Корреспонденты налетели, как пираньи.

Комментарии с места событий, которые — нет, не передавали — истерично выкрикивали в свои разноцветные микрофоны эти экзальтированные мальчики и девочки, не отличались ни оригинальностью, ни вдумчивостью.

— …Очередная, уже пятнадцатая жертва Органиста! Почерк убийцы остается неизменным — брюшная полость зашита, почки и печень вынуты… И никаких следов!..

— …Гибнут дети! Следственные органы готовы расписаться в собственной беспомощности…

— …Жертва — Максим Зорин, пропавший два дня назад. Ему было всего восемь лет…

У офис-менеджера Светы почему-то не получилось перевести городской звонок на аппарат Клавдии Степановны. И она, как в старые добрые времена, крикнула через всю большую комнату:

— Клав, возьми трубку! Тебя! Город…

— Кто там?

— Не поняла. Из дома кто-то. Соседка, что ли…

— Обойдусь без лишних слов и прелюдий. Мы все осознаем ситуацию, в которой оказались. Сегодня там, — высокий чиновник понятным всем жестом показал пальцем куда-то наверх, — принято решение о создании Федеральной экспертной службы. Такой службы в России, да и в мире, пожалуй, не было никогда. Курировать ФЭС будет лично товарищ Султанов.

Да, министр в этот раз действительно не отличался многословием. Ситуация была близка к катастрофической. В городе начиналась настоящая паника. Под окнами министерства митинговали какие-то клакеры…

Замы и их помощники, все это время сидевшие в мрачном молчании, дружно повернули головы в сторону своего коллеги — заместителя министра внутренних дел Руслана Султановича Султанова.

— Прошу вас, Руслан Султанович, расскажите о назначении службы, ее целях и задачах…

По степени заученности и безэмоциональности выступление новоявленного куратора напоминало ответ школьника, вызванного к доске:

— ФЭС — новая структура в составе МВД. В кратчайшие сроки она будет оснащена самым современным оборудованием для проведения криминалистических и судебно-медицинских экспертиз. Это позволит оперативно проводить как традиционные виды экспертиз, так и редко используемые, в число которых входят новейшие акустические, психосоматические, нейролингвистические исследования. Их подробный перечень указан в брошюрах, лежащих перед вами. Особо хочу подчеркнуть: наша служба — федеральная.

Разумеется, первая и важнейшая задача, которая во многом определит и саму судьбу новой службы, — это обнаружение и ликвидация Органиста. В будущем, надеюсь, ФЭС будет принимать активное участие в раскрытии самых сложных преступлений. У меня все.

Такая пламенная речь, разумеется, не могла вызвать большого энтузиазма. Лица совещающихся, до этого просто мрачные, обрели одинаково ироничное выражение.

— Техника — это хорошо. Технику мы все любим. Всем ее не хватает. Но у меня вопрос — а работать на этом новейшем оборудовании кто будет? Где вы возьмете людей?

— Это мы сейчас решаем.

Повестка дня была исчерпана, и коллеги начали прощаться. Двигались стулья, шуршали бумаги. Обмениваясь негромкими репликами, «силовики» покидали кабинет начальства Султанов продолжал сидеть, гипнотизируя взглядом элегантную кожаную папку с вытисненной золотом аббревиатурой «МВД». Ну, и с гербом, конечно, куда же без него…

— У вас, Руслан Султанович, что-то еще ко мне? — удивленно поинтересовался министр.

Его заместитель, не отрывая взгляда от папки, ответил:

— Да… С людьми засада… Есть одна мыслишка…

— Вот и хорошо. Не задерживаю вас больше. В бой!

Только тут Султанов, вынырнув из размышлений, осознал странность своего поведения и совсем другим тоном — четким, прямо-таки чеканным — отрапортовал:

— Извините. Задумался.

— Не самый большой грех, — главный милиционер страны усмехнулся, — надеюсь, быстро справитесь с поставленной задачей. Времени у нас нет. Совсем.

— Понятно. Разрешите идти?

— Идите.

…Легка и казиста жизнь отечественного преподавателя. Да-а… Особенно если он — преподаватель МГУ, и вдобавок не «он», а «она». При том, что эта «она» — полковник милиции и перешла в знаменитую «альма матер» из структур МВД…

Всего-то надо проснуться в шесть утра, выпить кофе… Потолкавшись в автобусах и метро, успеть войти в аудиторию ровно за десять минут до начала первой пары — ни раньше ни позже — и настроиться на тему очередного занятия.

Мобильник подает голос в пять пятьдесят. Это, можно сказать, зачин. В пять пятьдесят пять к нему присоединяется громкий мерзкий голос круглого, еще советской закалки, будильника. Когда стрелки будильника выстраиваются в безукоризненную вертикаль, свою ноту в какофонию вносит оживший телевизор…

— Как — пропала? А вы где были?

— Она с девочками на площадке играла. С большими. Они уже в школу ходят. Одна даже во второй класс. Ну, я и подумала — Леночка под присмотром. Пойду-ка я обед заряжу. Чтоб свеженьким, с пылу с жару, деточку накормить… Через час выхожу — а под окнами никого.

— Так вы что, целый час даже не смотрели в окно?

— Ну, нет, не час. Сначала каждые пять минут выглядывала. А потом… — В трубке повисла тишина.

— Что — потом? — Заведенная до предела мать почти кричала.

— А потом мне племянница позвонила. Ну, мы и заговорились…

— Понятно, — напряженным голосом проговорила Клава, на ходу надевая пиджак. — Еду. А вы узнавайте адрес девочек, с которыми она играла.

В трубке вместо ответа всхлипнули…

В частной клинике, где практиковал молодой пластический хирург Макс Андерсон, было три комнаты, не имевших ничего общего с основными задачами этого учреждения. Расположенные вдали от операционных и подсобных помещений, они выполняли функцию своеобразного зала ожидания. Две большие — женская и мужская гостиные, одна маленькая и уютная — курительная комната, в которую можно было попасть из мужской гостиной. Макс Андерсон ожидал своего знакомого именно в третьем помещении, куда мужья и просто спонсоры клиенток, а также клиенты мужского пола (их тоже было немало) могли прийти, чтобы выкурить сигару.

Курительная была оформлена в красно-багровых тонах; обстановка составлена из мебели, маскирующейся под антиквариат. В центре комнаты стоял массивный овальный стол красного дерева, вокруг него — несколько удобных кресел с высокими спинками. Еще две пары кресел располагались у стен.

Макс Андерсон был приятно взволнован. Чтобы привести себя в чувство, он, ловко орудуя перочинным ножиком, подготовил на столе длинную дорожку белого порошка. Курительную посещали редко, он привык проводить процедуру с порошком именно здесь. Макс не боялся, что его могут застать за этим делом, — о его пристрастии в клинике и без того знали многие. О пристрастии и еще некоторых предпочтениях. Собственно, друг, которого Андерсон ожидал с таким волнением, был именно по этой части…

Выйдя из парадного входа Академии МВД, Галина Николаевна Рогозина решила пройтись до метро пешком.

Ей надо было подумать. Хотя думать не хотелось. Она была уверена, что поступила правильно.

Как минимум легкомысленно взваливать на себя такую ответственность после долгого отрыва от практической деятельности.

Нет, разучиться ездить на велосипеде невозможно. И мастерство не пропьешь. Но неизбежно потребуется время для раскачки. А времени Органист им не оставил. Каждый день, да что там день — каждый час, каждую минуту — город ждал нового кошмара. Город как будто замер в предчувствии беды…

Взгляд Галины Николаевны упал на одиноко играющего на детской площадке мальчика лет десяти. «Ну что за люди? — раздраженно подумала полковник милиции Рогозина Г. Н. — Говорят, пишут, кричат просто и по ящику, и по радио — не отпускайте детей одних. Не только гулять, в школу не отпускайте. Нет, пожалуйста вам, сидит…»

Но тут ей стало не до праведного гнева, потому что перехватило горло, и дыхание сбилось.

С противоположной от нее стороны площадки к мальчику подошел мужчина, что-то ему сказал. Потом взял ребенка за руку и повел за собой…

Она поняла, что еще минута — и оба исчезнут. А мальчику явно не хотелось идти с мужчиной. Он просто понуро плелся следом.

Вдруг они остановились. Взрослый, порывшись в кармане, что-то протянул ребенку. Тот с удовольствием принял подарок…

«Конфета» — поняла полковник милиции. Догадка подтвердилась, когда она увидела, как мальчик разворачивает фантик гостинца и закидывает его в рот. Рогозина ахнула, поняв, что они идут к припаркованной поблизости машине, и бросилась наперерез:

— Стойте!

Мужчина и мальчик обернулись на голос незнакомой им прохожей.

— Что случилось?

— Кто… кто вы такой?

— В смысле?

— Мальчик, ты знаешь этого дядю?

— Что за бред? Вы кто такая?

— Да… Это мой папа.

— Папа? Вы его папа?

— Конечно, а вы что подумали?

— Нет-нет, ничего… показалось… Простите…

Галина Николаевна шагнула было прочь, но остановилась.

— А куда вы едете? Зачем?

— Не ваше дело, сумасшедшая. Чего вы на людей кидаетесь?

— Мы за мамой. На работу. Мы ее каждый день на машине забираем.

С этими словами мальчик юркнул на заднее сиденье машины, отец захлопнул дверцу и начал обходить автомобиль, чтобы сесть за руль.

«Идиотка», — только успела охарактеризовать себя Галина Николаевна, как вдруг мужчина остановился, широко улыбнулся ей и совсем другим тоном проговорил:

— А вообще-то спасибо. А то какой-нибудь Органист схватит ребенка, никто головы не повернет. Побольше бы таких, как вы… Может, и маньяки в городе себя бы так вольготно не чувствовали. Счастливо.

Приветливо помахав странной незнакомке рукой, он сел в машину и нажал на педаль газа. Взревел двигатель, автомобиль чуть подпрыгнул на месте и рванул. Мужчины явно опаздывали за мамой…

Помахав им вслед, Галина Николаевна нога за ногу пошла на автобусную остановку. Гулять расхотелось, думать — размоглось.

«М-да, Галя… Молодец, товарищ полковник, все при тебе — и стальные нервы, и самообладание…»

Двухэтажное шале за высоким глухим забором выглядело как сахарный домик из сказки — белое, с башенкой и крутой крышей, с длинным балконом вдоль фасада. Его окружали ухоженные газоны. Не верилось, что в стенах сахарного домика может жить беда.

Тем не менее она там жила. Жила с тех пор, как в домике появился ребенок.

Сейчас ребенок — девочка — спал в своей комнате на втором этаже. Мать — еще молодая женщина, но казалась старше своих лет. Постоянное чувство тревоги наложило отпечаток на ее красивое лицо. Беспокойство было заметно даже под слоем косметики.

Сейчас мать девочки собирала разбросанные по полу гостиной детские книжки. Большой камин был пуст — кто будет топить его летом! — и казался похожим на огромную пасть.

В доме пахло смолистым деревом — еще бы, шале строилось на совесть, по всем правилам, — и… лекарствами. Чем выше поднимаешься по широкой лестнице, тем ощутимее атмосфера аптеки.

А еще матери казалось, что к этому букету примешивается запах аммиака.

Запах дыхания ребенка.

Нет ничего лучше старых, еще довоенных дачных поселков. Нет ничего лучше огромных лесных участков с елями и соснами. Эти участки никогда не были обезображены парниками и ровными рядами цветущей картошки. Стоящие в глубине леса дачи едва можно было разглядеть с дороги или соседских владений. Поэтому их обитателям не нужны двухметровые «кремлевские стены», столь любимые хозяевами новых коттеджей.

Да, на этих дачах нет сегодняшнего комфорта. Но они сохранили дух времени. Дух старой русской интеллигенции.

После прохождения первого этапа Подготовки к Пути Волков чувствовал излишнее волнение. Это доказывало, что он правильно поступил, решив сначала освоить Подготовку, прежде чем браться за основное дело. Ему пришлось потратить несколько часов на успокоение нервов и лишь потом приступить к медитации, завершающей ступень.

Территория Московского университета — оазис среди бетонной столичной пустыни. Непередаваемое ощущение — идти между корпусами по весенним аллейкам.

Всепобеждающий аромат цветущих яблонь через считаные дни сменяется дурманящим запахом сирени. И все вокруг такое радостное, молодое, зеленое…

…как стайки болтливых первокурсников, или небольшие группы чинных дипломников, или деловитые аспиранты. Правда, их солидность то и дело дает трещину. Когда они думают, что их никто не видит, они вполне способны подпрыгнуть, чтобы сорвать для красивой сокурсницы пушистую ветку с верхушки куста.

А потом эти молодые люди — вполне в реалиях сегодняшнего времени — рассаживаются по своим сверкающим разноцветным иномаркам и, кто аккуратно, кто с пробуксовкой и визгом тормозов, разъезжаются восвояси. По своим важным взрослым делам…

Выйдя из метро на самой окраине города, Галина Николаевна Рогозина очутилась как будто в другом мире, разительно отличавшемся от той радостной картины, которая час назад осталась за стеклянными дверьми поезда, умчавшегося от станции «Университет».

«Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка…»

Следующая остановка — новый жизненный этап. Он не пугал — полковник Рогозина вообще мало чего боялась, — но, безусловно, тревожил.

Не в ее обычае было бегать от ответственности. Сейчас она брала эту ответственность на себя совершенно сознательно. Потому что отказ означал ответственность куда большую.

Ей вспомнились ребятишки, играющие на детской площадке во дворе ее дома. Галина Николаевна проходила мимо этой площадки каждое утро и каждый вечер. Представились другие дворы и другие дети.

Она не имеет права отказаться.

Молодая женщина бежала, не осознавая, что давно соскочила с тротуара и теперь несется среди машин. Кто-то яростно сигналил, кто-то, высунувшись из окошка, улюлюкал или предлагал сравнить количество «лошадок».

Водители нескольких машин, обогнав странную женщину, участливо поинтересовались, не подвезти ли ее.

Она не отвечала. Она никого не видела и не слышала. Она даже не соображала, что делает. Просто бежала, и от этого ей казалось, что еще минутка — и она увидит свою девочку. Свою заигравшуюся с подружками дочку.

Ярким солнечным днем девочки шли по городскому парку. В самом центре парка спрятался за высокими деревьями старый кинотеатр — конечная цель их экспедиции. Там они в подъезде подслушали разговор взрослых соседок, днем — бесплатный рекламный сеанс нового 3D мультика…

— Ленок, не дрефь! — подбадривала самую младшую, сжавшуюся от страха, самая старшая. Девятилетняя Оксана.

Ее родители — выходцы из братской Украины, приехавшие в Москву на заработки, — Наталья Петровна очень удачно устроилась сиделкой за лежачей инсультной старушкой аж за целых двести долларов в месяц. Плюс кормежка. Плюс — проживание. Удивительное для выходцев из маленького городка восточной Украины везение! Муж ее — Семен — вытянул еще более выигрышный билет. Его взяли в подмосковный коттедж. На должность… На все должности. И сторожа. И плотника. И слесаря. И даже сантехника. И платили даже больше, чем Натахе. Триста баксов! Да еще после хозяйских пьянок оставались всякие экзотические разносолы: омары с кальмарами и какие-то японские сухие розы… Или нет, как их — роллы… И все это разрешалось доедать. Он даже, приезжая на свиданку к жене, мог шикануть. В скверике у метро, где они обычно встречались «на нейтральной территории», угощал ее всякими этими невидалями. Правда, не слишком хохлушка прониклась почтением к самурайским деликатесам.

— Эх, ща бы стюдня, — мечтательно проговорила она. — И борщица с салом…

Ничего невозможного для знатной кулинарки в осуществлении ее мечты не было. Кроме одного: готовить — а это тоже входило в ее обязанности — приходилось только то, что можно больной бабульке. Из хозяйских продуктов. Ну и самой есть ту же безвкусную бурду. Не будут же ей отдельно харчи привозить. Вот если б дети жили со старушкой, она бы их — тощих москвичей — откормила. И сама бы оторвалась! А так…

Но Семен с Натахой не жаловались. Им ведь так повезло в тяжкой постсоветской жизни. Только две проблемы никак не могли они решить. Первая — понятно — с супружеским долгом. Свидания в скверике никак не способствовали его выполнению. А хозяева обоих категорически запрещали приводить гостей. А вторая — и она была значительно серьезнее — без родителей росла их любимая доченька. Девятилетняя Ксюшка. Спасибо, троюродная сестра Семена, снимавшая в Москве комнату, сжалилась над ними и взяла девочку к себе. Следить за ней она, правда, не могла. Ишачила круглые сутки на стройке маляром, но ночлег и кормежку — за деньги девочкиных родителей, конечно, — обеспечивала. Семка подозревал, что и сама она кормилась из этого же источника, отсылая лишнюю копеечку, вернее, лишний цент — они ж европейцы, блин, так что им «деревянные» российские рублики копить, — домой. Там на ее заработки муж достраивал дом для их троих детей. А то откуда такая неожиданная широта души? Но все равно был благодарен родственнице.

Ксюша у тетки прижилась. И несмотря на то что не могла похвастаться ни нарядами, ни игрушками, быстро, благодаря боевому характеру, стала главной заводилой дворовой детворы.

— Ленчик, ты что? — дернула она за руку совсем скисшую малявку после того, как та не ответила на первый вопрос.

— Я к маме хочу…

— А мультик?

— По телевизору посмотрю. Вон там дядька страшный. А мне мама рассказывала, что дядьки детей воруют…

— Вот глупая, — громко обругала ее атаманша. Но голос дрогнул.

Тип, что шел за ними уже минут десять, от самого автобуса, ей тоже не нравился. Но показать страх перед мелочью и пуститься бежать она не могла. Взяв за руку Леночку, она даже, наоборот, чуть сбросила темп.

Пусть обгонит.

Но он не обгонял…

Новенький джип остановился у подъезда многоэтажки постройки семидесятых годов.

Галина Николаевна вышла из машины. Окинула взглядом дом, словно проверяя, не ошиблась ли.

Домофон в подъезде еще не установили. Кодовых замков — тоже. Гуляйте, маньяки, себе на здоровьечко…

Она толкнула дверь и вошла.

— …Вот примерно так все и обстоит, Валя. Тебе решать.

Они сидели на кухне Валентины Антоновой, старой подруги Галины Рогозиной. И разумеется, чисто случайно — Валя Антонова была известна в профессиональных кругах как один из лучших патологоанатомов страны.

Белокурые волосы молодой женщины были собраны в пучок. Что совершенно ее не старило и не портило. От всей ее ухоженной, хоть и одетой по-домашнему, фигуры веяло уютом и теплом. Хозяйка дома стояла у плиты, вполоборота к гостье, колдуя над парящей и издающей нереально вкусный аромат туркой. Голос у нее был хоть и несколько грустный, но вполне уверенный:

— Галя, ты прекрасно знаешь, я об этом мечтала всю жизнь — чтобы с тобой, чтобы такие возможности… Но… — она обернулась, пожала плечами. — Я теперь домохозяйка.

Рогозина откинулась на спинку кухонного диванчика и посмотрела на подругу с усмешкой.

— Не говори глупостей, Валентина. Домохозяйками не становятся, ими рождаются. А патана[1] лучше тебя в России нет!

Антонова подсела к столу.

— Нет, Галюня, все изменилось. С двумя детьми, из которых старшему десять, не больно побегаешь… Кстати, Степан его уже должен из школы привезти. Да и малую мою ты видела.

— С детьми тебе повезло, — искренне сказала Рогозина.

— Вот именно, — отозвалась подруга. — Что я, не понимаю, какого рода эта работа? Позвонили — и несись, как сивка-бурка, хоть в дождь, хоть в пургу… Нервы ни к черту… Я уже так не смогу. Да и не хочу. Я привыкла, Галь. — Она обвела рукой уютную кухню. — Привыкла ко всему вот этому. Ты не поверишь, но — просто прикипела. И ничего другого уже не хочу. Да и сколько уже не работала. Глаз не тот. Рука…

Воцарилось молчание. Рогозина ясно помнила, как всего несколько дней назад рассуждала точно так же. И точно так же аргументы эти казались ей самой совершенно непробиваемыми. Ей самой. Но не окружающим. Точно так же Галина не могла не видеть, что ее подруга хочет, очень хочет принять ее предложение. Но боится. Боится реакции мужа, родных… Боится разрушить действительно дорогой ей мир. И одинокая бездетная Рогозина не имела морального права давить на нее. Хотя и понимала, что смогла бы…

Было уже совсем темно, когда Галина Николаевна подъехала к месту происшествия.

Тело ребенка обнаружили на пустыре, поэтому народу на этот раз оказалось значительно меньше, чем обычно.

Султанов с помощником и майор Круглов стояли отдельно от остальных, время от времени перебрасываясь короткими фразами.

Рогозина наклонилась над детским трупиком.

— Кто нашел тело?

— Один из сторожей, — ответил Круглов. — Он на работу шел. Стоянку тут охраняет.

— Почерк прежний, — уже самой себе сказала Рогозина. — Никаких видимых повреждений, брюшная полость зашита…

Круглов поморщился:

— Сколько раз уже я это слышал…

Султанов повернул голову.

— А где ваш хакер? Уже работает?

Галина Николаевна невесело фыркнула.

— С хакером проблемы, Руслан Султанович. Он сбежал.

— Что? — мгновенно вспылил Султанов. — Почему вы сразу меня не известили?

Она ненавидела оправдываться, но сейчас любые слова выглядели бы как оправдание.

— Я звонила вам, вы были недоступны. Я оставила информацию секретарю.

Круглов смерил Рогозину взглядом, ясно говорившим, какого он о ней мнения:

— Отличное вступление в должность…

Рогозина закусила губу.

— Товарищ майор, давайте мы будем заниматься каждый своим делом.

— Давайте, — подозрительно легко согласился Круглов. — Но у вас беглый осужденный на совести. Хотя, может, это и к лучшему — не придется работать бок о бок с уголовником.

Он в очередной раз нарвался.

— Николай Петрович, а вам известно, при каких обстоятельствах Тихонов взламывал эти банки? — вкрадчиво спросила Рогозина.

Круглов пожал плечами.

— На пари, кажется. Что это меняет?

— Может быть, вам также известно, куда он потратил деньги?

— Да какая разница! — повысил голос майор.

Рогозина уперла руки в боки.

— Все до копейки он переводил на счета наркологических клиник. Сказать, почему?

— И почему?

— Три года назад он похоронил свою сестру, которая умерла от передозировки. Так что я попрошу вас хорошо подумать, прежде чем называть Ивана уголовником.

Круглов пренебрежительно дернул уголком рта.

— То же мне… Юрий Деточкин нашелся…

Лару долго не хоронили. Местный участковый, боясь взять на себя ответственность, не выдавал справку о смерти. Но и дело не открывал. Явно же «висяк»…

Все случившееся напоминало бездарный сценарий банального кино. Нашли девчонку в подвале соседнего дома. И вовсе не потому, что родители, обеспокоенные ее долгим отсутствием, написали заявление на розыск. Нет, к ее недельным отлучкам все привыкли. Причем еще до того, как этот гад посадил ее «на иглу». Сначала она просто зависала у него по несколько дней. Вернее — ночей. А днем, как ни странно, исправно ходила в институт.

Мама знала, что у дочери странный роман. Но так у них было заведено: если Ларе нужно поделиться, она сама расскажет, спросит, посоветуется… Дочь был откровенна с матерью. Они больше походили на подруг, несмотря на солидную разницу в возрасте. Ларец, как с малолетства называли родные девочку, была поздним ребенком.

О новой любви мать узнала почти сразу. Дочь как-то приехала домой очень расстроенная и призналась: «Я влюбилась. Он в два раза старше меня. И… алкоголик». Радости такое сообщение не прибавило. Но… «Я тебе свою голову приставить не могу. Будет плохо. Я знаю. Но ты вряд ли поверишь. Захочешь все сама пережить…» И Лара переживала, как могла… А могла не очень здорово. Ее засасывало. О том, что любимый алкоголем пытался отучить себя от наркоты, она матери уже не сказала. Понимала, что только напугает ее. Вместо этого по юношеской самоуверенности решила, что поможет дорогому человеку справиться с напастью. Он же сам этого хочет… Но не срослось. Вместо этого во время одной из пьянок, в которых начала участвовать, чтоб быть «своей в доску», в пьяном угаре даже не заметила первый укол, сделанный чьей-то «дружеской» рукой. Только утром поняла, что с ней что-то не то. А потом, в душе, заметила характерный след… С того случая любимый перестал делать вид, что борется с собой. И не давал Ларе опомниться. С мамой она больше ни о чем не разговаривала. Да этого и не требовалось. Ни у кого не оставалось сомнений в том, что творится с девушкой. В институт она ходить перестала. Дома не появлялась по несколько дней. Если заезжала — захлопывала дверь перед носом родителей и включала музыку. Мать тоже замкнулась в себе, чувствуя вину — не настояла, не запретила… И еще вчерашние логичные рассуждения, что силой от нового поколения ничего не добьешься, не помогали. Ведь даже не попыталась.

Единственный, с кем девушка общалась, был младший брат Иван. Ему она могла часами рассказывать о своих ощущениях «под кайфом». Истерично смеялась, что соберется с силами и напишет роман «из жизни глюков». Брат слушал, как правило, молча. Но про себя решил, что обязательно вытянет сестру.

Не успел…

А через два месяца — похоронил и мать…

Мир рухнул окончательно.

Это была неизбежная, как фатум, московская пробка. Джип Рогозиной застрял в числе прочих. Единственное, что было ей под силу, — постепенно тасуясь, как в детской игре в пятнашки, перебраться в крайний правый ряд.

Рогозина какое-то время слушала какофонию гудков, нервно поглядывая на часы, затем решительно заехала на тротуар и заглушила двигатель. Взяла сумку, выбралась из машины, включила сигнализацию. После чего развернулась и быстро зашагала по направлению к станции метро.

У входа в здание ФЭС полковника милиции Рогозину Г. Н. тормознули.

— Вы к кому, женщина? — без особого дружелюбия поинтересовался охранник на пороге.

Галина Николаевна даже немного растерялась.

— Я? Я к… Моя фамилия Рогозина.

Тот выловил откуда-то журнал и начал в нем копаться.

— А, вы из строительной фирмы? Дизайнер, что ли?

Охранник оценивающе посмотрел на нее.

Мимо без всяких проблем прошло несколько рабочих.

— Вы не поняли, — терпеливо сказала Галина Николаевна. — Я полковник Рогозина.

— Полковник? — с явным недоверием спросил охранник. — А удостоверение?

Она начала рыться в сумочке. По закону подлости удостоверения там не обнаружилось.

— Похоже, забыла, — удивленно предположила начальница. Уж больно это было на нее не похоже.

— Ну, паспорт-то у вас есть? — Любви к ближнему в голосе охранника явно не прибавилось. — Или права…

— Права? — растерялась Галина Николаевна. — А, вот.

Она протянула розовую карточку.

Охранник тщательно проверял список допущенных, потом столь же тщательно переписывал данные с карточки в журнал. Все это время Галина Николаевна потрошила сумку.

Удостоверения не было.

— Куда же я его…

— Проходите, — смилостивился наконец бдительный охранник, возвращая ей права.

Кэтрин была еще одной знакомой Волкова по переписке. Он начал с ней общаться на месяц раньше, чем с Максом Андерсоном. Эта молодая женщина (немного за тридцать) считалась весьма перспективным специалистом по детской психологии. Переписка с ней была интересной; Кэтрин дала Волкову много материала для его будущих книг. Он с удовольствием вступал в дискуссии о работах Фрейда и Эрика Берна, читал язвительные выкладки Кэтрин о трудах представителей ортодоксального психоанализа и сочинял не менее язвительные ответы. В переписке с Кэтрин Волков чувствовал себя легко и непринужденно — материал разговоров был знаком ему вдоль и поперек и волновал его так же живо, как и лондонскую специалистку.

Волков представлял ее довольно миловидной женщиной — это подтверждала и полученная им фотография, где Кэтрин была снята в наиболее выгодным ракурсе. В реальности собеседница оказалась очень далека от его представлений о женской красоте. И это было самое мягкое определение ее внешности. Кэтрин была классической англичанкой с вытянутым постным лицом — из породы тех, которым очень хочется задать овса. Фигура соответствовала.

Тем не менее она дважды была замужем, со вторым мужем разошлась пять лет назад и с тех пор, как говорится, завязала с этим делом. Поскольку разочаровалась в мужчинах.

С момента прибытия Волкова в Лондон они через день-два встречались в кафешках и бистро.

Волков планировал использовать ее для восхождения на третью ступень Подготовки к Пути — следом за Андерсоном и Бароном. За третью ступень не следовало приниматься сразу — его очищенному духу нужно было свыкнуться с первыми двумя.

Этим он объяснял себе причины задержки. На самом деле — и это он тоже осознавал — Волков медлил потому, что Кэтрин была любопытным собеседником. С кем еще он мог бы так обстоятельно поговорить о человеческой психологии и неуклюжих попытках людей ее осмыслить и систематизировать?.. Ни с кем, только с Кэтрин.

Он привез ей две своих книги — правда, обе на русском. Языком она не владела, но подарку обрадовалась. Уже при следующей встрече Волков пожалел об этом своем шаге — Кэтрин пришла с его книжкой и заставила его переводить. Причем настырная англичанка не успокоилась, пока не услышала в исполнении автора все двадцатистраничное введение…

Последняя их встреча состоялась за день до отбытия Волкова в Москву.

Он пришел с букетом пурпурных роз, обернутых плотной бумагой пергаментного цвета. Кэтрин была ошарашена. До сих пор Волков ничего ей не дарил (если не считать тех двух книжек). Да и вообще — вряд ли эта женщина часто получала цветы от поклонников.

Из кафе они отправились гулять по скверу, усаженному кленами. Под влиянием присутствовавших при беседе цветов речь пошла о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Потом разговор плавно свернул на конкретную судьбу — судьбу Кэтрин. Англичанка в этом разговоре была настроена резко негативно. Не спасало даже то, что ей явно было приятно идти неспешным шагом с букетом цветов и под руку с симпатичным мужчиной. Волков не пытался доказывать Кэтрин, что не все мужики козлы, тем более что неопровержимых доказательств у него не было. Он лишь распалял и подначивал собеседницу — и у него на это были свои причины.

— Ты просто боишься, — сказал Волков в ответ на очередную тираду о безнадежности положения женщины. — Боишься любых отношений.

— Поверь, у меня есть серьезные основания, — ответила Кэтрин. — Чтобы их понять, тебе не хватает всего-навсего двух разводов. И вообще, как ты можешь делать такие авторитетные заявления на эту тему, будучи закоренелым холостяком?

— Для меня быть без семьи не страшно. Разница в том, что мои биологические часы, как и у всякого мужчины, устроены по-другому. Мужчина может впервые обзавестись семьей и потомством лет в сорок пять — пятьдесят, и это не приведет к разрушительным сдвигам в психике и мировосприятии. Женщине сложнее. Ты можешь спокойно заниматься детской психологией и не думать ни о какой семье, но лет через десять ты возненавидишь и себя, и детскую психологию.

— Это почему же, мистер специалист по женщинам?

— Потому что ты не сможешь слышать или читать слово «ребенок» без того, чтобы на глаза не навернулись слезы. Какая уж тут к черту наука психология, тебе будет не до нее.

— Отчасти ты, конечно, прав, но мы ушли от темы. Мы говорили о мужчинах, а не о детях. Ребенка я могу завести и оставаясь самостоятельной женщиной.

— Конечно-конечно. Но не удивляйся, что он вырастет неполноценным. Не ты ли мне писала, что любой ребенок усваивает женские и мужские модели поведения, ориентируясь на самых близких к нему взрослых? И что отсутствие одного из родителей приводит к тому, что детская психика формируется в полной мере лишь наполовину?

Кэтрин промолчала.

— Странно, — продолжил Волков, — но у меня создается впечатление, что ты не соотносишь собственные статьи — кстати, очень хорошие — с реальной жизнью. Тебе бы следовало… как бы это сказать… поучиться у самой себя. Почитай свои работы, там много полезного.

Англичанка нахмурилась и явно собиралась ответить резко.

— Во-первых…

— О, вон там скамейка, давай присядем, — перебил ее Волков. — Смотри, какое хорошее тихое место.

Они сели на скамейку под большим кленом. Кэтрин разместилась так, чтобы быть напротив Волкова; букет она аккуратно положила между собой и собеседником. Когда специалист по детской психологии снова собралась заговорить, Волков ее опередил:

— Я понимаю, что твое отношение к вопросу сформировано отрицательным субъективным опытом, но…

Он замолчал и посмотрел ей в лицо.

— Но что? — нетерпеливо спросила Кэтрин.

— Я хочу тебя попросить как твой друг… чтобы ты не боялась попробовать. Пожалуйста!

Волков хотел подпустить в голос слезу, но это был бы перебор. И так получилось очень проникновенно.

Кэтрин, ошеломленная резким переходом к другому, несвойственному Волкову тону, удивленно проговорила:

— Да что с тобой сегодня?

Он молчал и только смотрел ей в лицо увлажненными глазами.

Англичанка перевела взгляд на розы, потом снова посмотрела на своего русского друга — теперь уже иначе.

— Но я… даже не думала, что ты… вот так… я думала, мы просто друзья и нам интересно быть вместе, говорить… на профессиональные темы…

— Кэт, — тихо сказал Волков (она вздрогнула), — Кэт, где ты видела, чтобы мужчина хотел быть рядом с женщиной только потому, что ему интересно говорить с ней на профессиональные темы?

— Ты тоже мне нравишься! — внезапно сказала она. — Ты такой… необычный!.. И в то же время именно такой, каким должен быть…

— Кэт, я хочу попросить тебя только об одном — чтобы ты попробовала, не боясь уколоться. Понимаешь, в таких ситуациях, мне кажется, можно рассуждать только так: уколюсь — ну и пусть, пусть мне будет больно… зато был шанс, что в этот раз я наткнусь вовсе не на что-то колючее, а даже наоборот!..

На глазах Кэтрин выступили слезы. Волков отметил, что она резко похорошела. Но отметил без эмоций, просто как факт. Он уже чувствовал приближение ступени и все более отрешался от происходящего — так, будто его сковывало льдом изнутри.

— Не бойся уколоться, Кэт, — сказал он прежним тоном. — Ты боишься?

— Нет… Теперь не боюсь… С тобой — не боюсь…

Волков протянул руку, обхватил букет роз за оберточную бумагу — так, что внизу остались только торчащие из нее обрезанные стебли, сплошь усеянные шипами. Он протянул букет замершей женщине — стеблями вперед.

— Это розы, Кэт. Не нужно их бояться. У них есть шипы, но они прекрасны.

Кэтрин, словно загипнотизированная (отчасти так оно и было), обхватила стебли ладонью. Волков отпустил, и она прижала букет к груди.

Прошла секунда, а на него уже смотрели совсем другие глаза, остекленевшие. Лицо, только что казавшееся похорошевшим, изменилось в худшую сторону. Кэтрин медленно завалилась боком на спинку скамейки.

Волков не произнес ни слова. Он чувствовал только пустоту внутри. Это и было настоящим очищением.

Он встал и пошел прочь быстрым уверенным шагом.

Подготовка к Пути была завершена.

В маленькой служебной кухоньке варил кофе майор Круглов.

— Здравствуйте, Николай Петрович, — сказала Рогозина, заходя. — Знакомьтесь, это Иван Тихонов, наш компьютерный гений.

Кажется, Круглов принял это как само собой разумеющееся.

— A-а, беглец… Сам вернулся? Стыдно стало? Или страшно? — Он поставил чашку под отверстие клапана кофеварки. — Собирайся. Сейчас я вызову конвой, и отправишься обратно. Не к Волчанскому, а туда, где про компьютер еще не слышали.

Рогозина загородила хакера собой.

— Товарищ майор, — ее голос был официальным до оскомины, — приказы здесь отдаю я. Иван — наш сотрудник. Это факт. И вам придется с ним смириться.

— Руслан Султанович в курсе? — поинтересовался Круглов.

— Будет в курсе. Иван, рассказывай, что ты там придумал.

— С удовольствием послушаю, — с каменным лицом проговорил Круглов, садясь в одно из небольших кресел. — Я так понимаю, Органист уже у нас в кармане.

Тихонов вполголоса сказал Рогозиной:

— Может, не будем отвлекать человека от кофе?

— Иван!

Круглов сидел, они стояли.

Тихонов хмыкнул, передернул плечами.

— В общем, я вчера ознакомился со всеми деталями дела… В Интернете, естественно.

Теперь хмыкнул уже майор.

— И понял, — лучший хакер повысил голос, — всех жертв должно что-то связывать.

— Гениально! — Круглов пару раз хлопнул в ладоши. — Товарищ Тихонов, разрешите вам поаплодировать. Выразить, так сказать, благодарность от лица правоохранительных органов.

Нахальства Тихонову — за исключением некоторых моментов — было не занимать.

— Разрешаю.

Круглов вскочил. Будь на кухне больше места, он бы начал по ней бегать.

— Ну это же бред! Их связывает только то, что они жертвы! Неужели вы думаете, что мы это не проверяли? Их ничего больше не связывает! Ни-че-го!!!

— Знаю я, как вы проверяете, — буркнул Тихонов. — А я — найду!

— Как? — спросила Рогозина.

— Дайте мне время. И Сеть.

Она посмотрела на часы.

— Добро. Я — в районный морг. Наш еще не готов, поэтому пока тела осматриваем там.

Круглов сделал удивленное лицо:

— Как, у нас еще и патологоанатом свой появился? Тоже уголовник? За что сидел? За расчлененку или за каннибализм?

Ужас в глазах Тихонова был неподдельным.

— Вы… Галина Николаевна, вы оставляете меня с ним? В… как вы тогда сказали… в прекрасном коллективе?

Ответом ему был стук захлопнувшейся двери.

С телами жертв работал Петр Сергеевич Ромашин.

Сейчас он рассматривал что-то в брюшной полости маленького трупа с помощью лупы. Выпрямился, пожевал губами. Подошел к рентгеновским снимкам, висящим на подсвеченной панели.

Привычно включил диктофон.

— Из жертвы номер два вынуты печень и обе почки. Выемка внутренних органов произведена профессионально, их вынимали, боясь повредить. Можно констатировать, что работал профессионал. Способ среза органов аналогичен применяемому в медицине, когда стоит задача сохранить органы для пересадки. Срезы у жертвы номер два идентичны срезам у жертвы номер один…

Он накрыл труп простыней и снял перчатки.

Как раз в этот момент в помещении прозекторской появилась Рогозина.

— Добрый день. Вы — Петр Сергеевич? Это я вам звонила, от Вали Антоновой.

— Да-да, уже работаю, — думая о своем, ответил заслуженный патологоанатом.

— И как успехи? — поинтересовалась Галина Николаевна.

— Осмотрел пять тел. Все то же, ничего нового.

— То есть? — Несмотря на выдержку, Рогозиной было тут крайне неуютно.

— У всех изъяты печень и почки. Изъяты профессионально. Об органах заботились, боялись повредить.

Ромашин поправил очки.

— У всех — гематомы на руках в районе запястий и на ногах, у щиколоток. Очевидно, это следы от веревок. Есть даже частички веревки. Но вряд ли они что-то нам дадут. Разумеется, умереть от этих гематом они не могли. Больше никаких следов внешнего воздействия, кроме разрезанной брюшной полости, нет. Но живот им разрезали уже мертвым, это совершенно точно. Только вот как они умерли…

Галина Николаевна посмотрела на тело, прикрытое простыней. Оно казалось до ужаса маленьким на этом длинном прозекторском столе.

— Зашиты они тоже профессионально?

— Абсолютно, — ответил патологоанатом. — И шов, и нить… все говорит, что Органист — медик по образованию.

Рогозина невесело усмехнулась.

— Хоть что-то… Круг подозреваемых сузился до нескольких сотен тысяч. Лет за сто найдем.

Клавдия не помнила, как добралась до дома. Не тратя время на выслушивание причитаний старушки, она кинулась на площадку, с которой пропала дочь. Там снова после постобеденного отдыха начали собираться мамашки с колясками.

— Вы девочку не видели? Белокурую. С двумя хвостиками… Наверное… — Только тут она поняла, что с горе-няней все-таки придется поговорить. Когда родители выходили из дома, малышка еще спала. Что поднимать ее, если в садик не идти? Пусть отоспится. Скоро школа. Там не забалуешь.

— Ну перестаньте вы реветь. — Клавдия Степановна не заметила, что перестала вести себя корректно, и не скрывала уже своего раздражения на Тамару Михайловну. — Четко отвечайте, во что была одета Леночка? Как причесана?

— Хвостики. Два. Собранные красными резинками. Ну, этими, с гномами поролоновыми… Комбинезончик джинсовый. Под ним — футболочка полосатая. Бордовые с розовыми широкие полоски… Туфельки красные. Белые колготки.

— Вы девочку не видели? — снова заметалась по двору мать. — Хвостики. Два. Собранные красными резинками. С гномами поролоновыми… Комбинезончик джинсовый. Под ним — футболочка полосатая. Бордовые с розовыми широкие полоски… Туфельки красные. Белые колготки.

— Светленькая такая? А они к остановке пошли со старшей девочкой…

— Девочкой? Точно девочкой? — На душе стало немного легче. Но не надолго. Вдруг это просто подсадка? — А что за девочка? Ее кто-нибудь знает?..

— Да нет. Она не из наших.

— Теперь из наших, — включилась в разговор угрюмо молчавшая до этого момента женщина. — Она в соседней квартире живет. Там хохлушка комнату снимает. А девчонка целыми днями на улице болтается.

— Номер квартиры?! — От перенапряжения Клавдия не заметила, как перешла на начальственно-деловой тон. Но никто ее не осадил. Все понимали, что с ней сейчас творится.

— Одиннадцатая. Во втором подъезде…

Когда-то здесь был полноценный гаражный кооператив. Потом несколько рядов кирпичных гаражей разобрали, поскольку они мешали очередной грандиозной стройке.

Рядом возвели приземистое здание в несколько этажей, которое так и не стало фабрикой или комбинатом — грянули девяностые, и проект свернулся сам собой. На территории, примыкающей к кооперативу, образовалась «вечная стройка» с характерной атрибутикой: высокий забор, за ним — груды строительного хлама и догнивающие вагончики-времянки. А еще сюда каким-то ветром занесло пару остовов сгоревших автомобилей. При жизни они, скорее всего, были джипами или «шестисотыми». Кроме того, внутри недостроенного здания были места, где под слоем бетона явно покоились безвременно почившие вованы и коляны.

Останки иномарок и могилы неизвестных братанов были не только наследством «эпохи первоначального накопления капитала». Они были явным признаком глухого и безлюдного места.

По крайней мере так рассудил Чугунов. И он не ошибся — глубокое исследование местности показало, что на стройке не появляются даже бездомные. Чем-то их недостроенная фабрика отпугивала — должно быть, своей гнетущей атмосферой сырой и промозглой бетонной коробки.

А Чугунову нравилось ходить по бывшей стройке. Исследуя здание, он пытался представить вокруг себя работающую типографию — это был единственный вид производства, который Чугунов когда-то видел воочию. К тому же он был издающимся писателем, так что в таком выборе не было ничего удивительного.

Вскоре он изучил здание так досконально, будто собирался держать здесь оборону с ротой солдат. Крыша, подвалы, шахты грузовых лифтов…

Он купил хороший навесной замок и, чувствуя себя как минимум рейдером, занял один из ближайших к стройке гаражей. Кооператив все равно был таким же заброшенным, как и неслучившаяся типография. Чугунов оставлял здесь машину, когда бывал налегке — до подземки он добирался за полчаса и вскоре уже входил в свой подъезд. Узурпированный гараж был хорош наличием электричества. Такой роскошью грех не воспользоваться. Навык у Чугунова был, оставалось запастись черт-знает-сколькими метрами провода — и электрификация одного из помещений заветной стройки стала вполне реальной затеей…

Иван, оккупировавший компьютер Рогозиной, занимался вводом информации, не забывая прихлебывать кофе из пластмассовой чашки. И тем, и другим он поживился на кухоньке.

Осторожно открылась дверь, и на пороге появился Круглов.

— Ну что, нашел маньяка?

Тихонов вздрогнул и обернулся.

— Ага, — ничуть не смутившись, ответил он. — Вон там, под столом спрятал.

Круглов, заинтересовавшись, подошел к столу, на котором стоял монитор. На экране мелькали буквы: латинские, кириллические, иероглифы, разнообразные закорючки…

— И что это такое?

— Азбуки народов мира.

— А, — без особого воодушевления сказал Круглов.

Он придвинул стул и уселся.

— Я тут побуду, ты не против? А то кто знает, когда ты в следующий раз бежать захочешь…

По прошествии пары часов, когда за окнами стало светло, картина изменилась незначительно — Иван Тихонов все так же сидел за компьютером, Круглов мирно спал, откинувшись на спинку стула.

Внезапно послышался звуковой сигнал. Майор вздрогнул и проснулся.

— Так, я…

Иван ударил сжатой в кулак правой рукой по раскрытой ладони левой.

— Есть!

Круглов подался к монитору, растирая ладонями лицо.

— Что есть?

Он слабо разбирался в алфавитах, но греческие буквы все же опознал. На экран была выведена то ли газетная, то ли журнальная статья.

— Есть упоминание всех убитых в одной статье, — возбужденно заговорил Тихонов. — Так, это на греческом… минуточку… сейчас переведем…

Он пощелкал клавишами. Появился текст на русском языке.

Круглов начал читать.

— Газета «Элленика». «Группа русских туристов из сорока восьми человек подала в суд на греческого туроператора за то, что тот не выполнил ранее заявленные в договоре требования относительно бронирования номеров в гостинице… так… сорок восемь туристов из России, включая семнадцать маленьких детей… от шести до восьми лет… два года назад провели десять дней в автобусе, встретившем их в аэропорту… мест в гостинице, где они должны были остановиться, не оказалось… Русские прожили десять дней в тесноте и духоте, многие перенесли тяжелые отравления и солнечные удары… По возвращении в Россию они подали коллективный иск… и обанкротили греческого оператора..»

Он еще раз с силой потер лицо.

— Не понимаю… Органист — грек, что ли?

— Не торопитесь… — глядя на экран, пробормотал Тихонов.

Заинтересованные новой информацией, они даже не услышали, как вошла Рогозина.

— Ну что тут у вас?

Оба посмотрели на нее одинаково оловянными глазами.

— Ага, вот… — сказал Тихонов. — «Греческий оператор подал встречный иск против своего представителя в России… некоего господина Овечкина… И выиграл дело… контора Овечкина была лишена лицензии и подвергнута крупному денежному штрафу…» В общем, по ветру пустили этого представителя. Он и сейчас продолжает штрафы выплачивать.

— Да что у вас происходит? — рассердилась Рогозина.

Круглов поднялся.

— По дороге расскажу. Ваня, ты сказал, детей семнадцать было. Жертв у нас пока шестнадцать. Адрес семнадцатого ребенка?

— Секунду.

Застучали клавиши.

— Вот.

Вглядевшись в экран, Круглов стремительно направился к двери, по дороге бросив Рогозиной:

— Поехали.

— Давайте, ребята, — прошептал Круглов.

Кроме него и трех милиционеров на обшарпанной лестничной площадке никого не было. Майор приблизился к обитой деревянными рейками двери и позвонил.

Из квартиры послышался мужской голос:

— Кто там?

— Нас заливает! — завопил Круглов. — Вы чего там, с ума сошли, что ли! Откройте сейчас же!

— Заливает? — проговорил щуплый человечек в полосатом махровом халате, открывая. — Странно…

Он не договорил, потому что гости ворвались внутрь. Майор сбил хозяина квартиры с ног и, придавив к полу, защелкнул наручники на его запястьях. Когда он поднял человечка на ноги, милиционеры, успевшие бегло осмотреть все комнаты, вернулись в коридор и отрицательно покачали головами.

— Где девочка? — сквозь зубы спросил Круглов.

Хозяин квартиры вдруг улыбнулся совершенно безумной улыбкой.

— Какая девочка?

Майор сгреб его за ворот халата.

— Отвечай, сука! Если с ней что-то случилось, ты у меня даже до ментовки не доедешь, не то что до суда. Говори!

— Девочка… — Щуплый продолжал скалиться. — Всему свое время, товарищ… простите, не знаю вашего звания.

— Скоро узнаешь, — пообещал Круглов. — До конца жизни мое звание помнить будешь. Грузите.

Он махнул милиционерам и вышел из квартиры.

Приятного молодого человека звали Вячеславом.

— …Для меня это шок… Вы думаете, Саша — Органист?

— Мы пока не знаем, — ровно проговорила Галина Николаевна. — Но у него был мотив. И главное, он во всем сознался…

— Странно… — Вячеслав профессионально сложил пальцы шатром. — Я наблюдаю его уже больше полугода… И ничего, похожего на приступы, не замечал… Понимаете, у Саши вялотекущая шизофрения, которая может лечиться медикаментозно, стационар необязателен…

— А на что он способен во время приступа? — поинтересовалась Рогозина.

Психотерапевт задумался.

— Сложный вопрос. Пожалуй, самый подходящий ответ — на все. Дело в том, что во время приступа он перестает себя контролировать… И ничего потом не помнит.

— Как же он тогда все нам рассказал?

— Возможно, он и сейчас находится на своей темной стороне… Но это легко проверить. Он должен был пить лекарства, которые я ему прописываю каждую неделю. Возьмите кровь на анализ и увидите… — Вячеслав помрачнел. — Если он игнорировал лечение, вероятность приступа становится крайне высокой.

Круглов, злющий как черт, мерил шагами коридор. Когда зазвонил мобильник, майор схватился за него даже с некоторой радостью.

— Да? Добрый день, Руслан Султанович. Хотя какой там добрый…

— Слушай, майор, — начальство было прямолинейно, как никогда. — Рогозина Рогозиной, но мне нужна девочка. Если ты ее не найдешь, на хрена мне вообще твой маньяк нужен? Я сам понимаю, сам не в восторге от этого. Ты там жми его как хочешь, но найди мне девочку! Живую. Ты меня понял? Я не могу дать тебе санкции забрать Органиста! Официально операцию ведет Рогозина! Да, это решение начальника! Все. Отбой.

В трубке послышались гудки.

На операционном столе тихо и мирно, словно в мясницкой, возлежала свиная туша. Заслуженный патологоанатом перебирал инструменты, компьютерный гений заряжал камеру.

Оба оглянулись, когда в помещение вошла Рогозина.

— Все готово? — спросила она.

— Да, — ответил Тихонов, ловя ее в объектив.

— Иван!

Он примирительно поднял руки вместе с камерой.

Послышались шаги, и в морге появились двое — Овечкин в наручниках и сопровождающий милиционер.

— Снимите с него наручники, — распорядилась Галина Николаевна.

Милиционер, выполняя ее приказание, с любопытством смотрел не на Овечкина, а на свинью.

— Подойдите сюда.

Овечкин послушно приблизился к столу. Он был настолько напуган и заинтригован, что даже не отреагировал на появление Круглова. Впрочем, и майор вел себя непривычно скромно — тихонько устроился в углу, никак не обозначая свое присутствие.

— Иван, снимаешь? — негромко поинтересовалась Рогозина.

— Так точно, — в тон ей отрапортовал Тихонов.

— Гражданин Овечкин, — уже громче проговорила она, — возьмите скальпель.

Тот с интересом посмотрел на нее. Потом, словно смирившись с капризом, приподнял брови, пожал плечами и взял блестящий инструмент.

Ромашин, наблюдавший за происходящим, даже дернулся, словно хотел поправить нерадивого экзаменуемого, решив, что Овечкин сейчас по ошибке ухватится за лезвие.

— Теперь сделайте на свинье точно такие же разрезы, какие вы делали на своих жертвах, — продолжила Рогозина.

Овечкин замер со скальпелем в руке. Круглов аж приподнялся, глядя на него во все глаза.

Растерянный взгляд на Рогозину… на свиную тушу… на скальпель… в камеру…

— Вы понимаете меня?

— Отлично понимаю, — это прозвучало даже несколько заносчиво.

Овечкин решительно занес скальпель и сделал на туше несколько разрезов.

Круглов торжествующе улыбнулся, глядя на молчащую Рогозину.

Помедлив пару мгновений, она подошла к Овечкину и забрала у него скальпель.

— Все, Иван.

Тихонов опустил камеру, а Галина Николаевна повернулась к милиционеру.

— Уведите.

Тот застегнул наручники на запястьях Овечкина и вместе с ним покинул морг.

— Петр Сергеевич, сколько времени вам понадобится на сравнительный анализ? — спросила Рогозина у Ромашина.

— Немного. В пределах часа, — ответил тот, подходя к столу.

— Хорошо. Не будем вам мешать.

Она дала знак Круглову и Тихонову и вышла вместе с ними.

— Итак, следственный эксперимент показал, что разрезы на жертвах делал не Овечкин.

В обычных офисах планерки, как правило, не вызывают большого энтузиазма. Но не в Федеральной Экспертной Службе. Здесь они в последние часы походили на бои разъяренных быков.

— Чушь! — взвился Круглов. — Он мог специально сделать другие разрезы.

— Мог, — Ромашин развел руками. — Но я бы увидел руку профессионала в любом случае. Разрезы же Овечкина — разрезы дилетанта.

Круглов не желал сдаваться.

— Ну и что? У него мог быть сообщник… Галина Николаевна, уж не хотите ли вы его отпустить?

— А что у нас против него есть? — в лоб спросила его Рогозина.

— Как — что? Мотив! Признание! Вам мало?!

Рогозина, сама того не замечая, тоже повысила голос.

— Овечкин болен шизофренией. Так что его признание недорого стоит. Он мог убедить себя в том, что он — убийца. И теперь свято в это верит. Кстати, это объясняет и то, что он не говорит, где последняя жертва. Он просто этого не знает.

— А мотив?

— А презумпция невиновности? — парировала Галина Николаевна. — Или вы обычно сажаете человека только за то, что у него есть мотив? В любом случае, я назначила Овечкину психологическую экспертизу. Но мы теперь точно знаем, что резал не он.

Как раз в этот момент зазвонил ее телефон.

— Прошу прощения. — Она поднесла мобильник к уху. — Слушаю. Понятно. Мы выезжаем. Как — не надо? Куда увезли? Кто вам позволил?!

Она несколько секунд молчала, слушая ответ, потом жестко проговорила:

— Срочно везите тело к нам.

Нажала на кнопку отбоя. На мгновение закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

— Найден труп девочки. Брюшная полость зашита.

— Гущина? — хрипло спросил Круглов.

— Нет. Но там есть кое-что новое. В нее стреляли. Труп уже забрали в районный морг. Нас не сразу сообразили подключить из-за огнестрела. Труп сейчас привезут. — Рогозина повернулась к Ромашину. — Петр Сергеевич, проконтролируйте, пожалуйста. И в кратчайшие сроки жду вашего отчета по новому трупу.

Она поднялась со стула и вышла прежде, чем кто-то успел сказать хоть слово.

Дядька, идущий за ними по аллее, не приближался. Девочки, как маленькие зверьки, почувствовав запах опасности, сжались в комочки и замолчали. Потом не выдержали и бросились бежать.

Страшный низкий голос за их спинами громко сказал кому-то:

— Подожди. Я перезвоню тебе.

И бросился бежать за удаляющимися фигурками.

В одиннадцатой квартире никого не было. Неудивительно, что делать гастарбайтерше в разгар рабочего дня дома? Она же не на курорт приехала.

Сникшая, как-то сразу постаревшая и ссохшаяся Клавдия тяжело спускалась по лестнице. Куда теперь бежать? Что предпринимать? В милицию идти? Бессмысленно! Что же делать? Что? Что?! Чтоооо???

— Тетя, мы ничего не говорили, — вдруг вернул ее к действительности детский голос. Она и не заметила, как начала говорить вслух. Вернее — кричать.

Перед ней стояло два пацана лет восьми.

— Ребят, — уже практически машинально спросила она, — вы девочку из одиннадцатой квартиры не видели?

— Ксюху? А она в кино пошла. С какой-то мелкой. Из соседнего корпуса…

Последние слова застали Клавдию уже в дверях подъезда. Она вылетела на улицу и бросилась к автобусной остановке. Точно, 786-й ведь идет к новому кинотеатру. Остановки три, наверное…

— Девочки, — голос догнал их в две минуты, — вы что одни в парке делаете? Вам что, не говорили, что без взрослых нельзя по городу ходить?

— А мы с мамой, — уверенным, как ей казалось, голосом соврала Ксюша. — Она… Ну во-он за те деревья зашла. Ну… Колготки править. И сейчас выйдет…

— Не ври! — строго одернул ее прохожий. — Я давно за вами наблюдаю. Ну-ка, давайте я вас до дома провожу.

— Мы никуда с вами не пойдем! — уже не скрывая страха, хором прокричали девочки.

Мужчина смягчил напор.

— Ну хорошо, хорошо, все правильно. Давайте так? Я пойду первыми, а вы — за мной. Я не буду видеть, если вы убежите или спрячетесь. Только не делайте этого! Обещайте! Вместе выйдем на улицу. Подойдем к остановке. Там всегда много народу и бояться меня уже будет нечего. Там я вам дам, тебе, — он кивнул старшей, — дам телефон, и ты позвонишь вашей маме.

— Я не с мамой живу, — зачем-то совсем некстати призналась та.

— А с кем?

— С тетей…

— Ну, значит, тете позвонишь.

— У нее нет телефона. Она на такие глупости деньги не тратит…

— А я знаю мамин телефон, — вдруг вступила в разговор малышка. — Мы с папой в воскресенье циферки учили. И научились маме звонить.

— Вот и хорошо…

Клавдия не вышла… не выпрыгнула… она вылетела из автобуса. Прямо напротив остановки сверкало зеркально-стеклянными боками могучее строение нового московского архитектурного стиля а-ля Газпром. В нем на четвертом этаже был кинозал.

Вдруг под мышкой заверещал мобильник. С трудом нащупав его в недрах черной дыры, именуемой в народе «маленькой женской сумочкой», она торопливо крикнула микрофон:

— Але!

Оттуда донесся родной голосок:

— Мамочка!..

Пожилой китаист Станислав Семенович с удовольствием прихлебывал зеленый чай из фарфоровой чашки.

— Знаете, сначала я не хотел к вам ехать, — сказал он. — Он, думаю, молодой, приедет сам, если так уж хочется попрощаться со стариком. А потом решил все-таки не считаться… Вы хороший ученик, не чета моим нынешним студентам… Без вас будет скучно.

Волков сидел рядом и молча вертел в руках маленький нож для бумаги — с костяной ручкой и лезвием длиной с фалангу пальца. Станислав Семенович всегда был не прочь как следует почесать языком в свободное от занятий китайским время, и Волков давно знал, что лучшая тактика поведения с пожилым профессором — играть в благодарного слушателя и всячески поддакивать.

— Жене сказал, что поеду попрощаться с нашим «последним из могикан», хе-хе-хе… — хриплый смех перешел в старческий кашель. Когда китаист с ним справился, на глазах у него выступили слезы. То ли от кашля, то ли пожилой профессор действительно так дорожил своим последним толковым учеником.

Волков немного подумал и отложил отравленный ножик. Что ж, этой антикварной вещицей он воспользуется как-нибудь в следующий раз.

— Спасибо, Станислав Семенович, — проникновенно сказал он. — Вы даже не представляете себе, как вы мне помогли!

— О, пустое, не тратьте слов! Я умею ценить усердие и могу сказать, что вы помогли мне не меньше. Самим фактом своего существования. Как вы ловко перевели этот трактат… как то бишь его…

— «Дух бесконечности».

— Да! Для двух лет домашнего обучения языку у вас просто поразительные успехи!.. При том, что этот самый «Дух…» довольно скучная и архаичная работа. Но у нас почему-то пользуется популярностью. Наверное, есть в этих учениях что-то близкое русскому человеку… какая-то достоевщина… Вы-то хоть на нее не подсели?

Волков лучезарно улыбнулся, что можно было трактовать как угодно.

— Да мне самому смешно, — весело сказал Станислав Семенович. — Я никогда не задаю подобные вопросы серьезно. С одной стороны — это вроде бы и не мое дело, а с другой — я всегда знаю, какой человек сидит передо мной. Вы — человек серьезный, привыкший добиваться своего. У вас собственный путь, я это давно понял.

— Вы правы. У меня собственный Путь… — сказал Волков.

— Знаете, а мне ведь будет не хватать наших с вами занятий…

— Спасибо, Станислав Семенович! Мне тоже будет вас не хватать. Но я все решил давно. Поеду. Сначала рейсом в Шанхай, а уж там… — Волков неопределенно махнул рукой, что должно было означать безграничные возможности для перемещений, открывающиеся в Шанхае.

— Надолго?

— Не спрашивайте, я сам не знаю. Как получится, как приживусь в новом климате. Очень может быть, что навсегда.

Старый профессор тяжело вздохнул.

— Ну, тогда вы успеете обучиться там устной речи, — сказал он. — Среди коренных носителей языка. Произношение у вас, к сожалению, до сих пор ужасно хромает.

Татьяна Белая понуро стояла у видавшей виды машины. В двух шагах от нее замдиректора автошколы МВД Артем с неподдельным интересом оглядывал вмятины и царапины на видавшем виды средстве передвижения.

— Это что, ваша? — спросил он наконец.

— А что, непохоже? — Белая вздернула подбородок. — Я же на прошлой неделе на ней приезжала.

Артем поскреб в затылке.

— Ну… на прошлой неделе она выглядела лет на пять моложе. У вас сколько аварий в день обычно бывает?

— Очень смешно.

— Нет, я серьезно. — Он сунул руки в карманы. — Татьяна, давайте договоримся. Сегодня вы приезжаете к нам в последний раз. Во-первых… извините, конечно, но вы в наших структурах уже не работаете. Во-вторых, просто страшно. За вас, за себя… За Василия вот…

Он указал на подошедшего автоинструктора.

— Опять вы, — безнадежно проговорил инструктор, глядя на Белую. — Только давайте сегодня спокойно, Танечка.

— Да не волнуйтесь вы так, — с вызовом проговорила она. — Я вообще могу где-нибудь в другом месте потренироваться.

Василий махнул рукой.

— Ладно. Залезайте.

Татьяна Белая села на водительское место, Василий — на пассажирское.

Машина… нет, не тронулась… Она как-то странно дернулась. И продолжила перемещаться рывками, будто прыгая. И после каждого прыжка останавливаясь отдохнуть.

Артем фыркнул. Какое-то время он наблюдал эту душераздирающую картину, потом, махнув рукой: «Ну неужели не понимает, что не дано?!» — отошел в сторону.

Круглов вошел в помещение морга первым. Ромашин, производивший вскрытие, поднял на него удивленный взгляд.

— Вы рано. Я только начал. Вот, пулю извлек. — Он кивнул на бобовидный тазик, в котором лежал кусочек металла. — А к вскрытию только приступаю.

— Да все равно деть себя некуда, — безрадостно сказал Круглов, остановившись у соседнего стола. — Рогозина куда-то исчезла, сказала ждать ее здесь. На пустыре, где труп нашли, только рисунок протектора. В общем, у нас опять ничего нет.

— Есть пуля, — не отрываясь от своего занятия, напомнил Ромашин. — Хотя рана не была смертельной — пуля попала в плечо. Стреляли с близкого расстояния… Кстати, установили личность девочки?

— Да. Липатова Алена. Ее не было в «списке семнадцати». Заявление о пропаже поступило в отделение милиции несколько часов назад. Вы же знаете, теперь из-за Органиста заявления о пропаже принимают сразу. Родители уже были на опознании в районном морге.

Патологоанатом поднял голову и посмотрел на майора.

— Печень и почки отсутствуют.

Помятый автомобиль носился по площадке, сшибая конусы, расставленные в качестве препятствий. Со стороны казалось, что это и есть главная задача водителя — снести как можно больше полосатых противников.

За удивительной картиной — из чувства самосохранения на почтенном расстоянии — наблюдали, покуривая, все свободные в эту минуту сотрудники автокурсов. Кто же добровольно пропустит такой бесплатный цирк на колесах?

Неожиданно — или вполне ожиданно? — на площадке нещадно завизжали тормоза. Из остановившейся машины пулей вылетел инструктор, обежал ее спереди и распахнул дверцу со стороны водителя. Потом метнулся к капоту и поднял крышку. Оттуда повалил дым.

Татьяна нерешительно выбралась наружу и робко спросила:

— Что, совсем плохо?

Василий не матерился в присутствии обучающихся. Но в его глазах можно было прочесть весь словарь ненормативной русской лексики.

— Вам… Не надо… вам за руль… Никогда!..

— Да? — с искренним огорчением проговорила Белая. — Ну, все равно спасибо. А что с ней?

Она указала на машину.

— С ней? — Инструктор смотрел на Белую, как хирург на коновала. — Она очень устала. И боится… дальнейшей эксплуатации.

Последовал нерешительный вопрос:

— А… вы почините?

Василий перевел дыхание и, кажется, смирился с судьбой.

— Приходите завтра. Тут радиатор потек. — В его голосе зазвучал металл. — И возьмите с собой кого-нибудь, чтобы до дому довезли! Я вас за руль не пущу!

— Спасибо…

Она направилась к выходу с площадки.

— Да, Татьяна, — резюмировал Артем, бросив сигарету, — водите вы, конечно… не приведи господи… Сдайте-ка вы ее на металлолом и начните пользоваться услугами метрополитена.

— Спасибо за совет, — ледяным тоном ответила Белая.

— А интересно, за что вас из органов поперли? — спросил Артем, проявив недюжинную осведомленность. — Может, вы и стреляете так же, как водите?

Губы Белой сжались в тонкую линию. Она выхватила пистолет, висевший в кобуре у него на поясе, и, глядя Артему в глаза, выпустила куда-то в сторону целую очередь.

Когда патроны закончились, выражение его лица можно было определить фразой «глаза вылезли на лоб».

Только теперь он сообразил посмотреть, куда она стреляла.

На плакате, висевшем примерно в ста метрах от них, были четко видны… — пальцевая комбинация понятия «фак» и смайлик сбоку.

Белая подошла к Артему и засунула ему пистолет в кобуру. Автоначальник все еще не приобрел способности передачи мыслей и эмоций вербальным путем. Поэтому продолжал стоять как истукан. Став снова миловидной хрупкой блондинкой, Таня в презрительном молчании повернулась к нему спиной и направилась к выходу с площадки. И только тут она увидела, что к ней направляется полковник Рогозина.

Белая стремительно бросилась ей навстречу. А за ней — пришедший в себя от начавшейся движухи Артем. Он, правда, бросился не к Рогозиной, а к Белой. Потому что его неожиданно осенил весьма важный вопрос.

— А ну стой! Кто мне патроны возместит, блин?

Рогозина, видевшая со стороны всю сцену, усмехнулась, показала свое удостоверение и успокоила вопрошавшего:

— Я. Пришлете завтра утром рапорт на мое имя.

Он проверил удостоверение и отдал честь.

— Есть, товарищ полковник.

Женщины отошли. Артем, красный как рак, старался не глядеть в сторону двух милиционеров (не считая погрузившегося в автомобильные недра Василия), которые оказались свидетелями этой сцены.

Когда Рогозина и Белая появились в морге, Ромашин уже заканчивал вскрытие. Рядом с ним стоял Круглов.

— Петр Сергеевич, Николай Петрович, — с оживленной улыбкой проговорила Рогозина, — вот, прошу любить и жаловать — наш новый баллистик. Татьяна Белая. Как извлечете пулю, отдайте ей. Таня — лучшая в своей области. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

— Лучшая? — недоверчиво повторил Круглов. — Она стрелять-то вообще умеет?

Миниатюрная Белая снова, как двадцать минут назад, подобралась и побледнела.

Рогозина примиряюще подняла руку.

— Николай Петрович, не советую задавать Татьяне подобные вопросы. Не советую. Хотя и приказывать не буду. Решайте сами.

— Простите, — подал голос Ромашин. — Вот пуля.

Он взял со стола пакет и передал его Белой.

— Таня, иди в лабораторию, — сказала Рогозина. — Там познакомишься с нашим компьютерщиком, Тихонов Иван его зовут, он тебе покажет твое рабочее место.

— Хорошо. — Белая повернулась к Ромашину. — Приятно было познакомиться.

Тихонов гипнотизировал взглядом симпатичную девушку. Но та уделяла все внимание только микроскопу и пуле на предметном столике оного, исследуя бороздки и царапины на дурацком куске свинца.

Спустя пятнадцать минут такое положение дел перестало устраивать компьютерного гения окончательно. Он поднялся со своего стула и подошел к Белой.

— Ну, как успехи?

— Стреляли из обычного «пээма», — не поднимая головы, ответила она.

— Гениально. И что дальше?

Красотка оторвалась от микроскопа.

— В каком смысле?

— В прямом. Какие планы на вечер? Театр, цирк, кино?

Белая деликатно сделала вид, что приняла наглый — учитывая пятнадцатиминутный стаж знакомства — вопрос за шутку. Но, увы, ее деликатность оценена не была. Не была она, похоже, даже замечена. Потому что Тихонов, ни на что не обращая внимания, продолжал вовсю кадрить новую сотрудницу. Пришлось все-таки его отшить. Пока — мягко. Мол, я вообще-то не завожу романы на работе. Но разве наглого гения смутишь такой мелочью? На это у него нашелся вполне логичный ответ:

— Так я и не предлагаю на работе… За бортом, — глядя на нее ясными голубыми глазами, промурлыкал он.

— За каким бортом?

— За любым, — Тихонов придвинулся к ней вплотную. — Таня, скажу тебе честно — у меня полтора года не было женщины…

И с этим сокровенным признанием он сделал попытку приобнять ее за плечи. Белая собрала в кучку тающее на глазах терпение и якобы спокойно отодвинулась. Уж больно не хотелось в первый же рабочий день начинать знакомство со скандала. Но отделаться от компьютерного гения было не так-то просто. Остапа понесло…

Однако Тихонов еще не знал, с кем связался. На столе за его спиной Белая нащупала какую-то склянку и, едва успев прочитать название — «Натуральный пищевой краситель», — вылила ее содержимое темно-синего цвета на голову настойчивому кавалеру.

На реакцию героя-любовника стоило посмотреть. Он с воплем вскочил, вцепился пальцами в шевелюру, подбежал к зеркалу. Там он с ужасом обнаружил, что посинели не только волосы, но и половина лица.

Это была самая обычная детская площадка — песочница под облезшим грибом, горка, металлическая карусель, качели с сиденьем из старой покрышки. Обитатели площадки тоже были самые обычные — дети, гулявшие перед ужином, и их бабушки.

Дети играли, бабушки присматривали за ними, сидя на скамейке. Появление новенького микроавтобуса заинтересовало их.

— Похоже, здесь, — сказал Круглов, выключая двигатель. — И чего мы ищем?

— Не знаю. — Рогозина решительно открыла дверцу со своей стороны. — Пойдем к бабулькам. Пообщаемся.

Сказано — сделано.

Бабушки, сразу понявшие, что их будут расспрашивать, приняли важный вид.

— Добрый день. — Рогозина показала удостоверение. — Скажите, вы сегодня днем, часа в два-три, здесь сидели?

Одна из бабушек отозвалась:

— Я была, да…

— Да брось ты! — перебила ее другая. — Ты домой пошла, к сериалу своему — он у тебя в два начинается. А мы с Кларой остались.

— Точно-точно, так все и было, — кивнула третья.

Круглов достал из кармана фотографию Алены Липатовой.

— Вы ведь знаете эту девочку? — спросила Рогозина.

— Конечно, — приглядевшись, ответила вторая бабушка. — Это липатовская девочка. Она здесь играла днем, как всегда.

— А вы не заметили, — глаза Рогозиной сузились, но голос не изменился, — может, к ней кто-то подходил? Или она сама куда-то ушла?

— Да нужно мне больно за ней следить…

— А я помню, — вмешалась в разговор другая бабушка, которую подруга назвала Кларой. — Ее позвал кто-то. На машине. Красной такой.

— И она подошла?

— По-моему, да… Но я не знаю, точно не помню… Стелла как раз тогда вспомнила, как этого… заместителя министра зовут… Ну, который все Органиста поймать грозится, а не может ничего… Мы же об этом говорили… Опять забыла, тьфу ты…

— Султанов Руслан Курбанович, — напомнила вторая бабушка.

Полковник и майор переглянулись.

— Султанович, — тихонько поправила Рогозина.

— Точно, Султанович, — с неожиданной энергией проговорила бабушка Клара. — Гнать его надо!

— Ага, — поддержала ее подруга. — Ничего не может!

— Спасибо вам. — Рогозина улыбнулась пожилым дамам и уже повернулась было к Круглову.

— А еще я какой-то хлопок слышала, — вспомнила бабушка Клара. — Примерно тогда же…

— Хлопок она слышала… — сварливо сказала та, что первой поддержала разговор. — Да ты чайник со свистком на кухне проспишь, а тут — хлопок…

— А что, стряслось что-то? — спросила бабушка Стелла.

— Да, стряслось, — не вдаваясь в подробности, ответила Рогозина.

Они с Кругловым переглянулись и направились в сторону дороги.

А Рогозина и Круглов исследовали предполагаемое место стоянки красной машины. Уже совсем стемнело, и даже любопытные бабушки разошлись по домам вместе с внуками. Как ни хотелось пропитаться новостями для завтрашнего обсуждения — долг звал их кормить малышей ужином и готовить их ко сну. Режим — это, в отличие от мам, каждая бабушка знает точно — дело святое! Даже если на другой чаше весов возможность поиграть в Мисс Марпл. Ну ничего. Фантазии ведь старушкам не занимать. Что не успели узнать — завтра додумают!

Когда Волков припарковал во дворе свою машину, новенькую иномарку с тонированными стеклами, по телу прошла блаженная дрожь. Он вынул ключи из зажигания и некоторое время посидел на месте, прислушиваясь к себе.

Душа пела. При этом все тело ломило от усталости, ведь в последнее время ему пришлось изрядно потрудиться на грядущую вечность. А душа — пела!

Он только что приблизил себя к заветной цели. Свобода, свобода и ни с чем не сравнимое величие духа были уже рядом. Географически, конечно, далековато, но Волков не боялся этого расстояния. Он знал, что по сравнению с уже проделанной работой преодоление последних шагов Пути — сплошной праздник. К тому же он отправится на Восток вовсе не пешком.

Волков вышел из машины и с удовольствием потянулся. У него остались кое-какие дела. Но с ними будет проще — грязную работу выполнит его верный товарищ.

Тщетно Таня Белая пыталась отмыть в лабораторной раковине голову Тихонова. Натуральный пищевой краситель оказался ядреным и смываться категорически не желал. Помните, у классиков: «радикально черный цвет»… Ситуация до комичности повторяла известную сцену из «Двенадцати стульев».

Оба так увлеклись помывкой, что вздрогнули от звука затрезвонившего телефона. Девушка в нерешительности замерла.

— Иди ответь, чего стоишь, — злобно пробулькал из-под водяной струи Тихонов.

Белая оставила его голову в покое и взяла телефонную трубку.

— Да. Здравствуйте, Галина Николаевна. У нас? — она посмотрела на фыркающего, как дельфин, великого хакера. — У нас все нормально. Он сейчас не может подойти. Да. Поняла, хорошо. Передам.

Белая положила трубку и сказала:

— Рогозина просит, чтобы ты выслал им на место результаты анализа крови Липатовой.

Тихонов, с грехом пополам вытерев голову бумажными салфетками, прошлепал к компьютеру. В свете дневных ламп синий, с разводами на полголовы колер был виден особенно ярко.

— И, Вань, знаешь, — Белая хихикнула, — голубой тебе очень идет.

Она-то уже совершенно перестала сердиться на незадачливого коллегу — ну разве он виноват, что не знал, что с ней нельзя, как с остальными барышнями? Впредь явно будет поосмотрительней…

У Тихонова на душе было не так светло и благодатно.

— Хоть бы каким другим цветом плеснула, — мрачно буркнул он и ушел со всей синей головой в задание начальницы.

…Рогозина смотрела в микроскоп. Круглов ждал, пока принтер выгонит результат.

Оторвавшись от окуляров, Галина Николаевна принялась энергично печатать.

Экран монитора был поделен на две части, в обеих — структуры молекул ДНК. Посредине, как мостик, светилась надпись «Совпадение 99 %».

— Кровь на траве принадлежит Алене Липатовой.

— Угу, — сказал Круглов, рассматривая фотографии. — И протектор визуально тот же. Надо будет, конечно, на компьютере проверить, но и без того можно утверждать — это машина того, кто выбросил труп.

…На экране два рисунка протектора наложились один на другой, и сразу стало ясно, что они полностью совпадают.

Тихонов стукнул кулаком правой руки о раскрытую ладонь левой. Белая издала вздох облегчения.

Однако новоприбывшие не заметили проявления эмоций аборигенов. В первую очередь они обратили внимание на фантастический цвет волос главного компьютерщика.

— Иван… что у тебя на голове? — в ужасе спросила Рогозина.

Тот безуспешно постарался спрятаться в несуществующую тень.

— Да так… несчастный случай…

Круглов не смог удержать смешок.

— А тебе идет. Цвета общества «Динамо». Родная структура как-никак.

Тихонов заметно приободрился:

— «Динамо»? Точно!

Рогозина прошла к хроматоспектрометру, открыла свой чемоданчик и достала оттуда пакет. В пакете оказались частички черной резины.

— Это фрагменты покрышек автомобиля убийцы, — пояснила она, высыпая их в спектрометр. — Иван, проверь на инородные вещества. Как сделаешь — доложишь. А потом срочно голову мыть. Подожди-ка секунду.

Она порылась в ящиках лабораторного стола, нашла какой-то флакон и подала Тихонову.

— Только осторожно, много не лей, а то волосы окончательно сожжешь. Граммов десять на литр воды разведи и можешь смывать свою голубизну.

Тот трепетно прижал флакон к груди.

— Благодетельница! С меня причитается!

Она усмехнулась и вышла из лаборатории.

Волков спустился в подвал, прошел по бетонному лабиринту, открыл деревянную дверь нужного сегмента и щелкнул выключателем. Помещение осветила тусклая лампочка, свисающая с потолка на проводе. Здесь была еще лампа дневного света, но он включал ее, только когда брался за Настоящее Дело — работал над снадобьем или занимался живым материалом. В остальное время Волков предпочитал пользоваться экономичным вариантом освещения.

Здесь было по-своему уютно. Большой стол с множеством склянок, среди которых находились и маленькие емкости с драгоценным, единственным Препаратом; маленький столик с прекрасным набором хирургических инструментов; напротив столика — небольшая железная кровать с провисшей панцирной сеткой. Поверх сетки лежала узкая столешница — немногим шире самой кровати. Это создавало некое подобие операционного стола. Из-за небольшой высоты кровати Волков предпочитал работать с живым материалом, стоя на коленях. Ему было жестко и неудобно на бетонном полу, но Волков терпел.

Если достаточно вольно трактовать изложенные в «Духе бесконечности» правила Пути, именно это от него и требовалось. На начальных этапах нужно было научиться воспринимать все вокруг именно как живой материал, а себя — как сосуд чистого, бесстрастного духа, безразличного к мучениям плоти. Как чужой, так и своей.

На полу лежало старое армейское одеяло. За последнее время оно из голубого стало бурым; к тому же было всегда влажным и жутко воняло мочой и кровью. Волкова, привыкшего к любым проявлениям человеческой физиологии, мутило от одного взгляда на одеяло.

Раньше он всегда заменял кусок ткани, на котором до поры до времени располагался живой материал. Ему было неприятно. А ведь отвращение — это слишком человеческое чувство, да еще из самых простых. Волков понял, что серьезно подвинется на пути к Свободе, если сумеет с ним совладать.

И вот уже два месяца с ним было задубевшее от испытаний волглое одеяло.

Волков сел перед одеялом на корточки, закрыл глаза и попытался очистить свой разум от всего человеческого и наносного. Поза была неудобной, ноги затекали, но он нарочно сел именно так. Постепенно в его сознании загорелся тот холодный и чистый свет, который и был подлинным духом.

Не меняя позы, Волков поднял одеяло и поднес его к лицу.

Репетиция закончилась, и музыканты зачехляли инструменты. Бас-гитарист Валера сидел на узеньком старом диванчике и внимательно следил, чтобы никто не прихватил лишнего кабеля и не стянул чужую примочку. Кроме него в группе было шесть человек, все — неформалы до мозга костей, поэтому следить приходилось в оба глаза.

Рядом с Валерой на диване сидел… то есть стоял ящик с пивом. Лидер группы «Пьяный Минотавр» был строг и не допускал соратников к напитку, пока не будут обесточены микшер, усилители и прочие колонки. И даже — вот садист! — пока хоть одна электрогитара будет оставаться без чехла.

Большая часть оборудования в подвале Валеры была чужой (то есть не принадлежавшей музыкантам группы; сам лидер владел лишь бас-гитарой). Поэтому репетиционная база была с недавних пор оснащена серьезной дверью с двумя замками. Сейчас она была приоткрыта — в щель вытягивало сигаретный дым.

В разгар сборов в дверь просунулась голова человека, который оплатил ее установку. Сосед Чугунов — нормальный мужик, хоть и знаменитость, — громко произнес.

— Панки, хой!

Группа вразнобой ответила в том смысле, что и ему того же. Хорошо ответили, уважительно — без матюгов.

— Тесей, у меня к тебе дело, — сказал гость.

С соседом Валере повезло. Речь даже не о деньгах (вернее, не только о деньгах), а о простых человеческих отношениях, которые установились между панком и известным писателем. Такого знакомого не стыдно было показать группе — знакомство с ним серьезно прибавило Валере авторитета.

Во-первых, целых два человека из группы пытались читать его книжки, подписанные Чугуновым. Оба заявили, что там реально сносит башню на третьей странице, а дальше они пока не читали — еще не отошли от шока. Это говорило о том, что автор — действительно серьезный дядька.

Во-вторых, этот серьезный дядька называл Валеру Тесеем (за что ему отдельное спасибо) и демонстрировал группе, что он не просто мимо проходил — у него к Тесею Дело. В результате дружбаны зауважали Валеру всерьез и надолго — никто больше даже не пытался оспаривать его лидерство в «Пьяном Минотавре».

И только в-третьих — деньги.

Правда, у всего этого была оборотная сторона, которая, если подумать, Валере совсем не нравилась…

Тихонов, все еще сине-голубой, вошел в кабинет Рогозиной.

— Галина Николаевна, на частичках резины есть свежие следы машинных масел, целой смеси масел.

— Смеси? — цепко спросила она — Автосервис?

— Стопудово. Сегодня он заезжал в автомастерскую.

— Отлично, — сказала Рогозина, поднимаясь из-за стола. — Надо срочно проверить все ближайшие к месту похищения девочки и месту обнаружения трупа сервисы. Спрашивать про автомобиль красного цвета.

— Вероятно, отечественный, — заметил Тихонов. — Покрышки на нем отечественного производства.

— Составь список сервисов, мы с Кругловым поедем.

Иван вскинул руки.

— Куда, Галина Николаевна? Ночь на дворе. Все сервисы — кроме фирменных — закрыты давно.

Рогозина удивленно посмотрела на часы, потерла висок.

— И правда… Ладно, Иван, отбой до утра. Заодно голову вымоешь, наконец…

…Закутавшись в банный халат, с еще не до конца высохшими волосами, Галина Николаевна Рогозина «просто прилегла» на диван. И уже через минуту она спала глухим, без всяких видений, сном. Давно прошли те славные времена, когда «лейтенант Галчонок», сверкая пятками, носилась по спящей Москве в поисках очередного преступника. Ей тогда казалось, что спать, когда по улицам города бродит опасное чудовище, — кощунственно. Как можно позволять себе отдыхать, если в любую минуту это чудовище готово наброситься на очередную жертву. Полковник Рогозина прекрасно знала, что она обязана — по возможности, конечно, — давать своему мозгу отдых. Иначе он в самый ответственный момент подведет. Начнет сбоить. И на нее ляжет значительно большая ответственность перед согражданами, доверившими ей свою безопасность. Как бы это высокопарно ни звучало, но это было именно так! Поэтому Галина Николаевна ценила каждую минуту сна. Тем более что счет, как правило, шел действительно только на минуты…

За окном жил своей ночной жизнью мегаполис.

И где-то в мегаполисе прятался Органист…

Прятался — до поры до времени!

Поздним утром в маленькой кухоньке происходило кофепитие. Присутствовали все, кроме Круглова.

Тихонов отпил кофе, по-гурмански покатал его во рту, проглотил и сказал:

— Неудобно мне здесь ночевать, Галина Николаевна. Вы бы мне разрешили хоть на ночь уходить. Куда мне бежать? Да и все равно я сбегу, если захочу, вы же знаете…

Рогозина открыла было рот, чтобы ответить, но в этот момент хлопнула входная дверь.

— Нам повезло, — сообщил появившийся Круглов. — Вчера в окрестных мастерских было всего пять машин красного цвета отечественного производства. Я проверил адреса владельцев по номерам… И что самое интересное, владелец одной из них прописан рядом с пустырем, где мы нашли труп Липатовой. Надо ехать.

Автобус ФЭС въехал во двор, заставленный гаражами.

К выбравшимся наружу Рогозиной, Круглову и Белой подбежал участковый.

— Ну, что здесь? — спросила Галина Николаевна.

— Вон там, — участковый показал на один из гаражей, — «ракушка» Теплова. Он там свою машину держит.

— Ну, пойдем, посмотрим.

Круглов, что-то прикинув, вернулся в автобус. Рогозина и Белая в сопровождении участкового подошли к гаражу. Как и можно было ожидать, на двери «ракушки» обнаружился замок.

А вокруг уже собирался народ. Удивительно, как быстро в постоянно работающем и вроде бы занятом решением локальных проблем городе вырастают кучки любопытствующих бездельников. Не дай бог на дороге произойдет авария — сразу вокруг участников ДТП соберется толпа зевак, которых не только не отпугнет вид крови и порой смерти. Именно на такой экшн и слетаются стервятники. Десятками. А иногда — сотнями. Все зависит от «крутости» катастрофы…

На сей раз событие было хиловато. Ну, приехал блестящий автобусик с непонятной надписью «Федеральная Экспертная Служба» на борту. Что это за служба, в городе еще не знали, вот и заинтересовались. А так… Подумаешь, гараж хотят вскрыть. Делов-то! Поэтому вокруг автобуса толпилось пока человек семь. Ну может — девять. Не больше.

Очень вовремя подошедший с кусачками Круглов перекусил дужки замка и чуть отошел в сторону, предоставив участковому возможность открыть дверь.

Внутри стоял красный автомобиль отечественного производства. Круглов оглядел его, потом нагнулся, чтобы осмотреть протекторы.

— Рисунок тот же. На глаз, по крайней мере.

— Что ж, Николай Петрович, — сказала Рогозина, — пойдем, навестим этого Теплова. Лейтенант, ты с нами.

— Может, ОМОН вызвать? — предложил участковый.

— Сами справимся, — буркнул Круглов. — Пошли.

— Таня, жди здесь, возле машины, — велела Рогозина надувшей от обиды губы Белой.

…Белая закончила отстреливать ПМ, изъятый у Теплова. Подошла к стенду, изъяла пинцетом пулю из специального материала и опустила ее в пакет… Через несколько секунд она уже входила в лабораторию. Не теряя времени, она сразу направилась к микроскопу.

— …А что означали ваши слова «мне терять нечего»? — задал вопрос Круглов.

— Да это я просто пугнуть вас хотел… Чисто атака психологическая.

Но тут постучали в дверь. Рогозина поднялась, вышла и тут же снова вернулась — уже с документами.

— Вот, ознакомьтесь, — сказала она, кладя бумаги на стол. — Кровь убитой Алены Липатовой обнаружена в вашей машине. Кроме того, в Липатову стреляли из вашего пистолета.

— Где последняя жертва?! — рявкнул Круглов.

Вот теперь Теплов испугался по-настоящему.

— Какая жертва?.. Чего вы гоните? Что вы мне пришить хотите?

— В ваших интересах хотя бы сейчас помочь следствию… Органист.

Теплов вытаращил глаза.

— Органист?! — Он схватился за голову. — Да вы че?!

— Мы — ниче, — процедил Круглов. — В общем, я вижу, ты готов предстать перед судом за семнадцать детских смертей. Ну, тогда и нам делать больше нечего. Улик — во! — Он кивнул на документы. — А признание твое нахрен никому не нужно. Пойдемте, товарищ полковник.

Он вышел из-за стола. Рогозина поднялась следом. Оба молча направились к двери.

Теплов оторопел:

— Э, э! Стойте! Вы че? Я не Органист! Да стойте вы, я все расскажу!.. Это было давно. Один лепила, ну, доктор в смысле, врач… у меня в знакомых есть… Ну, как в знакомых… Так, пару раз в кабаках виделись… Короче, недавно он ко мне приходит и говорит, давай, мол, деньжат заработаем на этом Органисте. Я говорю: в смысле? Он говорит, давай похитим ребенка, я органы достану, у меня, мол, есть куда пристроить… Я ему говорю — а я тебе зачем? Он говорит — девочку достань. Хорошо заплачу…

— Адрес хирурга, — требовательно сказала Рогозина.

— Не знаю! — Теплов от искренности аж прижал руки к груди. — Клянусь, не знаю… И телефона его у меня нет. Он сам со мной связывался!

— Фамилия?

— Что я вам, паспортный стол, что ли? Его Женя зовут… Но я его в лицо узнаю!

Рогозина посмотрела на Круглова. Тот чуть заметно кивнул и вышел.

— В общем, я отказался, конечно, — продолжал распинаться Теплов, — тогда он надавил на меня, сука, конкретно… шантажировать начал… Ну, знает он там про дела мои старые… Я машины голые ввозил, без растаможки… Мы тогда и познакомились… В общем, заставил он меня, тварюга, девчонку похитить.

— Пархоменко Николай Евгеньевич? — спросил Круглов, глядя в раскрытый паспорт.

У человека, сидевшего напротив него, дернулся кадык.

— Да, так… Я все скажу! Я рад, что этот кошмар закончился…

— А уж я-то как рад! — осклабился Круглов.

Пальцы задержанного задрожали.

— Поймите, я сам хотел прийти… Но боялся… Боялся, понимаете?!

— Конечно, понимаю. — Круглов чуть наклонил голову. — Рассказывайте…

Валя Антонова не лукавила — она действительно стала домохозяйкой.

Она научилась ценить радости, которые жизнь дарит матери семейства, — хорошие оценки старшего, выздоровление малой после бронхита, удачную «шабашку» Степана и, как следствие, неожиданную возможность на зимних каникулах слетать в Египет…

Валентине слишком дорого досталась домашняя гармония. Она до сих пор ощущала леденящий холод при воспоминании о том, как, в очередной раз вернувшись с работы на рассвете — расследовали убийство, умело замаскированное под суицид, — она обнаружила на кухне, плавающей в табачном дыму, Степана. Глаза у него налились кровью, от него несло спиртным, но взгляд был пронзительно-трезвым.

«Все, — сказал он ей тогда, — надо разбегаться».

Именно так и выразился — «разбегаться». Он, ее Степан, всегда точный в определениях. Он не сказал «расходиться» или «разъезжаться». Он не упомянул про двухлетнего Юрика.

Одной фразой дал понять, что она, Валентина, — человек, от которого надо держаться подальше. Во всяком случае, так Валя Антонова тогда это восприняла.

Они просидели на кухне до шести утра — муж курил, она разгоняла дым рукой, но не просила прекратить. Она вообще боялась вставить слово в его прерывистый монолог. А вывод из монолога следовал один — или семья, или жмурики в долбаном морге. Степан договорился до того, что пригрозил через суд забрать ребенка…

Он получил никотиновое отравление и бросил курить, а она ушла с работы. Через два года родилась Инга…

Планерка опять не дала соскучиться.

— Итак, поздравляю вас, господа. Мы раскрыли убийство Алены Липатовой. Все телефоны и адреса, которые дал нам Пархоменко, хирург, вскрывавший тело девочки, подтвердили его версию событий. Органы предназначались для одного из лидеров бывшей преступной группировки, ныне называющейся холдингом. Поэтому Теплов и не выдавал нам адрес Пархоменко — тот слишком много знал. А если бы мы поверили Теплову, то он бы проходил у нас только как соучастник, причем еще и как жертва шантажа. Дали бы ему лет семь, отсидел пять, а друзья уж из его заточения сделали бы курортный отдых… — Рогозина сделала паузу, чтобы перевести дыхание. — Но это ни на миллиметр не приблизило нас к Органисту! Какие будут соображения?

Ответом была тишина.

— Отлично. Тогда я скажу. Мы возвращаемся к первоначальной версии о торговле органами. Будем искать по клиникам, частным, государственным…

— И что? — подал голос Круглов. — Будем ко всем приходить и спрашивать — не вы ли случайно убиваете маленьких детей? Или, может, кто-нибудь из ваших друзей?

В дверь постучали.

— Да-да, — сказала Рогозина, обернувшись.

Вошедший милиционер отдал честь и сообщил:

— К вам женщина какая-то…

Панк свернул в знакомый двор и прислушался. Стаю бродячих собак лучше всего было искать в этом районе ночью. Но ночью Валера здесь больше не ходил. Пару недель назад в одном из дворов неподалеку с него сняли новенькую косуху. И это он еще легко отделался, потому что сняли не какие-нибудь гопники, а свои. В смысле, тоже неформалы. Бить не били, даже пакет с ливером не отобрали. Валера им, между прочим, предлагал: возьмите, мол, пакет. Там свинина свежая, только что купил. Не, не взяли. Сказали, что пахнет стремно. Но даже после этого не били. Вот что значит культурные люди!..

Только-только вечерело, никакого тявканья и повизгиванья окрест слышно не было, и Валера с грустью подумал, что избавляться от мяса придется «по старинке». А это значит — лезть в метро, ехать-ехать-ехать, потом искать место… лопатку с собой придется захватить… Часа три туда — и столько же на обратную дорогу…

Вообще-то, именно этого хотел от него старший товарищ. Чтобы Валера закапывал «отходы» в разных частях города, притом делал это, не привлекая внимания окружающих. По первому времени лидер «Пьяного Минотавра» так и поступал. Он надевал рабочую одежду, в которой пять дней неделю горбатился грузчиком в универсаме и из видного музыканта в коже и заклепках превращался в простого работягу.

Однажды, когда он в таком виде подыскивал место для небольшой могилки в одном из пустырей, из-за куста на него выскочил дог размером немного больше пони. Не обращая внимания на самого Валеру, догиня (оказалось, что это не он, а она) отобрала у него пакет и в считаные секунды заглотала его содержимое. Поверженный Тесей поднялся на ноги и крикнул:

— Стой, дура, отравишься!

Но было поздно. Догиня, так и не удостоив его взглядом, удалилась с лошадиным топотом.

— Хана собачке… — решил Валера. — Вот ведь сука… А по виду — приличное животное, с ошейником… Я понимаю, если бы какая-нибудь шавка дворовая…

В тот раз по дороге домой у него родилась замечательная идея экономии собственного времени и одновременно — уменьшения поголовья бродячих собак любимого города.

Рогозина отложила книгу и занялась тем, что сильно смахивало на средневековое колдовство.

В мензурку сливалось содержимое других емкостей. Время от времени Галина Николаевна сверялась со справочником, после чего брала очередную мензурку.

— А не долбанет? — опасливо поинтересовался Тихонов.

Казалось, начальница его не услышала. Она была занята тем, что набирала в шприц получившуюся жидкость. Совершенно жуткого желтого цвета, отметил про себя лучший хакер.

Набралось примерно полшприца.

Но тут Галина Николаевна подняла на Тихонова глаза. Ему показалось, что в этих глазах светится самый настоящий вивисекторский интерес.

— Укольчик? — мурлыкнула она, зловеще улыбаясь.

— Не надо! — Тихонов испуганно замахал руками. — Я… так…

Она поиграла шприцем, как Фредди Крюгер — своими когтями, но аура жути уже развеялась. Перед Тихоновым снова стояла отличный криминалист и «полковник милиции Рогозина Г. Н», как было лаконично написано на табличке двери в кабинет начальницы.

Она подошла к микроскопу, наклонилась, посмотрела в окуляры.

Чугунов с удовольствием заваривал зеленый чай у себя на кухне. Только что от него ушел Валера с парой портретов мясистого Франклина в кармане.

Все это время сосед-панк был прекрасным помощником. Несмотря на кажущуюся грубость музыканта по прозвищу Тесей, к нему нужен был особый подход.

Перед тем как утвердить Валеру в роли своего помощника, писатель хорошенько к нему присмотрелся. Не задавая вопросов в лоб, он выяснил, что у подвального музыканта нет дома телевизора, газет он не читает, а на исследование просторов Интернета у него нет времени.

До сих пор Чугунов не допустил ни одной ошибки. Работа с Валерой и была им затеяна в основном для того, чтобы пощекотать себе нервы, ощутить власть сильного и свободного человека над другим, менее развитым существом. А потом юношу ждет благородная смерть в духе древних. Не стоит оставлять за собой «хвосты». Или стоит? Он определенно расслабился. Еще бы — все подготовительные работы завершены безупречно, теперь дело за малым.

Так и не приняв решения, властелин судеб человеческих отправился в комнату с телевизором — ждать очередного выпуска новостей. Наблюдать за мечущимися по экрану мелкими людьми…

Валентина Антонова возвращалась домой поздно. Она ушла из морга, только когда убедилась, что целиком исчерпала свою полезность на сегодня. Она и так уже сделала немало — следствие сдвинулось с мертвой точки, снялось с мели, на которую уже много раз садилось во время работы по делу Органиста.

Дома ее дожидался Степан. Он сидел на кухне совершенно трезвый (Валя очень боялась застать здесь ту же картину, что и когда-то).

— Что мне делать? — спросил он ее таким голосом, что Валентине тут же стало до слез жалко мужа. — Скажи, что мне делать?..

Лицо у него было, что называется, опрокинутое.

— А что ты хочешь делать, Степ? — спросила она, усаживаясь на ближайший к нему стул.

— Хочу забрать тебя оттуда, — ответил он, не задумываясь.

— Степа, разве ты не понимаешь?..

— Не понимаю. И не хочу понимать. Да, я сегодня вел себя как мальчишка… Прискакал на этот «секретный объект», устроил вам там скандал… Но я не мог иначе. Не мог просто сидеть здесь, пока ты там снова прикипела к покойникам. Просто душа разрывается, когда подумаю, что ты снова.

Он замолчал и тяжело вздохнул.

— Шестнадцать маленьких детей, — сказала Валя. — Таких же, как Инга, как Юрик… Я не могла не помочь, я бы этим всю жизнь мучилась. А если будет еще столько же, Степ?..

— О своих детях ты, конечно, тут же забыла…

— Не говори так, это неправда…

— Буду говорить. Потому что я не хочу, чтобы моя дочка на вопрос «где работает твоя мама?» отвечала «моя мама режет мертвых дяденек и теть». А представляешь, что будет в голове у Юрика? Он же пацан, причем в самом впечатлительном возрасте!.. Что будет с ними обоими, какое представление сложится у них о жизни? Не знаешь?. А я даже боюсь подумать…

Он замолчал, а Валентина просто не хотела ничего говорить. Не хотелось распалять его, злить примерами вполне счастливых семей, где мать или отец, а то и оба работают патологоанатомами. И дети у них есть — вполне нормальные, и внуки… Она знала, что от таких слов сейчас не будет толку.

— Ты что-нибудь уже решил? — спросила она, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно мягче.

— Что я могу решить… Я не хочу от тебя уходить, Валя. Да что там «не хочу» — просто не могу! И не только потому, что дети!..

— Так не уходи, Степ.

— Но… я же не могу этого вынести!

— Не будь эгоистом, пожалуйста. Если бы я не пошла в ФЭС, точно так же плохо было бы мне, а заодно и всему городу. Конечно, если бы я размышляла, как ты, мне было бы не плохо. И не нужно было никуда идти. Вот мои дети, под боком, а маньяк… что маньяк? Маньяк далеко, он их не достанет! А остальные пусть заботятся о своих чадах сами!..

Она с неудовольствием отметила, что, вместо того, чтобы успокоить мужа, распалилась сама. Но неожиданно для нее самой на Степу это подействовало, он опустил плечи и присмирел.

— Хорошо, — сказал он. — Про этого Органиста — не спорю, надо помочь. Но ведь этим не кончится, я же тебя, Валечка, знаю! После Органиста будет еще какой-нибудь… Балалаечник, который будет охотиться на стариков Москвы, и ты будешь призывать меня снова подумать об общественном благе, о стариках нашего города…

Муж был отчасти прав.

— Степа…

— Что мне делать, Валя? Как мне уговорить тебя не втягиваться снова в этот жуткий водоворот?..

Они проговорили еще долго, но острота вопроса уже спала Валентина здорово устала в ФЭС, да и Степан был не в лучшем виде. Но он не отпустил ее спать, пока не услышал обещание не браться за другие дела. Довести до конца дело Органиста и — амба! Валя пообещала. Хотя и не была уверена, что искренне…

Подруга у Майского была — просто закачаешься. Как говорится, девушка модельной внешности.

«И внутренности», — обычно добавлял Майский про себя. Впрочем, Олечка отличалась незлобивостью, искренне восхищалась своим огромным байкером… Словом, пока что в отношениях царила полная гармония.

Он даже умудрился «подсадить» ее на мотоциклы… ну, в пределах Олиных возможностей. Во всяком случае, визжать она уже перестала.

Вот и сейчас, когда Майский на своем звере подкатил к месту сбора, она крепко и привычно обняла его сзади за могучую талию.

В ее глазах Майский был по меньшей мере полубогом — с этой его банданой, очками, «казаками», драными джинсами… Ну и, соответственно, сама Оля была белокурой полубогиней в мотоциклетном шлеме…

Неподалеку от группы байкеров с мотоциклами стоял микроавтобус с тонированными стеклами — вполне возможно, пустой и закрытый. Во всяком случае, признаков разумной жизни на борту не наблюдалось, и взгляд скользил по нему, не задерживаясь… И очень даже зря. Потому что это было транспортное средство Отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. И люди внутри все-таки имелись.

— Вот он. — Подтянутый майор указал Рогозиной на огромного парня в бандане, косухе и прочем.

— Ничего себе, — ошарашенно проговорила она. — Никогда бы не узнала…

— А его никто никогда не узнает. — Майор издал короткий смешок. — Он мне просто сказал, как будет выглядеть его девушка.

Все разговоры байкеров стали прекрасно слышны — у Майского в одежде имелся микрофон.

— Старик, ты куда вчера пропал?

Он здоровался, обнимался со всеми. Олечка стояла немного поодаль, наблюдая ритуал байкерского приветствия.

— А что мне с вами, пердунами старыми, делать было? Сидеть и нажираться? Не, я… — он притянул Олю к себе, — сторонник межполового общения.

— А мы чего? — удивился приятель. — Внутриполового, да?

Майский гнусно заржал.

— А что, нет?

Приятель включился в игру. Он кокетливо улыбнулся (с такой рожей, как у него, это выглядело устрашающе), прижался к Майскому и, сделав губки бантиком, пропищал:

— Наконец-то ты понял, ми-илый…

Теперь уже ржали они оба, буквально сложившись пополам.

Но тут нарисовались две очень знакомые личности, Майский сразу выпрямился и посерьезнел.

— Здорово, парни.

— Здорово, — ответил один. — Отойдем.

— Подожди меня, я сейчас! — на ходу крикнул Майский Оле.

Вместе с двумя личностями он отошел в сторонку.

— Вот они, голубчики, — с усмешкой проговорил майор.

— …ну, как оно? — донесся из приемника голос Майского.

— …да ровно оно, — ответил невидимый наркодилер. — Спокойно так…

— …а у тебя? — вступил в разговор второй барыга. — Как с рельефом? Без флуктуаций?

— …спасибо, что интересуетесь, — неспешно ответил Майский. — Не каждый брат другому брату такие нужные вопросы задает — прямо о сути жизни. Спасибо, пацаны, подняли ближнему настроение своевременной заботой… Но еще более был бы я вам благодарен, если б проехали мы с вами да поклонились в ножки номеру первому…

— …а чем поклоны бить будешь? — поинтересовался первый барыга.

— …как — чем? — удивился Майский. — Ну не челом же!

— …ну, поехали, — скомандовал второй.

Сквозь тонированное стекло видно было, как наркодилеры садятся на мотоциклы. Майский, оседлав байк, поманил Олю. Та подбежала и привычно уселась сзади.

— …это еще кто? — подозрительно спросил первый барыга.

— …это — Оля! — в голосе Майского отчетливо слышалось: «Глядите, какую я жар-птицу поймал!»

— …пусть здесь подождет, — потребовал второй.

— …парни, — проникновенно сказал Майский, — она ждать не умеет. Ее одну оставлять нельзя. Да и мне без нее плохо…

Слышно было, как барыги фыркнули.

Взревели двигатели, два мотоцикла сорвались с места. Байк Майского унесся следом.

Майор дал знак водителю — третьему живому существу на борту микроавтобуса. Транспортное средство ОБНОНа с неожиданной резвостью последовало за мотоциклами, сохраняя безопасное расстояние.

За четыре месяца сотрудничества и двенадцать выходов в город со свиными органами Валера скопил неплохую сумму. Если бы эти деньги можно было сложить в кучку, вышло бы… Хорошо бы вышло. По крайней мере, для бедного музыканта, подрабатывающего грузчиком. Для китайской мафии это наверняка вообще не деньги.

Но пересчитав американские бумажки, оставшиеся от этого легкого заработка, Валера едва не прослезился. Оказалось, что две трети суммы рассосались сами собой. Он смутно припоминал, что покупал какие-то мелочи… да вот еще дверь поставил… Словом, о новой, страстно желаемой бас-гитаре можно было забыть. И большинству долгов тоже придется подождать… неопределенное время.

Это был момент истины, после которого оставалось только пить. Вместо этого вполне логичного шага лидер «Пьяного Минотавра» совершил очередную глупость: купил у нового барабанщика подержанный ноутбук. Правда, очень дешево. Но на сакраментальный вопрос «зачем тебе, коза, баян?» обладатель битой жизнью обновки едва ли смог бы ответить что-либо пристойное.

Барабанщик был так добр, что вдобавок к ноутбуку оставил Валере модем-свисток. Ненадолго, на пару дней. Решив использовать модем на полную катушку, Тесей тут же насмотрелся всякого и, к своему удивлению, быстро заскучал. Чтобы немного отвлечься, он стал читать новостные сайты — такого панк-рокер за собой до сих пор никогда не замечал. «Спермотоксикоз, наверное», — решил он.

Немного полистав светскую хронику, он перешел на московские криминальные новости. Здесь в основном муссировались массовые убийства детей безумным маньяком Органистом. Взгляд рассеянно побежал по строчкам и вдруг зацепился за подробность, благодаря которой маньяк получил свое несуразное прозвище. Валера перечитал.

…Всю ночь он просидел в подвале, снова и снова читая одни и те же новости на разных сайтах. И все это время он старался убедить себя, что такого просто не может быть. Его сосед — не Органист. Если бы это действительно было так, при чем здесь тогда наркотики и китайская мафия?..

Он экспериментировал с китайскими наркотиками на детях, вот при чем. Вот тогда все сходится.

А свиньи?! Маньяк резал поросят для маскировки?..

Не было никаких свиней.

Значит, «свежатина» в пакетах…

Это были дети. Это. Были. Дети.

Рассудком Валера уже все понял, но душа продолжала сопротивляться ужасной правде. В конце концов, он решил просто пойти к Чугунову и все выяснить. Это единственный способ узнать правду.

Когда к Валере по прозвищу Тесей пришло это простое и верное решение, часы на разбитом ноутбуке показывали семь утра.

Содержимое двух пробирок перелилось в третью.

— Над чем работаете, Галина Николаевна? — поинтересовался незаметно подошедший Тихонов.

Рогозина вздрогнула при звуке его голоса.

— Ой, Иван… Ну, ты и напугал… — Она показала пробирку Тихонову. — Противоядие пытаюсь получить. Если Маша Гущина еще жива, мы сможем ее спасти…

Рогозина села за компьютер, набрала какие-то цифры.

На экране монитора преобразованные графикой формулы демонстрировали, как в массу черных клеток внедряется желтое вещество. Поначалу черные клетки исчезали, но потом скооперировались и задавили желтый цвет массой.

— М-да… — резюмировала Рогозина. — Пока не слишком успешно…

Она ввела еще несколько цифр. Компьютерная графика продемонстрировала, что черные клетки исчезли полностью, но через некоторое время — более продолжительное, правда, чем в первый раз, — вернулись и опять сожрали весь желтый цвет.

Рогозина тяжело вздохнула…

В Майском погиб великий актер.

Несостоявшийся лицедей размышлял об этом, сидя на циновке в коленопреклоненной позе. На нем было что-то условно-восточное — бесформенный балахон с капюшоном. Волосы он умудрился заплести в некоторое подобие дредов. Правда, из-под натянутого капюшона их было не видно.

Помещение, в котором собрались адепты «Детей бесконечности», было мрачным, просторным, с эркерами и высокими сводчатыми потолками. И явно заброшенным — кое-где в окнах не хватало стекол, а оставшиеся радовали взор грязными потеками.

На полу в немалом количестве были расставлены зажженные свечи. В углу приткнулся магнитофон, из динамиков которого лилось горловое пение.

Народ — числом двенадцать, включая Майского, — подобрался разношерстный. Если заглянуть под капюшоны, то среди мужчин можно было бы увидеть и двадцатилетнего ботана в очках, и толстого банкира в возрасте «хорошо за пятьдесят», и безработного инженера, и повернутого на эзотерике представителя золотой молодежи. Были тут и одинокий пенсионер, и разорившийся бизнесмен, и испитой, весь в наколках рокер-неудачник. Имелся даже натуральный китаец.

Женщин было несравнимо меньше, хотя, как прекрасно знал Майский, именно они составляют большую часть тех овечек, которых умело стригут разнообразные проповедники, гуру, сэнсэи и прочие проходимцы. Домохозяйка лет сорока пяти, молоденькая студентка и эффектная жена какого-то весьма состоятельного мужа.

Двенадцать. Все в балахонах, различаемых только по цвету.

То, что происходило сейчас, называлось медитацией, и медитация близилась к концу. Майский мысленно попросил прощения у своих затекших ног. Она закончилась, когда человек, сидевший отдельно от двенадцати в центре весьма условного круга, поднял голову и сбросил капюшон.

— Друзья в бесконечности! — произнес он хорошо поставленным голосом. — Сегодня великий день!

Майский не слишком-то любил читать художественную литературу, но джеромовских «Троих в лодке» когда-то одолел. По ассоциации вспомнилось: «Вдруг над бортом лодки возникла голова Джорджа и заговорила…» Он с трудом сдержал смешок.

Среди прочих «детей» пополз шепот.

— Возрадуемся! — Тот, что был в центре, воздел руки. — Ибо сегодня к нам присоединился новый друг в бесконечности. Прошу!

Майский скинул капюшон, поднялся на ноги и смущенно улыбнулся. Ему зааплодировали.

Главный адепт, похоже, сел на любимого конька.

— Дадим же имя смелому человеку, сумевшему пробить косность бытия, осознать тщету человеческой жизни и прийти к нам, его духовным братьям и сестрам. Наречем его братом Эль, ибо он тринадцатый среди нас, а «эль» — тринадцатая буква алфавита.

«Дети» загудели:

— Добро пожаловать, брат Эль.

— Друзья в бесконечности! — не унимался главный. — Давайте совершим общую медитацию, которая поможет облегчить нашему брату путь осознания и просветления, вне тенет суеты и мелочности вещного мира.

Он снова набросил на голову капюшон и застыл в медитативной позе. Остальные последовали его примеру. Майский еще раз попросил прощения у своих ног, которые только-только перестало колоть иголочками, опустился на колени и сделал вид, что ушел в астрал.

— А-а-а…

Тихонов с огромным наслаждением глотнул кофе. Он решил забить на этого ненормального майора, который нарезал по кухоньке круги, бормоча как заведенный:

— Нет, ты можешь мне объяснить, чего хочет эта… Чего мы ждем? Мы знаем, где они, почему мы их не берем?..

Тихонов прикрыл глаза и снова приложился к чашке.

— Там работает человек под прикрытием.

— Да знаю я… — нервно сказал Круглов. — В бирюльки Рогозина играет… Не наигралась. Ей бы в пионеры! Была бы победителем игры «Зарница», блин…

Тихонов поклялся себе, что Круглову не удастся вывести его из кофейной нирваны.

— Не знаю… Мне кажется, она права. Нельзя их спугнуть.

Майор почти с ненавистью посмотрел на него.

— Еще один аналитик нашелся… С кем я работаю?! Все. Я ушел. Не могу больше здесь находиться, пока эта мразь на свободе воздухом дышит, а мы, зная, где она, кофе пьем. Пока.

— Ты говоришь о реальности, — вещал главный. — Она затмевает тебе глаза и лишает твои слова смысла. Яд куфии — он служил совсем иным целям в глубокой древности. Сейчас для того, чтобы понять смысл нашего существования, он уже не нужен, никто его не готовит. Мы пользуемся духовными практиками. Предлагаю тебе к ним и вернуться, присоединившись к нашим медитирующим друзьям в бесконечности.

Примерно на середине его монолога Майский понял, что у него почему-то двоится в глазах. Окружающие люди и предметы стали удлиняться, искажаться… и это было настолько нехорошо, что Майский попробовал встать. У него не получилось.

Главный адепт перестал проповедовать и погрузился в медитацию.

Майский, немного завалившися набок после неудачной попытки подняться, застыл в неподвижности с самой дурацкой улыбкой на лице…

А дальше случилось неожиданное.

Наркош на своем веку Круглов повидал предостаточно. У всей повязанной сегодня шатии-братии были явные признаки приема психостимуляторов.

— Да хватит уже кочевряжиться! — не выдержал он при виде очередного улыбающегося «дитяти бесконечности». — Твои друзья уже во всем признались.

— Не понимаю… о чем вы. — Выражение лица адепта не изменилось. — Мне не в чем… признаваться… Весь мир… открыт…

Похоже, этот поймал эмоциональную эйфорию.

— Кто ваш председатель? — с чувством полной безнадежности спросил Круглов. — Где его искать?

— Какой… председатель? — улыбнулся допрашиваемый. — О чем вы? Знаете, а вы сине-зеленый… и пахнете так… колюче… Не надо… злиться… Это неправильно…

— Главный, верховный, не знаю, как вы его называете, — терпеливо повторил Круглов. — Где. Он. Прячет. Девочку?

— Какую… девочку? Не понимаю… Прятать? Зачем? Мир… прозрачен… Смотрите… я гляжу… сквозь вас…

Адепт принялся что-то ловить в воздухе.

Круглов крепко хлопнул руками по столешнице.

— Идиоты!

Прозвучало почти как у Лелика из «Бриллиантовой руки»…

Если выгонят из ментовки, пойду в театр. Или лучше сунусь в сериал…

Майский размышлял об этом, идя по длинному коридору студенческой общаги. Оля чудная девушка, думал он. На данный момент самое чудное в ней — то, что она работает костюмером в театре.

Да. Тот, кто увидел Майского в халате с драконами, с подведенными глазами и волосами, собранными в пучок, вряд ли скоро забудет колоритную картину. Он выглядел как крутой вельможа-кунфуист из китайского исторического боевика.

Впрочем, мелкий прыщавый очкарик лет двадцати пяти или немногим старше, открывший на стук, про кино даже не вспомнил.

Он просто потерял дар речи.

— Можно? — вежливо спросил Майский.

Очкарик яростно затряс головой.

— Да, да, конечно!

В комнате работал телевизор, на диване валялась вскрытая упаковка чипсов. Майский, прошедший в комнату, отодвинул ее и сел.

— Здравствуйте, уважаемый лидер.

— Д-добрый день…

— Я понимаю ваше удивление, — степенно начал Майский. — Сразу открою карты. Я приехал из китайской провинции Сычуань, из горной ее части.

— A-а… зачем вы приехали? — проблеял очкарик.

Майский смотрел на него и думал — вот же уродец, несостоявшееся «нечто», ловящее кайф от власти над людьми, даже такими, как «дети бесконечности»…

— Молодой человек, — вернувшись на грешную землю, сказал он, — мы давно следим за вашей деятельностью по распространению древнего учения.

Глаза «лидера» за стеклами очков стали совершенно круглыми.

— Вы из друзей бесконечности? Специально ко мне? — Тут до него дошло. — А… а откуда тогда вы знаете русский?

— Для нас нет ничего невозможного. — Майский начал фразу возвышенно, но продолжил уже обычным тоном: — И вообще, у меня мама русская… Так вот. Мы давно за вами наблюдаем и, честно говоря, рады вашим успехам.

— Я тронут, — прошептал очкарик. — Спасибо.

— Моя миссия здесь — пригласить вас в Сычуань, чтобы помочь подняться на последнюю ступень учения о бесконечности.

— Вы — про яд куфии?

— Совершенно верно. — Майский внутренне напрягся, но беззаботно кивнул. — Я знаю, что вы лично уже неоднократно использовали его по назначению. И весьма успешно.

— Вы правы, — застенчиво сказал очкарик.

«Значит, мы тут плюшками балуемся. Ах ты урод…» Но вместо этого гость ласково проговорил. Практически пропел:

— А теперь, брат, протяни вперед правую руку и закрой глаза.

Загипнотизированный его сильным голосом и властным взглядом, «лидер» подчинился. А очнулся только тогда, когда Майский уже приковал его правую руку к своей левой.

— Что вы делаете?! — взвизгнул очкарик.

— Показываю тебе последнюю ступень, идиот прыщавый! На выход! — скомандовал Майский. — Будешь орать — сломаю нос.

— Поверьте, я никого не убивал! — Под прицелом двух пар глаз «лидер» трясся как осиновый лист. — Я не Органист! Вы что — с ума сошли?!

— Но в разговоре с нашим сотрудником вы сказали, что использовали яд куфии! — напомнила Рогозина.

— Да понтанулся я! — Очкарик прижал к груди ладони с растопыренными пальцами. — Думал, он реально из секты этой! Хотя я только читал про них…

— Расскажите о своих адептах. — Рогозина жестко гнула нужную ей линию. — Зачем они вам?

— Да игра все это! — Он едва не плакал. — Я прочитал об учении… давно еще… решил попробовать — сработало! Сейчас людям что угодно кинь — они вцепятся и будут думать, что нашли последнюю истину. И эти повелись… Членские взносы платят… дебилы… Поймите, я никого не убивал!

В допросной появился Майский — без халата и даже без косухи, длинные волосы собраны в хвост, одежда цивильная.

— А что ты велишь им в воду подмешивать? — с места в карьер спросил он.

— A-а… Вы и это знаете…

— Мы много чего знаем. — Майский подмигнул, и «лидер» сделал попытку сложиться в позу эмбриона.

— Эл-эс-дэ, — пробубнил он в стол.

— Диэтиламид лизергиновой кислоты, говоря по-простому. — Майский одобрительно кивнул. — Значит, ты у нас еще и наркотиками торгуешь? Ну, красавец! Наш пострел везде поспел!

Очкарик затрясся еще сильнее.

— Я не убивал никого! Я когда про Органиста этого первый раз услышал, тоже сперва подумал, что история как-то с древним китайским учением связана…

Тут в разговор вступил Круглов:

— В чем суть учения?

Очкарик удивленно указал пальцем на Майского.

— А он разве не знает?

— Нам надо знать, что известно тебе. Ну? — Взгляд Круглова ничего хорошего не обещал.

— Ну, там вообще все посвящено тому, как достигнуть свободы от материального мира… Полной внутренней свободы… Она же — бесконечность. Для достижения наивысшей ступени надо избавиться от привязанности к людям. Надо избавиться от нравственности, поскольку она тоже приковывает к материальному миру. Для этого нужно убить восемнадцать детей, какого-то определенного возраста, я не помню точно какого… Причем убить их именно ядом куфии.

— Почему именно им? — подобралась Рогозина.

— Это тоже целый ритуал. Говорят, настоящий яд куфии может приготовить только человек, который уже готов к последнему шагу.

— Я не понимаю… — сдавленно проговорил Майский. — Убийства детей — это демонстрация свободы от морали? Но кому, зачем?

— Да не знаю я! — вскричал «лидер». — Это же все легенды…

— Легенды, значит, — оскалился Майский. — А чего ж ты мне тогда поверил, когда я тебя в Китай зазывал? Сам повелся на эту бесовщину небось не хуже своих… идиотов.

— По этому учению нужно вырезать органы? — спросила Рогозина…

— В том-то и дело, что нет! — Очкарик яростно замотал головой. — Достаточно вколоть детям приготовленный яд. И все! Ничего вырезать не надо.

— Ничего не понимаю! — Майский стиснул голову руками.

— Он вырезал органы, чтобы скрыть следы отравления… — тяжело проговорила Рогозина. — Этот яд должен оставлять следы в почках и печени…

Зазвонил ее телефон.

— Да. Ясно. Поняла. Спасибо. Едем. — Закончив разговор, Галина Николаевна повернулась к мужчинам. — Нашли Гущину. Она мертва.

— Семнадцатая, — с какой-то волчьей тоской произнес Круглов. — Осталась одна.

— Поехали на место, — сказала Рогозина.

Трое милиционеров направились к двери. Вслед им раздался вопль:

— А я? Я, честное слово, ни в чем не виноват!

Круглов обернулся.

— Знаешь, бесконечность я тебе не гарантирую, но лет пять точно.

Место происшествия было огорожено лентой.

У тела ребенка находилась Валентина Антонова. Она производила осмотр. Рядом стояли другие сотрудники ФЭС — Рогозина, Круглов. Ну и Майский тоже… Как теперь без него? Несмотря на нескрываемое раздражение Круглова. По ходу, весь его гнев переметнулся с Тихонова на Майского…

Через оцепление рвались обезумевшие родители убитой девочки.

— Пропустите их, — приказала Рогозина.

Гущины подбежали к телу. Мать Маши разразилась рыданиями. Муж обнял ее и отвел в сторону.

Рогозина была бледной как стена.

— Я… я не могу больше на это смотреть.

Впервые за все это страшное время она ощутила, что ее не держат ноги.

Майский, поняв состояние Галины Николаевны, обнял ее за плечи.

— Надо, надо… — хрипло проговорил он. — Эту мразь надо остановить.

— Он как будто играет с нами! — воплем ярости вырвалось у нее.

Антонова поднялась с колен.

— Смерть наступила два-три часа назад.

— Значит, сектанты и этот прыщавый лидер вне игры, — резюмировал Майский.

— Все остальные следы — как обычно, — добавила Антонова. — Брюшная полость зашита, в паху след от инъекции. Тело можно уносить.

Рогозиной снова позвонили.

— Алло. Да. Понятно. — Она закончила разговор и бессильно уронила руки. — Только что исчезла еще одна девочка. По дороге в школу.

— Гаденыш… Тварь! Ублюдок! — брызгая слюной, заорал Круглов.

Какое-то время он стоял, обхватив голову руками, потом пошел, почти побежал, к милицейской машине. Заурчал двигатель, машина сорвалась с места и умчалась.

Валера трезвонил в дверь минут пятнадцать. Ногами не колотил — бесполезно. И так понятно, что хозяина нет дома. Он всегда открывал дверь после первого звонка — будто знал о посетителе еще до того, как тот прикоснется к кнопке. Валера прислонился спиной к двери и незаметно для себя заснул.

На дорогу к Станиславу Семеновичу Волков потратил непозволительно много времени. Он чуть помедлил перед домофоном, но отступать было не в его правилах — не в правилах Настоящего Человека. Оставалось надеяться, что пожилая чета не отнимет у него больше часа — рейс до Шанхая отправлялся в восемнадцать сорок.

Когда он позвонил в домофон, было десять тридцать. Если учитывать обратную дорогу, приготовления к перелету и последние сборы, да еще добавить хотя бы час на непредвиденные обстоятельства, на Станислава Семеновича с супругой оставались считаные минуты.

Волков поднялся на пятый этаж неспешным шагом. В серьезных делах спешка недопустима. Кроме того, ему нужно было настроиться.

Дверь была распахнута, Станислав Семенович уже ждал его на пороге.

— Здравствуйте, дорогой мой! — сказал старый профессор. — Как хорошо, что вы все-таки решили заскочить напоследок! Это приятная неожиданность!

Конечно, неожиданность — Волков всегда звонил за час до визита. Всегда, но не в этот раз.

— Здравствуйте, Станислав Семенович! Знаете, не удержался! — ответил гость в тон хозяину. — У меня рейс без двадцати семь, а еще последние сборы, оформление перед посадкой… И все равно — не смог уехать, не повидавшись с вами!

Они пожали друг другу руки. Пожилой китаист был так растроган, что, казалось, вот-вот прослезится.

— А Мария Петровна дома? — спросил Волков, снимая обувь в прихожей.

— Только что ушла в аптеку. Здесь недалеко, она вот-вот вернется.

«Вот-вот» для жены профессора могло означать сколь угодно долго. Однако Волков не расстроился, он остался холоден и бесстрастен, как это и полагалось человеку, глядящему на заботы с непостижимой высоты своего духа.

Станислав Семенович прошел в кухню, шаркая тапочками, а Волков еще немного постоял, прислушиваясь к себе. В ответ на мысль о смерти китаиста в его душе ничего не шевельнулось. Это было прекрасно.

Ведь он медлил перед домофоном именно потому, что не хотел подвергать себя этому испытанию. Но испытания лишь закаляют дух, не стоит от них бежать. Чувство привязанности теперь окончательно осталось в прошлом — несколькими ступенями раньше. Волков почувствовал, что с уходом этого человеческого свойства он стал много свободнее — а значит, сильнее и ярче.

Следующие полчаса он пил чай со Станиславом Семеновичем — непревзойденным мастером и знатоком в этой области. Потом пришла Мария Петровна.

Волков допил очередную чашку, поблагодарил своего учителя и не спеша достал из-за пазухи маленький ножик с костяной ручкой.

Легким движением он уколол Станислава Семеновича в руку, быстро поднялся и сделал фехтовальный выпад в сторону Марии Петровны, замершей посреди кухни с открытым ртом.

Китаист уткнулся лицом в стол, а его жена кулем упала на пол. Волков бережно спрятал ножик в карман. Для пожилой четы он смазал острие разбавленным Препаратом. Пожалуй, в такой дозировке он может быть смертелен разве что для глубоких стариков и грудных детей. Но Волков хотел, чтобы в организмах профессора и его жены нельзя было обнаружить следы Препарата. Кроме того, нужно было позаботиться, чтобы эти две смерти выглядели натурально — чтоб никому даже и в голову не пришло искать какие-то следы.

— Я становлюсь перестраховщиком, — отметил он вслух. — В Лондоне такого не было.

Он подошел к газовой плите и поискал отходящий от нее резиновый шланг.

Все будет выглядеть как утечка газа. Такое случается.

— Кто еще мог знать об этой легенде?

В глазах «лидера» загорелись огоньки надежды.

— А если скажу, отпустите?

— Чего? — Круглов демонстративно поднял брови. — Да на тебе торговля наркотиками, парень, создание и управление незарегистрированной сектой! Отпустим, ха! Да ты издеваешься! Проси, чтобы у тебя в камере новой секты не оказалось. Такой, которая не нравственную свободу проповедует, а… как бы помягче выразиться… безнравственную. Понимаешь меня?

«Лидер» сглотнул. Приступ нахальства смыло волной страха.

— Я понял, понял… Есть книга. Только она на китайском, перевода на русский нет.

— Какая книга?

— Об… у-учении. Из нее и можно все узнать.

— А ты откуда китайский знаешь? — заинтересовался Круглов.

— Я в… в китайском интернате пять лет отучился.

— Название книги, — скомандовал майор.

— «Дух бесконечности», — выдавил «лидер».

И сполз на стуле, словно сдулся.

Писатель заглянул на репетиционную базу «Пьяною Минотавра» и отметил, что Валера лежит в прежней позе, но еще жив. Он кивнул старому знакомому, но не проронил ни слова. Этот «хвост» и без того можно считать обрубленным. А на лицедейство у Чугунова уже нет времени. Потом он прикрыл дверь и удалился.

Он подошел к лежащему на кровати ребенку. В руке был шприц, который он только что наполнил разжиженным Препаратом из флакона.

Девочку, чтобы не дергалась, он держал привязанной к кровати. За запястья и щиколотки. На этот раз путами служили мягкие махровые полотенца — у живого материала не должно было оставаться бросающихся в глаза следов на коже. Ему этого ребенка еще вести в люди…

Девочка давно не могла кричать. Охрипла, онемела буквально за первый час в гостях у Волкова. Она лишь смотрела на него расширенными покрасневшими глазами. Волков заметил на роговице лопнувшие от напряжения сосуды. Он поцокал языком. В аэропорту могут обратить внимание. Впрочем, ответ «папы» будет тем же, что и на потенциальный вопрос о красных припухших веках: волновалась, не спала всю ночь.

Этих следов на живом материале можно было избежать, если бы он обездвижил ее Препаратом чуть раньше. Но Волков тянул до последнего — ему вовсе не улыбалось везти в Шанхай остывший труп. С трупом могут быть проблемы на таможне.

Круглов и Рогозина сидели за столом и молчали. Говорить пока было не о чем. Майского, отправленного на розыски книги, ждали с минуты на минуту.

Однако первой появилась Валентина Антонова.

— Я закончила вскрытие. Ничего нового. Отсутствуют печень и почки. Разрезы на тканях такие же, как и в остальных случаях. В крови — очень слабые следы яда куфии.

Рогозина мрачно проговорила:

— Похищена последняя жертва. Если мы его не найдем сейчас, мы не найдем его никогда.

— Яд действует, вы сказали, в самой минимальной концентрации три дня, — напомнил Круглов. — Будем считать, что ввел он его сейчас.

— Но откуда мы знаем, в какой концентрации он его ввел? — возразила Рогозина.

— Ниоткуда, — согласился Круглов. — Просто хочу надеяться на лучшее.

Когда вошел Майский, все трое выжидательно посмотрели на него.

— Уф, — сказал он, выкладывая на стол начальства увесистые тома. — Вот. В наших библиотеках есть только пять экземпляров «Духа бесконечности».

На верхнюю книгу легла толстая стопка читательских формуляров.

— За последний год их брали для копирования больше тысячи человек. Еще чуть меньше ста читали оригиналы в читальном зале. Сами книги на дом не выдают.

— Да… — задумчиво проговорила Рогозина. — Какие мысли?

— Никаких, — честно ответил Майский. — Не будем же мы проверять каждого. Да и вряд ли он проделывает это все дома.

Рогозина аккуратно переложила формуляры на стол, взяла одну книгу, раскрыла ее.

— Да, кто-нибудь китайский знает? — поинтересовалась она.

Круглов перестал гипнотизировать тома взглядом и отозвался.

— Предлагаю все-таки проверять по всему списку читателей. Это наш единственный шанс.

Галина Николаевна пролистала книгу, добралась до конца, озадаченно замерла. У этого экземпляра отсутствовали последние страницы. Они были просто вырваны, хотя и аккуратно.

Рогозина схватила следующую книгу, пролистала.

— В этой тоже нет последних страниц…

Круглов, Майский и Антонова взяли каждый по тому, открыли их.

Страниц недоставало везде.

— Та-ак, — сказал Круглов. — Похоже, надо снова пощупать нашего властителя дум.

Прихватив с собой свой экземпляр, он быстрым шагом направился к двери. Остальные пошли за ним следом.

Взгляд у «лидера» был затравленный.

Когда Круглов бросил увесистый том на стол, бывший руководитель секты вздрогнул. Его взгляд заметался, скользнув по зеркальной стене, за которой стояли Майский, Рогозина и Антонова.

— Эта книга? — без обиняков спросил Круглов.

Тот взял ее дрожащими руками и несколько секунд разглядывал.

— Эта… вроде…

— Ты мне не вроде говори, а точно! — с нажимом проговорил майор.

— Да эта, эта!

— Что там было в конце, на последних страницах?

— Сейчас посмотрю. — Очкарик открыл книгу. — Так ведь они вырваны…

— А то я стал бы тебя спрашивать, если бы они там были, — сквозь зубы проговорил Круглов. — Вспоминай.

— А чего вспоминать, — «лидер» явно приободрился, — я и так все помню. Книга же состоит из восемнадцати глав, по числу жертв. Значит, последние страницы о восемнадцатой жертве и рассказывали.

— Что рассказывали?

— Ну, о том, куда ее тело привезти надо.

— И куда? — Голос Круглова заметно сел.

— В Китай. — Казалось, очкарика удивила сама постановка вопроса. — В один из горных монастырей. Название не помню… Только тамошними монахами может быть засвидетельствовано прохождение последней ступени. А доказательство — труп восемнадцатого ребенка.

— А… откуда эти монахи будут знать, что труп — именно восемнадцатый, а не первый и не третий, например?

Допрашиваемый пожал плечами.

— Понятия не имею. Известно только, что их лучше не обманывать.

Круглов наклонился к нему через стол.

— Точно? Ты в этом уверен?

— Да абсолютно! Если тело последнего ребенка не привезти в Китай, ступень не засчитывается… Ну бред же, чего вы хотите…

Круглов не вышел, а вылетел из допросной.

В лаборатории кипела невидимая постороннему глазу работа.

Тихонов прогонял на своем компьютере списки пассажиров. Рогозина продолжала биться над противоядием. Но все оставалось по-прежнему — черные клетки поначалу исчезали, но потом появлялись снова и сжирали желтый цвет.

Она стукнула по столу обоими кулаками и встала — сидеть было уже невмоготу.

— Даже если мы ее найдем, противоядия у нас нет.

Майский, предложивший свою помощь в качестве «подай-принеси», прогудел:

— Не волнуйтесь, Галина Николаевна. Вы работайте, главное. Время у нас есть.

— Готово, — сообщил Тихонов, вынимая распечатку из принтера. — Вот список всех пассажиров, купивших билеты в Китай на сегодня, завтра и послезавтра. С детьми из них — более трехсот.

— Срочно сверь со списком из библиотеки, — болезненно морщась и потирая лоб, велела Рогозина. — С теми, кто читал книгу.

— Это мы мигом.

На экране монитора, поделенном на две части, прокручивались перечни фамилий.

Процесс завершился появлением надписи «Совпадений нет».

Круглов, до этого сидевший тише мыши, подал голос.

— Надо дать указания во все аэропорты, останавливать любых типов с девочками.

— А если он это увидит? — возразила Рогозина. — Девочке тогда не жить.

— К тому же ее фотографии уже разосланы по всем аэропортам и вокзалам, — напомнил Майский.

Аккуратно одетый мужчина весьма приличного вида расплатился с таксистом, выбрался из машины и открыл заднюю дверь. Сначала он вытащил неподвижную, как будто парализованную, маленькую девочку, потом достал сумку. Подхватил ребенка одной рукой, сумку — другой.

Глаза девочки были закрыты, она как будто спала.

Заботливый отец огляделся и увидел спешащего к нему служащего аэропорта, катящего инвалидную коляску.

— Пожалуйста, это вы заказывали коляску по телефону?

— Да. — Усадив ребенка, мужчина достал деньги и дал служащему на чай. — Благодарю.

Он развернул коляску и направился к зданию аэропорта.

Работа над антидотом кипела вовсю. Активно сопереживающих было двое — Круглов и Майский. Майский наблюдал, Круглов нервно ходил по комнате.

Рогозина поднялась из-за компьютера и от теории перешла к практике.

Когда в очередной раз содержимое двух пробирок соединилось в третьей, Майский спросил:

— Что, готово зелье?

— Не знаю, еще не проверяла, — глядя сквозь пробирку на свет, ответила Рогозина.

Другая троица — Тихонов, Антонова и Белая — сидела за тихоновским компьютером, просматривая списки пассажиров.

Круглов не выдержал:

— Не, ну это бред так сидеть! Когда он…

— Ой, смотрите, это же писатель известный!.. — воскликнула Белая. — У него еще книги такие по психоанализу… Мне очень нравилось…

Все сгрудились у тихоновского компьютера.

— Вот, — Татьяна указала пальцем на фамилию, — из списка тех, кто брал эту книгу китайскую почитать. Вот он. Чугунов Вячеслав.

— Ну и что? — устало спросила Рогозина.

— Как что? — удивилась Белая. — Вы его не знаете?

— Ну, замечательно, давайте теперь о литературе поговорим, — пробормотал Круглов, отходя в сторону.

— Да нет, просто это псевдоним! — воскликнула Белая. — Его настоящая фамилия, по-моему, Волков… Надо проверить.

Тихонов откатился на стуле к свободному компьютеру и быстро что-то набрал на клавиатуре.

— Чугунов Вячеслав — он же Волков Вячеслав Геннадьевич, — прочитал он с экрана. — Да, все верно. А вот он и в списке пассажиров в Шанхай. Летит с дочкой. Рейс в восемнадцать сорок.

— У нас час пятнадцать, — сказала Рогозина, посмотрев на часы.

— Поехали! — мгновенно подхватился Круглов.

— У меня нет противоядия. — Галина Николаевна безнадежно развела руками.

Круглов, не слушая ее, уже надевал подмышечную кобуру. Достал из ящика стола пистолет, засунул в кобуру.

— Ничего, освободим девочку, приедем сюда, поработаете еще над противоядием, — бормотал он.

— А если она вот-вот умрет?!

Круглов призадумался.

— Вряд ли. Я думаю, он рассчитал все так, чтобы она умерла уже в Китае.

— Мне нужно еще полчаса. На проверку… — Рогозина метнулась к компьютеру.

— У нас их нет, — сказал Майский уже от двери.

— Но у меня только непроверенный антидот!

— Берите непроверенный. Проверим там. Иначе он улетит.

Рогозина быстро набрала в шприц антидот из пробирки.

Когда за ними тремя хлопнула дверь, очнувшийся Тихонов завопил:

— Меня, меня возьмите!

Дверь ответа не дала.

Тихонов тоскливо проговорил:

— Вот никогда меня на дело не берут. Что за люди!

Белая печально вздохнула.

— И меня…

— Тебя — как раз правильно, — пробурчал он. — Тебя возьми — будет новое дело…

Волков заранее забронировал билеты для себя и своей дочки. Документы для «дочки» ему изготовили пару месяцев назад. Фото на них было довольно приблизительным — детское лицо, похожее одновременно на множество лиц. Живой материал для последней, решающей ступени Волков подбирал, уже ориентируясь на эту фотографию…

Микроавтобус ФЭС влетел на территорию аэропорта.

Его уже ждали двое в штатском. Они быстро заскочили внутрь.

— Давайте на взлетную, — сказал первый. — Посадка закончилась. Вон туда.

Органист с лежащей у него на плече девочкой поднялся по трапу и вошел в салон. Трап отъехал. Навстречу ему по летному полю мчался микроавтобус.

За рулем сидел Майский.

У неподвижного самолета сгрудились машины с мигалками.

Круглова на носилках погрузили в микроавтобус с тонированными стеклами. Туда же забрались женщина средних лет и здоровенный детина с волосами, собранными в хвост. Микроавтобус сорвался с места и унесся в сопровождении милицейской машины.

Спасенную девочку забрала «скорая».

Органиста унесли подоспевшие омоновцы. Он был уже никакой.

Руслан Султанович Султанов, Иван Тихонов, Таня Белая, Валентина Антонова, Сергей Майский сидели за столом, где уже были выставлены тарелки, чашки, бокалы и прочие столовые приборы.

Не хватало только Галины Николаевны Рогозиной и Николая Петровича Круглова.

Рогозина появилась. Правда, сопровождал ее не Круглов, а незнакомая молодая женщина.

— Разрешите вам представить нашего нового сотрудника, — весело сказала Галина Николаевна. — Алена…

— Просто Алена, — улыбнулась та.

— Да. Это наш офис-менеджер. К тому же она отлично готовит. Ее сам Руслан Султанович рекомендовал!

— Ну, это дорогого стоит. — Султанов рассмеялся.

— Всем привет. — Новый офис-менеджер немного разрумянилась от похвалы. — И сегодня, в честь нашего знакомства, я решила приготовить свои любимые блюда из китайской кухни.

Со стороны стола послышались возгласы:

— Нет, только не это! О боже, опять!..

Видно было, что Алену такая реакция удивила и огорчила.

— Вы только не расстраивайтесь, — Майский поднялся и подошел к ней, — мы очень любим китайскую еду. Но просто… момент не тот.

В этот момент на пороге кухоньки возник Круглов, тащивший пару огромных пакетов. Коллеги радостно закричали.

— Всем привет! — Круглов по мере возможности отсалютовал пакетом. — А чего стол пустой?

Подойдя, он начал выгружать на стол содержимое своих баулов — водку, колбасу, мясо, овощи. К процессу активно подключился Майский.

Тихонов потер ладони:

— А радостное возбуждение в предчувствии выпивки — это уже алкоголизм или еще нет?

Валера пролежал на диване до глубокой ночи. Большую часть этого времени он провел в забытьи; в минуты, когда сознание к нему возвращалось, Валера чувствовал, что у него онемела вся правая половина тела.

Ночью он смог подняться и доползти до небольшого ведерка, предназначенного для мусора. Его долго рвало, потом музыкант вернулся на диван и уснул.

На следующий день он чувствовал себя совершенно разбитым, но онемение прошло, и он мог двигаться.

…Еще через день, когда его сосед, писатель Волков-Чугунов, получивший от прессы прозвище Органист, уже остыл в морге, Валера сидел за ноутбуком и писал чистосердечное признание. Лидер группы «Пьяный Минотавр», у которого, по мнению соратников-неформалов, получались прекрасные тексты песен, владел прозой на уровне школьного сочинения. Причем на оценку «три с вот такенным минусом». Поэтому теперь он страшно мучился. Нужно было подробно описать весь период своего знакомства с Волковым — да так, чтобы каждому было сразу ясно, что бас-гитарист Тесей — жертва, а не соучастник.

У незадачливого музыканта не получалось даже сочинить грамотное начало. Лучшее, что он смог родить, выглядело так:

«Я, Валерий Павлович Тесемкин, находясь в здравом уме и трезвой памяти…»

По сравнению с другими вариантами это было приемлемо. Хотя, конечно, слишком смахивало на завещание. Так и просилось продолжение:

«…завещаю все свое имущество (бас-гитара, два комплекта струн, шнуры, усилок, а также вот этот гребаный ноутбук) детскому дому „Цветы жизни“ (порнографии на ноутбуке нет, проверено, так что не ищите, дети)…»

Валера долго пялился в монитор, прихлебывая пиво. Потом стер все до слова «памяти». Открыл следующую бутылку, подумал и стер «трезвую память», оставив только «здравый ум».

К уму тоже были вопросы. Главный из них: действительно ли все это было на самом деле? Кажется, было. Даже наверняка.

Из доказательств, к которым можно было дотянуться, не вставая с места, присутствовала микроскопическая дырочка на куртке. А еще — почти невидимая точечка на коже. Там, где ее слегка проколола отравленная стрелка. Спасибо старой и задубевшей кожаной куртке, выполнившей роль доспехов. Она спасла ему жизнь!

О смерти Органиста от яда написали все новостные ресурсы, так что Валера прекрасно понимал, что ему грозило.

Он поискал дырочку на куртке. Не нашел. Поднял майку и поискал красную точку на теле. Точка пропала.

Да чтоб вас всех!.. Ладно, потом. Сейчас главное — подробное признание. Большое такое, страниц на двадцать…

Промучившись еще час, музыкант родил окончательный, не подлежащий исправлению вариант текста:

«Я, Валерий Павлович Тесемкин, принял решение уйти из жизни, убив себя об стену!!!!!»

Вместо Валерия Павловича в стену полетел ноутбук.

Лидер «Пьяного Минотавра» долго глумился над его останками.

А потом ушел за пивом…

патологоанатом на сленге. — Прим. ред.