и мужественный поступок! — вся гордость его моментально исчезла, он понял, что ничего не то что героического, даже минимально мужественного не совершил. Просто схватил за волосы барахтающуюся в воде девушку, не более того! Вот ведь как все вышло…
Она предпочла ему Омара. Интересно, говорил ли он ей, что у него в Индии жена, дети? Хотя какое это имеет теперь значение?..
Он закрыл ладонями лицо и опустил голову на теплый кожух колеса. Послышались чьи-то почти бесшумные шаги. Гордон хотел бежать, но его остановил хрипловатый вопрос Максимилиана:
— Что здесь происходит? Кто это?
У Гордона перехватило горло, уж кого-кого, а этого самоуверенного Максимилиана он сейчас никак не хотел видеть.
— Гордон, ты разрываешь мое сердце, — сказала Дели, погладив его по спине. — Ну за что ты меня так мучаешь? Чем я опять перед тобой провинилась?
— Уйдите, — глухо простонал он и дернул плечом.
— А почему… ты мокрый, кажется? Что-то липкое… Что с тобой, Гордон? — Дели провела рукой по его слипшимся волосам.
— Уйдите, — снова пробурчал он, уже немного успокаиваясь.
— Гордон, ведь ты был не против, чтобы мистер Джойс…
— Да, я не против, только уйдите!
У Дели отлегло от сердца:
— Тогда что с тобой происходит, ты можешь объяснить?
Но только Гордон снова вспомнил, что произошло, как новый приступ рыданий сдавил ему грудь:
— Она… Нет, уходите!.. Я не хочу никого видеть!
Дели облегченно вздохнула и даже улыбнулась стоящему рядом Максимилиану:
— Ну, я так и думала, это Джесси виновата. Мы все видели, как ты около нее вьешься. Стоит ли так убиваться? Что она сделала такого, чтобы ты так рыдал?
— Ничего!
— Ну вот видишь, она прекрасно спит в твоей каюте, а ты здесь пугаешь всех лягушек, ухаешь, словно филин в лесу.
— Я ее зарежу! Сегодня! Ночью!
— Может быть, не стоит? — мягко и ласково прохрипел Максимилиан.
— Ну зачем сразу резать, что она тебе сделала, объясни толком! — воскликнула Дели, пытаясь повернуть его лицом к себе.
Но Гордон сам резко повернулся и, отняв от своего мокрого, липкого лица в темно-красных пятнах ладони, бросил Дели в лицо:
— Я ее изнасиловал!
Дели отшатнулась, прижав в ужасе пальцы к губам:
— Гордон, что ты говоришь?!
— Лучше бы я ее не спас, а тут же утопил, чем… чем она!..
— Ты шутишь, Гордон? Так нельзя шутить, мой милый!
— Нет, она ударила меня бутылкой вина, и я не совсем помню, как это произошло, но я думаю, все было замечательно! Если бы только она… не изменила мне с этим Омаром! — воскликнул он.
— Ах, Боже! Максимилиан, я ничего не понимаю, что происходит! Когда изменила? Вы решили свести меня с ума!
— Сегодня утром с Омаром, — вновь глухо застенал Гордон.
— А вечером ты, значит, того?.. — прохрипел Максимилиан.
Гордон согласно покачал головой, все так же прижимая ладони к лицу.
У Дели опять стали быстро-быстро скакать, рваться и путаться мысли.
— Это сумасшедший пароход! Я ничего не понимаю! Как ты мог?! Я видела, как вы спустились на пристань, но… Но почему?! Это невыносимо, Гордон, совершенно невыносимо! Как нам ехать в Мельбурн, Максимилиан, я не понимаю! Они все здесь друг друга перережут! Максимилиан, сделай что-нибудь! — бросилась Дели к нему, быстро и прерывисто дыша. Она была в растерянности и крайне напугана. Дели совершенно не понимала, что ей необходимо сейчас предпринять, а предпринять, безусловно, нужно было что-то, и срочно — и вся надежда была теперь только на Максимилиана.
— Не беспокойся, дорогая, завтра мы отправляемся в Мельбурн, тебе ни о чем не надо волноваться, я сейчас сделаю все, что необходимо. Сам их зарежу или утоплю, ты что предпочитаешь, Гордон?
Но Гордон, обхватив плечи руками, отвернулся к кожуху колеса и вновь застенал, сильно ударившись лбом об остывший металл.
Джесси не была уверена, когда вбежала в каюту Мэг что никто не видел, как она возвратилась на пароход; правда, она слышала, как на кухне Омар звенел посудой, но это еще ничего не значило. Маленькое, узкое окно кухни выходило как раз на пристань, и он вполне мог ее видеть.
Увидев вбежавшую в каюту Джесси — всю в чем-то красном, возбужденную, с лихорадочно блестевшими глазами, — Мэг выронила из рук цветные нитки, которые сегодня днем купила для вышивания, а теперь сматывала в клубок:
— Джесси, о Боже…
— Мэг, дорогая, простите, вот так получилось, ваше платье, вот!.. — и Джесси показала на разорванное в нескольких местах платье, в которое Мэг ее переодела после того, как ее достали из воды.
— Платье ерунда, но где ты была, что произошло?! — воскликнула Мэг и тронула пальцем липкие красные пятна у нее на груди.
— О, не спрашивай, Мэг, прошу тебя! Это все Гордон!
— Что он с тобой сделал? Не может быть! Это, кажется, вино? Нет, я не верю, Джесси! — замотала головой Мэг, отступая назад.
— Да, Мэг, твой брат сделал то, что хотел, — сказала Джесси и упала на кровать, уткнувшись в подушку лицом. Ее плечи мелко задрожали.
— Джесси, какой ужас, нет, я не могу поверить! Гордон такой чувствительный, такой ласковый, и он… О Джесси, скажи, что… что это неправда!
— Правда, Мэг. — Джесси оторвалась от расшитой зелеными листьями подушки, оставив на ней мокрые пятна слез, перемешанных с розовыми пятнами вина.
— Господи, все было так хорошо, так замечательно! Но почему?!
— Ах, не спрашивай, Мэг, я ничего не хочу говорить. — Джесси снова замотала головой и уткнулась в подушку.
— Джесси, все будет хорошо, я обещаю тебе! — Мэг присела у кровати и стала осторожно гладить ее по спутавшимся волосам, вынимая из них мелкие сухие травинки и кусочки эвкалиптовых листьев. — Он женится! Я даю тебе честное слово, иначе я… Иначе быть не может!
Джесси резко оторвалась от подушки и села на кровати. Мэг показалось, словно молнии сверкнули в ее расширенных черных глазах, одна бровь изогнулась дугой, губы полураскрылись и что-то хотели произнести, но еще не могли.
— Не хочу… Не желаю! Слышишь, я не желаю! — резко прозвенел ее мелодичный голос.
Мэг от удивления даже присела на полу:
— Да? А как же?.. Ты не хочешь? Ты его совсем не любишь?
Джесси сомкнула губы в виноватой улыбке и отрицательно покачала головой:
— Нет, совсем не люблю…
— Как все это ужасно, Джесси… Но я думала… он все время был рядом с тобой, и я подумала…
— Нет, со мной почти все время был Омар, разве ты этого не заметила?
Мэг тоже, как и Джесси, широко распахнула глаза, но, в отличие от нее, не от ужаса и возмущения, а от безмерного удивления: она нащупала на полу выпавший клубок и автоматически стала наматывать на него цветную шелковую нить.
— Омар? Но, Джесси, дорогая моя, ведь он женат, у него, я уже не помню, сколько детей осталось в Индии, и он собирался как можно скорее перевезти их сюда!
Руки Джесси лихорадочно забегали по краям разорванного платья, пытаясь их соединить, и Мэг заметила — ее руки дрожат.
— Джесси, выпей бренди… Давай, я помогу тебе умыться и переодеться. Ты не волнуйся, все будет хорошо. Ты что, не знала? Он разве не говорил тебе, что женат?
Длинные ресницы Джесси упали, она кротко улыбнулась и, едва качнув головой, выдохнула:
— Нет…
— Ах, что я наделала! Джесси, ну зачем я только сказала?! Какая я глупая, бестолковая, близорукая! И ты что, действительно?.. Действительно им… серьезно увлечена?
— Да, — снова едва слышно ответила Джесси, и ее длинные ресницы быстро взлетели вверх. Ее черные глаза сурово смотрели на Мэг, сидящую на полу, словно ожидая от нее осуждения или по меньшей мере сдержанного неодобрения.
Мэг, почувствовав, что губы ее задрожали, маленький носик стал предательски дергаться, прижала клубок ниток ко рту, и из нее вырвались глухие, похожие на кашель рыдания — слезы буквально брызнули из глаз.
— Джесси, как я счастлива, ты бы знала, как я рада за тебя! Прости меня, но я не могу удержаться, когда вижу, что кто-нибудь счастлив, когда вижу, что кто-нибудь любит!.. — И она, зажимая клубком рот, глухо и сдавленно зарыдала.
Джесси бросилась к кровати Мэг, села рядом с ней на пол и, обняв за плечи, с силой затрясла ее:
— Ты счастлива? Повтори! Ты сказала, счастлива?! Ты счастлива, что он женат?! — возмущенно кричала она.
Но Мэг лишь, глотая слезы, отрицательно покачала головой:
— Я счастлива, что ты любишь и что твой любимый рядом с тобой, — тихо сказала она. Ресницы Джесси вновь упали, и из-под полуприкрытых век выкатились две слезинки.
— Да, ты права… — прошептала Джесси.
Омара на кухне не было, Максимилиан нашел его в маленькой, тесной кладовке, где вдоль стен стояли многочисленные ящики с консервами, а под потолком висели связки лука и сушеной петрушки; он что-то там переставлял с места на место или делал вид, что переставлял.
— Омар, а где Джесси?
Омар быстро обернулся, Максимилиану показалось, что слишком быстро, словно старался опередить нападавшего:
— Да, господин?
— Я спрашиваю, где Джесси?
— Омар не знает, зачем Омару знать, господин… — быстро ответил он, на долю секунды его глаза округлились, но тут же погасли.
— Значит, ты не видел ее и не знаешь?
— Омар все видел, но Омар ничего не знает, господин мой, — сказал он и, сложив на груди ладони лодочкой, низко поклонился.
Максимилиан несколько секунд соображал, что значат его слова, и, кажется, понял.
— Омар, мы завтра должны ехать в Мельбурн, я не знаю, видимо, нам придется отложить поездку, так как здесь может произойти все что угодно.
— Зачем отложить, господин, все будет хорошо, спокойно можно ехать куда надо, — ответил Омар, сверкнув своими большими белыми зубами и слегка кланяясь.
Максимилиан снова несколько секунд соображал, наконец сказал:
— Может быть, вам дать денег и вы с Джесси покинете «Филадельфию»?
— Мне здесь нравится, зачем уходить? И Джесси пусть помогает, зачем господин нас прогоняет?
— Но я не знаю, что вы можете выкинуть… Гордон, она, ты, Омар…
— Я совсем хороший повар, зачем меня выкидывать, господин? — Он снова округлил свои большие глаза и показал белоснежные зубы.
— И ты не будешь ему мстить, ты обещаешь? — недоверчиво спросил Максимилиан.
— Зачем Омару мстить, Омар совсем хороший повар, зачем кому-то мстить? — быстро заговорил он, низко кланяясь, видимо, для того, чтобы Максимилиан не смог заглянуть в его глаза.
Максимилиан достал из кармана брюк свой заметно похудевший за последний день бумажник и, вытащив из него пятьдесят фунтов, протянул Омару:
— Я должен быть абсолютно уверен, что, когда мы вернемся, все будут живы и здоровы и даже, может быть, веселы и, желательно, счастливы.
Омар быстро взглянул в его глаза и не менее быстро выхватил из рук Максимилиана деньги:
— Господин и госпожа совсем может быть уверен.
— Но господин совсем не уверен сейчас, — сощурился Максимилиан.
— Клянусь Шивой! Клянусь матерью Кали, Омар не будет потрошить господина Гордона, словно барашка, — сказал Омар, снова кланяясь и прижимая сложенные руки к груди.
— Даже так? Я начинаю тебе верить, Омар. А кто они такие — твои родители?
— Нет, это грозный бог Шива и наша богиня Кали, нет клятвы страшнее, пусть господин верит мне!
— Ну я так и передам Филадельфии, договорились? — весело сказал Максимилиан и похлопал Омара по плечу.
Дели металась по каюте, заламывая руки. Она чувствовала себя совершенно беспомощной и подавленной случившимся. Мысли никак не хотели связываться в логическую цепочку и по-прежнему хаотично разбегались, она сейчас уповала только на Максимилиана, временами останавливаясь и прислушиваясь, что происходит на палубе. Но, казалось, на всем пароходе не было ни единой живой души: Бренни и Алекс наверняка уже спали; Мэг, как обычно, наверное, вышивает, что она прилежно проделывала почти каждый вечер перед сном; Гордон, похоже, прекратил рыдать; но вот Омар и Джесси? Возможно Омар, перемыв посуду, тоже прилег. А Джесси? Скорее всего, она заперлась в каюте Гордона и никого не пускает Естественно, нужно сейчас к ней пойти, попытаться успокоить, но Дели не могла, она не могла найти в себе силы куда-либо идти, тем более говорить о чем-то.
Снова ноги стали слегка подрагивать, опять в них по явилась отвратительная слабость.
Она вновь замерла, настороженно прислушиваясь, и не услышала ни единого шороха, ни единого звука, только за бортом раздался всплеск большой рыбы, выпрыгнувшей из воды за комаром. Дели взглянула в окно, вода была почти черная, значит, луна вновь зашла за облака. И в этой оглушительной тишине, казалось, прямо за дверью, раздался истошный вопль Гордона, сковавший Дели холодом ужаса.
— Он женат, Джесси, ты слышишь?! Твой Омар женат! Ты зря надеешься на что-то!
Дели хотела броситься к дверям и в изумлении поняла, что ноги совершенно не двигаются — она не могла сделать и двух шагов!
— Ну и что, я знаю!.. Я знаю… Зачем кричать об этом на весь свет? — раздался тихий мелодичный голос Джесси.
Она неслышно подошла к нему, пробравшись между машин, стоявших на палубе, и сейчас смотрела на него широко распахнутыми глазами. Она уже переоделась в светлое клетчатое платье Мэг, и белое пятно ее платья сейчас, словно призрак, висело в воздухе на брезентовом черном фоне.
Ночь была беззвездной, луна расплывчатым бледным пятном едва пробивалась сквозь свинцово-серые облака.
— Знаешь? — изумился Гордон, глядя на ее совершенно темные черты лица, на котором, казалось, сами собой светились большие глаза.
— Да, знаю… Ну и что?
Максимилиан влетел в каюту и крепко обнял Дели, прижав ее щеку к своей шее; она от этого крика, от ужаса так и не могла сойти с места.
— Дели, все улажено, все в порядке, тебе не о чем беспокоиться, — сказал он своим низким, хрипловатым голосом, глядя в потолок каюты.
— А это что? Что с ним? — прошептала Дели. — Что с Гордоном?!
— Все в порядке! Я же говорю! Вот увидишь, завтра утром все будет прекраснее, чем прежде, ничего не случилось, я тебя уверяю. Мы спокойно можем ехать хоть на край света. А это… — Максимилиан прислушался, но все было объято молчанием. — Это молодость резвится, ну неужели не понимаешь? — проворковал он и поцеловал Дели в щеку.
Ужас этой ночи миновал.
Светлая утренняя полоска зари над длинным забором фабрики Шереров становилась все светлее, а розовые и голубые утренние оттенки приобретали все большую насыщенность и яркость. Над водой стелился густой туман. С противоположного берега послышались трели тростниковой птицы.
Солнце всходило.
Все вокруг замерло, словно не хотело просыпаться, и природа, казалось, сонно прислушивалась к легкому, все усиливающемуся шуму, который рос и ширился, — это начал просыпаться Маннум. Над фабричной трубой появился синеватый дымок, который уходил прямо в высокое темно-синее небо.
Дели проснулась, осторожно высвободилась из объятий Максимилиана и, босая, выбежала на палубу. Обнаружив на палубе спящего Гордона и увидев, что он равномерно дышит, чуть посапывая носом, — ну точно как в детстве! — она немного постояла над ним и улыбнулась: Гордон — она, оказывается, совсем его не знает.
Взгляд Дели приковала восхитительная картина утра. Она последнее время очень мало спала, но чувствовала, что чем меньше спит, тем более бодрой и жизнерадостной себя чувствует.
Туман над рекой стал колебаться и таять. Послышалось громкое хлопанье крыльев — это флотилия пеликанов снялась с тихой заводи противоположного берега и тяжело взмыла в воздух, взбивая легкие клубы тающего тумана. Птицы низко пролетели над пароходом и устремились над речной гладью вверх по течению.
Остатки страхов позднего вечера окончательно растаяли, словно духи, вившиеся вокруг корабля в «Старом моряке» Кольриджа, — увидев первый луч солнца, потеряли свою силу и отдали власть над людьми живительным солнечным лучам.
Дели все стояла на палубе, чувствуя, что немного мерзнут ее босые ноги от сыроватых досок, остывших за ночь.
«Как бы он не замерз, мой маленький, — подумала Дели, глядя на посапывающего Гордона, и нахмурилась. — Да, мой маленький Гордон, оказывается, совсем большой…»
Остается положиться на Всевышнего, на эти яркие утренние лучи, что за время ее отсутствия ничего не случится, по крайней мере не случится ничего более страшного. Она ведь оставляла пароход, и не раз, уезжая к Аластеру вместе с Мэг и без нее, но тогда дети были… не такие взрослые.
Дели усмехнулась: чем старше дети, тем страшнее их оставлять одних! Нет, это абсурд! Так не должно быть. Если они взрослые, в чем ее постоянно убеждает Максимилиан, то пусть сами отвечают за себя, и точка! А она едет в Мельбурн и ни малейшего угрызения совести обнаружить в себе не должна.
Ее мысли застыли. Она вдруг поняла, что ей действительно хочется в Мельбурн, но совсем не из-за того, чтобы проводить Максимилиана на корабль, который унесет его в Англию; и даже не для того, чтобы сходить в галерею; и не для того, чтобы встретиться со своей старой подругой Имоджин, с которой она жила в одной маленькой комнатке, что они вдвоем снимали у хозяйки, — в этой комнатке они впервые были с Брентоном близки, выгнав Имоджин и ее очередного друга Элби на улицу, — нет, не из-за всего этого!
Дели почувствовала, что в Мельбурне ее действительно ждет что-то. И это неизъяснимое нечто она могла бы сейчас назвать вдохновением. Странно и весьма легкомысленно немолодой женщине отправляться с таким же немолодым мужчиной в далекий большой город в поисках чего-то призрачного и неведомого — какого-то эфемерного, но долгожданного вдохновения!
«Может быть, понемногу схожу с ума? — подумала Дели и улыбнулась, посмотрев на спящего Гордона. — Видимо, я чем-то похожа на него, на моего любимого Гордона. Неизрасходованная, неистраченная страсть — она где-то в глубине души ждет своего часа, чтобы вырваться и озарить все вокруг… вдохновением? Да, вдохновением — иного определения этому предчувствию найти невозможно».
Дели спустилась вниз и тихонько постучала в каюту Гордона, но никто не ответил. Она толкнула дверь, которая оказалась незаперта, каюта была пуста. Странно, она надеялась увидеть здесь спящую Джесси. Наверное, она у Мэг.
Подойдя к каюте дочери, Дели решила на всякий случай, прежде чем постучать, так же толкнуть дверь. Чуть скрипнув, дверь поддалась, тоже оказавшись открытой, и Дели увидела, что на кровати мирно спит Мэг, Джесси здесь тоже не было. Дели поняла: значит, Джесси либо на кухне, либо в той маленькой даже не комнате — комнатой ее назвать невозможно, — в той маленькой кладовой, где ютится Омар.
Дели чуть поколебалась, стоит ли так рано будить Омара, но, услышав, как на кухне течет вода из бачка, подвешенного под потолком, отправилась на кухню — Омар и Джесси уже проснулись.
И действительно, на кухне Омар, глядя в зеркальный осколок, увлеченно ковырял в зубах какой-то длинной веткой.
— Доброе утро, Омар.
— О, госпожа? Доброе утро, — ответил он и стал суетливо прятать палочку, не зная, куда ее положить.
— Ах, так вот почему у вас такие белые зубы, что вы с ними делаете, признавайтесь.
— Ничего, госпожа, просто вот, — он показал ей странную деревянную палочку, похожую на ветку с шипами.
— Что это такое, если не секрет?
— Я знаю, англичане в Индии чистят зубы щеткой, но мы никогда щеткой не пользуемся. У нас есть вот это специальное дерево, и оно лучше любого английского зубного порошка, уверяю вас. — Омар протянул ей палочку.
— Интересно, — ответила Дели, едва взглянув на палочку, и замялась, не зная, как перейти к вопросу о Джесси.
— Вы что-то хотите заказать на завтрак, госпожа? Может быть, пудинг, или он вам не понравился? Надо что-то к отъезду приготовить, не так ли, госпожа? Я буду стараться, — быстро заговорил он, вытирая свое полное, смуглое, всегда лоснящееся лицо маленькой холщовой салфеткой.
— Это все пустяки. Я не думаю, что Максимилиан слишком проголодается в дороге, а я буду питаться солнечным светом и запахами трав за окном поезда. Не стоит слишком беспокоиться и придумывать что-нибудь особое. К тому же мистер Джойс не хочет нести тяжелые чемоданы.
— Зачем, госпожа! Я понесу! Ни в коем случае нельзя носить белым господам чемоданы! — изумленно воскликнул Омар. — У нас нельзя, у нас, в Индии, совсем нельзя это делать! Да-да, — закивал Омар.
— Почему нельзя? Он слишком стар?
— Мистер Джойс совсем молодой, госпожа, — заулыбался Омар, — но нельзя…
Дели так и не поняла, почему нельзя. Она решила сменить тему разговора:
— Ну, к счастью, здесь не Индия. А… а как вы спали, Омар? Ничего за ночь не случилось? Огорчительного… Что могло бы отменить мой отъезд?
— Госпожа, совсем ничего не случилось, совсем замечательно! Может быть, Джесси разбудить? Она еще спит там, где ящики с продуктами.
— О, нет-нет, пусть спит, я так и думала. Вы взяли ее под свое крыло, я так понимаю?
— Зачем, госпожа, я ничего не брал! Джесси сама попросила здесь спать, я ничего не брал! — округлил он глаза и оскалил большие белые зубы.
— Как я и думала, все замечательно, и я могу не волноваться?
— Совсем не надо волноваться, госпожа!
— Извини, Омар, может быть, это нескромный вопрос, но… кто теперь Джесси на нашем пароходе?
— Она просто Джесси, вот и все. Пусть на кухне помогает, если хочет, денег ей не надо, денег у меня есть. Зачем плохо? Разве плохо? — Он округлил от удивления глаза.
— Да, это хорошо, — ответила Дели задумчиво и тут же поймала себя на мысли, что начала говорить как Омар.
Дели вышла с кухни и стала мучительно размышлять. Она пришла к выводу, что будет правильно, если она не станет просить Джесси покинуть «Филадельфию»; наверное, лучше будет, если все останется как есть. Иначе вдруг Гордон вздумает убежать с парохода за этой темнокожей девушкой? А если дать Омару расчет? И попросить его вместе с Джесси остаться на берегу? Да, это было бы прекрасно, но… Но она не знала, насколько Гордон этого хочет — чтобы Джесси покинула пароход. Какое все-таки у нее глупое и слишком мягкое материнское сердце. Гордон, который достоин всяческого презрения и, мало того, — тюрьмы за изнасилование девушки! А она сейчас беспокоится о том, чтобы ее сын не затосковал еще сильнее, после того как Джесси навсегда останется на берегу, в Маннуме или еще каком городе. Вот в чем заключалось это «но». Но вдруг… Гордон действительно полюбил ее, несмотря на то что совершил столь ужасное?!
В глубине души Дели все-таки не могла поверить, что Гордон мог сделать это. Ее милый, чувствительный Гордон, оказавшийся поздним вечером с Джесси на берегу, и… Нет! Если бы Джесси не подавала ему слишком явных намеков… Но ведь эта девушка так часто спускалась в кочегарку, когда Гордон был там, это ни от кого не могло укрыться на пароходе. И потом, она совсем не отвергала его явных ухаживаний, опускала голову и с улыбкой, явно не без удовольствия, слушала его комплименты — это тоже Дели видела. Нет, Джесси безусловно вряд ли может быть женой Гордона, но… Если Гордон захочет, если Гордон скажет… А если он действительно полюбил ее? То Дели будет только рада, только рада! Пусть она будет хоть чистокровной африканкой с огромными губами, шапкой мелких кудрей на голове, с огромным широким носом, пусть у нее в носу будет кольцо — главное не это. Главное, чтобы ее любимый Гордон был счастлив! Главное это.
Ближе к вечеру Максимилиан и Дели сели в вагон первого класса. Их провожал только Омар, который нес два очень старых чемодана Дели; ручка одного чемодана была перевязана проволокой, а другой в нескольких местах был зашит крепкими суровыми нитками — это с утра постарался Бренни, которому Дели показала порвавшийся чемодан. Она совсем забыла, вернее у нее даже мысли не возникло, что в Мельбурн желательно отправляться с новыми чемоданами, купленными в Маннуме. Дели всегда относилась пренебрежительно к тому, во что она одета, а уж о чемоданах не думала и подавно; но сейчас, рядом с Максимилианом, ей стало неловко за такой ветхий и убогий багаж.
Дели не хотела, чтобы кто-нибудь из детей провожал их, да к тому же Бренни с полудня уже покрикивал на Гордона и Алекса, заставляя их попеременно подбрасывать поленья под котел «Филадельфии». Он с утра был готов вести груз мистера Шерера в поселок и с нескрываемым нетерпением ждал, когда Дели и Максимилиан покинут пароход.
Удивительно, но днем никто даже словом не обмолвился о происшедшем вчера. Алекс и Бренни вообще не знали, что случилось, они видели, что Гордон держался подальше от Джесси; а Джесси неотступно ходила за Омаром, словно нитка за иголкой, словно оруженосец; Омар нес на стол блюдо, а Джесси следовала за ним с вилками и ножами.
Дели внутренне возликовала, когда услышала, как Гордон, увидев Джесси, тихо сказал: «Доброе утро». И она так же негромко прозвенела в ответ колокольчиком своего нежного голоса: «Доброе утро, Гордон» — и, опустив глаза, быстро прошла мимо.
Омар поставил в их купе чемоданы и быстро побежал из вагона, так как паровоз дал гудок и клубы дыма взвились над трубой. Поезд останавливался на станции всего лишь на четыре-пять минут.
Омар, белозубо улыбаясь, помахивал на прощание рукой и кланялся, прижимая руки к груди.
Когда вагон дернулся, Дели послала ему воздушный поцелуй и засмеялась. Ее охватило необъяснимое волнение, когда она услышала медленное, поначалу неуверенное постукивание колес. Ей казалось, что сейчас она отправляется совершенно в другой мир — необычный, неведомый и чем-то даже страшноватый Мельбурн.
Интересно, разыщет ли она там Имоджин, какая она? Неужели она тоже постарела? В это как-то не верилось. Может быть, Имоджин давно уже в Европе, Америке или Сиднее? Может быть, она вообще давно бросила рисовать и не стала художницей? Но на всякий случай Дели решила спросить в Национальной галерее, в отделе искусствоведения, о своей давнишней любвеобильной соседке по комнате — Имоджин.
Максимилиан, глядя в окно, положил руку ей на талию. Дели взглянула на него и чуть-чуть поморщилась, все-таки они в вагоне были не одни.
Это был совершенно новый вагон европейского производства. Все сверкало чистотой и изысканной роскошью. Сверкали начищенные до блеска медные ручки в форме рук, держащих земной шар. Везде, где только можно, висели маленькие пейзажи на ткани: китайские и европейские. В коридоре вагона на стенах чуть позвякивали маленькие светильники с хрустальными подвесками, которые покачивались в такт движению поезда и издавали тихий мелодичный звон. Бархатные шторы на окнах, пол устилала голубая дорожка с цветочным орнаментом по краям.
Сиденья в купе были обтянуты темно-синим бархатом и были такими мягкими, словно в них вообще не было пружин, а был один лишь пух.
Ванная комната была одна на два купе. Дели, уже начиная привыкать к окружавшему ее великолепию, зашла в купе и села.
На сиденье напротив сидела немолодая женщина, и Дели стала разглядывать ее. Женщина увлеченно читала.
Дели неопределенно повела плечами и перевела взгляд в окно, ожидая, когда в купе войдет Максимилиан.
Поезд набирал скорость, за окном все быстрее и быстрее мелькали эвкалипты, посаженные вдоль железнодорожного полотна, затем ряд деревьев кончился и показался Маннум — далекий, накрытый сверху синеватой туманной дымкой.
Дели услышала, как женщина вздохнула и перелистнула страницу.
«Вздыхать над книгой, как странно», — подумала она и поняла, как давно она не читала ничего интересного и захватывающего. Она вновь принялась разглядывать свою безмолвную соседку по купе.
Это была чопорная седая леди лет на десять старше Дели, она, казалось, не заметила, что в купе появились еще двое, все так же читала толстый журнал или книгу — Дели не поняла, что это, лишь сумела прочесть автора — Джон Буньян. Леди была просто и скромно одета, но тем не менее ехала первым классом, и по всему ее виду можно было сказать, что это либо жена профессора медицины из Сиднея, либо старая дева, наподобие одной из тетушек Аластера; но, конечно, более культурная и даже, можно сказать, более возвышенная особа, чем его глупые и совершенно пустые тетушки. По чертам его тонкого лица, прорезанного глубокими морщинами, можно было определить, что она ведет аскетический образ жизни и, возможно, даже она вегетарианка — эта мода, пришедшая из Европы, уже лет десять как завладела многими престарелыми и богатыми леди Австралии.
Дели внимательно смотрела на попутчицу и не могла понять, почему она здесь оказалась, ведь кондуктор обещал, что у них будет отдельное купе. Максимилиан, видимо, тоже недоумевал, он вопросительно посмотрел на Филадельфию, потом тихонько кашлянул, чтобы привлечь внимание, и их попутчица оторвала взгляд от книги.
— Позвольте представиться: Максимилиан Джойс. Видимо, мы с вами попутчики?
— Возможно. Очень приятно, Полли Сандерс, — представилась она, слегка кивнув Дели.
— Филадельфия Гордон, — без улыбки сказала Дели.
— А почему — возможно? Возможно, мы перепутали купе, вы это хотели сказать? — спросил Максимилиан, садясь рядом с Дели напротив седой леди.
— О нет, что вы, мистер Джойс! Я всего лишь хотела сказать, навряд ли меня можно назвать полноценной попутчицей, мне осталось ехать совсем немного, скоро поезд остановится в степи, и я выйду.
— Остановится специально для вас? — спросила Дели.
— О да, к сожалению, я уже который год так езжу, это достаточно хлопотно и приносит огромные расходы, так как я вынуждена платить машинистам за эту недозволенную остановку. Я еду к сыну на ферму, его дом как раз неподалеку от железной дороги…
— А что вы читаете? Вы так увлеклись, что, видимо, даже не заметили, как мы вошли, — сказала Дели, уже улыбнувшись, — миссис Сандерс, порекомендуйте мне ваш увлекательный роман, может быть, я в Мельбурне тоже куплю его.
— Называйте лучше — мисс Сандерс, — поправила она.
— Простите, мисс Сандерс.
Дели ожидала ответа, но мисс Сандерс невозмутимо уткнулась в страницы, словно и не слышала вопроса Дели. Это показалось ей очень странным, и она, глядя на проплывавшие за окном песчаные холмы, покрытые редкой желтоватой растительностью, подумала: «Какая она странная, может быть, не в себе, или мы чем-то ей не понравились? Похоже, она не желает разговаривать».
— Дорогая, может быть, ты хочешь что-нибудь выпить? Время ленча уже прошло…
— Да, я не откажусь от чая, — сказала Дели.
Максимилиан приподнялся и нажал на кнопку рядом с дверью, но маленькая лампочка, обрамленная позолоченными металлическими лепестками розы, не зажглась. Максимилиан поднял брови и удивленно сказал:
— Странно, может быть, не работает? Я знаю эти вагоны, это немецкие вагоны, они курсируют между Парижем и Гамбургом. А эта кнопка — вызов официанта, лампочка должна зажечься и замигать.
— Помнится, ты хвалил немецкое качество своих пивоваренных машин, — с легкой усмешкой повернулась к нему Дели. Он взял ее руку и сильно сжал.
— Не пивоваренных машин, а котлов, моя дорогая, — победоносно улыбнулся он и встал. — Пойду скажу официанту. — Максимилиан вышел из купе, закрыв за собой дверь.
Мисс Сандерс сразу же оторвалась от книги:
— Ах, миссис Гордон, какой у вас замечательный, симпатичный супруг. Я даже не могла читать. В его голосе столько нежности и теплоты…
Дели рассмеялась, прервав ее восторги:
— Ничего удивительного, ведь я мисс Гордон, а это, видимо, мой будущий муж, — сказала она с плохо скрываемой гордостью.
— Вы, конечно, извините, мисс Гордон, но я одобряю ваш выбор, — сказала она тихо и опустила глаза. — Можно задать вам нескромный вопрос, раз уж мы остались одни, как женщина женщине?
— Конечно, мисс Сандерс, я охотно вам отвечу со всей откровенностью. Не услышишь большей откровенности, чем между случайными попутчиками.
— Скажите, чем вы красите ваши волосы, турецкой или английской краской? — спросила мисс Сандерс, и Дели поняла, что она смутилась от своего вопроса.
«Странно, неужели она не видит, что я не крашусь, неужели она не заметила эту прядь седины», — подумала Дели и ответила:
— Это не краска, это мой естественный цвет.
— Простите, я не знала, — смущенно сказала мисс Сандерс. — Представьте, за сорок восемь лет жизни я ни разу не красила волосы, но теперь подумываю; однако мне ужасно неловко, но я смотрю, что эта мода на жгуче-черно окрашенные волосы уже захватила всю Австралию. А как вы считаете, мне стоит проделать этот эксперимент над собой?
Дели пришла в ужас. «Ей почти столько же лет, сколько и мне, неужели я так стара; нет-нет, этого не может быть», — подумала Дели и, чуть-чуть приподнявшись, взглянула в зеркало, висящее на стене напротив нее. Безусловно, она выглядела гораздо моложе мисс Сандерс. У Дели отлегло от сердца.
— Простите меня, но я даже не знаю, что мне вам порекомендовать, ведь я тоже ни разу не красила волосы, — сказала Дели. — А вы не ответили на мой вопрос, как называется ваша увлекательная книжка?
Мисс Сандерс бросила взгляд в окно, за которым плыла тень от клубов паровозного дыма, и холодно ответила:
— Боюсь, что она покажется для вас не слишком увлекательной, это книга о любви и о войне.
— О, Полли, простите, можно я вас так буду называть?
— Ну конечно, какой разговор, Филадельфия, — улыбнулась она.
— Полли, вы меня жутко заинтриговали, ну почему вы думаете, что она меня не заинтересует? Я ведь как раз и ищу того, что в книге! То есть, конечно, я не ищу войны, но вот любви — увы, да… — тихо сказала Дели. Она не могла смотреть на мисс Сандерс, взгляд ее блуждал за окном, следя за тем, как извивается по земле, словно змея, тень от паровозного дыма.
— Ищете? А мистер Джойс, разве… Разве это не окончательная ваша находка? — мягко улыбнулась мисс Сандерс.
— Я не знаю, — тихо выдохнула Дели, по-прежнему глядя в окно.
— Вот в чем дело… Но видите ли, это книга о духовной любви и духовной войне, — как-то холодно и отрешенно сказала мисс Сандерс.
— Духовной? Я, кажется, вас не совсем понимаю.
— Видите ли, дорогая Филадельфия, это книга о Христе, о его любви…
Дели смутилась, но лишь на долю секунды. Она мгновенно вспомнила свое самое яркое воспоминание о далекой Англии: как она маленькой девочкой пытается выковырять ярко-зеленый мох, который зеленел между темно-коричневыми кирпичами их церкви, куда она ходила с отцом и матерью.
Его любовь… Но Он не был женат. А духовная любовь, это для нее было слишком неопределенно, туманно.
— Да, действительно, боюсь, что эта книга слишком возвышенна для меня, — улыбнулась Дели.
— Не стоит огорчаться, каждому свое, — ответила мисс Сандерс, и взгляд ее стал несколько суровым, даже жестким.
— Вы сказали, книга о духовной любви. Я понимаю это как нечто запредельное, метафизическое, не так ли?
— Так и не совсем так, Филадельфия. Я не хочу быть похожа на воскресного пастора, но если вы спрашиваете… Иисус Христос — Бог любви, надеюсь, вы согласны со мной; из-за любви он принес такую жертву за всех нас. Только из-за любви… из-за любви к нам, — коротко и сухо улыбнулась мисс Сандерс.
— Ах вот как? Знаете, я об этом как-то не задумывалась. Я привыкла, что Бог грозный, карающий, который видит все наши заблуждения, но по доброте своей смотрит на них сквозь пальцы, а, может быть, временами и вообще не смотрит — кто знает? Но что Он Бог любви?.. В ваших словах есть нечто от античности, нечто дионисийское: Иисус Христос — Бог любви? — нет, от этого веет какими-то вакхическими играми.
— Нет, я с вами не согласна. Ведь Он сам сказал: «Если бы вы знали, что значит «милости хочу, а не жертвы», то не осудили бы невиновных». Он принес свою милость из-за любви: из-за Его любви Он был распят, и это подлинная милость и наибольшая жертва.
Эти слова поразили Дели: Он принес свою милость, милость любви, и это была наисовершеннейшая жертва? «Милости хочу, а не жертвы, — вертелось у нее в голове. — Милости хочу, а не жертвы…»
— Да, вы наверное согласитесь со мной, что настоящая жертва — есть милость, милость любви, — улыбнулась мисс Сандерс.
— Как вы интересно говорите, это здесь написано? — кивнула Дели на книжку.
— Нет, это написано в Библии, но, впрочем, я понимаю, что она вам не слишком знакома.
Дели ничего не ответила, она почему-то вспомнила сейчас, какая глухая и бессильная ярость душила ее после смерти Адама, вот тогда эта ярость и разрушила окончательно ее детскую слепую наивную веру в высшее руководство. Как Бог, если Он такой добрый, всемогущий и всевидящий, как Он мог забрать Адама, почему Он не сохранил их любовь, почему Он все разрушил? Или Он не всемогущий, не всевидящий? Вот с тех горьких дней, когда она ежедневно, ежесекундно без слез, глубоко в душе оплакивала Адама, вера ее угасла.
— Вы знаете, Полли, конечно, вы говорите очень любопытно, но у меня недавно скончался муж, Брентон, он очень долго болел, я, конечно, не просила в молитвах о его выздоровлении, но почему так? Мне кажется, Он, если Он видит, поступил жестоко, послав мужу такую долгую и тяжелую болезнь. Ведь мы с мужем любили друг друга, мы были счастливы; у меня родились шестеро детей, в живых осталось четверо, уже взрослые; ведь если Он — Бог любви, то почему разрушил наше семейное счастье, повторяю, мы ведь любили с Брентоном друг Друга!
— Дорогая Филадельфия, все это так сложно, но тем не менее я абсолютно уверена в том, что сказала: да, Он — Бог любви, иначе никак не получается…
Дели внимательно посмотрела на мисс Сандерс, и на губах у нее появилась едва заметная ироничная улыбка.
— Бог любви, разрушающий любовь, — действительно это сложно понять.
— Тем не менее повторяю, я уверена, что это так. Видите ли, Филадельфия, у нас, у людей, все извращено: наша любовь испачкана примесями ревности, злобы, даже ненависти, — вы можете не согласиться со мной. А Он нам показал настоящую духовную любовь, жертвенную, если хотите.
Дели отвернулась к окну.
«Да, пожалуй, мои отношения с Брентоном за те долгие годы, что он болел, безусловно можно назвать жертвенной любовью, — подумала Дели и вздрогнула. Ей показалось, что мисс Сандерс заметила, как по ней словно пробежала короткая волна электрического тока. — Он лежал без движения, а она уезжала к Аластеру!» Она поняла, что это совсем не было жертвой, видимо, мисс Сандерс права. Ее «жертва» несовершенна, ей было жаль, всего лишь жаль бедного Брентона, но любви давно уже не было. Сердце ее рвалось к Аластеру, как сейчас рвется к Максимилиану…
Ах, она опять перестала что-либо понимать, то ее дети, то мисс Сандерс — словно все сговорились ее запутать!
Дверь открылась, и в купе вошел официант во всем белом. Он поставил на столик большой блестящий поднос с фарфоровыми чайными чашками, сахарницей и вазочками с печеньем, джемом и какими-то сладостями, похожими на цукаты или орехи в сахаре. За официантом вошел Максимилиан.
— Ну вот и я! Увы, здесь, оказывается, не Европа. Кое-как разыскал официанта. Не знаю, понравится ли вам это подобие ленча, но я сделал все что мог, — улыбнулся он мисс Сандерс. — Надеюсь, вы не откажетесь.
— Благодарю вас, но я уже, кажется, подъезжаю. — Она быстро взглянула в окно, за которым проплывали желто-зеленые луга поймы реки. — Минут через пять поезд остановится.
— Полчашечки вы успеете выпить, — сказала Дели, наливая чай в чашки. По купе разнесся запах терпкого, ароматного чая, и Максимилиан, потянув воздух носом, блаженно сказал:
— Как дома…
Дели бросила на него быстрый взгляд, ей не понравились его слова.
— Я вижу, ты соскучился по дому, Макс?
— Я соскучился по хорошему английскому чаю и по тебе, дорогая, — ответил он, беря протянутую Дели чашку.
— А мы тут о божественной любви говорили, — сказала мисс Сандерс, немного отпивая из чашки. — Мистер Джойс, вы к какой церкви принадлежите?
— Пресвитерианской. Я с дочерью каждое воскресенье посещал церковь, правда, не скрою, я там постоянно борюсь со сном, на меня пастор действует как профессиональный гипнотизер, — рассмеялся он.
— Увы-увы, все люди несовершенны, — вздохнула мисс Сандерс и пододвинула к себе небольшую замшевую сумочку. — Благодарю вас, но мне действительно уже пора. Сейчас будет остановка. Видите, поезд замедляет ход? Очень рада была с вами познакомиться, — сказала она, вставая. — Желаю вам всего наилучшего, Филадельфия, и вам, мистер Джойс. Да посетит вас Его любовь.
— Спасибо, мисс Сандерс. Может быть, Максимилиану вас проводить. Все-таки прыгать с поезда чуть ли не на ходу в вашем возрасте несколько опасно, — сказала Дели, широко улыбаясь. Она все-таки не удержалась и сказала то, что вертелось у нее на языке: «в вашем возрасте», Дели почему-то очень хотелось подчеркнуть мисс Сандерс ее возраст, хотя ей было совсем ненамного больше, чем Дели.
Но мисс Сандерс или пропустила мимо ушей, или не поняла этот маленький женский выпад Филадельфии.
— Не стоит провожать, меня встретят, прямо с подножки поезда я окажусь в объятиях своего сына, — сказала она и вышла из купе.
Действительно, поезд шел все медленнее, и не прошло и минуты, как он остановился. Дели выглянула в окно и увидела, что они стоят посреди желтеющего пожухлой травой поля, а вдалеке за холмом чуть виднеются крыши каких-то построек, видимо, это и была ферма сына мисс Сандерс.
Постояв несколько секунд, поезд дернулся и медленно стал набирать ход.
— Ну вот мы и одни, — сказал Максимилиан и, положив руки ей на талию, прищуренно посмотрел в глаза.
— Да, одни, — тяжело вздохнула Дели. — Надолго ли?..
— Надолго. У нас впереди вечность, — прошептал он, улыбаясь.
— Это из какой-то книжки? — усмехнулась Дели.
— Нет, из фильма «Любвеобильная рабыня», — тоже усмехнулся в ответ Максимилиан.
— Да, это про меня, — вздохнула Дели и нежно провела рукой по его щеке. — У тебя щетина седая…
— Разве это так важно для тебя?
— Нет, просто раньше я не замечала.
— Я закрываю дверь, я попросил, чтобы до Мельбурна нас не беспокоили без надобности, ты довольна?
— Пожалуй, да.
— Ах, моя милая овечка довольна. Я счастлив! И я голоден словно волк…
— Сейчас я открою чемодан…
— Нет, я голоден по тебе, я сейчас тебя съем, мою овечку, и даже косточек не оставлю…
— Максимилиан, — лишь успела укоризненно протянуть Дели, но он, обхватив ее лицо руками, приблизил его к себе и стал быстро и жадно целовать ее глаза и лоб.
Если бы вы знали, что значит: «милости хочу, а не жертвы», то не осудили бы невиновных (Осия 6, 6).
Мельбурн — столичный город штата Виктория — встретил Максимилиана и Дели проливным дождем. По небу плыли тяжелые серые тучи, выливая на привокзальную булыжную мостовую целые потоки небесных слез.
В черных машинах такси спрятались от ливня шоферы. На площади образовалась большая лужа, словно речная заводь, через которую не без страха проезжали немногочисленные авто. Лишь зелененькие вагончики трамваев, битком набитые людьми, чьи лица смутно проглядывали сквозь запотевшие окна вагонов, поднимая потоки брызг, бесстрашно бороздили дождевую водную заводь на площади.
Дели чрезвычайно нравились эти веселые, позвякивающие трамвайчики, они смутно напоминали далекий Лондон, который она уже совершенно не помнила: помнила, что были трамваи — голубые или синие, к ее удивлению, она не могла вспомнить точно цвет; видимо, в раннем детстве еще не проснулась ее художественная зрительная память на цвета.
Максимилиан ей говорил, что Мельбурн чем-то похож на Лондон, но в отличие от Лондона он имеет геометрическую планировку. Правда, Мельбурн позаимствовал с берегов Темзы такую характерную чисто английскую черту, как английские парки. Ботанический сад Мельбурна — это абсолютное подобие Гайд-парка, где пологие склоны холмов спускались к пруду и превращались по мере спуска в цветники и аккуратно подстриженные лужайки.
Но в такой ливень не то что в Ботанический сад, а из-под крыши здания вокзала практически нельзя было и носа высунуть, мгновенно не промокнув до нитки. Зонта у них не было. Дели не помнила, был ли у нее в жизни вообще зонт, а если был, то он терялся на третий же день, или его вырывало из рук порывом ветра и швыряло в воду, когда Дели выходила из рубки в такой же проливной дождь и пыталась раскрыть зонт, — она решительно не умела пользоваться этой странной английской штукой, называемой зонтом: фуражка и толстый свитер, вот, на ее взгляд, была наилучшая защита от любого дождя. А может быть, она, как и все капитаны и шкиперы на речных судах, просто представить себе не могла, как она, капитан корабля, будет стоять за штурвалом или ходить по палубе под роскошным цветным дамским зонтом?
Поначалу Дели надеялась переждать дождь. Они выпили по чашке кофе в вокзальном буфете, но потоки ливня, казалось, все более усиливались и не собирались прекращаться. Максимилиан уговорил ее рискнуть и доехать на такси до неплохого отеля, в котором он останавливался по приезде из Англии, в «Королеве Виктории»; и Дели согласилась.
Они вышли на улицу, и Максимилиан, помахав рукой, подозвал к себе скучавшего за стеклом машины такси шофера. Тот вылез из машины и, согнувшись в три погибели под потоками ливня, подбежал к Максимилиану, подхватил два чемодана и так же быстро помчался к багажнику такси укладывать чемоданы. Дели с Максимилианом бросились за ним, смеясь, под тугими струями дождя. Они быстро заскочили в машину, впрочем успев за несколько секунд изрядно промокнуть. Погрузив чемоданы, шофер запрыгнул за руль, и такси медленно стало переплывать речную заводь, разлившуюся по площади.
Дели протирала запотевшее окно машины и жадно смотрела на дома, трамваи, парки, мимо которых они проезжали.
«Странно, но в прошлый раз, когда я была в Мельбурне, я совершенно не интересовалась городом, а теперь смотрю и не узнаю, словно я тут ни разу не была и не училась в далекой юности», — думала Дели, глядя сквозь быстро запотевающее стекло такси.
Они проехали мимо двух небоскребов, один из которых был уже построен, а строительство другого заканчивалось. В этих огромных домах было этажей тридцать или даже все сорок. В прошлый ее приезд ничего подобного еще не было. С небоскребами удачно соседствовали здания викторианского стиля и многочисленные неоготические соборы прошлого века. Вот их Дели признала, так как на занятиях по началам архитектуры их заставляли старательно зарисовать эти соборы, когда она училась в художественной школе.
Они свернули на широкую улицу и проехали мимо здания парламента штата Виктория с его фасадом в стиле неоклассицизма. Под дождем оно выглядело величественно и сурово. Его тоже Дели хорошо помнила.
Максимилиан что-то говорил ей, но она не слушала, хоть его воркующий низкий, хриплый голос бормотал у нее прямо над ухом. Дели думала: что она найдет в этом большом мокром городе или, может быть, потеряет? Потеряет Максимилиана…
— …Ты не против, дорогая? — наконец дошло до нее, Максимилиан крепко сжал ее пальцы, и, почувствовав боль, Дели очнулась.
— Конечно, я согласна, только о чем ты говоришь? Извини, я прослушала.
— Дели! — изумился Максимилиан. — Я уже полчаса тебе толкую. Но если ты согласна, то… Вот мы и приехали.
Машина такси остановилась перед широкими белыми мраморными ступенями, и из дверей к такси выскочили два швейцара в белых ливреях, на ходу раскрывая зонтики. Они открыли дверцы машины перед Дели и Максимилианом, и Дели услышала вежливое и предупредительное: «Прошу под зонт! Ваш багаж сейчас принесут, осторожно, здесь лужа…» Сразу было видно, что это дорогой и весьма неплохой отель.
Максимилиан быстро договорился по поводу лучшего номера, по соседству с номером графа такого-то, из Люксембурга, — какого, Дели не разобрала иностранную фамилию.
Появилась молоденькая горничная в белом переднике и шапочке с накрахмаленными кружевами и пригласила за собой Максимилиана и Дели; она позвякивала ключами от номера и, проводив их на третий этаж, открыла большую дубовую двухстворчатую дверь.
Максимилиан и Дели оказались в восхитительном двухкомнатном номере, который Дели показался несравненно более роскошным, чем тот, в Марри-Бридж, где она завтракала с Максимилианом. Вдоль стен стояла дорогая мебель красного дерева на гнутых ножках.
Многочисленные напольные вазы были заполнены ветками жасмина и сирени, но, к счастью, запах сирени в номере был не слишком сильный. Спальня, казалось, была еще больше чем гостиная, посреди ее стояла огромная кровать под балдахином из фиолетового китайского шелка. Вдоль стен стояли многочисленные шкафы, шкафчики, тумбочки и зеркала. И повсюду красовались маленькие фарфоровые статуэтки китайских мандаринов и пастухов и пастушек. На стенах висело несколько натюрмортов с цветами работы современных австралийских художников, как Дели сразу же определила, и три или четыре расписанные тарелки.
Горничная показала, где находятся кнопки для вызова ее или официанта, дала книжечку с номерами телефонов шеф-повара и справочной службы, затем, слегка качнув бедрами перед Максимилианом, неспешно удалилась, пожелав прекрасно провести время.
— Мы его обязательно проведем прекрасно! — сказал Максимилиан вслед горничной.
У Дели от этих слов вдруг испортилось настроение. Она села в широкое кресло и закинула ногу на ногу.
— Макс, ты когда собираешься отплыть? — спросила она резко, покачивая ногой.
Он обернулся и с удивлением посмотрел на ее нахмуренные брови:
— Что с тобой, Дели?
— Ничего. Просто мне не нравится твоя вечная самоуверенность, прости, но не нравится.
— Милая, чем я тебя огорчил, скажи?! — Он бросился к ней, упал на колени и схватил ее качающуюся ногу, намереваясь поцеловать, но Дели тут же резко поднялась, еще более возмутившись.
— Максимилиан, брось дурачиться! Вам, мужчинам, хорошо, — вздохнула она. — Как говорится, седая голова вновь под юбки заглядывает.
— Ах, я какой негодяй! — вскричал он. — Я огорчил тебя, а чем — не могу понять!..
— Ну почему ты так уверен, что мы непременно прекрасно проведем время?
— О, наконец-то я понял… — сказал он, поднимаясь.
— Да, ты не без интереса посмотрел на эту смазливую горничную, — холодно сказала она.
— Дели! Как ты до сих пор не можешь понять, что мне совершенно не нужны эти вертихвостки?!
Дели рассмеялась:
— Ах, Макс, мой дорогой, все-таки ты восхитителен.
— О, благодарю, а то я уже начал в этом сомневаться.
Дели снова рассмеялась и, обернувшись к окну, воскликнула:
— Ой, посмотри, а дождь совершенно кончился.
— И прекрасно, может быть, пойдем куда-нибудь, нужно позавтракать.
— Успеется. Меня беспокоит все-таки, когда ты отплываешь.
— Сейчас узнаем. — Максимилиан снял телефонную трубку с блестящего мельхиором телефонного аппарата и попросил телефонистку отеля узнать, когда отправляется в Англию ближайший корабль.
Дели занялась распаковкой чемоданов. Она слышала из спальной комнаты, как затем Максимилиан попросил соединить его с Бертом Крайтоном, а потом с каким-то австралийским пивоваренным обществом.
Ей вдруг стало скучно, слушая из спальни его голос, и даже страшно: может быть, завтра, а может, и через неделю он уедет, а она останется в этом большом городе. И нужно будет одной возвращаться на «Филадельфию», но прежде дождаться телеграммы Бренни, который сообщит, где находится пароход. Она вдруг подумала, что зря согласилась с ним поехать, сама не зная зачем, — просто поехать, просто пообедать в приличном ресторане? — глупо, но что делать, она уже в Мельбурне.
— Крайтон? Берт… Это Максимилиан, привет… да? Ну, замечательно, ты меня страшно выручил. Ты просто молодец! А когда? Скоро?.. — Максимилиан зажал трубку ладонью и крикнул Дели: — Милая, картина уже у реставратора, скоро она будет как новенькая, ты довольна?
Дели показала ему большой палец и улыбнулась.
— Берт, неплохо было бы встретиться, посидеть. Отметить… Ну ты узнаешь, что отметить. В каком-нибудь приличном ресторане. Завтра, допустим, потому что сегодня мы идем с Филадельфией и нам не нужны попутчики… Нет, я не уверен, что тебе необходимо ее рисовать, нет портрет не нужен. Она сама кого хочешь может нарисовать, она, как и ты, — художница…
— Почему попутчики не нужны? Он художник? Я с удовольствием с ним познакомлюсь, — крикнула Дели из спальни. — Пригласи его сегодня. Я так давно не говорила об искусстве, что скоро уже забуду, что такое натюрморт, а что — рефлекс…
— О, слышишь, тебе повезло. Она не против, чтобы ты присутствовал. Я же говорю, художница… Известная. Нет-нет, ты не угадаешь, сам увидишь. — Максимилиан снова прикрыл трубку ладонью и негромко сказал Дели: — Он жаждет с тобой познакомиться, но, честно говоря, я не очень-то хотел бы сегодня его видеть, лучше завтра.
— Смотри сам, — пожала плечами Дели.
— Значит, договорились, сегодняшний вечер мы проведем вдвоем.
Дели снова пожала плечами и отвернулась от него, продолжая развешивать платья.
— Да, Берт, завтра, — отнял Максимилиан ладонь от трубки. — Какой ты предпочитаешь ресторан? Подойдет, пожалуй… Значит, завтра к шести или семи вечера мы будем ждать тебя там, — сказал он и повесил трубку. Но телефон тут же зазвонил, Максимилиан взял ее снова. — Слушаю?..
Дели подошла к нему и погладила его небольшую лысину, слушая, о чем он говорит.
— О, так скоро? Через три дня? А позже какой пароход?.. Хорошо, благодарю вас. Тогда соедините меня с Роджером Холлидеем из Ассоциации пивоваров, — сказал Максимилиан и швырнул трубку. — Дели, ты представляешь, через три дня отходит «Канберра» — это самый быстроходный корабль, принадлежащий Вест-Индской компании. И позднее там что-то есть, но они плывут как черепахи! Что делать?
— Не знаю, дорогой. — Дели снова нахмурилась. — Мне уже начинает казаться — это моя глупая прихоть, чтобы ты развелся с женой.
Максимилиан сощурил глаза и пристально посмотрел на нее:
— Дели, но ты же сама хотела…
— Нехорошо, что мы с тобой встретились, — сказала она мрачно.
— Дели, что с тобой опять, о чем ты говоришь?!
— Не знаю… Я буду скучать без тебя…
Дели обняла его, прижавшись щекой к плечу Максимилиана.
— А чтобы не скучать, отправиться в Англию нужно вместе, вот и все. Надеюсь, ты не боишься столкнуться с моей женой нос к носу? Да вы и не сможете увидеться друг с другом…
— Нет, нисколько не боюсь, — улыбнулась Дели.
— Значит, я заказываю два билета, так?
— Наверное…
— Так точно или наверное?
— Точно.
Максимилиан быстро поцеловал ее, но снова раздался телефонный звонок, и он поднял трубку:
— А, мистер Холлидей? Это Джойс, я в Мельбурне… Хотел бы встретиться с вами, скоро придет оборудование, я думал попросить, чтобы вы проверили его по прибытии. Или это слишком большая просьба и вы до сих пор против моей затеи?.. Благодарю вас… Могу подъехать прямо сейчас, ну, вы вызовите управляющего, или сами, или свяжитесь по телефону. Я остановился неподалеку от вас, если удобно, буквально через полчаса я буду у вас. Договорились. — Он положил трубку и посмотрел на Дели, которая укоризненно смотрела на него. — Дорогая, но мне же нужно решить свои проблемы. Я ухожу совершенно ненадолго, а потом сможем позавтракать…
— Для завтрака слишком поздно.
— Хорошо, тогда будем ходить голодными, — улыбнулся он.
— Согласна. Макс, постарайся поскорее.
— Я постараюсь. — Он поцеловал ее в щеку и быстро вышел из номера.
Дели снова посмотрела в окно, откуда врывались в номер яркие лучи солнца. Дождя словно и не было. Над булыжной мостовой поднимался пар, настолько солнце было горячим и жарким.
«Значит, мы едем в Англию, — подумала Дели. — Это еще большее безумие!»
Омара, ушедшего провожать Дели и Максимилиана, долго не было. Солнце уже почти совсем село. Темнело.
Бренни, стоя в рубке, отдавался приятному чувству спокойствия и довольства. Его огромные ручищи лежали на руле. Им овладело беспечное чувство радости жизни.
Бренни нутром чувствовал, как манят его ветры: они влекли его к себе так настойчиво, что он путался — как бы сердце не лопнуло от волнения.
Только что он отправил в кочегарку зануду Алекса — следить за машиной и подкидывать дрова — и был несказанно рад, что его сегодняшнее приказание не было встречено привычным ворчанием.
Надо заметить, что при каждом появлении Алекса на палубе Бренни испытывал необъяснимую тревогу: он почему-то побаивался «умницу» Алекса. В глазах Бренни он непременно проявлял главный свой недостаток — вечную апатию. Это свойство вовсе его не украшало, и Бренни решил, что этот книжный червь безнадежно ленив, как и Гордон. Однако сегодня Бренни был настроен миролюбиво…
Теперь он почти не дулся на чудака Алекса, которого мать почему-то все же больше ценила, любила, уважала. Так казалось Бренни…
— О, привет! Я тебя искала. — Неслышно подкравшись, Мэг нежно обняла застывшего в раздумье брата. Бренни вздрогнул от неожиданности и не сразу сообразил ответить сестре на приветствие.
— Ты видел Гордона и Джесси?
Бренни отрицательно покачал головой. «Ну конечно же они спят — уже довольно поздно». Гордон — большой любитель вздремнуть. Его нисколько не удивило, что Мэг спрашивала и про Джесси, как ласково стал звать ее Бренни.
Он никогда не мог точно определить предмет увлечения Гордона, да и все его увлечения были секретами для Бренни. Но он не допускал мысли, что брат может всерьез увлечься этой девушкой.
Бренни видел в ней что-то хищное. Вероятно, из-за цвета кожи. Вообще, он всячески избегал возможных разговоров с ней или о ней.
Мэг постоянно его удивляла: ее крайне интересовали чужие отношения! Она старалась помочь всем и каждому, но сама была вечно печальна.
Когда Бренни глянул в лицо сестре, он внезапно поразился, как незаметно она стала взрослой. Она стояла рядом не шевелясь, так же сложив скрещенные руки на платье, как это любила делать мать.
Бренни оторопело уставился на нее.
— Как ты думаешь, брат, наш Гордон когда-нибудь женится? — спросила Мэг.
— Гордон? — задумчиво промямлил Бренни.
На лице Бренни была написана работа мысли. Ему вдруг вспомнилось, как мать, пребывая в сентиментальном настроении, сетовала, что, видно, скоро придет время, когда дети разъедутся и, быть может, редко кто из них будет жить в родном доме больше двух недель кряду. Но если кто-нибудь уедет, это внесет грустную перемену… Разве Гордон собирается жениться?
— Отчего бы ему и не жениться, Бренни? — продолжала Мэг.
Ее назойливость начинала раздражать Бренни: праздная болтушка Мэг, видимо, не знала, как убить время.
— Милая сестренка, что происходит? Чем ты обеспокоена?
— Гордон и Джесси поссорились, — мрачно сказала она.
— Но это навряд ли серьезно.
— Нет, серьезно, и весьма. Я переживаю за них…
На ее растерянном лице странным образом сочетались страх и нежность: Бренни захотелось обнять сестру.
— Думаю, все будет прекрасно. Только если ты не хочешь им действительно навредить — постой-ка в сторонке!
Мэг устало вздохнула. Ей подумалось, что ее бестолкового братца совершенно не интересует какое-то там счастье Гордона, Джесси…
— И еще Омар, — тихо сказала Мэг.
— Что Омар наш натворил? Его же пока нет на пароходе!
— Джесси нравится Омару, и я думаю… — Мэг замолчала.
— И пусть нравится, пожалуйста! — Бренни уже начал раздражаться.
— Гордон позволил себе вчера лишнее… Он был груб с ней, — сказала Мэг и тут же добавила: — А Джесси ему сказала, что она любит нашего повара…
— И я тут при чем?!
Он вскипал. Джесси казалась ему теперь опытной комедианткой: он видел в ней слабое существо, в котором неумеренные страсти сочетались с низостью души и лживостью.
Бренни не раз видел, как Джесси увлекала Гордона неумеренным кокетством; и эта странная привязанность к повару-индусу прямо-таки возмутительна!
Мэг лукаво улыбнулась брату, и в глазах ее загорелись хитрые огоньки.
— Бренни, милый, счастье Гордона сейчас в наших руках. И я… не знаю, как сказать тебе об этом…
— Мы предложим Джесси остаться на берегу? — подмигнул одним глазом Бренни.
— Мне кажется, что лучше будет, если Омар не вернется на корабль. Пусть немного побудет на суше, отдохнет. А когда Гордон и Джесси выяснят отношения — мы примем его обратно, — тихо ответила Мэг.
— Кто же будет готовить вместо Омара? — озабоченно прошептал Бренни.
— Я. Нас всего четверо теперь. Думаю, справлюсь…
— Думаешь, Дели не узнает об этом? — усмехнулся Бренни.
— Надеюсь, ее любовь к Гордону окажется сильнее страсти к справедливости! — вскричала Мэг.
— А как же Омар? Я не смогу объяснить ему…
— Надо посоветовать ему подыскать на время хорошее местечко на берегу… Ненадолго. Ведь мы не можем взять его с собой. Ну, Бренни, соглашайся ради Гордона…
— Кто будет говорить все это Омару? — помрачнел Бренни.
— Здесь нет выбора: я или Алекс! — выпалила Мэг.
— Но Алекс вряд ли захочет участвовать в этой акции.
— Я пойду!
Дерзкое предложение Мэг от души порадовало Бренни: сейчас он ясно ощущал свою причастность к счастливому разрешению судьбы брата. Конечно, жаль, если Гордон женится… И все же — главное, чтобы он был счастлив! Слова Мэг вызвали одобрительную улыбку на его физиономии.
Мэг уже была готова держать пари с кем угодно, что смогла бы убедить в справедливости своего решения кого угодно — и Дели, и даже Максимилиана.
«Филадельфия» все стояла у причала фабрики Шереров, ожидая возвращения Омара, который провожал Дели и Максимилиана.
Прогуливаясь по берегу, Мэг заметно дрожала: она живо представляла себе будущую реакцию матери. Конечно, когда Дели узнает все, — будет уже поздно. К тому же ее взрослые дети ни на волосок не изменят нрава.
Ради Гордона она готова на любые жертвы. Джесси — неплохая девушка, и она наверняка полюбит Гордона, когда узнает его лучше. Ее брата невозможно не любить, он удивительно милый и очень чувствительный.
«Джесси довольно благожелательно поздоровалась с ним утром, вряд ли она держит обиду на него. Да разве можно всерьез сердиться на Гордона?!..
Тяжело дыша, Омар уже появился на берегу, он торопился ей навстречу. И вот теперь они смотрели друг другу в глаза. Мэг внезапно показалось, будто она боится Омара и видит в нем свою беду. Ей было стыдно обманывать этого пухлого добряка, но она твердо решила довести начатое дело до конца!
Омар был крайне удивлен, что его ожидает на берегу Мэг. Широко улыбаясь, обнажая крупные белые зубы, он бормотал:
— Все хорошо, очень хорошо. Я уже совсем проводил госпожу и господина…
— Наш милый Омар, тебе придется сегодня остаться на берегу, — вздохнула Мэг.
Омар сразу понял, в чем дело, и отчаянно запричитал:
— Зачем меня выгонять? Я не сделал ничего плохого! Омар совсем хороший повар, Омар не заслужил этого!
В его взгляде она не смогла уловить ни упрека, ни обвинения, ни гнева, ни ненависти — лишь удивление. Мэг сгорала от стыда и жалости, но уже не видела пути назад. Она вытащила из кармана бумажник и нерешительно протянула его Омару. Омар вопросительно смотрел на нее и денег не брал.
— Возьми. Я думаю, тебе пока этого хватит… Мы скоро заберем тебя.
— Что скажет госпожа? Почему выгнали Омара? Я не сделал ничего плохого!
Мэг немного помолчала, потом вдруг резко опустилась на корточки и положила бумажник на траву рядом с Омаром и — в тот же момент резко вскочила на ноги и бросилась в воду, крикнув на бегу:
— Мы вернемся за тобой!
«Филадельфия» уже метров на пятнадцать отошла от причала, трап был давно убран. Из рулевой будки выглядывало лицо Алекса, стоявшего за рулевым колесом, он дал пароходу малый вперед.
Бренни помог сестре подняться на палубу.
— Ну что? — спросил он.
— Все в порядке. Я дала ему денег.
Бренни и Мэг еще долго наблюдали за Омаром, размахивающим руками на берегу. Внезапно осознав ужас содеянного, Мэг выдохнула:
— Боже, что мы наделали!
— Поздно. — Бренни пытался изобразить на лице полное спокойствие. — Успокойся. Все хорошо: Алекс наконец занят делом, а Гордон и Джесси спят, каждый у себя… Уверяю тебя, сегодня счастливый день. Я приказал Алексу последить за приборами, и он — о чудо! — не упрямился.
Осторожно ступая, Мэг вошла в каюту Гордона. Увидев его спящим, она поспешила звонко чмокнуть брата в щеку. Гордон мгновенно раскрыл глаза и присел на кровати.
— Мэг? Что-то случилось?
Мэг немного опешила: сейчас она не была готова целенаправленно врать; здесь требуется особый настрой плюс умение поддерживать соответствующую видимость. Она покраснела от смущения и была уже почти готова во всем признаться брату, но, оценив ситуацию, решила пройти и это испытание.
— Прости, Гордон. Я думала, ты не спишь… Такой чудный закат… был.
Поднявшись на локте, Гордон напряженно всматривался в лицо Мэг. Что еще придумала эта назойливая сестрица?
— Мэг! В чем дело?
Ею овладел удушающий приступ нервного смеха. Она стояла и простирала руки по направлению к тому месту, где, по ее мнению, сейчас находился бедный Омар.
— Что с тобой?
— Все в порядке.
— Ты уверена?
— Да. Ты видел сегодня вечером Джесси?
— Джесси? Где она?.. Она не спит?
— Знаешь, Гордон, мне все-таки кажется, что она тебя любит… — вздохнула Мэг. — Но ты сам все испортил…
— Она тебе рассказывала? Который час? Где она?! — вскричал Гордон.
— Гордон, я хочу сказать тебе, что Омар… — Глаза Мэг смотрели сейчас безмятежно-кротко.
— Омар?! Что ты не договариваешь?!
— Омар отпросился у Бренни на пару недель на берег, — мило улыбнувшись, поведала Мэг.
— Джесси! Где она?
Гордон удивленно смотрел на сестру. После несчастной любви к Гарри она стала такая странная: везде сует свой нос. Гордон прекрасно знал, что Омар не собирался на берег, и потому в его голове роились всевозможные догадки. Гордон чувствовал, что что-то здесь не так и никак не мог понять, кто и зачем затеял эту дурацкую историю с беднягой Омаром.
— Она любит тебя, Гордон. Джесси такая милая!..
— Где она?
— Думаю, спит…
— Мэг, объясни наконец, что происходит?
— Ты сам все скоро узнаешь.
Избегая дальнейших расспросов, Мэг кинулась в свою каюту. Гордон, вскочив с постели, бросился на кухню — убедиться, что Джесси не отправилась на берег с поваром.
Гордон забежал в каморку Омара и лицом к лицу столкнулся с Джесси — нет, она не спала, по лицу ее никак нельзя было определить, что она вздремнула хотя бы на полчаса.
— А я не знала, что ты… что вы все такие… Такие же, как тот фермер, от которого я сбежала! Такие же, все-все вы такие же! — вскричала она. — Думали, я сплю, да?! Думали все сделать тихо, думали меня в ваш гарем затащить?! Не выйдет! — Она заколотила кулачками по его груди. — Останови пароход, сейчас же! Сейчас же!
Она выбежала из кухни и бросилась в рубку с криком: «Остановите, или я прыгну в воду! Остановите!!»
Ее мелодичный голос эхом возвращался от близкого берега. Бренни, выглянув из рубки, выругался и остановил колеса «Филадельфии», повернув штурвал к берегу. Ничего не вышло.
Алекс бросил в воду с борта узкий трап, и Джесси быстро сбежала с парохода в воду, утопая в ней по пояс, потом выбежала на берег и, не оглядываясь, побежала к огням Маннума…
Максимилиана все не было. В дверь тихонько постучали, и Дели, слегка задремавшая на роскошной кровати под балдахином, быстро подбежала и с трудом открыла тяжелую дубовую дверь: перед ней стояли трое швейцаров в белых ливреях, они держали перед собой корзины с лилиями, гиацинтами и тюльпанами.
— Разрешите поставить? — спросил один из швейцаров.
— Да, пожалуйста, — ответила Дели, приглашая в комнату.
Цветы были поставлены на стол и широкий мраморный подоконник; швейцары удалились, отказавшись от чаевых.
«Ах, этот Максимилиан, все-таки он умеет быть любезным!»
Дели решила, что, если он вернется не слишком поздно, то сегодня же они пойдут в Национальную галерею. Ей не терпелось встретиться со своей «Рыбачкой», как называл картину Аластер. И вообще, появились ли там полотна тех, вместе с кем она училась в художественной школе? Отыщет ли она в галерее Имоджин или, может быть, хотя бы ее картины увидит?
Дели переоделась, заколола волосы и в ожидании Максимилиана от нечего делать подошла понюхать лилии. Среди цветов она увидела маленький конверт. Достав его, Дели с удивлением прочла: «Для таинственной незнакомки мистера Джойса и для него самого». Дели раскрыла конверт и прочла короткую записку, написанную мелким почерком: «С прибытием в Мельбурн, Максимилиан и Таинственная спутница! Для мадам цветы, для Макса то, что на дне корзины. До встречи. Берт».
Дели все стояла и с недоумением смотрела на записку, потом приподняла цветы и обнаружила на дне корзины две бутылки шампанского и бутылку шотландского виски.
«Интересный этот художник, манеры у него более чем аристократические. Аластеру вряд ли пришло бы в голову подобное. Странно, что значат эти цветы, это шампанское? Просто проявление дружеского внимания? Да, скорее всего так. Интересно, какой из себя этот Берт?»
Дели помнила со времен своей учебы многих художников. Многие из них совершали разные глупые и даже малопристойные выходки, кто-то был слишком пьющий, кто-то не пропускал ни одной молоденькой девушки, — того же, кто бы отличался обходительностью и прекрасными аристократическими манерами, она не могла припомнить. Скорее всего, этот Берт — богатый художник-самоучка, или просто такой же любитель искусства, как Аластер. Дели вновь понюхала белые лилии: она снова вспомнила Аластер, и это ей было неприятно. Неприятно?! Но ведь всего лишь недели две назад — нет, даже меньше! — она писала ему письмо. Как много переменилось за столь короткое время…
Дверь отворилась, и в номер чуть ли не вбежал Максимилиан. Дели едва узнала его, он был в дорогом английском сером костюме с галстуком, на голове была легкая фетровая шляпа мышиного цвета.
— А вот и я, извини, что задержался. Я зашел в салон, не могу же я пойти в ресторан в парусиновых брюках.
— Да, ты великолепен! — сказала Дели, хотя совсем не увидела в нем ни великолепия, ни неотразимости. — Ну как, все улажено?
— Да, я договорился. Ну что, пора завтракать? Ах, совсем забыл, мы же решили ходить голодными.
— Вот именно. А сейчас я хочу тебя пригласить… Не хочешь ли прогуляться до Национальной галереи?
— А на голодный желудок мне не станет плохо от искусства? — смеясь, спросил Максимилиан.
— Макс, ты опять пьяный шкипер?
— Да, и пьяный шкипер готов покорно идти смотреть все, что ты захочешь, — обреченно вздохнул Максимилиан.
Они вышли на улицу, и яркое солнце ослепило их. Мостовая уже почти высохла, лишь кое-где были большие лужи, в которых плавали зеленые листья эвкалиптов.
Дели знала, как пройти к Национальной галерее, она решила прогуляться по знакомым местам, пройтись по набережной спокойной Ярры, в которой отражались высокие шпили собора Святого Павла. На улицах было много народа, все спешили по своим делам. Зеленые газоны под кронами деревьев пестрели небольшими красными, розовыми и желтыми клумбами тюльпанов.
Дели с наслаждением вдыхала свежий ветерок, который приносил прохладу и спасал от палящего солнца. По дороге она не хотела говорить с Максимилианом, она думала о том, как ее встретит галерея и какой ее увидит Дели — может быть, тоже постаревшей, поблекшей, хотя искусство не стареет, но кто его знает? Взглянув на клумбу с тюльпанами, она вдруг вспомнила и рассмеялась:
— Максимилиан, а ведь ты ничего не заметил!
— Что не заметил?
— К нам в номер принесли три корзины цветов.
— В самом деле? Немудрено не заметить, и так все комнаты заставлены этими громоздкими напольными вазами с сиренью, мне кажется, это лишне, или тебе нравится?
— Нет, принесли цветы лично для меня, а для тебя шампанское и виски, и от кого ты думаешь?
— Ну конечно же от Берта, от кого же еще! Я знаю, это его штучки, он любит устраивать приятные сюрпризы своим дальним родственникам.
— Вот как! Вы с ним родственники, я не знала.
— Я тебе не хотел говорить, да это и не имеет никакого значения, он слишком дальний родственник. Берт — троюродный брат моей жены. Но здесь, в Австралии, я встретился с ним впервые, он уже лет двадцать как переехал сюда.
— Вот как. А я уже решила обрадоваться. Он написал маленькую записку, где говорит, что цветы для таинственной незнакомки мистера Джойса; я уже было обрадовалась, что у меня появился новый поклонник, — усмехнулась Дели.
— Ну что ты, дорогая, он гораздо моложе тебя, — рассмеялся Максимилиан и, перехватив ее испуганный, застывший взгляд, тут же стал оправдываться: — Дели, прости, пожалуйста, я не это хотел сказать, я хотел сказать, что он интересуется совсем юными девушками, наподобие той горничной, к которой ты меня приревновала.
Дели сощурилась, как Максимилиан, и с усмешкой сказала:
— Вот ты и попался! Значит, это происходило и раньше, до нашей встречи, он уже присылал ей цветы, а тебе виски?
— Дели! — всплеснул он руками.
— Можешь не отвечать, знаю, что присылал, я по твоим бегающим глазам вижу.
— Ах, Дели! Но теперь же совсем все по-другому, он просто еще этого не знает…
— Да, все по-другому, — серьезно ответила Дели и замолчала.
Национальная галерея была все такой же, какой ее помнила Дели. Она прекрасно помнила расположение всех картин в первых залах, и они все так же висели на своих местах. Посетителей в залах было мало, скучающие смотрители, сидящие на стульях, засыпая, клевали носом.
Они быстро прошли первые залы и оказались там, где Дели более всего и хотела быть — перед ее картиной «Жена рыбака», висящей на прежнем месте. Максимилиан мельком взглянул на картину и собрался идти дальше, но, увидев, что Дели остановилась перед ней, вернулся и воскликнул:
— Ах, это ты?! — Слишком громко воскликнул, так что смотритель, сидящий на стуле, вздрогнул и повернулся в их сторону. — Вижу! Подпись «Дельфина». Так это ты?
— Увы! — ответила Дели. — Тебе нравится?
Максимилиан внимательно разглядывал полотно, чуть шевеля губами, потом неопределенно сказал:
— Ты знаешь, что-то уж слишком реалистично, и эта женщина такая простая…
— Вижу, тебе не нравится.
— Нет, отчего же. Вот река блестит, словно на фотографии.
— Ужасно, что ты говоришь. Ты хочешь сказать, что это натурализм?
— Нет, почему? Но уж слишком здесь все правдиво, не хватает какой-то красоты, что ли, — сказал Максимилиан, прищуриваясь и приближаясь к холсту почти вплотную. — И мазки слишком большие.
Дели тихонько хмыкнула:
— Ты бы еще ближе подошел, кто же смотрит с такого расстояния?
— Да, ты права, в общем, достаточно неплохо, но я бы у себя дома не повесил.
Дели вздохнула и повела его к противоположной стене, где должна была висеть ее картина «Вечер на реке Кэмпасп», но ее там не оказалось. «Вечер» почему-то перевесили в следующий зал, и рядом Дели увидела «Букет цветов» Имоджин — вот она и нашла свою подругу. Дели внимательно стала разглядывать «Букет цветов», почти не обращая внимания на свой «Вечер», висящий рядом, и пришла к выводу: работа была крайне слабой, словно кисть дрожала в руке; у Имоджин тогда еще не было уверенного и своего не то что почерка, но даже не всегда были правильно положены мазки. Странно, что эту картину Имоджин взяла галерея.
— А вот это я узнаю! — воскликнул Максимилиан, глядя на «Вечер на реке Кэмпасп». — Это похоже на тебя, только, честно признаюсь, твоя «паутина» все-таки нравится мне больше.
После его слов Дели перевела взгляд на свою картину. «Вечер» был весьма неплох, но все-таки в нем не хватало некоторой утонченной продуманности; да, с годами, пожалуй, хоть она и стала писать гораздо меньше, можно сказать, вообще бросила живопись, но если уж вдохновение посещало ее, то действительно получалось нечто близкое к совершенству.
Дели подошла к престарелому смотрителю в форменной куртке и спросила, не знает ли он что-нибудь об авторе «Букета цветов», об Имоджин? Но тот лишь развел руками, он ничего не знал о ее подруге.
Максимилиан, словно стараясь оправдаться за то, что ему не понравилась «Жена рыбака», стал изливать свои восторги Дели по поводу «Вечера», но Дели быстро прервала его:
— Не надо, не надо, Максимилиан, я вижу, что картина действительно неплоха, но ей все же многого недостает. А вот эта как тебе? — И Дели показала на «Букет цветов».
— Ничего себе… Или так себе… Не знаю. Нормально. У тебя все равно лучше.
Дели оглянулась на смотрителя и, быстро поцеловав Максимилиана в щеку, шепнула ему на ухо:
— Спасибо.
Они неспешно пошли дальше по залам, рассеянно поглядывая на картины; многие из вывешенных полотен были совершенно незнакомы, видимо, они были приобретены галереей уже после того, как она уехала из Мельбурна. Многие картины были в стиле импрессионизма, а дальше висел сплошной кубизм в убогом австралийском варианте. Больше ни одной картины Имоджин она не нашла.
— Максимилиан, я ненадолго оставлю тебя здесь поскучать, а сама спущусь в отдел искусствоведения, — сказала Дели.
Она быстро сбежала по ступеням вниз и оказалась в маленьких отделах искусствоведения, заставленных каталогами и завешанных картинами австралийских художников. За широким столом сидел представительный мужчина в шелковом жилете, ярко-красном галстуке и курил длинную сигару. Волосы его были густо намазаны бриолином. На спинке стула висел бархатный вишневого цвета пиджак. Сразу было видно, что это человек от искусства или по меньшей мере из богемных художественных кругов.
— Извините, вы не могли бы мне подсказать? Я разыскиваю одну художницу, ее картина висит в галерее, называется «Букет цветов», — сказала Дели, отчего-то смущаясь, словно ученица перед преподавателем живописи.
— «Букет цветов»? Помню. Это, кажется, Имоджин, висит в девятнадцатом зале, но где она сама — увы… По-моему, лет пять назад я слышал, что она или вышла замуж в Италии, или кто-то ее бросил в Италии, к сожалению, больше ничего о ней не знаю.
— Как жаль, я бы так хотела с ней встретиться, это моя подруга по художественной школе.
— Увы, даже не знаю, к кому вы могли бы обратиться. — Он затянулся сигарой и выпустил синие клубы дыма.
— А вам не кажется, что в залах чуть-чуть сыровато? Мне показалось, что на картине «Жена рыбака» Дельфины Гордон появились трещины.
— Думаю, вы ошибаетесь, уровень влажности строго соблюдается, просто сегодня был дождь, может быть, поэтому вам кажется?
— Нет, мне не кажется, я своими глазами видела маленькие трещинки на холсте. Если так дальше пойдет, то пройдет лет десять — пятнадцать и краска начнет отставать от грунта, а мне бы этого не хотелось, — строго сказала Дели.
— Может быть, вы и правы, но почему вас заботит именно эта картина? — спросил он и помахал перед лицом рукой с сигарой, отгоняя клубы дыма. — Вы Дельфина Гордон?
— Совершенно верно.
Он вскочил и, бросив сигару в пепельницу, протянул к ней руки, словно собираясь схватить или обнять.
— Что же вы раньше не сказали? Куда же вы запропали, Дельфина? Почему вы не приносите картины в галерею? Я был просто восхищен когда-то вашей «Женой рыбака». Присаживайтесь, расскажите, что вы, где сейчас? Вы приехали из Европы? — сказал он, тихонько взяв Дели за руку и проводив ее к старинному вольтеровскому креслу.
Дели не хотела что-либо рассказывать про себя этому совершенно незнакомому ей человеку, но так же не хотела и обманывать.
— Да, я здесь проездом, всего лишь на несколько дней. За последнее время я кое-что написала стоящее, но один холст был испорчен и сейчас его отдали на реставрацию. Может быть, потом я его и покажу вам. Но этот пейзаж мне слишком дорог, и я не хотела бы его ни дарить, ни продавать…
— Да-да, понимаю. Но, может быть, что-нибудь еще покажете?
— Я подумаю, — уклончиво ответила Дели.
— Позвольте представиться, Генри Крайтон, — сказал он, садясь в такое же кресло напротив, после того как Дели неохотно присела. — А кому вы отдали на реставрацию? Мистеру Смиту или Астерхаузу?
— Я даже не знаю, мистер Крайтон, картину отдали без меня. Скажите, а Берт Крайтон ваш родственник?
Мистер Крайтон нахмурился и недовольно покачал головой:
— Ах нет, что вы! К сожалению, мы всего лишь однофамильцы, нас вечно путают, и это ужасно мне не нравится, просто раздражает!
— А вы хорошо знаете этого вашего однофамильца?
Он несколько секунд думал, а потом широко улыбнулся Дели:
— Вы шутите, конечно! Кто же не знает Берта Крайтона, это, пожалуй, самый модный скульптор сейчас в Австралии. Разве вы не видели его памятник Куку в Фицрой-парке, как раз возле домика капитана Кука?
Дели отрицательно покачала головой и почувствовала, что сейчас начнет краснеть от стыда.
— А бюст Вашингтона в Сиднее тоже не видели?
— Нет, я совершенно не интересуюсь скульптурой, я просто спросила, — сказала Дели, замявшись, и быстро поднялась. — Благодарю вас, но мне действительно пора.
— Непременно буду ждать ваших работ, непременно. А с этим моим однофамильцем я довольно неплохо знаком. Если хотите, я могу вас познакомить, он весьма и весьма неординарная личность…
— Благодарю вас, но мне, видимо, и так придется с ним познакомиться в ближайшие дни.
— Да? В таком случае осмелюсь посоветовать вам не поддаваться на его уговоры позировать для скульптурного портрета.
— Для этого у меня совершенно нет времени, мистер Крайтон.
Дели хотела еще расспросить про этого модного скульптора, но решила, что не стоит. А почему не поддаваться на уговоры? Эти последние слова весьма заинтриговали Дели. Она быстро распрощалась с мистером Крайтоном и легко побежала вверх по лестнице искать в залах музея Максимилиана.
И суток не прошло, как она была в Мельбурне, а уже обрела частицу того, за чем, видимо, и стремилась сюда. К ней пришло тщеславие, уверенность в том, что она действительно неплохой художник и что рано опускать кисть; и как у живописца, у нее, видимо, все впереди — все самые значительные, самые совершенные работы!
Дели размышляла об этом, едва заметно улыбаясь уголками губ, когда они шли в сумерках к китайскому ресторанчику, куда ее решил пригласить Максимилиан. Дели хоть и подумала, что он был уже в этом ресторанчике, но не стала интересоваться; ей уже, кажется, было совершенно неинтересно, что делал Максимилиан до встречи с ней. Дели понимала, что Максимилиан рассказывает о чем-то, но смысл его слов до нее опять не доходил. Как бальзам на нее подействовали слова этого искусствоведа Генри: ее помнят, ее, может быть, даже любят некоторые из посетителей выставки, а может быть, и некто из коллег-художников признает в ней талант, сидя где-нибудь в пьяной компании среди собратьев по искусству и перемывая кости своим коллегам.
«Интересно, а этот Берт Крайтон слышал о ней? Хотя скульпторы часто не интересуются коллегами по живописному цеху, но все же интересно — слышал или нет? И почему я думаю о нем? Какая реклама: «самый популярный скульптор Австралии» — наверняка какой-нибудь модернист, надо бы посмотреть его работы в Фицрой-парке», — подумала Дели и неохотно прервала свои размышления, так как Максимилиан буквально поволок ее под руку куда-то в сторону.
Дели подняла на него туманные, задумчивые глаза и увидела изображение красного дракона, обрамленного мигающими электрическими лампочками. На красном драконе золотом были написаны какие-то иероглифы, а под ними виднелась небольшая дверь, откуда чрезвычайно вкусно пахло.
— Дели, ты не хочешь идти? — удивился Максимилиан. — У меня уже ноги не идут от голода.
— Извини, я опять задумалась, — ответила она, и они вошли в маленькие узкие двери, возле которых стояли две китаянки в шелковых халатах; они низко поклонились вошедшим. К ним сразу же подбежал официант в длинной белой рубахе с тоненькой косичкой за плечами; его рубаха чем-то напоминала одежду Омара, только на ней было гораздо больше пуговиц.
Китаец быстро и суетливо кланялся, говоря со страшным акцентом.
— Холосо, господина, проходите, господина, кабинета господина? Кокаина, господина? — И при каждом вопросе поклон.
— Да-да, можно кабинет, — сказал Максимилиан.
— Все понимая, господина. Господина, не надо? — Китаец показал на словно из-под земли появившихся четырех молоденьких китаянок в европейских открытых платьях.
Максимилиан отрицательно помахал рукой и взглянул на Дели.
Дели сделала вид, что ничего не поняла, опустила глаза. Они прошли в небольшой кабинет с круглым столом, широкой кушеткой, возле кушетки стоял маленький шестигранный столик, на котором возвышался кальян и кадильница для благовоний, из которой тоненькой струйкой тянулся пряный, сладковатый дымок.
Где-то в большом темном зале заунывно играла китайскую мелодию флейта в сопровождении барабанов и колокольчиков. Музыка заглушала разговоры немногочисленных посетителей; Дели никогда не слышала такой странной и тягучей мелодии; даже когда на пароходе был A-Ли, она слышала, как он напевал лишь европейские мелодии; а сейчас эта музыка странно ее волновала и будоражила своей вязкой, тягучей напевной сладостью.
Максимилиан заказал что-то, но Дели не интересовалась, что именно, так как совершенно не разбиралась в китайской кухне. Единственно, она категорически отказалась есть каких-то насекомых, поджаренных с луком и залитых грибным соусом, что ей с улыбкой предложил Максимилиан, вычитав в меню. Дели также отказалась от рисовой водки, и вообще от спиртных напитков. А Максимилиан, услышав от официанта, что английского пива нет, немного расстроился и решил заказать французское шампанское, а себе немного виски.
Когда шампанское было разлито не слишком умелой рукой китайца, Максимилиан попросил официанта удалиться и, подняв бокал, слегка сощурившись, проворковал нежным хрипловато-бархатистым голосом:
— За мою невесту… За мою жену… будущую.
Дели мгновенно покраснела и ответила, подняв бокал:
— За моего мужа.
Она немного отпила и поставила бокал на стол, увидев, что сейчас Максимилиан снова полезет целоваться, но он лишь приблизил лицо так, что его длинноватый нос чуть коснулся ее щеки, и прошептал:
— Я хочу… тебя здесь.
Дели почувствовала, что краснеет еще больше, но совсем не от шампанского.
— Безумный Макс! Здесь же нет дверей, — кивнула она на бамбуковые шторы, закрывавшие вход в кабинет.
— Ну и что! Неважно, — прошептал он.
— Нет, я не согласна. Я хочу есть, — сказала она и попробовала что-то подцепить из тарелки палочками для еды, но, так и не сумев ничего ухватить, отказалась от них, взяла вилку и быстро стала есть.
Максимилиан обиженно посопел и тоже принялся за еду.
Крабы, водоросли и рыба оказались достаточно вкусными.
Они выпили по второму бокалу шампанского. Дели раскраснелась и — как, она уже не помнила, — но он уговорил ее выпить немного виски. У Дели немного закружилась голова от выпитого, съеденного и от все еще курившегося в кадильнице дымка.
Дели хотела расспросить Максимилиана о Берте, но тот отвечал неохотно и безо всякого интереса. Как раз Берт познакомил Максимилиана, когда тот приехал в Мельбурн, с одним богатым пивоваром из ассоциации. Берт был с ним в дружеских отношениях, так как лепил его бюст, а также снимал посмертную маску с его тетушки.
Максимилиан несколько раз ездил с Бертом на ипподром, бывал в некоторых ресторанах и вместе с Бертом получал приглашения в самые аристократические дома Мельбурна. Вот и все, что Дели удалось узнать.
— Хватит про этого каменотеса! Ты завтра его увидишь и сама обо всем расспросишь, — недовольно сказал Максимилиан и, обхватив ее двумя руками вместе со спинкой стула, стал целовать шею и подбородок. Потом, не отпуская рук, стал опрокидывать стул Дели и потащил вместе со стулом к тахте.
Дели звонко смеялась и дрыгала ногами в воздухе:
— Не хочу… Не хочу! Безумный Макс! Безумный Макс!
Но он кинул ее на тахту и прервал ее смех и возмущенные вопли поцелуем.
В отель они добрались уже ближе к полуночи. Дели не знала, который час; она была пьяна, она не помнила, когда так была пьяна — всего лишь рюмка-другая виски, немного шампанского, дымок из кадильницы, поцелуи Максимилиана — и вот результат! Но она ни о чем не сожалела.
Смеясь, она запретила Максимилиану нести ее на руках вверх по лестнице, сама быстро забежала в номер и, рухнув на широкую мягкую кровать под балдахином мгновенно провалилась в сон.
Дели уже привыкла, что просыпалась раньше Максимилиана. Сегодня она проснулась с мыслью об этом Крайтоне: почему Максимилиан называл его художником, а в Национальной галерее он был известным скульптором, — ей захотелось разобраться в этом.
Дели вспомнила, как она вчера смеялась и как Максимилиан потащил ее к тахте.
Они тихонько вскочила с кровати, чтобы не будить Максимилиана, и, подбежав к окну, убедилась, что погода снова прекрасная.
«Значит, нужно пойти в Фицрой-парк, — подумала она. — А зачем? Зачем ей нужно в Фицрой-парк? А можно ведь и в Ботанический сад? Или, лучше всего, использовать время для покупок того, что необходимо для их путешествия на корабле в Англию? Ах вот оно что! — нужно посмотреть на скульптуру Берта Крайтона! Боже, да почему же нужно? Нужно, и все…» — подумала Дели, глядя на проезжающие по улице, сверкающие на солнце автомобили.
Она, не умываясь, подошла к шкафам и распахнула их. Как она и предполагала, ее ждало огорчение: ни одного вечернего платья, а то, что они купили в Маннуме, никак не подходило для приличного ресторана.
Дели решила, что она снова будет в белом костюме: да, но это все-таки не вечернее платья! Она будет в белом костюме сегодня днем и, может быть, наденет эту смешную шляпку с маленькой белой вуалью, но нужно сегодня приобрести вечернее платье, иначе… Иначе ей неловко будет перед Бертом Крайтоном?! Не перед Максимилианом же! «Ах Боже мой, какие приготовления», — подумала она с возмущением. Нет, это совершенно никуда не годится, кто он такой, чтобы так волноваться перед встречей с каким-то скульптором? Мало ли скульпторов в мире, в Австралии!
Нет, в ресторане она будет в том же, в чем и днем, в белом костюме.
Дели позвонила официанту и заказала завтрак в номер, сама пошла принимать душ. Она долго стояла под прохладными тугими струями и даже не заметила, как дверь ванной комнаты открылась — на пороге стоял Максимилиан.
— Что ты делаешь? Уходи сейчас же! — вскричала она и задернула занавеску, на которой по краям были приклеены цветы из прорезиненной ткани.
Дели не хотела наполнять водой полукруглую ванну, она не привыкла мыться в такой большой и белой ванне — либо в маленьком корыте, на пароходе, либо в просторной и прохладной реке, а эта ванна — ни то ни се.
Максимилиан стоял и, хитро прищурившись, улыбался:
— Наконец-то я тебя увидел.
— Максимилиан!
— Я должен сказать, что ты меня нисколько не разочаровала.
Дели высунула голову из-за занавески:
— Я очень рада, только, пожалуйста, больше не делай этого. Как ты открыл дверь, я ведь ее заперла!
— Очень просто, ножом. — Он показал сверкающий серебряный столовый нож. — Я умею достаточно ловко это делать.
— Да, я вижу, ты большой специалист по подглядыванию, — ответила она и задернула занавеску.
— Вовсе нет. Просто в двери так барабанили, что я проснулся, думал, ты стучишь, а это, оказывается, привезли завтрак.
— Да, я заказывала завтрак, — ответила Дели.
— Он просто великолепен, я тут кое-что уже попробовал.
— Ах, Макс, не мешай, я сейчас выйду.
— Нет-нет, я не тороплю тебя. У нас впереди вечность, куда нам торопиться? — улыбнулся он и закрыл дверь.
«Впереди вечность», — усмехнулась Дели, хорошо, если бы так. Она выключила воду и, обнаженная, стала рассматривать свое отражение в гигантском зеркале от пола до потолка. Да, она была еще вполне ничего, правда, грудь несколько крупна.
Она попыталась засвистеть, хотя почти не умела этого делать. Она засвистела от восторга, охватившего ее, — вторая победа! Вот за этим она тоже ехала в Мельбурн! Да, все-таки мама была права; пожалуй, я действительно счастлива. Она улыбалась, крутясь обнаженной перед зеркалом. Затем быстро вытерлась большим полотенцем и стала надевать тонкое немецкое белье, тоже купленное в Маннуме.
Она была весьма довольна, что не видит этих жутких китайских халатов Максимилиана, в которых наверняка кто-то еще, кроме него самого, ходил.
Дели в белье, обмотавшись полотенцем, чуть приоткрыла дверь и выглянула в комнату. Увидев, что Максимилиан сидит спиной к ней в кресле и разговаривает по телефону, она быстро пробежала в спальню и стала надевать белый костюм.
Волосы она решила не собирать в пучок, а, примерив шляпку с белой вуалью, нашла, что распущенные волосы, пусть и с прядями седины, выглядят несколько романтично, даже пикантно… для ее возраста. Дели тряхнула головой и бросила шляпку на кровать: да, для ее возраста она выглядит очень неплохо в этой кокетливой шляпке с белой вуалью.
Максимилиан принимал душ, что-то напевая. Дели в это время делала бутерброды и, не дожидаясь его, пила уже начавший остывать кофе. Она заказала четыре вида салата, ветчину, сыр и много еще чего прочего: трехъярусный столик на колесах был весь заставлен тарелками, блюдами и всевозможными металлическими коробочками, в которых Дели находила то новый сыр, то непонятную запеканку из овощей, то ореховый соус с зеленью.
Чуть перекусив, Дели подняла трубку и попросила телефонистку узнать на почте, пришла ли ей телеграмма от Бренни. Через несколько минут телефонистка сообщила, что пока никакой телеграммы на почте для Филадельфии Гордон нет.
Дели понимала, что дети будут, мягко говоря, удивлены, а точнее — страшно взволнованы, узнав, что она плывет из Австралии в Европу.
От воспоминаний о детях у нее чуть шевельнулось в груди — видимо, совесть, — но, чтобы тут же избавиться от мыслей о детях, она подошла к окну и стала смотреть на многочисленные автомобили, проносившиеся по улице, прислушиваясь к едва слышным звонкам трамваев.
«Мама была права. Но почему она говорила, что Максимилиан не выдержит?..» — подумала Дели, щурясь от ярких лучей. Она вздохнула и почувствовала, что солнце так и не может поддержать в ней угасающее радостное настроение.
Максимилиан переоделся и сел к столу:
— Ты меня не ждала, и правильно сделала.
— Я ждала, только чуть перехватила, глотнула кофе. Давай, я тебе положу этот салат, — сказала она, накладывая ему на тарелку разных салатов.
— Спасибо-спасибо, я сам…
— Ты знаешь, до сих пор нет телеграммы от Бренни. Я думаю, что дети будут просто в шоке, когда узнают, что их мать сбежала от них не только в Мельбурн, но и вообще из Австралии, — грустно улыбнулась Дели.
— Прошу тебя! Прошу тебя, эти дети для меня хуже зубной боли! Дети — конечно, замечательно, но нельзя же вечно носить на своей шее их цепи! Не будем о них вспоминать…
— Ты мужчина, тебе хорошо, ты можешь сказать: «Не будем о них вспоминать», — укоризненно сказала Дели.
— Хорошо. Будем только о них и думать! Не пойдем сегодня никуда, не пойдем в ресторан, будем сидеть, или ходить из угла в угол, или кусать локти: «Ах, бедные маленькие дети, как они обойдутся без своей загулявшей мамы?!»
— Что значит «загулявшей»? — резко спросила Дели.
— Прости, дорогая…
— Нет, что значит «загулявшей»?!
— Ну извини, я неправильно выразился, — вяло улыбнулся он.
— Ты уверен, что ты неправильно выразился? — серьезно спросила Дели.
— Да, конечно, уверен! Дорогая, ты опять хочешь, чтобы я чувствовал виноватым себя?
— Нет, не хочу. Просто твои неосторожные слова рождают у меня страшные подозрения, что я действительно загулявшая мама, которая поверила богатому помми, — сказала она, с мольбой глядя в его глаза. Максимилиан выдержал ее взгляд, и она почувствовала в его серых холодных глазах какую-то теплоту. Или сожаление?
— Милая, я вижу, ты не успокоишься, пока…
— Да, пока мы официально не станем мужем и женой.
— Какие все-таки это условности! — вздохнул он, собираясь вновь приняться за еду.
— Может быть, и условности. Но нельзя так: год пожил в Австралии, потом вернулся к жене, потом снова поехал куда-нибудь к кому-нибудь; так нельзя, Максимилиан…
— Я согласен — так нельзя! Мы уже договорились. Давай не будем об этом? Такое чудесное утро, а ты хочешь испортить настроение себе и мне. Я не думаю, что это слишком разумное решение.
— Какой холодный расчет, — усмехнулась она. — «Разумное решение»…
— У нас предсвадебное путешествие, навряд ли разумно будет… Нет, о детях мы будем помнить каждый день, я согласен с тобой! Но неразумно сейчас каждый день укорять меня, что я еще не разведен, совсем неразумно…
— Ты прав, мой волчонок, мой лысый волк! — Она подошла к нему и, положив руки ему на грудь, поцеловала в небольшую розовую лысину с редким пушком волос.
— Вот так-то лучше, — сказал он, засунув в рот ветчину и запивая ее бутылочным английским пивом из холодного ведерка со льдом.
— Да, я согласна с тобой — так лучше, мой самовлюбленный помми, — вздохнула она и принялась доедать салат.
Она выпила немного пива, но оно ей совершенно не понравилось, и вкуса она совершенно не понимала — английское, или немецкое, или австралийское пиво — для нее оно было на один вкус.
— Макс, у меня очень важное предложение к тебе.
— Да-да, важные предложения выполняем в первую очередь, — ответил он жуя.
— Давай отправимся в Фицрой-парк, прямо сейчас?
— Я вижу, что ты уже собралась, я ждал, когда ты скажешь, куда тебя тянет. Но почему именно в Фицрой-парк?
— Просто мне хочется подышать свежим воздухом там. Там, помню, было много белок, в пруду плавают лебеди…
— Может быть, ты хочешь покататься на карусели? — спросил он совершенно серьезно.
Дели расхохоталась, чуть не подавившись, она закашлялась и ответила:
— Да, Максимилиан, мы решительно оба с тобой сошли с ума — карусели! Желание покататься на карусели, это уже близко к старческому слабоумию! Нет, мне кажется, я еще не дошла до этого. Значит, идем в Фицрой-парк, да?
— Да, конечно, но… У меня сегодня деловая встреча… — Он замялся.
— Опять это оборудование?
— Не только. Нужно подводить коммуникации, нужны фильтры для воды, я хочу заказать их здесь, в Мельбурне. Нужно еще позвонить управляющему: как идут дела…
— Разве ты с ним не разговаривал?
— Нет, я говорил по поводу труб. Боюсь, что слишком дорого обойдется… Нужно бурить скважину, чтобы брать чистую воду для пива, река страшно грязная. Нужно еще и этот вопрос окончательно решить: на какой глубине залегает вода; делать пробное бурение и прочее-прочее… — Он махнул рукой.
— Разве ты не доверяешь управляющему?
— Конечно, доверяю, а что такое?
— Так пусть он все решит.
— Нет, тут вопрос финансовый: мне нужно будет перевезти из Мельбурна деньги в Марри-Бридж, и там еще куча проблем…
— Понятно, значит, Фицрой-парк отменяется!
— Ни в коем случае! Кто капитан на корабле? Ты или я? — сощурился он.
— Конечно, ты!
— Нет, конечно, ты, дорогая! Первым делом — Фицрой-парк, а какие-то там трубы — это все пустяки, верно?
— Максимилиан, ты опять шутишь. Ничего страшного… — Она хотела сказать: «Я одна могу прогуляться», но смолчала. — Я посижу, поскучаю здесь или поеду в супермаркет, если ты дашь немного денег. К сожалению, я не могла взять все деньги у детей, прости, о детях не будем! Лучше о деньгах…
— Я предлагаю: мы сначала отправимся в парк, потом на такси я довезу тебя до супермаркета, а сам поеду в банк и к Холлидею, так пойдет?
— Оказывается, ты гений, Макс! — воскликнула она.
— Спасибо, что напомнила, дорогая, — сказал он невозмутимо.
Дели рассмеялась и, плеснув себе кофе, взяла чашку и побежала в спальню; как это ни глупо, но ей не терпелось надеть впервые в жизни белую шляпку.
Она около десяти минут стояла перед зеркалом, то снимая, то опять надевая шляпку; расчесывая волосы, взбивая их, укладывая; надевая шляпку, потом снова снимая и опять расчесываясь. И так снова и снова, временами отпивая из чашечки кофе. Наконец она поняла, что ветер все равно разбросает волосы, и, причесавшись последний раз, вышла в гостиную.
Максимилиан, увидев ее, закончил телефонный разговор и, быстро поднявшись из кресла, сказал:
— Я готов, а ты?
— А я тем более.
— Вот и замечательно. — Он нажал кнопку звонка, через минуту появилась горничная — та самая, молоденькая.
Максимилиан сказал, чтобы увезли посуду, и она прибралась в номере.
Было не так жарко, как вчера, ветерок почти не чувствовался, и Дели сразу же забыла, как лежат ее волосы.
Они сели в вызванное такси и оправились в Фицрой-парк.
Такси проехало мимо здания парламента, за которым раскинулся Сад казначейства, который почти вплотную примыкал к Фицрой-парку. Дели, увидев зеленеющие луга и широкие кроны тропических фикусов, подумала, что это и есть Фицрой-парк, но машина двигалась дальше, мимо больших старых берез и плакучих ив над прудами, которые росли вперемежку с кокосовыми пальмами.
Фицрой-парк встретил их запахами цветущей сирени, азалии и рододендронов. По дорожкам бегали дети, прохаживались мамы с плетенными из прутьев колясками.
Взглянув на Максимилиана, на то, как он рассеянно озирается по сторонам и хмурится, Дели поняла, что он совсем не хочет терять здесь время.
Дели, чтобы попытаться хоть как-то развеселить его, чересчур весело и оживленно воскликнула:
— Ой, какая прелесть, давай покормим его! — показала она на ручного страуса эму, который ходил, привязанный за ногу к руке фотографа, вышагивая возле большого фотографического аппарата на треноге.
Фотограф курил трубку и читал газету, ожидая желающих запечатлеть экзотику. Максимилиан кисло улыбнулся и пошел вслед за Дели. Она приблизилась на безопасное расстояние к страусу, который посматривал на нее одним глазом, и боязливо протянула к нему руку, шевеля пальцами. Страус вытянул шею к руке, ожидая лакомства. Фотограф убрал газету и вежливо улыбнулся:
— Вы хотите покормить? Я могу дать немного французской булки, может быть, желаете сфотографироваться? Он совсем ручной, очень любит, когда дети на него садятся.
— Ну, я думаю, мы не будем на него садиться, правда, Максимилиан? — спросила Дели, беря из рук фотографа протянутый кусок булки и осторожно приближая его к клюву страуса. Тот выгнул шею и быстро схватил предлагаемое. Затем вопросительно посмотрел на Максимилиана.
— У меня ничего нет, — ответил Максимилиан. — Благодарю вас, мы непременно сфотографируемся на обратном пути, — сказал он фотографу тоном, не терпящим возражений.
Дели хотела сказать «как хочешь, дорогой», но он даже на нее не посмотрел, а, задумавшись, пошел вперед по дорожке.
— Непременно буду вас ждать, буду очень рад, — крикнул им вслед фотограф.
Дели слегка помахала ему рукой и пошла за Максимилианом.
— Макс! Давай посмотрим домик капитана Кука.
— Давай, — безразлично сказал он.
Они пошли вдоль небольшого пруда, в котором черные лебеди и многочисленные крикливые чайки дрались из-за кусочков хлеба, которые им бросали дети; затем вышли на аллею кокосовых пальм и цветущих азалий. Подойдя к домику Кука, Дели невольно им залюбовалась: она неоднократно видела его на рисунках и акварелях учащихся художественной школы. Он был действительно милым — трогательный коттедж с крошечными окошками, по его каменной стене ползли ветви вьющегося розового куста. На шесте возле домика, как обычно, развевался английский флаг.
И сейчас перед домиком стояло три или четыре юных дарования — видимо, учащиеся художественной школы при Национальной галерее — и кто маслом, а одна девушка пастелью с разных ракурсов рисовали этот симпатичный маленький домик.
Дели оглянулась, ища памятник Куку, но так и не увидела его поблизости. Тогда она подошла к девушке, которая рисовала пастелью, и спросила:
— Извините, вы не подскажете, где памятник Куку?
— Его перенесли в другое место, на улицу Кука, в городе. А здесь будет другой памятник, — ответила девушка.
— Понятно. Видимо, копия?
— Не знаю, его тоже делает мистер Крайтон, да вы спросите у него сами, вот он, — понизив голос, шепнула девушка и кивнула в сторону одного из рисующих.
У Дели похолодело в груди, она почувствовала, как застучало сердце, и, сказав «спасибо», она медленно стала поворачивать голову, куда указывала девушка.
Дели готова была увидеть все что угодно, но только не это. Ей показалось, что это совсем еще юный молодой человек, с роскошными густыми, длинными кудрями желтовато-золотистого цвета, которые чуть ли не спадали на плечи. Она видела лишь его тонкий, одухотворенный профиль и начала думать, что девушка пошутила или ошиблась. Он быстро и вдохновенно рисовал маслом лужайку перед домиком Кука и так был погружен в свою работу, что, видимо, не замечал того, что его бархатная черная блуза, а вместе с ней и подбородок и пальцы, были испачканы неаполитанской лазурью, охрой и белилами.
Дели поискала взглядом Максимилиана. Тот стоял позади нее и, улыбаясь, смотрел на этого студента художественной школы.
— Вот и встретились раньше времени, — сказал он Дели. — Давай, я тебя познакомлю. Вон тот в черном — это и есть Берт Крайтон, про которого ты меня вчера расспрашивала.
— Никогда бы не подумала, что скульпторы такие, — растерянно протянула она.
— А какие они должны быть, по-твоему, — усмехнулся Максимилиан.
— У скульпторов обязательно большие и крючковатые руки, они с бородой, у них красное мясистое лицо, и вообще, они похожи на Микеланджело или, по крайней мере, на его фрески.
Максимилиан снова усмехнулся:
— Я даже не знаю, какие они должны быть, но мой родственник такой, какой уж есть.
— Но ему на вид столько же лет, сколько моему Гордону, — недоуменно сказала Дели и добавила: — И это от него я получила цветы?..
Максимилиан громко рассмеялся.
— А ты надеялась завести с ним роман? — спросил он, но тут же одернул себя, испуганно взглянув на Дели. — Опять? Опять я что-то не то говорю?
— Все то, очередные глупости ты говоришь, — улыбнулась Дели. — Не надо его отвлекать, он так увлечен…
— Ничего страшного, он постоянно увлечен, — сказал Максимилиан и подошел к Берту со спины.
Он некоторое время смотрел, как на холсте быстро появлялись контуры пальм и зеленых кустов; Берт или не видел, или не хотел оглянуться, чтобы узнать, кто стоит у него за спиной.
Дели тоже подошла и взглянула на то, что делал Берт Крайтон. Это был вполне профессиональный этюд маслом, может быть, несколько поспешно и небрежно написанный, на холсте она увидела контуры памятника Куку, которого сейчас не было на лужайке.
— Берт, — тихо сказал Максимилиан.
— Угу, сейчас, — не отрываясь от работы, ответил Берт. — Это кто-то знакомый… Это ты, что ли?
— Да, Максимилиан. Берт, однако ты невежлив, как всегда…
— Почему? Не видишь, я занят.
— Я не один, ты не хочешь посмотреть, кто со мной?
Максимилиан бросил короткий взгляд на Дели и увидел, что у нее на скулах появились небольшие пятна румянца, видимо от жаркого солнца.
— Очень хочу, сейчас… Еще секундочку… Ну вот, пожалуй, все, — сказал Берт и, бросив на этюдник маленькую овальную палитру и кисть, обернулся к Максимилиану.
Но взгляд его встретил Дели.
Она увидела, что на нее смотрят большие миндалевидные глаза светло-коричневого цвета с золотистыми искорками. Его брови были очень длинными и абсолютно черными, а маленькие тоненькие усики, тянувшиеся словно щеточка по краю губы, были совершенно каштановые, даже почти рыжие. Дели поразилась этому странному разнообразию цвета волос. Но не только это поразило ее. Она увидела, что возле его бледных скул и по краям глаз были обильные мелкие морщинки. Бледный лоб тоже бороздили глубокие морщины, так что сейчас ему можно было дать лет тридцать восемь — сорок. Но в его роскошных больших кудрях она заметила только желтизну ржаной соломы, и ни одного седого волоса при первом взгляде в его густой шевелюре не блестело. Его чуть припухлые яркие губы были полураскрыты, а посреди нижней губы виднелась зеленая полоска, оттого что он зажимал кисть зубами.
«Золотые искорки, совершенно золотистые, как у Адама!» — пронеслось в голове у Дели, когда она смотрела в его глаза.
Она опустила голову чуть ниже, теперь ее глаза смотрели на Берта сквозь тонкую белую вуаль.
— Максимилиан, — протянул он довольно высоким, певучим голосом. — Я просто потрясен… — сказал он, по-прежнему глядя в глаза Филадельфии.
— Неужели? И что же тебя так потрясло? — спросил Максимилиан не без самодовольства.
— Я думал, когда ты вчера позвонил… — сказал он и, замявшись, перевел взгляд на Максимилиана. — Ну, здравствуй, я рад вас видеть, тебя и…
— Филадельфия Гордон, — представил Максимилиан Дели.
— Крайтон. Берт Крайтон, мисс Гордон, — чуть кивнул он.
— Я также приятно удивлена, мистер Крайтон. Я о вас достаточно наслышана…
— Я тоже удивлен. Максимилиан говорил, что вы художник, я думал, что это, как бы сказать, я думал, что вы ученица художественной школы, а я там сейчас преподаю скульптуру и знаю почти всех учащихся… Я думал, Максимилиан пошутил, сказав, что вы известный художник, хотя, впрочем, я уже не помню, о чем был разговор; извините меня, мисс Гордон, — замялся он и стал укладывать кисти, вытирая их тряпкой, в маленький пенал.
— Вы извините, что оторвали вас от работы, мистер Крайтон, — сказала Дели, глядя на него сквозь пелену вуали.
— Что вы! Я уже закончил, я очень рад, что встретил вас здесь. Как вы здесь очутились?
— Просто гуляли, вот и все. Мельбурн, оказывается, слишком тесен, — сказал Максимилиан и блеснул браслетом, украдкой взглянув на часы. — Но мы сегодня как договорились, Берт?
— Да, конечно, Макс, я буду просто счастлив отобедать в присутствии мадам Гордон, — сказал он с французским прононсом.
— Не вижу никакого счастья, — сказала Дели холодно, взяв Максимилиана под руку. — Или это комплимент?
— Нет. Хотя — да, — усмехнулся он и, казалось, смутился еще более.
— Дели, Берт любит говорить комплименты, так что придется привыкнуть, — сказал Максимилиан и снова украдкой взглянул на часы.
— Я думала, известный скульптор должен быть гораздо старше, — сказала Дели и услышала в своих словах ироническую, почти язвительную усмешку.
— Ну, мисс Гордон, я ненамного старше вас, мне кажется; а Максимилиан говорил, что вы известная художница, так что я, в свою очередь, тоже могу удивляться. Я слышал о вас нечто хорошее — о, но это было так давно, что я уже не помню. Вы, видимо, покинули небосклон австралийской живописи, ваше искусство теперь радует американцев или французов, не так ли?
«Что он сказал! Он с ума сошел, или издевается, или действительно так считает?! Вроде бы он говорил совершенно серьезно, неужели ему действительно кажется, что мы с ним по меньшей мере одного возраста?!» — проносились мысли в голове Дели.
— Да, я уезжала, я долго странствовала по реке, — уклончиво сказала Дели.
— Но сейчас, я уверен, вы собираетесь озарить австралийское искусство своим появлением, так же как озарили вдруг этот день для меня? — сказал Берт, чуть улыбаясь.
Дели увидела, что сеточка морщин возле глаз стала гуще и отчетливее от его мягкой улыбки.
— Вы испачкались в краске, — сказала она.
— Да? О, с головы до ног! — сказал он, оглядев свои руки и бархатную блузу.
— Вот здесь, на подбородке и на губах, — сказала Дели и, взяв у него носовой платок стала оттирать у него пятно на подбородке, затем несколько раз провела им по губам.
— Благодарю, мисс Филадельфия, извините…
— Что вы! Я сама, когда работаю, такая же бываю, даже хуже, — сказала Дели, чуть улыбнувшись.
— Однако нам пора, Берт, — сказал Максимилиан, нетерпеливо беря Дели под руку.
— Пора? Ах да! Это тебе пора, Макс, а я успею, — сказала она и подумала о том, заметил ли Максимилиан небольшие розовые пятна на скулах от посетившего ее странного волнения.
— Макс, такой чудесный день, куда торопиться? — вскричал Крайтон.
— Берт, мы встретимся вечером, у меня еще куча дел.
— Ну так оставь мне хотя бы мисс Гордон, иначе я не доживу до вечера, — сказал Крайтон, печально качая головой.
— Ну что ж, пожалуй, тебе, Дели, будет немного веселее — поговорить об искусстве, ведь ты жаловалась, что соскучилась по подобным разговорам. Если хочешь, можешь остаться, если, конечно, тебя не сведут с ума его комплименты. Не боишься этого?
— О, я не буду обращать на них внимания, — улыбнулась Дели.
— Ну, тогда я за тебя спокоен. Однако, Берт, может быть, сейчас не к месту говорить, но… я собирался сказать тебе вечером. Право, не знаю, как ты к этому отнесешься, но я вижу, что ты восхищен Филадельфией — и ты поймешь меня. Дело в том, что это моя, как бы тебе сказать… Скажу откровенно: Филадельфия — моя будущая жена, мы на днях отплываем в Лондон — я окончательно решил развестись, увы, с твоей сестрой…
— Максимилиан! Я ничего иного и не мог предположить! Мне, несчастному, остается только завидовать, и больше ничего! — воскликнул он с пафосом.
— Да, Макс, ты был прав, мистер Крайтон действительно может свести с ума, — засмеялась Дели, — я уже опасаюсь с ним оставаться…
— Макс, не забирай от меня мисс Гордон, или я не знаю, что сделаю с собой!.. — воскликнул весело и звонко Берт Крайтон. — Я просто утоплюсь в этой луже с лебедями, и вам придется обедать без меня.
— Макс, придется пожалеть мистера Крайтона, — сказала Дели, заглянув в серые прищуренные глаза Максимилиана. Она поняла, что он действительно нервничает и крайне спешит. — Мы немного прогуляемся здесь, а потом, я надеюсь, мистер Крайтон посадит меня в такси.
— Берт! Пожалуйста, просто Берт! — воскликнул он, гладя себя по груди ладонью и размазывая на черной бархатной блузе пятна от охры и левкаса.
— Хорошо, Дели. Если ты не против, оставайся, а мне действительно пора, — сказал коротко Максимилиан, быстро и сухо улыбнулся Берту, чуть приподняв свою серую шляпу, которой прикрывал лысину от солнца. — Тогда ты довезешь Дели до супермаркета, а вечером встретимся. Все, я уже исчез, — сказал Максимилиан и ушел.
Дели осталась вдвоем с Бертом Крайтоном. Она быстро взглянула на него, поймав на себе неотрывный, пристальный взгляд, и решила спросить о чем-нибудь отвлеченном. Посмотрев на этюд, она сказала, стараясь придать своему голосу холодный и профессиональный оттенок:
— Очень неплохо, мистер… простите, Берт. Я теперь понимаю, почему Максимилиан все время вас называет живописцем, для скульптора вы сносно владеете кистью.
— Ну, мне наверняка далеко до вас, Филадельфия, у вас сколько было в Европе выставок?
— Ни одной. Я патриотка Австралии.
— Я тоже, но это ведь не повод скрывать себя от европейской публики.
— Ах, Берт, я давно уже ничего не пишу, я потеряла интерес, у меня исчезло вдохновение, — вздохнула Дели виновато.
— Мы с вами отыщем его, — сказал он и широко улыбнулся, показав небольшие и не слишком ровные зубы.
— Вы так уверенно говорите, что мне ничего иного не остается, как действительно надеяться на вас. — Дели тряхнула головой, скинув с плеч волосы. — А, собственно, почему вы так удивились, увидев меня?
— Я ожидал увидеть какую-нибудь фи-фи, простите, какую-нибудь живописующую девочку из околобогемных кругов, а оказывается, это вы…
— Берт, вы говорите, словно знаете меня тысячу лет, даю голову на отсечение, что вы не видели ни одной моей картины.
— Признаюсь, не видел, а у вас есть что-нибудь в Национальной галерее?
— Совсем немного.
— Но это и не столь важно. Меня, во-вторых, интересует ваша живопись, во-первых — мне интересны вы сами, Филадельфия.
Дели рассмеялась.
— Вы действительно большой мастер комплиментов, но, прошу, достаточно. Мы через два дня отправляемся в Англию, и, видимо, там произойдет наше с Максимилианом бракосочетание.
— А я не хочу, — капризно воскликнул Берт. — Я не желаю отдавать вас Максимилиану!
— Берт, вы в своем уме?!
Дели от удивления раскрыла рот и, округлив глаза, могла лишь смотреть на него, изумленно покачивая головой.
— Уже почти что нет, — ответил он, усмехнувшись.
— Я не желаю, чтобы вы со мной разговаривали в таком тоне, — резко сказала Дели. — Видимо, зря я согласилась с вами остаться. Вы так себя ведете со всеми женщинами? А всех девушек вы, наверное, даже не спросив имени, тащите к себе в мастерскую? Судя по вашим манерам, я не ошибаюсь; единственно, что меня сбивает с толку, — это утренние цветы и записка.
— О, так все-таки мне удалось вас сбить с толку, замечательно! Да, я так и поступаю: утром — корзина цветов, а вечером — как вы изволили выразиться, — сказал он весело, наполовину прикрыв один глаз, который словно хотел подмигнуть Дели, но замер в нерешительности.
— А мне нравится, Берт, ваша откровенность. Вы просто избалованный успехом, не менее самовлюбленный, чем Максимилиан, модный скульптор, как я слышала о вас… Но, по-видимому, считаете себя не меньше чем повелителем Вселенной… А вы — просто капризный мальчишка, который выдает себя Бог знает за кого! Я думаю немного пройтись, а вы как знаете…
И Дели, повернувшись, не спеша пошла прочь от домика Кука, уверенная, что он быстро собирает этюдник и спешит за ней. Но, пройдя десяток-другой метров, она решила обернуться и увидела, что Берт стоит возле этюдника, повернувшись к ней спиной, и как ни в чем не бывало делает кистью на холсте быстрые мазки.
«Несносный! Этюд уже совершенно готов, он только все испортит», — подумала Дели, остановившись и глядя на его спину. Она некоторое время постояла в нерешительности, потом быстро подошла к нему:
— Берт, прекратите сердиться и бросьте сейчас же кисть, вы только все испортите, здесь уже все давно закончено, неужели вы не видите?!
Он посмотрел на нее своими светло-коричневыми глазами, и радужная оболочка от упавших на глаза солнечных лучей словно блеснула позолотой. «Адам», — пронеслось у нее в голове. У него тоже были совершенно золотые глаза. «Адам!..»
— Нет, я не вижу, я капризный мальчишка, как вы изволили выразиться, — сказал он, слегка оттопырив нижнюю губу.
— Извините, я совсем не хотела вас обидеть, Берт, вы сами напросились, или вы не согласны?
— Я согласен, но вы на меня произвели впечатление, и серьезное, — сказал он, снова прищурив один глаз.
— Я вам не верю, вы интересуетесь только молоденькими девушками, — сказала Дели холодно.
— Кто это вам сказал? Неужели Максимилиан? Как раз все наоборот, всего лишь неделю назад я расстался с некой миссис, а она, увы, была старше меня лет на двадцать, зато страшно богата и приобрела для меня целый мраморный карьер, отличный мрамор! Его там хватит на десяток скульпторов, но, увы, мне с ней пришлось расстаться, или скорее — да здравствует свобода! Теперь я свободен, и у меня мраморный карьер, и я весь могу предаться творчеству.
— Вы страшный человек, — покачала головой Дели.
— Не страшнее других. Максимилиан еще не знает, что я расстался с моей тетушкой, поэтому он…
Дели прыснула от смеха, прикрывая рот пальцами, она просто в голос захохотала:
— Тетушка?! Так вы называли ее тетушкой?
— Ну конечно, а как же еще? Не девочкой же, — удивился он, как будто сказал нечто само собой разумеющееся.
— Оказывается, вы просто фантастическое чудовище, и так легко вы мне об этом рассказываете?!
— А зачем скрывать? Лучше вы сразу все обо мне узнаете, зато потом у вас не возникнет никаких неприятных открытий, — сказал он просто и весело.
— Потом? Ах, Берт! К вашему сожалению, «потом» не будет.
— Не знаю, не знаю, все может быть, — сказал он серьезно и пристально посмотрел ей в глаза. — Я давно хотел встретить неглупую художественную натуру, вот как раз с такими, как у вас, чертами лица, и непременно с необычными глазами, и, желательно моего возраста… А молоденькие экзальтированные глупышки, которых так много в художественных кругах, мне совсем не интересны…
— Вот как! А ваша тетушка? — Дели ехидно скривила губы.
— Ах, моя тетушка… Это карьер и карьер. Что делать, Филадельфия! Она очень влиятельная старуха, она устроила мне заказ на памятник Вашингтону для Сиднея, этот карьер и много еще чего. Но с прошлым покончено, теперь я увидел вас… — Он повертел в руках кисть и резко бросил на этюдник. — Я решительно увидел вас!..
— Берт! Вы сами как экзальтированная глупышка, не стоит больше повторять подобных фантазий: я выхожу замуж за Максимилиана, и вы мне совершенно не нравитесь, я терплю вас лишь из-за того, что вы родственник моего будущего мужа, — сказала Дели с покровительственной улыбкой на губах.
— Я не хочу, чтобы вы были женой этого любителя пива, — сказал он серьезно.
— Мне жаль, но от вашего желания ничего не зависит, Берт, — уже чуть мягче улыбнулась Дели и перевела взгляд на холст. — А я ведь должна признаться, что мы пришли сюда посмотреть на ваш памятник Куку, но я вижу его лишь на вашем этюде.
— Да, придется отливать вторую копию, правда, теперь я решил немного передвинуть его влево, как вам кажется, здесь он будет более вписываться? — ткнул он пальцем на холст.
Но Дели, помолчав, посмотрела в его миндалевидные глаза и спросила:
— Я так и не поняла, почему вы прислали цветы?
Он тоже внимательно посмотрел в ее глаза, которые она прятала за вуалью, и сказал чуть тише чем прежде:
— Из зависти, я ему страшно позавидовал… Макс неоднократно мне говорил, что хочет найти в Австралии какое-нибудь увлекательное приключение, и, когда я услышал по телефону, что вы художница, да еще известная, я почему-то решил отбить вас у него, просто так, из вредности. Мне совсем не нравится этот пивовар. Единственное, что мне в нем нравится, это его вкус на женщин. В самом деле, если он нашел себе приключение, почему бы мне тоже им…
— Не воспользоваться? — усмехнулась Дели.
— Нет, почему бы мне его тоже не найти? Ну почему для него возможно маленькое приключение, а для меня нет, почему? Вот, пожалуйста, откровенность. Вы сами говорили, что вам нравится откровенность…
— Да, нравится, — задумчиво протянула Дели.
«Значит, все-таки приключение, помми нашел приключение», — подумала она и внимательно посмотрела на Берта.
— Очень нравится…
— Честно говоря, я удивлен, как вы нашли Макса, вернее что вы нашли в нем?
— Как вы говорите — он искал приключение, вот и нашел. Это он нашел меня, так будет точнее. Я недавно похоронила мужа, и вот…
Берт положил холст в этюдник и захлопнул крышку этюдника.
— Удивлен! И он сделал нам предложение? И вы согласились? Вы такая яркая, такая талантливая, у нас в Австралии женщин-художниц полторы-две, не больше, да и то они почти неизвестны. И вы ему поверили?!
— Я тоже не так известна, как вам хотелось бы, а вы полагаете, ему не следует верить?
— Ни единому слову. Будь я на вашем месте, я бы не поверил ни единому слову, Филадельфия! Дели, можно, я буду вас так звать, зачем вам эта холодная Англия, зачем вам этот пивовар?
— Вы просто ужасны, невыносимы, я не желаю вас видеть! — воскликнула она и, повернувшись, быстро пошла прочь.
Берт, собрав этюдник, бросился догонять ее, он поравнялся с ней и, виновато улыбаясь, пошел рядом:
— Да, я немного вульгарен, я согласен, но зато я говорю то, что думаю. Я бы не поверил ни единому слову пивовара. Вы приедете в Англию, он снимет для вас маленький домик или квартирку, и еще большой вопрос, как скоро произойдет развод; может быть, он будет тянуться полгода, а может быть, я не знаю сколько. Дело в том, что моя троюродная сестра, когда входила замуж за Максимилиана, имела большое приданое, на которое Максимилиан и содержит свой пивоваренный завод, который уже давно бы разорился; так что все не так просто, как вам кажется. Судебная тяжба может длиться очень и очень долго, подумайте об этом…
— Подумаю! — резко сказала Дели и остановилась, с ненавистью глядя в его глаза. Она чуть приподняла вуаль и даже хотела выбросить прямо сейчас свою шляпку в кусты, так как она сейчас ей страшно мешала, но это был бы слишком вольный поступок, как раз в стиле Берта.
Лицо Дели горело, мысли путались.
— Что вы от меня хотите, ужасное чудовище, вы просто монстр, что вы от меня хотите?!
— Ничего, — удивленно пожал он плечами, — мне просто жаль вас. — Когда Максимилиан попросил встретить с поездом картину и передать ее хорошему реставратору, я еще удивился, какой хороший художник есть в Австралии, а я и не знаю. Но тогда я еще не знал, что это вы. Когда вчера Максимилиан позвонил мне и хвастливо стал говорить о какой-то известной художнице, я просто чуть не лопнул от возмущения, подумав, что он завел наипошлейший роман с одной из моих студенток, и решил, естественно, разрушить эту связь! Мне не хотелось, чтобы этот самоуверенный мой якобы родственник разбил мечты об искусстве какой-нибудь глупенькой рисовальщицы. Но теперь, когда я понял, что это вы, я просто так не могу это оставить! Вы никуда не уедете, повторяю, мы с вами отыщем вдохновение именно здесь, в Австралии. — Он говорил быстро и пылко, размахивая перед лицом своей тонкой бледной рукой с розовыми, отполированными до блеска овальными ногтями.
— Так, значит, вы хотите спасти меня для искусства? — усмехнулась Дели. — Думаю, что не стоит. А что, вам действительно понравился тот испорченный пейзаж? И кстати, где он сейчас, я бы не хотела, чтобы он затерялся.
— Я отдал его Смиту, он не слишком силен в реставрации антиквариата, но с вашей картиной сделает все что нужно. Он как раз умеет обращаться с современными полотнами.
— Ну что ж, будем надеяться. А когда картина вернется?
— Дня через два, может быть, раньше.
— Жаль, меня уже не будет в Мельбурне.
— Уверен, что вы и через два дня, и через два месяца никуда не поплывете, — воскликнул Берт и попытался взять ее за руку, но Дели отошла чуть в сторону.
Они шли довольно быстро к выходу из парка. Это Дели торопилась, а он, словно догоняя, шел за ней чуть сзади, и Дели чувствовала его жгучий взгляд на своей шее, на своей спине, и ей как можно скорее хотелось вырваться, выбежать из Фицрой-парка и расстаться с мистером Крайтоном.
— Я в юности читала «Фауста» Гёте, Мефистофель — это вы, вам не кажется? — полуобернувшись, бросила она на ходу.
— Ничуть, я противоположность Мефистофелю, он, как мне помнится, свел Фауста с Маргаритой, я же хочу вырвать вас из лап моего родственника, оставить вас для искусства…
— И для себя? — холодно усмехнулась Дели.
Берт остановился. Дели, почувствовав, что он не идет за ней следом, тоже остановилась и обернулась.
— Это уже как вы решите, все будет зависеть от вас, Дели, — развел он руками.
Дели пыталась как можно лучше разглядеть его лицо, но солнце било ей прямо в глаза, и она опустила вуаль. Его слова подействовали не на нее, ей даже начинало казаться, что он сейчас сказал ей все то, что она мучительно пыталась понять на протяжении последних дней. Берт с его роскошными кудрями, тонким бледным профилем и холеными руками по характеру казался ей полной противоположностью своей внешности: циничный, жестокий и коварный человек. Но его пыл, та внутренняя страсть, с которой он говорил, которой Дели более всего и поверила, чем-то трогали ее и даже, как это ни ужасно, были ей приятны и, более того, — этот пыл, это кажущееся искреннее сострадание к ней внушало Дели расположение.
Так они стояли на некотором расстоянии и молча смотрели друг на друга.
По дорожке между ними пробежали трое малышей, которые с воплями восторга тащили на бечевке маленького индонезийского воздушного змея, порхающего в воздухе и шелестящего разноцветным бумажным хвостом. Дели и Берт невольно проводили их взглядами.
— Почему бы нам не завести детей, я буду рад, Филадельфия, — сказал он без тени улыбки.
Дели несколько секунд не могла прийти в себя, потом с ней случился припадок истерического смеха. Смеясь, она пошла по дорожке вперед. Берт подбежал к ней и осторожно взял ее под локоть.
— Я рад, что развеселил вас, но я действительно буду не против.
— Я старше вас лет на десять, — смеясь, сказала она. — Как вы все-таки похожи на моего Гордона; у меня старший сын, Гордон, он такой же экзальтированный и ужасный!
— Я ничуть не ужасней Максимилиана, вот увидите, дорогая, — сказал он, чуть сжав ее локоть.
— Ах, не трогайте меня, — Дели дернула локтем, — вы пытаетесь разрушить все мои планы, но уверяю вас, это вам не удастся. Скажите, а в ресторане, вы тоже будете так себя вести?
— О нет, там я буду паинькой, увидите. Ну куда мы так спешим, до вечера еще уйма времени…
— Я спешу расстаться с вами, мне казалось, вы это прекрасно понимаете, — сказала она, улыбнувшись одними уголками губ.
— Пожалуйста, прошу, я вас уже давно дожидаюсь! — услышала Дели голос фотографа, перед которым топтался страус.
— Нет-нет, мы передумали фотографироваться, — быстро сказала Дели и собиралась пройти мимо, но Берт, сильно сжав локоть, заставил ее остановиться:
— Нет, почему же, давайте сфотографируемся на память. Вы уедете в Лондон, а у меня останется ваша фотография, а у вас — моя. Я не думаю, что на фотографии я буду выглядеть чудовищем с рогами и мефистофельской бородкой. Пожалуйста, Дели…
Дели на секунду заколебалась, но ее колебания прервал фотограф; он вскричал жалобным, блеющим голосом, размахивая в воздухе газетой и прижимая ее к груди:
— О, такая восхитительная пара! Я только вас жду, я давно бы уже ушел домой, но ведь вы же обещали мне, обещали! Это совсем недорого, ну пожалуйста, что вам стоит! Вы уезжаете в Англию и на память увезете этого чудесного страуса, у вас ведь в Англии не растут страусы, простите, не живут страусы?! Это будет восхитительная память! Умоляю вас!..
— Ну хорошо, если это недолго, — нехотя сказала Дели.
Фотограф чуть подпрыгнул и стал суетиться вокруг Дели и Берта. Она боязливо подошла к страусу и положила руку ему на шею, как просил фотограф, с другой стороны от Дели встал Берт, так что она оказалась между страусом и Бертом. Это наверное довольно глупо будет выглядеть на фотографии, но что делать.
Фотограф накинул на себя черную ткань, высунув из-под нее руку со вспышкой.
— Сейчас, одну секунду, сейчас вылетит птичка, пожалуйста, улыбайтесь, вот сейчас…
Но Дели не увидела, как вылетает птичка, она почувствовала, что руки Берта обхватили ее как раз в тот момент, когда она, застыв, смущенно улыбалась, глядя в глазок камеры, и на своих губах она ощутила его горячие губы, ощутила его горячий острый язык. Все произошло в долю секунды, Дели хотела оторваться от него, потянула рукой за шею страуса, и как раз в этот момент раздался небольшой хлопок вспышки.
Дели вырвалась и с силой ударила Берта по щеке.
— Подлец! — прошептала она, задыхаясь.
— Дели, не сердитесь, — сказал он улыбаясь и потирая щеку грязной ладонью с зеленоватыми пятнами от краски. — О Дели! Я ужасно виноват, я вас немного испачкал! — вскричал он, страдальчески подняв свои длинные черные брови.
Дели взглянула и увидела, что на ее белом костюме остались небольшие пятна берлинской лазури и охры, такие же, как и на его черной блузе.
— Негодяй! Уничтожьте фотографию, — сказала она фотографу и быстро пошла к выходу, но ноги у нее с каждым шагом все слабели и слабели, становясь ватными; казалось, они сами замедляли шаг, дожидаясь, когда ее догонит Берт.
— Если хотите, пожалуйста, мы уничтожим, сколько с меня, вот получите, — услышала она, как говорит Берт фотографу.
Через несколько секунд он догнал ее. Дели краешком глаза посмотрела на него, но прежней вульгарной веселости на его лице она уже не увидела. Возле его глаз лучились многочисленные морщинки, но его глаза улыбались уже по-другому.
Некоторое время они шли молча, потом он сказал:
— Теперь я действительно завидую Максимилиану.
— Мне плевать на вас, Берт, как-нибудь вечером я еще потерплю ваше присутствие, но больше вдвоем мы никогда не будем!
— Очень жаль. Повторяю, мне жаль вас, жаль ваш талант, — серьезно сказал Берт, по-прежнему улыбаясь глазами.
Дели остановилась, хотя и не хотела; она почувствовала мелкую отвратительную дрожь в ватных ногах.
— Вы действительно считаете, что пейзаж неплохой?
— Помилуй, Дели, ты лучшая, да и единственная женщина-художник в Австралии, неужели ты сама этого не знаешь?..
У Дели ресницы взлетели вверх, она смотрела на него, словно видела впервые в жизни. Все те вульгарные мерзости, которые она слышала, мгновенно забылись, и до нее дошло: а ведь действительно он прав, кроме меня, женщин-художников, более или менее чего-то стоящих, в Австралии нет, или, по крайней мере, она о таких не слышала. Она спросила, просто чтобы еще раз убедиться:
— Вы действительно так считаете? Я единственная приличная художница?
— А кто же еще? Назовите мне кого-нибудь! Маргарет Стерн? Так это убожество, да она уже и не живет в Австралии, она, как и многие, подалась в Америку. А кто еще? Ну назовите хоть одну!
Как ни хотелось Дели сейчас быть строгой с этим наглецом, но улыбка сама собой озарила ее лицо. Ради того, что она услышала, стоило ехать не то что в Мельбурн, а даже на край света.
— Спасибо, вот это лучший комплимент за сегодня.
— Увы, это не комплимент. Хоть я и не люблю конкурентов, но это правда.
— Фантастический мой Берт, какие же мы с вами конкуренты?! — воскликнула она, чувствуя, что улыбается еще шире и не может подавить свою улыбку.
— Ну все-таки я тоже иногда пописываю.
Он поднял брови и смотрел ей в глаза:
— Так вы не сердитесь за то, что я вас испачкал?
— Конечно, сержусь, и не только за это. Однако давайте пойдем скорее, и найдите мне такси, мне давно пора с вами расстаться.
— А мне давно пора было с вами встретиться, — ответил он серьезно и уже более весело добавил: — Хотите, я побегу сейчас на остановку авто перед парком?
— Нет, не хочу.
— А мне хочется совершить еще какую-нибудь глупость, полетать, например, на воздушном змее, хотя зачем? У меня и так есть крылья любви, я на них могу полетать, хотите со мной?
— Нет, конечно, — брезгливо ответила она, стараясь ускорить шаг, но ноги по-прежнему были словно ватные, и это было неприятно, как в жутких снах, когда хочется бежать, а ноги не двигаются, а ужас кошмара все настигает.
— Но я прошу вас, Дели, давайте взлетим в мою мансарду, я покажу вам свои скульптурные работы.
— Нет.
— Хотите, полетим в Сидней, там у меня…
— На крыльях любви? Нет, не хочу, — вновь холодно ответила она.
— Но я умоляю, Дели. Смилуйтесь, Дели. Повремените с отъездом, хотя бы на неделю! Дели, милости прошу у вас!
— Хорошо… Значит, милости просите — или жертвы? — быстро спросила она и почувствовала, как Берт осторожно взял ее ладонь, сжал ее пальцы.
— Милости, только милости. Жертвы просит Максимилиан… — сказал он, глядя ей в глаза, и Дели увидела, как в его зрачках снова сверкают на солнце совершенно золотые искорки. «Как у Адама», — снова быстро пронеслось в голове.
Берт, быстро договорившись на стоянке такси перед парком с шофером, наконец-то посадил Дели в машину, и она рассталась с ним.
В зеркальце над сиденьем шофера Дели видела, что он стоит, глядя вслед удалявшейся машине; его невысокая фигура в черной бархатной блузе с пятнами краски и с этюдником на плече показалась Дели худой, тщедушной и похожей на фигуру Адама. Нет, это только показалось…
Дели попросила шофера отвезти ее в супермаркет и какой-нибудь престижный салон дамской одежды. Она не слишком была огорчена, что ее белый костюм испорчен, в нем все равно нельзя было идти в ресторан. Она теперь захотела, страшно захотела именно вечернее платье. Это желание было таким же сильным, как когда-то, тысячу тысяч лет назад; ей очень хотелось впервые появиться на балу с поднятыми вверх, как у взрослых женщин, волосами.
Дели снова пыталась отогнать глупые мысли, что вечернее платье не для Максимилиана, а для него — Берта. Она убеждала себя, что все равно в дорогой ресторан не в чем идти — костюм испорчен, а больше совершенно не в чем.
Такси подъехало к салону «Элизабет Хофф», и Дели вышла из машины. Войдя в дорогой салон, пахнущий духами и мехом, она оказалась в окружении трех девушек, проворно предлагавших ей различные кремы, лосьоны, новые модели платьев из Парижа; но у Дели от этих навязчивых продавщиц мгновенно пропало желание что-либо примерять или смотреть: в ней вновь проснулось ее извечное презрение к вещам; она сказала, что ей нужно всего лишь вечернее платье, и ничего более. Ей наперебой стали выносить платья различных расцветок и фасонов. Дели рассеянно смотрела на них и отрицательно качала головой. Она почувствовала, что ей почти что все равно, в чем она будет, и остановилась на темно-синем шелковом платье с открытыми плечами, почти с декольте; оно было длинное, почти до пола, с разрезом сбоку. На лифе были пришиты какие-то мелкие тряпичные цветы, собранные в маленький букетик, но Дели решила, что оторвет его.
Она подумала, что нет никаких украшений на шее, и это к лучшему. Как ее ни уговаривали бойкие девушки примерить платье, она наотрез отказалась, сказав, что ей некогда, и попросила аккуратно сложить его в коробку. Когда платье укладывали, она заметила, что кладут еще что-то белое и длинное, это оказались перчатки из тончайшего шелка, до локтей. Дели внутренне усмехнулась и желала как можно скорее покинуть этот магазин. Все-таки она не привыкла к такому глупому и пустому времяпрепровождению, она никогда не будет похожа на Бесси, которая могла каждый день часами торчать в магазинах, примеряя шляпки, чулки и платья, Бесси, к которой Дели когда-то ревновала Адама…
Выйдя на улицу, она постояла минут пять в ожидании такси, машина подъехала и быстро домчала ее до «Королевы Виктории».
Максимилиана в номере не оказалось. Дели уже собралась было примерить платье, как он вошел, разгоряченный и радостный:
— Ну как ты, дорогая? У меня все отлично. Вы хорошо прогулялись?
— Да, Макс, замечательно, — сказала Дели.
— О, посмотри! Ты в чем-то испачкалась, — воскликнул он, приближаясь к Дели и разглядывая пятна на белой ткани.
У Дели мгновенно кровь хлынула к голове, сердце застучало барабанной дробью. «Только бы он не понял, только бы не понял; да нет, глупые страхи — просто краска, вот и все», — лихорадочно думала Дели.
— В самом деле… краска… Это… это, видимо…
— Это Берт тебя испачкал? Негодяй! Он с ног до головы был в краске, — говорил Максимилиан, улыбаясь.
— Скорее всего, видимо, задел меня этюдником, когда я садилась в такси, — недовольно сказала Дели и быстро убежала в спальню. — Не переживай, я купила кое-что получше, сейчас покажусь тебе, только ты не заходи, договорились?
— Хорошо, дорогая.
Забежав в спальню, Дели с лихорадочно колотящимся сердцем стала быстро переодеваться. Она с силой швырнула в шкаф выдавший ее костюм и дрожащими руками начала быстро натягивать скользкое шелковое платье, которое было, как ей говорили, ее размера. Натянув платье, она, чуть поколебавшись, решила надеть и перчатки и в этом наряде взглянула на себя в одно из зеркал — и оцепенела: перед ней в зеркале стояла роскошная дама, с чувственно полураскрытым ртом, бледными округлыми плечами, на которые падали волны густых волос, ярко-синие глаза двумя васильками сияли на бледном лице.
Сердцебиение понемногу утихло. Дели повернулась кругом, глядя на себя в зеркало: платье было в самую пору, все было бы просто потрясающе, но она казалась самой себе слишком чувственной — слишком алый рот, слишком синие глаза, слишком шелковое платье. Но Максимилиану это должно понравиться.
Дели вышла из спальни и предстала перед ним. Максимилиан молча смотрел, качая головой, потом дернул тонкими губами и хотел подойти к ней, но Дели тут же отбежала, сердито возразив:
— Ни в коем случае! Ты помнешь платье!
— Дели, ты просто преобразилась, — сказал он, остановившись.
— Наконец-то признался, что я была как старая, выброшенная калоша, — рассмеялась Дели.
— Ну что ты, дорогая…
Он подошел к ней, нежно взял ее под руку и подвел к зеркалу.
Недовольно покачал головой:
— Я без смокинга, это ужасно. Кажется, я в отцы тебе гожусь, — сказал он с легкой иронией.
Дели рассмеялась.
— Господи, до чего же лживые мужчины меня окружают! То Берт всякие глупости говорил, теперь ты хочешь неудачно польстить…
— Да нет, на первый взгляд это недалеко от правды — ты действительно великолепна, дорогая.
Он обнял ее обнаженные плечи и долго страстно целовал.
«Метрополитен голд» — это был, пожалуй, лучший ресторан в центре Мельбурна. В нем играл модный джаз-банд, был испанский внутренний дворик с галереями, на которые выходили двери кабинетов ресторана. Во дворике, выложенном греческой мозаикой, был небольшой фонтан, в котором плавали лотосы и резвились золотые рыбки. Танцевальная зала была просто огромной и сверкала гладким темно-красным паркетом.
Максимилиан заказал столик в центре зала, двое официантов в бабочках услужливо отодвинули для Дели стул и помогли ей сесть. Дели еще подумала: двое официантов отодвигают стул, смешно! Она понемногу стала оглядываться: зал был почти полон, сидели какие-то старухи с седыми буклями в мехах; несмотря на жару, это тоже показалось Дели диковатым — носить манто, когда на улице жара.
Какая-то стройная девушка прошла мимо их столика по направлению к стойке бара за танцевальным залом, она обдала Дели дымом сигареты в мундштуке. Мужчины были все, или почти все, в черных смокингах, лишь некоторые были в белых пиджаках с атласными отворотами.
Кое-где на столиках горели свечи, а кое-где небольшие электрические лампочки под хрустальными абажурами цветного хрусталя.
Максимилиан был в своем сером костюме, но держался так прямо и так величественно, что он ничем не отличался от всех присутствующих, несмотря на то что был без смокинга.
Берта не было.
«Хоть бы его вообще не было, — подумала Дели. — Жаль только, если он меня не увидит в этом платье, но так все же будет спокойнее для всех них. Вот только его слова чудовищная ложь или все-таки правда? — «скучающий помми нашел приключение…».
— Дорогая, ты не посмотришь меню? — спросил Максимилиан, протягивая толстую книгу в кожаном переплете.
— Нет, конечно, дорогой. Я буду все что угодно, кроме тараканов под кетчупом, — улыбнулась Дели. Максимилиан расхохотался.
— Ну, тогда закажем какую-нибудь рыбу, вот это, по-моему, нежное мясо…
— И бифштекс, самый обыкновенный бифштекс, — сказала Дели.
— И самый обыкновенный бифштекс, — усмехнулся он и стал что-то долго и скучно объяснять официанту, склонившемуся над меню, тыкая в него пальцем. — Вот это два, это одно, жареные перепела тебя не интересуют, Дели? На всякий случай две перепелочки, можно немного икры… Фрукты, шампанское, виски…
— И бренди, — сказала Дели.
У Максимилиана и официанта чуть заметно округлились глаза. Официант виновато улыбнулся.
— И дама хочет обыкновенный бренди! Два «Ко-ко», вот это французское вино — и, пожалуй, все. А Берт пусть заказывает сам, если, конечно, он вообще появится, — недовольно сказал Максимилиан.
Официант, поклонившись, быстро отошел от столика.
— Дорогая, билеты я заказал, каюта экстра-класса, там на корабле какие-то особые кровати против укачивания. Надеюсь, тебе понравится.
— Не сомневаюсь, — ответила Дели, легко погладив его по руке. — Макс, скажи, а не возникнут проблемы с разводом? — спросила она осторожно.
Максимилиан нахмурился.
— Может быть, зажечь свечи, или ты хочешь электричество на столе? — спросил он.
— Пожалуй, свечи…
— Тебе Берт наговорил что-то? Ты его не слушай, он часто говорит глупости. Не слушай его, хорошо? — Максимилиан отнял свою руку и сам нежно погладил Дели по гладкой белой перчатке. — Тебе нужны какие-нибудь украшения…
— Не надо, терпеть их не могу.
— Может быть, жена захочет забрать себе все: дом в Лондоне, может быть, будет требовать раздела завода, но я на это не соглашусь. Конечно, она всячески наверняка попытается препятствовать разводу, но тебе, я уверен, не о чем беспокоиться, это все мои проблемы.
— Наши…
— Да, наши. Но я не хотел бы сейчас об этом.
— Да, можно и потом, ведь у нас впереди целая вечность, — улыбнулась Дели и высвободила свою руку.
Она увидела, что между столиков к ним приближается он. Дели сразу узнала Берта, хотя он был сейчас в бежевом бархатном пиджаке с атласными отворотами, чем-то похожем на домашнюю куртку. На шее был большой зеленый бант, заколотый булавкой с мелкими бриллиантами. Когда он подошел ближе, Дели увидела на его указательном пальце большой перстень с молочно-белым камнем, а на мизинце маленькое кольцо, но наверняка с бриллиантом, довольно крупным. Все это показалось Дели несколько вычурным и даже чуть-чуть эпатирующим — являться в приличный ресторан почти в домашней бархатной куртке. Это мог, видимо, позволить себе только представитель богемы.
— Извините за опоздание, я готовил к вашей помолвке маленький сюрприз, — сказал он, присаживаясь и протягивая Дели и Максимилиану по маленькой темно-коричневой коробочке, обтянутой кожей. — Маленький сувенир к вашей помолвке, — сказал он, широко улыбаясь.
Дели раскрыла коробочку и увидела довольно большую и, видимо, очень дорогую брошь с сапфиром, окруженным маленькими золотыми листьями, в которые были вделаны крошечные бриллианты, и от них брошь искрилась всеми цветами радуги.
— О, благодарю вас, Берт! Но это слишком, — протянула Дели. Она показала брошь Максимилиану, и тот недовольно покачал головой.
— Берт, ты слишком расточителен. Тебе нравится, дорогая?
— Да, очень! — ответила она. Брошь действительно ей понравилась, она была довольно искусной и тонкой работы.
Максимилиан открыл свою коробочку и обнаружил в ней кольцо из белого металла с темным агатом.
— Берт, спасибо. Хоть я и не ношу подобного, но ты меня просто заставляешь.
— Нет, если не нравится, можешь выбросить прямо сейчас, — ответил Берт, усмехнувшись.
Подошли официанты с подносом и стали составлять на стол многочисленные тарелки и приборы. По просьбе Максимилиана зажгли свечи, Берт заказал себе дичь и грибные салаты.
Джаз-банд заиграл фокстрот, и танцевальная зала наполнилась танцующими парами. Дели с изумлением смотрела на этот диковатый танец, быстро жуя свой бифштекс.
Берту принесли дичь, и он молча стал раздирать мясо руками.
— Макс, — шепотом спросила Дели, но так, чтобы слышал и Берт, — я очень отстала от жизни, скажи, птицу едят руками?
Берт, жуя, засмеялся и, прожевав, сказал:
— Не знаю, не интересовался, как едят птицу, просто я не люблю пользоваться этими бесчисленными вилочками и вилками. — Он взял одну из вилок и, смеясь, повертев ее в руке, уронил на пол. — Ну вот видите! Какой я неуклюжий, — воскликнул он и полез под стол, с шумом отодвинув от себя стул, доставать вилку.
Дели замерла, дыхание ее прервалось, она почувствовала, как по ее ноге медленно ползет рука Берта. Рука доползла до колена, остановилась и поползла дальше.
Дели хотела закричать, но не могла.
— Берт, что ты там застрял? — спросил Максимилиан, наклоняясь.
Берт вылез из-под стола с вилкой в руках и, пожав плечами, сделал недоуменно-невинное лицо, глядя на Максимилиана.
Дели стала приходить в себя. Она глубоко вздохнула и сказала чуть дрогнувшим голосом, которому хотела придать веселые интонации, но голос все же чуть дрожал.
— У меня такое впечатление, что Берт засмотрелся на чьи-то ноги, — сказала она и сама же нервно засмеялась.
— Да, как я опрометчиво поступил! Придется еще раз что-нибудь уронить! — Берт взял со стола нож и собирался, улыбаясь, бросить его под стол, но Дели замахала руками.
— О нет-нет, я пошутила, — смеясь, сказала она уже более твердым голосом.
— Максимилиан, давай поднимем бокалы за вас и за вашу новую прекрасную половину. — Берт поднял бокал шампанского.
Дели и Максимилиан, переглянувшись, последовали его примеру.
— Я искренне тронут твоими подарками, Берт. Я рад, что ты не слишком огорчен предстоящим расторжением моего брака… — сказал Максимилиан. Берт прервал его.
— Наоборот, я восхищен твоим выбором! — воскликнул он.
И они легко сдвинули бокалы, мелодично зазвенев хрусталем. Дели сделала несколько глотков шампанского и почувствовала, как в груди у нее разливается жар. Она была просто потрясена столь наглым поступком Берта, и не просто потрясена! Она поняла, что не хочет никуда уезжать! Как это ни ужасно, но она не верит ни единому слову Максимилиана! А верит этому кудрявому проходимцу с холеными руками.
Увы, как он ни циничен, но прав, наверняка прав. Бракоразводный процесс может затянуться на годы: что ей делать в Англии, в чужой холодной стране? Зачем ей туда плыть? Зачем ей Максимилиан, когда… Когда рядом сидит Берт?! Нет, это безумие, Филадельфия, ты сходишь с ума, ты уже сошла с ума, потому сейчас чувствуешь к Берту симпатию! Нет, не просто симпатию, смешанную с ненавистью, — ты хочешь быть рядом с ним, сейчас и только с ним — с Бертом!
— А как вы отнесетесь к тому, если завтра я устрою прием в честь вашего отплытия? — спросил Берт у Максимилиана. — Пригласим Холлидея, еще кого ты хочешь из Ассоциации пивоваров. А у меня будет повод показать тебе и Филадельфии свои работы. Увы, я хвастлив, что делать. — Он помахал своими тонкими руками у себя перед носом, посверкав камнем кольца на мизинце, и обратился к Дели: — Ну, как вы смотрите на мое предложение?
— Не знаю, как Макс. Нам нужно сделать много покупок перед отъездом… — Она вопросительно посмотрела на Максимилиана.
— Если ближе к вечеру, то, я думаю, это вполне приемлемо, — ответил Максимилиан.
— Ну а если вы вернетесь из Лондона когда-нибудь, — он подчеркнул слово «когда-нибудь», и Дели поняла, что это он сделал специально для нее, — то уже вы должны пригласить меня к себе. Кстати, а где вы живете, Филадельфия, видимо, в Марри-Бридж? Ведь там произошла эта счастливая встреча, я не ошибаюсь?
— Нет, я нигде не живу, — сухо сказала Дели.
Он приглашает к себе в дом. Она будет у него — и это совершенно лишнее! Все лишнее, все, что она делает, все-все лишнее!
— Такого не может быть! — удивился Берт.
— У меня есть маленький-маленький домик на берегу реки, с красивым садом, но он пуст, там никто не живет Я живу на пароходе, который носит мое имя — «Филадельфия», так назвал пароход мой первый муж. И мы уже много лет путешествуем по рекам, и это мне нравится. Мне нравится свобода, — сделала она ударение на слове «свобода». — Мой первый муж действительно похоронен в Марри-Бридж, и этот городок мне стал очень близок…
— А вы знаете, что мне заказали бюст герцога Веллингтона какие-то дальние его родственники, которые непостижимым образом осели в Марри-Бридж и хотят видеть в городе бюст своего героя. Кстати, может быть, вы его и посмотрите у меня дома и, если я буду в Марри-Бридж — а мне все равно придется туда поехать, — может быть, вы мне подскажете: где в городе установить бюст, родственники наверняка предложат самое неудачное место.
— Это было бы возможно, если бы у нас уже не были заказаны билеты, верно, Максимилиан? — холодно сказала Дели.
— Через полгода, через год мы вернемся, тогда, Берт, Дели наверняка устроит тебе экскурсию по Марри-Бридж, — сказал Максимилиан.
— Тогда будет уже поздно, — вздохнул Берт и, задумавшись, покрутил пальцами прядь своих кудрей. — Вы говорите, пароход назван в вашу честь?
— Да, «Филадельфия», — ответила Дели, смутно чуя какой-то подвох в его словах.
— Плавучий дом, как это романтично! Просто потрясающе, — сказал Берт. — Вы действительно настоящий художник.
— Увы, теперь уже наверняка только в душе, — ответила она сухо и почувствовала вновь, как усиливается жар в груди, который поднимается все выше, так что в горле у нее першило и жгло, словно от перца.
Послышались звуки очередного фокстрота, медленного фокстрота, и Дели была рада отвернуть свое лицо от Берта и Максимилиана. Она боялась, что у нее даже шея от этого жара покраснела, так же как и щеки были сейчас наверняка пунцовыми.
Дели стала смотреть на танцующих.
— Максимилиан, разрешите пригласить мадам на танец? — И, не дожидаясь согласия, Берт поднялся.
Максимилиан покачал головой и посмотрел на Дели с улыбкой.
— Нет, я не могу. Я не умею… Эти модные танцы такие необычные, такие быстрые, — быстро заговорила Дели, не глядя на Берта.
— Ну я умоляю вас. Это же медленный танец, вы только посмотрите! — воскликнул он. — Обещаю, что за один танец я вас не украду…
— Дорогая, а почему бы не попробовать? Что делать, мода диктует свое. — Максимилиан погладил ее по белой шелковой перчатке.
— Хорошо, я попробую, — ответила Дели, чувствуя, что губы у нее дрожат.
Она быстро поднялась, хотела улыбнуться Берту, который предложил ей свою руку, но почувствовала сильное головокружение. Кровь прилила к голове, все перед глазами завертелось, стол поплыл вверх. Она увидела испуганные глаза Максимилиана.
И Дели упала без чувств, она потеряла сознание. Берт едва успел подхватить ее.
— Дели! Что с тобой?! Что с ней? — вскричал Максимилиан, вскочив.
— Кажется, потеряла сознание, — прошептал Берт. — Надо воды…
Максимилиан плеснул на ладонь шампанского и стал прикладывать ей ко лбу, к груди, к щекам. К ним уже бежали официанты, а за соседними столиками приподнимались дамы, вытягивали шеи, пытаясь разобрать, что там произошло с женщиной в синем.
Через несколько минут Дели пришла в себя. В висках у нее стучало, перед глазами еще плыл легкий туман, в котором она видела склоненные лица Берта и Максимилиана. Миндалевидные глаза Берта были расширены, брови сдвинуты к переносице, он что-то говорил Максу, но Дели еще не слышала.
— Дорогая, как ты меня напутала. Ну все? Ты пришла в себя? — донесся до нее голос Максимилиана откуда-то издали.
Она глубоко вздохнула и почувствовала у губ стакан с холодной водой. Она жадно отпила несколько глотков и почти сразу же стала приходить в себя. Но все так же, как и в висках, она чувствовала сильную пульсацию в шее.
— Прости, Макс, мне, кажется, дурно…
— Сейчас. Сейчас я отвезу тебя, ты много не говори, — сказал Максимилиан; обнимая спину, он чуть приподнял ее.
— Это солнце… Я сегодня много была на солнце, — медленно сказала она и посмотрела на Берта.
Его лицо было по-прежнему искажено состраданием и было таким близким и родным, что ей хотелось обнять его, целовать его тонкие усики, его карие глаза, целовать и гладить его кудри.
Нет, она не сходит с ума, она просто хочет его целовать, хочет видеть только его — и никого более!
Но руки Максимилиана подхватили ее под мышки и легко усадили на стул.
— Ты можешь идти, или нам отнести тебя? Машину уже вызвали, — сказал озабоченно Максимилиан.
Дели едва улыбнулась, покосившись краем глаза на соседние столики, откуда на нее были устремлены любопытные взгляды.
— Нет-нет, не надо. Возможно, мне действительно лучше прилечь. Увы, так и не удалось нам потанцевать, — сказала она Берту.
— Дели, я чуть не умер от страха, когда вы упали. Но я надеюсь, что фокстрот за вами, — прошептал Берт.
— Пожалуйста, не шутите. — Дели махнула на него рукой.
Лицо и грудь у нее были мокрыми, она ощутила это, проведя перчаткой по лбу. Ей показалось не слишком удобным в таком виде далее находиться в ресторане, и она сама медленно поднялась. Берт пытался помочь ей, но она отклонила его руку. Опершись на Максимилиана, она пошла к выходу, опустив глаза и ни на кого не глядя.
— Берт, расплатись, пожалуйста, — бросил Максимилиан.
— Я иду с вами…
— Нет, не надо нас провожать, — быстро сказала Дели, по-прежнему глядя в пол.
Когда Максимилиан усадил ее на мягкое сиденье машины, она уже не чувствовала ни слабости, ни головокружения. Дели улыбнулась Максимилиану и поцеловала его в щеку:
— Прости меня, к испортила вечер…
— Ничего-ничего. Действительно, с этими переездами все что угодно может случиться. Мы так мало спали на пароходе и в поезде, тебе нужно хорошо отдохнуть…
— Мы непременно отдохнем, ведь у нас впереди вечность, — прошептала она и, закрыв глаза, положила голову на плечо Максимилиана.
В номере Филадельфия почти мгновенно уснула, и сколько спала, не знала. Она проснулась среди ночи. Было темно. Максимилиан посапывал рядом, лежа на широкой кровати.
Дели тихонько встала. Она чувствовала себя бодрой, отдохнувшей и совершенно спокойной. Она на цыпочках прошла в гостиную, думая о Берте, подняла телефонную трубку. Услышав гудок, она зажала трубку ладонью, словно Максимилиан мог услышать этот тихий комариный звон телефона.
Максимилиан спал, все так же ровно дыша.
— Говорите, пожалуйста, — раздался из трубки сонный голос телефонистки.
— Соедините меня с почтой, мне должна быть телеграмма.
На другом конце провода возникла пауза, и телефонистка удивленно воскликнула:
— Но сейчас ночь, почта закрыта, простите, придется подождать до утра.
— Да-да, извините, я совсем забыла, — тихо сказала она и повесила трубку. Прислушалась, Максимилиан все так же едва слышно дышал во сне.
Дели так хотелось сейчас поднять трубку и попросить, чтобы ее соединили с Бертом Крайтоном — да, сейчас, среди ночи, она пойдет к нему, она окажется в его объятиях в его мастерской. Прямо сейчас!.. Дели приподняла трубку телефона и, услышав раздавшийся комариный звон, медленно опустила на рычаг.
Снова прислушалась. Максимилиан спал.
Она тихонько прошла в спальню, бесшумно распахнула дверцу шкафа, достала платье и туфли, на цыпочках выбежала в гостиную, там быстро накинула платье, пошарила глазами по темному номеру, освещенному бледным прямоугольником лунного света, падавшего из окна. Увидев пиджак Максимилиана, небрежно брошенный в кресло, она пошарила в карманах и достала из внутреннего кармана автоматическую ручку, взяв телефонную книгу, написала на обратной стороне обложки.
«Дорогой мой Максимилиан! Я срочно должна уехать. Пожалуйста, не ищи меня. Если хочешь, отправляйся в Англию. Я не хочу тебя слишком обременять. Если ты не получишь развода — значит, не судьба. Прости меня, пожалуйста, мой милый, славный помми! И прошу, не ищи меня! Если получишь развод, дай мне знать телеграммой на почте в Марри-Бридж.
Она положила телефонную книгу на стол и на цыпочках прокралась к входной двери номера, в последний раз прислушалась — из спальни не раздавалось ни звука.
Она медленно повернула ключ в замочной скважине, с трудом приоткрыла тяжелую дубовую дверь и бесшумно выскользнула в коридор: там, на толстой ковровой дорожке, надела туфли и побежала вниз.
Швейцар, дремавший у дверей, вскочил и, разлепляя глаза, зачем-то приподнял перед Дели фуражку, затем бросился открывать ей входные двери.
— Мне необходимо прогуляться, — сказала она и выбежала на улицу.
Она была без чемодана, в одном темно-зеленом платье, с кошельком, зажатым в руке.
Ни одной машины на улице не было. Дели сначала пошла, но, почувствовав подступивший к горлу комок, побежала — все быстрее и быстрее. И слезы брызнули у нее из глаз.
«Какая я ненормальная! — думала она. — Глупая Дели нашла приключение… Глупый помми нашел приключение!.. Глупая Дели, глупая Дели!.. Это все после смерти Брентона. Какая глупая Дели! Боже, я не хочу быть с Максимилианом, ничего, ничего не хочу! Я хочу лишь одного — увидеть Берта!»
И она вытирала пальцами слезы, катящиеся из глаз.
Услышав звук приближавшейся машины, Дели бросилась на дорогу. Это была черная машина такси. Завизжав тормозами, такси остановилось, и Дели запрыгнула на заднее сиденье:
— К вокзалу, побыстрее, пожалуйста.
— Понимаю, вы опаздываете на северо-австралийский поезд? Не стоит беспокоиться, мы успеем, — сказал шофер.
— Северо-австралийский? Он сейчас отходит? — воскликнула Дели.
— Он единственный сейчас, а вы разве не на него спешите?
— Да-да, северо-австралийский, пожалуйста, скорее!
Через пятнадцать минут они были на вокзале. Дели купила билет во второй класс и вбежала в вагон.
Прошло около двух минут, и послышался паровозный гудок, колеса паровоза завертелись на месте, из-под паровоза на перрон вырвался пар, вагон дернулся.
«Прощай, глупое приключение! Вот и кончилось глупое приключение глупой Дели…» — подумала она.
Поезд уносил ее на север, в Маннум. Она не знала, где находится «Филадельфия», но, по ее расчетам, пароход должен плыть уже обратно в Маннум, на фабрику Шереров.
Дели решила, что она у мистера Шерера обождет возвращения «Филадельфии»; только бы не случилось так, что она приедет, а Бренни уже ушел куда-нибудь на другую реку, дав ей телеграмму в Мельбурн. И ей долго придется его разыскивать: рассылать телеграммы по городам, стоящим у реки, караулить проходящие пароходы, чтобы разузнать у капитанов, не видели ли «Филадельфию».
Все случившееся в Мельбурне через день стало казаться ей каким-то сном — сказочным и прекрасным, но сном. Вот только Берт из этого радостного сна не давал ей покоя. Она мучительно ненавидела этого счастливого и наглого красавца, но ее тянуло к нему. И Дели ничего не могла поделать, кроме как уехать, вернуться к детям, опять сбежать.
В Маннуме, к счастью, «Филадельфии» еще не было. Дели зашла к мистеру Шереру в кабинет, он радостно ее встретил, спросив о том, когда назначена свадьба. Но Дели уклончиво ответила, что это приятное событие несколько откладывается.
Мистер Шерер предложил ей взять на пароход груз, опять те же машины, только в меньшем количестве, так что палуба останется достаточно свободной. Их надо было доставить в Уэнтворт. Дели с радостью согласилась перевезти этот груз.
Мистер Шерер любезно пригласил ее к себе, в свой небольшой двухэтажный особняк, пожить у него в ожидании парохода, и Дели оказалась в его скромно, но с большим вкусом обставленном доме.
Вечером, сидя перед горящим камином вместе с мистером Шерером и его полной женой Сарой, Дели смотрела на огонь и думала о Берте. Мистер Шерер вдруг заговорил об Омаре:
— За что вы рассчитали вашего повара? Я видел его на берегу, вы решили обойтись без повара или он плохо готовил?
Дели не знала, что ответить. Она сказала, что Омар отпросился на некоторое время, ему нужно побыть в Маннуме по делам.
— Мне бы его дела, я бы от них не отказался, — сказал мистер Шерер, раскуривая трубку. — Я видел вместе с ним прелестную молоденькую, темнокожую девушку…
— Джесси?! — удивилась Дели.
— Не знаю, как ее зовут, но она чрезвычайно мила.
— Вот видите, у всех свои дела, и у повара тоже…
Значит, Джесси и Омар остались на берегу? Она стала немного волноваться, не произошло ли на пароходе что-нибудь ужасное? Вот что значит оставлять детей одних! Не произошла ли какая-нибудь драка между Гордоном и Омаром? Хотя нет, Гордон не может драться, он не терпит этого. Но после того, что случилось, уже невозможно ничего загадывать, от Гордона можно ожидать уже всего.
На следующий день утром возле причала прогудела «Филадельфия» — Бренни салютовал городу о своем возвращении.
Когда он увидел Дели, стоящую на причале и размахивающую приветственно руками, он вначале удивился, но не стал строить предположения, почему она оказалась в Маннуме так скоро. Он выбежал из рубки и скинул мостик на причал.
— Ма, как здорово, что ты здесь! Ты уже получила телеграмму?
— Нет, я решила поскорее вернуться… Ну как, мой дорогой, все нормально?
— Все замечательно, ма! Отвезли машины, а сейчас на палубе для мистера Шерера плуги для ремонта, они там, под брезентом.
— Ничего не случилось? — осторожно спросила Дели.
— Все в норме, Мэг на кухне… — Бренни замялся. — Да, она на кухне, потому что…
— Я знаю, потому что что-то произошло и Омара видели на берегу.
— Да, ма. Но это все Мэг затеяла! — сказал Бренни и закатил глаза. — Она просто, видимо, еще дурочка.
«Как я», — про себя добавила Дели.
— Мэг решила свести Джесси и Гордона. Но ничего не вышло, у Джесси случилась истерика, она чуть ли не собиралась бросаться в воду из-за своего Омара, — презрительно сказал Бренни.
— А Гордон что?
— Ничего. Хоть и тряпка, хоть и переживает, но переживает мужественно, даже смеется.
У Дели отлегло от сердца:
— Ну вот и прекрасно. Мы опять все вместе, и все у нас будет по-старому…
— А мистер Джойс?
— Ты по нему соскучился? — улыбнулась Дели.
— Извини, нисколько.
— И я тоже пока не соскучилась. — Дели поцеловала Бренни в щеку. — Милый мой мальчик, я уже не нужна, ты уже сам можешь плавать куда захочешь, даже по озеру Виктория. Ты справишься, ты уже совсем большой…
— Возможно, но ведь ты так не считаешь, — усмехнулся Бренни.
— Нет, теперь ты мне кажешься совершенно взрослым, Бренни, — сказала Дели и похлопала его по плечу.
Она не стала расспрашивать Мэг, а тем более упрекать ее в чем-либо. Хвала Всевышнему, но Джесси нет на пароходе; Гордон мужественно переносит разлуку, а время сделает остальное — залечит его сердечную рану.
Все было по-прежнему.
Машины Шерера, накрытые сверху брезентом, были погружены на палубу и привязаны толстыми веревками к бортам. Бренни и Гордон избегали говорить с матерью о мистере Джойсе, они, как и Мэг, как Алекс понимали, что что-то произошло, но чувствовали, что расспросы будут не слишком приятны для матери.
Их старенький пароход вновь бороздил мутные речные воды, они плыли в Уэнтворт. Все было по-старому. Новыми были воспоминания: не о Максимилиане — о Берте. И эти воспоминания о нем дарили ей вдохновение…
Когда солнце начало садиться, она выбежала на палубу и лихорадочно стала зарисовывать акварелью чрезвычайно яркий фиолетовый закат. Дели сделала еще несколько набросков для картины «Кролики на берегу», как она в мыслях называла свой будущий шедевр, но пока не чувствовала, что может выписать кроликов так, чтобы они получились живыми и резвыми.
Омара не было — и это было неплохо. Конечно, они стали питаться гораздо хуже, но Дели с радостью вернулась к работе на кухне, а Мэг ей помогала.
Вот только Гордон стал слишком печальным, временами он казался просто подавленным. Голова его постоянно была опущена вниз, словно он решал какую-то сложную задачу, но никак не находил решения. Он теперь безропотно повиновался Бренни и без всяких возражений мог кидать дрова в топку хоть круглые сутки.
Алекс, вечно с книжкой по анатомии или биологии, не хуже Гордона расхаживал по палубе, словно сомнамбула, и беззвучно что-то шептал, видимо, зубрил латинские названия.
Пароход приближался к Уэнтворту. Дели четыре раза сменяла Бренни у рулевого колеса. Но когда они стали проходить шлюзы, Дели передала штурвал Бренни, чтобы он привыкал лавировать в этих узких шлюзах, научился поворачивать гребные колеса, в нужный момент включая в работу то одно, то другое.
Дели смотрела, как Бренни, закусив губу, сосредоточенно смотрит вперед, рассчитывая в уме расстояние до шлюза и скорость, и подумала: «Да, он копия Брентона».
И тут же в глубине сознания закопошились назойливые вопросы, терпеливо ожидавшие, когда их разрешат: почему от Аластера до сих пор нет письма? Или еще рано ждать ответа? Да и нужен ли теперь ей его ответ?..
Дели посылала Алекса на почту, когда они проходили Марри-Бридж, в страхе опасаясь, что там ее будет ждать телеграмма или письмо от Максимилиана, но на почте ничего не было. И от Дороти Баретт ни весточки, уж не заболела ли?
И почему, почему ненавистный Берт не хочет покинуть ее мысли хоть на один день?! Всего лишь потому, что она нашла в нем эфемерное сходство с юным Адамом? Или в нем кроется еще что-то, и под внешним снобистским цинизмом — как бы хотелось, чтобы это оказалось так — вдруг в его сердце теплится хотя бы искорка любви к ней? Любви, но не циничного, бесстыдного влечения, любви!.. Но что на самом деле скрыто в сердце Берта, она не знала.
«Филадельфия» почти на предельной скорости подходила к шлюзу. Дели еще подумала: зачем он так лихачит? Но тут же колеса парохода остановились и закрутились в другую сторону. Из окна своей каюты Дели увидела, что начальник шлюза вышел наружу и передвижной кран стал поднимать шлюзовые заслоны, уровень воды стал понижаться. Бренни зачем-то дал короткий гудок, Дели подумала, что лучше на всякий случай подняться к нему в рубку, вдруг потребуется помощь. Он еще был недостаточно опытен.
Она поднялась в рулевую рубку и, взглянув вверх, только хотела спросить: почему из трубы валит такой черный дым, может быть, в топку попала резина или туда плеснули масла, — но не успела сказать, как закричала. Она увидела, что кран на шлюзе начал крениться в сторону. Ее крик услышал только Бренни, так как шум двигателя поглотил его. К счастью, в этот момент на шлюзе тоже заметили, что кран начал падать. Шлюзовик побежал по маленькому мостику, на котором стоял.
Дели видела, что огромный кран неумолимо опускается вниз, а человек, бегущий по мостику, медленно, слишком медленно передвигается. Казалось, что он бежит на месте.
— Берегись! — крикнула она.
Бренни яростно ругался, мучаясь оттого, что ничем не может помочь.
И тут они услышали страшный крик, похожий на крик раненого зверя. Но это кричал человек. Ногу шлюзовика придавило краном, но он был жив.
Голова Дели закружилась, она вся задрожала. Бренни мгновенно выскочил из рубки. Остановив колеса «Филадельфии», закричал:
— Мэг! Мэг! Скорей!
Но Мэг уже и сама видела, что произошло. Она бежала с пароходной аптечкой и вслед за Бренни ловко перепрыгнула с парохода на мостик шлюзовой камеры.
Двое шлюзовых рабочих уже бежали с домкратами, собираясь поднимать кран, а человек с придавленной ногой, уже перестав кричать, судорожно бился на мостике, лицо его было бледным, по лбу катились капли холодного пота, на губах было некоторое подобие виноватой улыбки, он даже пробовал шутить, но обрывал свои шутки на полуслове.
Гордон тоже спрыгнул с «Филадельфии» и подбежал к Бренни и Мэг, которая поддерживала голову пострадавшего рабочего, а в это время другие рабочие быстро поднимали домкратами свалившийся кран.
— Вот как повезло, правда? — с трудом, тяжело дыша, говорил пострадавший рабочий. — Это я на тебя загляделся; смотрю, такая красавица на палубе этой посудины, а меня не замечает…
— Тише-тише, не надо говорить, не надо так шутить, сейчас все будет хорошо, — говорила Мэг, укладывая его голову себе на колени.
— Не веришь? Ты не веришь? — с трудом выдыхал рабочий.
— Я верю. Надо помолчать. Гордон, без тебя людей хватает, принеси что-нибудь теплого попить и не забудь положить сахар.
Гордон побежал на пароход.
Ногу удалось освободить не сразу. Но лежащий под краном так и не терял сознание, он все время, казалось, не отрываясь, смотрел на Мэг и пытался улыбаться. Он так больше и не крикнул, лишь сильнее и сильнее сжимал руку Мэг. Минут через двадцать ногу удалось освободить. Мэг увидела, что шины накладывать бесполезно: ступня была страшно искалечена, необходим хирург, и чем раньше пострадавший будет доставлен в больницу, тем больше шансов, что ногу удастся спасти.
Прибежал Гордон и подал Мэг металлическую кружку с теплым сладким кофе. Мэг стала поить рабочего, но тот сделал всего лишь пару глотков и начал захлебываться.
— Не надо, — прохрипел он, — лучше смотри на меня, а я тоже буду на тебя смотреть. Мне от этого становится легче. Опять не веришь, красавица?
— Верю-верю, только не надо говорить, это отнимает силы, — говорила Мэг, по-прежнему держа его голову на своих коленях и гладя его по голове. Здесь, в этом глухом уголке Нового Южного Уэльса, недалеко от границы с Южной Австралией, среди бесконечных саванн, она себя чувствовала сейчас самым нужным, самым главным человеком, от которого теперь зависела ну если не жизнь, то, по меньшей мере, нога этого несчастного рабочего, которую, если поторопиться, все-таки можно попытаться спасти.
Ближайшая больница находилась в Уэнтворте. Мэг, оглянувшись, увидела бледную Дели, спрыгивающую со шлюзового мостика обратно на пароход. Дели, быстро посмотрев на изуродованную ногу, которая по-прежнему лежала в луже темной крови, почувствовала приступ тошноты и побежала на пароход.
— Ма! — крикнула Мэг. — Его нужно доставить в больницу на пароходе. На автомобиле будет слишком трясти!
— Конечно, Мэг, несите его скорее на палубу, — ответила Дели и побежала за одеялами, чтобы подстелить их на палубу. Она боялась, что если нести пострадавшего в каюту, то это будет слишком сложно — проносить его по узким коридорам. К тому же ногу можно обо что-нибудь задеть.
Бренни и Гордон вместе с двумя рабочими быстро перенесли пострадавшего на палубу и положили на одеяло. Лицо рабочего было белым как мел, видимо, от потери крови, а боль после шока все усиливалась и становилась почти нестерпимой. Но ногу без вмешательства хирурга нельзя было трогать, нельзя даже перевязать. Вся надежда была на скорость «Филадельфии».
Кран уже подняли, и пароход, быстро пройдя шлюз, на всех парах помчался к Уэнтворту.
— Красавица, красавица, — стонал рабочий, лежа на палубе словно в полузабытьи.
Мэг по-прежнему держала его за руку и вытирала марлей холодный пот с его лба.
Через сорок минут они были в Уэнтворте, а еще через десять Бренни и Гордон принесли рабочего на носилках в больницу. Его сразу же переложили на каталку и куда-то увезли, а Мэг осталась ждать в холле. Она не знала, что останется в больнице почти на месяц. Сейчас все ее мысли были заняты пострадавшим. Сидя в кресле, она беспокойно озиралась по сторонам и думала:
«Здесь все сияет чистотой. Здесь есть журналы мод и газеты, можно полистать и узнать курс акций и свежие сплетни из Европы и Америки.
Все для того, чтобы родственники пациентов сидели и покорно ждали, отвлекаясь чтением от всего, что происходит там, в палатах и операционных, с их самыми дорогими людьми.
Каково приходится каждому из них, когда вот такая ледяная глыба, арктический айсберг в белом халате вежливо, но категорично указывает им, что их место здесь, на кожаных диванах с этими цветами и столичными газетами…»
Так думала Мэг, стоя перед высокой полной женщиной с тонкими губами, которая говорила, что не видит оснований не доверять персоналу их больницы заботы о мистере Саутвилле.
Женщина была медсестрой.
Она говорила, глядя блекло-серыми глазами куда-то поверх головы Мэг, а Мэг смотрела на нее и думала:
«Лет в тринадцать, живя у Мелвиллов, я читала огромную географическую энциклопедию. Это было интереснее всех вечерних карточных пасьянсов и романов. Мне снился Северный полюс и огромные айсберги. Я просыпалась и плакала оттого, что никогда не увижу этого холодного белого льда наяву. Но вот я вижу это перед собой — и это отвратительно!..
Неужели она думает, что заставит меня покорно ждать здесь? И только потому, что она годится мне в матери, я не смогу быть грамотной сиделкой, как она?!»
Мэг была в бешенстве, но держалась абсолютно спокойно.
— Миссис… — начала она тихо и вежливо.
— Мисс, — холодно поправила ее медсестра. — Мисс О’Брайн.
— Маргарет! — представилась в ответ Мэг и невозмутимо продолжала: — Я не родственница, не жена и не невеста этого человека, как вы изволили предположить, мы с ним почти незнакомы…
— Тем более вы можете с чистой совестью доверить его нашим заботам и идти по своим делам. Если они у вас, конечно, имеются.
— О да! У меня было очень много дел на «Филадельфии» — пароходе, который принадлежит моей матери. Но мать и братья отправили меня сюда позаботиться о человеке, которого на наших глазах постигло несчастье. Именно я оказала ему первую помощь, и я чувствую ответственность за его судьбу. — Мэг говорила по-прежнему негромко, но глаза ее чуть сузились от ярости.
— Однако у вас нет диплома медсестры, — невозмутимо ответила мисс О’Брайн. — Сожалею, но я не могу верить любой юной леди, явившейся в нашу больницу. О здоровье мистера Саутвилла, вы можете справиться завтра, если зайдете сюда. Или по почте.
Мэг чувствовала, что у нее перехватывает дыхание, что она уже не сможет говорить спокойно, а сейчас закричит в лицо этой мисс О’Брайн все, что она думает о ней и об этой больнице, где с людьми обращаются как с подопытными кроликами, а будущих коллег считают проходимцами.
— Мэгги! Наконец-то увидел тебя там, где и ожидал встретить, — вдруг сказал кто-то, легонько касаясь руки Мэг.
Рядом стоял старик с забинтованной рукой. Здоровой рукой он опирался на трость с набалдашником из сандалового дерева.
От недоумения Мэг не могла вымолвить ни слова. Она смутно припоминала, что с самого начала их разговора с медсестрой этот старик был поблизости и наблюдал за ними. Наверно, ждал визита детей или внуков. Но Мэг могла поклясться на Библии, что видит его впервые в жизни.
Старик, однако, смотрел на нее радостно, как на добрую знакомую, и говорил мисс О’Брайн:
— Племянница моя училась на медсестру вместе с этой доброй девушкой. Дороти, племянница моя, выскочила замуж и укатила за океан! А я-то думал, у меня на дому будет собственная больница на одного пациента. Но Мэгги была всегда так добра ко мне. Я думаю, она не откажется сделать мне перевязку. Мне это будет так приятно. Вы позволите, мисс О’Брайн?
Неожиданно мисс О’Брайн сбросила надменность и посмотрела на старика. Улыбнулась ему — не широкой улыбкой кинозвезды и рекламных агентов, а краешком губ, тихо и сдержанно, и сказала:
— Да, мистер Ангстрем.
И уже обращаясь к Мэг:
— Пойдемте, я дам вам бинты и йод. Я вижу, при себе у вас ничего нет.
«И все-таки я здесь! Надолго ли? Может быть, я сделаю старику перевязку и эта фурия отправит меня обратно?» — думала Мэг, шагая по больничному коридору вслед за мисс О’Брайн.
Когда они вошли в палату, старик был уже там. Протянул забинтованную левую руку и, пока Мэг снимала старую повязку, говорил:
— Видишь, Мэгги, совсем старый стал. С пилой управиться не могу, вместо бревна чуть руку себе не распилил.
— У вас небольшой порез, заживет быстро, — утешала его Мэг, обрабатывая рану.
«Порез в самом деле маленький, — думала она, — но у стариков все так плохо заживает. Наверняка он уже долго мучается здесь со своей рукой. А вдруг есть опасность гангрены? Кажется, да! Врачи, конечно, ничего ему не рассказывают, но сам-то он чувствует. Однако говорит об этом с улыбкой. И так приветливо смотрит на меня… нет, все-таки я не помню его. И кто такая Дороти? Может, я и была знакома с его племянницей, я быстро забываю имена. Но память на лица у меня отличная. Я как сейчас вижу тех малышей-близнецов, что махали нам руками с берега в нескольких милях вниз по течению от Милдьюры. Я сама была немного старше и видела их не дольше минуты, но узнала бы и теперь, когда они выросли и, конечно, изменились. Я видела стольких людей — и не могу забыть ни одного лица… Однако этого старика я никак не вспомню. Наверное, он видел меня, но я этого не заметила, и нас не познакомили. Тогда откуда же он знает мое имя? Надо будет у него спросить, но уж как-нибудь потом, без этой мисс О’Брайн».
Мисс О’Брайн тем временем не спускала глаз с Мэг, следила за каждым ее движением. Чувствуя на себе ее холодный, оценивающий взгляд, Мэг волновалась, но делала все безупречно. Ее подбадривал другой взгляд — старик смотрел на нее участливо и, когда она закончила бинтовать руку, поблагодарил и добавил:
— Мисс О’Брайн, сиделка у меня очень добрая и перевязку делает хорошо, но, наверное, никто не станет возражать, если Мэгги разок-другой навестит меня и сама поменяет повязку? Доченька, найдется у тебя время? — обратился он снова к Мэг.
— О да, конечно. Я скоро навещу вас, мистер Ангстрем, — улыбнулась ему Мэг и вышла вслед за медсестрой, гордясь тем, что с первого раза запомнила и правильно произнесла фамилию этого странного старика.
— Вам повезло, — все тем же лишенным интонации и выражения голосом говорила мисс О’Брайн. — Этого больного никто не навещает, и я не могу отказать ему в прихоти видеть вас, пусть даже в качестве медсестры.
— Но я и есть медсестра, — возразила Мэг как можно спокойнее, — и вы только что имели возможность в этом убедиться. Разве я делала что-то неправильно?
— Нет, перевязку вы сделали вполне грамотно. Вам не хватает навыка — вы работаете так, будто вы не в клинике, а на балу где-нибудь в Старом Свете в начале прошлого века танцуете менуэт.
«Ну и сравнения у этой бесчувственной причальной тумбы!» — изумленно подумала Мэг, но вслух сказала, будто пропустила это мимо ушей:
— Да, у меня еще недостаточно опыта. Но мои знания позволяют мне его приобрести.
— Только, пожалуйста, не вздумайте приобретать его в операционной — туда вас никто не пустит. А в качестве сиделки вы, пожалуй, не принесете вреда. Вперед и направо первая дверь, девятнадцатый номер. Идите же, мистера Саутвилла скоро привезут с операции.
И, не удостоив Мэг даже взглядом, медсестра удалилась.
«Настоящая ведьма! Взять бы градусник и измерить ей температуру — наверняка не 36,6°, как у всех людей! Кровь у нее холодная, как у змей и лягушек! Сейчас расскажу ему, как она не хотела меня впустить, он должен знать, какая она дрянь… А почему, собственно, должен?»
Мэг даже застыла на месте от этой внезапной мысли.
«Действительно, зачем ему знать о моих неприятностях? Он перенес операцию, ему нельзя волноваться. Даже если эта мисс О’Брайн будет появляться в его палате, что с того? Уж я как-нибудь смогу защитить его, ему вовсе не надо тратить силы на борьбу со старыми ядовитыми змеями… Да я даже не знаю, как его зовут! Когда он придет в себя, надо будет наконец познакомиться».
Мэг переступила порог, огляделась. Солнце светило в широкое окно, затопив палату теплом и сиянием; Мэг переставила стул поближе к изголовью кровати, села, приготовилась ждать.
«Мама, наверно, права, считая меня во всем еще ребенком. Я обижаюсь, я горжусь своими тайнами, а между тем сама давно поняла, до чего по-детски я влюбилась в Гарри. Я таяла от его прикосновения; я дрожала, когда он был совсем близко; я не могла здраво рассуждать и спокойно говорить — и меня совершенно не волновало, что при этом чувствует Гарри; я была уверена, что он должен, обязан влюбиться в меня! Ребенок, глупый, капризный ребенок! Я же не задумывалась, какой Гарри на самом деле. Когда он говорил, что его мучит, я лишь досадовала, что он не говорит обо мне. Я придумала своего Гарри и не желала понять, что существует настоящий. А он, хоть и старше, не лучше меня — так и не захотел принять мои чувства, подумать, что переживаю я, поступиться своей свободой…
Я часто вспоминаю все это, но продолжаю делать такие же ошибки. Будто существую только я и все должны замечать, что со мной творится. Вот сейчас я чуть было не выплеснула всю свою обиду на человека, которого должна оберегать. До чего же я бываю отвратительной! Хорошо, что вовремя одумалась. К тому же есть время поразмыслить над всем этим… да, долго его нет… Вдруг что-то случилось, операция прошла неудачно? Сохрани его Господь! Лишь бы все было хорошо».
Мэг вскочила и зашагала по палате. Она начинала уже серьезно волноваться — но тут дверь открылась и медсестра с санитаром вкатили носилки на колесах.
Больной спал — наркоз еще действовал. Мэг посмотрела ему в лицо — загар не скрывал бледность, но дыхание было ровное.
Когда его переложили на кровать и санитар ушел, молоденькая медсестра улыбнулась Мэг и спросила:
— Ты новая сиделка?
— Да… То есть нет… — растерялась Мэг.
— Понятно. Он — твой парень, — кивнула она в сторону кровати. — Ты молодец. Как тебе удалось обмануть Инфлюэнцу?
— Что-что? — Мэг абсолютно ничего не поняла.
— Инфлюэнца — это старшая медсестра, мисс О’Брайн. Кстати, давай наконец познакомимся. Меня зовут Салли.
— Маргарет. Можно просто Мэг.
— Замечательно! Ну, расскажи-ка мне, как тебе удалось обдурить Инфлюэнцу?
Салли смотрела на Мэг любопытными, смеющимися глазами, как у кошки.
— Мне не удалось ее обдурить. Я пыталась втолковать ей правду, и благодаря старику, мистеру Ангстрему, она все-таки поверила.
— Что же это за правда? И что сделал старикашка?
— Мистер Ангстрем? По-моему, очень хороший человек, но со странностями. Он уверен, что мы с ним знакомы…
И Мэг стала рассказывать всю историю — о ее разговоре с медсестрой, а затем, в ответ на вопросы, которыми засыпала ее Салли, о том, что случилось на седьмом шлюзе и как она попала сюда в качестве сиделки.
Салли смеялась, удивленно вскидывала брови, взмахивала руками.
А Мэг говорила, не спуская глаз с больного, время от времени щупая у него пульс.
«Спит спокойно. Он хорошо перенес наркоз и вскоре проснется. Только бы операция прошла удачно и боль не мучила его после пробуждения!..
Какая участливая эта Салли — ей все интересно. Слава Иисусу, в этой больнице есть хоть одна веселая и добрая медсестра…
А она красивая. Зачем она коротко постриглась? Конечно, это модно. Она живет в городе и следит за модой, не что я — плаваю по реке вниз-вверх, везде и нигде…
Золотые кудри! Почему я не блондинка! Светловолосая девушка похожа на ангела, такой любой залюбуется. Не то что я — этакий смуглый курносый черт, и волосы у меня темные и жесткие, и улыбаться вот так мило я в жизни не научусь!..
«Однако он долго не просыпается», — с тревогой подумала Мэг и, оборвав свой рассказ на полуслове, спросила Салли:
— Как ты считаешь, не слишком ли он долго спит?
Салли бросила взгляд в сторону кровати и весело махнула рукой:
— Нет, что ты, после наркоза всегда долго спят… Ты правда с ним не знакома, честно?
— Честно. — Мэг недоуменно пожала плечами, она не понимала, зачем ей врать.
— Замечательно! — изумилась Салли. — Никогда бы не подумала, что можно вот так ухаживать за незнакомым человеком.
— Какая разница, знакомы мы или нет. Это мой долг. Я же все-таки медсестра.
— Но ты не работаешь медсестрой. — Салли удивленно округлила глаза, недоумевая, как можно не понимать таких простых вещей. — Тебе за это не платят деньги! Хотя… Знаешь, от дотошности нашей Инфлюэнцы все-таки бывает польза. В деньгах она жутко щепетильна. Держу пари, она уверена, что это твой жених, но жалованье тебе выпишут…
Мэг не успела ответить, в палату вошел врач.
Молодой высокий, черноволосый, черты лица безупречные, как у древнегреческих богов, но глаза чуть насмешливо прищурены. И вежливая улыбка.
— Ну как наш пациент? Все еще спит? — Врач склонился над больным. — Нет, это не годится. Разбудите его, поговорите с ним, — обратился он к Мэг, — а я приду через полчаса.
Он повернулся к Салли:
— Зайдите сейчас ко мне. Надо подготовиться к вечернему обходу.
— Да, доктор Лейкарт, — скромно потупившись, сказала Салли, а когда врач вышел, добавила, подмигнув Мэг: — Вообще-то я зову его Джеймс. Но не на людях, конечно. Я зайду к тебе, поговорим еще.
Салли помахала рукой и скрылась за дверью.
Мэг подошла к кровати.
«Он вроде и некрасив, но все-таки… Как это бывает, что человек красивый и некрасивый одновременно?
Он чем-то похож на Гарри…
Да нет же, только раздвоенный подбородок, но скулы у него шире, и весь он как-то крепче. А в лице Гарри была капризность, будто он хоть и воевал, но не повзрослел на самом деле… Почему я их сравниваю? Наверное, наслушалась этих дурацких разговоров про то, что он мой жених. Его надо разбудить, и немедля, как сказал доктор».
Она наклонилась над больным, дотронулась до его лба, сказала: «Проснитесь». Несколько раз, негромко, ласково и настойчиво.
И он открыл глаза. Посмотрел на нее, улыбнулся и вновь закрыл.
— Нет-нет, так нечестно. Ну-ка просыпайтесь…
Он вновь открыл глаза и наконец проснулся по-настоящему. Приподнялся на подушке.
— Лежите, пожалуйста, не поднимайтесь, вам надо лежать.
— Хорошо, красавица. — Он улыбнулся и послушно улегся обратно.
— Кстати, меня зовут Мэг. А вот вы назвали врачам только свою фамилию, так что я до сих пор не знаю вашего имени…
— Огден. А твое имя, красавица, я услышал еще там, на шлюзе. И хоть соображал плохо, запомнил, как все звали тебя: «Мэг! Мэг!»
Затем он стал расспрашивать ее, сделали ли ему операцию и будет ли она за ним ухаживать и дальше. Получив утвердительные ответы, вдруг задумался, а потом, долгим взглядом посмотрев на Мэг, сказал:
— Знаешь, а мне ведь что-то снилось.
— Такое бывает. Но обычно после хлороформа спят без сновидений.
— А у меня было сновидение. Да, теперь я вспомнил, — произнес он медленно и улыбнулся, вновь посмотрев на нее. — Я же видел тебя.
Мэг почувствовала, что краснеет.
— Вам, наверное, показалось, что это сон, когда я вас будила и вы в первый раз открыли глаза.
— Может, и так, — тихо сказал он.
Потом зашел доктор Лейкарт, осмотрел Огдена и, вызвав Мэг в коридор, сказал, что операция прошла успешно, но возможны осложнения, есть опасность гангрены. У Мэг перехватило горло и внутри стало холодно, но она слушала спокойно, как подобает настоящей медсестре.
Всю ночь Мэг дежурила у изголовья Огдена. Она не чувствовала усталости, ее не клонило ко сну. Сидела неподвижно, в напряженном оцепенении, ни о чем не думая — лишь слушая и наблюдая.
Огден спал беспокойно, стонал во сне. Утром у него поднялся жар.
К полудню, когда уже приходил доктор Лейкарт, когда Мэг уже сделала Огдену перевязку и он вновь заснул тяжелым, болезненным сном, в палату вошла Салли.
— Тебя зовет Инфлюэнца.
— Зачем это? — напряженным шепотом спросила Мэг.
— Не знаю? Может, не пойдешь?
— Не хватало еще, чтобы она явилась сюда!
Мэг решительно встала, и они обе вышли из палаты. Салли тут же куда-то делать — ей явно не хотелось лишний раз столкнуться с Инфлюэнцей.
Мэг шла с твердым намерением отстаивать свои права.
Мельком посмотрев на нее и продолжая глядеть куда-то в пространство, Инфлюэнца спросила:
— Вы этой ночью не спали?
— Не спала. Вы в этом сомневаетесь? — холодно поинтересовалась Мэг.
— Ничуть не сомневаюсь, круги под глазами гораздо красноречивее вас. Я живу во флигеле при больнице, из главного входа через сад и направо. Я постелила вам в гостиной, ложитесь, через два часа я вас разбужу.
— Но…
— Я сама послежу за вашим больным, его нельзя оставлять без присмотра, случай достаточно тяжелый. А если вы сейчас не поспите немножко, следующую ночь будете дежурить гораздо хуже, а это ни к чему.
Она уже протягивала Мэг ключи.
И Мэг почему-то забыла все возражения, все то, что хотела сказать в ответ ледяным тоном. Она кивнула, пробормотала «спасибо» и пошла к выходу.
И сразу почувствовала себя очень уставшей.
Уже растянувшись на чистой крахмальной простыне, Мэг успела удивиться обстановке этой квартиры. Все здесь было старомодное, добротное и очень домашнее; уютное, совсем непохожее на хозяйку.
«Или она сама на себя не похожа?» — подумала Мэг, но сон накрыл ее будто ватным колпаком, и очнулась она только от уже знакомого женского голоса, громко и, как всегда, без выражения сказавшего:
— Вставайте. Половина третьего пополудни.
Мэг вскакивала, быстро одевалась, бежала обратно в больницу, в девятнадцатую палату, к Огдену.
И так тянулись дни…
Температура у Огдена то падала, то поднималась вновь.
Перевязывая ногу, Мэг отлично видела, что улучшений нет. Но Огден будто щадил ее — не спрашивал об этом, а все просил рассказать о себе.
— Я-то? Всю жизнь на этом седьмом шлюзе, — говорил он. — Все тридцать шесть лет. Сперва отцу помогал, потом сам.
— И никуда не уезжали?
— Нет. Только война… ну да это неинтересно. Ты-то на вашей «Филадельфии» по всему Дарлингу ходишь, расскажи, как там люди живут, какие берега?
И Мэг рассказывала.
Как ей пригодилась теперь ее память, все бесчисленные лица, будто запечатленные фотокамерой!
Они описывала людей, их глаза, лица, цвет волос и одежду, их жесты и движения. Она вспоминала разные смешные случаи с ними и их «Филадельфией».
Когда появлялась мисс О’Брайн — Мэг перестала называть ее про себя Инфлюэнцей, — Мэг могла ненадолго отлучиться.
Как только представилась возможность, она навестила мистера Ангстрема.
Мэг никогда не умела вызнать что-нибудь хитростью, ловко ведя разговор. Поэтому, хоть ей и было стыдно, она предпочла честно сказать:
— Простите меня, но я вас совсем не помню. Когда мы познакомились?
В ответ старик лукаво улыбнулся:
— Два дня назад.
И, посмотрев на оторопелое лицо Мэг, рассмеялся и добавил:
— Бесхитростная ты душа! Я-то сам такой, однако к старости понял, что к каждому человеку по-своему надо подойти. А то, что я разговор ваш слышал и для мисс О’Брайн маленький спектакль разыграл, — это ж не обман, это ж только чтобы она могла убедиться, что ты не шарлатанка какая и умысла дурного не имеешь. Она человек хороший, но чутью своему не доверяет…
Мэг долго благодарила его.
— Ну будет тебе, будет. Ступай, ступай, ты там нужнее сейчас. Вот поправится он, как-нибудь зайдите ко мне вместе, прежде чем из больницы уходить…
И Мэг возвратилась к Огдену.
«Когда училась, я часто задумывалась, будут ли меня стесняться мои пациенты — мужчины, легко ли мне будет ухаживать за лежачими больными. Но эти сомнения быстро прошли, я поняла, что в больнице люди действительно не делятся на мужчин и женщин…
Здесь мне поначалу некогда было об этом задумываться. И слава Богу, все хорошо, все правильно, его не смущают мои прикосновения, я для него только медсестра. Но разве на медсестру смотрят таким взглядом, какой я часто ловлю на себе — и боюсь открыто взглянуть в ответ. Разве слушают с таким вниманием рассказы какой-то там медсестры о ее детстве, братьях, родителях; глупой юношеской любви; о речных долинах и коварных быстрых течениях?
А может быть, все это просто развлекает и отвлекает его, и любая сиделка могла бы утешить его своей болтовней? Может быть, потом, когда он вернется к нормальной, здоровой жизни, у нас не найдется о чем поговорить? И я буду напоминать ему о болезни, и он не захочет меня видеть?..»
— Красавица, что загрустила?
Мэг вздрогнула и посмотрела на Огдена. Сейчас, раздумывая обо всем этом, она принесла кувшин с водой для умывания, приготовила таз и полотенце и совершенно не ожидала, что Огден следит за выражением ее лица.
— Я? Ничуть не бывало! Просто задумалась.
— Хорошо, что не о печальном, Мэгги. Если будешь грустить, у меня температура поднимется и я стану как топка паровоза, на котором наш мистер Ангстрем был кочегаром.
Мэг улыбнулась.
— С какой стати мне грустить? А мистер Ангстрем сказал, что скоро зайдет к нам. По-моему, ему очень приятно будет побывать в гостях, вместо того чтобы сидеть в своей палате или бесцельно слоняться по коридору.
— Конечно, приятно прийти к такой хозяйке.
— И к такому хозяину, — добавила Мэг, осторожно выливая воду из кувшина на руки Огдена.
Действительно, старик скоро пришел.
Мэг усадила его на стул, сама устроилась на маленькой скамеечке — и началась беседа о старой, ныне заброшенной и заросшей травой узкоколейке от Мербейна до Ред-Клифс.
Вспоминая, как из мальчишки-кочегара он стал машинистом, как чудом предотвратил крушение поезда, как день ото дня не уставал смотреть на рельсы, тянущиеся все вперед и вперед от одного города к другому, старик забывал о годах и болезнях.
Огден увлекся его рассказом, и Мэг, глядя на него, надеялась, что боль отступит.
Но скоро она увидела, что Огден пытается быть слишком внимательным, у него опять начался жар.
«Как бы помягче, повежливее намекнуть мистеру Ангстрему, чтобы он зашел еще раз, попозже? Он все поймет, но расстроится. А Огден расстроится еще больше, что мы обидели старика…
Но я же чувствую, как ему плохо! Он не выказывает слабость, но я-то чувствую!..
Доктор Лейкарт! Как кстати!»
Врач вошел в палату с неизменной улыбкой на безупречном, будто мраморном лице, вежливо попросил старика выйти и заговорил с Огденом:
— Мистер Саутвилл, я думаю, в ближайшее время вам потребуется еще одна операция.
— Хорошо, док, наконец-то я встану на ноги.
— Да… Но мой долг предупредить вас. Я сделаю все от меня зависящее, но может случиться, что без ампутации не обойтись.
Лицо Огдена застыло — он побледнел, неподвижно глядя в одну точку, будто ища там поддержки и совета.
У Мэг перехватило дыхание.
«Я боюсь за него, и мне больно. Я будто стала им самим, и мне невыносимо! Это тяжело вдвойне! Но тяжелее всего, что я не могу помочь, не могу ничего изменить, от меня ничего не зависит. Господи, помоги ему!»
В палате стояла звенящая тишина.
— К сожалению, я не могу предоставить вам выбора, — наконец произнес врач. — Эту операцию сделать необходимо.
— Значит, так тому и быть, — сказал Огден и посмотрел на врача. — Когда?
— Завтра утром.
Доктор Лейкарт вышел.
Мэг стояла неподвижно.
— Мэгги! — негромко позвал Огден.
Она подняла глаза.
— Мэгги, скажи мне честно. Ты ведь в этом понимаешь. Я тебя не спрашивал, но сейчас… Он сказал всю правду? Или только половину, чтобы не путать сразу?
Время будто исчезло. Несколько секунд тянулись длиннее всей предыдущей жизни.
Мэг знала, что нельзя думать, нельзя медлить с ответом.
Нельзя оставить его с его вопросом здесь и догнать врача, спросить и прибежать обратно — он уже не поверит!
Нельзя соврать успокоительным тоном — он тоже не поверит и больше не спросит, будет мучиться, и ему будет еще хуже.
Мэг знала все это. И она знала, что не знает правды.
И что времени думать нет, что секунды на ответ истекают, что он ждет.
«Нельзя опускать глаза!»
— Огден, он не соврал. Это правда. Тебе ампутируют стопу лишь в крайнем случае. Он хороший хирург…
Огден смотрел прямо на нее.
Она выдержала взгляд!
«Старик прав. Ложь — не всегда обман. А то, что сказала я, даже не ложь. Просто я не знаю правды. Может, и доктор Лейкарт не знает. Правда в том, что случится завтра. И поможет ему лишь воля Божья и собственные силы…
Я дала ему эти силы. Я не соврала. Я могу смотреть ему в глаза!»
Мэг не спала всю ночь.
Вечером мисс О’Брайн сменила ее на два часа в палате, но и в ее уютной квартире, на прохладных простынях Мэг не смогла уговорить себя заснуть.
Утро она встретила в палате Огдена.
Он уже не спал, был спокоен, даже шутил с ней.
Она улыбалась в ответ, но говорить ничего не могла.
Наконец пришла Салли с санитаром и доктор Лейкарт.
Огдена уложили на носилки.
Он подмигнул Мэг на прощанье, и санитар покатил носилки по коридору. Салли пошла следом.
Врач задержался у палаты, взял Мэг за руку:
— Не волнуйтесь так! Риск ампутации невелик…
Мэг смотрела на него, в глазах у нее стояли слезы:
— Я молюсь Богу и надеюсь на вас.
— Не волнуйтесь! — И доктор Лейкарт ушел в операционную.
— Салли, нельзя быть такой невнимательной! Ты два раза путала инструменты. Если бы не мисс О’Брайн…
— Ладно, Джеймс, перестань ворчать. Операция прошла хорошо, и забудем об этом. Мы увидимся вечером?
— Нет. Ты же знаешь, сегодня ночью я дежурю.
— Ну конечно! Ты дежуришь! А любезничать с этой маленькой сучкой, брать ее за руку и смотреть в глаза ты найдешь время?
— Салли, ты в своем уме? — Недоумение и гнев исказили невозмутимое лицо доктора Лейкарта.
— Я все видела!
Салли развернулась и пошла прочь из операционной.
— Ее надо было успокоить! И ты забыла это сделать…
Но Салли не слушала. Она вместе с санитаром выкатывала носилки.
Огден еще не очнулся от наркоза. Забытье его было беспокойным, он мотал головой, вскрикивал, бормотал:
— Где я? Где я? Отпустите, отпустите меня!
Салли была зла на весь мир. Крики больного раздражали его, она поморщилась и наконец громко сказала, наклонившись к самому уху Огдена:
— Никто тебя не держит. Ты уже на том свете, ты умер!
— Нет! Нет, не хочу! — заметался Огден с новой силой.
— Хочешь не хочешь, а ты уже покойник, — зло улыбнулась Салли.
Вдруг кто-то схватил ее за плечо.
— Как вы смеете?! — разъяренным шепотом произнесла мисс О’Брайн.
— Уж и пошутить нельзя, — испуганно, но заносчиво ответила Салли, дернув плечиком.
— Это не шутки! Больной без сознания, последствия ваших слов могут быть ужасны!
Последствия были действительно тяжелыми.
Еще несколько часов Огден метался на кровати.
Санитары держали его, Мэг ввела ему успокоительное.
Уже лежа тихо, он бормотал, не открывая глаз:
— Нет! Нет, Джейн, нет! Не верь! Я вернусь! Я цел и невредим! Зачем, Джейн?!..
Наконец он заснул.
Мэг дала волю слезам. Она рыдала совершенно беззвучно и не могла остановиться.
В палату вошла мисс О’Брайн.
Она молча села рядом, обняла Мэг за плечи. Потом, когда Мэг успокоилась, негромко сказала:
— Операция была успешной, теперь опасность миновала. А это тяжелая реакция на хлороформ. Он проснется и даже не будет помнить, что с ним было.
— Спасибо! — сказала Мэг и улыбнулась сквозь слезы. Мисс О’Брайн встала и вышла из девятнадцатой палаты.
Мэг не знала, куда она направилась.
Мэг не знала — и никогда не узнает, — какой разговор состоялся между ней и доктором Лейкартом, главным хирургом больницы.
Мэг не знала о том, что пожилая медсестра рассказала врачу о поведении Салли и потребовала ее немедленного увольнения.
Мэг не знала, что Джеймс Лейкарт, накричав на Салли, конечно, оставил ее работать в клинике, а на постоянные требования мисс О’Брайн вначале отвечал уклончиво, а потом и вовсе стал ее избегать.
Мэг не догадывалась о том, что мисс О’Брайн, не добившись правды, решила уйти из больницы. И она действительно уволилась. Но только после того, как Огден окончательно встал на ноги и уехал. Мисс О’Брайн считала своим долгом помогать Мэг ухаживать за ним и не подпускала Салли к девятнадцатой палате.
Мэг не знала и не замечала всего этого.
Она замечала только Огдена, малейшие оттенки его настроения, и радовалась — как быстро он выздоравливает!
Она помогала ему сделать первый шаг.
Она заново учила его ходить…
День ото дня они все дальше гуляли по больничному саду: разговаривали, смеялись, садились на скамейку передохнуть и вновь шли.
Но однажды, когда Мэг встала со скамейки и протянула Огдену руку, он, взяв ее ладонь в свою, усадил ее обратно.
— Ты устал? Хочешь еще посидеть?
— Нет, не устал. Но посидеть хочу. Мне надо тебе кое-что рассказать.
Он замолчал на секунду, не выпуская ее руки, и заговорил вновь:
— Мэгги, я мало рассказывал о своей жизни, все больше слушал о твоей. У тебя все впереди, у меня многое не сложилось… Я был женат. У нас был сын. Затем я ушел на войну. Многие мужчины из нашего города ушли на войну. Я был ранен в ногу, и врачи не скрывали, что рана опасна и возможна ампутация. Я написал об этом только одному человеку — своему другу, мы росли вместе. Я знал, что он отправляется домой, и попросил ничего не говорить ни родителям, ни жене. Будто бы он писем от меня давно не получал и мы потеряли друг друга. Если останусь сильным и здоровым — приеду сам. Стану калекой — подумаю, как сообщить жене, чтобы не ждала. А он приехал и рассказал ей, что я в госпитале, что мне ампутировали ногу. И… в общем, я вернулся цел и невредим — а они уже поженились, мой сынишка зовет его папой, а меня не узнаёт… Я сначала жил у родителей, потом перебрался в заброшенный дом у шлюза, отремонтировал, стал жить там. Она пару раз прибегала ко мне, поначалу прощения просить, потом сам уж не знаю зачем. Плохо я с ней обходился — и разговаривать не хотел. А раз пришел он и говорит: она из-за тебя мучается, прости нас. Я, говорю, не Бог, чтобы прощать. А если нам в одном городе тесно, то знай, что на шлюзе дед мой жил и отец, и я отсюда никуда не уйду! Недели не прошло, как они дом продали и уехали — не знаю даже куда… — Он замолчал, взял вторую руку Мэг. — Когда я тебя на палубе увидел, сразу понял, что наконец повстречал ту, которую должен был повстречать. А тут кран этот падает… И так мне больно стало, тут… в груди; думаю, как нелепо все повторяется! Вот стал я калекой и тебя и любовь потерял, еще не найдя…
Огден замолчал, но через несколько секунд продолжил:
— И вдруг ты спускаешься, лекарство мне колешь и в больницу со мной едешь. В общем, Мэгги, хотел я сказать тебе вот что… По всем правилам надо с матерью твоей сначала поговорить. Но я от тебя сначала хочу услышать. Пойдешь за меня замуж?
Мэг всегда выдерживала его взгляд. Но сейчас не могла, зажмурилась, прижалась к нему и выдохнула: «Да!» — целуя его в губы. Или он поцеловал? — она не видела.
Где-то поблизости прогуливались больные с родственниками. Но Огден и Мэг теперь были одни, только вдвоем.
Они говорили о своей — одной на двоих — жизни, листва кустов сирени скрывала их и шумела негромко, когда налетал ветер.
Ветер летел дальше, через город к лугам, рябил там гладь реки, катившей свои воды к дальним степям и городам и еще дальше — к океану.
Дели в глубине души была даже рада, что Мэг осталась в больнице. Она приобретет практику и еще раз подумает, стоит ли ей становиться именно медсестрой. Может быть, она все-таки поймет, какая это тяжелая и не слишком благодарная работа — сестра милосердия. Видеть постоянно кровь, раны, болезни; слышать стоны и жалобы престарелых больных — навряд ли все это может понравиться молоденькой девушке. У Мэг будет еще время подумать, и вдруг она, как и Алекс, решится попробовать поступить учиться на врача.
В Уэнтворте пароход загрузился мешками с удобрениями, и Дели все боялась, каждый час поглядывая на небо, как бы не пошел дождь и все мешки с удобрениями, лежавшие штабелями на палубе, не размокли. Но, как по заказу, погода стояла прекрасная, и все пять дней, пока они плыли по направлению к Хьюму, не было ни одного дождя.
В небольшом поселке возле Хьюма Дели избавилась от этих удобрений, и, так как никакого груза не было, «Филадельфия» быстро и легко, словно прогулочный катер, помчалась к Марри-Бридж.
Бренни был страшно недоволен.
— Ма! Уверяю, никакого груза мы там не найдем, надо плыть в Маннум, по пути забрав Мэг из больницы, — ворчал он в рулевой будке, когда Дели вошла туда, чтобы его сменить. Бренни стоял как вкопанный, словно прирос к штурвалу. Казалось, ни за что в жизни он не выпустит его из рук и более не доверит Филадельфии.
— Бренни, я и сама это не хуже тебя понимаю… Ты что, не будешь спать круглые сутки, и мне, может быть, уйти?
— Ма, если понимаешь, тогда я не понимаю — зачем в Марри-Бридж?
— Я хочу сходить на… могилу Брентона, — сказала Дели и до боли закусила губу. Она солгала и не солгала одновременно. Да, конечно, нужно посмотреть на надгробную плиту, нужно попросить смотрителя кладбища, чтобы он непременно раз в неделю сметал листья с надгробия и расчищал дорожки — Дели не хотела, чтобы у Брентона было не прибрано, словно он забыт всеми и у него нет ни детей, ни родственников… Но, во-первых, она хотела, хотела и боялась одновременно, сходить на почту…
Теперь у каждого поселка, где они останавливались, или глядя на проплывающий за бортом парохода маленький городок на берегу реки Дели внутренне содрогалась, сразу же вспоминая о своем бегстве. Ей стало казаться, что и в Хьюме и в Уэнтворте ее может подстерегать Максимилиан, который легко мог узнать, где они находятся. Но, несмотря на то что она боялась, что, как только они подплывут к Марри-Бридж, она сразу же увидит на берегу Максимилиана, — она все-таки вела «Филадельфию» туда.
Почта в Марри-Бридж теперь была для нее тонкой связующей нитью между ней и родственником Максимилиана — Бертом.
Он добился своего. Берт удержал ее от необдуманного путешествия в Лондон, не более того.
Он добился своего: ну и что? Пусть у нее появилось желание писать, пусть она и делает сейчас почти каждый вечер по три-четыре акварельных наброска — что из того?
Он добился своего: да, она, кажется, влюблена в него — ну и что?
Влюблена — и что дальше?!
В ней поселилась сладкая тоска и точащее, словно червь яблоко, желание видеть его — и это невозможно! Чтобы спрятаться от этой тоски, Дели хотела как можно больше работать, круглые сутки стоять у штурвала, беспрерывно мотаясь из конца в конец по маленьким речушкам Муррейского бассейна; но желание видеть его медленно, но неотступно нарастало и нарастало. И с каждым днем так же медленно, но непреклонно росло сожаление о том, что она ночью, убежав от Максимилиана, все-таки не переступила ту черту — не бросилась в его объятия в его мастерской. А ведь ее отделял всего лишь какой-то короткий ночной звонок; всего лишь нужно было сказать в такси: «Пожалуйста, Берт Крайтон, известный скульптор, отвезите к его дому», — вот и все!
Она так и не смогла… Какими глазами она смотрела бы на Максимилиана, на детей, как бы она смогла им объяснить, что именно Берт, как это ни чудовищно и ни смешно звучит, но именно он оказался ее идеалом — он, это циничное и расчетливое чудовище — именно он ей напомнил Адама: золотые искорки глаз, густые кудри ржаных волос и жаркий пыл циничных слов, циничных, но вдохновенно-трепетных и обжигающих.
— Бренни, ну ты выпустишь когда-нибудь штурвал! — воскликнула нетерпеливо Дели, она задумалась и стояла в рубке рядом с Бренни, казалось, полчаса. Она положила свою ладонь на рулевое колесо поверх руки Бренни и подумала, что ее руки несколько крупны, может быть, ее ладони даже больше чем тонкие кисти Берта. И этого эстетствующего позера с его украшениями на пальцах, с большим бантом на шее она хотела видеть?! Непостижимо, но это так; видеть когда-нибудь, но непременно…
— Ладно, ма, у меня действительно что-то ноги затекли, постой уж, если тебе так хочется, доверяю, — снисходительно улыбнулся Бренни, отпуская рулевое колесо.
— Конечно, милый, поспи, ты еще успеешь настояться у штурвала, вся жизнь впереди.
И Дели до утра осталась за штурвалом, рассеянно глядя на темную гладь реки впереди парохода. Все ее движения уже давно стали автоматическими, и она, уже совершенно не думая об управлении, могла предаваться, стоя за штурвалом, мечтам и невеселым мыслям.
К полудню «Филадельфия» подходила к Марри-Бридж. Дели не спала в эту ночь и не могла уснуть. И сейчас она ходила по палубе и нервно обмахивала лицо старой газетой словно веером. Она поминутно озиралась на берег, но тот был пуст.
Дели попросила Гордона сходить и забрать почту на ее имя. Бренни нехотя отправился к мануфактурным складам, хотя он совершенно не надеялся на получение какого-либо груза, уже почти все товары перевозились по железной дороге; речное судоходство умирало или уже почти умерло; во всяком случае, никто серьезно к речным перевозкам уже не относился.
Увидев идущего по берегу Гордона, Дели хотела броситься за биноклем, чтобы разглядеть, есть ли у него в руках что-то белое или, может быть, кусочек конверта торчит из кармана брюк? Но, вспомнив о своей гордости, решительно осудила себя и, подойдя к другому борту, отвернулась от приближающегося сына и бросила газету в воду. «Пусть будет что будет…» — думала она, морщась от противного страха, шевелившегося где-то в животе — страха от того, что не будет письма или, наоборот, будет.
— Ма, возьми! — услышала она голос сына, когда он забежал по трапу на палубу.
— Спасибо, дорогой. Это письма? А от кого?
— Не знаю, обратного адреса нет. — И Гордон протянул ей два конверта, белый и розовый.
Дели подождала, когда Гордон удалится с палубы и, чуть-чуть постояв у борта, обмахивая лицо от жары двумя конвертами, вдруг словно очнулась и побежала в свою каюту. Забежав, она на ходу распечатала розовый конверт — это было письмо от Аластера. Дели недоуменно несколько секунд смотрела на знакомый почерк, потом быстро пробежала глазами короткие строки.
«Филадельфия! Приношу вам глубочайшие соболезнования по поводу кончины вашего мужа. К сожалению, приехать пока не могу, слишком занят.
С уважением,
Дели снова несколько секунд ничего не могла понять: какой сухой тон, какие казенные слова. Она увидела, как листок у нее в руках задрожал, и подумала: «Словно он был в Мельбурне и знает обо всем… Неприязнь… в этом письме чувствуется неприязнь или презрение? Он не хочет меня видеть? Ну что ж, и я, видимо, тоже…»
Дели не глядя отшвырнула листок в сторону, и он плавно, словно осенний лист, лег на пол.
Дели распечатала второе письмо, она опять не хотела смотреть на штемпель, сама не зная почему, и вынула из конверта пахнущий лавандой, сложенный вчетверо толстый лист ватмана. На нем, слегка заляпанном пятнами от фиолетовых чернил, было написано витиеватым и несколько поспешным почерком:
«Милая Филадельфия! Что же вы натворили, пугливая беглянка? Но нет-нет, я вас не собираюсь упрекать, возможно, ваше исчезновение — это продолжение того странного обморока в ресторане? Я не знаю, однако хочу вам сообщить, что Максимилиан живет у меня, врачи разрешили ему ходить и говорят, что опасность уже миновала. Он недавно вышел из больницы, где почти сутки находился в критическом состоянии. Утром, после вашего исчезновения, с ним случился сердечный приступ, и только к вечеру его обнаружила горничная — лежащего в номере отеля на ковре, почти бездыханного. Всем происшедшим и я был, признаться, крайне удивлен, а Макс, мягко говоря, — тем более, ведь он никогда не жаловался на сердце и даже «не знал», что это такое. Нет, не подумайте, что я пишу по его просьбе — совсем нет, поверьте мне! Мне просто жаль Макса, жаль вас, жаль себя. Сообщаю вам по большому секрету, что Максимилиан через неделю или две собирается все-таки отплыть в Англию, собирается — что бы вы думали? — он все-таки хочет развестись — и это из-за вас! Он надеется, что, возвратившись свободным человеком, он уже до конца своих дней свяжет свою судьбу с вами, милая Филадельфия. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать. Правда, можно добавить, что я хотел бы видеть вас и проделать то же самое, только уже без страуса. Ну смилуйтесь, Дели, или я слишком большой жертвы прошу?
Закончив читать, Дели почувствовала, что у нее шевелятся волосы, уши горели нестерпимым жаром, в висках стучало.
«Сердечный приступ… Берт. Он хочет, но уже без страуса!.. Он хочет не жертвы. Милый Берт, бедный Макс… Опять я совсем не права… Ах, мама-мама, ее ласковый призрак предупреждал: «Максимилиан не выдержит», ведь мама предупреждала!.. Ах, глупая Дели, что ты наделала!..» — стучало у нее в висках. Дели стояла посреди каюты, глядя на сверкающую воду в окне за бортом, тихонько обмахивала лицо листком письма, чувствуя легкий горьковато-терпкий запах лаванды, исходивший от бумаги для рисования, испещренной быстрым и витиеватым почерком Берта.
Она еще раз пробежала глазами по строчкам и, положив письмо на стол, тихонько прилегла на кровать. Она почему-то вспомнила про встречу в поезде с седой ее сверстницей Полли. Как она говорила? — если бы знали… «Если бы вы знали, что значит: милости хочу… то не осудили бы невиновных…» Если есть милость — то я невиновна… Надо ему все сказать, надо сказать Максимилиану, что не люблю его и не хочу себя связывать с ним! Надо ему сказать, не стоит обманывать. Или наоборот, сейчас, когда с ним случилось такое, ему наверняка может стать хуже, может случиться даже более ужасное! «Милости хочу…» И я хочу милости и любви! Да, я должна проявить милость к Максимилиану — и я не буду чувствовать себя виноватой за свое желание Берта! Да, я люблю его! Пусть это безумие, но я не виновата. Я проявлю милость к Максимилиану и не буду осуждена. Я должна видеть Берта, должна сказать Максимилиану — что? — не знаю, не знаю, не знаю, но должна. Я не хочу, чтобы он страдал из-за меня. Ах, глупая Дели, что ты наделала…» Она лежала на кровати, и слезы тихо катились по щекам.
Она не знала, сколько времени так лежала. За дверью послышались чьи-то шаги, и в каюту постучали. Не дожидаясь ответа, дверь каюты распахнулась. Дели едва успела прикрыть мокрые глаза ладонью.
— Ма, Гордон, кажется, заболел, — сказал Алекс. — Может быть, ты посмотришь?
— Алекс, ты же у нас судовой врач, — сказала Дели, не отнимая руки от глаз.
— Я не пойму, что с ним. Ма, с ним очень плохо!
Дели вытерла ладонью слезы и посмотрела на Алекса. Он был бледен и растерян. Странно, ведь Гордон совсем недавно принес письма, она не заметила у него никаких признаков болезни.
— Ма, ну скорее же, скорее! — вскричал Алекс.
Дели нехотя поднялась и пошла вслед за Алексом, который побежал в каюту Гордона. Еще не доходя до каюты, она услышала страшные стоны Гордона. Дели тоже побежала, и ее взору предстала страшная картина: Гордон извивался на кровати, рубашка его была разорвана на груди, а на животе виднелись красные полосы царапин. Страшно стеная, он раздирал ногтями кожу на теле, словно хотел вырвать из живота все внутренности.
— Гордон! Что? Что с тобой, мой мальчик? Что случилось?
Но Гордон лишь издал длинный тяжелый стон и выгнулся на кровати, словно внутри его поселилось страшное чудовище, которое сейчас рвалось наружу. Лицо его было в мелких каплях пота, зрачки расширены, дыхание судорожное и прерывистое, губы посинели. На подбородке у него Дели заметила что-то белое, похожее на муку.
— Ну ответь же мне, Гордон! — Дели трясла его за плечи.
Но он вновь застонал, еще громче, и, схватив из-под головы подушку, закрыл ею свое лицо, пытаясь приглушить стенания. И она увидела, что под подушкой лежат какие-то маленькие бумажные пакетики.
— Алекс, что это? — воскликнула Дели, протягивая ему один из пакетиков.
Алекс, схватив пакетик, прочитал название: «Кот Томми — самое быстродействующее средство от крыс».
— Ма, это крысиный яд. Он принял крысиный яд! — вскричал он.
— Гордон! Гордон! Зачем ты сделал это?! — затрясла его Дели, пытаясь оторвать от его лица подушку, которой он зажимал рот. Он снова выгнулся на кровати и простонал.
— Н-не-е хо-о-чу-у!..
— О Гордон! Алекс, что же ты стоишь?! Делай же что-нибудь! Надо воды! Надо освободить его от этой гадости! И Бренни нет… Алекс, умоляю тебя!..
— Нужно промывание.
— Так делай же!.. О Боже, за что это?! Алекс, не стой!..
— Воды, много воды… Помоги мне отнести его на палубу, — сказал Алекс и, подхватив Гордона под мышки, потащил его из каюты. Дели взяла за ноги, и так они доволокли Гордона до нижней палубы.
Алекс схватил ведро с привязанной к нему веревкой, которым они черпали воду из реки, и, бросив его за борт, вытянул ведро воды.
Гордон лежал по-прежнему сводимый судорогами. Уже не только губы, но все лицо его стало синеть. Дели была в ужасе. Он буквально умирал на ее глазах.
Алекс пытался разжать рот и влить воду, но это ему не удалось. Алекс хотел бежать за ножом, чтобы разжать зубы Гордона, но понял, что навряд ли удастся влить воду — его грудь и горло сводила судорога.
— Алекс, умоляю, сделай что-нибудь! — кричала Дели.
Алекс быстро привязал веревку от ведра к ногам Гордона и поволок его к борту.
— Ма, держи веревку!
— Что ты хочешь? — только успела воскликнуть Дели и бросилась на грудь Гордона: он захрипел и глаза его закатились.
— Ма, ведро держи! — крикнул Алекс и, схватил Гордона под мышки, перебросил его тело через борт. Веревка в руках у Дели дернулась, но она крепко держала ее и на всякий случай привязала к перилам ограждения, просунув между прутьями ведро.
Гордон словно камень ушел под воду. Алекс прыгнул в воду вслед за ним. Уже десять секунд Гордона не было на поверхности.
— Алекс, ты утопишь его! — вскричала она, считая секунды и видя, что голова Гордона все еще не появилась над водой.
Алекс нырнул и вытащил Гордона из-под воды.
— Пей! Пей! — дергал он его за волосы, но Гордон лишь судорожно глотал ртом воздух. Тогда Алекс снова опустил Гордона под воду. И так повторялось несколько раз; Алекс погружал на какое-то время Гордона в воду, лишь веревка, привязанная к его ногам, не давала ему утонуть, потом нырял и выволакивал его под мышки или за волосы из-под воды. Глаза Гордона безумно шарили по сторонам, казалось, он не понимал, что с ним происходит. Наконец, после того как в шестой или седьмой раз Гордон побывал под водой, Алекс нырнул, отвязал его ноги и поплыл вместе с Гордоном к берегу, до которого было метров десять.
Он выволок Гордона на сушу и, схватив его за пояс, поднял и опрокинул вниз головой.
Изо рта Гордона хлынули потоки воды.
Дели вытащила из прутьев ограждения ведро и бросила его на берег. Затем сама, не раздумывая, бросилась не к трапу, а прыгнула прямо в воду в чем была.
Добравшись до берега, она зачерпнула ведро воды и бросилась к Гордону, который лежал на прибрежном песке и тихо стонал.
Синева с его лица исчезла, губы начинали приобретать розовый оттенок.
— Гордон, милый, пожалуйста, выпей немного, тебе легче будет!
Гордон отрицательно замотал головой.
Тогда Алекс схватил ветку, разжал его зубы, и Дели стала лить в раскрытый рот струйку воды, большая часть которой не попадала в рот, но все-таки Гордон ее глотал, давясь и захлебываясь.
Потом Алекс перевернул Гордона на живот, положил себе на колено и стал с силой бить по спине кулаками. Гордона вырвало водой, слегка окрашенной в молочно-белый цвет. Он проделал это еще несколько раз.
Пульс становился более наполненным и ритмичным. Гордон начал приходить в себя.
— Хватит, ма. Теперь, кажется, не помрет, — сказал Алекс.
Дели пошлепала Гордона по щекам, и тот открыл глаза, туманно посмотрел на Дели.
— Гордон, как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, — простонал он.
— Гордон, что ты наделал, как ты мог? Ты просто негодяй, Гордон! — И она бросилась целовать его мокрое лицо.
— Уйди, я хочу умереть…
— Как — умереть? Я тебе не дам, я не позволю! Ты негодяй, что так поступаешь!
— Да… Поступаю… — простонал он.
— Она не стоит не то что твоей жизни, она не стоит твоего мизинца! Выбрось ее из головы! Или — хочешь, мы найдем ее, разыщем, только не делай больше так, Гордон. Слышишь?!
— Не хочу… жить… Я для этого непригоден, — простонал он тихо и закрыл глаза.
Бедный Гордон, ему и так трудно, а еще эта Джесси. Может быть, он из-за своего жестокого поступка по отношению к ней решил покончить с собой?
— Гордон, мальчик мой, как ты сейчас себя чувствуешь, открой глаза, пожалуйста, я очень беспокоюсь, я боюсь за тебя!
— Все хорошо… — простонал он, открыв глаза. — Только я никуда не годен, я не могу так жить…
— Все будет чудесно, вот увидишь, ты мне веришь?
— Да. — Он закрыл глаза.
— Мы, ты посиди, я трап передвину и перетащу его на пароход, — сказал Алекс, вскочив на ноги.
— Я сам пойду, — тихо сказал Гордон и попытался подняться, но Дели уложила его на песок.
— Нет-нет, ты не можешь!
— Могу…
— Вот и пусть сам идет, мне надоело таскать этого барана! — вскричал Алекс и побежал передвигать трап ближе к тому месту, где лежал Гордон.
Гордон действительно уже мог стоять на подкашивающихся ногах. Алекс положил его руку себе на плечо и повел его вверх по узкому трапу на пароход.
Дели собрала все пустые пакетики, валявшиеся на полу каюты, и выбросила за борт. Они уложили Гордона на постель, Дели побежала на кухню разогревать на спиртовке бренди с сахаром. Она принесла теплую кружку и медленно стала поить его бренди. Он мучился, но все-таки выпил почти половину.
— Ну вот, дорогой… У тебя где-нибудь осталась еще эта гадость?
— Нет.
— Скажи, где ты нашел эту отраву?
— Купил в аптеке…
— Сегодня в городе, когда ходил за письмами? Ты просто негодяй, Гордон! Ты меня не любишь, совсем не жалеешь! Ты ведь мой самый любимый!
— Люблю… Но не хочу, — простонал он и закрыл глаза.
Через два дня Гордон пришел в норму, о происходящем говорил лишь его тусклый смущенный взгляд, который он прятал от Дели. Сердце Филадельфии разрывалось между пароходом и Мельбурном. Если бы не Гордон, она бы давно уже была в поезде, уносящем ее к Берту. Гордон еще жаловался, сам стесняясь своих жалоб, на боли в желудке. Дели и Бренни проконвоировали Гордона в городскую больницу. Осмотрев его, врач пришел к заключению, что опасности никакой нет, единственно, со временем может развиться язва желудка. Дели попыталась как-то снова увлечь сына рисованием, она постоянно заговаривала с ним, как бы случайно, о своих работах, показывала акварели, чтобы он оценил их, но взгляд Гордона был равнодушен, а похвалы отрешенно-безразличны.
Алекс по три раза в день ощупывал живот Гордона, слушал его стетоскопом, приобретенным для будущей врачебной практики, хмурил брови и сокрушенно качал головой, словно был уже профессором медицины.
— Да, да-а, да-а, рефлекс Раунфорда отсутствует, больной долго не протянет; боюсь, медицина здесь бессильна, я не слишком огорчил моего родного братца? — спрашивал он с усмешкой.
— Нет, я был бы рад, если бы все кончилось, — равнодушно отвечал Гордон.
— Да-а, надо бы пройти тест Роршаха, боюсь, что уже развилась клиническая стадия метаболического психоза. Да-а… боюсь, что и в этом случае медицина бессильна. Только камера для умалишенных — единственное лекарство для бедного Горди…
Гордон вздыхал и, ничего не говоря, отворачивался.
До конца понять сумасбродную попытку Гордона покончить с собой Дели так и не могла, как она ни пытала его вопросами, он оставался замкнут и отвечал односложно: «Просто я так дальше не могу… Не могу, и все!»
Дели взяла с Гордона честное слово, что он более не повторит ничего подобного; Бренни и Алекс клятвенно пообещали ей, что будут смотреть за Гордоном в оба глаза, и Дели вечерним поездом отправилась к океанскому побережью, в Мельбурн.
Она позвонила с вокзала, но телефонистка никак не хотела соединить ее с домом Берта, говоря, что ввели какую-то цифровую систему и нужно знать какой-то номер. Так ничего и не добившись, Дели помчалась в Национальную галерею.
Но там, в отделе искусствоведения, она застала лишь сгорбленную старушку. Дели обратилась к ней с вопросом:
— Простите, вы не подскажете, на какой улице находится дом или мастерская Берта Крайтона?
— Кажется, я ничем не могу вам помочь. Видите ли, я совсем недавно приехала из Греции, я была в Афинах, на развалинах Акрополя! О, это просто сказка, что я там увидела!
— Наверное, вы правы, но все-таки Берт Крайтон такой известный скульптор…
— Ну не известнее Поликлета! — возмутилась она. — Хотя попробую вам все же помочь. Здесь где-то должен быть буклет трехгодичной давности выставки Крайтон, и там фотография его дома с горельефами на фасаде его работы; кажется, там указана и улица. — И старушка стала рыться в шкафах, среди толстых и тоненьких книжечек и книг по искусству и искусствоведению. Затем вытащила небольшой буклет с фотографиями на желтоватой бумаге и, полистав, ткнула пальцем: — Вот эти горельефы, они мне не нравятся, совершенно не австралийская тематика, какое-то, простите, жалкое подражание Челлини с его сатирами и нимфами.
Дели увидела небольшую фотографию, где на фасаде дома плясали толстые бородатые люди с венками из трав на голове, а между ними словно плавали русалки с крыльями, их волосы развевались и окаймляли полукруглые окна мансарды этого небольшого двухэтажного особняка.
В этих окнах где-то он, в эти окна совсем скоро будет смотреть и она. Она прочла адрес этого дома внизу под фотографией: улица Моэрсена, 13.
— А вы не будете так любезны подарить мне буклет? — спросила Дели, уже готовая засунуть его в маленькую светло-коричневую сумочку крокодиловой кожи, что купила в Марри-Бридж перед отъездом.
— Ну, если вам так необходимо, то пожалуйста, здесь он не один.
И Дели, едва попрощавшись, быстро выбежала на улицу.
Поймав такси, она отправилась на указанную улицу, и, когда машина затормозила перед домом номер тринадцать, Дели долго сидела, глядя на прыгающие цифры на счетчике такси, и никак не могла решиться выйти.
— Может быть, мы не туда приехали или какие-то проблемы? — спросил шофер, покосившись на нее.
— Да, какие-то проблемы, — вздохнула Дели.
— А я могу помочь?
— Боюсь, что нет.
— Может быть, мне узнать, есть ли кто-нибудь дома? — спросил услужливый шофер.
— О нет-нет, я сама узнаю, вот сейчас счетчик досчитает до десяти, и я выйду, вы не против? — Дели улыбнулась, но почувствовала, что улыбка получилась какая-то жалкая и испуганная.
— Пусть счетчик хоть до ста считает, мне-то что, только он навряд ли сможет решить ваши проблемы, — вздохнул шофер, — у меня тоже есть любовница, жена, естественно, не знает…
— Как вы догадались? — Дели испуганно вскинула на него глаза.
— О, я столько вашего брата перевозил, что… простите, вашу сестру… Простите, но влюбленных я за версту вижу.
— Неужели у меня на лице написано? — попыталась улыбнуться Дели, но вновь почувствовала, что уголки ее губ дрожат.
— Написано не написано, не знаю, только я уж сколько раз вот так же останавливался возле этого дома. Простите, я слишком болтлив, это меня и погубит…
— Нет-нет, пожалуйста, хорошие чаевые, вот двадцать фунтов. — Дели протянула дрожащей рукой деньги. Тот нехотя взял их и бросил на сиденье.
— А что — пожалуйста. И старые были, и молоденькие, и этот господин сам часто такси заказывал, чтобы отвезти девушку. У него своей машины почему-то нет, а я как раз неподалеку отсюда квартирую. Он, пожалуй, постоянный мой клиент.
— Да, наверное, вы не лжете, но зачем вы мне все это говорите! — вскричала Дели, устремив на шофера пылающий гневом взор.
— Как — зачем? А двадцать фунтов? — Его полное лицо расплылось в улыбке, и хитрых, прищуренных глаз почти не стало видно под отекшими веками. — Я кое-что чую, тут вот тоже одна такая, немолодая, все расспрашивала, так она мне полсотни давала…
— Спасибо, вы можете ехать, — резко сказала Дели, бросив на него еще один гневный взгляд и выскочив из машины.
Такси отъехало, а она еще несколько минут стояла на булыжной мостовой напротив фасада с русалками.
Солнце садилось, и красный отблеск заката горел в стеклах домов, словно где-то внутри этого особняка происходил безумный пожар.
Дели подошла к двери, украшенной вырезанными из дерева кленовыми листьями, и нажала кнопку звонка. Некоторое время внутри была тишина, потом послышались чьи-то шаги, и с каждым приближающимся шагом сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Щелкающие звуки отпираемого дверного замка, упала металлическая цепочка — и дверь распахнулась.
На пороге стоял Максимилиан в шелковом халате. Увидев ее, он застыл. Она тоже не могла сделать ни малейшего движения, горло перехватило, а сердце словно кто-то сильно сжал в кулак.
Так они молча некоторое время смотрели друг на друга. Дели подумала: «За это время он еще больше поседел». И к своему ужасу — холодному, липкому, расползающемуся по всему телу и приводящему в оцепенение, — она увидела, что из глаз Максимилиана по щекам медленно текут слезы.
— Это я… — сказала она, горло ей сдавило, так что она вынуждена была замолчать.
— Вижу, — хрипло сказал он и, сделав шаг за порог, бросился к ней, но тут словно незримая сила толкнула его в грудь, он схватился рукой за сердце и ударился спиной и затылком о дверной косяк.
— Макс! Умоляю!.. — воскликнула она и сама бросилась к нему, обняла его, как и он, тоже положила руку на его сердце и, вымолвив: — Прости… — нежно поцеловала его в губы.
Он положил одну руку ей на спину, другую все не отрывал от сердца и не так сильно, как раньше, а как-то бережно и осторожно притянул ее к себе и стал отвечать на ее поцелуи мелкими быстрыми, короткими поцелуями.
— Я знал, я знал… — Поцелуй и снова поцелуй. — Я нисколько не сержусь, Дели, я знал! Ведь ты любишь меня. И я люблю тебя, иначе просто быть не могло…
Дели ничего не могла ответить, она сейчас чувствовала к нему ужасную жалость, смешанную с тоской и нежным сочувствием.
«Бедный Макс! Совсем седой, неужели он действительно так влюблен? А я была слепа? Бедный Макс, он похудел, ему нельзя волноваться… Зачем я приехала?!» — думала Дели.
— Ну пойдем же, пойдем, я уверен, тебе здесь понравится, здесь везде искусство, которое ты так любишь. — Макс, взяв ее за талию, провел в просторную полутемную прихожую.
— Я тебя люблю! — выпалила Дели и только потом опомнилась — что она сказала; она сразу же почувствовала жуткое сожаление от своих слов. Она солгала, чтобы утешить его, но это, видимо, была ошибка, а теперь поздно раскаиваться, сказанного не вернешь.
Он остановился и как-то странно посмотрел на нее:
— Я знаю… Я не ошибся… Я никогда не ошибаюсь.
— Макс, как твое здоровье?
— Что ты, дорогая! Мое здоровье — совсем не предмет для беспокойства, я в полном порядке! Этот Берт, он признался, что написал тебе, видимо все страшно преувеличив. Небольшой сердечный приступ, не более того, совсем маленький и нисколько не опасный. Скажи, а ты из-за его письма приехала? Ты испугалась, что я умираю?..
И опять — о ужас! — сорвалось с языка совсем не то, что хотелось бы, совсем некстати, такие ненужные слова:
— Нет, я приехала просто… из-за тебя!
Он секунду постоял, глядя ей в глаза в этой полутемной прихожей, потом быстро и резко, почти как раньше, только хватка его теперь была все-таки слабее, прижал ее к груди и жадно стал целовать в губы.
Она не сопротивлялась.
Вдруг его руки ослабли и бессильно упали, он тихонько застонал и хрипло прошептал:
— Пора… принять лекарство. Ну пойдем, дорогая.
— Максимилиан, тебе все-таки плохо? — Дели подхватила его под руку и посмотрела в его темно-серые в этой полутьме глаза. Они казались ей такими печальными, что жалость мгновенно сдавила ей грудь, и она больно чуть прикусила нижнюю губу. Но она не позволила слезам появиться на щеках, Дели глубоко вздохнула и отвернула лицо в сторону.
— Мне хорошо, что ты рядом, — хрипло прошептал он. — Но все-таки нужно принять лекарство, мне тут прописали кучу всякой дряни, в том числе и гомеопатические средства, которые нужно принимать по часам. Пойдем, ты что-нибудь выпьешь, а я с тобой тоже чокнусь микстурой.
Они прошли в большую гостиную, обставленную мебелью в стиле позднего модерна, везде где только можно стояли большие и маленькие гипсовые копии, тщательно отлитые и не очень, — всевозможнейших известных скульптур, начиная от «Венеры Милосской» и «Мальчика, вынимающего занозу» и кончая «Пьетой» Микеланджело и «Весной» Родена. Сквозь полукруглые окна в гостиную били совершенно малиновые лучи заката и окрашивали белые гипсовые статуи в розово-багряные тона.
Большой камин не горел, по погоде это и не нужно, но Дели обратила внимание, что сейчас камин был превращен в склад пустых бутылок из-под виски, шампанского и сухих французских вин.
Дели быстро и незаметно для Максимилиана оглядела гостиную — эти дешевые копии ее взволновали, а безрукая «Венера Милосская», абсолютно малинового цвета, просто покорила ее необычными закатными бликами, лежавшими на ее идеальных формах.
— Может быть, пройдем в мою комнату? — спросил Максимилиан.
— Как ты хочешь, дорогой, но, возможно, стоит сообщить хозяину о моем приезде? — замялась она.
— Его сейчас нет, он скоро будет.
— Да? Я не знала, — растерянно сказала Дели, — тогда, может, посидим здесь? Здесь такие краски заката, мне здесь очень нравится, — сказала она и села в широкое кресло, обтянутое синим шелком.
— Ну тогда я схожу за лекарствами и спущусь к тебе.
— Может быть, тебя проводить? — спросила Дели, увидев, как он медленно и чуть тяжеловато идет, шаркая по паркету старыми тапочками.
— Зачем? Что я, старик или больной какой-нибудь? Я по-прежнему полон страсти! — сказал он, обернувшись и подмигнув ей. — Я собирался тебя разыскивать…
— После того как вернулся бы из Англии?
— Он и об этом написал? Старый болтун! Конечно, я бы все равно разыскал тебя, не может быть никаких сомнений, но то, что ты сама приехала, это для меня очень много значит. Я не хочу тебя спрашивать, что произошло, я ничего не понял в твоей записке, но она видишь как на меня подействовала. Кто бы мог подумать, что у меня больное сердце, поясница болела иногда, но сердце — это было просто ударом. Ну ладно, я пошел за лекарством. — Он снова двинулся из гостиной, но опять остановился. — Как видишь, я не хочу тебя ни о чем спрашивать, если сочтешь нужным, расскажешь сама, но… Мне кажется, здесь не обошлось без Берта…
— Ах, Максимилиан, при чем тут Берт! — вскричала Дели. — Ну иди же за лекарством, или мне все-таки проводить тебя?
Максимилиан грустно улыбнулся и, отрицательно покачав головой, вышел из гостиной. Дели колотила противная внутренняя дрожь. Она снова пожалела, что приехала, она снова сгорала от нетерпения видеть Берта.
Дели стала смотреть на багряные скульптуры, словно призрачные свечи светившиеся розовым пламенем в лучах догоравшего заката. Возле своей ноги она почувствовала какое-то шевеление и, взглянув вниз, увидела, что прямо под ногами ползает небольшая мышь. Дели не боялась мышей, но сейчас вдруг ее охватило такое чувство омерзения и ужаса, что она, сама того на желая, завизжала и запрыгнула в кресло с ногами. Через некоторое время прибежал Максимилиан с маленькой бутылочкой в руке и двумя небольшими бокалами.
— Мышь, здесь мышь, прости, он она чуть не прыгнула на меня, я тебя испугала? — говорила Дели.
Максимилиан, поставив бокалы на стол, подошел к ней и, обняв, снял с кресла.
— Я не знал, что ты боишься.
— О, Макс, она чуть не прыгнула мне на колени. Откуда здесь мыши?
— Дорогая, спроси что полегче. Хочешь что-нибудь выпить?
— С удовольствием, — ответила Дели и стала думать: что бы это значило — маленькая глупая мышь возле ее ног, какую бы примету в этом нашла тетя Эстер?
— Может быть, мартини или бренди? — спросил Максимилиан.
— Пожалуй, кофе, но я сама приготовлю. Видимо, у вас нет прислуги, верно? И вы вдвоем понемногу спиваетесь, в камине столько бутылок…
— Ошибаешься, этим бутылкам миллион лет, как говорит Берт; они остались после какого-то банкета, а мне нельзя ничего спиртного, кроме этой вот отравы. — И он потряс в воздухе бутылочкой микстуры, затем вынул пробку и налил себе половину бокала.
— Уговорил, можно капельку бренди, — сказала Дели.
Максимилиан подошел к небольшому Атласу из гипса, склонившемуся под тяжестью земного шара на плечах в углу комнаты, и, открыв дверцы на земном шаре, достал из него бутылку бренди и налил Дели полбокала. Она удивилась столь неожиданному использованию скульптуры, но ничего не сказала.
Максимилиан поднял свой бокал с микстурой и сказал:
— За тебя! За нас.
Дели тоже подняла свой бокал и ответила улыбнувшись:
— За твое выздоровление.
Максимилиан залпом осушил микстуру и поморщился:
— Теперь я абсолютно здоров, ведь ты здесь…
Дели отпила немного бренди и, поставив бокал на стол, ответила:
— Да, здесь, как видишь, но я не хочу в Лондон, прости, я никуда не поеду…
— И прекрасно! Разве тебя кто-нибудь заставляет? Так почему ты так исчезла? Я до сих пор не нахожу объяснения.
— Я тоже, Макс, — вздохнула Дели. — Мне постоянно казалось, что наша встреча должна кончиться плохо, и видишь — вот ты заболел, и в этом я, видимо, виновата…
— Конечно. Но ты со мной — и я выздоровел! — улыбнулся он и нежно взял ее ладони в свои.
— Ах, ты шутишь, дорогой. Как твое строительство?
— Все идет по плану, полным ходом, оборудование уже погружено в вагоны, и оно направляется в Марри-Бридж.
— Я рада, — сказала Дели, высвобождая свою руку. — А как Берт? Как он объясняет мое исчезновение?
— Он, по-моему, даже рад был, что ты не поехала со мной в Англию. По-моему, он чуточку даже ревнует тебя ко мне.
— Глупец! — воскликнула она. — Он мне ужасно не нравится! По-моему, он очень избалован и успехом и женским вниманием.
— Может быть, но мы тут скучаем только вдвоем, лишь сиделка ко мне приходит сделать укол. Я думаю, он будет тоже рад тебя видеть?
— Да? — Ресницы Дели вспорхнули. — А я его нет! — резко ответила она.
Солнце за окном уже село, свет в гостиной не зажигали, и она погрузилась в полутьму; розовые блики на скульптурах погасли, они бледными призраками смотрели из всех углов на Дели и Максимилиана, словно прислушивались к разговору.
— Хорошо, значит, мы с тобой переедем в отель и ты не будешь его видеть, — сказал Максимилиан.
— Ни в коем случае! — послышался голос Берта.
Он стоял в полутьме уже довольно долго, прислушиваясь к их разговору.
Дели вздрогнула и сжала руку Максимилиана. Его голос заставил ее оцепенеть.
— Берт, как ты неслышно вошел! — воскликнул Максимилиан.
Берт приблизился к ним и слегка поклонился Дели:
— Позвольте поцеловать вашу руку, рад, что вы в моем доме, рад, что вернулись…
Но Дели не протянула ему руки для поцелуя.
— Подслушивать нехорошо, — сказала она и посмотрела в его глаза, блестевшие в полутьме. Они несколько раз мигнули и удивленно расширились.
— Вот как! А я и не знал! Мне повезло, что вы здесь, вы объясните мне, что такое хорошо и что такое плохо, согласны?
— Берт, брось свои шуточки, — сказал Максимилиан.
— Но я крайне огорчен, что Филадельфия не хочет меня видеть, чем я заслужил такую немилость?
— Ничем… Я… Я приехала к Максимилиану и…
— И вы хотите остаться только вдвоем, словно влюбленные на необитаемом острове? — усмехнулся Берт.
— Нет, конечно. Просто нам, видимо, не стоит вас слишком стеснять…
— Да вы меня нисколько не стесняете! Здесь, в этом доме, можно просто заблудиться; при желании вы меня вообще можете не видеть, я постоянно нахожусь в своей мастерской. Если вам здесь не нравится, конечно, можете переехать в отель, но только после того, как оцените мои скульптурные работы. Увы, я тщеславен, — развел он руками и, подойдя к бару, достал бутылку виски и маленький бокальчик. Он плеснул туда виски и, не разбавляя, залпом выпил. — Пью за вас! — сказал он. — За вас без страуса; правда, вы с ним еще не расстались, но, думаю, это произойдет довольно скоро, — сказал он, подходя к Филадельфии и пододвигая к ней небольшое кресло с резной спинкой.
Дели смутилась и, схватив Максимилиана за руку, спросила:
— Ну а что врачи? Отчего это случилось? Ведь раньше сердце не болело, как ты говоришь?
— Врачи ничего не понимают, как всегда, они говорят, что я слишком много употреблял жирной пищи: при чем тут жирная пища, не понимаю. Предлагают не есть мяса — какая взаимосвязь: сердце и жирная пища?
— Мне кажется, самая прямая взаимосвязь: Филадельфия — слишком жирная для тебя пища, — засмеялся Берт.
— Твои шутки не к месту, Берт — недовольно сказал Максимилиан.
— Да, мне тоже так кажется, простите, но это я от волнения, я так рад, что снова все у нас так же восхитительно, как было прежде, — ответил Берт. — А Филадельфия со мной не согласна?
— Я очень бы этого хотела, — сказала Дели. — И еще немного бренди. — Она пододвинула к Максимилиану свой опустошенный бокал.
— Одну секунду, дорогая. — Он взял бокал и пошел к бару.
Берт, глядя Дели прямо в глаза, почти беззвучно прошептал:
— Пойдем в мастерскую…
— О чем вы там шепчетесь? — послышался со стороны бара голос Максимилиана.
— Макс, требуется твоя помощь, обещай, что ты поможешь мне! — воскликнул Берт.
— Попробую…
— Ты поможешь мне уговорить Филадельфию позировать для скульптурного портрета?
— Нет, Макс, я бы этого не хотела, зачем? — воскликнула Дели, засмеявшись.
— Если хотите, я сделаю большой бюст или скульптуру в полный рост, и вы поставите ее на носу вашего корабля, это будет просто потрясающе! — смеясь, сказал Берт.
Максимилиан протянул Дели наполненный бокал, принес и поставил на столик сушеные фрукты на блюде и маленькие дольки шоколада в вазочке.
— Будет ли у нас время, чтобы я позировала мистеру Крайтону? — внезапно смутилась Дели, повертев в руках бокал.
— Я в этом не сомневаюсь, слишком много вашего времени я не отниму, — сказал Берт. — И потом, ведь нужно, чтобы потомки знали, какая она была — знаменитая художница Филадельфия Гордон!
— Ну разве что для потомков, — тихо сказала Дели, совершенно смутившись.
— Ну вот и договорились! — воскликнул Берт. — А сейчас я закажу обед в ресторане, пусть привезут, и предлагаю посмотреть не на эти жалкие поделки, а на мое большое искусство, вы не откажетесь? — рассмеялся он.
— Ну, если мы действительно увидим большое искусство, то можно и посмотреть, — ответила Дели, поставив бокал на столик.
— О как уже стемнело! — воскликнул Берт, поднявшись. — Что же мы без света сидим? — Он включил большую хрустальную люстру под потолком, и Дели сощурилась от яркого света, залившего комнату.
Берт сделал изящный жест, показывая пальцем куда-то вверх, и торжественно произнес:
— Прошу вас! Я весь трепещу и сгораю от ожидания вашей суровой оценки!
Дели и Максимилиан последовали за Бертом.
Они поднялись по широкой каменной лестнице на второй этаж, для этого дома лестница показалась Дели уж слишком широкой, видимо, для транспортировки скульптур из мастерской. Странно, она впервые видела, чтобы мастерская скульптора находилась не в подвале, а на верхнем этаже.
Они вошли в маленькую, слишком тесную для мастерской комнату, но это была не мастерская, а нечто наподобие домашнего музея Берта — везде стояли бюсты и скульптуры: глиняные, отлитые из гипса, уменьшенные гипсовые копии статуй; небольшие женские головки из меди и бронзы. Под потолком на цепях висела небольшая деревянная русалка, тоже с крыльями, а концы ее волос светились многочисленными электрическими лампочками.
— Вот это все мои убогие работы, — сказал Берт. — Я был бы просто счастлив, если бы хоть одна вам понравилась. — Он явно напрашивался на похвалу.
Дели словно не слышала его слов, она с любопытством рассматривала женские головки на маленьких вертящихся подставках, затем пошли стоящие почти вплотную друг к другу небольшие бюсты: Авраама Линкольна, Улисса Гранта, Роберта Ли; потом была небольшая статуэтка Клары Бартон с крестом на груди. Дели задумалась, не могла вспомнить, кто такая Клара Бартон, кажется, она была основательницей американского Общества Красного Креста. А Роберт Ли, кажется, был каким-то главнокомандующим войсками в Гражданской войне в Америке.
Бюсты были достаточно тщательно и реалистично выполнены, но, правда, френчи и кители военных были явно в манере кубизма.
— Это кто такой? — спросила Дели, показав на скульптуру.
— Улисс Грант — командующий войсками северян, а генерал Роберт Ли — командующий войсками южан, это времена Гражданской войны. Я делал по фотографиям и гипсовым посмертным маскам. Неужели вам нравится?
— Почти да, — ответила Дели.
— Что ж, пожалуй, в этом действительно что-то есть, — сказал Берт, внимательно глядя на бюсты. — Особенно Линкольн. По секрету скажу, он не совсем похож на себя, вам не кажется?
— Действительно, у него рот до ушей и бабочка съехала набок, — сказал Максимилиан, усмехнувшись. — И цепочка для часов такого размера, словно это цепь для разъяренного быка.
— Браво, Макс, я вижу, ты уже начал разбираться, — воскликнул Берт. — Я именно этого и хотел добиться!
— Пока все не так уж плохо, — сказала Дели снисходительно.
Берт смущенно опустил голову и словно ребенок, которого похвалили, стал дергать себя за фалды красного бархатного пиджака, потом подтянул белые брюки, демонстративно поправил бант, чем-то похожий на бабочку Линкольна, и, надувшись от важности, выдохнул:
— Да, я гений, и вы тоже это признаёте, ну хоть бы кто-нибудь ради интереса сказал обратное. Это уже становится скучно, когда все в один голос хвалят!
— Я вам сочувствую, но что делать, терпите, сами напросились, — сказала Дели. — Странно, как вас увлекает подобная тематика: Гражданская война в Америке, это так далеко и так странно для австралийского скульптора. Или это вам тоже «тетушка» устроила?
Берта, кажется, задели ее слова:
— Не совсем. Вашингтона и Линкольна, увы, признаюсь, действительно устроила «тетушка», а вот эти два бюста я сделал для военного мемориала в Геттисберге, это мне устроил Ле Корбюзье, а не «тетушка». — Берт подождал реакцию Дели, но на ее лице не отразилось удивление, и он продолжил: — Да-да, я не совсем австралийский скульптор, можно сказать — я мировой скульптор. Я и для Международной выставки декоративного искусства в Париже кое-что делал, и знаком с Ле Корбюзье — вам это имя ничего не говорит?
— Вы держите меня за идиотку? — усмехнулась Дели.
— Нет, конечно, что вы, кто же не знает Ле Корбюзье; просто, может быть, вы не слишком в курсе его последних работ?
— Увы, да, я его терпеть не могу, я видела на фотографии его павильон «Эспри Нуво» — кошмарные коробки из железобетона, и больше ничего. И он предлагает мне в этом жить? Мне очень жаль несчастных, которые живут в его домах, я просто представить себе не могу, как можно жить в этих кубах и пирамидах! Я, видимо, и дня бы не выдержала — увы, мне нужна свобода полей, свобода рек, а ваш Корбюзье — он убийца свободы.
— Вот как, вы знаете, в ваших словах есть истина, он действительно славный малый, но его архитектура и мне кажется иногда чересчур функциональной. Нет, изящество в его линиях, конечно, кое-какое имеется, но изысканного изящества я у него не могу найти. Он славный малый, простой на вид и достаточно разговорчивый. Вот как раз он в Париже и запродал меня для американцев, сделать несколько бюстов для Геттисберга.
Он тряхнул несколько раз головой и широко заулыбался:
— Я рад, что даже эти скромные бюсты вызвали ваш отклик.
— Скорее удивление, — сказала Дели. — Ведь Грант воевал за северян, а Ли командовал южанами…
— А мне плевать! Какое это имеет значение, ведь в конце концов они помирились. А вот этот пустой подиум — для Веллингтона, он еще не готов.
Максимилиан стоял, скучая посматривая на скульптуры, и украдкой гладил ладонью по груди. Дели оглянулась и, улыбнувшись ему, сказала:
— Макс, а тебе что здесь нравится?
— Вот этот козел. — Максимилиан ткнул пальцем в скульптуру танцующего сатира с рожками.
Дели рассмеялась.
— У тебя замечательный вкус, дорогой, но это пошло, вы не считаете, Берт?
— Нет, вот это как раз настоящее искусство! — горячо воскликнул Берт и показал на небольшую бронзовую спящую русалку, свернувшуюся кольцом. Ее голова с закрытыми глазами лежала на хвосте, эта русалка чем-то напоминала огромную короткую змею. — Это я сделал просто для себя, чтобы показывать гостям, мне кажется, это одно из лучших моих произведений…
— Где вы такую видели? — изумилась Дели.
— Видел, уверяю вас, — сказал он и серьезно посмотрел ей в глаза.
Дели тут же отвела свой взгляд, и он наткнулся на бюст немолодой женщины с пышной прической.
— А это кто? — спросила она и, увидев, как Берт замялся на секунду, уже сама поняла.
— С этой мадам я был близко знаком, — произнес он с французским прононсом. — Это была моя покровительница.
«Так вот она какая, эта «тетушка», — подумала Дели, глядя на бюст, — наверное в жизни морщины прорезаны гораздо глубже, чем здесь». Волевой рот, крупноватый подбородок, чуть большие уши, выглядывающие из-под локонов, — она казалась суровой и холодной, словно американские генералы времен Гражданской войны.
— И это тоже я для себя сделал, — показал Берт на две деревянные скульптуры: морская сирена и русалка, стоящая за деревом и хитро поглядывающая на зрителя. Тело русалки наполовину было прикрыто длинными ивовыми листьями, которые стелились по груди и щекам.
— Вполне пристойно, — сказала Дели.
— Как понять? Вполне непошло?
— Нет, мне действительно нравится. А тебе, Макс?
— Мне тоже, — равнодушно ответил он.
— Берт, пожалуй, вы действительно молодец, — сказала Дели, коротко взглянув ему в глаза.
— Вот за это спасибо, Дели, — тихо сказал он. — Если хотите, можете пройти в мастерскую, — сделал он широкий жест рукой по направлению к большим двустворчатым дверям.
— Стыдно признаться, но я ни разу в жизни не была в мастерской скульптора, — сказала Дели.
Берт толкнул двери, за которыми раскрылось огромное пространство мастерской, которая занимала почти полностью второй этаж.
Дели взяла Максимилиана под руку, и они вошли в мастерскую. В нос ударил запах глины, речной воды и сырого гипса. На полу стояло несколько больших корыт, наполненных водой, в которых лежали большие куски красной и синей глины. Посреди мастерской стояло несколько старых кресел, а перед ними четыре подиума с начатыми глиняными скульптурами, покрытыми сверху мокрыми тряпками. По стенам везде висели инструменты: несколько деревянных киянок, проволочные каркасы, многочисленные зубила для камня, резцы. Некрашеный пол был заляпан гипсом, и повсюду валялись кусочки высохшей глины. В потолке было большое квадратное окно, а совсем низко от пола — в ряд несколько полукруглых окон, как раз те, на которые она смотрела с улицы; вокруг этих окон и вились волосы русалок на фасаде. На другой стороне висело несколько барельефов с такими же русалками с крыльями, и один горельеф — девушки с книгой и юноши с циркулем.
— Пахнет словно вечером на реке, правда, Макс?
— Да, пахнет землей, — согласился он.
— Вот прошу взглянуть сюда, — радостно воскликнул Берт и, подбежав в небольшой китайской ширме, стоявшей недалеко от дверей, отодвинул ее. За ширмой была гипсовая скульптура двух вакханок с венками на головах и пляшущего между ними кудрявого, словно Берт, рогатого сатира.
Дели пригляделась и чуть не ахнула, в сатире она узнала черты Берта.
— Вы меня так же хотите отобразить? — воскликнула она.
— Нет. — Берт рассмеялся. — Но, признаюсь, неплохо было бы, если бы рядом с этим веселым созданием появились и вы — в качестве вакханки.
— Ни за что на свете! — воскликнула Дели.
— Да, это уже лишнее, — сказал Максимилиан, поморщившись.
— Вот я и не предлагаю. Пусть будет простой, скромный бюст милой Филадельфии, пусть он будет еще одним маленьким сувениром, или нет — лучше пусть это будет моим подарком к вашему бракосочетанию. А то мне придется ломать голову, что вам подарить…
— Я не против, дорогая, если это не займет слишком много времени, — сказал Максимилиан.
— Не знаю, подумаю, — сказала Дели Максимилиану и взяла его под руку. — Как ты себя чувствуешь? Ты держался за сердце, я видела.
— Прекрасно. Перестань, пожалуйста, напоминать мне про какое-то там сердце! А абсолютно здоров, просто мне нужно пить лекарства, вот и все, — недовольно ответил Максимилиан.
— Совсем забыл, вот что значит жажда похвалы… Что вы заказываете на обед?! — Берт подбежал к большой тяжелой бархатной шторе, слегка заляпанной белыми гипсовыми пятнами, и резко отдернул ее.
Дели увидела доселе прятавшуюся за занавесом огромную, просто бескрайнюю, кровать в многочисленных подушках с кистями, небрежно застеленную несколькими разноцветными шелковыми покрывалами с лотосами, павлинами и китайскими пионами. Рядом с кроватью стояло несколько постаментов с маленькими статуэтками под стеклянными колпаками, а на стене, в массивных рамках, висели какие-то карандашные рисунки под стеклом. На маленьком столике стоял черный телефон, трубка которого была обмотана грязной, заляпанной краской тряпкой.
Берт схватил трубку и, набрав номер, спросил:
— Так что вы заказываете, может быть, черепаховый суп?
— Так вот она — святая святых вашей мастерской! — воскликнула Дели.
— Да, когда я работаю, я почти не выхожу из мастерской, сплю здесь же и ем тоже здесь. Ну вы же понимаете — творчество, Филадельфия, экстаз, так сказать…
— Я почти не голоден, Дели, — сказал Максимилиан. — Мне какие-нибудь салаты и без капельки жира; что делать, врачи велят.
— Значит, черепаховый суп? — снова спросил Берт, прикрывая телефонную трубку ладонью.
— Нет, обыкновенный гороховый, и лучше протертый, — сказала Дели. — И можно немного баранины. Вот и все.
— Как скажете, — пожал плечами Берт и стал заказывать по телефону обед.
А Дели принялась разглядывать рисунки под стеклом. Бумага была желтоватая, похоже, они были старинными.
Когда Берт положил телефонную трубку, Дели спросила:
— Я просто потрясена, это, кажется, Леонардо, или я ошибаюсь?
— О, увы, это всего лишь Броуверт, 1623 год или около того, на Леонардо у меня бы на хватило денег.
— Да, линия неплохая, — сказала Дели. — Но, признаюсь, я даже не слышала про такого…
— Ну вы как Макс, Филадельфия! В Европе сейчас он очень популярен. Эти рисунки я купил за сумасшедшие деньги.
— А на статуэтки можно взглянуть.
Дели приблизилась к стеклянным колпакам и стала разглядывать маленькие статуэтки из кости, нефрита и дерева. Они, похоже, были китайскими или японскими: очень тонкой работы маленькие птички, сидящие на больших цветах, похожих на маки, — эта статуэтка была вырезана из желтоватой кости; нефритовый дракон, стоящий на хвосте и держащий в своих когтистых лапах девушку в кимоно; сидящий пузатый человек с огромными ушами, свисающими с плеч, видимо, это какой-то будда или мифический персонаж, она точно не могла определить. Маленькое карликовое деревце с мелкими цветами, сделанными из перламутровых раковин…
— Какая тонкая работа! — не могла не восхититься Дели. — Вот это мне действительно нравится…
— Мне тоже, я купил их на аукционе, сравнительно недорого, в Америке.
— А над чем вы сейчас работаете? — Дели кивнула на мокрые тряпки, покрывавшие куски глины на подиумах.
Берт тряхнул головой, озорно улыбнулся и, подойдя к подиуму, словно фокусник сдернул мокрую тряпку и бросил себе за спину.
Дели увидела довольно большое тело непонятного существа, вместо головы торчала лишь проволока, загнутая на конце несколько раз.
— Что это?
— Морская сирена. Это вы, Филадельфия. На эту работу меня вы вдохновили! Вот видите, здесь, где полукругом проходит проволока, будет морской штурвал, как на вашем корабле…
— Вы шутите?
— Нисколько. И я хотел бы, чтобы у этой сирены было ваше лицо.
— Никогда!
— А жаль…
— Это же чудовищно пошло — сирена за рулевым колесом, какие-то глупые фантазии!
— Ничуть. Морская богиня — сладкоголосая повелительница морей.
— Вы ошибаетесь, я ни моря, ни океана, можно сказать, в глаза не видела, единственный раз я переплывала океан, когда мне было двенадцать лет, вместе со своими родителями. Так что я никак не подхожу для вашей богини.
— Прекрасно, пусть будет речная сирена, усыпившая капитана корабля. Встав за штурвал, она повела корабль на камни — и все погибли. Вот такая история вам нравится?
— Нисколько.
Берт скинул две другие тряпки, Дели увидела выполненного в глине сатира, склонившегося над спящей девушкой. Маленькая скульптура была уже почти закончена; а на другом подиуме лежал пока еще бесформенный комок глины.
— А здесь что будет? — спросила Дели.
— Здесь будет ваше лицо, видите, я уже его начал, — сказал Берт, хитро улыбаясь. — Нет-нет, я серьезно, это ваш бюст, если вы, конечно, согласитесь…
Дели подошла поближе и увидела, что неясные провалы для глаз и грубо вылепленные губы чем-то отдаленно похожи на ее; она внутренне содрогнулась, неужели он действительно начал ее лепить? Но нет, скорее всего он лжет и это какая-то другая женщина.
— Пожалуй, я соглашусь, но потом — если Максимилиан не против, — сказала Дели, посмотрев на Максимилиана.
Он сидел неподалеку в кресле и тихонько покачивал ногой, ему была явно скучна эта экскурсия по мастерской. Он давно уже все здесь видел.
— Ну если ты хочешь, я не против, — развел он руками. — Когда-нибудь потом.
Снизу послышался мелодичный звон колокольчиков.
— А вот и наш обед! Видите, как скоро, — воскликнул обрадованно Берт. — Здесь рядом неплохой ресторан, и они знают, что ко мне нужно торопиться. Еще пять минут, и все будет накрыто, милая Филадельфия. Как я рад, что вы согласились, как я рад!.. Я пойду распоряжусь, а вы тут пока побудьте одни, надеюсь, жених с невестой не слишком соскучатся без меня? — сказал он с какой-то холодной язвительной улыбкой и выбежал из мастерской.
Дели рассеянно огляделась по сторонам и присела в старое кресло с порванной на сиденье тканью, из-под которой проглядывала пружина. Она взглянула на Максимилиана, тот молчал, глядя на нее серыми внимательными глазами; его нос, казалось, стал еще длиннее, видимо оттого, что лицо похудело. Дели опустила глаза.
— У нас все по-прежнему? — хрипло спросил Максимилиан.
Его длинные узловатые пальцы поглаживали колени, на розовой лысине лежал яркий блик от электрического света.
Дели хотела закричать: «Нет-нет!» — но промолчала. Она отвернулась, глядя на пляшущего сатира в окружении девушек с венками на головах, и молчала.
— Значит, нет… — выдохнул Максимилиан и печально покачал головой.
Дели хотела вскочить, выбежать из мастерской, броситься вниз, к Берту, но усилием воли сдержала себя.
— Видишь ли, Макс, я не хочу быть твоей куртизанкой, пока тянется развод. Я вообще не хочу, чтобы ты разводился, твое здоровье…
— Прекрасно! Но что изменилось в наших отношениях?!
— Ничего, но, видимо, мы слишком пожилая пара друг для друга…
— Пожилая пара?! Ты нашла кого-то помоложе? Да?! Может быть, это Берт? Что он тебе говорил, этот ловелас? Он вскружил тебе голову комплиментами?! В чем причина? Ты можешь объяснить?! — вскричал Максимилиан и, положив правую руку на грудь, стал поглаживать шелковый халат напротив сердца.
Ноздри у Дели затрепетали, она с силой сжала губы, словно боялась, что у нее сейчас может сорваться с губ что-то не то. Она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в холодную темную воду, и тихо сказала:
— Могу, но думаю, что не следует сейчас этого делать…
— Может быть, ты меня успела разлюбить? — спросил он хрипло, не глядя на нее.
— Видишь ли, — произнесла Дели, — возможно, я виновата перед тобой, а сейчас приехала исправить, как-то загладить свою вину, но дело в том, что я действительно…
Максимилиан как-то глухо застонал и, сжав халат напротив сердца в кулак, стал сползать с кресла на пол. Он ударился коленями об пол и повалился на бок. В горле его раздался булькающий хрип.
Дели вскочила и бросилась к нему.
— Максимилиан! Умоляю тебя! Тебе плохо?! Где?.. Что надо сделать? Где лекарства?!
— Рядом, в соседней комнате, Берт знает, — прохрипел он.
— Я сейчас! — воскликнула она и бросилась из мастерской. — Берт! Максимилиану плохо, скорее, прошу вас!
Она чуть не столкнулась с Бертом на лестнице, он уже бежал вверх.
— Надо принять пилюли, надеюсь, не слишком серьезно, — на ходу воскликнул он и побежал в маленькую комнатку рядом с музеем. — Так уже бывало. Он выпьет таблетки, и сразу же все пройдет…
Берт сгреб со стола в горсть несколько таблеток и бросился в мастерскую. Дели побежала за ним.
Когда они вбежали, то увидели, что Максимилиан сидит в кресле, повернувшись ко входу, и тихонько посмеивается:
— Здорово я вас напутал, правда?
— Все прошло? Уже лучше? — спросил Берт, высыпая ему на ладонь таблетки.
— Да, уже не так больно, — улыбнулся он.
— Но все равно выпей, — сказала Дели и добавила: — Ты не пошутил надо мной?
Макс забросил таблетки в рот и взял в руку принесенный Бертом стакан воды.
— Конечно, пошутил, — сказал он, разжевывая таблетки. — Я же говорил, что абсолютно здоров, а это — чтобы проверить, как ты ко мне относишься…
— Макс, дорогой, тебе нужно прилечь, — сказала Дели.
— Ни в коем случае, я и так в последнее время все лежу и лежу, я уже совершенно не могу спать, кажется, выспался на десятилетие вперед. Но это к лучшему, я сегодня, видимо, вообще не буду спать, и от этого просто счастлив, — расплылся он в улыбке и глухо засмеялся.
— Вы с Бертом просто страшные люди! Вы, видимо, просто сговорились смеяться надо мной и пугать меня, — улыбнулась Дели и коротко провела ладонью по лысине Максимилиана. — Вообще-то все словно сговорились пугать меня; у меня сын недавно травился, мы его еле откачали; но тем не менее я его бросила и приехала к тебе. Я же сейчас вижу, что тебе плохо, а ты смеешься надо мной!
— Я абсолютно серьезен, — сказал Макс, нахмурив брови. Он быстро встал из кресла и, положив ей руки на талию, поцеловал в подбородок: — Я тебя сегодня съем. Серый волк, который стал вегетарианцем, все равно съест бедную овечку…
Берт расхохотался и захлопал в ладоши:
— Ай да Макс! Да он действительно притворяется больным! Ну молодец! Но, прежде чем съесть бедную Филадельфию, давайте чего-нибудь выпьем, стол накрыт. Только, честно говоря, я уже начал ревновать, я уже влюбился в Филадельфию, неужели вы не видите? Я мгновенно влюбляюсь в каждую модель, которая мне позирует! — воскликнул он.
— Я не модель, — быстро и холодно сказала Дели, хотя почувствовала, что сердце ее застучало от этих слов: «О если бы в них была хоть толика правды!»
— Да, простите, вы, конечно, не модель, вы — супермодель! Честное слово, Макс, во мне просто вскипает ревность, я просто вас разведу по разным комнатам и спасу бедную овечку от волка-вегетарианца.
— Ничего не получится, Берт, у нас не средние века, чтобы невеста до свадьбы не видела жениха, — засмеялся Макс и добавил: — Ну, пойдемте в столовую, раз уже все готово.
Дели молчала, глядя то на одного, то на другого, и щеки у нее запылали от возмущения, от того что про нее сейчас говорят, как про бессловесное животное.
Они спустились в большую столовую, стены которой были обтянуты розовым шелком, и сели на большой продолговатый, массивный стол, который был богато сервирован хрусталем, фарфором и старинными серебряными приборами.
Берт отпустил официантов, они должны были приехать за посудой лишь утром. Он сам открыл бутылку шампанского, вынув ее из серебряного ведерка, в котором плавал лед, и, тихонько хлопнув пробкой, разлил шампанское по бокалам, несмотря на протесты Максимилиана — он говорил, что врачи запрещают ему пить, — подняв узкий хрустальный бокал, торжественно произнес:
— За любовь!
Максимилиан хитро улыбнулся и, глядя на Дели, сказал: — За вечность!..
Дели покачала головой, закатив глаза, потом посмотрела на Берта, на Максимилиана и, тоже подняв бокал, произнесла:
— За вас, за ужасных мужчин…
И они соединили бокалы. Дели с удовольствием съела прекрасно приготовленный гороховый суп. Максимилиан жевал салаты, а Берт без умолку болтал, едва притрагиваясь к еде. Он продолжал хвастаться своим знакомством с Ле Корбюзье, говорил, что тот что-то строит в Южной Америке и, может быть, пригласит Берта делать скульптуры перед каким-то огромным зданием, которое он проектирует в Бразилии; потом ругал австралийских скульпторов, которые, по его словам, были никуда не годны; потом восхищался новым именем в скульптуре — немцем Барлахом, который в псевдоготическом стиле делает статуи для католических соборов…
Дели предложила убрать со стола, чтобы подавать чай или кофе, но Берт вскочил и замахал руками:
— Нет-нет, вы мои гости, и я буду вашей прислугой; извините, но я отпустил свою толстую чернокожую Сюзанну к родственникам на неделю, и, увы, теперь мне приходится выполнять обязанности посудомойки, с которыми я практически не справляюсь.
— Так тем более давайте я помогу. — Дели встала и, собрав тарелки, последовала вслед за Бертом на кухню.
Войдя на кухню, Дели действительно увидела на столах и в двух мойках горы грязной посуды. Берт бросил вилки и ножи в мойку, и, резко обернувшись в ней, схватил ее за локти. Но Дели держала в руках тарелки, которые протягивала ему; она не хотела, чтобы здесь на кухне, среди гор грязной посуды, он говорил ей какие-нибудь пошлости.
Берт улыбался, глядя ей в глаза, его губы что-то беззвучно шептали.
— Берт, отпустите, в чем дело? — тихо спросила она.
— Ты приехала из-за меня, я знаю, — проговорил он.
— Не говорите ерунды, — так же тихо ответила она и добавила: — Ну отпустите же.
— Да брось ты эти тарелки, — воскликнул он и с силой дернул ее руки в разные стороны — тарелки с грохотом посыпались между ними на серые плиты каменного пола. Почти половина из них разбилась. Но Дели этого не видела, она почувствовала, как руки его прошлись у нее по спине и горячая волна от его губ разлилась у нее по всему телу.
Она закрыла глаза и в который уже раз подумала: «Пусть будет… Пусть будет что будет».
Отняв свои губы, он погладил ее по шее и прошептал:
— Ну, с приездом, моя сирена…
— Я не твоя. — Она тихонько оттолкнула его, хотела собрать осколки тарелок, но Берт, схватив ее за локоть, приблизил свое лицо и быстро зашептал:
— Когда он уснет, приходи ко мне наверх, приходи в мастерскую…
Дели бросила на него быстрый гневный взгляд и вышла из кухни. Вернувшись за стол, она спрятала от Максимилиана свои испуганные глаза и, улыбнувшись, сказала:
— Тарелки разбились…
— Слышал, — мрачно прохрипел Максимилиан.
Вошел Берт, неся пудинг с цукатами. Он ловко, словно официант, поставил его на стол и, подхватив один цукат двумя пальцами, засунул его в рот и стал жевать.
— Что там у вас случилось? — спросил Максимилиан.
— Посуду уже некуда ставить, соскользнула со стола. Нет-нет, это я виноват. Филадельфия даже поймала на лету одну тарелку, но, увы, всего одну. Не беда, это не антикварный сервиз. Сейчас будет чай. По новому рецепту, — сказал Берт и удалился на кухню.
Почти сразу же он пришел с большим подносом, на котором стояли чашки и небольшой чайник саксонского фарфора. Поставив чашки, он стал наливать в них чай.
— Это не мужское дело, давайте я помогу, — сказала Дели, но Берт не отдал ей чайник Он высоко поднял чашку и, налив ее почти до краев, протянул Максимилиану. — Я же сказал, что сегодня я прислуга, к тому же у меня есть маленький опыт, как ухаживать за больным. — Берт протянул Максимилиану чашку.
— Сколько можно повторять, я не болен, — мрачно сказал Максимилиан.
— Ну, значит, я имею опыт ухаживать за здоровым и сердитым Максимилианом, — усмехнулся Берт. — А пудинг может разложить Филадельфия…
Дели принялась раскладывать пудинг, бросая быстрые взгляды то на Максимилиана, то на Берта.
— Вас опасно оставлять вдвоем, — задумчиво сказал Максимилиан, и Дели показалось, что он говорит совершенно серьезно, несмотря на широкую улыбку на лице.
— Разве мы когда-то оставались вдвоем? — вскинул брови Берт. — Я и без Филадельфии уже столько тарелок перебил, что не сосчитать.
— В Фицрой-парке я вас оставил, и у Дели случился обморок. Сейчас посуда…
— Филадельфия, а он ревнив! Вы не боитесь ревнивого мужа?
— Все должно быть в меру, мне кажется, не так ли, Макс? — улыбнулась Дели, помешивая чай.
— Ну, что же ты не пьешь? Это по моему специальному рецепту! — воскликнул Берт, увидев, что Максимилиан все еще сидит в задумчивости.
Максимилиан отхлебнул немного чаю и поморщился:
— Просто какая-то отрава этот новый рецепт! Что ты туда накидал?
— Специальные китайские листья, они очень полезны для сердца, — улыбнулся Берт.
Дели отпила из своей чашки и сказала:
— По-моему, очень вкусно, прекрасный чай.
— Ну если полезно для сердца… — сказал Максимилиан и залпом выпил почти весь чай. — Дели, я хочу, чтобы ты села со мной рядом, ты так далеко от меня. — Он протянул к ней руку и погладил по плечу.
— Вы только посмотрите, какой нетерпеливый, у вас же впереди…
— Вечность, — мрачно добавил Максимилиан.
— Ты же сам говорил, что выспался на десятилетия вперед, кажется, у вас впереди очень интересное время, — хитро улыбнулся Берт.
— Вот именно, нам нужно побыть вдвоем, ты не возражаешь, Берт? — холодно спросил Максимилиан.
— Счастливые, а мне придется идти в холодную мастерскую и работать, пока вы…
— Берт, прекратите! Это уже переходит всякие границы, — воскликнула Дели.
— Ах, все меня не любят за правду, — вздохнул он и засунул в рот кусочек пудинга. — Комната на первом этаже в вашем распоряжении. Можешь туда перенести свои микстуры и таблетки, — сказал презрительно Берт и встал из-за стола, чуть поклонившись и холодно улыбаясь. — Прошу прощения, но мне действительно пора работать. Спокойной ночи.
Он еще раз резко поклонился, так что его кудри упали на глаза, и Дели увидела: из-под кудрей он посмотрел на нее. Она тут же отвернулась к Максимилиану.
Берт быстро вышел из столовой.
— Отвратительный малый, ты не считаешь? — медленно и тяжело сказал Максимилиан.
— Ты прав, он бывает совершенно несносным.
— Что-то мне хочется прилечь, — улыбнулся Макс.
— И ты туда же, какие все-таки мужчины пошляки.
— Не все, а только я, — снова улыбнулся он.
— И этот Берт, — презрительно сказала Дели.
Максимилиан встал и, обняв Дели за плечи, тихонько несколько раз поцеловал ее в лоб:
— Дели, я люблю тебя…
Она подняла на него глаза, увидела длинный красноватый нос, вытянутый подбородок, серые печальные глаза, и ей стало так жаль его. Она погладила его по руке и прошептала:
— Спасибо, дорогой.
— Пойдем, я хочу прилечь, — как-то тяжело и вяло сказал он, словно язык его плохо ворочался.
Дели встала и пошла вместе с ним в комнату на первом этаже.
Это была небольшая комната с обыкновенными светло-коричневыми бумажными обоями, большой деревянной кроватью, небольшим трюмо и несколькими креслами, стоявшими перед шкафом.
Когда они вошли в комнату, Максимилиан положил на нее свои тяжелые длинные руки и снова стал целовать ее щеки, подбородок, губы. Дели хотела освободиться из-под его тяжести, но он покачнулся — и они вдвоем упали на кровать.
— Макс, ты словно пьяный, — зашептала Дели возмущенно.
— Да, я пьян от любви, — тоже прошептал он и стал скидывать свой шелковый халат.
Дели увидела его бледную, немного дряблую грудь и отвернулась, ей стало неприятно от этого зрелища.
Максимилиан забрался под одеяло и снова зашептал:
— Ну скорее, ведь ты же приехала…
— Да, я приехала, но навряд ли за этим…
— Ах, Дели, как мне тяжело… — вздохнул Максимилиан и закрыл глаза.
Она смотрела на его длинный, заостренный нос, на бледные щеки, тонкие розовые губы и думала: «Я действительно приношу ему страдание, я всем приношу только страдание, и себе тоже».
Она присела на кровать и коснулась пальцами его подбородка, потом наклонилась и осторожно поцеловала в губы. Но он не ответил поцелуем.
— Макс, — прошептала она, — тебе плохо?
Макс молчал. Она чуть-чуть постучала пальцами по его подбородку, но Макс даже не пошевелился. Она подумала, что он притворяется спящим, чтобы внезапно сильно схватить ее, испугав при этом, и взяла его ладони в свои руки.
— Не притворяйся, я не хочу, чтобы ты меня путал.
Но Макс молчал. Дели прислушалась, дыхание его было медленным и ровным. Она приложила ухо к его груди и услышала тихое ритмичное постукивание сердца. Странно, он, кажется, действительно спит, так хотел остаться вдвоем — и уснул… Видимо, он все-таки действительно болен, и сейчас нельзя ему говорить ничего огорчительного. Сейчас нельзя, завтра нельзя — но когда можно?! Дели не знала…
Она задумалась: «Этот кудрявый сатир говорил: «Приходи, когда уснет». Это верх цинизма… Дели, это невозможно, что тебе сейчас хочется подняться к нему в мастерскую, это просто совершенно невозможно!»
Дели повернулась к Максимилиану и, глядя на его профиль, зажала краешек подушки в зубах, она думала о себе словно о другом человеке: «Дели, немыслимо, приди в себя!.. Нужно снова тихонько выскользнуть отсюда, снова броситься на вокзал? Но это уже было, и это не помогло. Нет, нет, я приехала за своей картиной, я приехала просить у Максимилиана прощения, я приехала снова ощутить на губах поцелуй Берта — не более того…»
Дели вздохнула и, погасив свет, разделась и легла рядом с Максимилианом. Какое-то время она слушала его ровное дыхание, потом усталость после дороги, после всех сегодняшних волнений взяла свое, глаза сами закрылись, и она уснула.
— Дели… Дели, ты спишь? — услышала она сквозь сон чьи-то слова. Видимо, Максимилиан проснулся, и его рука нежно гладила ее грудь.
Она открыла глаза и увидела перед собой не лицо Максимилиана, а большие миндалевидные глаза Берта. Она тихонько вскрикнула:
— Что? Берт, это ты?..
— Тс-с, — приставил он палец к губам. — Ты его разбудишь.
— Почему ты здесь? Зачем? — Дели посмотрела на Максимилиана, но он по-прежнему спал, казалось, ни разу не пошевелившись во сне.
— Я тебя жду, а ты все не идешь, так нечестно…
— Почему нечестно, куда я должна идти? — громко воскликнула Дели и положила руку на плечо Максимилиана, но он не просыпался.
— Не стоит волноваться, он будет спать до утра. Я тебя ему не отдам… — улыбнулся Берт, блеснув в полутьме неровными зубами.
— Максимилиан, Макс! — Дели потрясла его плечо, он не просыпался. Она легонько пошлепала его по щеке ладонью, но Макс не издал ни единого звука и по-прежнему даже не пошевелился. — Что с ним, почему он спит? — громко спросила Дели.
— Он принял лекарство, вот и спит.
Берт наклонился к ней, и Дели увидела, что он в белом в мелкий цветочек бархатном халате и под халатом у него ничего не было. Берт взял ее руку, поцеловал ладонь, затем положил руку Дели себе на грудь:
— Я очень долго ждал…
— Который час? Я никуда не пойду! — воскликнула она. — Макс, ну проснись же, проснись!
— Не надо глупостей, зачем? Ты ведь согласилась позировать для скульптурного портрета?
— Да, но не сейчас ведь, не ночью, — воскликнула она.
— Именно сейчас, пойдем же! Я от тебя не отстану, — громко сказал Берт. — Всего лишь на пятнадцать минут, он не проснется. Я просто сниму мерку с черепа, измерю уши, вот и все.
— Нет.
— Бедный Макс, бедный Макс, это убьет его, — вздохнул он и закачал головой.
— Что убьет? Выйди из комнаты! — воскликнула она, натягивая до подбородка атласное одеяло.
— Эта фотография просто убьет его, нет, я не ручаюсь за его бедное сердце, оно просто не выдержит…
Дели быстро села на кровати, прикрываясь одеялом и гневно глядя на его белые, оскаленные в улыбке зубы:
— Ты подлец, Берт!..
— Я подлец, только пойдем. Или ты хочешь угробить бедного моего родственника? — улыбнулся он.
— Хорошо, выйди, я сейчас.
Берт вышел, и Дели быстро стала одеваться. Она еще раз посмотрела на спящего Максимилиана, дыхание его по-прежнему было тихим и ровным. Дели вышла из комнаты, но за дверями никого не оказалось, и она быстро побежала вверх по широкой лестнице.
Когда она забежала в мастерскую, то увидела Берта в том же белом халате, поверх которого теперь был повязан черный резиновый фартук, в руках он вертел петлю и большой циркуль для замеров.
— Ты не уничтожил фотографию.
— Нет, конечно, — усмехнулся он. — Я забрал ее себе. Хочешь посмотреть?
— Да.
Берт поднял с кресла небольшую фотографию и протянул ей. Дели совсем не ожидала увидеть себя на этой фотографии в объятиях Берта такой мягкой и податливой. Казалось, она с силой обнимала Берта и одновременно гладила страуса по спине. Брови ее были подняты, а глаза блаженно полуприкрыты — все это было просто ужасно. Она разорвала фотографию на мелкие кусочки и бросила по направлению к Берту. Он рассмеялся:
— Конечно, я ничего иного не ожидал. Но я на всякий случай оставил себе еще одну, на память…
— Отдай!
— Можешь еще одну разорвать, у меня останется штук двенадцать.
— Берт, как ты можешь! — воскликнула она. — Это шантаж…
— Увы, это правда, Дели, давай я сейчас быстро сделаю замеры. — Он приблизился к ней, раздвигая циркуль. — Лучше сядь в кресло.
Дели секунду колебалась, потом села.
— Я приехала получить картину.
— Обязательно получишь, она уже готова. — Берт приблизил к ней циркуль, и Дели в ужасе смотрела на его блестящее острие. — Не шевелись, пожалуйста, — сказал он и соединил кончики циркуля на ее скулах, потом измерил расстояние между висками, взял карандаш и быстро что-то записал на клочке бумаги. Потом измерил расстояние от подбородка до темени, потом расстояние между глаз…
Дели была отвратительна эта процедура. Затем он измерил ее шею. Дели чуть пошевелилась, и Берт сказал:
— Не шевелись, пожалуйста. — Он нагнулся и стал целовать ее шею и подбородок, отбросив циркуль в сторону.
— Берт, Берт, — зашептала она. Ее пальцы схватили его кудри.
— Кажется, я ошибся, сейчас лепить не получится, — прошептал он, и распрямившись сдернул с себя резиновый фартук и бросил на пол.
— Берт, но так нельзя, нельзя! — Она вжалась в кресло.
— Можно. Ведь ты не любишь его, неужели думаешь, я не вижу?!
— Не люблю, но это не значит…
— Значит. — Он снова наклонился и поцеловал в губы. Она почувствовала, как его рука подхватила ее ноги, она обняла его за плечи, посмотрев в глаза, спросила:
— А ты?.. Почему ты…
— А я нашел свою речную сирену, — прошептал он и легко приподнял ее из кресла. Он понес ее за бархатный занавес.
Там они упали на огромную бескрайнюю кровать, и Дели зашептала:
— Ты скверный, скверный, ужасный лжец…
Он улыбнулся и, целуя ей грудь, которую он быстро освобождал из-под платья, прошептал:
— Зови меня просто Берти…
Дели сбежала вниз, когда за окнами было уже совершенно светло. Она прислушалась, потом чуть приоткрыла дверь, Максимилиан спал, повернувшись на бок. Дели быстро разделась и неслышно проскользнула под одеяло. Ей снились какие-то глупые кошмары, которые были совершенно нестрашными: Максимилиан с циркулем прицеливался острием ей в глаз, а она смеялась. Рядом с ней был Берт, он обнимал ее и говорил:
— Не бойся, он ничего тебе не сделает, я дал ему снотворное, и он проспит до утра.
И тут же Максимилиан выронил циркуль и смешно стал зевать. А Дели вновь расхохоталась…
Максимилиан проснулся поздно, разбудил Дели и стал виновато оправдываться:
— Ты не подумай, я совершенно здоров, просто этот вчерашний приступ… а от этих таблеток меня всегда клонит в сон.
— Ничего, дорогой. — Дели поцеловала его в длинный нос и улыбнулась. — Я даже рада…
— Ты знаешь, у меня сегодня врачебный консилиум, будет профессор из Женевы, они будут на мне испытывать какой-то электрический прибор, который показывает, как работает сердце.
— Конечно, я провожу тебя, мы сходим вместе. А это не опасно — электрическая машина?
— Нет, конечно, спасибо тебе, что ты не оставляешь меня, — прошептал он и поцеловал ее в губы.
Берта в доме не было, он оставил записку, что поехал по делам и будет ближе к вечеру. Официанты уже приходили, и на столе было все прибрано.
Дели и Максимилиан наскоро попили чаю и отправились в клинику. Там Дели сидела в ожидании в холле, рассеянно листая медицинские журналы и газеты. Наконец появился Максимилиан, лицо его сияло, рядом с ним шел маленький толстячок с огромным животом и розовыми щеками, он что-то говорил Максимилиану.
Дели встала и пошла им навстречу.
— И побольше свежего воздуха, но тоже в меру, все в меру… О, это, видимо, ваша жена? — спросил толстячок у Максимилиана и, не дожидаясь ответа, улыбнулся Дели.
— Да, это Филадельфия, — сказал Максимилиан.
— Вот она-то мне как раз и нужна. С вами мы уже обо всем поговорили, а теперь нужно пошептаться с вашей лучшей половиной. Я хочу дать кое-какие наставления о том, как вас беречь.
— Пожалуйста, я могу отойти, мистер Хофман, — сказал Максимилиан и оставил Дели наедине с толстячком.
Он предложил свою руку, и Дели взяла его под руку.
— Может быть, пройдемся по коридору, он как раз такой длинный, что мы успеем обо всем поговорить, — улыбнулся толстячок, и Дели согласно кивнула.
— Видите ли, многоуважаемая и прелестная Филадельфия, с вашим мужем все очень непросто…
У Дели в животе что-то оборвалось, она испуганно посмотрела в его маленькие, близко посаженные голубые глаза и чуть ли не вскричала:
— Он очень плох? Говорите же, говорите правду!..
— Нет, он пока неплохо себя чувствует, но дело в том, что в дополнение к сердечной недостаточности, вследствие резкого сужения двух или трех коронарных сосудов, у него обнаружился порок сердца, по-видимому врожденный. И вот сейчас, видимо вследствие нервного потрясения, все это обострилось, и я должен вас предупредить, вы должны быть готовы ко всему. Лично я на операцию не решаюсь, она слишком опасна, мистер Джойс может не выдержать.
— А зачем вы мне все это говорите? Разве Максимилиан не знает, вы ему не сказали? Он сейчас так улыбался. Он не знает, да?!
— Вы ему можете сказать — пожалуйста, а я считаю это излишним. Но вам, как жене, я должен сказать, чтобы вы были готовы к худшему, я вас предупредил…
— Но что-то нужно предпринять! Может быть, в Лондоне сделать операцию? — зашептала Дели, чувствуя, что на лбу у нее появились мелкие капельки пота, так же как и на верхней губе. Она дрожащими пальцами смахнула влагу с губы и расширенными глазами смотрела на этого равнодушного толстячка. Она не верила ему сейчас, но в глубине души понимала, что он все же говорит правду.
— Конечно, если вы мне не доверяете, то можете созвать консилиум в Лондоне, в Бостоне у мистера Хопкинса, можете поехать в Ниццу. Вполне возможно, что кто-нибудь решится оперировать. Лично я шансов не вижу никаких. Слишком поздно. Он просто умрет под ножом. Если вы этого хотите — пожалуйста, можете настаивать на хирургическом вмешательстве. А без операции он вполне еще может прожить пять, даже семь лет. — Толстячок пожевал губами, потряс головой, так что его толстые щеки задрожали и, кисло улыбнувшись, поправил сам себя: — Простите, насчет семи лет, кажется, я загнул, но пять вполне могу гарантировать. — Он снова потряс головой и, коротко взглянув на Дели, опять поправил себя: — Нет, четыре года лично я могу гарантировать — конечно, при условии строжайшего соблюдения диеты и полного отсутствия каких-либо волнений, вы меня поняли?
— Да, кажется, поняла, — выдохнула Дели и подняла на него глаза, в которых стояли слезы. — Что же мне теперь делать?
— О, коридор уже кончился, ну давайте пойдем обратно, — сказал он, и они так же медленно пошли в обратную сторону по направлению к холлу, где их ожидал Максимилиан. Соблюдать тишину, покой, и я мистеру Джойсу уже сказал, что вам желательно отправиться на курорт, прямо сейчас, максимум через неделю. Морской воздух, дюны и сосны на океанском побережье, я уверен, могут просто чудотворно подействовать на него. — Он коротко хмыкнул и добавил: — Чудотворно — это слишком сильно сказано, увы, чудес не бывает; но если вы будете большую часть года проводить на курорте, в тишине, то, возможно, он все четыре года будет находиться на ногах, оставаясь таким же веселым, каким вы его сейчас видели. В противном случае — увы, уже года через полтора-два вам не обойтись без сиделки…
Дели схватила его за локоть и, уже не стесняясь слез, которые потекли по щекам, быстро зашептала:
— Скажите, но, может быть, все-таки какое-то чудо, может быть, вы придумаете что-нибудь?!..
Он снова потряс своими розовыми щечками и, отвернувшись от Дели, чтобы не видеть ее слез, не слишком уверенно воскликнул:
— Всем нужно чудо! Хотя вот что: маленькое чудо можете сделать и вы сами; как я уже говорил, ему нужны положительные эмоции, но не слишком сильные, чтобы он не умер от радости, естественно. Может быть, это неприятно для вас прозвучит, но было бы неплохо, если бы он влюбился, простите, что я это вам говорю, но я сам женат уже много лет, с годами чувства притупляются, остается привычка… Вот если бы вам удалось его чуточку взбодрить, влить в него вдохновенную молодую любовь… Простите меня, я, конечно, говорю ужасные вещи, вы не подумайте, что я предлагаю, чтобы мистер Джойс влюбился в какую-нибудь молоденькую горничную… Да, действительно, я это лишнее уже сказал. Одним словом, положительные эмоции плюс легкое чувство влюбленности на морском побережье, в полной тишине и покое, — вот это, пожалуй, будет тем чудом, которое прибавит ему лет пять. Но все это зависит от вас, вот об этом я с вами и хотел поговорить, — улыбнулся мистер Хофман. — Мне очень жаль, что я вас расстроил. Может быть, не следует появляться перед вашим мужем со слезами на глазах? — Он остановился в коридоре, Дели тоже остановилась.
Она быстро вытерла слезы, согласно кивая, и вяло улыбнулась мистеру Хофману:
— А ведь я ему не жена — я любовница. — Она закусила с силой губу, чтобы слезы вновь не появились на глазах. — Жена осталась в Лондоне…
— Вот как?! Возможно, это и к лучшему; его положительные чувства, его — гм-гм — чувство влюбленности зависит от вас, вам и карты в руки, как говорится…
— Но дело в том, что я его… — Дели замолчала.
— Ну понятно, между влюбленными в любом возрасте бывают некоторые расхождения взглядов, но этого следует избегать, я вам заявляю совершенно категорически! — строго сказал мистер Хофман.
— Это из-за меня… — выдохнула Дели. — Это из-за меня случился удар.
— Да, вполне возможно, я понимаю вас… Но увы, в мою компетенцию не входит вторгаться в семейные отношения пациентов, вы извините меня, я вам все сказал. И пожалуйста, не нужно слез, сейчас это может ему повредить. А что говорить мистеру Джойсу, а о чем умолчать, я думаю, вы это решите сами. Рад был познакомиться, позвольте откланяться, мне уже пора к следующему пациенту. — Мистер Хофман неуклюже взял руку Дели и поцеловал ее. — Желаю всего хорошего. Извините еще раз, но больше я ничем не могу быть вам полезен.
Толстячок улыбнулся, чуть потряс головой и, повернувшись, быстро пошел в противоположную сторону коридора. Дели постояла несколько секунд, собираясь с силами, потом растянула на губах улыбку и пошла в холл к Максимилиану.
— Ну как? Он тебя напугал, наверное? У вас какие-то секреты от меня, признавайся? — улыбнулся Максимилиан, когда Дели подошла к нему.
— Секреты на то и секреты, чтобы их не выбалтывали, — еще шире заулыбалась Дели. — Ничего существенного, он говорил то же, что и тебе.
— И что же он мне говорил?
— Чтобы я любила тебя еще крепче.
— Верно, это лучшее лекарство для меня. А еще что?
— Максимилиан, ну ты же знаешь, он отправляет нас на курорт…
— Да, он настоятельно рекомендовал, а ты разве не хочешь?
Дели на секунду растерялась, забыла о своей улыбке, потом вновь растянула губы и быстро сказала:
— С чего ты взял? Курорт — это прекрасно, это просто восхитительно! Море, я была на нем несколько лет назад с дочерью, оно такое прекрасное, такое светлое, я уверена, ты сразу же будешь здоров, как и прежде.
— Дели, вот ты опять меня раздражаешь, сколько можно повторять, что я здоров, что у меня лишь легкое недомогание, или тебе он говорил что-то другое?
— Давай выйдем отсюда, здесь так пахнет этими креслами, этими лекарствами…
— Пойдем, погода превосходная… Что может быть лучше, чем пройтись с моей милой Дели по улицам города, просто так, гуляя; и никуда не торопиться, ведь у нас впереди…
— Вечность, — попыталась улыбнуться Дели, но не смогла.
— Вот именно, дорогая, вечность, — сказал он как-то грустно и хрипло.
Они вышли в небольшой садик перед зданием клиники, их лица обдувал свежий ветер, по небу плыли небольшие, легкие сероватые облака, точь-в-точь под цвет его глаз.
— Действительно, я слишком волновался по поводу строительства, из-за тебя, а теперь я раз в два дня звоню управляющему и без меня тоже все идет прекрасно, по графику. Под главным корпусом уже подводят коммуникации.
— Ах, прекрати, пожалуйста! — воскликнула Дели. — Давай договоримся: о работе ни слова, пока… Пока ты окончательно не выздоровеешь.
— Давай. Мы еще хотели сходить в оперу.
— Это для меня? Если для меня, то я не хочу, я не люблю оперу.
Максимилиан усмехнулся:
— Видишь, как мы с тобой похожи, я тоже в опере засыпаю, как и в воскресной школе.
— А у меня нет купальника, ты извини, конечно, что я все время о себе думаю, но вода, видимо, сейчас такая теплая в Тасмановом море. Тебе ведь можно купаться, правда?
— Можно, только вместе с тобой, — улыбнулся Максимилиан и погладил ее по талии. — Тогда давай сейчас пойдем, и я выберу тебе купальник, — рассмеялся он.
— Макс! Ах, прости, я же не должна тебя огорчать, — улыбнулась Дели.
— Вот именно. Если я не выберу для тебя самый открытый купальник, я буду страшно огорчен! — рассмеялся он.
— Безумный Макс, ну что мне с тобой делать? Пойдем…
И они отправились в английский супермаркет, что недалеко от здания парламента.
Мысли лихорадочно теснились у Дели в голове, набегали одна на другую и путались: и когда она в супермаркете смотрела, как Максимилиан выбирает ей купальник и о чем-то ее спрашивает, а Дели не слышала его вопроса; и когда они зашли в кафе съесть по порции мороженого, посыпанного орехами; и когда они возвращались в дом Берта… Чаще всего повторялось одно и то же: «Я попала в западню… Я попала в западню, которую сама же — нет, не расставила, в которую сама и хотела попасть… Я попала в западню… Я попала в западню!
— Ты, кажется, чем-то расстроена? Может быть, ты не все мне сказала о разговоре с Хофманом? — спросил Максимилиан, чуть ущипнув ее за руку.
— Нет, я вспоминаю, какой же лучший курорт на побережье; он тебе не говорил, какой конкретно нужен? Может быть, отправимся в Джилонг, там как раз сосны и песчаный пляж, но там не слишком роскошные отели, насколько мне известно.
— Да мне все равно, лишь бы ты была рядом, а курорт как-нибудь найдем.
Дели улыбнулась:
— Я вдруг вспомнила этого Чарли на курорте.
Максимилиан усмехнулся:
— Ну, надеюсь, этот фильм снимали не в Джилонге…
Дели вдруг вспомнила, что происходило ночью и почему спал Максимилиан, и почувствовала, что шея и скулы у нее начинают гореть. Надо сказать Берту, что то, что он сделал, совершенно недопустимо, совершенно!
— Ты не знаешь, мою картину уже отреставрировали?
— Наверняка она уже как новенькая, ты хочешь забрать ее на курорт?
— Да нет, просто…
— Или ты хочешь с ней опять сбежать от меня?
Дели почувствовала, как новая горячая волна прошлась по шее и залила щеки и лоб.
— Нет. Ты можешь мне верить, Макс.
— Видимо, тебе так и не удастся позировать для твоей статуи.
— Ничего страшного. Если он захочет, сделает по памяти, он ведь, кажется, уже начал, если, конечно, не пошутил.
— Я буду рад, что мы избавимся от этого Берта. Что-то мне последнее время не нравится, как он смотрит на тебя.
— Я буду тоже… рада.
Когда они, зайдя еще в одно кафе и съев по бутерброду с холодной курицей, вышли на улицу, — небо было скрыто тучами, которые клубились и изнутри сверкали молниями. Раздался удар грома, и первые тяжелые капли дождя упали на мостовую.
— Кажется, снова ливень, — сказала Дели, подставляя руку под тяжелые капли. — Надо спрятаться где-то.
— Поедем домой, — сказал Максимилиан и, выйдя на мостовую, стал ловить машину.
Дели подбежала к нему и, тоже подняв руку, спросила:
— Домой? А где наш дом, у Берта?..
— Пока да, а потом мы купим какой-нибудь большой…
— Маленький.
— Какой-нибудь маленький особнячок в Марри-Бридж.
— Я думаю, путешествие в Англию не слишком полезно для твоего здоровья, по крайней мере пока ты пьешь таблетки, я хотела сказать, — поправила себя Дели, увидев его нахмуренный взгляд.
— Я тоже так думаю, Лондон от нас никуда не уйдет, верно?
Дели на его слова улыбнулась одними уголками губ. Дождь набирал силу, Дели ежилась под холодными каплями, которые падали на голову, на грудь и затекали под платье. Скоро остановилась машина такси, которая быстро довезла их до дома Берта. На улице был такой же ливень, как в тот день, когда они с Максимилианом впервые приехали в этот город. Они, смеясь, забежали в дом, успев слегка промокнуть. Берта, по всей видимости, еще не было.
Дели стала переодеваться, надо было снять мокрое платье, она вытерла полотенцем голову и шею, и как раз в этот момент, когда она вытиралась, ворвался в комнату Максимилиан, которого она просила не входить, и, обхватив ее за талию, закружил по комнате, смеясь и приговаривая:
— Какой дождь, какой дождь! Какой ливень, а мы вдвоем, а что надо делать в ливень?..
— Макс, пусти, у меня голова закружится, отпусти сейчас же, — вскричала она, прикрывая руками свою обнаженную грудь.
— Пожалуйста, я отпущу тебя, — воскликнул он смеясь и бросил ее на кровать, а сам быстро стал снимать промокший пиджак и рубашку.
Его руки были такими же сильными, как и прежде. Дели даже подумала, что, может быть, это чудовищная ложь и все сговорились пошутить над ней, говоря, что Максимилиан серьезно болен; сейчас его слишком сильные прикосновения вызывали в ней неприязнь и раздражение, смешанные с жалостью и сочувствием.
Берта все не было, несколько раз в гостиной, где стояли «знаменитые» статуи, звонил телефон, долго и настойчиво. Дели все пыталась вырваться из рук Максимилиана, чтобы подбежать к телефону, но он ее не пускал, и звонки прекратились.
Дождь не прекращался до самого вечера, за окнами очень быстро стемнело. Они лежали с Максимилианом в кровати, не зажигая свет, Дели ждала Берта, а Максимилиан опять начал говорить о своем строительстве.
«Если бы он знал, — думала Дели, — может, ему все сказать? Сказать, чтобы он бросил эту бессмысленную затею со строительством пивоваренного завода, а отправлялся в Англию под присмотр своей болезненной жены?» Она очень хотела это сказать, но не могла.
Максимилиан встал, подошел к телефону и попросил соединить его с Ассоциацией пивоваров.
Дели оделась, и как раз вовремя. Колокольчики дверного звонка залились трелью. Это о своем приходе сообщал Берт. Он вбежал в гостиную, неся в руках большую коробку с тортом.
— А вот и я! Не ждали? Может быть, я не вовремя? — воскликнул он.
Дели вышла в гостиную и, пряча глаза, сказала:
— Берт, вы слишком громко кричите; видите, Максимилиан разговаривает по телефону.
— Вот даже как! А я уже соскучился по жениху и невесте, принес замечательный торт, хотел им угодить, а меня вот как встречают. Филадельфия, почему вы не носите мою брошь, она вам не по нраву или Максимилиан украл ее у вас и отослал жене?
Максимилиан прикрыл ладонью трубку и изумленно посмотрел на Берта:
— Ты, по-моему, сегодня не в себе, твои подарки у меня, — холодно сказал Максимилиан и продолжил свой разговор по телефону.
— Ага, испугался! Смотрите у меня, а то я вам еще что-нибудь подарю! Я заказал обед, сейчас привезут. Правда, я заказал на свой вкус, но надеюсь, что мой вкус вы одобрите.
Он стряхнул со своих кудрей капли дождя и, скинув в кресло бархатный пиджак, подошел к Филадельфии:
— Чем вы сегодня занимались, неужели не соскучились без меня?
— Нисколько, — холодно сказала Филадельфия, садясь в кресло. — Мы ходили в клинику с Максимилианом, на консультацию с профессором.
— Ну и как, все в порядке или не очень?
— Все не так уж плохо, как раньше, — сказала Дели громко, чтоб и Максимилиан услышал. — Правда, профессор настоятельно рекомендует отправляться на курорт, и незамедлительно. Так что, надеюсь, завтра или послезавтра мы избавим вас от нашего присутствия.
— Курорт? Это же восхитительно, я тоже давно мечтал побывать на курорте, нельзя же все время работать, как бы в упряжке!
Максимилиан снова прикрыл трубку и сказал:
— Берт, боюсь, что тебе незачем ехать, тебе будет слишком скучно с нами, или ты не хочешь оставить нас с Филадельфией вдвоем? Может быть, мне одному отправиться на курорт, а вы здесь останетесь с Дели? — усмехнулся он.
Дели улыбнулась и покачала головой.
— Уверяю вас, что мы вам на курорте ничуть не помешаем. Салли давно мечтает о том, чтобы мы с ней где-нибудь уединились на лоне природы, покинули этот жуткий Мельбурн и хотя бы на недельку остались вдвоем, — сказал Берт и прищурился, глядя то на Дели, то на Максимилиана.
Максимилиан все разговаривал по телефону, качая головой; он взглянул на Берта и пожал плечами, а Дели опустила глаза и поправила подол своего платья. Максимилиан снова прикрыл трубку и спросил:
— Салли, это что-то новенькое?
— Нет, это нечто старенькое, но молоденькое, — засмеялся Берт.
Дели страшно захотелось выбежать из гостиной, но она сидела по-прежнему в кресле, лишь бросила на него уничтожающий взгляд.
— Так что, Макс, мы не помешаем с Салли твоему выздоровлению?
— Нет-нет… Нет, это не вам, — сказал в трубку Максимилиан. — Да, значит, все как договорились, после отдыха я снова с вами созвонюсь, всего хорошего. — И он положил трубку. — Нет-нет, думаю, ничуть не помешаете. Ох этот любвеобильный Берт! — Максимилиан взглянул на Дели и, увидев ее порозовевшие щеки, спросил: — Что с тобой, может быть, ты не здорова? У тебя такой румянец на щеках, не совсем здоровый. Или ты не хочешь присутствия этой назойливой пары, этой неизвестной Салли? — спросил Макс, подходя к Дели и проводя пальцем по ее пылающей щеке.
— Кажется, у меня температура, видимо, я немного промокла под дождем, — забормотала Дели. — Но это пустяки, я думаю, надо выпить чего-нибудь горячего — и все сразу же пройдет.
— Смотри, дорогая, еще не хватало, чтобы ты заболела, Берт с нами двоими просто не справится. Так что ты скажешь, берем их с собой?
Дели бросила на Берта короткий взгляд и холодно ответила:
— Нет.
— Но почему, Филадельфия?
— Я не люблю, когда меняют женщин, словно… словно бархатные пиджаки.
— Ого! Да это уже похоже на ревность, Максимилиан! — воскликнул Берт.
— Ничуть. Просто мне кажется, вы слишком свободный… художник.
— Салли, — можно сказать, моя первая любовь, все возвращается на круги своя. Ну если вы не хотите, чтобы я с Салли немножечко отдохнул… То я все равно поеду, вы же не сможете мне запретить поселиться в соседнем отеле или в соседнем номере, правда, Максимилиан?
— Берт, но нужно же соблюдать правила приличия! — развел руками Максимилиан.
— Хорошо, пусть едет! — воскликнула Дели. — Я даже буду рада. Может быть, у них тоже произойдет помолвка, правда, Макс?
— Почему бы и нет. Только обещай, Берт, что ты не станешь слишком назойливо рассыпать комплименты Дели, по крайней мере в моем присутствии.
Берт тяжело вздохнул, и на лице его выразилось страдание:
— О, если Салли услышит хоть один комплимент, обращенный к другой женщине, она просто вырвет мне половину волос и я стану таким же монахом-капуцином, как и Максимилиан! — засмеялся Берт, показывая на полукруглую лысину Максимилиана, которая действительно чем-то отдаленно напоминала плешь, которую выстригают монахи-капуцины.
— Ну вот и договорились. Значит, завтра или послезавтра отправимся, — сказал Максимилиан. — Что-то твой обед задерживается…
— Не волнуйся, будет с минуты на минуту, или они не получат чаевые. Послезавтра! Завтра у мня дела, — требовательно сказал Берт.
— Мы можем отъехать и без вас, а вы нас нагоните, — сказала Дели. — Может быть, поедем завтра, Макс?
— Нет-нет, вы опять хотите сбежать, милая Филадельфия? — погрозил пальцем Берт.
— Боюсь, что в этот раз мне это не удастся, — вяло улыбнулась Дели.
О прибытии обеда из ресторана возвестили звенящие колокольчики дверного звонка. Берт побежал открывать двери. Вошли двое официантов, неся большой ящик. Они прошли в гостиную и стали сервировать стол.
Дели помогла им выставлять тарелки, затем, когда Берт зачем-то вышел на кухню, она последовала за ним.
Войдя в кухню, она с удивлением обнаружила, что там Берта нет. Она растерянно огляделась и вздрогнула, услышав, как скрипнула за ее спиной дверь, за которой прятался Берт. Он высунул из-за двери свою кудрявую улыбающуюся голову — он действительно был чем-то похож на сатира — и быстро зашептал:
— Скорей, один поцелуй!
Дели отрицательно замотала головой.
— Один поцелуй — или я снова буду бить посуду!
— Что за ребячество, Берт, ты ведешь себя просто неподобающим образом!
— Разве ты не за этим пришла?
— Ты просто самоуверенный, наглый грубиян, Берт, — зашептала Дели. — Я пришла сказать тебе: чтобы больше этого не было никогда!..
— Не понял, о чем ты?
— Чтобы ты никогда больше не давал Максимилиану ничего пить.
— Вот этого я не могу обещать.
— Берт! — вскричала Дели.
— Берт просит один поцелуй. Один перед обедом, всего лишь один… И два после обеда — всего лишь два…
— Ты обещаешь, что не будешь Максимилиану давать снотворное?
— Это зависит от тебя… Перед обедом и после обеда.
— Берт, ты просто гангстер! Так ты обещаешь?!
— А как мы ночью сможем остаться вдвоем, скажи на милость? — Берт вышел из-за двери и был серьезен. Он положил Дели руки на бедра, но она отбросила их.
— Но я, кажется, уже не нужна, твоя Салли, как ты говорил гораздо моложе, — с ненавистью сказала Дели и собиралась выйти из кухни, но Берт схватил ее за руку.
— Какая глупая, ты еще не поняла?
— И не хочу понимать, отпусти!
Но Берт обнял ее и, приблизив к себе, нежно поцеловал в губы.
Дели хотела отдаться поцелую, но вспомнила, что они слишком долго находятся на кухне, и стала считать секунды: один, два, три, — затем оттолкнула Берта и выдохнула:
— Все? Так ты обещаешь?
— Обещаю, но наполовину. После двенадцати я буду ждать тебя…
— Ты отвратителен, Берт.
— А ты нравишься мне по-прежнему, таких синих глаз я еще не видел, и потом, вчерашняя ночь — это что-то незабываемое…
— Негодяй, — прошептала Дели и ударила его по щеке, но совсем не больно. Она сощурила глаза, как Максимилиан, и выбежала из кухни.
Когда Дели забежала в столовую, она увидела Максимилиана уже сидящим за столом в ожидании их и рядом двух официантов. Он внимательно посмотрел на Дели и спросил совершенно серьезно:
— Вы что там делали? Мне кажется, целовались…
Дели звонко и нервно рассмеялась:
— Максимилиан, но мне не семнадцать лет, чтобы целоваться где-то за углом или на кухне, прячась от мамы, подумай сам! Хотя мне даже нравится, что ты меня ревнуешь…
— А что вы так долго там делали?
Дели совершенно растерялась и, сделав недоуменное лицо, весело сказала:
— Пусть Берт объяснит. Берт! — крикнула она.
В столовую вошел Берт с бутылкой шампанского и бутылкой белого французского вина.
— А вот и я. Извините, что так долго, — сказал он, протягивая официантам бутылки, чтобы они их откупорили.
— Я не хочу пить, — мрачно сказал Максимилиан.
— Берт, так что мы с вами делали на кухне? Максимилиан очень этим интересуется, — весело спросила Дели.
— Как — что? Я там подкараулил за дверью твою невесту, а потом набросился на нее как Лев и стал целовать… Извини, Макс, — уже понял, вижу, что тебе не нравится, когда я шучу. Филадельфия, я ничего не могу придумать, объясните лучше вы.
— Он… Макс, право, мне стыдно говорить. Я очень не хочу тебя расстраивать. Я же говорила, что не стоит его брать: он опять пытался затуманить мне голову комплиментами. Извини, пожалуйста, но лучше сказать правду, чтобы у тебя не возникло каких-нибудь глупых сомнений.
Максимилиан взял вилку и постучал ею по столу:
— Берт, последний раз, ты меня слышишь? Мне действительно это очень не нравится.
— Все, Филадельфия, увы, но больше вы от меня не услышите ни одного комплимента, даже когда Максимилиана не будет рядом, торжественно обещаю, — сказал он и кивнул официантам, чтобы разлили по бокалам шампанское.
Отпив немного, Дели принялась за еду. Это были тушеные шампиньоны с морской рыбой. Это блюдо она пробовала впервые, и ей понравилось. Максимилиан тоже одобрил вкус Берта.
Ближе к концу обеда Берт отпустил официантов, попросил их прийти на следующее утро. Вежливые официанты быстро собрали ненужную посуду и накрыли стол для чая. Затем, поклонившись, удалились.
— Вот сегодня чай нормальный, без твоих ужасных листьев, — сказал Максимилиан, отхлебнув из чашки.
— Зато он не целебный. Дели, сидите, пожалуйста, на кухню вы больше ни шагу, я вам просто запрещаю; а я сейчас пойду и разрежу мой восхитительный торт.
Он удалился на кухню и через некоторое время вынес большой разрезанный на несколько кусочков, двухъярусный шоколадный торт.
— В душе я, оказывается, официант, мне огромное удовольствие доставляет ухаживать за вами, так же как я с удовольствием заботился о Максимилиане, когда ему было плохо. Какой вам кусочек, Филадельфия?
— Самый маленький.
Берт положил ей кусочек торта на тарелку, затем положил в тарелку Максимилиана кусочек побольше, с маленькой шоколадной розочкой с зеленым стеблем и листьями. Себе положил большой кусок и сказал:
— А вот торт целебный, в нем совсем мало жира, и шоколад очень полезен для сердца, верно я говорю, Филадельфия?
Дели не могла поднять глаз, она почувствовала, как в груди у нее похолодело и мурашки побежали по спине:
— Не уверена, — тихо сказала она.
— Зато я уверен, — усмехнулся Берт.
Максимилиан уже поднес кусок ко рту и хотел откусить, но Дели, вскочив, быстро вырвала у него из рук кусок торта и швырнула его о стену. Торт прилип на шелковых розовых обоях и через секунду упал на пол, оставив на стене масленое темное пятно. Максимилиан недоуменно смотрел на Дели, ничего не понимая. Берт качал головой, закатив глаза в потолок.
— Дели, дорогая… — удивленно протянул Максимилиан.
— Врач категорически запретил жирное, просто категорически, так же как и чай, так же как и шампанское! — твердо сказала Дели.
— Может быть, бедному Максу вообще тогда ничего не есть и не пить? — усмехнулся Берт.
— Из ваших рук действительно лучше ничего не употреблять внутрь. Вы не знаете, что ему можно, а что нельзя, а я знаю прекрасно, так что, Максимилиан, слушайся меня, пожалуйста. Если хочешь окончательно поправиться.
— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа, — сказал Максимилиан, склонив голову к столу.
Дели рассмеялась:
— Прямо как Омар, ты помнишь моего повара Омара?
— Зачем не помнить, моя госпожа? Совсем даже хорошо помню, моя повелительница, — подражая Омару, сказал Максимилиан.
— Ну-ну, — протянул Берт, мрачно глядя на Филадельфию. — Я чувствую, что вам угодить просто невозможно. А я хотел вас порадовать тортом, но, видно, не судьба…
— Берт, вы порадуете чем-нибудь другим, и желательно тем, чем я скажу.
— Ну, теперь ты понял, какова она, Филадельфия? Кто капитан на корабле? — с улыбкой спросил Максимилиан.
— Конечно, ты, дорогой, — нежно улыбнулась Дели.
— Конечно, ты, — покачал головой Максимилиан.
— Ясно, но уж никак не Берт, — мрачно протянул он.
— Вот в этом вы абсолютно правы, — улыбнулась Дели.
— В своем доме — и не могу быть хозяином, так получается?
— Пока я здесь, по-видимому, так, — отрезала Дели.
Берт не стал допивать чай, он вышел в гостиную и вернулся с телефонным аппаратом. Сев в кресло неподалеку от стола, он стал набирать номер:
— Салли! Мечта моя, наконец-то мы можем сделать то, что давно задумали… Как что, ты забыла? Нет, мы же с тобой мечтали провести недельку на курорте, а море сейчас такое теплое… А воздух там такой хвойный… Послезавтра. Правда, мы поедем не одни, с моим родственником и его невестой. Они рады будут видеть тебя и меня… Вот и договорились: все бросай, такая возможность может представиться лишь раз в жизни, я тоже очень занятой человек… Целую мою голубку тысячу раз. — Берт поднял глаза и посмотрел на Дели, она перехватила его взгляд и отвернулась. — Тысячу раз, я сгораю от нетерпения… От страсти! Я жажду тебя, как усталый путник жаждет живительной влаги ручья… Я хочу крепко сжать тебя в объятиях и впиться губами в твою нежную, молодую кожу, я хочу довести тебя до безумия…
— Берт, ты нас доводишь до безумия, прекрати, пожалуйста! — воскликнул Максимилиан.
— Ужасные манеры, просто невыносимый грубиян, — пожала плечами Дели.
— О, меня, кажется, тут подслушивают. Все, дорогая, значит, мы договорились, не буду долго рассказывать, лучше проделаю все это, когда мы с тобой встретимся на курорте, целую. — И Берт положил трубку. Он победоносно посмотрел на Максимилиана и Дели и, удивленно подняв брови, воскликнул: — Что такое? Что-нибудь не так? Может быть, вам нужен телефон?
— Вы просто несносны, Берт, я устала вам это повторять…
— Обещаю исправиться, да к тому же на курорте вы нас с Салли вообще не увидите, мы будем слишком заняты, — сказал Берт и, поднявшись ушел в гостиную, захватив с собой телефон.
— Как ты себя чувствуешь, ты ничем не расстроен? — спросила Дели.
— Нисколько. А ты?
— Мне даже начинает нравиться, его вульгарность меня начала веселить, — ответила Дели и нервно рассмеялась.
Почти весь следующий день Максимилиан и Дели ездили на такси от одного супермаркета к другому, словно в Джилонге отсутствовали магазины, а они собирались ехать не на курорт, а на необитаемый остров. Дели приобрела себе несколько вечерних платьев; настояла на том, чтобы Максимилиан купил смокинг и несколько бабочек; купила себе еще два купальника.
Она долго выбирала крем для загара и мужской крем для бритья для Максимилиана. Максимилиан купил ей недорогие духи, которые ей понравились, и несколько больших заколок для волос из дерева и слоновой кости.
Из отдела дамского белья Максимилиана она выгнала и долго выбирала различные шелковые чулки: телесного цвета, черные и даже синевато-сиреневые, в которых ходили только молодые девушки не слишком хорошего поведения. Затем, ближе к вечеру, они пообедали в небольшом ресторанчике.
Дели сказала, что она не хочет видеть Берта, по крайней мере хочет видеть его как можно реже. Сказав это, она сама поверила своим словам. Имя Берта для нее вдруг стало ассоциироваться с именем какой-то Салли. Салли, молоденькая Салли!.. Что ж, пусть это его месть ей, но за что?! За то, что она питает к нему слишком теплые чувства? Которых он совершенно не заслуживает и от которых Дели никак не может освободиться…
Он — постаревший Адам, только вместо стихов Адам занялся скульптурой. Постарев, он стал еще более нервным и непредсказуемым мальчиком. Но он — это все-таки Адам. Его душа тонко чувствует искусство, он достиг некоторых успехов в скульптуре, а повадки негодяя у него лишь только оттого, что он слишком долго ждал ее, Дели. Почти тридцать лет прошло после того, как он умер, как он погиб; все-таки почти из-за нее погиб, из-за своей страсти, причиной которой была она… Но вот сейчас он воскрес в Берте — и снова на нее падают золотые отблески его карих глаз, глаз воскресшего Адама…
В ее душе не было никакой надежды, она с замирающим сердцем временами как-то отстраненно смотрела на все то, что происходит, и, словно в оправдание или в утешение самой себе, повторяла: «Пусть будет что будет… Что будет!»
В одном лишь она винила себя — у нее не было сил снова сбежать из Мельбурна, и сбежать окончательно…
Вечером Дели, сказавшись больной, не вышла к обеду, и в этот день она вообще не видела Берта.
На ласки Максимилиана она отвечала капризным, брезгливым голосом, и ее брезгливость была неподдельной:
— Уйди, у меня до сих пор температура, вчера я вся пылала, ты же видел, как горело лицо; я больна, оставь меня, пожалуйста. У нас еще будет время.
— Да, конечно, ведь у нас впереди…
— Макс дай мне уснуть. Что у нас впереди? Посмотрим!..
Поезд в Джилонг отправлялся вечером.
Берта и его спутницы долго не было на перроне, и Максимилиан уже начал беспокоиться, как бы они не опоздали. Дели и Максимилиан вошли в купе, и за пять минут до отправления прибежал Берт, а за ним в купе вошла Салли.
Это была темноволосая девушка лет двадцати, волосы ее были коротко стрижены по последней моде, и напомаженные пряди, словно приклеенные, полуколечками лежали на щеках. На губах яркая помада, а бледное тонкое лицо было слегка припудрено. Она была в открытом платье без рукавов. У нее почти не было багажа, огромные чемоданы тащил Берт.
— Добрый вечер, а вот и мы, — низким голосом, почти контральто, произнесла эта молоденькая Салли. Она протянула руку Максимилиану, тот галантно поцеловал; вежливо улыбнулась Дели — та без улыбки кивнула ей, потом спросила Берта: — Берти, мы поедем в одном купе?
— Здесь же совсем недалеко, на рассвете мы уже будем в Джилонге, — ответил Берт, — зачем нам отдельное купе?
— Да, действительно, надеюсь, что по приезде у нас будут раздельные номера в отеле? — сказала она и засмеялась басом.
Берт бросил на нее осуждающий взгляд и представил Салли:
— Прошу любить и не обижать, это та самая Салли, а это мисс Гордон и Максимилиан.
— Филадельфия, — Дели кивнула. — Присаживайтесь, что же вы стоите. Берт, у вас такой огромный чемодан, не меньше чем наши чемоданы. Я Максимилиану запрещаю поднимать тяжести, но с носильщиками была просто проблема.
— Потребуется носильщик — обращайтесь ко мне, я перенесу и ваши чемоданы и вас, — улыбнулся Берт и плюхнулся на сиденье.
Паровоз дал гудок, и поезд тронулся.
Дели посмотрела в окно, закат уже почти догорал, бросая на маленькие редкие облака последние пурпурные лучи. Звезды начали зажигаться на небосводе, но Южный Крест на светлом небе был еще плохо различим.
Дели не хотелось разговаривать с этой Салли, но почему-то подумала, что Берт взял ее не только для того, чтобы отомстить ей, но для чего-то пока неясного, чего Дели не могла объяснить.
Максимилиан и Салли разговаривали о каких-то пустяках, что погода должна быть хорошая минимум неделю, о том, будут ли хорошие номера и насколько приличные в Джилонге отели. Дели краем глаза посматривала на Берта и видела, что он был мрачен и тоже не хотел поддерживать разговор.
Дели предложила погасить верхний свет и, откинувшись на мягком сиденье, прислонилась головой к мягкому изголовью и закрыла глаза. Но как только Максимилиан погасил свет, она почувствовала на своей руке тонкие холодные пальцы, пальцы Берта.
— Берт, иди ко мне, мне страшно, — пробасила Салли.
Берт, до сих пор жавшийся в уголке на том же сиденье, что и Дели, пересел к Салли и обнял ее.
— Да, действительно, стоит немного отдохнуть. Может быть, поспать часок-другой, положи мне голову на плечо, так будет удобней…
Дели услышала тихое чмоканье Салли — видимо, она поцеловала Берта в щеку, но Дели не открыла глаз, так как услышала гулкое буханье своего сердца. Сердце Дели, как и сердце Максимилиана, уже было на пределе, оно уже с трудом терпело этого наглого Берта, оно просто рвалось к нему…
— Дели, ты спишь? — прошептал Максимилиан, сев с ней рядом.
— Нет еще, дорогой. Но мне кажется, тебе нужно отдохнуть, постарайся уснуть.
— Когда ты радом, это трудно сделать, — прошептал Максимилиан ей в самое ухо.
Она почувствовала, как его рука легла ей на бедро, но Дели переложила ее к нему на колено.
— Пожалуйста, Максимилиан, нужно думать о здоровье, — прошептала она.
— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа, — ответил шепотом Максимилиан и зевнул.
На рассвете они были уже в Джилонге.
В поисках носильщиков Берт бегал по перрону. Максимилиан, не выспавшийся, постоянно зевал и ежился от утренней прохлады.
Они стояли довольно долго, наконец Берт появился, ведя за собой двух носильщиков. Те подхватили чемоданы и уложили в багажник такси, дожидавшегося пассажиров, приехавших на отдых. Берт уже разузнал, какой более приличный отель, и они отправились в «Палас». Это оказался старинный особняк в стиле неоклассицизма, двухэтажный, с фонтаном перед зданием и многочисленными цветущими розовыми кустами.
Салли в машине постоянно ахала и восклицала: как же она забыла купальную шапочку и свой любимый халат, это все из-за Берта, который слишком ее торопил.
— А у вас есть купальная шапочка, Филадельфия? — спросила она у Дели.
Дели, сидящая на заднем сиденье, у дверцы, спряталась от Салли за профиль Максимилиана: ей ужасно не хотелось лишний раз видеть эту Салли, и нехотя ответила:
— Нет, я не знаю, что это такое, я всю жизнь купалась в реках только обнаженной и без всяких там купальных шапочек.
— Хо-хо-хо, — засмеялся Берт, сидящий на переднем сиденье рядом с шофером. — Чувствую, нам предстоит прелюбопытнейшее зрелище.
— Увы, Максимилиан настоял, чтобы я купила купальник, — сказала Дели холодно.
— Милая Филадельфия, вам уже нужны закрытые купальники, в каких обычно плавали в начале века, все-таки нехорошо слишком путать отдыхающих, — ласково сказала Салли.
— Милая Салли, именно это я и намереваюсь сделать — распугать на этом курорте всех-всех отдыхающих и остаться вдвоем с Максимилианом.
— Нас ничем не испугать, правда, Салли? — сказал Берт, обернувшись назад.
— Правда, дорогой, — кивнула Салли и посмотрела на Максимилиана.
Он сидел на заднем сиденье, между Салли и Филадельфией, и зевал.
Такси долго стояло возле розовых кустов перед отелем, шофер протяжно сигналил клаксоном, но двери отеля не раскрывались, и швейцары не выбегали, чтобы встретить гостей и принять чемоданы.
Дели рассматривала в окно машины этот «Палас» и пыталась не слушать глупую болтовню Салли. Салли уговаривала Берта взять номер непременно на втором этаже, где по ажурным перилам балконов вились гирлянды ползучих розовых кустов.
— Мы будем с тобой выходить на балкон и, глядя на рассвет, вдыхать аромат роз, правда, Берт? Только обязательно на втором этаже…
— И обязательно поближе к номеру Максимилиана, а вдруг с ним что-нибудь опять случится, правда, Макс? — Он снова обернулся назад, но Макс ничего не ответил.
Шофер вновь дал длинный гудок, и большие застекленные двери наконец-то растворились, и из них выбежали две растрепанные горничные, видимо, они только что проснулись, хотя солнце уже встало и прислуга уже давно должна быть на ногах.
Возможно, здесь, на курорте, все, просыпались очень поздно, проводя ночи в игорных или танцевальных залах?
Горничные с трудом потащили огромные чемоданы. Дели и Салли шли рядом, а Максимилиан с Бертом поспешили вперед — узнать по поводу номеров. Максимилиан беспокоился, что может не оказаться приличных номеров — ведь они не сделали предварительного заказа.
Но как раз, словно специально для них, оказалось два-три номера на выбор: из одного из них уехал вчера какой-то банкир из Сиднея, а другой был заказан заранее, но отдыхающие не приехали; и Дели выбрала тот номер, который был ранее заказан, потому что в нем было две большие ванны, одна из которых наполнялась морской водой. Дели попросила Максимилиана взять именно этот номер.
— Зачем, дорогая, разве тебе мало целого океана за окнами? — удивился Максимилиан.
— Меня Салли так напутала, что я не уверена, что смогу выйти на пляж, по-моему, я слишком стара для этого, — вздохнула Дели.
— Филадельфия, дорогая моя, ну я же пошутила, неужели вы шуток не понимаете? — взмолилась Салли.
— Не понимаю, — отрезала Дели и отвернулась от нее.
— На всякий случай я возьму еще и тот номер, который свободен, — сказал Берт управляющему гостиницей, которого разбудили по поводу их приезда. Это был длинный худой человек с маленьким квадратиком черных усов над верхней губой и почти такой же маленькой клиновидной бородкой; он был доволен, что все лучшие номера вновь заняты прибывшими отдыхающими.
— Зачем тебе два номера, Берт, ты что, хочешь привезти сюда свой гарем? — усмехнулся Максимилиан.
— Я потом тебе скажу. Или иди сюда, я прошепчу тебе на ухо, — сказал Берт, оглянувшись на Салли, чтобы убедиться, не подслушивает ли она, но Салли разговаривала с горничными и не собиралась подслушивать. — Моя подруга за дорогу мне уже немного надоела, так что лишний номер не помешает… Верно, Филадельфия? — сказал он и, когда Максимилиан от него отвернулся, подмигнул.
— Зачем вы из себя разыгрываете донжуана, я все равно вам не верю, — громко сказала Дели. — Это какое-то мальчишеское позерство, не более того! Я попрошу Салли, чтобы она хорошенько за вами следила…
— И весь отдых будет испорчен, — капризно сказал Берт.
— Вот и замечательно, вы столько раз мне досаждали, что я хочу хотя бы разок чуть-чуть отомстить, — улыбнулась Дели.
— Ах, Максимилиан, ну какие вы с Филадельфией недогадливые! — воскликнул Берт. — Неужели вы думаете, что я бросил свою мечту — сделать бюст вашей невесты? В третьем номере будет моя мастерская! Я надеюсь, Филадельфия, вы сможете уделять мне хотя бы по часу в день, это не слишком большая жертва для вас? — улыбнулся Берт.
— Пожалуй, это даже слишком большая милость, — холодно сказала Дели, но почувствовала, что губы ее начали складываться в улыбку.
— Долго нам ждать, милостивый господин, я не думал, что у вас так встречают гостей! — возмущенно обратился Максимилиан к управляющему. — Где ключи? Почему нас до сих пор не проводят? Мы устали с дороги!
— О, пожалуйста, можете звать меня Джонни, я всегда к вашим услугам. Простите меня, я немного задремал, вы приехали без предупреждения, сейчас вас проводят, все уже готово. Каролина, Шерли, хватит болтать, почему до сих пор гости не в номерах? — воскликнул Джонни. — Давайте, я возьму ваши чемоданы…
Джонни и Каролина с Шерли подхватили чемоданы и потащили их вверх по лестнице. Максимилиан и Салли последовали за ними, а Дели осталась внизу вместе с Бертом. Она смотрела вслед удалявшемуся Максимилиану, потом не выдержала и крикнула:
— Салли! Заберите же вы наконец вашего Берта!
Салли обернулась на лестнице и протянула к Берту руки:
— Дорогой, ну что же ты стоишь?
— Иду, дорогая, — мрачно сказал Берт и, посмотрев на Дели, быстро побежал вверх по лестнице.
Максимилиан подождал, когда к нему подойдет Филадельфия, и, взяв ее под руку, они отправились за горничными в номер.
Дели не поразили ни дорогие ковры, ни многочисленные охотничьи принадлежности и трофеи на стенах: рога пятнистых оленей, старинные ружья под стеклом, охотничьи ложки и ножи в ножнах искусной восточной работы.
Спальня была отделана в темно-вишневых тонах, за спальней открывалась маленькая дверца в комнату наподобие кабинета, где стоял письменный стол, два телефона, небольшой застекленный шкаф с Британской энциклопедией и несколько небольших кожаных кресел.
Дели поразила ванная комната, которая по размерам даже превосходила спальню, в ней действительно был бассейн метра четыре длиной, и на поверхности его неподвижной голубовато-зеленой воды плавала чья-то деревянная зубная щетка.
— Тебе здесь нравится, Максимилиан?
— Вполне, надеюсь, тебе тоже?
— Да, ничего. Неужели Берт взял с собой глину и будет лепить мой бюст, я такого от него просто не ожидала.
— Похоже, он действительно сразу же влюбляется в свои модели, — сказал Максимилиан и сощурился.
— Макс — все в меру, и ревность тоже, договорились?
— Безусловно, дорогая.
— Если ты устал, то можно отдохнуть. Как твое самочувствие? Может быть, хочешь позавтракать?
Максимилиан подошел к ней и, подняв пальцами ее подбородок, посмотрел Дели в глаза:
— Давай возьмем яхту с белым парусом и поплывем с тобой в открытый океан…
— И затеряемся там навсегда, — улыбнулась Дели.
— Ты тоже этого хочешь?
— Нет, с меня будет вполне довольно, если мы сейчас взглянем на море; правда, нельзя сказать, что я испытываю к океану большую любовь, ведь он поглотил моих родителей… Я любовалась им вместе со своей дочерью Мэг, но это было не то, я хочу пройтись по берегу с тобой, — сказала Дели и подумала: «И с Бертом!»
— У тебя всегда самые лучшие идеи, я сейчас же переодеваюсь, и мы идем купаться, попробуем, какая вода! — воскликнул Макс и побежал в спальню.
— Я надеюсь, ты не будешь плавать, тебе совершенно нежелательно перенапрягаться, — крикнула Дели.
— Если что, я уверен — ты меня спасешь, — ответил из спальни Максимилиан.
«Хорошо, если бы я только за этим приехала сюда», — подумала Дели. Она подошла к высокому овальному зеркалу на стене, по обе стороны которого висели чучела тетеревов на ветках, над которыми были стеклянные плафоны светильников в виде продолговатых зеленых листьев; и тщательно оглядела себя с головы до ног. Комплекции она была почти такой же, как Салли, может быть, несколько более широкие бедра, но это совершенно не портило ее фигуру, а скорее как раз наоборот; правда, если подойти совсем близко к зеркалу, то можно разглядеть маленькие серебряные вьющиеся змейки в волосах, змейки седины.
«Может быть, опять попробовать сбежать, сбежать вместе с Бертом? Сбежать действительно на каком-нибудь паруснике или рыболовецкой шхуне; остановиться в каком-нибудь рыбацком поселке на побережье и забыться в сладком сне любви. Но вот Салли… Совсем нет уверенности, что Берт взял ее лишь для того, чтобы не вызвать подозрения у Максимилиана… Совсем нет этой уверенности», — подумала Дели и, взглянув на отражение своих грустных глаз в зеркале, вздохнула и стала распаковывать свой чемодан с платьями и купальниками.
Они вдвоем вышли из отеля и, пройдя по небольшой сосновой аллее, которая огибала отель и переходила в сосновый бор, тянущийся по побережью, вышли на широкий, еще пустынный песчаный пляж: песок был чистый и крупный, почти белого цвета; вдоль берега в огромных кадках тянулся ряд стройных пальм, вкопанных в песок. На некотором расстоянии друг от друга стояли матерчатые зонтики, которые слегка шевелились на ветру, а за ними простиралась безбрежная гладь Индийского океана.
Небольшие волны мерно накатывали на прибрежный песок. Волны были невероятно синего цвета, такого же как ее глаза. Она обернулась, за ее спиной, перед сосновым бором начинались песчаные дюны. Дели скинула белое платье и, подойдя к воде, крикнула Максимилиану, который неторопливо раздевался.
— Макс, вода удивительно теплая, только я вдруг вспомнила про акул, говорят, что они раз в десять лет появляются на этом побережье, ты не слышал?
Максимилиан подошел к ней, тоже попробовал воду ногой и сказал:
— Для акул здесь слишком мелко, разве что случайно заплывет морской скат… Уверен, про акул — все это слухи, и потом, сейчас не тот год, когда они могут появиться.
— Ты так говоришь, словно всю жизнь прожил в Австралии, — улыбнулась Дели.
— Нет, я слышал, что они появляются только по високосным годам. Ну что, поплывем? — И Максимилиан бросился в воду. Он оттолкнулся от берега и быстро поплыл навстречу небольшим волнам.
Дели вошла в воду и тоже поплыла, чувствуя, как легко соленая вода держит ее тело. Плыть было совсем легко и удивительно радостно. Она ощутила на губах соленый вкус воды и, нырнув, открыла под водой глаза. Но почти ничего не увидела, так как вода была достаточно мутной. Она смутно увидела на дне зеленые стебли водорослей, между которыми расплывчатой луной медленно плыла большая бледная медуза. Вынырнув, Дели огляделась, но Максимилиана не обнаружила рядом, обернувшись к берегу, она увидела, что он уже выходит из воды.
Дели еще немного проплыла вперед и тоже повернула к берегу.
Максимилиан лежал на песке, волны омывали его ступни, на лице у него было написано страдание.
— Макс что с тобой, тебе вода показалась холодной или неужели…
— Со мной все прекрасно, никаких «неужели», — сказал хрипло Максимилиан. Дели заметила, что он быстро, неглубоко и часто дышит.
— Нет, все-таки тебе плохо, я вижу, не скрывай от меня, пожалуйста. — Она села рядом с ним на песок и погладила его по щеке. Он перехватил ее ладонь и быстро поцеловал.
— Все-таки мне лучше немного отдохнуть, — сказал он, тяжело поднимаясь.
Они вернулись в отель, Максимилиан лег в кровать, и как он ни сопротивлялся, но Дели позвонила и вызвала врача. Где-то через час врач, обслуживающий этот отель, явился вместе с медицинской сестрой, которая несла небольшой саквояж.
Дели вкратце рассказала, что с Максимилианом, сказала, что ему стало нехорошо в воде.
Врач выслушал ее, качая головой, потом долго щупал пульс Максимилиана, слушал его сердце, спрашивал, какие он пьет таблетки, и, сказав что ничего страшного — просто нужно несколько дней, чтобы привыкнуть к морскому климату, вышел из спальни. Медсестра сделала Максимилиану укол, а в это время врач тихо говорил Дели:
— По-видимому, любые физические нагрузки для него нежелательны, в том числе и плаванье.
— Но у него было такое хорошее настроение, а нам профессор Хофман сказал, что положительные эмоции — это самое главное.
— Я с ним согласился бы, но тем не менее даже незначительная смена климата, даже поездка на курорт — это всегда опасно для тяжелобольных.
— Как вы сказали? Но ведь он на вид совсем здоровый! — шепотом воскликнула Дели.
— А вы что, разве не знаете о его действительном состоянии?
— Знаю, все знаю, — вздохнула Дели.
— Да, как показывает моя практика, в подобных случаях сердечной недостаточности человек кажется абсолютно здоровым — до первого серьезного нервного потрясения, или шока, или, в крайнем случае, тяжелой физической нагрузки. Даже резкое переохлаждение или просто изменение температуры может значительно ухудшить его состояние.
В дверь постучали.
— Да, — сказала Дели.
В дверях появились Берт и Салли.
— Доброе утро, — поздоровался Берт с доктором. — Мы уже готовы, а вы?
— Мы уже сходили к морю, и Максу стало плохо, — сказала Дели. — Это доктор…
— Вот как, — протянул Берт. — Очень неприятно, но, может быть, тогда ты одна присоединишься к нам?
Из спальни вышла медсестра, а за ней Максимилиан, одетый в халат.
— Конечно, Дели, отправляйся с Бертом, если хочешь, позавтракайте, а я закажу завтрак в номер. Мне не разрешают никуда выходить, — сказал он, покосившись на медсестру.
— И вставать в том числе, вам же только что сделали укол, мистер Джойс, — с укоризной протянула медсестра. — Так нельзя, вы приехали отдыхать и лечиться, а рекомендации не соблюдаете.
— Я приехал только отдыхать, лечиться будем когда-нибудь потом, — улыбнулся Максимилиан.
— Ну, если ты действительно себя неплохо чувствуешь…
— Действительно неплохо, только я должен быть пай-мальчиком и слушаться доктора, а он два-три дня запрещает мне появляться на солнце, и тем более заходить в воду; так что сегодня я свою норму выполнил, а ты, Дели, конечно, прогуляйся.
— Может быть, позавтракаем в ресторане? — спросила осторожно Дели.
— Нет, я хочу отдохнуть, — устало сказал Максимилиан и, слабо махнув рукой, ушел в спальню.
— Спасибо, доктор, мы непременно будем соблюдать ваши рекомендации, — сказала Дели. — Берт, тогда, если Салли не против, я, может быть, действительно присоединюсь к вам?
— Салли не против, — снисходительно сказала она.
Дели быстро переоделась и, поцеловав Максимилиана в щеку, выбежала из номера за Бертом и Салли, которые ждали ее в коридоре. Они спустились вниз и проследовали по крытой стеклянной галерее в небольшой полукруглый ресторан со стеклянной крышей.
Ресторан был почти пуст, лишь несколько пар торопливо завтракали.
Дели заказала шоколадное мороженое и салат с курицей, а Берт и Салли — телячьи отбивные и красное вино.
Дели все никак до сих пор не могла привыкнуть к Салли, и та, похоже, совсем не собиралась сближаться с Филадельфией.
— А вы уже купались, Филадельфия? — спросила Салли, отделяя ножом кусочек отбивной.
— Да, но купание не слишком весело кончилось, — улыбнулась Дели.
— Филадельфия, я усиленно работаю над вашей глиняной головой, Салли уже ее видела. Когда вы мне назначите сеанс? — спросил Берт, жуя отбивную.
— Зачем все это, Берт, зачем? — Дели вздохнула.
— Вы согласились, Максимилиан не против, я хочу вас изваять, может быть, мне удастся вас запродать за бешеную сумму, — усмехнулся он.
— Но почему вы решили запродать меня, почему, предположим, не Салли, по-моему, она более симпатичная, чем я, по сравнению со мной она просто красавица. Я в восторге от вашего выбора, Берт; у вас такая модная прическа, Салли, но я — увы — по возрасту уже не могу себе позволить слишком коротко остричь волосы, сделать у висков такие же острые полуколечки из волос, которые, словно кинжалы, любому мужчине мгновенно пронзают сердце…
Дели с удовлетворением заметила, что Салли начала краснеть и ресницы ее то поднимались, то опускались к тарелке.
— Что вы, Филадельфия, зачем вы так? На первый взгляд мы с вами почти ровесницы, — пробасила Салли, она была явно смущена.
— Ах, не скажите, у вас на шее нет этой паутины морщин, а у меня есть.
— В самом деле? Нет, я ничего не вижу, — улыбнулась Салли.
Раздался звон — это Берт локтем столкнул со стола нож.
— Вот видите, я права, сейчас мистер Крайтон полезет под стол задирать ваш подол и гладить ваши бедра, — сказала Дели весело и непринужденно.
— Я не уверен, мисс Гордон, я не слишком-то похож на юнца, который лазит под юбки.
— Вы так странно шутите, Филадельфия, — улыбнулась Салли. — Видимо, вы не слишком хотите позировать Берту?
— Да, я действительно не совсем понимаю, что он нашел в моей внешности. Мой покойный муж, возможно, полюбил меня за цвет глаз: все говорят, что такой цвет действительно нечасто встречается…
— О, вы совершенно правы, Филадельфия, — сказала Салли, посмотрев ей в глаза.
— Но в глине цвет не передашь. Так что же вы нашли, Берт, в этой старой отставной капитанше парохода?
— Как — что нашел, милая Филадельфия: ну, во-первых, вы — человек моего крута, художник, — начал Берт, но Дели прервала его:
— А разве Салли не входит в ваши богемные круги, мистер Крайтон?
— Я певица, я пою в хоре оперного театра, но мне скоро должны доверить вторую партию в «Макбете».
— Припоминаю, видимо, партию ведьмы? — спросила Дели.
Салли басом расхохоталась.
— Вы почти угадали…
— Вот видите, Берт, Салли тоже не кухарка, человек от искусства, так что же вы нашли в моем убогом облике?
Берт сощурился и, быстро подняв с пола нож, стал очерчивать им в воздухе лицо Дели:
— Во-первых, эти чувственные губы и эта легкая складка на лбу, слегка увеличенные скулы — все это очень неплохо…
— А во-вторых? — усмехнулась Дели.
— А во-вторых — внутренняя страсть, страсть и жажда…
— Вот как! Жажда? Жажда чего?
— Жажда любви, Филадельфия, любви.
— О, вот вы какой проницательный, оказывается, — удивилась Дели, и на губах у нее появилась усмешка.
— Да, надеюсь, проницательный, иначе я не был бы неплохим скульптором.
— Вы правы, я люблю реку, я люблю своих детей…
— Что же вы замолчали, Филадельфия? — спросил Берт. — Перечень закончился?
— Нет.
— Значит, вы любите еще что-то или еще кого-то?
— Предположим, что дальше?
— Берт, перестань мучить Филадельфию, она наверняка тысячу раз уже признавалась мистеру Джойсу — своему жениху — в том, что ты пытаешься из нее сейчас вытянуть, — вступилась за Дели Салли.
— Да, извините меня, Филадельфия, я, как всегда, несколько невежлив. Так когда вы позволите разгадать мне загадку вашей любви? — спросил Берт и отпил немного красного вина.
— Ну, попытайтесь хоть сегодня, если вам это удастся. Только очень недолго и в присутствии Салли, вот так — и не иначе.
— Я не могу работать при посторонних, — возмутился Берт.
— Я посторонняя? — пробасила Салли. — Берт, дорогой…
— Извини, милая, нет, конечно, но когда наблюдают за работой, неужели ты не понимаешь, как это ужасно?!
— Понимаю, я сама не люблю, когда кто-нибудь рядом в то время, когда я распеваюсь.
— Но я категорически не хочу, чтобы у Салли или Максимилиана могли возникнуть какие-нибудь гнусные мысли, — сказала Дели.
— Ну хорошо. Пусть Салли что-нибудь читает или вяжет, но только не распевается, конечно, в соседней комнате, а я буду вас лепить, это вас устроит, Филадельфия?
— Вполне. Тогда часа в четыре мне будет удобно, а вам?
— И нам тоже, — ответил Берт, переглянувшись с Салли.
Дели доела мороженое и, не дожидаясь, когда Берт и Салли покончат с десертом, поднялась из-за стола:
— Желаю вам удачно провести время, всего наилучшего.
— А разве мы все вместе не отправляемся на пляж? — удивилась Салли.
— Нет. Я должна быть рядом с Максимилианом, — ответила Дели и вышла из ресторана.
Она хотела подняться в свой номер, но этот прекрасный летний день остановил ее, и Дели решила немного пройтись по аллеям возле отеля, густо засаженным розовыми кустами, сиренью и питтоспорумом.
Уже появились некоторые отдыхающие, мимо нее прошла женщина под белым кружевным зонтиком.
Дели подумала, что она похожа на эту скучающую молодую женщину на курорте, она точно так же бредет сейчас по чрезмерно ароматным аллеям — медленно и бесцельно — в ожидании… В ожидании встречи?.. Отдыхающие были в большинстве своем преклонного возраста, и по их виду можно было судить, что они достаточно обеспечены и достаточно пресыщены жизнью.
Дели сорвала маленький белый бутончик розы, понюхала его и выбросила в кусты. Как ей ни не хотелось, но нужно было возвращаться к Максимилиану, узнать, как он себя чувствует. Она уже подходила к отелю, как прямо перед ней из кустов со страшным треском выскочил Берт. Дели схватилась за грудь и от испуга тихонько ахнула:
— Сумасшедший!..
— Наконец-то мы одни.
— Здесь полно народа, — Дели быстро огляделась вокруг. — А вы разве не пошли к морю?
— Нет. Дели, я перестаю тебя понимать. Пойдем чуть подальше, а то нас из окон могут увидеть, — сказал Берт и, взяв ее под руку, потащил по узкой дорожке между розовыми кустами.
— Нет, это я тебя перестаю понимать, что все это значит? — тихо и возмущенно сказала Дели.
— Ты о Салли? Но ведь мне нужно было как-то увязаться за вами!
— Зачем?!
— За тобой…
— Берт! Максимилиан очень плох!
— Ну и прекрасно, то есть, тьфу, конечно, очень плохо. Может быть, отправить его в Мельбурн, в больницу?
— Что, опять целебный чай или что-нибудь более сильнодействующее? Ты чудовище, Берт, просто чудовище! Может быть, лучше Салли отправить в Мельбурн?
— Как скажешь, дорогая. Давай пройдемся вон туда, здесь, кажется, среди кустов лавочка.
— Берт, Берт, не будь таким жестоким, умоляю тебя. — Дели бросилась к нему на грудь и стала целовать его пухлые губы, тщательно выбритый подбородок Он обнял ее и прошептал:
— Ведь ты любишь меня, зачем все эти глупости, Дели?
Дели легонько оттолкнула его и посмотрела на него своими удивительными синими глазами, глазами, в которых сейчас стояли слезы.
— Кто тебе сказал такую глупость? Плюнь этому лжецу в лицо, пожалуйста…
— Это мне сказали твои глаза, — прошептал он и вновь поцеловал ее. Его руки обхватили Дели за талию, и она почувствовала, как он увлекает ее к розовым кустам, колючие шипы оставили на ее обнаженных руках красные царапины. Дели тихонько вскрикнула и стала вырываться из его объятий.
— Ты, конечно, похож на сатира, но я, увы, не вакханка, я не хочу плясать перед тобой здесь на траве, — сказала она и быстро побежала к отелю.
— В четыре часа, не забудь, — донесся до нее голос Берта.
Максимилиан снова был бодрым и жизнерадостным, словно утреннего недомогания и не было.
Он осведомился, как они позавтракали, и предложил прогуляться, может быть до игорных залов.
— Ты хочешь выиграть кругленькую сумму? Может быть, попробуем? — спросил он у Дели.
— Если казино тебе доставит хотя бы маленькую радость, я с удовольствием тоже пойду, — сказала Дели и стала переодеваться в легкое серое шелковое платье.
Максимилиан был уже готов, он был в белом летнем костюме и белом галстуке.
В казино народу было почти столько же, столько в ресторане, — очень мало. Для настоящих игроков время еще не наступило, и ставки делали такие же скучающие курортники, как Дели с Максимилианом. Они проиграли около двадцати фунтов. Дели предложила остановиться, но Максимилиан еще на пятьдесят фунтов накупил жетонов и предложил Дели поставить на шестнадцать.
— Давай пополам, ты поставишь на шестнадцать, а я на семнадцать, — предложила Дели, и Максимилиан согласился.
Шарик оказался в семнадцатой лунке, Дели захлопала в ладоши.
— Макс, Макс, я выиграла, ты рад?!
— А я проиграл, — кисло улыбнулся он.
— Ну давай еще поставим, ведь мы же выиграли, по-моему, сорок фунтов или даже шестьдесят.
— Что-то больше не хочется, — грустно сказал Максимилиан и, оглянувшись, подозвал официанта и попросил у него содовой воды.
— Тебе опять плохо… — сразу же погрустнела Дели. — Ну скажи, что у тебя болит, как болит?
— Дели, не приставай, пожалуйста. Странно, но я почему-то расстроился, когда я проиграл, а ты выиграла.
— Ну ничего, в следующий раз, завтра, ты обязательно выиграешь, завтра придем сюда?
— Посмотрим, — нехотя улыбнулся Максимилиан.
— Ой, совсем забыла! У нас на четыре часа назначен сеанс, позировать для Берта! — воскликнула Дели, посмотрев на большие круглые часы, висевшие возле стойки бара.
— «У вас», а не «у нас», — усмехнулся Максимилиан.
— Э-э нет, я потребовала, чтобы Салли присутствовала, и хочу, чтобы ты посмотрел, как меня будут лепить.
— Нет уж, увольте, я лучше немного отдохну.
— В любом случае Салли будет сидеть рядом с нами, караулить своего Берта…
— Может быть, это и к лучшему, — мрачно сказал Максимилиан и усмехнулся на одну сторону лица.
Дели увидела, как блеснули его синеватые зубы, и подумала: «Он все чувствует, если и не знает, то чувствует, это несомненно…»
Ковры в номере были скатаны, в центре стояла на небольших ящиках вертящаяся подставка, а на ней кусок глины, покрытый мокрой тряпкой.
Когда Дели и Максимилиан вошли в номер Берта, который он приспособил под мастерскую, то там их уже ждали Салли и Берт: они пили кофе, сидя на диване, и передвигали фигуры маленьких шахмат из слоновой кости, которые стояли перед ними на шестигранном небольшом столике.
— Может быть, хотите кофе? — спросила Салли у вошедших.
— Нет, благодарю вас, — ответила Дели.
— Максимилиан, можешь доиграть за меня партию в шахматы с Салли, а мы приступим, Филадельфия? — спросил Берт, поднимаясь с дивана, подходя к скульптуре и снимая с нее мокрую тряпку.
Максимилиан приблизился к незаконченному бюсту, обошел его кругом и, казалось, остался вполне доволен:
— А ты знаешь, Дели, кажется, уже похоже на тебя.
— Даже очень похоже, я предлагаю так и оставить. А голову этого чудовища выставить на вернисаже современного искусства или продать какому-нибудь фермеру, чтобы он поставил это у себя на огороде, — засмеялась Дели.
— Филадельфия, прошу вас, садитесь вот сюда, — подвинул Берт кресло к центру комнаты, и Дели села в него. — А посторонних прошу не мешать или удалиться. И пожалуйста, по возможности воздержитесь от критических замечаний, и вы в том числе, Филадельфия. Несколько сеансов — и вы просто преобразитесь и превратитесь в лесную нимфу или речную сирену!
— Ах, делайте со мной что хотите, — сокрушенно вздохнула Дели.
— Берт, ты хочешь лепить ее обнаженную? Мы так не договаривались… — недовольно сказал Максимилиан.
— Нет-нет, конечно, сколько можно повторять: обыкновенная небольшая головка, стандартно-романтическая и прекрасная, даже без рулевого колеса.
— И без трубки в зубах? Ну тогда это действительно не слишком интересно, — усмехнулся Максимилиан.
— Я же просил — без замечаний! Все, уходите в другую комнату или вообще из номера, — строго сказал Берт. Он надел легкий белый фартук и закатал рукава рубашки, потом взял стек для глины и стал вонзать его в бюст, начал отделять маленькие глиняные полоски и скидывать на пол.
Салли смешала шахматы и, поднявшись, подошла к Максимилиану, который стоял за креслом Филадельфии и смотрел, как Берт работает, и тоже стала наблюдать. Берт бросил стек на пол и, уперев руки в бока, воскликнул:
— Я так совершенно не могу!
— Все, мы исчезаем, — сказала Салли, и они вместе с Максимилианом вышли из номера.
— Чуть-чуть повернитесь, Филадельфия… Не надо быть такой напряженной. К счастью, уже никто не мешает, — говорил Берт, быстро работая руками над ее глиняной головой. — Может быть, подбородок чуть повыше… Повыше, я сказал.
Берт подошел к креслу Дели и, наклонившись и разведя руки в стороны, чтобы не запачкать ее глиной, стал целовать ее. Берт провел своим локтем по ее плечу и, слегка обняв ее спину, но по-прежнему не касаясь грязными руками, посмотрел на нее своими искрящимися золотом глазами и повел ими в сторону другой комнаты. Дели отрицательно покачала головой и улыбнулась.
— Значит, вы не хотите быть вакханкой? — спросил Берт.
Дели вновь отрицательно покачала головой. Берт хотел снова ее поцеловать, но тут в дверь постучали, и Дели резко откинулась на спинку кресла, прижав спиной его руку. Берт быстро выпрямился и отпрыгнул к бюсту:
— Да-да, зачем стучать, открыто!
Вошла Салли и сказала:
— Я забыла свой мундштук и сигареты…
— А ты его разве сюда приносила? — с улыбкой спросил Берт.
— Не помню, я, кажется, его вообще потеряла.
— Какая ты рассеянная, посмотри в моем чемодане, я должен был его туда бросить. Салли, и не врывайтесь через каждые пять минут, лучше сидите в соседней комнате вместе с Максимилианом!
— За кого ты меня принимаешь, Берт? — недовольно протянула Салли и вышла.
— Вам понравилась вода? — спросила Дели.
— Да, очень теплая. А что, если мы искупаемся сегодня вечером при луне?
— Увы, я все-таки не гожусь ни для роли сирены, ни русалки, ни нимфы, — устало сказала Дели.
— Я бы с вами поспорил, Филадельфия… Не закрывайте глаза. — Он быстро водил стеком по ее глиняному лицу.
Дели следила, как порхают его белые тонкие руки над темной глиной, как падают на лоб пряди кудрей, которые он резко отбрасывал назад, вскидывая голову; как он часто вытирает пальцы о белый фартук, и ей ужасно захотелось прямо сейчас подойти к нему и говорить самые нежные слова. Но она сидела, по-прежнему скованная позой в кресле, и чуть улыбалась.
— Прекрасная улыбка, вот так ты и застынешь в бронзе, — коротко сказал Берт, поминутно бросая на нее быстрые и цепкие взгляды.
— Берт, значит, Салли тут ни при чем? — тихо спросила Дели.
— Конечно, ни при чем.
— Тогда зачем она здесь?..
— Она будет нашим гондольером, — улыбнулся Берт, не переставая работать.
— Это что-то итальянское?
— Да, в Венеции гондольеры, когда везут влюбленных на лодке по каналам, работают веслом и в тихой ночи поют им серенады. Так вот Салли и будет нам петь серенады, — усмехнулся Берт.
— Басом? Нет, уж увольте, — улыбнулась Дели.
Берт бросил стек и, взяв проволочную петлю, стал снимать с бюста лишние куски глины, потом подошел к Дели и, улыбнувшись, хотел наклониться, но она вскочила с кресла и сказала:
— На сегодня хватит.
— Ну так я буду лепить целый месяц, Дели.
— Я не против, — сухо сказала она.
— Хорошо, если тебе надоело сидеть, пойдем…
— Нет, мы никуда вдвоем не пойдем, — резко прервала его Дели.
— Пойдем сегодня в танцевальный зал, я слышал, что здесь хороший оркестр и он играет до пяти утра.
— Не знаю, как Максимилиан, — пожала плечами Дели.
— Но все-таки мы сможем сегодня как-нибудь уединиться? — спросил Берт, держа грязные руки перед лицом и чуть проведя по ее плечу своим локтем.
— Ты же видишь, боюсь, что не удастся…
— А я уверен в обратном.
В дверь снова постучали. Вошла Салли. Берт, отойдя от Дели, недовольно воскликнул:
— Салли, ну что происходит, что ты еще забыла?!
Дели посмотрела на нее и увидела, что Салли чем-то испугана, или это только ей показалось?
— Я нашла мундштук, просто я хочу посидеть в другой комнате, мне скучно. Максимилиан ушел звонить в Мельбурн.
— Но я же и говорил тебе: сиди в другой комнате, только не пой и не ходи туда-сюда, — недовольно сказал Берт.
Дели сидела еще около получаса или больше, глядя, как он работает. Ее шея немного затекла, но зато она начинала видеть, что под его руками глина уже приобретала ее черты. Он действительно работал достаточно быстро, и, похоже, не без удовольствия. Наконец Дели взмолилась:
— Берт, я устала. Салли, спасите меня! Я устала сидеть в одной позе.
Из соседней комнаты вышла Салли с книжкой и, посмотрев на Берта и на бюст, сказала:
— Ого, как уже похоже. А почему ты меня никогда не изваяешь?
— Потому что ты не мраморная, Салли, ваяют только мрамор. Вполне возможно, что когда-нибудь… Не мешай, пожалуйста.
— Мне скучно, — протянула Салли.
— Вот именно, мне тоже! — воскликнула Дели и, быстро поднявшись из кресла, подошла к бюсту. Взглянув на Берта, она увидела мелкие капельки пота у него на лбу. Он отошел в сторону, чтобы женщины посмотрели на сделанное. Дели обошла вокруг бюста, потом спросила, обратившись к Салли:
— А ведь действительно может получиться неплохо, правда, Салли?
— Да, еще несколько сеансов — и все будет просто здорово, — протянула Салли, как-то странно глядя на Филадельфию.
— Сегодня я уже устала, если хотите, продолжим завтра, — сказала она.
— Да, в это же время, если можно, Филадельфия.
— Пожалуй, возможно, — ответила она и вышла из номера.
Дели застала Максимилиана в номере с книжкой в руках и в халате, он стоял на ковре и пытался принять какую-то странную позу.
— В самом деле? А как твой бюст, продвигается?
— Зайди и сам посмотри. Мне трудно долгое время сидеть без движения, это очень тяжело и скучно. Так мы пойдем?
— Может быть, все-таки позвонить Берту?
— Почему ты меня спрашиваешь? Кто капитан?.. — улыбнулась Дели.
— Тогда я позвоню. — Макс набрал номер и спросил, не хотят ли Берт и Салли сейчас отправиться обедать.
Берт, как Дели показалось, только и ждал этого звонка, он радостно кричал в трубку, что они с Салли умирали от голода, а перед тем как пойти в танцевальный зал, следует хорошо подкрепиться.
— Ну, тогда встретимся в ресторане, — сказал Макс и положил трубку.
Ресторан был полон народу. Все дамы в вечерних длинных платьях, а мужчины словно сговорились: они, видимо, не считали необходимым надевать вечером смокинги и большинство из них были в светлых летних пиджаках или просто в рубашках с широкими модными шелковыми галстуками.
Берт, появившийся вместе с Салли, которая была в вечернем платье малинового цвета, тоже был одет в черный смокинг. И они с Максимилианом сидели, словно два черных ворона, в смокингах.
Дели и Максимилиан заказали овощной суп и бифштекс, но Дели попросила его не есть, как ей показалось, слишком жирное мясо, и он к бифштексу даже не притронулся, а ел только овощные салаты и заливную рыбу.
Берт и Салли о чем-то шептались и тихо посмеивались. Они заказали суп с трюфелями, салат из креветок и дичь на вертеле.
— Нам тоже интересна, о чем вы там смеетесь, — недовольно сказал Максимилиан. — Наверняка над нами.
— Нет, Салли вспомнила, как она провалилась в театре в оркестровую яму и повисла на арфе, за которую зацепилась подолом платья, — сказал Берт.
— Оказывается, как это опасно — петь в театре, — сказала Дели.
— Салли, а почему бы вам сейчас не спеть что-нибудь из Верди или Пуччини? — улыбнулся Максимилиан.
— Пожалуйста, мне не трудно, — рассмеялась Салли. — Только нужно немного выпить и огня, — она вставила в длинный янтарный мундштук тоненькую сигаретку и помахала ею в воздухе перед носом Максимилиана.
Но у него огня не оказалось, и подбежавший официант зажег ей спичку. Салли выпустила вверх клубы дыма и начала громко откашливаться.
— О, пожалуйста, может быть, не надо, это не совсем правильно могут понять присутствующие. Может быть, лучше вы споете в танцевальном зале? — взмолилась Дели.
— Хорошо, где хотите, — басом ответила Салли.
Дели переглянулась с Бертом, и тот вдохновенно продекламировал стихотворные строчки:
— «Пой песню, пой, гондольер, разгони тоску и печаль…»
— А вы, оказывается, и поэт? — улыбнулась Дели.
— Только никому не говорите. Я, как и Микеланджело, грешу на досуге стихами, но втайне, втайне. Тс-с… — приложил он палец к губам.
— Ах, самомнение у вас, конечно, Берт: «Как Микеланджело!» — усмехнулась Дели.
— Да, как Микеланджело, я не думаю, что у него слишком хорошие стихи, — возразил Берт.
Дели подняла голову и увидела за стеклами крыши ресторана тускло мерцающие звезды Южного Креста.
— Мне хочется прогуляться в этот теплый вечер. Ночь такая тихая, звезды светят…
— Как вы романтично говорите, Филадельфия, вы действительно похожи на невесту, честное слово, — улыбнулась Салли.
Но ее улыбка Дели не понравилась.
— Почему только похожа?
— Нет, конечно, вы настоящая невеста, просто… У которой просто слишком поздний брак, — поправилась Салли.
Дели быстро поднялась из-за стола и холодно сказала:
— Здесь слишком душно, я хочу прогуляться, может быть, мы с Максимилианом пойдем, а вы нас догоните?
— Так мы идем в танцевальный салон, верно? — спросил Берт.
— Да, встретимся там, — сказал Максимилиан, и, расплатившись с официантом, они вышли из ресторана в теплую звездную ночь, стрекочущую тысячами цикад.
— Я тоже не хочу больше видеть ни Берта, ни ее, дорогая. Мне они отчего-то становятся слишком неприятны.
— Ты прав. Может быть, стоит переехать в другой отель?
— Хорошо, подумаем об этом завтра.
Танцевальный салон был полон отдыхающими. Оркестр играл не переставая. Вальс сменил шимми, за шимми сразу же заиграли фокстрот. Но Дели не решалась танцевать, она не чувствовала себя слишком уверенной среди довольно изящно танцующих пар, да к тому же этот странный танец шимми она видела впервые в жизни. Но когда вновь заиграли вальс, Максимилиан пригласил ее, и они танцевали, пока оркестр не прекратил играть. У Дели даже немного закружилась голова, у Максимилиана, похоже, тоже. Он широко улыбался и, смеясь, приговаривал:
— Я себя чувствую сейчас так же, как в девяносто девятом, в Дублине. Тогда я там много танцевал.
— О-о, когда это было! А я, кажется, последний раз танцевала не в прошлом веке, а в позапрошлом, — смеялась Дели.
Кружась в вальсе, она заметила, что Берт и Салли стоят и смотрят на них, но она сейчас полностью отдалась танцу, и ей было все равно, смотрит ли кто на нее или нет. Она решила, что с Бертом ей не следует танцевать, незачем усиливать и так наверняка существующие подозрения.
Но после вальса Берт стал требовать от нее обещанного фокстрота, на что Дели стала категорически возражать:
— Берт, вы же помните, фокстрот для меня просто губителен. Как только начинает звучать эта музыка, я сразу же падаю в обморок, — засмеялась Дели. — Лучше вы с Салли потанцуйте, а мы посмотрим.
— Действительно, дорогой, пойдем, — потянула Салли его за рукав, но Берт не шел.
— Но сейчас ведь уже играет музыка, и вы не в обмороке.
— Нет, Берт, сегодня я танцую только с Максимилианом.
— Хорошо, но помните, что танец остается за вами, — сказал он, и они с Салли пошли танцевать.
Берт танцевал довольно неплохо, а Салли даже еще лучше. Они смеялись и о чем-то переговаривались в танце. Дели некоторое время смотрела на них, потом, приблизив губы к уху Максимилиана, прошептала:
— Может быть, сбежим от них?
— Давай…
Воздух стал более прохладен, с океана дул легкий ветерок. Дели вдохнула ночную прохладу, пропитанную запахами водорослей и цветущих роз, и предложила прогуляться по берегу.
Они медленно шли почти возле самой кромки воды, которая набегала на песок и чуть-чуть лизала шуршащей пеной туфли Дели, так что они немного промокли. Она скинула туфли, отдала их Максимилиану и пошла босиком по песку. Он все еще сохранял дневное тепло и приятно щекотал голые пятки.
Дели была довольна, что не надела чулки и сейчас могла бегать босиком.
Они долго молчали, Максимилиан казался задумчивым. Наконец она спросила:
— О чем ты думаешь?
— Не скажу, — мрачно прохрипел Максимилиан.
— Не говори, я и так знаю. О жене.
— Ты что, читаешь мои мысли?
— Нет, но у тебя такое угрюмое выражение лица… Я сказала первое, что мне пришло в голову.
Навстречу им шла молодая пара, они были небрежно одеты, видимо, недавно купались в море. Они смеялись и о чем-то шептались. У девушки волосы были мокрые, и она постоянно их подбирала вверх, чтобы ветер скорее высушил ее длинные светлые кудри.
Дели подумала, что они ничем не отличаются от этой молодой смеющейся пары, ничем, может быть, только возрастом и тем, что Максимилиан сейчас задумчив и мрачен.
— Я не знаю, сколь долго все это может продолжаться… — сказала Дели, тоже погрустнев. Она взглянула на его бледное под луною, вытянутое лицо с заостренным длинным носом и добавила: — Сейчас развод твой крайне нежелателен. Он слишком много отнимет нервов и сил.
— Да, ты права, ну и что ты этим хочешь сказать?
— Я не знаю, Макс, я ничего не знаю, как дальше будет…
— Мы построим пивоваренный завод, и нам совершенно незачем ехать в Лондон, вот как дальше будет. Или ты не хочешь жить в Марри-Бридж? Пожалуйста, купим дом в Мельбурне.
Дели отрицательно покачала головой.
— Дело в том, что врачи скрывают от тебя серьезность твоей болезни, — тихо сказала Дели.
Он остановился и внимательно посмотрел в ее темно-синие глаза.
— Ты думаешь, я не знаю этого? Я до твоего приезда в Мельбурн консультировался еще у двух специалистов, и они сказали, что мне осталось максимум пять лет. Прости меня, но я хочу, чтобы ты знала, если, конечно, тебе об этом не говорил доктор Хофман…
— Да, он говорил.
— И что? Ты хочешь бросить меня?..
— Я? Я думаю, мне нужно остаться с тобой.
Он долго молчал, глядя на набегающие на берег пенные волны, потом сказал:
— Я надеюсь, это не слишком большая жертва для тебя?
— Нет, Максимилиан, не говори так. Тебе не холодно? Может быть, пойдем обратно?
И они пошли в обратную сторону вдоль берега по направлению к отелю. Вдалеке они увидели идущие по берегу две темные фигуры, и Дели услышала сквозь шум волн громкое, раскатистое пение низким женским голосом. Салли пела что-то на итальянском языке.
— Никуда от них не скроешься! — воскликнула Дели.
Максимилиан помахал рукой, и они пошли навстречу Берту и Салли.
— Ну как, вы слышали? — спросила Салли, когда они приблизились.
— Браво-браво-браво! — захлопала в ладоши Дели. — Не боитесь, что всех разбудите?
— О нет, я пела еще вполголоса. Хотите, что-нибудь исполню? Заказывайте! — сказала Салли, довольная аплодисментами Дели.
— Нет, мы уже идем в отель, — сказал Максимилиан.
— Совсем нехолодно, ночь такая восхитительная! А какие звезды, Макс, неужели ты как влюбленный не замечаешь всей этой красоты? Я бы на твоем месте не спал до утра! — воскликнул Берт.
Макс заколебался и, посмотрев на Дели, спросил:
— Ну разве еще немного прогуляемся?
— Как хочешь, — пожала она плечами.
— Мистер Джойс, можно вас украсть ненадолго у Филадельфии? — сказала Салли и, подхватив Максимилиана под руку, повела вдоль шипящих у берега волн.
— Дели, ты не хочешь надеть туфли, ноги не замерзли? — обернулся Максимилиан, тряхнув в воздухе туфлями, которые он нес в руке.
— Бросай сюда, — крикнула Дели, и Максимилиан бросил ей туфли на песок. Она надела их, и Берт, взяв ее под руку, повел по берегу в противоположную сторону.
— Вот и попалась, беглянка… Зачем вы ушли из танцевального зала? — тихо зашептал Берт, хотя вряд ли Максимилиан и Салли могли услышать — они отошли уже довольно далеко.
— Берт, все это становится слишком тяжело. Я совсем не этого хотела…
— Наконец-то я слышу нечто похожее на признание, — улыбнулся он и, погладив ее пальцами по шее, быстро поцеловал в губы; но Дели оттолкнула его лицо и обернулась в ту сторону, куда ушли Максимилиан и Салли. Но они ушли уже довольно далеко, их темные силуэты были едва видны на бледном фоне серебристого под лунным светом песка.
Ветер немного усиливался, и Дели, взглянув на луну, увидела, что череда маленьких туч плыла по небу, застилая собой ночное светило.
— Мы слишком далеко отошли. И это совсем не признание, Берт.
— А что же тогда?
— Не знаю. Я хотела бы уехать с тобой туда, где не было бы моих детей, где не было бы Максимилиана, в какую-нибудь рыбацкую хижину на побережье, но увы. Ни Макса, ни детей я бросить не могу.
— Я и не заставляю тебя бросать, — усмехнулся он.
— А как долго все это может продолжаться?
— Пока я не закончу твой портрет…
— Что?! — Дели задохнулась. — А когда закончишь, что потом?!
— Потом?.. Ах, женщины, как легко вас всех понять, — простонал он, улыбаясь.
— Ты не ответил.
— Потом ты станешь моей женой, ты этого хочешь? — спросил он.
Дели вновь задохнулась. Мысли застучали у нее в голове, словно паровая машина, у которой задраили клапана. Но они проносились настолько быстро, что она ни одну мысль не сумела уловить до конца: «Он шутит? Он делает предложение?.. Он шутит?.. Он смеется?!..»
— Потом — это когда? — спросила Дели. — Когда скончается Максимилиан?..
— Ну зачем так печально? Он собирался ехать в Англию, вот и пусть отплывает как можно скорее… Если ты не против, конечно.
— Но я так боюсь за него, за его сердце, — простонала Дели.
— У него есть кому за него бояться, у него есть жена, — холодно ответил Берт.
— Да, ты прав, конечно, но…
— Что — но?
— Но мне его так жаль, и потом… Благодаря ему я встретилась с тобой.
— И что из этого следует, что он до конца своих дней должен пользоваться твоей добротой?
— Мне не нравится, когда ты так говоришь, Берт. Смотри, луна совсем скрылась. Уже так темно, мы можем просто потеряться. — Дели оглянулась, но на берегу ни Максимилиана, ни Салли не было видно. — Пойдем обратно, им навстречу?
— Но ведь потеряться — это как раз то, что нам нужно, — усмехнулся Берт.
— Нет, я не уверена.
— Мы и скажем, что потерялись, что решили искупаться, — сказал Берт, переходя на шепот. — Я хочу тебя прямо здесь. Сейчас.
— Берт, не говори глупостей!
— А вот это как раз и не глупости, — воскликнул он и силой сжал ее запястье. — Вот под этой пальмой совершенно темно, мы скажем, что решили искупаться… — зашептал он и потянул ее к невысокой раскидистой пальме, которая росла в большой кадке, вкопанной в песок.
— Нет, Берт, нет, — замотала отчаянно головой Дели. — Ты слышишь, нет…
— Нет — да. Здесь, на берегу, песок еще такой теплый, на небе такие звезды, пахнет водорослями и цветущим апельсином. Да, Дели! — Он еще сильнее сжал ее руку и потащил по направлению к пальме.
— Да, пахнет водорослями и розой, но звезд уже не видно, и я не хочу лишних подозрений Максимилиана, это ему совсем не на пользу…
— Нет, только здесь, на берегу, ведь этот берег… Этот берег…
— Да, Берт это берег последней любви, — прошептала Дели, глядя в его бледное лицо.
— Вот именно, дорогая, — глухо сказал он. — Ведь это берег твоей последней любви. Пойдем же…
Он обнял ее за талию, и Дели, оглянувшись в ту сторону, куда ушли Максимилиан и Салли, вздохнула и, проведя рукой по его густым кудрям, прошептала:
— Берт, а ведь я люблю тебя.
— Знаю. Пойдем скорей…
— Максимилиан, ну куда же вы исчезли? Куда тебя увела эта Салли, признавайся! — воскликнула Дели, едва войдя в номер и увидев, что Максимилиан был уже там.
— Нет, мне кажется, ты сама виновата, что мы потерялись. Знаешь, у меня такое впечатление, что Берт подговорил Салли, чтобы она меня от тебя увела. Что вы с ним делали, признавайся… О, да ты совсем мокрая! — воскликнул он, подойдя к Дели и потрогав ее еще влажные волосы.
— Макс, представляешь, мы купались при луне, но были не одни, неподалеку еще одна пара купалась… Это было просто восхитительно и даже страшно — вода такая темная, луна исчезла за облаками, и ты плывешь словно где-то между небом и землей, ужасно страшное впечатление, особенно когда закрываешь глаза.
— Да, возможно, — сухо сказал Максимилиан. — А где твои туфли?
Дели рассмеялась:
— Представляешь, я про них вспомнила, когда мы уже подходили к отелю. В этом платье — и босиком! — снова рассмеялась Дели.
— Ты так весела. Он чем-то тебя рассмешил? — недовольно спросил Максимилиан.
— Нет, просто я никогда не купалась в море ночью. В реке — да, но это совсем не то, там нет волн. Я вижу, ты недоволен?
— Почему же, вполне доволен. Ты так возбуждена, так весела…
— И тебе это не нравится! — резко сказала Дели. — Я же не виновата, что тебе нельзя купаться!
— Да, ты не виновата, — протянул он и ушел в спальню.
Дели стала переодеваться, чтобы принять горячий душ, так как она слегка замерзла и застрявшие между пальцев ног песчинки больно покалывали ноги.
— А что тебе говорила Салли?
— Много чего интересного, — услышала она из спальни его спокойный голос.
Но это спокойствие ее насторожило. «Может быть, действительно Берт так сделал: попросил Салли увести Макса, а она об этом сказала Максимилиану?» — подумала Дели.
— Надеюсь, вы не про меня говорили?
— Ну не только про тебя — про оперу, про живопись, про фотографию, про искусство…
— Понятно, я сейчас хочу принять душ, Макс, — крикнула Дели.
— Пожалуйста, какая мне разница, делай что хочешь…
Дели, скинув платье, накрылась халатом и, выйдя из дверей большого шкафа, вделанного в стену, протянула:
— Макс, ну что ты дуешься? Я же не виновата, что доктор запретил…
— Да ты, видимо, ни в чем не виновата, — вздохнул Максимилиан и уткнулся в книжку по лечебной гимнастике. Он лежал на кровати в халате, и одна нога его нервно подергивалась.
Дели погладила его дергающуюся ногу и, улыбнувшись, шепнула:
— Всего лишь две недели — и никаких ограничений…
Максимилиан бросил на живот книжку и кисло улыбнулся в ответ.
— Посмотри на меня своими безумно синими глазами, — сказал он. — Ты говоришь правду?!
— Посмотрела. Может быть, тебе поклясться на Библии? — Она послала ему воздушный поцелуй и хотела убежать в ванную комнату, но Максимилиан остановил ее.
— Когда у вас следующий сеанс?
— Завтра, как обычно в четыре. А потом ленч, все вместе будем пить чай, если ты не против, — улыбнулась Дели, его вопрос чем-то ей не понравился. Но она совершенно не хотела сейчас думать о Максимилиане. Ей хотелось принять горячий душ и поскорей лечь спать.
— Нет, я не против, — сказал Макс и снова стал листать книжку.
На следующее утро она проснулась очень поздно, почти в полдень. Дели почувствовала, что у нее немного болит голова после сна.
Максимилиан уже давно поднялся и говорил по телефону с кем-то из «пивоваренной» ассоциации.
Дели сквозь сон долго слушала его, но в конце концов решила, что уже утро и пора вставать; посмотрев на часы, она удивилась, что уже так поздно.
— Дорогая, — с телефонной трубкой в руках из кабинета выглянул Максимилиан, — нас приглашают принять участие в экскурсии на маленьком пароходике, который отвезет на остров, где живут рыбаки, и там в ресторанчике мы попробуем суп из акульих плавников, ты не против?
— Кто приглашает, Берт?
— Нет это говорил управляющий гостиницей. Ты слишком долго спишь, дорогая.
— Так что же ты не разбудил меня? А когда мы вернемся?
— Не знаю, видимо, ближе к вечеру или вечером.
— Мне не хотелось бы пропускать сеанс Берта. Нужно поскорее закончить с этим бюстом, чтобы он отвязался, верно?
— Как скажешь, — пожал он плечами и удалился в кабинет продолжать телефонный разговор.
Дели быстро умылась, а Максимилиан все еще говорил.
— Макс, ты же знаешь, что эти пароходы мне страшно надоели, я их видеть не могу, я так рада, что нахожусь на твердой земле, а не на качающейся палубе.
— Я не настаиваю, дорогая, наоборот, я рад, что мы никуда не поплывем и останемся дома. Мне должен позвонить мой управляющий, он приехал в Мельбурн. Я буду ждать его звонка.
— Как, и мы никуда не пойдем? А в казино? А к морю?
— Извини меня, сходи, пожалуйста, одна, но я действительно жду его звонка. Он должен посмотреть последнее пришедшее оборудование, очень важно, чтобы все было на месте и доставлено в срок.
— Очень важно, — усмехнулась Дели и, войдя в кабинет, отняла у него телефонную трубку. — Твое здоровье все-таки важнее.
Но Максимилиан забрал у нее трубку и недовольно прошептал:
— Да, важно, если что-нибудь не так, я могу потребовать с пароходной компании неустойку, а управляющий может не знать всех тонкостей. На всех ящиках должны быть пломбы, не должно быть повреждений, и все такое прочее…
— Ах, как ты меркантилен, оказывается, Максимилиан! Тогда я пойду искупаюсь, если ты, конечно, не возражаешь.
— Я нисколько не возражаю, — покачал он головой и, послав воздушный поцелуй, помахал рукой, а сам вновь прильнул к телефонной трубке.
На пляже было много народа. У самой воды играли дети. Почти к самому берегу были придвинуты кабинки для переодевания. Дели несколько минут шла, оглядывая престарелых отдыхающих под большими зонтами, которые зевали, курили, читали книжки, что-то пили или просто болтали друг с другом. Поняв, что Берта она может не найти, Дели решила искупаться и вернуться к Максимилиану. Она, проснувшись слишком поздно, еще не завтракала и чувствовала, что после купания обязательно проголодается. Дели около десяти минут плавала, разгребая руками небольшие светло-зеленые волны, потом повернула к берегу.
Она еще раз осмотрела отдыхающих, но, так и не найдя Берта, решила переодеться и возвращаться в отель.
Она зашла в кабинку для переодевания и, когда уже надевала платье, почувствовала что-то на ноге. Она посмотрела вниз и увидела, что по ноге ползет маленький розовый краб. Дели вскрикнула и выбежала из кабинки. Она увидела, что возле кабинки сидела маленькая голенькая девочка, которая и положила ей краба на ногу. Она держала краба двумя пальцами за одну из многочисленных шевелящихся ножек и смеялась.
— Зачем ты так? Тетя испугалась, — сказала Дели, наклонившись к малышке и погладив ее по шелковистым, совершенно рыжим волосам.
— Тетя такая большая — и путается, — засмеялась девочка.
— А ты совсем не боишься, вдруг он тебя за пальчик укусит?
— Не боюсь, он меня уже кусал.
— А что же ты тут одна сидишь, где твои папа и мама? — Дели огляделась, но никого, кто был бы похож на родителей девочки, не обнаружила.
— Не знаю. Я потерялась…
— Потерялась и совсем не боишься?
— Нет, — засмеялась девочка.
Дели присела перед ней на корточки, еще раз погладив ее совершенно рыжую голову, и, глядя на краба, сказала:
— Вот и я тоже, видимо, потерялась и тоже совершенно не боюсь.
— А краба испугалась! — засмеялась девочка.
— Да, ничего не боюсь, вот только, оказывается, краба, — улыбнулась Дели и пошла, уже больше не глядя на отдыхающих, в отель.
Максимилиана в номере не было. Дели немного подождала его, потом взяла из шкафа серое платье, прополоскала его под струей горячей воды и повесила в ванной комнате на вешалку.
Максимилиан пришел чем-то расстроенный и возбужденный.
— Макс, где ты был? Ты выглядишь огорченным. Ты был у врача?
— У врача? Да, у врача. Но я не хотел бы об этом, извини, Дели.
— Ты еще не голоден?
— Можно перекусить или заказать в номер, как ты хочешь? Или спуститься в ресторан?
— Давай лучше здесь, там слишком шумно сейчас, да и жарко наверняка.
Максимилиан заказал по телефону несколько блюд, а Дели попросила крепкий кофе, чтобы легкая боль в затылке прошла окончательно.
Официант в сопровождении горничной вкатил тележку и стал накрывать на стол.
Максимилиан принес в комнату телефонный аппарат, он все еще ожидал звонка. И только они принялись за еду, как телефон зазвонил и Максимилиан ушел с ним в кабинет.
Дели быстро перекусила и, взглянув на часы, увидела, что уже почти четыре.
— Макс, мы идем позировать?
Он оторвался от телефона и, выйдя к Дели, быстро сказал:
— Нет, дорогая, я очень занят, и потом, ко мне придет другой врач для консультации. Ступай. — Он быстро удалился к себе в кабинет.
Дели оглядела себя в зеркало: она была в белом платье с короткими рукавами, очень скромном и не слишком модном. Она хотела заколоть волосы, но вспомнила, что должна быть такой же, как и вчера, и, слегка тряхнув головой, чтобы распушить локоны, вышла из номера.
Салли была там, в «мастерской». Неизвестно, что она там делала, но Берт был явно раздражен ее присутствием. Он был в розовой рубашке с закатанными рукавами и белых летних брюках. Как только Дели вошла, он принялся надевать фартук.
— Добрый день, а я надеялась вас увидеть на пляже, — сказала Дели, улыбаясь.
— Мы были там, но утром, вернее я была, а Берт не захотел. Он, оказывается, ужасно ленивый, — сказала Салли.
— Мы сейчас начинаем, дорогая, пожалуйста, займись чем-нибудь, возьми книжку или вязание.
— Может быть, ты заставишь меня вышивать крестиком? — презрительно спросила Салли. — Я не умею вязать.
— Ну тогда займись чем-нибудь другим, — с раздражением воскликнул Берт.
— Ну вот, сам привез меня, и теперь я должна здесь скучать, — капризно надула губы Салли.
— Вы знаете, можно сходить в казино, мы вчера с Максимилианом выиграли около сорока фунтов, я выиграла, представляете? Поставила на семнадцать — и выиграла, — сказала Дели.
— Прекрасная идея! Сейчас пойду и проиграю все деньги, — воскликнула Салли.
— Вот и отправляйся, дорогая, — нетерпеливо сказал Берт.
— Как я могу пойти, дай денег, тогда пойду.
— Возьми там, в бумажнике, — еще более раздраженно сказал Берт.
— Нет, я не могу, ты сам дай, — вновь капризно протянула она.
— Ну хорошо, пойдем, — воскликнул он.
— Филадельфия, а вы не хотите взглянуть на наш номер, вы же еще ни разу там не были? Он совершенно роскошный. Пойдемте, я вам покажу, — заулыбалась Салли.
Дели чуть поколебалась и пошла за Салли в их номер.
Это был большой номер, видимо тоже с кабинетом, потолок возле дверей на балкон подпирали две небольшие фигурные колонны. Дверь на балкон была раскрыта, и оттуда доносились легкие ароматы цветущих роз. На стенах было много ковров и старых картин прошлого века. Но это были не слишком ценные картины, более-менее известного художника Дели определила бы сразу. Это были совершенно неизвестные европейцы и один австралиец, как поняла Дели, увидев на маленьком пейзаже неумело выписанный серебристый в ночи эвкалипт.
Но этот номер ей больше понравился, хотя на полу были абсолютно такие же ковры, как и в их номере, но, видимо, не было в ванной комнате маленького бассейна с морской водой.
Салли радостно выхватила из рук Берта деньги и, чмокнув его в щеку, весело прощебетала:
— Филадельфия, вам нравится? А загляните в ванную комнату, она, мне кажется, больше, чем у вас, и к тому же у нас балкон… Ну все, я убежала, вернусь миллионершей! — помахала она Берту кулачком с зажатыми фунтами и выбежала.
Берт посмотрел на Дели и улыбнулся.
— А мне здесь нравится, — сказала она.
— А мне нет. Терпеть не могу эту живопись. По-моему, картины очень неважные, — сказал Берт.
— Да, все довольно посредственно, — сказала Дели, рассматривая пейзажи с овечьими стадами, заснеженные шапки Альп на закате, какой-то венецианский пейзаж и большое полотно с видом утреннего итальянского городка, лежащего в глубине долины и покрытого предутренней туманной дымкой.
— Ну что, пойдем продолжим? — спросил Берт, снова улыбнувшись.
Дели пожала плечами, и они вышли из номера.
Войдя в «мастерскую», Берт хотел закрыть дверь на ключ, но Дели не дала. Она села в кресло, как и вчера, приготовившись позировать, и, улыбнувшись, спросила:
— Максимилиан говорит, что это ты Салли подговорил, чтобы она увела его. Это действительно так?
Берт удивленно посмотрел на нее и, взяв стек, помахал им в воздухе:
— Нет, конечно. У меня даже и в мыслях не было.
— Ах, Берт, тебе просто невозможно верить, — улыбнулась Дели.
— Хорошо, не вертись, пожалуйста. — Он принялся за ее голову, скинув на пол мокрую тряпку.
Минут пять он крутил вертящуюся подставку в разные стороны, потом бросил стек на пол. Дели видела, что он был явно чем-то недоволен.
— Нет, сегодня что-то не идет, — сказал он раздраженно.
— А почему?
— Потому что глупо терять время, неужели не понимаешь? — воскликнул он и заулыбался.
— Кажется, не понимаю и не хочу понимать, — тревожно сказала Дели, наблюдая за тем, как он подошел к двери и, закрыв ее на ключ, вынул его из замочной скважины и положил в карман брюк.
— Или ты ждешь Максимилиана? — сказал он, хитро улыбаясь и тщательно вытирая руки об испачканный глиной фартук.
— Нет, он в номере и ждет посещения доктора, — ответила Дели.
Берт скинул фартук и бросил на глиняную голову.
— Так в чем же дело?
Дели поднялась из кресла и, посмотрев в его лучащиеся многочисленными морщинками глаза, сказала:
— Ах, Берт, но ведь это ужасно…
— Мне кажется, что будет как раз наоборот, — заулыбался Берт и стал быстро и часто целовать ее полураскрытые губы.
— Берт, не надо, а вдруг он вздумает прийти? — шептала Дели.
— Глупости, скажем, что мы спустились в ресторан или еще куда-нибудь.
— Или уплыли на пароходе на маленький рыбацкий остров, вас не приглашали туда сегодня утром? — спросила Дели.
— Приглашали, но как я мог отказаться от нашего сеанса? — прошептал Берт и крепко обнял ее своими тонкими изящными руками. — Почему ты не носишь мою брошь?
— При Максимилиане? Это уже слишком…
— Пойдем же, тебя ждет маленький сюрприз, — прошептал он и повел ее в соседнюю комнату, где стояла широкая кровать, застеленная малиновым шелковым покрывалом.
— Только никаких подарков, умоляю тебя, — прошептала Дели.
— Совершенно никаких подарков, моя нимфа.
Дели в нерешительности остановилась в спальной комнате, а он подошел к кровати и быстро откинул шелковое покрывало. На белоснежных простынях лежали многочисленные белые и желтые нарциссы, розовые гиацинты и малиновые тюльпаны.
— Как тебе мой сюрприз? — широко улыбнулся он и подошел к окну.
Дели стояла, глядя на эти цветы, и думала: «Ах, Адам, наконец-то ты подарил мне цветы… Адам, превратившийся в сатира…»
— Берт, ну ты просто сатир, просто демон! — прошептала она.
— Ты мне льстишь, дорогая, до сатира мне еще далеко, а до демона и подавно, — улыбнулся он и потянул шелковый шнурок вниз: шторы на окне медленно стали соединяться и в комнате воцарился полумрак. Он бросился обнимать ее — нежно, страстно, не сильно, но обжигая до глубины души. — И что я в тебе нашел? — целовал он ее шею и плечи, освобождая от платья.
— Жажду… Жажду любви… — шептала Дели, перебирая пальцами его густые кудри.
Они любили друг друга долго и мучительно сладострастно.
Цветы были раскиданы по всему полу, опавшие желтые лепестки устилали смятую постель. Дели вытащила из-под спины коловший ее стебель и бросила на пол.
— Время, Берт, — прошептала она. — Боже мой, как мне не хочется об этом думать, но время, я совсем о нем забыла. Где часы?..
— Без понятия, — потянулся он и зевнул. Потом сгреб с постели несколько лепестков и, отодвинув покрывало, высыпал лепестки ей на обнаженную грудь.
Дели тихонько засмеялась и вновь натянула до шеи покрывало:
— Мне щекотно…
— Скажем, что опять пошли купаться — и у нас уйма времени, — сказал Берт, перебирая пальцами пряди ее волос, лежащие возле его щеки на подушке.
— Нет…
— Что — нет?
— Мне очень жаль, очень…
— Что за грустные мысли, Дели? Почему у сирены вновь грустные мысли? — повернулся он на бок, приблизив свои губы к ее розовой щеке, и тихонько коснулся губами краешка ее глаза.
— Очень жаль, — вздохнула Дели, — твою Салли…
— Не стоит жалеть эту идиотку… — зевнул Берт.
— Как ты ужасно говоришь. Ты наверное любишь вот так завлекать женщин своими золотыми кудрями, а потом сказать про нее: «идиотка». Ты меня тоже будешь когда-нибудь так называть?
— Я не уверен, что слишком часто, но если моя жена будет мешать мне работать, то в запале творчества я тебя еще не так могу обозвать, ты уж извини и знай заранее, — улыбнулся Берт.
— Это что, серьезно? — прошептала Дели, глядя в потолок на лепнину цветов, тянущуюся по периметру комнаты.
— Абсолютно, — опять зевнул Берт и потянулся.
— А как же Салли?..
— Дели, ты просто меня временами крайне изумляешь. Мы лежим с тобой в постели, а ты никак не можешь обойтись без Салли и без Максимилиана, — недовольно сказал Берт.
— Прости, Берти. А почему она тебя так называет — Берти?
— Потому что невероятная дура, — неохотно ответил он.
— Вот-вот, когда-нибудь и я стану «дура»…
— Безусловно, если после того, как мы станем мужем и женой, ты будешь вспоминать какого-то Максимилиана, какую-то Салли! Как же мне тебя иначе прикажешь называть? — усмехнулся он.
— Берт, скажи правду, может быть, ты Салли тоже такие же слова говорил?
— Какие? — Он приподнялся на локте и посмотрел в ее глаза.
— Ну что «когда мы будем мужем и женой…»?
— О, всем нужна правда. — Он упал на подушку. — Хорошо, говорил, но ведь она же идиотка, она всему верит…
— А я?
— А ты? А ты правильно делаешь, что веришь мне…
— Ах, Берт, мне ужасно хочется тебе верить. — Она положила ладонь на его шею и осторожно поцеловала его в щеку. Но ведь я почти на десять лет тебя старше, — сказала она и подумала, что, может быть, даже чуть приуменьшила цифру.
— Ну и что? Ты пока мне нравишься.
— Что значит — пока?
— Пока ты меня любишь, — улыбнулся он.
Она вновь быстро притянула его за шею и три раза поцеловала в щеку:
— Да-да, это «пока» будет до самой смерти, да, это так и будет, я уверена, уверена в этом! Как бы я хотела, чтобы ты верил этому!..
— Хорошо, буду верить. — Он опять собирался зевнуть, но Дели закрыла ладошкой ему рот.
— Знаешь, дорогой, мне с каждым днем все тяжелее становится видеть эту Салли.
— Ну, значит, завтра отправлю ее в Мельбурн, — равнодушно сказал он.
— Каким образом?
— Каким? Да очень просто, поссорюсь с ней, вот и все.
— Хоть мне и тяжело ее видеть, но все-таки очень жаль, — вздохнула Дели.
И тут глаза ее округлились, а руки и ноги мгновенно отнялись, Дели услышала где-то совсем близко громкие рыдания. Она вся похолодела от ужаса. Переведя глаза на Берта, она увидела, что его взгляд застыл, глядя в потолок.
— Негодяй! Подлец!..
Из-под кровати вылезала Салли, ее раскатистые рыдания басом буквально оглушили Дели. Она взглянула на красное и мокрое от слез лицо Салли, которая сидела на полу, выбравшись из-под кровати, и Дели начали душить приступы истеричного хохота. Она зажала рот рукой и, схватив подушку, накрыла ею сверху голову.
— Я убью тебя, негодяй! Ты же мне говорил то же самое, подонок! — рыдала Салли.
— Это пошло! Пошло-пошло-пошло!!! — вскричал Берт, спрыгнув с кровати. — Отвратительно и пошло так поступать, Салли!
— Как ты! Как ты, негодяй! — сотрясалась от рыданий Салли, поднимаясь с пола; она хотела схватиться за покрывало, которым прикрывался Берт, но тот отпрыгнул от нее на кровати и наступил Дели на ногу.
Дели тихонько вскрикнула и сбросила подушку на пол.
— Вон отсюда! Вон! Убирайся!.. — закричал он Салли.
— Я тебя уничтожу, гадкий сатир! А тебе, потаскуха!.. Старая, дрянная потаскуха, я… Я все расскажу Максимилиану, сейчас же! — Она бросилась к дверям, но Берт, спрыгнув с кровати, схватил ее за руку. Салли пыталась вырваться и ударила Берта.
Он согнулся и застонал.
— Салли! Салли! Не смейте!.. — вскричала Дели. — Умоляю вас!
— Сейчас, потаскуха, прямо сейчас, — гневно сверкнула глазами Салли, вытирая ладонями слезы на мокром красном лице.
— Умоляю, у него больное сердце, оно не выдержит.
— Врешь, потаскуха! — пробасила Салли. — Не выдержит, так и надо тебе! Ничего тебе не достанется!.. Пусть он умрет из-за тебя, ты будешь виновата!
— Салли, остановитесь! — Дели бросилась к дверям, бросив покрывало, но Салли уже выбежала в другую комнату и стала толкать запертую входную дверь.
— Отдай мне ключ, паршивка! — уже чуть-чуть успокаиваясь, пробасила Салли.
— Нет, обещайте, что ничего ему не скажете, я вас умоляю, я сделаю все что угодно, это действительно убьет его! Ну вы же видели, что у него был приступ, видели врача, я вам говорю правду, умоляю вас, Салли!
— Сначала прикройся, потаскуха, прикрой свои старые груди, а потом умоляй, — гневно сказала Салли и пнула ногой запертую дверь.
К ним вбежал Берт, на ходу натягивая брюки, и, когда он схватил Салли за руки, она плюнула ему в лицо.
Дели побежала в спальню, лихорадочно одеваясь, она слышала, как Берт ей что-то тихо и быстро говорил, но что именно, она не слышала.
Когда Дели оделась и чуть-чуть причесалась, она вышла из спальни и увидела, что Салли сидит в кресле, а Берт расхаживает возле нее, потрясая кистями рук в воздухе.
— Пожалуйста, вот ключ, — вынул он из кармана ключ и показал Салли. — Если не хочешь соглашаться на мое предложение, тогда иди, говори ему все, что тебе вздумается, и прямо сейчас, только сию минуту, а то я передумаю! — гневно сказал он и швырнул ключ к двери.
— Берт, ты в своем уме?! — воскликнула Дели.
— Милая, как ты не понимаешь, что это как раз и нужно, наконец-то мы освободимся разом от всяких Салли, от всяких Максимилианов и наконец-то спокойно предадимся любви, — улыбнулся он и широко развел руки в стороны.
— Но это убьет его, Берт, как ты можешь! — воскликнула Дели.
— Если у него больное сердце, так весь мир должен ходить перед ним на цыпочках? Ну что же ты сидишь, дорогая Салли? Вон ключ, ступай, я не держу тебя!
Салли сидела в кресле и смотрела в пол, лицо ее было покрыто многочисленными красными пятнами, нос и глаза опухли, руки нервно подрагивали на коленях.
— Хорошо, хорошо, я согласна на твое предложение, — вскинула она глаза на Берта, потом перевела свой полный ненависти взгляд на Дели. — Я ничего не скажу ему, я сейчас уеду.
— Ну вот, оказывается, ты не такая уж идиотка, как я думал, — радостно воскликнул Берт.
Салли вздрогнула в кресле и вновь гневно посмотрела на Дели.
— Нет, я идиотка, и ты такая же, как я! Ты тоже идиотка, возомнившая о себе неизвестно что, — прошипела Салли, не мигая глядя на Филадельфию, и быстро поднялась из кресла.
— Я сейчас вызову машину, ты успеешь к вечернему поезду.
— Не надо мне ничего вызывать, соберу вещи и пешком уйду.
— Как хочешь, но я все-таки вызову тебе такси, или, может быть, «роллс-ройс»? — усмехнулся Берт.
Салли, подойдя к двери, подняла ключ и, открыв замок, сказала:
— Можно такси…
— Значит, мы обо всем договорились, я могу быть уверен?
— Да, — тихо сказала Салли и опустила голову.
Она уже собиралась выйти из номера, но Берт вновь остановил ее вопросом:
— Да, кстати, а как казино, выиграла или проиграла? — с улыбкой спросил Берт.
— Проиграла, — прошипела Салли. — Нет, выиграла, и очень крупно!..
Она выскочила из номера и с силой хлопнула дверью.
Только сейчас Дели заметила, что руки у нее дрожат, а дыхание судорожное и прерывистое. Она глубоко вздохнула и попыталась успокоиться.
Берт улыбнулся ей и, подмигнув, сказал:
— Все в порядке, она сейчас уезжает.
— Как ты ее уговорил? Что ты ей сказал?
— Это мой секрет.
— Ты купил ее?
— Неважно. — Он притянул Дели к себе и быстро поцеловал в губы. — Все, сейчас уходи, я должен проводить ее. До завтра.
Дели улыбнулась и, проведя пальцами по его обнаженной груди, сняла прилипший на животе маленький белый лепесток и бросила его на пол:
— До завтра…
Дели вышла из комнаты и быстро прошла в свой номер.
Максимилиана в номере вновь не оказалось. У нее возникло тревожное чувство: что, если Салли сейчас с ним и рассказывает обо всем; но, чуть подумав, Дели отбросила эту мысль. Уж слишком твердо и уверенно Салли сказала, что согласна на его предложение.
Дели не стала терять времени, она забежала в ванную комнату и, раздевшись, прыгнула в бассейн с соленой водой. Она чуть-чуть полежала на воде, глядя, как на поверхности воды покачиваются маленькие желтые лепестки от нарциссов, потом приняла душ.
Максимилиана не было довольно долго. Тревога Дели все усиливалась, но когда он вошел в номер, веселый, со светящимися глазами, Дели мгновенно успокоилась. По всей видимости, он ничего не знал.
— Сейчас к нам зайдет Берт, представляешь, Дели, эта Салли срочно уехала на вокзал, он ее провожал, только что вернулся, я его встретил на лестнице.
— Уехала? Они что, поссорились?
— Не знаю, — пожал плечами Максимилиан. — Вот бы еще и он уехал, вообще было бы прекрасно, — сказал он, и Дели почувствовала, что его взгляд, остановившийся на ней, какой-то задумчивый и тяжелый.
— Да, я была бы не против, — сказала Дели. — Пусть хоть завтра уезжает, страшно надоело позировать. Видимо, я не гожусь для прижизненного памятника. А что доктор?
— Ничего интересного, то же самое, — вздохнул Максимилиан и добавил: — Хотя есть и некоторые новости…
— Что же ты не говоришь? Надеюсь, хорошие? — Дели подошла к нему и, положив руки ему на грудь, легко погладила то место, где находилось его больное сердце.
— Незачем говорить, потому что новости не слишком радостные, — вздохнул он.
— Макс, ну как зачем, я должна все знать о твоем здоровье.
— И я тоже, — сказал он как-то холодно и отрешенно, его серые глаза, прищурившись, на секунду застыли на переносице Дели, потом он быстро заморгал и поцеловал ее в губы.
Дели постучала его ладошкой по плечу и прошептала:
— Через две недели.
— Ты опять принимала душ?
— Да, мы ведь приехали купаться и отдыхать. Я готова хоть каждый час прыгать в нашу роскошную ванну с соленой водой. Мне она даже больше нравится, чем открытый океан.
В дверь тихонько постучали.
— Открыто, Берт! — крикнул Максимилиан.
— Представляете, я ее сейчас посадил на поезд, который уже мчит ее в Мельбурн. Увы, дела, вызывают в театр, наконец-то поручили главную роль.
— Ведьмы? — улыбнулась Дели.
— Даже не знаю какую. Так что мой отдых несколько опечален. Единственное утешение остается — это закончить бюст Филадельфии. — Он улыбнулся и развел руками.
— Надо бы посмотреть, что вы там сделали. А долго еще осталось? — спросил Максимилиан.
— Нет, можно управиться за два-три сеанса. Но теперь вместо Салли будет Максимилиан сидеть в соседней комнате, вязать или читать книжку, — усмехнулся Берт.
— Увольте-увольте, — поднял руки Максимилиан.
— Ну так что, мы идем обедать? Я ужасно проголодался. А потом, если хотите, можем снова прогуляться по берегу, — предложил Берт.
— Нет, по берегу вряд ли, — грустно улыбнулся Максимилиан. — А вот обедать охотно.
— Да, я тоже голодна, — сказала Дели.
— Ну тогда встретимся внизу, в ресторане, — сказал Берт и вышел из номера.
— Макс, ты не будешь смокинг надевать?
— Нет, конечно.
— Тогда я тоже, может быть, не стану надевать вечернее платье. Я думаю, ничего страшного?
— Конечно, ничего страшного. Извини, но я вообще не замечаю, во что ты одета, — улыбнулся Максимилиан.
Дели переоделась в темно-синее платье, которое отдаленно напоминало вечернее, и, заколов волосы деревянной заколкой, немного подождала Максимилиана, когда он причесывался перед зеркалом, и они отправились вниз, в ресторан.
Дели заказала бифштекс и дичь, которую утром ели Берт с Салли. Максимилиан вновь жевал одни салаты, а Берт попросил что-нибудь из акульих плавников, но они уже кончились, и он должен был довольствоваться отбивными.
За столом Максимилиан был необычайно молчалив и задумчив. Дели все пыталась расспросить, что говорил доктор, но Макс лишь отрицательно качал головой, и у Дели в груди росла тоска, когда она смотрела на молча жующего Максимилиана.
А Берт, напротив, постоянно шутил и бросал взгляды на соседние столики, за которыми сидели женщины. Те смущенно отворачивались, но вновь украдкой поглядывали на него.
— Может быть, мне удастся найти вторую Салли где-нибудь здесь или на пляже? — смеялся он. — Вон та, кажется, немного похожа на мою дорогую Салли. Как тебе она, Максимилиан, по-моему, недурна.
Но Максимилиан, кисло улыбаясь, ничего не отвечал.
Дели не нравилось, что он так шутит, но она надеялась, что Берт это делает специально для Максимилиана.
После обеда Дели предложила немного прогуляться по сосновому бору или по аллеям, где в темноте летали зеленые светлячки и удушающе пахло розами, но Максимилиан отказался.
Дели пришлось подняться вместе с ним в номер, где Максимилиан вновь уткнулся в свою книжку по физической культуре, а Дели решила позвонить в Мельбурн на почту, несмотря на то что был уже поздний час; она надеялась, что ей ответят, есть ли телеграмма от детей.
Телефонистка долго не соединяла, а потом Дели услышала, что абонент не отвечает, видимо, действительно было слишком поздно.
Дели предложила на следующий день поехать на пароходе на этот остров, попробовать акульих плавников, которые она тоже, как и Максимилиан, никогда не ела. И он согласился.
— Я надеюсь, к сеансу мы вернемся, а если нет, то ведь можно перенести чуть-чуть попозже, — сказал Максимилиан.
— Конечно, дорогой, — ответила Дели и попыталась забрать у него книжку.
— Я сейчас дочитаю, тут очень важно — упражнения для сердечной деятельности, — сказал Максимилиан.
— Дорогой, но нужно не читать, а делать!
— Хорошо, я завтра начну заниматься этими упражнениями, — улыбнулся Максимилиан.
Дели легла в постель и не заметила, как уснула. Видимо, Максимилиан еще долго читал, лежа в кровати.
Утром Дели весело смеялась, глядя, как Максимилиан смешно прыгает на месте, размахивая руками.
— Осторожно, не переутомляйся, пожалуйста, ты делаешь слишком резкие движения, надо более плавно, Берт…
Она не поняла, что сказала, что назвала его Бертом, только потом до нее дошло, когда она увидела, что Максимилиан перестал делать упражнение, а его прищуренные серые глаза внимательно смотрели на нее.
— Прости, дорогой, но этот Берт у меня все время не выходит из головы…
— Почему же?
— Как он вчера был вульгарен в ресторане, неужели он эту бедную Салли совсем не любит?
— А ты?
— Что — я?
— Ты любишь его?
— Макс, ты действительно заболел! — изумленно воскликнула Дели.
— Прости, дорогая, я хотел спросить, может быть, тебе он нравится? Может, даже больше чем я… все-таки он моложе и здоров, полон сил…
— Ах, бедный мой Макс, я понимаю твое настроение, но не надо завидовать его здоровью. Мне он кажется совсем мальчишкой — молодым, невоспитанным и дерзким, а такие мне совсем не нравятся, — сказала Дели, чуть вздохнув, и почувствовала, что голос ее слегка дрогнул, но Максимилиан наверняка не обратил на это внимания. — Кстати, нужно ему позвонить, спросить, поедет ли она на остров.
— Вот и позвони, — сказал Максимилиан, вновь принимаясь за свои упражнения.
Он приседал, вытягивая вперед руки, потом ложился на пол и старался как можно выше поднять вверх одну ногу, затем другую. Потом принимался скакать, разводя руки в стороны и наклоняя корпус вперед.
Дели вынесла ему телефонный аппарат, но Максимилиан, удивленно посмотрев на нее, сказал, чтобы она сама звонила, и Дели набрала номер комнаты Берта, глядя, как Максимилиан прыгает на ковре.
Трубку долго не поднимали, наконец она услышала сонный голос Берта:
— Да? Кто это?
— Берт, доброе утро, надеюсь, я вас не разбудила?
— Разбудила, и это прекрасно, что меня разбудила моя сирена, моя восхитительная невеста, — послышалось в трубке.
— Да, мы тоже хорошо отдохнули. Максимилиан спрашивает, не изволите ли вы отправиться вместе с нами в маленькое путешествие на остров?.. Нет, сеанс не отменяется… Если мы поздно вернемся, то можно перенести на завтра… Или сегодня ближе к вечеру…
Дели чуть отвернулась с трубкой от Максимилиана, чтобы он, прыгающий на ковре, случайно не услышал, что Берт высказывал крайнее недовольство, что он будет видеть на корабле еще и Максимилиана — «этого старого, плешивого утконоса». Дели быстро стала говорить:
— Очень жаль, оказывается, вы ужасно ленивы и хотите проспать весь день. Или я подозреваю, что вы решили отправиться на остров с какой-нибудь молоденькой красавицей, которую присмотрели вчера в ресторане? — Дели рассмеялась и, сказав, что как только вернется, она сообщит и сможет около часа попозировать, положила трубку.
Маленький пароходик скорее напоминал катер. Дым валил из трубы. Дели с Максимилианом стояли на палубе, среди многочисленных путешественников, таких же как они, и смотрели на сине-зеленые небольшие волны за бортом. Максимилиан положил ей руку на плечо и, вздохнув, сказал:
— Ты извини, я что-то не в настроении, наверное мне еще рано слишком долго быть на солнце, лучше я спущусь вниз, в салон, выпью холодной минеральной или чего-нибудь покрепче, — улыбнулся он.
— Опять болит? Я пойду с тобой, здесь действительно жарко, — сказала Дели, и они спустились в маленький прямоугольный салон, в котором стояли длинные кожаные кресла и расхаживали скучающие официанты без бабочек.
Они сели на кожаный диванчик, к ним быстро поднесли столик, и Максимилиан заказал французской минеральной воды, но ее не оказалось на пароходике, и ему принесли обыкновенной содовой. А Дели попросила фрукты и бутерброд с холодной курицей.
Максимилиан, отвернувшись от нее, смотрел в круглый иллюминатор и молчал.
— А ты взял с собой таблетки, дорогой? Я что-то начинаю за тебя волноваться.
Дели вздрогнула, когда он резко к ней обернулся и чуть ли не прокричал в лицо:
— Да, взял!
— Максимилиан, ты что? Тебе плохо?
— Не очень, дорогая, — вяло улыбнулся он и, погладив ее по руке, добавил: — Прости, пожалуйста, я же говорю, что немного не в настроении.
— А в чем причина?
— В том, что я хочу виски, — сказал он и, щелкнув пальцами в воздухе, крикнул официанту: — Виски, пожалуйста, с содовой, и побыстрей!
— Макс, сумасшедший, тебе же нельзя.
— Мне теперь все можно, — сказал он резко и холодно и вновь отвернулся к иллюминатору.
— Почему ты не говоришь, что сказал доктор, ну почему? Я должна знать! — Дели затеребила его короткий рукав рубашки.
— Должна знать? Хорошо, ты узнаешь, — равнодушно пожал Максимилиан плечами. — Потом, когда кое-что прояснится…
— Прояснится? Что прояснится? — тревожно воскликнула Дели и, увидев подходившего официанта с виски и содовой, замолчала.
Максимилиан поблагодарил, залпом опрокинул рюмку, крякнул и блаженно улыбнулся:
— Ну, теперь все в порядке.
— Что прояснится? Ты меня пугаешь, я не хочу этого.
— Ну как тебе сказать… У меня взяли кровь для анализа, и вот нужно подождать результатов анализа, тогда кое-что выяснится по поводу того, сколько мне осталось…
У Дели на глаза навернулись слезы, она встала и, подойдя к стойке бара, взяла из стаканчика бумажную салфетку и, отвернувшись от Максимилиана, вытерла ею слезы. Потом с трудом изобразила улыбку и вернулась к смотревшему в иллюминатор Максимилиану.
— Нам не надо было ехать. Почему ты не сказал… Хотя кто знал, что тебе станет нехорошо.
— Мне давно стало нехорошо. Когда ты оставила меня одного в Мельбурне, — глядя в иллюминатор, хрипло сказал Максимилиан. — Даже еще раньше — когда ты появилась…
Дели молчала, не зная, как понять его слова.
Поездка на остров безнадежно была испорчена.
Однако, когда кораблик пришвартовался к маленькому зеленому острову, где деревья были увиты лианами, а между деревьев прыгали кенгуру, завезенные, видимо, специально для туристов, Максимилиан немного повеселел, и Дели была очень этому рада.
Она много смеялась, пытаясь развеселить его, показывая на маленьких забавных детенышей кенгуру, которые ловко забирались в сумку матери, так что из сумки торчала одна маленькая ножка, а потом выглядывали наружу, видимо ожидая от туристов какого-нибудь лакомства.
Всех, кто ехал на пароходе, проводили в маленький ресторанчик, где на стенах висели сети и большие ракушки вперемежку с высушенными огромными морскими звездами темно-красного цвета.
Зальчик ресторана наполнился ароматным запахом необычного супа из акульих плавников.
Но этот суп Дели не то чтобы не понравился, он показался очень странным на вкус, но вполне съедобным; она заказала еще и черепаховый суп — вот он ей понравился.
Максимилиан после супа из акульих плавников заказал мидии и еще какие-то моллюски, которые подавались почти сырыми, но Дели отказалась их попробовать, хотя Максимилиан их расхваливал и съел почти все.
После обеда они еще немного побродили по острову, где между деревьев висели качели, и некоторые из туристов легонько покачивались на них, отдыхая после обеда. Затем всех позвали на пароход.
Максимилиан вновь предложил спуститься в салон, он сел на диванчик и задремал, а Дели сидела рядом с ним и сгорала от нетерпения видеть Берта; ей ужасно не хотелось оставаться наедине со спящим Максимилианом, но еще более не хотелось предаваться тягостным размышлениями о будущем: ее, Берта, спящего Максимилиана…
Пароход прибыл, когда уже начался ленч. Дели спросила, не хочет ли Максимилиан чаю, он ответил, что уже отвык от лондонских привычек и хотел бы просто полежать.
Дели поняла, что ему опять не слишком хорошо, и от его недомогания у нее еще более тяжело стало на душе. Все ее существо просто рвалось к Берту — веселому, здоровому, любящему ее Берту.
Дели спросила, не хочет ли Максимилиан заказать что-нибудь в номер? Потом позвонила в Мельбурн, и служащий почты ей наконец-то сообщил, что есть телеграмма на имя Филадельфии Гордон.
— Прочтите, пожалуйста, скорее, — заволновалась Дели. Сердце ее колотилось, словно предчувствуя беду.
В телефонной трубке долго молчали, потом какое-то шуршание — и наконец она услышала текст телеграммы:
— «Ма, мы в порядке, Алекс уехал в Сидней сдавать экзамены, ждем, целуем».
Дели облегченно вздохнула, словно камень с души свалился. Все в порядке с детьми, и это придало ей сил, она уже не испытывала тяжести на душе, глядя на лежащего с закрытыми глазами Максимилиана.
— Ой, чуть не забыла, меня ведь Берт ждет! — воскликнула она. — Ну ладно, дорогой, оставайся, я надеюсь, что это мучение сегодня продлится недолго.
Но Максимилиан даже не открыл глаз, он согласно кивнул головой, и его губы растянулись в вежливой улыбке.
Берт встретил ее в белом бархатном халате. Он быстро обнял ее и, коротко поцеловав, показал на уже почти законченный ее скульптурный портрет:
— Ну как? Я почти весь день трудился, будет что показать Максимилиану, верно?
Дели обошла глиняную голову, действительно бюст ей показался почти законченным. Правда, она выглядела несколько моложе своих лет, глиняной головке можно было дать не больше тридцати — максимум тридцать пять.
Ее волосы, словно от ветра, слегка развевались, а на губах была полуулыбка. Это был вполне реалистически выполненный бюст, в традиционной манере, без всяких авангардных излишеств; но все же, хоть он был еще и не закончен, Дели почувствовала, что в этих углубленных глиняных глазницах затаилась какая-то внутренняя тоска, или это ей только показалось, ведь на губах была мягкая полуулыбка.
— Что Макс? — тихо спросил Берт, подходя к двери и закрывая ее на ключ.
— Лежит, ему плохо…
— Жаль, хотя нет, значит, мы можем быть вдвоем подольше…
— Наоборот.
— Ничего страшного, уйдешь, когда я тебя отпущу, давай что-нибудь закажем выпить, может быть, мартини или «Мадам Клико»?
— Пожалуй, только совсем немного, и каких-нибудь сладких орешков, — согласилась Дели.
Берт сделал заказ по телефону и попросил, чтобы срочно, прямо сейчас же, привезли.
— Ты знаешь, все-таки ты мне польстил, я здесь такая молодая, — сказала Дели, любуясь своим скульптурным портретом.
— Извини, я сделал тебя такой, какой вижу.
— Ужасная лесть, ужасная… Это не бюст, а сплошной комплимент.
— А ты думала, что я собираюсь жениться на старухе? Ошибаешься, вот ты какая, вот такой я тебя вижу. — Он взял стек и показал на бюст. — А какая ты в действительности, мне неважно, может быть, кто-то видит тебя как уродливую старуху, но как тебя видят другие — меня абсолютно не интересует. — Он воткнул стек в основание бюста и хотел обнять ее, но в дверь постучали.
Дели замерла, потом быстро села в кресло.
Берт быстро накинул на себя фартук и открыл дверь.
Официант и горничная вкатили в номер маленькую тележку с ведерками, наполненными льдом, из которых торчали откупоренные бутылки. На подносе чуть позвякивали бокалы и громоздились тарелки с различными видами орешков: в шоколаде, в сахарной пудре, в глазури.
— Оставьте, пожалуйста, заберете через час или два, — сказал Берт и быстро выпроводил официанта и горничную из номера.
Берт наполнил бокалы и, скинув фартук, протянул Дели:
— За нас!
— За тебя, — улыбнулась Дели, и они выпили. Дели поставила бокал и почувствовала, какие сладкие от вина губы Берта.
Он подхватил ее на руки, но Дели заболтала в воздухе ногами и сама быстро побежала в спальню, крикнув:
— Не заходи пока.
Но Берт вошел и стал смотреть, как она раздевается.
— Берт, до чего же ты невоспитан, отвернись, пожалуйста!
— Давай лучше я помогу, — улыбнулся он и стал расстегивать ее пуговицы.
Вино ударило ей в голову, и Дели вновь про все забыла. Лишь одна мысль у нее временами всплывала и тревожила: сколько прошло времени?
— Берт, мне пора…
— Подожди, я сейчас.
Берт убежал и быстро вернулся в спальню, держа в одной руке два бокала с вином, а в другой — блюдце с орешками.
— Нет-нет, не надо вина, я и так пьяна, — прошептала Дели, сидя на постели и прикрывая грудь покрывалом.
— Ну пожалуйста, немного, такие сладкие орешки, попробуй.
Дели нехотя приняла бокал. Берт взял двумя пальцами липкий круглый шарик и приблизил его к ее губам. Дели хотела схватить его, но он отнял руку, и она щелкнула зубами в воздухе.
— Берт, ну пожалуйста, совсем нет времени, — улыбнулась она.
— Сначала выпей, а потом получишь…
— Ах, что ты делаешь со мной! — вздохнула Дели и немного отпила из бокала.
— Нет-нет, еще! — воскликнул он.
Дели выпила вино почти до дна.
— А теперь получай. — Он снова приблизил к ее губам орешек. Дели уже схватила его губами, но он слишком рано разжал пальцы, и круглый липкий орех упал ей под покрывало. Она засмеялась:
— Ну вот, какой ты неосторожный.
— Ерунда, — прошептал он и, приблизившись к ней, произнес: — Наверное, сейчас твои губы еще слаще, чем всегда…
— Берт, осторожней, — воскликнула Дели, но он резко обнял ее, рука Дели дернулась, и остатки вина вылились ему на шею.
Она почувствовала, что грудь ее стала мокрой от этого белого сладкого вина, а он целовал ее подбородок, потом перешел на шею. Дели засмеялась:
— Не надо, щекотно… Все, достаточно! Пусти меня, мне надо принять душ. Она с трудом высвободилась из его объятий, сбросила с живота липкий орех и, выдернув из-под Берта покрывало, обмоталась им и побежала в ванную комнату.
Включив горячую воду, она задернула шелковую полупрозрачную занавеску и с наслаждением отдалась тугим горячим струям воды.
Она не слышала, как дверь ванной комнаты отворилась и в нее прокрался Берт; она увидела его темный силуэт за полупрозрачной занавеской.
— Берт, это совсем никуда не годится! — воскликнула она. — Как ты открыл дверь? Ты что, как Максимилиан, открываешь все двери ножом?
— Не знаю, как твой Максимилиан, а дверь была не заперта. И вот я здесь…
— Берт, уйди, пожалуйста.
— Нет, я хочу потереть тебе спинку, — сказал он, решительно отдернул занавеску и прыгнул к ней под горячие струи воды. — О, слишком горячая, я просто сварюсь! Давай, сделаем попрохладней, — сказал он, обнимая и гладя ее обнаженную грудь.
Одной рукой он прибавил холодной воды и стал целовать ее закрытые глаза.
— Вот теперь ты настоящая речная сирена под водопадом, — шептал он.
Максимилиан тихонько постучал в дверь, но ему никто не ответил. Он прислушался, в номере было тихо. Он повернул дверную ручку, и дверь приоткрылась.
Максимилиан вошел в «мастерскую» и увидел почти законченный бюст Дели, и он ему чрезвычайно понравился. Дели была молодой, вдохновенной и улыбающейся. Он огляделся вокруг, увидел столик с ведерками, из которых торчали горлышки бутылок французского вина, увидел фартук, валявшийся на полу.
У дверного проема, ведущего в другую комнату, на полу валялся белый халат, он вновь прислушался и услышал доносящиеся из ванной комнаты приглушенные голоса и шум льющейся воды.
Но он не пошел туда, он медленно проследовал в спальню, посмотрел на валявшиеся бокалы, увидел смятую постель, вышел, вновь подошел к бюсту, выдернул торчащий из глины стек и решительно направился к двери ванной комнаты.
Он распахнул дверь, увидел два силуэта, слитые в страстных объятиях под струями воды, и, подойдя к полупрозрачной занавеске, резко отдернул ее.
Дели и Берт застыли в объятиях, глядя на него сквозь потоки воды. Дели страшно закричала только тогда, когда увидела, что Максимилиан взмахнул рукой с зажатым в кулаке стеком и уже был готов опустить его на шею Берта.
— Не-е-ет! — закричала Дели и толкнула Берта к стене. — Нет, Макс, нет, умоляю!
Она увидела, что он замер, рука со стеком так и осталась в воздухе и слегка подрагивала. Она сделала шаг к нему и, загородив рукой Берта, вновь закричала:
— Нет, только не это, умоляю тебя! Умоляю!..
Максимилиан опустил дрожащую руку и, с ненавистью глядя ей в глаза, отступил на шаг и задернул занавеску.
— Макс, пожалуйста, умоляю!.. Ну пожалуйста!..
Она увидела, как стек быстро стал пронзать шелковую занавеску и разрезать ее чуть ли не до самого низа.
Максимилиан сделал пять или шесть быстрых ударов стеком и выбежал из ванной комнаты. Он подбежал к бюсту, секунду смотрел на него, потом столкнул с подставки, бюст упал на пол, и Максимилиан стал топтать его ногами, превращая в бесформенный комок глины.
Превратив бюст почти в лепешку, он с силой воткнул стек в глину и медленно вышел из номера.
Дели рыдала, облокотившись о кафельную стену, сверху продолжали литься потоки воды.
Берт выглянул из ванной комнаты и побежал одеваться.
Максимилиан собирал чемоданы. Он не торопился.
Прошло более трех часов, как Дели, немного придя в себя, решила постучаться в номер и узнать, там ли Максимилиан, не случилось ли что с ним.
Берт шел за ней.
Дели прислушалась, в номере было тихо. Она чуть толкнула дверь и в щель увидела, что посреди комнаты стоит Максимилиан и смотрит на нее.
Несколько секунд она колебалась, потом шепнула Берту:
— Подожди меня здесь.
Дели быстро распахнула дверь и, войдя в номер, прислонилась к двери спиной.
Они долго смотрели друг на друга, ничего не говоря, и в глазах Максимилиана — в его серых печальных, прищуренных глазах, — как ни странно, она не находила ни гнева, ни осуждения. Он просто грустно смотрел на нее, бессильно опустив руки вдоль тела.
— А я вот собираюсь в Англию, надеюсь успеть на «Канберру», — тихо произнес Максимилиан.
— Макс, — прошептала Дели.
— Не надо, Дели, я давно знал.
— Макс, тебе нельзя волноваться…
— Как видишь, я нисколько не волнуюсь, я прекрасно себя чувствую, — холодно сказал он.
— Если ты знал, почему же молчал? — спросила Дели.
— Но я не был уверен, я догадывался, а когда мне подсунули под дверь эту фотографию…
— Фотографию? Какую фотографию? — спросила она, хотя уже поняла, о чем идет речь.
Макс вынул из кармана фотографию, где она была с Бертом и страусом, с блаженно полуприкрытыми глазами, и Дели почувствовала, что ее заливает румянец.
— Откуда?
— Салли поделилась своими подозрениями со мной на берегу. Когда она искала мундштук в его чемодане, обнаружила эту фотографию. Это низко, Филадельфия…
— Я не люблю тебя, Макс, — прошептала она, опустив голову.
— Уходи, я вызвал такси, я не хочу чтобы ты меня провожала.
Дели почувствовала, что у нее по щекам текут горячие слезы, она хотела прошептать: «Макс, прости», но могла только вымолвить:
— Макс, Макс…
— Уходи, пожалуйста, — тихо и равнодушно сказал он.
И Дели бесшумно вышла за дверь.
После отъезда Максимилиана Дели вместе с Бертом пробыли еще два дня в Джилонге и тоже отправились в Мельбурн.
Берт сказал, что ему необходимо присутствовать на важных переговорах по поводу документов на мраморный карьер.
Эти два дня Дели много плакала, Берт постоянно ее успокаивал, потом стал раздражаться:
— Ничего с ним не случится, видишь, он был здоров, как бык, и незачем переживать! Словно весь мир виноват, что у него больное сердце. Никто не виноват, что он болен!
Но Дели его слова не успокаивали, а, наоборот, еще более усиливали терзающие ее муки совести.
Лишь временами она забывалась, когда они купались в море и долгими душными летними ночами.
В Мельбурне Дели получила телеграмму и своими глазами прочла, что там написано. Да, действительно — Бренни сообщал, что все хорошо.
Берт по ее просьбе узнал, покупал ли билет на пароход Максимилиан, оказалось, что да, «Канберра» уже отплыла, увозя Максимилиана в далекий и холодный Лондон.
Но хоть она и повеселела от телеграммы и от известия, что Максимилиана нет в Австралии и он, живой и здоровый, возвращается к своей жене, но ее стали угнетать мысли, неизвестно откуда, словно отвратительные насекомые, пробиравшиеся к ней в голову: «Что-то произошло в их отношениях с Бертом; после того как Максимилиан застал их, Берт начал относиться к ней по-другому».
Как именно — Дели не понимала, но она чувствовала, что по-другому…
Она жила в его доме и успела подружиться с толстой чернокожей Сюзанной, оказавшейся веселой, говорливой кучерявой негритянкой. Но как Дели ни расспрашивала ее про предыдущую жизнь Берта, Сюзанна все отшучивалась:
— Ах, госпожа! Я глупая и совсем ничего не знаю: кто приходит, кто уходит от мистера Крайтона, мне неизвестно. Вы мне нравитесь, вы такая добрая, и это для толстой Сюзанны самое главное.
Дели попросила выбросить из камина бутылки и зажечь его, хотя было еще тепло, но ей хотелось вечерами с Бертом сидеть возле тлеющих угольков, потягивая кофе или сладкие ликеры, и болтать о пустяках. Но Берт скоро начинал зевать и, говоря, что ему нужно немного поработать, удалялся к себе в мастерскую. Дели он больше в мастерскую не приглашал.
Ночью он приходил к ней в маленькую спальню — душную, с маленьким полукруглым окном и, как ей казалось, не совсем уютную.
А утром Берт уходил почти на весь день, как он говорил, «по делам», и действительно у него было много дел. Как она поняла, он оформлял у нотариуса дарственную на мраморный карьер.
Когда Берт предложил ей два дня пожить в отеле, Дели расхохоталась ему в лицо:
— Милый, и это ты говоришь мне, своей невесте?
— Дели, поверь, это очень важно, чтобы тебя здесь никто не видел. Приедут важные люди из Аргентины, это по поводу Корбюзье, поверь, мне очень нужен этот заказ.
— Но я твоя жена, я почти твоя жена, я не собираюсь совать нос в твои переговоры, я просто буду в своей комнате!
— Видишь ли, я должен тебе признаться, этот заказ в Париже мне устроила женщина, но это было в прошлом, пойми, в прошлом, — воскликнул раздраженно Берт.
— Я не хочу, чтобы прошлое преследовало тебя, или, может быть, этого хочешь ты?
— Нет, конечно, но повторяю, мне очень нужен этот заказ, заказ Ле Корбюзье, неужели ты не можешь понять!
— Я охотно могу понять, но для этого необходимо, чтобы ты был с ней близок?
— Я не буду с ней ни близок, ни далек! Я просто хочу оставить ей маленькую надежду и получить заказ от Ле Корбюзье! Какая ты глупая — глупая моя невеста. — Берт обнял ее и стал быстро, торопливо целовать щеки. — Я обещаю тебе, я даю тебе честно-пречестное слово, что я не буду с ней близок. Два дня пожить в отеле, что тебе стоит? И через месяц можем назначить свадьбу, ты довольна?
— Да, — улыбнулась Дели и провела пальцами по его щеке.
Она посмотрела в его глаза и поняла, что золотые искорки его теплых карих глаз не могут ей солгать.
Дели поселилась в маленьком двухкомнатном номере в недорогой гостинице и целый день в отчаянии ходила из угла в угол. К вечеру она поняла, что больше не может находиться в этом замкнутом пространстве.
Она глупо сделала, что никуда не выходила из номера целый день, а мерила длину номера шагами, заламывая руки, или лежала, думая все об одном и том же: «Кто она такая, эта парижанка, и как проходят эти «переговоры?»
Под вечер Дели не выдержала и вышла на улицу, чтобы подышать свежим воздухом.
Вечер был удивительно теплым и ласковым. Она немного прошлась по улице, глядя на зажигающиеся электрические огни реклам, и, когда по дороге проезжала машина такси, она, совершенно того не желая, автоматически подняла руку.
Машина остановилась, и шофер, высунувшись, спросил:
— Вам куда? Садитесь, пожалуйста…
— Нет-нет, я передумала.
— А может быть, все-таки поедем? Я могу вас отвезти бесплатно, просто для своего удовольствия, — улыбнулся шофер.
Она посмотрела в его синие лукавые, прищуренные глаза и, махнув рукой, сказала:
— А, будь по-вашему! — и запрыгнула в машину.
Когда такси подъехало к дому Берта, Дели увидела, что перед домом на обочине стоит черный лимузин, в котором сидит шофер в форменной фуражке с белым козырьком.
Дели расплатилась с шофером такси и, подойдя к лимузину, расплылась в улыбке.
Шофер опустил стекло и чуть-чуть приподнял фуражку:
— Чем могу служить?
— Скажите, кому принадлежит эта машина?
— Это машина миссис Пауэлл, — улыбнулся шофер.
— A-а, я так и думала, она из Парижа приехала, верно?
— Не думаю, миссис Пауэлл последние пять лет никуда не уезжала из Австралии, — вновь еще шире улыбнулся шофер.
— Ах да, действительно, я перепутала, как же я забыла; она жена известного банкира Пауэлла, — улыбнулась Дели и поняла, что улыбка у нее совсем не получилась.
— Да, она жена мистера Пауэлла, только он совсем не банкир, хотя очень даже богатый человек. У него около десятка угольных шахт, парочка медных приисков и несколько мраморных карьеров.
Дели дрожащими руками стала открывать свою крокодиловую сумочку, вытащила деньги, которые у нее были, и протянула шоферу. Он удивленно посмотрел на нее, не собираясь брать денег, но она высыпала их ему на колени.
— Скажите, а вы часто сюда приезжаете?
Шофер посмотрел на деньги и стал собирать их.
— Мне наверное попадет от хозяйки.
— Но я вас очень прошу…
— Да, каждую неделю. — Его голос перешел на шепот. — У нее даже есть ключи от этого дома, — кивнул он на сиденье, на котором валялась дамская сумочка черного цвета.
— А мне показалось, что они уже расстались…
Шофер усмехнулся.
— О, мне кажется, они никогда не расстанутся, наверное весь Мельбурн знает об этих, как бы сказать, отношениях. — Он опять перешел на шепот. — Даже сам мистер Пауэлл знает…
— Но ведь он ее не любит! — воскликнула Дели.
— Ну и что, зато она держит его в своих руках, он же куплен ею с потрохами. Она устраивает ему заказы на изготовление памятников или еще чего-то там, я точно не знаю… Скажу по секрету, только, я умоляю вас, не выдавайте меня, даже этот дом принадлежит ей…
— О, для меня это не составляет секрета, — весело воскликнула Дели. — Дайте мне, пожалуйста, ключи от входных дверей…
— Нет, не могу, — покачал головой шофер, и на лице его отразился испуг.
— Может быть, они не запирают дверей?
— Не знаю, пожалуйста, не выдавайте меня, я не хочу потерять место, — взмолился шофер.
— О, вам не стоит беспокоиться, я сестра Берта, я хочу сделать ему маленький сюрприз. Дайте ключи, если входная дверь открыта, я их сразу же вам верну, — широко улыбнулась Дели.
— Извините, не могу, — мрачно сказал шофер и хотел поднять стекло, но Дели не дала.
— Или ключи, или я сейчас выбиваю окно и устраиваю, что вас вышвырнут с вашего места прямо сегодня, — весело сказала Дели.
— Ну хорошо. — Шофер гневно сверкнул на нее глазами и, потянувшись к сумочке, достал ее и вынул ключи от входных дверей. — Только сразу же верните, — тихо сказал он.
— Обещаю…
Дели взяла ключи, подбежала к входной двери, толкнула ее, та оказалась заперта. Она открыла дверь и быстро вернула ключи шоферу, улыбнувшись и послав ему воздушный поцелуй.
Войдя в дом, она прислушалась. Стояла полная тишина.
Видимо, Сюзанны тоже не было. Дели тихонько прошла в гостиную, остановилась, еще раз прислушалась и услышала где-то наверху приглушенные шаги.
Она бросилась по широкой лестнице вверх, стараясь не стучать каблуками, она побежала в мастерскую.
Двери в домашний музей были раскрыты, она на цыпочках прошла через «музей» и пальцами толкнула дверь в мастерскую, та тихонько скрипнула и приоткрылась.
Сквозь небольшую щель Дели увидела: в кресле сидел Берт, его волосы были растрепаны, лицо было красным и веселым; он, улыбаясь, что-то говорил пожилой, отвратительной женщине — нет, даже не старухе — жгуче-черной крашеной брюнетке, сидящей у него на коленях.
Женщина была полуодета, с ее худых плеч спадал бледно-розовый шелковый пеньюар, а рука Берта скользила по этому худому, угловатому старческому плечу.
Дели стояла и смотрела. Мыслей не было. Были лишь глухие, бухающие удары сердца. Она не замечала, как слезы катились из глаз и, стекая по щекам, капали на некрашеный пол.
Она резко толкнула дверь и быстро вошла в мастерскую.
Старуха вздрогнула и, раскрыв рот, обратила свое лицо к ней. Берт тоже с открытым ртом замер от удивления.
— Извините, я, кажется, вам с «тетушкой» помешала работать над скульптурным портретом? — срывающимся голосом сказала Дели.
— Что?! Кто это?! Кто это, Берт? — Женщина, натягивая на плечи пеньюар, вскочила с его колен. — Почему она здесь? Кто впустил?.. Берт?!
— Дели! Дели, ты с ума сошла?! — вскричал Берт, вскакивая с кресла и натягивая белый бархатный халат. — Ты в своем уме, почему ты здесь?! Я же сказал тебе!..
— Да, вижу, что помешала, — простонала Дели, вытирая ладонями мокрые от слез щеки.
— Берт, кто это? Ты ее знаешь? Кто это?! Пусть сейчас же убирается отсюда! — вскричала старуха визгливым, дребезжащим голосом. — Берт, я не потерплю!
— Дели, уйди, ты слышишь, уйди, я прошу тебя, я потом…
— Что — потом? — спросила Дели, усмехаясь сквозь слезы. — Ты мне после свадьбы все объяснишь, не так ли, дорогой?
— После какой свадьбы? Кто это, что она говорит, Берт, я требую объяснения, как она здесь оказалась? — вскричала старуха и побежала за черный бархатный занавес, отделявший мастерскую от прятавшегося за ним огромного ложа. — Выгони ее сейчас же, сейчас же, ты слышишь?!
— Дели, тебе сейчас нужно уйти, я тебя умоляю, — прошептал Берт, подходя к ней. Но Дели отпрянула от него и, размахнувшись, с силой ударила его по щеке.
— Мне очень жаль, Берт, ты не представляешь, как мне жаль, мой милый Берт, любимый мой Берт, — простонала она и попыталась улыбнуться, но губы дрожали, и улыбка не получилась.
— Мне тоже жаль, но сейчас тебе нужно уйти, — холодно сказал Берт.
— Да, я ухожу, только еще раз хочу на нее взглянуть.
И прежде чем Берт успел ее остановить, Дели подбежала и отдернула занавес, лицом к лицу встретившись с этой старой, худой, некрасивой женщиной.
Ее худую, сморщенную шею обвивало маленькое бриллиантовое колье, в ушах были небольшие сережки с синими камнями, окруженными мелкими бриллиантами. Ее тонкие, сморщенные губы были крепко сжаты, а бледно-синие глаза горели яростью.
— Вон отсюда… Вон отсюда! — визгливо вскрикнула она, с ненавистью глядя на Дели.
— Это ты ему подарила, я знаю, — тихо сказала Дели и столкнула на пол стеклянный колпак вместе с маленьким деревцем с перламутровыми цветами, которое он покрывал. Стекло со звоном разбилось.
— Дели, убирайся сейчас же! — вскричал Берт.
— Извини, дорогой, меня уже нет. — Дели почувствовала, что губы ее сами собой растянулись в саркастической усмешке, но дрожали. Она быстро направилась к выходу из мастерской.
— Ты убила его, он умер на пароходе, вчера! — крикнул ей вслед Берт.
Дели остановилась и, не оборачиваясь, прошептала:
— Неправда…
— Умер! Умер от сердечного приступа. Об этом телеграфировали с парохода в Мельбурн и сообщили мне как родственнику. Ступай позвони в порт, узнай в Ассоциации пивоваров. Мне тоже очень жаль, дорогая…
Дели медленно обернулась и увидела на его лице кривую, чуть подрагивающую усмешку.
Дели выбежала из мастерской, пробегая комнатку «музея», она столкнулась со знакомым бюстом, стоящим на подиуме, в нем она узнала ее — «тетушку». Дели рванула подиум на себя, тот упал, и бюст с грохотом рухнул на пол, но Дели не видела — разбился он или нет. Она локтем еще что-то зацепила, услышала позади себя грохот, не оборачиваясь, она бежала вниз по широкой лестнице.
Она выбежала из дома, пробежала мимо лимузина и бросилась на дорогу, остановив проходившую светлую машину.
Тормоза завизжали, и Дели, не чувствуя, что слезы катятся у нее по щекам, дернула дверцу машины и запрыгнула внутрь.
— Так нельзя, я и задавить мог! — воскликнул сидевший за рулем.
— Пожалуйста, отвезите меня, — простонала Дели.
— Ну зачем так расстраиваться? Непременно отвезу, куда вам нужно, видимо, что-то случилось?
— Да, случилось. — Дели уткнула лицо в ладони и зарыдала.
— Так куда же вас отвезти?
— Куда хотите…
Уже больше года прошло, как умер Брентон.
Дели довольно скоро отучила себя от воспоминаний о Берте, о Максимилиане. Ей уже редко снились те кошмарные сны, которые преследовали ее после того, как она без денег возвращалась в вагоне третьего класса в Марри-Бридж.
Она поначалу каждый день старательно стирала из своей памяти образ Берта, но потом все вошло в свою колею…
Мэг вернулась на «Филадельфию» вместе с Огденом, чуть-чуть прихрамывающим, но ходил он уже без костылей.
Дели видела, как блестели глаза Мэг, когда она смотрела на Огдена, и радовалась в душе: хоть кто-то был счастлив на ее пароходе.
Алекс хорошо сдал экзамены и стал получать государственную стипендию, и еще от Общества австралийских врачей.
Он теперь жил в Сиднее и редко писал письма, в которых постоянно жаловался на нехватку времени, большое количество занятий, слегка хвастался успехами в учебе. Писал о смешных случаях в анатомическом классе и в конце каждого письма делал приписку: «Шлем привет тебе я и Энни — очень симпатичная девушка».
Кто такая Энни, Дели не знала, но она предполагала, что, возможно, эта незнакомка в скором будущем станет женой Алекса.
Год прошел после смерти Брентона, почти год прошел после смерти Максимилиана.
Но Дели хотя бы раз в полтора-два месяца все же заходила на почту в Марри-Бридж, когда «Филадельфия» останавливалась в этом городке. Она понимала, что от Берта писем не может быть, но тем не менее ее сердце сжималось, когда она подходила к зданию почты.
Совсем не ожидая, она получила письмо от Аластера, уже давно забытого Аластера. И эта весточка от него ее страшно обрадовала. Она побежала к старым эвкалиптам и только там, в заповеднике, распечатала письмо и окаменела.
Аластер писал совсем не то, что ей хотелось бы. Он сообщал, что женился на Сесили, около месяца тому назад. Писал, что письмо ее получил, но на предложение — погостить на «Филадельфии» — по-прежнему положительно ответить не может.
Письмо было холодным и сухим. Дели, читая его, почувствовала озноб, пробежавший по спине и плечам.
Мисс Баретт по-прежнему жила у него, она была гувернанткой у детей Аластера, но вскоре собиралась учительствовать в миссии Поинт-Маклей и уже готовила там школу кустарных ремесел для девочек.
Дели скомкала письмо и положила в сумочку.
«Вот и все, — подумала она. — Вот и последняя ниточка оборвалась. Последняя ниточка предпоследней любви…»
Мэг вместе с Огденом скоро покинула «Филадельфию» и поселилась в маленьком домике Огдена, у шлюза.
Огден отчего-то не хотел вообще никакой свадьбы, и ему удалось настоять на своем, хотя Дели дала изрядную сумму на приобретение приданого для Мэг и приличной мебели в дом.
Мэг поступила на краткосрочные курсы медицинских сестер, но скоро стала жаловаться, что слишком устает, но все же через полгода закончила курсы и получила свидетельство младшей медицинской сестры.
Гордон стал вторым человеком на пароходе. Он был и за шкипера, когда Бренни просил его сменить, и за кочегара, и за повара. И всю работу выполнял беспрекословно и старательно.
Дели удивлялась, глядя на него, какие с ним произошли перемены. Он стал еще более нелюдимым и замкнутым, но покупает кипы книг по искусству и искусствоведению. Дели не спрашивала, что означает его новое увлечение, однажды Гордон сам признался, что хочет заочно сдать экзамены на бакалавра и магистра искусствоведения. Дели была обрадована, что у сына наконец-то появилось какое-то стоящее увлечение.
Глядя, как он старательно штудирует книжки и временами обращается к ней за консультациями по теории и истории искусства, Дели и сама почувствовала тягу к рисованию.
Она почувствовала желание рисовать еще до того, как однажды, зайдя на почту, обнаружила там огромную посылку на свое имя. Это была тщательно упакованная картина.
Дели тут же на почте стала срывать с нее ткань и многочисленные слои бумаги. И когда она отделила последний бумажный слой, то чуть не вскрикнула от радости. Она увидела то, что и предполагала увидеть. Это была ее отреставрированная картина, пейзаж с паутиной. На обороте углем было написано «Летний вечер».
Вместо письма была короткая записка, поспешно написанная тем же черным углем: «Прощай. Я в Южной Америке.
Дели хотела сохранить этот клочок бумаги, но, подумав, выбросила его тут же на почте в мусорную корзину для бумаг.
А ее «паутина» действительно была отлично отреставрирована, вместо прежней зияющей дыры было едва заметное возвышение на холсте, маленький бугорок из краски.
Дели быстро пошла с почты на пароход, зажав картину под мышкой, она почти бежала, чтобы по дороге не думать о прошлом, не вспоминать. И ей вполне удалось не поддаться воспоминаниям.
Как раз в этот день на пароход приехали на пару дней Мэг и Огден. Дели занялась приготовлением чего-нибудь вкусненького, а картину, завернув в грязные тряпки, спрятала в кладовую, где хранились продукты.
Бренни уже получил капитанское свидетельство. Он редко брился, и его рыжеватая бородка чем-то отдаленно напоминала бороду Брентона.
С каждым месяцем Дели все менее интересовалась делами парохода. Она все поручила Бренни, а сама почти целыми днями сидела на палубе и делала зарисовки берегов: сотни, тысячи подготовительных рисунков для пейзажа с кроликами; но с каждым днем недовольство ее росло, кисть все больше и больше сопротивлялась ее руке, и Дели на несколько недель бросила рисовать… До тех пор пока ей не приснился смеющийся Берт, который во сне смеялся над ее беспомощностью:
— Ты же самая известная художница в Австралии, а какие-то глупые кролики от тебя разбежались.
Дели проснулась в холодном поту и до утра уже не сомкнула глаз. Она сидела перед зеркалом и смотрела на свои наполовину уже седые волосы. Как быстро она поседела, за какой-то один год…
Дели приехала погостить в дом, где жила Мэг вместе с Огденом. Мэг первое время не хотела говорить, что беременна. Но Дели сама начала догадываться; она видела, что Мэг стала много есть, и как-то шутя сказала Огдену, что ей хочется есть курицу прямо с костями, до того она казалась ей вкусной, что просто слюнки текут.
— Мэг, я, кажется, понимаю, моя милая, неужели?.. Почему ты мне не говорила? Когда ждать? — спросила Дели, когда они остались с Мэг вдвоем.
— О, это будет еще не скоро, ма!
— Наверное, поближе к родам мне придется к тебе приехать, чтобы помочь? Хотя моя помощь вряд ли может избавить от некоторых страданий, но все же…
— Нет, ма, ты знаешь, здесь почти весь город рожает в присутствии Старой Шерман, а не в больнице. И сколько я ни спрашивала, все происходило более чем прекрасно. Я тоже так решила поступить, ты можешь и не приезжать.
— Ну, раз так, тогда я не приеду, но думаю, что все-таки стоит рассказать тебе кое-какие маленькие секреты.
— О чем вы тут шепчетесь? — вошел в комнату Огден.
— Дорогой, у нас женский разговор, выйди, пожалуйста, — улыбнулась Мэг. Огден, смущенно улыбнувшись, вышел.
Дели рассказала в подробностях, как она рожала, как нужно поддаваться боли, а не сопротивляться ей, и прочие маленькие тонкости из ее материнского опыта.
Она погостила у Мэг всего четыре дня, постоянно ловя себя на мысли, что Огден ей не пара, и уехала. Хоть Огден ей и не нравился, но она была абсолютно спокойна за дочь.
Вики родилась ранней осенью. Уже начали желтеть листья. На несколько дней в природе наступила такая тишина, что, казалось, над всем сущим воцарился мир и покой. Но и то и другое в этом мире недолговечно. Наступил сезон дождей.
Целую неделю перед рождением Вики дождь лил как из ведра, не переставая. При каждом раскате грома Мэг вздрагивала и обхватывала руками свой непомерно выросший живот.
В последний месяц своими движениями Мэг стала напоминать Огдену утку. Особенно походка ее приобрела сходство с утиной. Мэг медленно и неуклюже передвигала ноги, и при этом ее тело неуклюже наклонялось то в одну, то в другую сторону.
Когда она смотрелась в зеркало, лицо ее хмурилось и раздавался тяжелый вздох. В такие минуты Огден старался ее успокоить:
— Ну что ты, Мэгги? Это тебя нисколько не портит, ты стала еще красивее.
— Оставь, Огден. Я же вижу, что подурнела. Посмотри, опять ноги опухли, мешки под глазами.
— Ничего, теперь уже скоро ты подаришь мне чудесную златокудрую девочку, похожую на тебя, моя дорогая. И мы назовем ее Вики, в честь моей бабки. Правда, красивое имя? И ты опять станешь прежней, и от мешков под глазами не останется и следа.
— А может, я рожу мальчика, и мы назовем его Питером, — сказала Мэг, почесав опухшую ногу.
— Путь будет по-твоему, дорогая. Я на все согласен, лишь бы ты была довольна.
В один из вечеров, когда дождь перестал, Мэг убрала со стола тарелки и присела перед открытым окном на стул. Уже начинало темнеть, за окном виднелись освещенные окна соседнего дома и трепещущая при порывах ветра осенняя листва. Мэг как будто прислушивалась к чему-то.
— Знаешь, Огден, — сказала она, не поворачиваясь к нему, — так радостно ощущать в себе зарождающуюся новую жизнь. Когда день за днем ты чувствуешь, что в тебе растет новое существо. Потом вдруг улавливаешь первое робкое движение этого маленького человечка. Проходят дни, и он все настойчивей дает о себе знать. Как будто напоминает: «Не забывайте обо мне. Я тут». Ему, верно, хочется выбраться поскорее на свет Божий… Ой! Вот опять, такое ощущение, будто он перевернулся во мне и уперся в живот ножкой. Ну что, маленький озорник, вот я и поймала тебя за пяточку!
Мэг рассмеялась.
— Правда-правда, Огден, я держу нашего маленького за пяточку. — Мэг ущипнула свой живот и была совершенно уверена, что под ее ладонью сейчас находится маленькая пяточка малыша, пошевелившегося в животе.
— Мэгги, пойдем спать. Ты устала, а в твоем положении нужно больше отдыхать.
Под утро у Мэг начались схватки.
Проснувшийся Огден склонился над ней.
— Что с тобой, Мэгги?
— Не знаю, что-то нехорошо. Наверное, это начало родов.
— Я побегу, найду повивальную бабку, — сказал он озабоченно.
Огден быстро оделся и выскочил на улицу. Холодный ветер взбодрил его. Огден остановился и лихорадочно стал соображать, куда же ему теперь идти. Была малая вероятность, что в это время в госпитале он застанет акушерку. Единственное, что оставалось, — будить старую Шерман. И он, слегка прихрамывая, побежал в дальний конец городка.
Город еще спал. Улицы были пустынны, лишь изредка попадалось светящееся окно с проснувшимися для очередного суетного дня обитателями или одинокая, спешащая куда-то фигура ненадолго показывалась впереди. Жизнь не прекращалась только в питейном заведении, за несколько кварталов до него можно было услышать пьяные голоса, тянущие какую-то заунывную песню, но уже скоро и оно закроется. Его хозяин, здоровяк Джон, вытолкает в шею последних посетителей и повесит на дверь табличку «Закрыто». Но завсегдатаи его заведения будут еще долго стоять, сидеть или лежать поблизости.
Старую Шерман, к которой в этот час спешил Огден, знала вся округа. Некогда она была женой офицера береговой охраны. Жили они безбедно, и Лиз — так тогда звали Шерман — проводила время у себя дома в неге и лени. Но однажды, при перестрелке с контрабандистами, мужа ее убили. Похороны запомнились многим. На них собрался весь город. Был жаркий летний день. Всю дорогу до кладбища (благо город был тогда совсем небольшим) гроб пронесли на своих плечах солдаты, служившие под началом капитана Шермана. Во время панихиды Лиз никак не могла сдержать слез, и, когда прозвучали последние слова: «Упокой, Господи, его душу», она упала на колени и обняла бездыханное тело своего дорогого капитана. Ее тело затряслось в беззвучных рыданиях. Кто-то из женщин поднял ее с колен, другие стали утешать.
Вдова Стефферсон говорила: «Не убивайся. Мужчины умирают раньше, а мы остаемся одни. Такова уж женская доля». Ее подруга, старушка Элизабет, твердила: «Все будет хорошо. Поверь мне — все будет хорошо. Успокойся». Чей-то мужской голос басил: «Не плачь. Он уже в лучшем мире».
От всех утешений Лиз не стало легче. Тем временем в гроб положили награды капитана, накрыли его сверху массивной крышкой и уже начали опускать на веревках в свежевырытую яму. Лиз по обычаю первой бросила горсть земли в могилу и, не дожидаясь окончания похорон, ушла в свой опустевший дом.
Некоторое время после смерти мужа она жила замкнуто. Потом незаметно пришла нужда, и она стала ходить по домам и принимать роды. Скоро о ней пошла слава, что ее пациентки рожают легко и быстро. И ее охотно стали зазывать к себе, несмотря на ее скверный характер, даже из близлежащих городков.
Прошли годы, Лиз состарилась, и теперь никто не называл ее иначе как Старая Шерман. Когда умер ее муж, ей было всего двадцать восемь лет. Теперь на ее лице виднелись борозды, которые проложило время. От прежней ее красоты уже ничего не осталось. В характере у Шерман стали проявляться желчность и раздражительность, а в последнее время злые языки распустили слухи о скандалах, которые она якобы устраивала в домах рожениц.
Спеша к Старой Шерман, Огден думал о том, что в столь ранний час она может отказаться идти к Мэг. Дойдя до ее дома, он остановился в некоторой нерешительности, но после минутного промедления подошел к окну и громко постучал в него кулаком. Скоро открылась форточка, и раздался старческий голос, принадлежащий родственнице хозяйки, живущей у нее на правах служанки.
— Ну чего стучишь? Кого тебе надо?
— У меня жена рожает. Позови Старую Шерман.
Форточка тут же закрылась. Немного подождав, Огден постучал повторно. Наконец в окне показалось лицо Шерман.
— А, чтобы тебе крокодил откусил ногу! Ходят тут всякие, будят людей ни свет ни заря. Кто ты? Что тебе надо?
— Я Огден. Моя жена Мэгги рожает.
— Где ты живешь?
— Мы живем в зеленом доме возле водонапорной башни. Жене плохо. У нее начались роды.
— Хорошо. Иди к ней. Я сейчас соберусь и приду.
Огден пошел домой. На душе его было неспокойно. Изнутри точил червь сомнения: «А придет ли Старая Шерман? Не обманула ли его?»
— Ну как дела, милый? — спросила Мэг, как только Огден вошел в комнату. Она по-прежнему лежала на кровати. — По ее лицу Огден понял, что схватки усилились.
— Я позвал старуху Шерман. Потерпи немного. Скоро она должка прийти.
— Приготовь, пожалуйста, все к родам. Там в шкафу на полке найди новую простыню и клеенку, постели их на кровать. И нагрей воды.
— Я сейчас поставлю чайник на огонь.
— Нет, лучше поставь таз.
Огден разжег огонь в печи, поставил на него старый медный таз. В его голове еще раз промелькнула мысль: «А может, Старая Шерман не придет? Что-то ее долго нет. Пора бы уже».
— Огден, что-то мне плохо, — раздался голос Мэг. — Не мог бы ты встретить Шерман?
Он выглянул в окно. Рассветало. Город уже проснулся. Среди прохожих Огден заметил одетую в черный плащ Старую Шерман, близоруко присматривающуюся к их дому.
— Мисс Шерман, мисс Шерман! Это мы вас звали, — крикнул в открытое окно Огден.
— Вечно найдется какой-нибудь растяпа, который в спешке дает неточный адрес. A-а, чтоб тебя утащил аллигатор, — отозвалась громко Старая Шерман через улицу. — Я уже целый час здесь плутаю. Сколько вокруг этой башни зеленых домов. И в какой я ни постучусь, везде говорят: «У нас роженицы нет». А, чтоб они оказались на пороховом складе во время его взрыва, чтоб их трупы съели койоты, а глаза выклевали вороны, чтоб им никогда не лечь в землю!..
Тут старуха разразилась длинной и витиеватой бранью. Родись она на пару тысяч лет раньше, вполне бы смогла служить жрицей при каком-нибудь мрачном языческом храме в придумывать изощренные проклятия.
— Ну, кто здесь рожает? — гаркнула она, едва переступив порог дома. Огден показал, куда пройти: «Вот сюда и направо».
— Я и сама вижу без твоих указаний. Когда начались схватки?
Огден посмотрел на часы:
— Около пяти часов утра.
— «Около», — передразнила его Старая Шерман. — Даже не мог запомнить, когда жена начала рожать. Ну хорошо. К родам все приготовлено? Горячая вода есть?
— Греется.
— Только греется. Вы, мужчины, ничего не можете сделать вовремя. Ладно, что о вас говорить, — махнула она рукой на Огдена.
— Где здесь можно вымыть руки?
— Там у крыльца висит умывальник.
— Хорошо, — сказала Старая Шерман, осматривая Мэгги. — Вы только не беспокойтесь, миссис, я достаточно опытная. Меня все знают. Только спросите у кого-нибудь: «Где тут лучшая повивальная бабка?» — и каждый укажет вам на мой дом. Э-э, да ваш ребятенок уже решил выбраться наружу. На каком вы месяце?
— На девятом.
— Когда у вас начались схватки? Ваш муж мне об этом уже говорил, но я не помню. Что делать — склероз.
— В половине пятого утра.
— Хорошо. Самое большее через три часа, миссис, ваш ребенок будет лежать рядом с вами. Ну что, хромой, вода закипела? — обернулась она к Огдену.
— Да.
— Так неси же! Неси-неси, что стоишь? Ну, миссис, будем рожать? Пора. — Старая Шерман опять сосредоточила все свое внимание на Мэг. — Ты не возражаешь, если мы выпроводим твоего муженька? А то будет крутиться под ногами да нюни распускать. Мужчины — они такие. Знаю я вас, — погрозила она пальцем показавшемуся в дверях с тазом в руках Огдену. — Ставь воду сюда. А сам проваливай. Проваливай-проваливай. Пока не родится ребеночек, нечего тебе здесь делать.
Огден сел на большой камень под окнами дома. До него долетели стоны жены и указания повитухи: «Ты напрягись и расслабься, напрягись и расслабься. Увидишь — легче будет».
Из-за утла показался Клайв и подошел в Огдену. У него была собственная лодка, и он промышлял рыбной ловлей на озере Виктория. У Клайва была пышная борода, на голове — неизменная фуражка, на ногах — охотничьи высокие сапоги.
— Что, дружище, сидишь с таким кислым лицом перед своим домом?
— Мэг рожает…
— Кто принимает роды?
— Старая Шерман.
— Понятно, это она тебя выпроводила из дому. Такая уж у нее натура. Зато, если Старая Шерман взялась за дело — о жене и ребенке можешь не беспокоиться. Да и вообще беспокоиться нечего. Пойдем лучше пропустим по маленькой.
— Спасибо, Клайв. В следующий раз я с удовольствием присоединюсь к тебе…
— Ну, смотри сам. С прибавлением потомства тебя, — сочувственно-иронически кивнул он Огдену и зашагал прочь.
Огден снова опустился на камень и погрузился в размышления, которые прервал громкий стон жены. Через открытое окно он увидел искаженное болью лицо Мэг и Старую Шерман суетящуюся возле ее кровати. В этот час им было не до него. Вот и до Мэг дошла очередь ощутить эту нечеловеческую боль, на которую обречены все женщины. Что делать, слова обращенные к праматери Еве: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей, в болезни будешь рождать детей», — не обходят стороной никого из ее дочерей.
Стоны прекратились. Огден испугался и снова заглянул в комнату. Старая Шерман держала в своих руках тот самый маленький красный комочек, о котором думал перед тем Огден. Ребенок был весь мокрый, с закрытыми глазами, на голове его было какое-то жалкое подобие волосиков, пуповина все еще связывала его с матерью. Держа комочек в одной руке, другой Старая Шерман шлепнула его пару раз. Комната наполнилась визгливым криком этого маленького создания. От этих звуков сердце Огдена наполнилось радостью. Шерман ловко одним движением обрезала пуповину и аккуратно завязала. Тут она заметила Огдена.
— Поздравляю тебя, хромой, у тебя родилась дочка. Хотел, наверно, сына?
— Нет, сына хотела Мэг.
— Слава Богу, значит, получил то, что желал. — Голос Старой Шерман звучал теперь ласково.
— Что с Мэгги?
— Каждой бы женщине такие легкие роды, какие были у твоей жены.
— Мне уже можно войти?
— Ишь ты, какой быстрый. Ты погуляй еще. А то войдешь сейчас, принесешь пыль, грязь. Твоей жене и дочери это может не понравиться. Так что иди, а я тут позабочусь о них.
Огден пошел на реку. Он любил приходить сюда, к быстротекущему руслу Руфуса. Река будто делила с ним его горе и радость. Каждый раз, когда он смотрел на ее воды, в его душе восстанавливался мир и покой. Вся его жизнь была связана с этой рекой. На ней он вырос. Сюда приходил он мальчишкой удить рыбу.
Побродив по знакомым местам, Огден решил, что уже пора, и чуть ли не вприпрыжку побежал домой. Войдя в дом, он прислушался — стояла подозрительная тишина.
Скинув ботинки, он на цыпочках вбежал в комнату, где должна была быть Мэг, и увидел ее, сидящую на кровати и кормящую грудью маленький белый сверточек. Старая Шерман сидела на стуле и клевала носом.
— Мэгги, Мэг, — позвал он тихонько, стоя в дверях.
Мэг подняла голову, и он увидел ее большие глаза, окруженные темно-синими кругами, увидел счастливую улыбку на ее губах.
— Все, Огден, уже все хорошо… — зашептала она и, взглянув на младенца, добавила: — Кажется, спит.
— А можно мне посмотреть?
— Потом, Огден малышка тоже намучилась, пока пробиралась к свету, — прошептала Мэг.
— А? Хромой уже здесь, — проснулась Старая Шерман, — у Старой Шерман все в порядке, у Шерман рождается все, что заказывали, хотел девочку? Вот Старая Шерман и сделала девочку, — проскрипела она, смеясь.
— Я не знаю, как вас благодарить, Шерман, — сказал Огден.
— О-о! Зато я знаю, пойдем отсюда, я пошепчу тебе. А тебе, милая, как и малышке, пора отдыхать, лучше уснуть. Да, а как вы назовете девочку?
— Вики, конечно, — сказал Огден как нечто само собой разумеющееся. — Не так ли, дорогая?
— Конечно, так, Огден, — устало улыбнулась Мэг.
И Огден и Шерман вышли в другую комнату пошептаться.
Алекс женился, как Дели и ожидала, на Энни.
Когда Алекс уже вместе со своей женой приехал на каникулы на пароход, Дели расплакалась, увидев, как он вытянулся и приобрел какой-то суховатый, но солидный вид студента-отличника.
— Алекс, твоя медицина тебя совсем высушит, — вытирала она глаза. А Алекс виновато улыбнулся и в свое оправдание говорил, что он действительно один из первых на курсе, так же как и Энни.
Энни Дели сразу понравилась. Маленькая, пухленькая, миловидная девушка с некрасивыми, чуть выдвинутыми вперед зубами, словно у зайца, она мгновенно вызывала расположение своим тихим голосом и мягкой улыбкой. Однако, когда Энни начинала говорить с Алексом об учебе, когда они начинали сыпать медицинскими терминами, Энни преображалась, сразу же становилась чем-то похожей на Алекса — сухой и деловитой, знающей цену своему вескому медицинскому слову.
Дели стала говорить, что она хотела бы, чтобы Энни родила двойню, на что Энни смеялась и категорически протестовала против детей в студенческих семьях. «Вначале профессия, а потом уже дети». Дели не слишком нравились подобные высказывания, но она видела, что Алекс целиком и полностью стоит на стороне жены и тоже не хочет детей, пока они не окончат учебы; и Дели смирилась.
Она решила, что, видимо, первая ее внучка и будет ну если не единственной внучкой, то, скорее всего, самой любимой.
С Гордоном она вообще старалась не заговаривать о женитьбе. Все его свободное время было поглощено толстенными фолиантами по истории искусства, и на женщин он практически не смотрел, к величайшему сожалению Дели.
После того как Дели увидела Алекса и Энни, после того как они снова уехали в Сидней, после всего этого к Дели пришло настоящее вдохновение.
Бренни выстроил ей на крутом берегу реки маленькую хижину из досок и фанеры, и Дели по двенадцать часов в сутки бродила по берегам реки, по полям и писала маслом пейзажи, писала быстро и яростно. Если картина сразу же не получалась, она тут же ее выбрасывала или снимала мастихином верхний слой краски и писала новый пейзаж.
Ночью она приходила в свою конуру и буквально падала от усталости. Но зато за месяц она написала почти двенадцать великолепных пейзажей, которые бы с радостью приобрела любая галерея Австралии — Дели в этом ничуть не сомневалась.
Раз в неделю на «Филадельфии» подплывал к ее сараю на берегу Бренни и уговаривал вернуться на пароход, но Дели категорически отказывалась.
Бренни после долгих уговоров оставлял ей продукты на неделю и краски, которые она заказывала, и Дели вновь принималась яростно и страстно писать.
Лишь после того как она простудилась ночью под дождем, Бренни удалось уговорить Дели вернуться на пароход.
Теперь в ее каюте негде было повернуться от пахнущих свежей краской картин и натянутых холстов.
Вскоре ее поразило как гром среди ясного неба страшное известие. Она получила телеграмму от Аластера, которая по счастливой случайности застала ее в Моргане, куда «Филадельфия» приплыла, чтобы загрузиться красителями для кожевенной фабрики.
Аластер просил ее немедленно приехать в Миланг, мисс Баретт была серьезно больна и хотела ее видеть.
Дели не раздумывая в тот же вечер села на поезд и на следующий день была уже в Миланге.
Что произошло, она узнала у таксиста, который вез ее с вокзала.
Когда Дели попросила срочно доставить ее к дому Аластера, шофер лишь присвистнул:
— Все сгорело дотла! И склады, и дом, и приусадебные постройки!
Дели страшно заволновалась и сказала, чтобы ее везли прямо в больницу.
Мисс Баретт лежала в палате вся в бинтах, пахнущих формалином и спиртом, и тихо стонала. Врач, который провожал Дели в палату, сказал, что состояние ее критическое, можно сказать безнадежное.
Но мисс Баретт узнала голос Дели. Она говорила глухим, вибрирующим голосом, и чувствовалось, что каждое слово ей дается с трудом:
— При-вет… Дели…
— О мисс Баретт! Я сразу же приехала, как только получила телеграмму от Аластера!
— Пожалуйста, говори мне «Дороти», ведь мы уже стали почти ровесницами… Я думаю… ты как раз вовремя, кажется, уже сегодня… Но это неважно. Когда случился пожар, я должна была пойти в ту комнату… Потом пошла… знала, что поздно… но я должна была… Иначе как же жить после… Будь счастлива, деточка… Ты заслуживаешь этого. — И ее вибрирующий голос прервался. Потом раздался вздох, похожий на вздох облегчения. Глаза мисс Баретт закрылись, но очень слабые прерывистые вздохи еще были заметны.
Дели постояла, в надежде что мисс Баретт, возможно, соберется с последними силами и придет в себя, но вошли две сестры и увели ее из палаты.
В тот же день первая и единственная гувернантка Дели скончалась.
Дели гостила в островном мирке, в маленьком домике Мэг и Огдена.
За стеной плакал новорожденный, у Мэг родился сын, по этому поводу Дели и приехала погостить у дочери. Она видела, как Огден сияет от счастья, Мэг чувствовала себя хорошо, и Дели было в их доме спокойно и умиротворенно.
Она укладывала Вики спать, оставляя всегда ночник, так как Вики боялась просыпаться ночью в темноте.
Вики называла Дели бабушкой. Дели сама настояла, чтобы ее так называли и Вики, и Мэг. Да, она была настоящей бабушкой, гостившей у дочери и внучки в этом островном заповеднике, отгороженном от мира плотиной и шлюзом.
Она подолгу гуляла с Вики по лесу, по водным заводям. Гонялась, едва поспевая за внучкой, за бабочкой. В небольшом перелеске она показывала Вики какаду с зеленовато-желтыми хохолками и маленьких зеленых и желтых попугайчиков, от которых внучка приходила в восторг и смешно подражала их щебетанью.
Но через некоторое время в их тихий заповедник ворвались страшные вести из Европы.
Дели стала скупать все газеты, которые приходили на шлюз, и постоянно слушать радио.
Гитлер вторгся в Европу, и за этим последовал ультиматум: если Польша будет оккупирована, то война будет неизбежна.
Она каждый час включала радио и слушала Би-Би-Си, она услышала выступление Чемберлена, который сказал: «…это значит, что наша страна находится в состоянии войны с Германией…»
Дели в эту ночь не спала. Небо было затянуто облаками, а ей так хотелось посмотреть на луну и звезды, словно они могли дать ответ на ее беспокойные мысли о Гордоне, Бренни, Алексе. Правда, об Алексе можно не беспокоиться, он врач, и его не пошлют под огонь. Он стал одним из лучших хирургов, возможно, он и будет оперировать солдат, но это вряд ли представляет опасность для жизни. Даже если его отправят в полевой госпиталь, он благополучно вернется после окончания войны, Дели была почему-то в этом совершенно уверена.
Как только рассвело, Дели вышла из дома, никого не разбудив, по-прежнему поглядывая на затянутое серыми низкими тучами небо.
Она радовалась, что Гордон вышел из призывного возраста. Он был уже готов заочно сдать на степень бакалавра искусств по специализации история искусства, на эту подготовку у него ушли долгие годы. А искусствовед на войне — это конечно же нонсенс; значит, за Гордона можно не волноваться… Но вот Бренни… Все ее беспокойство было направлено на Бренни.
Но страхи по поводу Бренни вскоре были рассеяны. Где-то через несколько дней он ей сказал:
— Ма, а ведь я женюсь…
Дели развела руками:
— Я давно этого жду! Сейчас, когда началась война, это сделать просто необходимо!
— Причем тут война? Мы уже год встречаемся с Мэвис, она здесь живет, неподалеку от Гулуа.
Дели, подумав, облегченно вздохнула: «Значит, теперь можно не опасаться — он не пойдет на войну…»
Пока ничего существенного на театре военных действий не происходило. Хотя, конечно, было жаль поляков и чехов. Но вот когда пала Франция и Италия поддержала фашистов, когда сдалась Бельгия, а англичане потерпели поражение при Дюнкерке — все это уже заставило насторожиться.
На следующий день после того, как пришли известия о разгроме при Дюнкерке, Гордон, который теперь делал на пароходе всю хозяйственную работу и даже готовил еду, бросил свою кисть, которой он заканчивал закрашивать потеки ржавчины на борту, и подошел к Дели, сидящей в чуть поскрипывающем кресле-качалке. Он вытер тряпкой руки, отнял у нее газету, которую она читала, и присел на корточки перед тихонько покачивающимся креслом.
— Ма, плохие новости?
— А ты еще не смотрел сегодняшние газеты?
— Смотрел, конечно…
— Так что ты спрашиваешь? После Дюнкерка пока, увы, ничего утешительного.
— Ма, ты знаешь, я долго думал и пришел к одному решению. Дело в том, что то, что я скажу, тебе не понравится, но прости меня, твое решение ничего уже не изменит.
— Гордон, у тебя такой серьезный вид, словно ты собираешься идти воевать, — воскликнула Дели. — Говори же скорей, что случилось!
— Не совсем так. Дело в том, что я поступаю в офицерскую школу, — сказал он просто, словно говорил, что собирается ехать в город за продуктами.
Дели ничего не ответила, она подняла голову, и ее обдала холодная тоскливая волна. Гордон увидел, что Дели чуть побледнела.
— Ма, к тому времени как я прибуду на фронт, все уже кончится. Пока я буду учиться, пока буду плыть в Европу — столько времени пройдет! Война кончится, и я буду учиться в университете бесплатно, на любом факультете! Ну и что, что я буду немолод, но я хочу учиться…
— Гордон, мне кажется, война кончится не скоро. Раньше тоже говорили про первую мировую, что она вот-вот кончится, а она длилась и длилась. Я прекрасно помню, все только и говорили у нас о войне… Гордон, может быть, ты одумаешься? Ты же почти бакалавр искусствоведения. Ты — и война, это совместить невозможно! Война для молодых, а тебе тридцать шесть, а к концу войны будет, может быть, сорок или еще больше…
Но Гордон отрицательно покачал головой и поднялся.
— Гордон, умоляю тебя, пусть Бренни идет, но только не ты!
— Бренни совсем не нужно идти на войну, а я хочу… Почему ты мне запрещаешь делать то, что я хочу?
— Но тебя могут убить!..
— Ну и пусть.
— Гордон, не шути так.
— Да я и не шучу, мама…
И Дели поняла, что он действительно не шутит. Он просто не понимает, что это такое. Он не дорожит своей жизнью, пока она вне опасности. Но там, где огонь, где снаряды, там он наверняка будет чувствовать себя иначе и пожалеет о своем решении.
— Хорошо, я попробую что-нибудь придумать.
— Ма, ты ничего не придумаешь, — сказал Гордон и, кисло улыбнувшись, отошел от нее и принялся выскребать остатки краски из банки.
На следующий день Дели поехала к Алексу в город. Она хотела поговорить с ним о желании Гордона, хотела, чтобы Алекс уговорил Гордона или как-то повлиял на него. Но Алекс только рассмеялся:
— Я одобряю его решение! Ведь война его закалит, если, конечно, его не убьют! Он же до сих пор совершенная мямля — не знает чего хочет, какой-то недоучившийся искусствовед. Ма, он же в душе страшно страдает по поводу того, что до сих пор не женат. Может быть, война — как раз то, что ему нужно?
— Не говори так, Алекс! Может, и ты мне скажешь, что отправляешься на фронт?
— У меня особого желания нет, но если предложат выгодный контракт… Хотя нет, тут у нас тоже нужны хирурги. Кто будет резать сухожилия и пилить кости, не забойщики скота, правда ведь? К тому же я решил заняться пластической хирургией. Наверняка после войны будет много раненых и искалеченных, у кого-то лицо будет обезображено, я буду исправлять косметические недостатки.
— Ах, Алекс, значит, ты не хочешь уговорить Гордона!
— Нет, ма. Наконец-то он будет не прислугой на «Филадельфии», а займется настоящим делом.
Свадьба у Бренни с Мэвис была своеобразная. Приходили на пароход многочисленные родственники со стороны Мэвис, они складывали подарки на большом столе, стоящем на палубе, и целовали Мэвис и Бренни, а затем переходили к Дели.
Дели, сидя в кресле-качалке, одетая совсем не празднично, нехотя принимала поздравления чужих людей.
Затем гости пили пиво и вино и танцевали под патефон на палубе. Когда начались танцы, Дели перетащила кресло за рулевую рубку, но даже там она чувствовала, как вибрирует палуба под ногами танцующих. Она была не против танцев, ей тяжело было смотреть на Мэвис — не слишком красивую и такую же простую, даже можно сказать глуповатую, девушку, под стать Бренни.
Дели продала свой маленький уютный домик с красивым садом и купила небольшой, но уютный коттедж под Гулуа, вдали от города, но на берегу канала.
Не то чтобы она искала одиночества на старости лет, но, прожив сорок лет на пароходе, она вдруг поняла, что оказалась сейчас совершенно лишней на «Филадельфии». Пожалуй, главной причиной, почему Дели ушла с парохода, была женитьба Бренни. Дели хотела дать молодым свободу, и одновременно ей хотелось как можно реже видеть Мэвис.
Мэвис, как и Дели когда-то, развела бурную деятельность на пароходе. Стала перекрашивать все на свой вкус, развешивать аляповатые занавески на окна и иллюминаторы, накупила модной мебели из железа и пластмассы.
Мэвис любила позлословить, хотя видела, что Дели совершенно не нравится, когда она со смехом говорит о глупом поступке Гордона, о том, что у Алекса не удалась операция по удалению грыжи.
Мэвис была длинным и худым существом, совершенно не вызывающим у Дели симпатии.
Дели передала права на «Филадельфию» своим трем сыновьям. Мэг была занята детьми и почти не появлялась на пароходе. Она часть своих прав на пароход взяла деньгами.
Алекс несколько лет не давал денег на содержание и ремонт парохода, несмотря на то что у него уже был приличный доход от врачебной практики. В конце концов он отказался от своей доли.
Гордон был далеко, так что теперь Мэвис и Бренни безраздельно хозяйничали на пароходе.
Дели поселилась в коттедже еще и потому, что неподалеку тянулось внутреннее море Куронга. Каждое утро она слышала голоса чаек, а окружавшие ее коттедж просторы песчаных холмов, поросших желтой, сухой травой, ее взгляду приносили покой и умиротворение. Да, она искала именно это пристанище — последнее пристанище для своей тихой, незаметной старости.
В коттедже все было завешено ее картинами, она по-прежнему ежедневно хоть по часу, но рисовала.
От Гордона первое время довольно часто приходили письма. И по ночам Дели поднималась с постели, когда ей не спалось, брала последнее письмо Гордона, подходила к окну и перечитывала. Потом, прочитав в третий раз письмо, она слушала, как в открытое окно врываются приглушенные звуки далекого прибоя.
Гордон писал из учебного лагеря длинные письма с маленькими рисунками-карикатурами на себя и своих сослуживцев. Но эти веселые письма чем дальше, тем все более тревожили Дели: война все не кончалась, она уже полыхала по всей Европе, захватила Африку, и конца ей не было видно.
Раз в неделю Мэвис и Бренни навещали ее, приносили фрукты, Мэвис рассказывала очередную порцию городских сплетен. И Дели были неприятны эти посещения.
Мэвис была беременна, это ее совсем не красило. Ее характер, казалось, стал еще более насмешливым и язвительным, она постоянно раздражалась и поминутно упрекала Бренни по любому поводу: не туда поставил пакеты с продуктами, нужно было на стул, а не на стол. Фрукты следует мыть щеточкой, а не руками и прочие мелочные придирки. Дели все списывала на беременность Мэвис, но все же понимала: такая уж эта Мэвис от природы — сварливая, пустая и злословная.
Наконец вступили в войну американцы. Когда Дели услышала это известие по радио, она, как и многие, стала думать, что войне осталось длиться несколько месяцев. Ее потрясли события в Пёрл-Харборе, но она еще не знала, что это поражение коснется ее лично…
Беспокойство за Гордона усилилось. Дели стала просыпаться по ночам и прислушиваться к ветру за окном и шелесту яблоневой листвы, ей казалось, что это подъехал на бричке почтальон, который привез письмо от Гордона.
Вскоре действительно Гордон написал, что он отправляется в Квинсленд для того, чтобы обучаться, как воевать в джунглях. Дели была изумлена: война даже в джунгли забралась. Возможно, если так дальше пойдет, несмотря на вступление американцев в войну, японцы могут оказаться и в Австралии. Гордон писал, что он приедет на несколько дней домой на Рождество.
Стояла небывалая жара, деревья в саду сохли, листья яблонь и апельсиновых деревьев начали желтеть и опадать.
Когда Гордон приехал, Дели решила отпраздновать Рождество на пароходе, чтобы и Бренни и Мэвис посмотрели на Гордона в военной форме. Мэг с Огденом сообщили, что не смогут быть на Рождество, у Алекса было дежурство в больнице.
Гордон похудел, подбородок стал выдаваться вперед, но одновременно было такое впечатление, что он раздался в плечах — или это обманчивое впечатление создавала военная форма цвета хаки? Его короткая стрижка, как у американских солдат, придавала ему мужественный и даже суровый вид.
Гордон весело рассказывал, что их часть должны скоро перебросить на север, чтобы помешать японцам захватить Малайю. Гордон был уже лейтенантом, и как Дели ни ненавидела всей душой эту отвратительную войну, но сейчас она с любовью смотрела на форму сына, в которой он был просто великолепен. Точно американский солдат с фотографии из газеты.
Всю ночь на Рождество где-то в кустах кричала ночная птица, и от этого крика на душе у Дели становилось тревожно. К тому же Бренни слишком много выпил, и Мэвис стала с ним ругаться из-за этого. Дели от крика птицы, от ругани Мэвис совсем расстроилась, у нее появился безотчетный страх, смешанный с отчаянием — оттого что приезд Гордона был омрачен и будто она была виновата в том, что у Мэвис такой характер, и в крике неугомонной птицы; и Гордон может сказать, что не стоило ему приезжать на Рождество.
Они немного посидели в душной ночи, на палубе при свечах, и Дели решила увести Гордона в каюту, чтобы он не видел эту Мэвис. Дели решила предпринять последнюю попытку вырвать Гордона из этой военной машины.
Дели гладила сына по стриженой макушке и говорила:
— Гордон, милый мой мальчик, может быть, тебе не стоит связываться с этими японцами?
— Ма, мне все равно с кем связываться, — усмехнулся он.
— Ну ты ведь можешь остаться здесь, в Австралии, где-нибудь на военной базе? Может быть, тебе доверят работать в военной газете — я ее два раза покупала. Ведь ты можешь рисовать для газеты рисунки и карикатуры. Может быть, тебе стать военным корреспондентом?
— Мама, не говори глупости. Я и так рисую — видишь, стал военным и начал рисовать снова.
— А у вас там есть для солдат публичный дом?
— Ма, не надо об этом…
— Ах, Гордон, когда ты женишься, я уже и не знаю, — вздохнула она.
— Зачем мне обязательно жениться? Может быть, никогда.
— Нет-нет, ты обязательно женишься, сразу же после войны. Обещай мне.
— Хорошо, я приеду к тебе с какой-нибудь китаянкой или японкой, — засмеялся Гордон.
И Дели сразу вспомнила Джесси, эту темноволосую Джесси, которая своим мимолетным появлением на пароходе оставила такой глубокий след в его жизни. Может быть, он до сих пор любит ее? Или до сих пор мучается, что так с ней поступил?
— Я согласна на японку, на китаянку. Лишь бы тебе она нравилась. Но лучше пусть будет австралийская девушка, и ты останешься в Австралии, договорились?
— Нет, мама. А вдруг они без меня и до Австралии доберутся? Что ты тогда будешь делать? Это вполне реально, японцы такие агрессивные, особенно эти самураи. Хотя, думаю, Сингапура им все же не видать как собственных ушей.
— Ах, Гордон, значит, мне не удастся тебя уговорить. Тогда пообещай, что ты приедешь с девушкой… Пусть даже китаянкой.
— Японкой, мама! Обещаю, приеду с японкой, — засмеялся он. — Но вообще-то мне никто не нужен, кроме тебя. Ты можешь мне дать ту фотографию, на которой ты сфотографирована в Эчуке, где тебе лет восемнадцать или даже меньше? Я когда-то любил смотреть на эту фотографию, ты на ней выглядишь словно принцесса из старой-старой сказки…
Дели страшно растрогалась от его просьбы, она с трудом сдержала слезы и дала ему фотографию.
Через два дня Дели проводила Гордона на станцию, где от волнения она застыла на перроне. В груди все разрывалось на части, а она, словно изваяние, все стояла перед вагоном в ожидании, когда поезд тронется, и не могла пошевелиться. Она боялась, что если она начнет что-то говорить Гордону, смотревшему на нее из окна вагона, то слезы хлынут из глаз, а она совсем этого не хотела.
Когда поезд тронулся, Гордон долго махал рукой, а Дели все стояла и смотрела ему вслед.
Следующее письмо пришло от Гордона очень не скоро, почти через два с половиной месяца, из Сингапура.
Гордон писал, что их часть прибыла в Сингапур, где очень жарко и много отвратительных москитов, что японцы все-таки готовятся к наступлению…
Через несколько дней она услышала по радио, что Сингапур пал. С тех пор писем от Гордона больше не было.
Проходили месяцы — писем все не было. Наконец пришло известие, что капитан Гордон Эдвардс пропал без вести. Но «пропал без вести» — это ведь еще не погиб!
Дели не теряла надежды, ей почти каждую ночь стали сниться джунгли, узкоглазые японцы с тоненькими косичками за плечами и Гордон.
Дели почти перестала браться за кисть, она рисовала лишь во сне. Во сне она часто видела, что пишет портрет Гордона в военной форме, но никак не может его закончить. Она просыпалась от досады, что вновь сегодня не закончила его портрет. Потом она вставала и долго гуляла в ночи по берегу реки, слушая шорох камышей, затем возвращалась домой и начинала писать письмо Мэг, которая вместе с Огденом, получившим новую должность, переехала в Ренмарк, в Южную Австралию. Там Огдена назначили начальником шлюза, а Мэг поступила работать на несколько часов в день санитаркой в больницу.
Мэг писала, что Вики уже пошла в школу, и Дели очень по ней скучала.
Наступил день, когда война закончилась, была подписана Женевская конвенция и всякие различные международные соглашения о возврате военнопленных, но вот подписала ли ее Япония — Дели не знала.
Она была совершенно уверена, что Гордон находится где-то в плену, где-нибудь в Малайе.
В Европе война кончилась, но японцы еще не сдавались. Весь мир был поражен известием об атомной бомбардировке, что Дели тоже ужасно возмутило. Она подумала, вдруг Гордон мог оказаться где-нибудь там, поблизости от Хиросимы.
Через два месяца после разгрома японцев пришла официальная бумага о смерти Гордона, как сообщалось «в результате болезни».
Это было для нее страшным ударом, хотя она проплакала всего лишь полчаса, а потом принялась собирать в саду яблоки.
Надежды больше не оставалось, но Дели все равно продолжала верить, что это ошибка, Гордон непременно вернется.
Бренни и «Филадельфия» теперь работали на управление инженерных работ, пароход участвовал в углублении дна у шлюзов неподалеку от Веллингтона. Бренни набрал команду рабочих из одних мужчин, и Дели вообще перестала ездить к нему в гости на пароход. «Филадельфия» стала ей совсем чужой. А Бренни не особенно настойчиво звал ее в гости, он был слишком занят работой.
Понемногу она вновь принялась рисовать. Теперь она писала пейзажи старого русла Муррея, камышовые заводи и диких уток на воде. И все пейзажи получались у нее печальными и осенними, несмотря на то что вся природа дышала весной.
Как-то возвращаясь из очередного похода на этюды, она увидела, что у дома стоит очень худой человек в шортах цвета хаки с очень загорелым лицом. Он держал под мышкой папку.
Сердце у Дели забилось, она поняла, что его появление связано с Гордоном.
— Вы от Гордона? — спросила она, пытаясь по его глазам прочесть: какое известие он принес ей? Может быть, Гордон все-таки жив? Да, это безусловно так! Она почувствовала это по его веселым темным глазам. — Ну, проходите-проходите, — сказала она срывающимся голосом и быстро провела его в дом.
Он представился как Мик Бернс.
— Вы ведь знали Гордона? Вы видели его?.. Гордона Эдвардса?
— Да, я был вместе с ним. Он отличный парень, каких мало, — сказал Мик Бернс.
Дели засуетилась, она бросилась разжигать керосинку, чтобы поставить чайник, но Мик Бернс предложил, чтобы он сначала рассказал, а потом уже они попьют чай.
Они сели за круглый стол. Дели, беспокойно водя руками по скатерти, не глядя на него, слушала, стараясь запомнить каждое его слово.
Он рассказал, что видел, как умирал Гордон. Держался он молодцом. Голос этого Бернса был спокойным, даже почти равнодушным.
— Перед смертью он попросил меня спрятать свои рисунки, которые в лагере для военнопленных Гордон делал карандашом и красками. — И Мик Бернс раскрыл свою кожаную папку. — Краски Гордон изготовлял из глины, древесного угля, из листьев — из всего, что попадалось.
Мик Бернс выложил из папки на стол множество рисунков на различных клочках бумаги, на конвертах, было даже несколько тонких деревянных дощечек от ящиков с рисунками красками.
Среди рисунков Дели обнаружила свою фотографию семнадцатилетней девочки, которую она дала Гордону. На обороте фотографии был нарисован лагерь, в котором Гордон находился. Здесь были портреты ребят, как сказал Бернс, которые просили перед смертью зарисовать их на память. Рисунок, где какой-то солдат тащит раненого. Двое ужасно худых людей в арестантской форме с гнойными ранами на ногах. Умирающий человек — обтянутый кожей скелет на носилках с огромными печальными глазами.
Слезы застилали глаза, но Дели продолжала внимательно рассматривать эту груду набросков и цветных рисунков. Она решила, что непременно напишет цикл картин, который будет называться «Война», и в основу этого цикла она положит эти рисунки Гордона.
— Он правда умер от болезни? — спросила она.
— Нет…
— Как он умер?
— Его японец обезглавил мечом. Гордон не собирался лизать сапоги коменданту лагеря… В лагере было мало офицеров, а Гордон среди офицеров был самым дерзким. Выстроили весь лагерь, чтобы все смотрели на казнь. Все случилось быстро и легко. Гордон был абсолютно спокоен, даже улыбался и шутил с друзьями перед тем как…
— Вы это видели?
— Да, я это видел собственными глазами. Он молодец, он был большой молодец. Он был настоящий офицер. Он был просто герой… Я ничего лишнего не прибавил, я сказал как есть. Как было… Он был очень мужественный офицер, очень любил солдат, никогда в нем не было высокомерия. У него была девушка-японка, она жила в Китае, ее силой привезли в публичный дом для японских солдат. Гордон даже говорил, что хотел бы жениться на ней, но это он, видимо, шутил…
— Да, может быть, хотя я так не думаю. Ну что ж, значит, все закончилось быстро?
— Очень быстро. И очень легко. Я же говорю, что он улыбался, шутил, махнул рукой друзьям. Мы стояли всего лишь пять минут, глядя на эту казнь. Очень быстро все произошло…
— Ну тогда давайте пить чай, — улыбнулась Дели. — Вы очень много сделали для меня. Я не смогу вас отблагодарить никак.
— О благодарности речи быть не может, я сделал лишь то, что обещал Гордону, — спокойно сказал Мик Бернс.
Узнав, что к матери приезжал человек, который что-то знает о гибели Гордона, Алекс бросил дела в больнице и в клинике, где он уже стал главным хирургом, и вместе с Энни приехал к Дели.
Алекс застал Дели в оцепенении. Она односложно отвечала на вопросы, показывала рисунки Гордона — ей не хотелось видеть ни Алекса, ни Энни. И, прекратив свои настойчивые вопросы, сын принялся разговаривать с Энни о своих повседневных врачебных делах.
Немного выдвинутые зубы Энни не красили ее, но, как ни странно, она была привлекательна: ее пухлое личико и коротко остриженные ногти, в отличие от длинных грязных ногтей Мэвис, вежливые и кроткие манеры — все это говорило, что Энни действительно оказалась той девушкой, о какой Алекс мог лишь мечтать. Хотя странно, что она сейчас думает об Энни как о девушке Алекса, ведь они столько лет уже женаты.
— Ма, может быть, нам тебя осмотреть, устроить, так сказать, консилиум? — спросил Алекс.
— Мне ничего не надо, осмотр уже не поможет, милый Алекс, мне ведь уже скоро будет шестьдесят семь… шестьдесят семь, остается всего лишь три года…
— Три года? Я не совсем понимаю, — тихо сказала Энни на ухо Алексу, но Дели услышала.
— Да, Энни, три года до семидесяти. Я так решила, что после семидесяти мне совсем нечего будет делать…
— Ма, ты говоришь глупости! — возмутился Алекс.
— Как же — нечего? Дорогая мама, вы посмотрите, у вас еще не все стены заполнены картинами, вот сюда можно повесить, вон туда две, вот здесь поместятся целых четыре, — показала Мэг на пустые стены.
— А ты права, милая Энни, только мне не хочется больше рисовать, зачем? И так почти в каждой галерее Австралии висит ваша старая Филадельфия, писать еще — это, мне кажется, уже лишнее.
— Вы знаете, в прошлый раз, когда мы приезжали, мне показалось, что картины были менее веселыми, а теперь они такие — нет, я бы не сказала, что более веселые, теперь они стали такими одухотворенными, и эти грустные пейзажи такие живые… Особенно вот этот, где паутина сияет на солнце, он такой одновременно живой и пронзительно грустный, что, по-видимому, ваш талант только сейчас начинает раскрываться, — сказала Энни.
— Ах, «Летний день», — улыбнулась Дели и подошла к стене, глядя вместе с Энни на картину. — Да, ты права, только этой паутине уже столько лет, что я и не хочу говорить. Надо бы выбросить эту картину, удивляюсь, почему я до сих пор этого не сделала. Может быть, из-за нее Гордон погиб, может быть, из-за нее было столько печальных событий… когда-то.
Дели чуть подслеповатыми глазами смотрела на свой пейзаж, и сейчас не могла различить и даже вспомнить то место, где на картине была дыра от пули Максимилиана…
— Мама! Мама! Ты не слышишь? Ма, тебе надо обратиться к окулисту и специалисту по слуху! Я тебе найду хороших, ты согласна?! — чуть ли не в ухо прокричал ей Алекс.
— Извини, я задумалась, ты что, долго меня звал? — улыбнулась Дели, оторвав взгляд от картины.
— Я чуть не надорвался, чтобы до тебя докричаться.
— Ты прав, у меня и зрение и слух катастрофически начинают садиться, это началось, после того как Гордон пропал. — Дели увидела, как Алекс нахмурился и продолжила: — Нет-нет, Алекс, я очень довольна, что он ушел на войну, и ты был прав, он стал настоящим мужчиной, он стал просто героем… Ты был прав… А эту картину я все-таки выброшу, прямо сейчас, помоги мне, Алекс. — Дели потянулась, чтобы снять ее, но та висела слишком высоко, и она не достала. — Вот стульчик пододвинуть, принеси стул, пожалуйста, и сними картину, мой дорогой.
— Мама, может быть, не стоит? Может быть, ее лучше продать, или, если хотите, подарите нам, — сказала Энни.
— Ни в коем случае, я не хочу больше смертей, ни одной… Ну разве что кроме моей, — улыбнулась она.
Алекс принес стул, но Дели, покачав головой, сказала, что она передумала снимать картину.
— Пусть висит, потом… Я устрою торжественный выброс потом, когда вы уедете.
— Ма! Шестьдесят лет — это совсем еще не возраст, — улыбнулась вежливо Энни.
— Шестьдесят семь… Шестьдесят семь скоро, дорогая, — покачала головой Дели. — Всего лишь три года до отведенного мною срока, а ничего не сделано, стены совсем пустые! Как я рада, что вы приехали и напомнили мне об этом! Нет-нет, надо работать, работать как можно больше. Я уже начала цикл под названием «Война», надо его закончить, устроить пару выставок в Аделаиде и Сиднее; из Канберры я получила приглашение на открытие выставки, вы поможете мне туда съездить?
— Какой разговор, ма! Только я так занят в больнице, может быть, Энни съездит с тобой? — сказал Алекс.
— Ну понятно, я всегда все должна делать сама, я и забыла, — улыбнулась Дели. — Но старуха еще жива, и она как-нибудь доберется до Канберры, — засмеялась Дели и стала садиться в кресло.
— Ма, может быть, хочешь что-нибудь перекусить? — спросил Алекс.
— Да, я совсем забыла, вы же голодны, а я ничего не хочу, идите приготовьте себе салат, а мне пока хочется немного вздремнуть…
После приезда Алекса и Энни Дели принялась ежедневно писать: с азартом и вдохновением. Ее теперь привлекали старые и старинные вещи: высохшее поваленное дерево; обожженные солнцем камни на берегу; труп лошади на дороге; кролик, которого кольцами обвила змея, готовая его проглотить, — у маленького крольчонка круглый, налитый кровью глаз с ужасом смотрел на эту большую змею с розовой пастью — Дели видела это, когда возвращалась после этюдов домой и уже почти у самого дома наблюдала эту картину, которую тут же принялась зарисовывать. Она подошла слишком поздно, и крольчонку было уже не помочь.
Дели закончила цикл картин «Война» и попросила Бренни упаковать их и отвезти в Канберру — для ее выставки. Рабочие Бренни приехали, упаковали картины и, погрузив в автомобиль, отвезли к железнодорожной станции.
Но Дели так и не удалось съездить на открытие своей выставки. Как раз перед самым отъездом она заболела, и довольно серьезно. У нее поднялась температура, а руки стали холодными и потеряли способность двигаться. В больницу Дели доставили уже почти в бессознательном состоянии, но под руководством Алекса ей делали каждый час болезненные уколы, и все обошлось. Ей кололи новое лекарство — пенициллин, и если бы не он, ей бы не выкарабкаться, так как в ее возрасте вирусная пневмония — это почти всегда смертельно.
Почти три месяца Дели провела в больнице. Как она слышала, выставка ее прошла довольно успешно, ей присылали газеты с рецензиями на ее картины, и все они были более чем хвалебны.
Вернувшись домой, Дели первым делом вспомнила, что ее «паутина» висит на прежнем месте. Дели тяжело вскарабкалась на стул и сняла картину. Она смахнула с нее пыль и долго-долго глядела на этот прекрасный летний пейзаж, потом медленно побрела к реке; там она вошла по колено в воду и, последний раз взглянув на пейзаж, опустила его в реку.
Картина, медленно покачиваясь на воде, поплыла по направлению к шлюзам, где она, возможно, будет смята и искорежена, а дальше она поплывет туда, вниз по течению, куда уходят все реки — к океану.
Но в этот же вечер она почувствовала сильные боли в коленных суставах, локти и кисти рук тоже ломило от боли. Она промучилась так несколько дней и вызвала Алекса.
Когда он ощупал ее опухшие суставы, покрасневшие колени, когда смерил температуру, то пришел чуть ли не в отчаяние.
Он долго сыпал медицинскими терминами, из которых Дели поняла лишь одно, что у нее суставный ревматизм.
— Ма, это инфекционная стадия, но, увы, если пенициллин бессилен, я даже не знаю, что можно предпринять, — развел Алекс руками, — самое главное — больше не простужаться…
— А когда у меня перестанут болеть ноги и пальцы? Я от боли даже не могу держать кисть, а мне нужно рисовать.
— Ма, к сожалению, боль может продолжаться довольно долго, может быть год, а может быть два…
— Два года мучиться? А потом? Потом мне будет лучше?
Алекс отвернулся и, чтобы она слышала, так как глухота у нее не проходила, а наоборот — усиливалась, прокричал:
— Мне кажется, нужно знать правду, мама! Но дело в том, что когда воспаление в руках пройдет, то руки могут остаться искалеченными навсегда! Я пришлю к тебе сиделку.
Дели еще не могла представить, чтобы у нее пальцы были скрюченными и неподвижными, но в том, что Алекс был прав, она убедилась довольно скоро.
Теперь у нее была сиделка и, когда особо сильные боли прошли, Дели заставила ее пойти вместе с собой на этюды, она по-прежнему горела желанием писать картины.
Когда пальцы сильно затекали, сиделка умело массировала ей ладони и кисти рук — боль немного проходила. Тогда Дели вновь бралась за кисть и недовольно говорила сиделке, чтобы она отошла в сторону и не застилала ей обзор. И так было почти каждый день: они выходили на этюды, потом сиделка готовила ей жидкую кашу и отправлялась домой, она жила совсем неподалеку от коттеджа Филадельфии.
Несмотря на болезнь, Дели написала очень много картин — около тридцати. Она подружилась с сиделкой, которая поначалу ей не слишком-то понравилась: это была крупная женщина со строгим лицом и резкими, но осторожными движениями. Она знала, как ухаживать за больными престарелыми женщинами.
Перед отъездом в ординатуру Эдинбургского университета Алекс зашел к матери попрощаться и в очередной раз осмотрел ее.
Дели теперь все больше спала днем, уже не по часу, а часа по три-четыре, или просто глядела в окно, за которым видела краешек реки.
Алекс приехал без Энни, так как она только родила.
— Как вы назвали малыша? — спросила Дели.
— Аластер.
Дели удивилась, но не подала виду:
— А почему вы выбрали именно это имя?
Алекс лишь неопределенно покачал головой:
— Это Энни, она вычитала это имя в какой-то книге, и оно ей очень понравилось.
Аластер… последние годы она его совсем не вспоминала, словно его и не было в ее жизни, или он был в другой жизни, в той, которая ей теперь казалась сном?
Алекс осмотрел мать и, увидев ее похудевшие щеки, чуть впалые глазницы и ощупав руки, на которых появились утолщения на запястьях и суставах, понял, что болезнь не останавливается, а прогрессирует; удастся ли остановить этот суставный ревматизм в ее возрасте, он глубоко сомневался.
— Ну что же ты молчишь, дорогой? Скажи, когда пройдут эти шишки на руках?
— Скоро, ма, может, через полгода.
— Алекс, ты совсем не умеешь лгать, посмотри мне в глаза.
— Да, мама, но, может быть, тебе лучше не знать?
— Нет, мне лучше знать все, что ты думаешь по поводу моей болезни.
— Видишь ли, воспалительный процесс вряд ли можно остановить, и я не уверен, что через какое-то время пальцы станут разгибаться.
— Я останусь страшной старухой со скрюченными пальцами? Они похожи на отвратительные грабли, мне тяжело держать кисть и карандаш. Алекс, неужели нельзя дать какое-то лекарство?
— Ма, лекарство можно дать, но возраст…
— Да, возраст, ты прав. Ну, не будем говорить все время о возрасте. Расскажи что-нибудь веселое, что ты там будешь делать, в Шотландии, что такое ординатура, это как учеба у профессора?
— Нечто в этом роде. Ты же помнишь, что я давно хотел повысить квалификацию в пластической хирургии. Чем больше проходит времени после войны, тем больше и больше обнаруживается несчастных фронтовиков, которые не хотят жить со своими ужасными шрамами на лице. У некоторых лица страшно обожжены, особенно у английских летчиков. Я думаю, мне нужно этим заняться вплотную, ты же знаешь, что у меня уже большая практика в пластической хирургии.
— Ну если большая практика, зачем же еще учиться у профессора?
— Видишь ли, ма, случаи бывают разные, в том числе и очень тяжелые, у кого-то, допустим, нет носа, его отрубило осколком, у кого-то нет ушей или нижней челюсти. Я не во всех случаях силен.
— Какие ужасы ты говоришь, не напоминай о войне, я просила рассказать что-нибудь хорошее!
Алекс стал рассказывать о новорожденном, об Энни, но через несколько минут увидел, что глаза у Дели наполовину закрылись и она стала засыпать.
За пять лет боли в руках у Дели и не усилились, и не прошли. Пальцы ее уже почти не разгибались, ходила она с трудом, но все равно заставляла себя раз в два или три дня ходить на этюды.
Каждые два месяца она рассылала свои работы по различным галереям штатов, где их охотно брали. Цена на картины ее давно не интересовала. Она просто хотела писать, просто хотела, чтобы ее пейзажи висели у тех людей, которым они нравились. И Дели с радостью дарила всем, кто изредка заходил в ее дом, пейзаж, который нравился пришедшему. Несколько картин она подарила Дорин, своей сиделке, и около десятка — Вики, своей внучке.
Кому она всегда была особенно рада, так это Вики. Она уже выросла и стала почти самостоятельной взрослой девушкой. Вики уже не жила со своей матерью, Мэг. Она училась на журналистку в университете и довольно часто приезжала к Дели.
Дели большую часть дня теперь сидела под пледом в кресле и старательно пыталась разработать руки, пыталась вязать разные мелочи для хозяйства. Если бы ее это занятие, ее пальцы совсем перестали бы двигаться, они пожелтели и были похожи на восковые.
Сиделка Дорин, к которой Дели за шесть лет так привыкла, что считала ее своей дочерью, оставила ее, уехав в Сидней работать в большую клинику. У нее теперь была новая сиделка, мисс Бейтс.
Зрение и слух ухудшались, и теперь, чтобы Дели слышала, нужно было кричать или говорить возле самого ее уха. Но то, что Дели хотела слышать, она слышала прекрасно и мгновенно; как услышала сейчас, что к дому подъезжает автомобиль.
«Конечно, это Вики, или, может быть, Алекс вернулся из Европы», — подумала Дели и уронила на пол клубок, пытаясь встать и открыть дверь, но ее опередила мисс Бейтс.
Возле дома послышались звонкие голоса, Дели слышала их, словно находилась внутри пустой баржи: голоса чуть звенели, и в ее ушах от них было эхо, как будто говорили двое или даже трое человек.
— Где моя бабушка? Где моя любимая бабушка! — услышала она возгласы Вики. Дели с трудом поднялась и протянула навстречу внучке руки.
— Что же ты так кричишь, Вики, как будто я глухая? У меня лопнут барабанные перепонки!
— Бабушка, как выросли деревья, я их просто не узнаю, а ты как помолодела, это же просто чудо! Как твое здоровье?
Вики осторожно обняла Дели и несколько раз поцеловала в щеки.
— Я по-прежнему все молодею. Как ты здесь оказалась, моя милая, я ужасно рада, что ты навестила больную старуху.
— Я в командировке, меня из Мельбурна прислали сюда работать почти на год. И вот первое интервью, которое я хочу взять как начинающий репортер, — это интервью у моей знаменитой бабушки.
— Я знаменита? Вот это новости, с каких это пор, — засмеялась Дели.
— Бабушка, зачем ты кокетничаешь? О твоей выставке к юбилею писали все газеты Мельбурна и Сиднея, — всплеснула руками Вики.
— Вот это новость, а я даже и не знала. Нет, честное слово, Вики, я не шучу, мисс Бейтс не дает мне ни одной газеты. Она говорит, что иначе я совсем ослепну, если буду читать газеты. Ты ничего не захватила с собой? Выставка была интересная? А что там было центром экспозиции? Я надеюсь, цикл «Война»? Кто собирал картины по галереям? Вики, ну почему же ты не захватила газеты? Я ужасно расстроена!
— Бабушка, прости, меня глупую, но я даже не могла предположить, что ты не читаешь газет. А я была на твоей выставке, там кто-то говорил короткую речь из Национальной галереи, но, прости, я немного опоздала и не слышала. В первые два дня народу было очень много, даже маленькая очередь за билетами выстроилась, да-да, я говорю правду, ты мне веришь?
— Ну, конечно, моя дорогая.
— И там была одна сенсация, знаешь какая?..
— Не пугай меня. Иначе я оглохну и перестану тебя слышать, у меня уши автоматически реагируют на неприятности, и слух отключается. Кто-нибудь испортил картину или что-нибудь украли?
— Нет, хорошая сенсация, я думаю, ты тоже будешь удивлена. Там выставлялась твоя совершенно неизвестная картина, которую нашли на берегу, просто восхитительный пейзаж с блестящей паутиной и серым голубым небом. Но тот, кто его нашел, не захотел продать галерее, он оставил его себе, увидев твою подпись. Ты что, действительно не знаешь, что ты снова входишь в моду?
— Ах, при чем здесь мода, дорогая! Как все это ужасно… Значит, никто не погиб?
— Бабушка, я тебя не понимаю. Кто должен был погибнуть? Все прекрасно, выставка прошла чудесно, отзывы самые-самые хвалебные, жаль, что тебя не было, но все знают, что ты уже никуда не выезжаешь.
— А Берт, он был на выставке? — спросила Дели и, увидев непонимающий, удивленный взгляд Вики, пояснила: — Берт Крайтон, скульптор…
— Я не знаю никакого Берта Крайтона, прости, пожалуйста.
— Но разве ты, как журналистка, не специализируешься по искусству и культуре, или ты пишешь про сельское хозяйство и судоходство?
— Да нет, конечно, все мои статьи, которые, правда, еще не опубликованы, все про оперу или театр, даже есть одна маленькая заметка про скульптуру в Фицрой-парке — она находится в ужасном состоянии, — но, извини, я про такого скульптора никогда не слышала. А почему ты о нем спрашиваешь?
— Вики, ты должна была про него слышать, это очень известный скульптор, его памятник Куку стоит как раз в Фицрой-парке, возле дома Кука.
— Бабушка, я прекрасно знаю Фицрой-парк, но там никакого памятника Куку нет, он есть где-то в городе, но я даже не помню где.
— Вот как?.. Видимо, он так и не вернулся в Австралию, и больше нет австралийского скульптора Берта Крайтона, — забормотала Дели.
— Может быть, и есть, но я, по крайней мере, не слышала. Сейчас два авангардных скульптора на слуху — это Пшенкофф и Гаррисон, вот у них действительно были выставки, на которые было не попасть. Но их работы тебе бы не понравились, они все слишком современные, из железа, стекла и проволоки.
— Значит, нет австралийского скульптора Берта Крайтона, — пробормотала Дели, и интерес к ее выставке сразу же угас.
Ее бледно-синие глаза стали угасать.
Но Вики чуть-чуть потормошила Дели за плечо и воскликнула:
— Бабушка, я приехала, а ты засыпаешь, я же должна взять у тебя интервью!
Дели вышла из оцепенения и, мгновенно забыв про выставку, стала отвечать на вопросы Вики: она рассказывала долго, почти час, про то, как она училась в художественной школе, про то, как написала, можно сказать, первую стоящую картину — «Жена рыбака», которую взяла Национальная галерея; рассказала о пожаре на пароходе, как родился у нее первый мертвый ребенок — ночью на берегу, после пожара; много рассказывала о цикле «Война», которую она видела в своих снах — война в зеленых джунглях, и она никак не может дописать портрет погибшего Гордона…
Наконец Дели очень устала и попросила перерыв на несколько часов.
Вики уложила бабушку в постель, а сама пошла прогуляться по берегу реки. Вечером снова Дели отвечала на ее вопросы, и Вики исписала своим крупным почерком почти целую тетрадку.
Вечером мисс Бейтс пыталась прогнать Вики, беспокоясь о том, что Дели очень устанет за день, но Дели запротестовала, и мисс Бейтс, увидев, что ее глаза, наоборот, оживились и почти не слезятся, а голос стал менее дребезжащим, нехотя согласилась, чтобы Вики продолжала мучить бабушку расспросами.
Но Дели уже не хотела отвечать на скучные вопросы Вики, она сама, оживившись, вдруг вспомнила, что кроме выставки и Вики у нее еще куча внуков и внучек, которые отчего-то не приезжают к ней. Ладно Бренни и Мэвис, они слишком далеко, на пароходе, который участвует в строительстве очередного шлюза, а Мэг и Огден еще дальше, на другом конце Австралии, но почему дети Алекса не приезжают, и сколько вообще внуков у нее? О Боже! — она не могла вспомнить и сосчитать, сколько у нее вообще сейчас внуков и внучек.
— Вики, будь снисходительна к моей старости, склероз — это обычное дело. Я всех люблю, но, увы, я совсем не помню, сколько у меня всего внуков, ты не можешь сказать? — смущенно спросила Дели.
— Конечно, бабушка! У Бренни уже четвертый появился.
— Четверо детей! Какой ужас, — покачала головой Дели. — А я никого из них совсем не помню. Вот теперь я понимаю, как время летит…
— У мамы двое…
— У какой мамы?
— У моей мамы, твоей дочери, — Мэг, двое детей: я и Чарли. Он уже скоро окончит школу…
— Фантастика, дети растут как грибы, и откуда они только берутся? И куда столько внуков? Может быть, это и к лучшему, что они не приезжают и я почти никого и не видела. Я все равно такое количество не в состоянии запомнить, — засмеялась Дели.
— Но меня-то ты можешь запомнить, бабушка?
— Что ты, моя дорогая, ты моя первая и самая любимая внучка! А у Алекса родился мой любовник… — засмеялась Дели.
— Бабушка, может быть, тебе прилечь? — обеспокоенно сказала Вики.
— Наоборот, я хочу прогуляться.
Дели взглянула в окно, наступила уже ночь — теплая, влажная, безмолвная, лишь пение цикад и кузнечиков в саду тревожило безветренный ночной покой.
— Бабушка, слишком поздно, и мне кажется, мы слишком устали за день.
— Если ты не пойдешь со мной гулять, то я пойду одна, прямо сейчас. А чтобы вам с мисс Бейтс меня удержать, придется связать мне руки и ноги полотенцем. Мисс Бейтс, мы с Вики уходим гулять, и, пожалуйста, не возражайте! Я слишком своенравная старуха и все равно уйду, хоть вы меня привяжете к кровати, — сказала Дели и необыкновенно быстро поднялась на своих непослушных ногах.
Вики взяла ее под руку, и они вышли в ночной сад. Но Дели сказала, что хочет идти к реке, что ее ревматизму не хватает немножечко речной сырости. И как Вики ни сопротивлялась, Дели все-таки повела ее по маленькой дорожке, освещенной светом полной желтоватой луны, к реке.
Дели вдыхала влажный теплый воздух, пахнущий речной тиной и камышами. Под ногами прыгали лягушки, но они не заводили в ночи свою радостную песню, словно специально для Дели не хотели нарушать ночного покоя.
Дели молчала, глядя на лунные отблески на речной глади, и вспоминала, как купалась в реке и плавала на лодке вместе с Адамом и мисс Баретт, погибшей от ожогов после пожара, вспоминала, как она купалась с Бертом, который сейчас в ее памяти слился почти в одно лицо с юным Адамом; и на душе у нее стало так тихо и спокойно, словно эта безмолвная ночь проникла к ней внутрь и своим безмолвием растворила все неприятные и горькие воспоминания.
— Бабушка, — осторожно прервала тишину Вики. — А как это Алекс родил любовника?
Дели усмехнулась:
— Его жена Энни назвала своего ребенка Аластером, а это имя носил один торговец шерстью, который увлекался живописью. И я к нему ездила несколько раз, еще до смерти Брентона, еще до встречи с Максимилианом и Бертом…
— Ого, какие воспоминания! А у тебя, оказывается, были приключения? — засмеялась Вики.
— Увы, были, моя дорогая, но я не хотела бы, чтобы такие же приключения были и у тебя. Так, значит, сколько у меня всего внуков получается — восемь? Или семь?
— У дяди Бренни четверо, у моей мамы двое и у дяди Алекса тоже двое — это ведь второй ребенок.
— Как — второй? А почему я первого пропустила, когда он родился?!
— Бабушка, да уже очень давно, видимо, дядя Алекс был слишком занят, или, может быть, ты просто забыла? Мне кажется, нам пора возвращаться, становится слишком сыро, — сказала Вики и потянула бабушку прочь от реки, но Дели не хотела идти, она все стояла, в задумчивости глядя на воду.
— Да, видимо, забыла. Я многое забыла, что нужно помнить, и слишком многое помню, что следовало забыть, — вздохнула Дели и, поддавшись упрашиваниям Вики, медленно направилась по дорожке к дому, с трудом передвигая больные ноги.
…Дели совсем не испугалась наводнения 1956 года, хотя вода уже подходила к самому ее дому. К ней по-прежнему ежедневно приходила сиделка мисс Бейтс, приносила газеты и с удовольствием читала об ужасах наводнения, когда из-за дождей в Квинсленде вода в Дарлинге поднялась так высоко, что затопила все на многие мили кругом. Дели было все равно, зальет ли их дом мутная вода реки, она беспокоилась за Бренни, который на «Филадельфии» участвовал в работах по спасению пострадавших от наводнения. Мисс Бейтс читала в газетах, что пароход «Филадельфия» спас около пятнадцати человек, сидевших на крыше дома. А Бренни — капитан парохода — выловил из воды утопавшего ребенка, который спасался от наводнения в корыте, но корыто перевернулось, и малыш стал тонуть. Дели одновременно гордилась поступком Бренни, но и боялась за него; она слишком хорошо знала, что с рекой в наводнение шутки плохи: любое бревно, полузатопленное в воде, или любая коряга могут легко повредить дно парохода или попасть в гребное колесо, а храбрый Бренни конечно же не даст пароходу пойти ко дну, он станет нырять, чтобы заделать пробоину, и с ним может случиться все что угодно. Или бросится спасать очередного утопающего, и сам окажется захваченным водоворотом… Да мало ли что может случиться в это страшное наводнение.
Но через неделю вода спáла, так и не дойдя до дома Филадельфии. Паводковая вода оставила на полях многочисленные трупы овец, принесенных течением; повсюду валялись забитые илом корзины и штабеля бревен, вынесенных далеко на берег.
Мисс Бейтс прочитала статью Вики о наводнении в газете «Мельбурн стар», и Дели отметила, как хорошо написано — образно и ярко: «…вода ринулась, дома обрушились, как под пятой великана…»
Да, хорошо сказано, ее внучка уже стала профессиональной журналисткой, а не просто репортером. Дели хранила несколько вырезок из газет со статьями Вики, в том числе и свое интервью. Но они, написанные ранее, были более сухими и менее образными, чем этот ее репортаж о наводнении, Вики явно набирала профессионализм.
Во время наводнения Дели не спала ночами и все время слушала шум приближающихся к ее дому потоков воды. Ее уши совсем ослабли, и теперь почти всегда то, что она хотела слышать, слышала очень отчетливо, даже слишком громко, словно через электрический усилитель, а то, что ей было неинтересно, она не могла услышать, даже если ей кричали в самое ухо.
Как раз после окончания наводнения к ней приехал Алекс, который жил теперь в Англии. Дели нашла его очень изменившимся, постаревшим, даже обрюзгшим, но явно преуспевающим джентльменом. У него в Лондоне была своя маленькая клиника пластической хирургии, и сейчас Алекс своими манерами вдруг стал чем-то напоминать давно умершего Максимилиана: у Алекса тоже появилась небольшая продолговатая лысина на макушке — глянцевато-розовая, покрытая легким пушком, словно у младенца; на руке у него были дорогие тяжелые золотые часы с массивным золотым браслетом.
— Ма, я еще не забыл терапию, мне хотелось бы тебя осмотреть, — сказал Алекс протяжно и плавно, как говорят англичане.
— Это можно, мой дорогой, только это бессмысленно, — улыбнулась Дели, щурясь на него, пытаясь получше разглядеть черты лица сына сквозь слезы, застилавшие ее подслеповатые глаза.
Алекс ощупал ее суставы, потрогал пульс, послушал сердце и остался вполне доволен.
— Ма, мне кажется, все прекрасно, несмотря на то что руки почти не гнутся, но сердце отличное, и у тебя еще…
— Впереди вечность, милый Алекс, да-да, ты прав…
— Я привез тебе новые лекарства, может быть, они помогут, — сказал он, вынимая из массивного кожаного портфеля с позолоченными замками многочисленные баночки с мазями и ампулы для внутримышечного впрыскивания. — Мисс Бейтс, вот это нужно колоть раз в два дня, а если не будут заметны улучшения и не будет реакции на отторжение препарата, то можно и каждый день, я вам напишу подробную инструкцию для применения. А вот этим растирать суставы, утром и вечером, первое время могут быть болезненные ощущения, но потом должно непременно наступить улучшение.
— Алекс! Скажи, мой дорогой, а почему именно суставы, почему именно они у меня болят, ведь ты врач, ты должен знать! Почему, допустим, не сердце? Я вот хотела бы сейчас тебя обнять и прижать к своей груди, а не могу, руки совсем не слушаются, отчего это, дорогой?..
— Увы, ма, этому нет объяснения. Обычно скованность подвижных частей тела происходит после продолжительной работы у молотобойцев или у шахтеров, но почему у женщин — я не знаю. Предполагаю, что суставы заболевают от чрезмерной привязанности к работе. Я в Лондоне многих знаю, кто слишком много работает, у тех обычно после выхода на пенсию происходит то же самое, что и у тебя. Видимо, ты слишком много писала, просто стала рабыней своей живописи, вот организм и дал реакцию на суставы…
— Рабыней, говоришь? Да-да… Любвеобильной рабыней… Был такой фильм, говорят, когда-то. «Любвеобильная рабыня» — это я.
Уже давно минул семидесятипятилетний юбилей, и Дели приближалась к немыслимому семидесятидевятилетнему возрасту.
Единственным родным ей существом сейчас была мисс Бейтс. Как Дели благодарила в душе ее, что она который год возится с больной, беспомощной старухой!
Хотя нельзя сказать, что Дели была совершенно беспомощна, она могла сама ходить, даже готовить немудреную еду уже почти совершенно негнущимися пальцами. Но теперь у нее начались неприятности с почками, хоть она и старалась пить как можно меньше воды, но стоило ей задремать и увидеть в полусне-полудреме сверкающую под солнцем реку, как она тут же просыпалась, почувствовав, что обмочилась. Эти полусны-полувидения были настолько сладостными и приятными, что Дели не могла с собой бороться и через каждые три-четыре часа непременно должна была хотя бы на несколько минут подремать.
И опять она видела воду — Дарлинг, или Муррей, или бескрайнюю синеву океана, и ей чудилось, что где-то на горизонте среди волн к ней плывет, медленно приближаясь, веселый и кудрявый Берт. Она ждала, когда он к ней подплывет, но, так и не дождавшись, вновь просыпалась. И вновь мисс Бейтс приходилось менять под ней клеенки.
— Бабушка, ну умоляю тебя, пойдем, я уже совсем замерзла!..
— Да, Адам, сейчас пойдем, я тоже чувствую, что суставы окончательно перестали двигаться. Дорогая Баретт, ну помогите же мне выбраться из воды! — воскликнула Дели, обратившись к мисс Бейтс.
— Бабушка, держитесь за меня, — сказала Вики, — и мы понемножку дойдем до берега. Мы уже поплавали в море…
— И помочились тоже, — добавила Дели. — Это было просто восхитительно!
— Ну вот видишь, бабушка, как все замечательно. Только, пожалуйста, не капризничай и слушайся свою внучку и сиделку. Тогда я снова скоро к тебе приеду, и мы съездим на побережье и опять будем купаться в этих синих океанских волнах…
Дели согласно качала головой, но вдруг остановилась и стала освобождаться от рук Вики.
— Подожди, пожалуйста, — прошептала она. — Вон плывет…
— Кто плывет? Ты хочешь сказать, снова летят воспоминания? Но лебеди, кажется, уже пролетели, — ответила Вики, посмотрев вверх.
Дели слезящимися глазами смотрела на водное пространство и что-то тихо шептала. Потом подняла скрюченную руку и чуть помахала ею, словно приветствуя кого-то.
— Бабушка, кого ты там видишь? Я совершенно никого не вижу, — воскликнула Вики, тоже глядя на зеленоватые у горизонта волны.
— Плывет… Плывет ко мне…
— Хорошо, плывет, а кто, ты можешь сказать?
— Плывет… Он хочет забрать меня к себе. Наконец-то мы будем вместе.
— С кем вместе? Бабушка, может быть, все-таки выйдем из воды и с берега посмотрим, как он плывет?
— Адам плывет ко мне, неужели ты его не видишь?..
Вики рассмеялась:
— Бабушка, ну ведь мы договорились, что сегодня Адамом буду я, а мисс Бейтс теперь мисс Баретт. Ты снова все забыла?
— Не считай меня за выжившую из ума дурочку, я прекрасно помню, что ты, Вики, — семнадцатилетний Адам, а это плывет Адам уже постаревший, это Берт…
— Бабушка, мне кажется, это галлюцинация.
— Что?! Что ты сказала? Галлюцинация?! Вики, он действительно исчез! Ах Боже мой, это действительно было видение? Но я так ясно его видела, он уже был совсем близко… А может быть, он скрылся за дамбой и сейчас снова появится?
Дели была растеряна и очень взволнована. Губы ее тряслись, пытаясь что-то еще сказать, но Вики решительно подхватила ее под руку, а под другую руку Дели взяла подошедшая к ним мисс Бейтс, и они вдвоем чуть ли не на руках вынесли Дели на берег.
— Подождите-подождите, давайте еще посмотрим, это не может быть галлюцинацией! — Дели остановилась и вновь стала смотреть на воду. — Нет, никого на вижу…
— Бабушка, а что за Берт? Может быть, тот Берт, про которого ты спрашивала? Который скульптор?
— Ну какая ты непонятливая, конечно же он, Берт Крайтон, он плыл сюда ко мне, неужели ты не видела?
— Нет, бабушка, я ничего не видела. Но я спрашивала у мамы, и она вспомнила, что когда-то ты была им очень увлечена. Но этот скульптор давным-давно уехал из Австралии в Бразилию, а потом, кажется, перебрался в Аргентину…
— Да, все верно, вот из Аргентины он и плывет сейчас ко мне, неужели ты не видела его?
— Бабушка, навряд ли можно переплыть океан без лодки… Или ты видела, что он плывет на корабле, может быть, на яхте?
— Да нет же, он плыл красивым брассом, его мокрые кудри сверкали на солнце, и я видела его золотистые глаза!..
— Бабушка, золотистых глаз не бывает в природе, — сочувственно вздохнула Вики.
— Не бывает? А я видела… Дорогая, ты говоришь, что это нереально — из Аргентины вплавь добраться до Австралии?
Вики отрицательно покачала головой и грустно улыбнулась.
— Пойдемте, нам уже пора принимать лекарства, — сказала мисс Бейтс.
— Значит, все-таки галлюцинация, — грустно улыбнулась Дели, и голова ее мелко затряслась. — Как замечательно, что это была галлюцинация… Я знаю, что она значит. Какая восхитительная галлюцинация!
Вики и мисс Бейтс усадили Филадельфию в машину на покрытое клеенкой сиденье. Вики села за руль, и они быстро доехали до дома.
Теплый ветер обдувал их лица, и Дели совсем согрелась, хоть и была в мокром купальнике.
Вики и сиделка с трудом переодели Дели в сухое, растерли ей голову полотенцем, а мисс Бейтс стала натирать суставы согревающей мазью.
— Вики, я благодарна тебе, что ты меня свозила к океану. Я видела Адама, то есть постаревшего Адама — Берта… Как жаль, что ты его не видела. Ты не хотела бы на него посмотреть? Хотя нет, тебе еще рано.
— Бабушка, давайте выпьем чаю. Нам нужно хорошо согреться.
— С удовольствием, дорогая.
Дели усалили в кресло, обложенное подушками, на ноги накинули два теплых пледа, и Вики принесла ей чашку горячего чая с малиновым вареньем. Дели взяла чашку и без посторонней помощи стала пить, с трудом держа ее своими крючковатыми пальцами.
— Вики, а ты разве не хочешь чаю, неужели ты не замерзла? — спросила Дели.
— Нет, мне совсем не холодно, я лучше вылью минеральной, — ответила Вики и принесла из кухни бутылку.
Дели выпила почти всю чашку горячего чая, поставила ее на стол и, глубоко вздохнув, закрыла глаза.
Мисс Бейтс стала в очередной раз менять клеенку на постели, а Вики пошла доставать из комода сухие, глаженые простыни, когда услышала громкие возгласы Дели:
— Вики!.. Вики, иди скорей! Вики, скорее же…
Вики уронила простыни на пол и бросилась к Дели.
Та сидела в кресле, выпрямившись, широко раскрыв свои слезящиеся бледно-синие глаза, ртом она хватала воздух и, казалось, хотела подняться из кресла.
— Я здесь, что такое, я здесь, бабушка!
— Скорее воды… Прысни на меня водой, скорее!.. Он плывет сюда…
Вики схватила недопитый стакан минеральной и, набрав воды в рот, несколько раз брызнула Дели на лицо.
Та судорожно хватала ртом воздух, но глаза ее уже ничего не видели.
— Бабушка, бабушка, что с тобой?!
Дели еще раз судорожно глотнула воздух и прошептала:
— Берт… он плывет сюда. — Глаза ее закрылись.
Дели умерла.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Мясо, рыба или овощи с рисом и острой приправой.
По Фаренгейту.
Иммигрант-англичанин, переселившийся недавно в Австралию.
Обед в Австралии происходит вечером.