– А не бывает ли тут порой скучновато? – отважился спросить Крот. – Ты да река, и не с кем словом перемолвиться.

– Не с кем словом… Ну что ж, тебя нельзя строго судить, – великодушно заявил Крыс. – Ты новичок и мало что понимаешь. Берег теперь так перенаселён, что кое-кто подумывает об отъезде. О, раньше так не было. Выдры, утки-пеганки, лысухи, зимородки… И всем ты непременно зачем-то нужен, как будто без тебя им не обойтись!

– А там что виднеется? – спросил Крот, показывая в сторону леса, чёрною полосой окаймлявшего прибрежные заливные луга.

– Там Дикая Чаща, – отрезал Крыс. – Мы, жители реки, как правило, о ней помалкиваем.

Крот вздрогнул:

– Там что, там… что-нибудь не то?

– Н-ну… дай подумать. – Крыс нахмурился. – С белками всё в порядке; кролики тоже – некоторые по крайней мере. Но кролики – народ ненадёжный. Ну и, конечно, Барсук. Живёт себе в самой глухомани и не променяет её ни на что. Старый добрый Барсук! Его-то никто не тронет. Ха, пусть бы сунулись! – значительно добавил он.

– Да, но кто будет к нему соваться?

– Есть там кое-кто, – неопределённо ответил Крыс. – Хорьки, лисы, куницы и ещё разные… Так они, в общем, ничего, я даже дружу кое с кем из них, болтаем при встрече и всё такое, но иногда они забываются, что есть, то есть, и тогда… В общем, не надо им так уж доверяться во всём, не стоит потому что.

Крот знал, что говорить о возможных неприятностях считается неприличным и даже намекать на них не принято, и больше не настаивал.

– А что за Дикой Чащей? – спросил он. – Вон там, где голубая дымка и не то холмы, не то дым из городских труб, не то облака клубятся?

– За Дикой Чащей лежат Дальние Края, которые не имеют отношения ни к тебе, ни ко мне. Я там никогда не был и никогда не буду, и если у тебя есть хоть капля здравого смысла, то и тебе тоже там делать нечего. И пожалуйста, не упоминай о них больше. Ну, вот и запруда, здесь мы с тобой позавтракаем.

Уйдя со стрежня, они прошли в озерцо, на первый взгляд с рекой не связанное. Его отлогие берега покрывала зелёная трава, под водой извивались тёмные корни деревьев, а чуть поодаль стояла старая мельница, до самых стропил окутанная облаком серебристых брызг и пены, и в такт бесконечному движению колеса воздух звенел монотонным усыпляющим напевом, через который изредка прорезáлись чьи-то звонкие и чистые голоса. Крот мог только сложить передние лапы и восхищённо вздыхать.

Крыс провёл лодку вдоль берега, привязал, помог выйти ещё не освоившемуся Кроту и передал ему корзину со снедью. В виде особой милости Крот выпросил дозволения распаковать её. Крыс охотно поручил ему это, а сам растянулся на травке и наблюдал, как его восторженный спутник расстилает скатерть, вытаскивает таинственные пакеты и раскладывает их содержимое, то и дело восклицая:

– Ого! Вот это да! Ничего себе!

Когда всё было готово, Крыс предложил Кроту не церемониться, чему тот был весьма рад, поскольку начал прилежно заниматься весенней приборкой ни свет ни заря, и во рту у него с тех пор не было и маковой росинки, а пережить он успел столько, что ему казалось, будто прошло уже много дней.

– Ты что высматриваешь? – спросил Крыс, когда Крот, утолив голод, оторвал взгляд от скатерти.

– Гляди-ка, из-под воды словно цепочка воздушных пузырей всплывает. Что бы это значило?

– Ах, пузыри? – И Крыс громко и весело крикнул, как будто позвал кого-то.

Из-под воды показалась широкая блестящая морда, и на берег вылез Выдр. Он отряхнулся и двинулся к «столу».

– У, жадины несчастные! Почему ты меня заранее не позвал, Крысик?

– Внеплановое мероприятие, – объяснил Крыс. – Познакомься: мой друг, мистер Крот.

– Душевно польщён, – сказал Выдр, и они скрепили новую дружбу рукопожатием.

– Везде такой шум, суета, – продолжал Выдр. – Кажется, что все подались к реке. Прихожу в эту заводь, чтобы побыть одному, и натыкаюсь на вас! То есть, прошу прощения, вы поняли, о чём я.

Сзади, от кучи слежавшихся листьев, раздался шорох, и прямо на них уставилась полосатая голова, плотно сидевшая на широких полосатых плечах.

– Барсук! Давай к нам, старина! – воскликнул Крыс.

Барсук сделал шаг, другой, потом буркнул:

– А! Сборище! – развернулся и пропал из виду.

– Вот так он всегда, – сказал разочарованный Крыс. – Не терпит больших компаний. Сегодня нам его больше не видать. Так расскажи-ка, кто же подался к реке?

– Во-первых, Жаб на своей новёхонькой двойке, – отвечал Выдр. – Снаряжение, снасти – всё с иголочки.

И собеседники, переглянувшись, расхохотались.

– Когда-то у Жаба был парусник, – усмехался Крыс. – Потом ему это надоело, пересел в плоскодонку. Был счастлив только тогда, когда плавал целыми днями в своей плоскодонке по всей округе и всем её демонстрировал. В прошлом году добрался уже до катера, и каждый из нас должен был пожить с ним в каюте и восхититься, как там здо́рово. В катере он собирался провести остаток своих дней… И так всё, за что он берётся: сперва – ах! Потом ему надоедает, и всё начинается заново.

– Такой славный малый – и так неустойчив, да ещё на воде! – задумчиво проговорил Выдр.

За островом, который отделял озерцо от реки, просматривался стрежень, и, поглядев в ту сторону, они увидели гоночную двойку. Невысокий, коренастый гребец работал изо всех сил, угрожающе раскачиваясь и поднимая тучи брызг. Вскочив на ноги, Крыс крикнул и помахал ему, но Жаб (а это был он) помотал головой и налёг на вёсла ещё усерднее.

– Если он будет так раскачиваться, то скоро окажется в воде, – сказал Крыс, снова усаживаясь.

– Естественно, – фыркнул Выдр. – Слышали историю про Жаба и сторожа? Дело было так: Жаб…

В это время заблудившаяся муха-подёнка, ошалело блуждавшая из стороны в сторону, не в силах совладать с весенним огнём в крови, спустилась к воде. Раздалось «плюх!», вода забурлила… – и Выдр исчез.

Крот глянул вниз. Голос Выдра ещё отдавался в его ушах, но место рядом на травяном ковре опустело, до самого горизонта простирался весенний пейзаж, и лишь несколько пузырьков всплыло на поверхность.

Крыс начал напевать что-то, и Крот вспомнил, что правила приличия запрещают обсуждать чьё-либо внезапное исчезновение независимо от того, ясна его причина или нет.

– Ну, пора двигаться, – сказал Крыс. – Кто собирает корзину?

В его голосе не прозвучало стремления сразу же взяться за работу.

– Ой, а можно я? – спросил Крот.

Оказалось, можно.

Собирать корзину было отнюдь не таким приятным занятием, как распаковывать. Но Крот восхищался сегодня всем подряд, и хотя, после того как корзина была перетянута ремнями, ему подмигнула из травы забытая тарелка, а когда всё было перепаковано, Крыс указал ему на вилку, лежавшую у всех на виду, а после этого выяснилось, что он – вот это да! – сидел на банке с горчицей, работа в конце концов была завершена спокойно и относительно быстро.

Вечерело. Солнце клонилось к западу. Крыс задумчиво грёб, бормоча обрывки стихов и не обращая на Крота внимания. Но Крот, гордый собой и переполненный впечатлениями, твёрдо решил вернуться домой на лодке самостоятельно. Ему не сиделось. Наконец он сказал:

– Крысик! Дай мне, пожалуйста, немножечко погрести.

Крыс улыбнулся и покачал головой:

– Не сейчас, мой юный друг, не сейчас. Сначала поучись. Это не так просто, как кажется.

Минуту или две Крот сидел смирно. Но затем он начал испытывать всё большую зависть к Крысу, который грёб так легко и сильно. Гордость нашёптывала Кроту, что он и сам мог бы грести не хуже. Выбрав момент, он вскочил и уцепился за вёсла так неожиданно, что Крыс, застигнутый врасплох с его стихами и лирическим настроением, грохнулся на спину вверх ногами, и торжествующий Крот сел на его место и самоуверенно налёг на вёсла.

– Сядь на место, дурень! – завопил Крыс, лёжа на дне лодки. – Ты же не умеешь! Мы же перевернёмся!

Крот резко дёрнул, глубоко зарыл лопасти в воду и – потерял равновесие. Пятки его взлетели выше головы, и он очутился верхом на совсем ошеломлённом Крысе. Растерявшись, Крот уцепился за борт, и в следующий миг громкий всплеск возвестил правоту Крыса: лодка перевернулась, и Крот бултыхнулся в воду.

Боже! До чего там было мокро и холодно! Как мерзко журчала вода в ушах, пока Крот опускался всё глубже, глубже, глубже… Какое яркое солнце брызнуло ему в глаза, когда он вынырнул на поверхность, и какое чёрное отчаяние залило его душу, когда он снова пошёл ко дну! Наконец чья-то лапа ухватила его за загривок. Это был Крыс. Он хохотал. Крот чувствовал, как этот смех перекатывался по лапе и касался его, Крота, затылка.

Поймав весло, Крыс подсунул его Кроту под мышку, второе – под другую и, подталкивая беспомощного зверька сзади, выволок его – жалкий комок мокрого меха – на берег.

Крыс вытер Крота, как сумел, отжал на нем мех и сказал:

– Теперь давай-ка, приятель, бегом взад-вперёд по берегу, пока не согреешься, а я нырну за корзиной.

И бедный Крот, мокрый и несчастный, бегал, пока не обсох, а Крыс опять полез в воду, отбуксировал и причалил лодку, выловил в несколько приёмов всё снаряжение и под конец, достав со дна корзину, поплыл с нею к берегу.

Когда всё было готово к отплытию, хромой и хмурый Крот занял место на корме, оттолкнулся и заговорил прочувствованным голосом:

– Крысик, великодушный друг мой! Я искренне сожалею о своей глупой и неблагодарной выходке. У меня замирает сердце при мысли, что из-за меня чуть не погибла прекрасная плетёная корзина. Я поступил по-идиотски. Не мог бы ты на этот раз простить меня и относиться ко мне с той же добротой, что и раньше?

– Полно тебе, дружище, – ласково отвечал ему Крыс. – Ну, нырнул я раз-другой, я ведь Крыс-то Водяной. Я так и так большую часть времени в воде провожу. Забудь об этом. Но, пожалуй, тебе не повредило бы пожить у меня немного. У меня дом, конечно, простой, не очень устроенный, не то что Жабсфорд (ах да, ты же там не был), но я бы нашёл, где разместить тебя. Научил бы плавать, грести – река стала бы для тебя таким же родным домом, как для всех нас.

Крот был слишком растроган, чтоб отвечать. Ему даже пришлось смахнуть слезинку-другую. Но добрый Крыс понимающе отвернулся, и постепенно Крот настолько пришёл в себя, что смог поставить на место парочку лысух, съязвивших насчёт его жалкого вида.

Добравшись до дому, Крыс развёл жаркий огонь и усадил Крота в кресло перед камином, дал ему шлепанцы и халат и развлекал до ужина историями из речной жизни. Для сухопутного Крота все они были в новинку – о шлюзах, о наводнениях, про коварных щук и про пароходы, которые разбрасывали бутылки (то есть бутылки на самом деле бросали с пароходов, а, значит, пароходы их и разбрасывали); про цапель и про то, как с ними надо разговаривать, о приключениях в низовьях, ночной рыбалке с Выдром и дальних путешествиях с Барсуком. Ужин был тоже хорош, но очень скоро внимательному хозяину пришлось отвести сонного гостя в спальню, и с облегчением Крот уткнулся в подушку, слушая, как ещё вчера чужая для него река мягко струится у подоконника.

Таков был первый из многих дней, проведённых на реке Кротом, столь неожиданно изменившим свою жизнь. И каждый день созревающего лета был длиннее предыдущего и также наполнен приключениями. Крот научился грести и плавать, а забираясь в тростники, улавливал обрывки фраз и рассказов из непрестанного шёпота речного ветра.

Такое объяснение вполне удовлетворило присутствующих. Как уже говорилось, если ты шесть месяцев в году живёшь активной жизнью, а остальные шесть в полной или относительной дремоте и если в это время появляются гости или дела, то невозможно соблюдать правильный режим сна. Зверьки хорошо знали, что Барсук, плотно позавтракав, удалился в свой кабинет, расположился в кресле, прикрыл морду шёлковым носовым платком и «занят» тем, чем ему и положено заниматься в эту пору.

Задребезжал дверной звонок. Крыс послал младшего ёжика Билли посмотреть, кто там. В прихожей раздалось громкое топанье, и Билли вернулся в сопровождении Выдра, который бросился к Крысу с объятиями и радостными возгласами.

– Уйди! – заголосил Крыс с набитым ртом.

– Я знал, что вы здесь и всё в порядке, – радостно заявил Выдр. – Когда я утром вышел на берег, там все словно с ума посходили. Крыса не было дома всю ночь, Крота тоже, случилось что-то ужасное. А все следы, конечно, снегом засыпаны. Но я-то знаю, что, если с кем что случается, идут к Барсуку, он, по крайней мере, всегда в курсе. Я и побежал сюда прямо через Чащу. И до чего же здорово было бежать по снегу, когда красное солнце поднималось и пробивалось сквозь чёрные стволы деревьев! Кругом тишина, и только всё время целые сугробы с ветвей – хлоп! – так что от неожиданности отскакиваешь в сторону. За ночь на ровном месте выросли снежные замки, гроты, мосты, террасы, стены – я мог бы там часами резвиться! Кое-где огромные сучья обломились под тяжестью снега, а по ним вприпрыжку разгуливают снегири, довольные, важные, как будто всё это они сделали. Высоко в сером небе пронеслись рваным строем дикие гуси, несколько грачей покружились вокруг деревьев, понаблюдали и с недовольным видом убрались прочь. Не было только никого, чтобы узнать что-нибудь. Где-то на полпути я встретил кролика, он сидел на пеньке и умывал свою глупую морду. Ух, как он перепугался, когда я подкрался сзади и положил ему тяжёлую лапу на плечо! Пришлось дать ему подзатыльник, чтобы привести в чувство. Наконец я из него выжал, что прошлой ночью кто-то из его сородичей видел в Дикой Чаще Крота. Все, сказал он, обсуждали, что Кроту, близкому другу мистера Крыса, здорово досталось, что он заблудился в Чаще, а «они» вышли на охоту и гнали его по кругу. «Так почему же вы ничего не сделали? – спросил я. – Пусть вы не очень умны, но вас же много – сотни толстых, здоровенных парней, ваши ходы идут во всех направлениях. Могли бы взять его к себе, чтобы он был в безопасности, или, во всяком случае, хоть помочь». Но он только уставился на меня: «Как, мы? Кролики?? Что-то делать???» Так что я ещё раз наподдал ему и ушёл. Делать было нечего, зато я кое-что узнал. Конечно, повстречайся мне кто-нибудь из «них», я бы узнал ещё больше, не то «они» бы у меня узнали!

– И ты… совсем не нервничал? – спросил Крот, вздрагивая от ужаса при упоминании о Дикой Чаще.

– Нервничал? – Выдр засмеялся, показав два ряда острых белых зубов. – Это они бы у меня, знаешь, понервничали. Крот, не в службу, а в дружбу, поджарь несколько ломтиков ветчины. Я жутко голодный, а мне надо о многом поговорить с Крысиком, давно с ним не виделись.

Крот нарезал ветчину, велел ежатам поджарить её и вернулся к прерванному завтраку, а Крыс и Выдр, склонившись друг к другу, увлечённо беседовали о речных делах, и была их беседа долгой, ибо дела всплывали одно за другим, как пузырьки на водной глади.

Тарелка с жареной ветчиной опустела и ещё не наполнилась заново, когда к гостям, зевая и потягиваясь, вышел Барсук. Он приветствовал всех, как обычно, просто и дружески, для каждого находя ласковое слово.

– Дело к полднику, – заметил он Выдру. – Небось проголодался по утреннему морозцу.

– Ага. – Выдр подмигнул Кроту. – От одного вида, как эти жадные ежата набивают брюхо жареной ветчиной, я падаю в голодный обморок.

Ежата, не очень наевшиеся овсянкой и к тому же уставшие от тяжкой работы (они жарили ветчину), застенчиво глянули на Барсука, но сказать что-нибудь постеснялись.

– А вы, юноши, отправляйтесь к вашей мамочке, – благодушно махнул им лапой Барсук. – Дорогу вам покажут. Думаю, что обедать вам сегодня уже не захочется.

Он потрепал их по иглам, дал каждому по монетке, и они удалились, почтительно помахивая кепками и приглаживая шевелюру. Остальные сели полдничать.

Крот сел рядом с Барсуком и, пока Крыс с Выдром судачили на неисчерпаемую тему Реки, воспользовался случаем поговорить про то, как ему здесь нравится и вообще всё – почти как у него дома.

– Забравшись под землю, – говорил он, – ты ни от кого не зависишь. Ничего с тобой не случится, никто до тебя не доберётся. Ты сам себе хозяин, не надо никого ни о чём спрашивать. Там, наверху, идёт всё своим чередом – и пусть, тебе ни до чего дела нет. А если захочешь – вылез наверх, и всё к твоим услугам.

Барсук просиял.

– И я говорю то же самое, – ответил он. – Только под землёй можно найти мир, покой и безопасность. Станет тебе тесно, простора захочется – за чем дело стало: рой да копай, и все дела! Чувствуешь, что дом великоват, – закрой один-два тоннеля, и опять-таки все дела! Ни рабочих, ни прохожих, никто не заглядывает через забор, а на погоду вообще ноль внимания. Вот, возьмём Крыса. Поднимется на пару футов вода, и ему надо снимать где-то на время комнату: неудобно, тревожно и страшно дорого. Теперь Жаб. У меня нет претензий к Жабсфорду, это лучшее из здешних строений, но это – зда-ни-е! Если вдруг, скажем, пожар – куда денется Жаб? Если ураган крышу снесёт, стена осядет или даст трещину, стекло в окне разобьётся – куда денется Жаб? Если протечёт в комнатах (ну, протечек я сам терпеть не могу) – куда денется Жаб? Нет, снаружи и наверху хорошо гулять и работать, но возвращаться надо всегда под землю, иначе это не дом.

Крот горячо согласился, и Барсук окончательно проникся к нему полной симпатией.

– Пополдничаем, – сказал он, – и я покажу тебе моё жильё. Я уже вижу, что ты сумеешь оценить его. Ты правильно понимаешь, каким должен быть дом, я уже вижу.

После полдника Крыс и Выдр пересели к камину и начали жарко обсуждать проблему речных угрей. А Барсук засветил фонарь и позвал Крота за собой. Они прошли через зал, спустились по одному из главных тоннелей, и вокруг в неверном свете фонаря заплясали провалы больших и маленьких помещений, размером со стенной шкаф и не уступающих парадным залам Жабсфорда. Узкий перпендикулярный ход вывел их в другой коридор, и там всё повторилось сызнова. Крот растерялся от размеров, протяжённости, разветвлений, длины сумрачных переходов, количества доверху набитых чуланов и от того, что всё вокруг было из камня – мостовые, арки, колонны.

– Откуда у вас взялись силы и время всё это выстроить? – спросил он. – Ведь это невероятно!

– Это было бы действительно невероятно, – просто отвечал Барсук, – если бы я это делал сам. Но я здесь ничего, по сути, не делал, только по мере необходимости расчищал чуланы и коридоры. Их ещё много вокруг. Я вижу, ты не понимаешь. Я объясню. Видишь ли, когда-то, давным-давно, там, где теперь шумит Дикая Чаща, был город. Человеческий город, понимаешь? Здесь, где мы с тобой сейчас стоим, жили люди. Жили: ходили, говорили, спали, работали. Здесь они держали лошадей, воевали, пировали и торговали. То были сильные, богатые люди и великие строители. Они строили на века и думали, что город их будет вечен.

– Но что с ними стало? – спросил Крот.

Барсук пожал плечами:

– Не знаю. Люди приходят, строят, богатеют… Уходят. Так бывает всегда. А мы остаёмся. Мне говорили, что барсуки жили тут задолго до появления города. Нас ведь много. Мы можем ненадолго уйти, но мы умеем ждать, и мы возвращаемся. Так будет всегда.

– Ну а когда они всё-таки ушли, эти люди?

– Когда они ушли, сильные ветры и долгие дожди стали трудиться здесь терпеливо, непрестанно, год за годом. Может быть, и мы, барсуки, помогли этому, кто знает? Город пошёл вниз, вниз, вниз, постепенно разрушался, сровнялся с землёй и – исчез. Потом всё пошло вверх, вверх, вверх, росток стал побегом, побег деревом. Приползли на подмогу плющ и папоротник. Слой перегноя увеличился и покрывал всё. Ручьи с талой водой несли песок и ил, и они тоже скрывали и укутывали, и в скором времени наш дом был готов для нас. Животные пришли, одобрили, поселились, заняли лучшие места, размножились. Их не заботит прошлое, оно им не нужно. Местность тут, правда, неровная, холмистая, везде овраги и буераки, но это даже хорошо. И будущее нас не волнует – то будущее, когда, возможно, в этих местах снова поселятся люди, это вполне вероятно. Дикая Чаща сейчас очень густо заселена, причём есть, как обычно, добрые, злые и вообще никакие, не будем указывать пальцами. Но ты ведь уже кое с кем познакомился?

– Это точно. – Крот слегка вздрогнул.

– Ну-ну… – Барсук потрепал его по голове. – Просто ты впервые встретился с ними. В сущности, они тоже не так страшны. Все мы должны жить сами и давать жить другим. Завтра я передам по округе несколько слов и думаю, что у тебя больше не будет неприятностей. Мои друзья будут ходить где хотят, не то я им покажу!

Вернувшись обратно на кухню, они увидели, что Крыс безостановочно ходит взад и вперёд. Воздух подземелья действовал ему на нервы. Он явно боялся, что за время его отсутствия река исчезла. Он был уже в пальто, пистолеты за поясом.

– Пошли, Крот, – возбуждённо бросил он, завидя приятеля. – Надо выбираться, пока светло. Не хочу оставаться ещё на одну ночь в Дикой Чаще.

– Всё будет в порядке, дружище, – сказал Выдр. – Я иду с вами, а я тут все тропинки наизусть знаю. И если чья-нибудь башка кулака попросит, ты только шепни.

– Не беспокойся, Крысик, – спокойно добавил Барсук. – Мои ходы идут дальше, чем ты думаешь. Несколько запасных выходов есть на самом краю леса, хоть я об этом и не распространяюсь. Когда вы полностью соберётесь, я проведу вас коротким путём, а пока посидите ещё.

Но Крысу уже не терпелось поскорее оставить лес и выйти к реке, поэтому Барсук взял светильник и повёл их по узкому затхлому коридору, то прорубленному в скале, то нырявшему под каменные своды, и вёл чуть ли не несколько долгих миль. Наконец вдалеке сквозь наземную поросль замерцал неуверенный дневной свет. Барсук торопливо попрощался с ними, привёл всё обратно в как можно более естественный вид, разворошил сверху прутья, листья и корешки и откланялся.

Наши друзья стояли на краю Дикой Чащи. За ними в единую спутанную массу сплетались корни, валуны, мох. Огромный простор чистых полей перед ними был прочерчен чёрными по снегу заборами. Далеко впереди виднелся знакомый отблеск реки. Красное зимнее солнце низко висело у горизонта. Знакомый с этими местами Выдр повёл всю компанию за собой, и они долго шли друг за другом цепочкой. Оглянувшись, они увидели чёрный угрюмый край Дикой Чащи, хмуро глядевшей им вслед из-за выбеленных полей. Не сговариваясь, они отвернулись и быстро припустили домой, к знакомому очагу, к знакомым предметам, стоящим возле него, к знакомому говору реки под окошком. Реки, которой они всегда доверяли и которая никогда не пугала их и не обманывала.

Во время этой короткой пробежки, предвкушая встречу с домашним уютом и привычной обстановкой, Крот окончательно понял, что принадлежит миру возделанных полей и размежёванных пастбищ, что он неотделим от борозды, оставшейся после плуга, ухоженных садов, вечерних прогулок в низком кустарнике. Что же касается конфликтов, стычек, препятствий, трудностей, то надо не зевать, не делать глупостей и не уходить с насиженных мест. А приключений ему хватит и так до конца его жизни.

Постепенно рыдания стали реже, ритмичнее, потом совсем прекратились, оставив после себя только вздохи. Тогда Крыс встал и со словами:

– Ну а теперь нам действительно пора, – вышел вновь на дорогу и повернул туда, откуда они только что пришли.

– Куда ты – ик! – идёшь – ик! – Крысик? – тревожно вскричал ещё не отдышавшийся Крот.

– Надо найти этот твой старый дом, дружище, – ответил Крыс. – Иди-ка рядом. Сейчас придётся искать, и нам без твоего чутья не справиться.

– Ой нет, Крысик, не надо! – закричал Крот, поднимаясь и торопясь вслед. – Говорю тебе, это ни к чему! Уже поздно, темно, мы далеко ушли, снег собирается, и… и я не собирался тебе говорить! Вообще, всё это случайно вышло, это ошибка! Вспомни про ужин, про свою нору!

– Хватит болтать попусту! Я отыщу, хоть всю ночь искать буду. Поторопись, приятель, вот тебе моя лапа, и скоро мы уже будем на месте.

Сопротивляясь, упираясь, хлюпая носом, Крот поплёлся за энергичным товарищем, который весёлыми разговорами пытался поднять другу настроение и скрасить обратный путь. Когда Крыс решил, что они подошли туда, где Крот был застигнут врасплох, он сказал:

– Теперь кончай разговоры. Дело прежде всего! Навостри нос – и вперёд.

Сперва они шли молча, но вдруг Крыс из лапы в лапу ощутил слабую электрическую дрожь, пронзившую тело Крота. Он моментально убрал лапу, замедлил шаг и напрягся.

Сомнений не было: сигнал принят.

На одно мгновение Крот застыл неподвижно с поднятым носом и, слегка вздрагивая, потянул воздух. Потом короткий бросок вперёд – потерял, стоп – назад… И постепенное, медленное, уверенное продвижение. Взволнованный Крыс держался рядом. С видом лунатика Крот перешёл через сухую канаву, пролез сквозь изгородь и при слабом свете звёзд продолжал вынюхивать направление в нехоженом, голом поле. Вдруг без предупреждения он исчез. Крыс был начеку и тут же нырнул вслед за ним в тоннель.

Тоннель был узкий, затхлый, с сильным земляным запахом. Крыс еле дождался, когда он кончится и можно будет потянуться, встряхнуться и выпрямиться. Крот зажёг спичку, и Крыс увидал, что они находятся на аккуратно подметённой, посыпанной чистым песком площадке. Готические буквы над звонком гласили: КРОТОВЫЙ ПРОУЛОК.

Крот снял с гвоздя керосиновую лампу, зажёг. Крыс огляделся. У двери стояли мётлы, грабли. Крот любил чистоту и терпеть не мог, когда у его жилья появлялись ходы других кротов с кучами земли на выходе. С площадки они прошли в закрытый дворик, где по стенам висели корзинки с листьями папоротника, а в нишах стояли гипсовые статуи графа Калиостро, Джузеппе Гарибальди, королевы Виктории и других героев современной Италии. Часть дворика занимали деревянные столы, испещрённые кружка́ми, намекавшими на пивные кру́жки. В центре блестел небольшой круглый пруд с золотыми рыбками, огороженный барьером из ракушечника. Из воды торчала затейливая пирамида, тоже покрытая ракушками и увенчанная большим посеребрённым стеклянным шаром. Шар искажал всё, что в нём отражалось, и это было очень забавно.

При виде дорогих ему предметов Крот просиял, втолкнул Крыса в прихожую и, повернув выключатель, одним взглядом окинул свой старый дом. Везде лежал толстый слой пыли. Заброшенный дом выглядел уныло и безрадостно. Бросалось с отвычки в глаза, до чего и мебель, и утварь в нём были старые, исцарапанные. Крот скорчился в кресле, уткнул морду в лапы и проскулил:

– Ох, Крысик, зачем я это затеял? Зачем притащил тебя сюда, в промозглую, жалкую дыру, да ещё в такую ночь! Сидел бы ты уже сейчас у себя, грелся у очага!

Но Крыс не слушал его нытья. Он бегал туда-сюда, открывал двери, осматривал комнаты и шкафы, расставлял зажжённые свечи.

– Отличный домик! – весело кричал он. – Уютный, хорошо распланирован! Всё есть, всё на месте! Мы проведём здесь славную ночь, и первое, что нам нужно, – это огонь. Сейчас разыщу спички и растоплю камин. А это гостиная? Прекрасно! Спальные лавки вдоль стен сам поставил? Здорово! Значит, я займусь углём и дровами, а ты бери щётку, она у тебя в кухонном ящике, и приведём всё в нормальный вид. Шевелись, дружище!

Подбадриваемый неугомонным товарищем, Крот стал энергично наводить чистоту. Крыс бегал взад-вперёд с охапками дров. Когда в камине загудело весёлое пламя, он пригласил Крота подсесть и согреться, но того уже одолел новый приступ меланхолии.

– Крыс, – простонал он, – чем же мы будем ужинать? Бедный, усталый, голодный, замёрзший зверёк! У меня нет ничего для тебя, ни одной крошки.

– Быстро же ты сдаёшься, – с упрёком ответил Крыс. – Вот только что на кухне видел консервный нож, а ведь где нож, там и консервы. Возьми себя в руки, встань и пойдём поищем еду!

С понятным усердием они обшарили ящики и шкафы. Дела обстояли не блестяще, но и не так уж худо: банка сардин, пачка печенья, палка копчёной колбасы.

Ставя всё на стол, Крыс заметил:

– Ну вот и банкет. Кое-кто дал бы себе уши отрезать, лишь бы оказаться сейчас с нами.

– Ни хлеба, – убивался Крот, – ни масла…

– Ни икры, ни шампанского, – с усмешкой подхватил Крыс. – И это, кстати, мне кое о чём напомнило. Что там за дверца в коридоре? Погреб, конечно? Чего только нет в этом домике!

Он полез в подпол и тут же явился весь в пыли с двумя бутылками пива в лапах и ещё две держа под мышками.

– Ты жалкий нытик, Крот, – заявил он. – Не смей возражать мне. Я никогда ещё не видел такой славной норки. Где ты раздобыл эти картинки на стенах? Они в самом деле делают всё таким уютным. Неудивительно, что ты так привязан к своему дому. Расскажи, что у тебя тут ещё есть и как ты до всего этого додумался.

И вот, пока Крыс набирал из банки горчицу и суетился с тарелками, вилками и ножами, Крот, всё ещё всхлипывая от недавних потрясений, начал рассказывать, сперва смущаясь, а потом со всё бо́льшим и бо́льшим жаром, как выдумал одно, как придумал другое. Что-то нежданно досталось ему в наследство от тётушки, что-то удачно сторговал, а что-то было приобретено путём долгих трудов и строжайшей экономии. Он окончательно воспрянул духом и захотел немедленно насладиться своим добром. Взяв лампу, он повёл гостя за собой, подробно описывая ему все детали и совсем позабыв про столь необходимый им ужин. Донельзя проголодавшийся, но неизменно внимательный, Крыс кивал, рассматривал, а в промежутках вставлял положенные «отлично» и «замечательно».

Наконец он возвратил Крота к столу, но не успел взяться за нож, как на дворе послышалось шарканье маленьких ног по гравию, приглушённый говор тоненьких голосов и обрывки фраз:

– Так, все в ряд. Подними фонарь, Томми. Всем прочистить горло, чтоб никакого кашля не было, запомнили? Как только я скажу: раз, два, три… Где маленький Билл? Становись скорее, все ждут.

– Что там такое? – удивился Крыс.

– Наверное, полевые мыши, – с гордостью сказал Крот. – Они каждый год ходят здесь и поют рождественские баллады. И никогда меня не пропустят, всегда в Кротовый проулок зайдут. Я их поил горячим чаем, а если бывал при деньгах – угощал ужином. Да, вот теперь всё стало точно как раньше.

– А ну-ка, посмотрим на них! – воскликнул Крыс и распахнул двери.

Их глазам предстала трогательная и очень милая сценка. На освещённом тусклым фонарём дворике выстроились полукругом восемь или десять полевых мышат. У каждого на шее был подвязан красный шерстяной шарф, передние лапы засунуты поглубже в карманы, но всё равно, чтобы согреться, им приходилось приплясывать на месте. Мышата смущённо переглядывались глазками-бусинками, хихикали, шмыгали носами и часто утирались рукавами. Дверь открылась, как раз когда старший говорил:

– Итак, раз, два, три!..

И тонкие голоса взмыли вверх и затянули старинную балладу, сложенную их предками в скованных морозом полях или у выстуженных каминов и с давних пор исполняемую на Рождество у чужих освещённых окон. Вот она, эта баллада:

Голоса смолкли. Певцы, смущённо улыбаясь, переглянулись, и воцарилась тишина – но лишь на миг. Издалека сверху, отражаясь от стен тоннеля, к ним докатился слитный и мелодичный гул звонких весёлых колоколов.

– Славная песня, ребятки! – воскликнул Крыс. – Теперь все сюда, сейчас горяченького выпьете.

– Да-да, входите, мышата, – радостно подхватил Крот. – Да, вот теперь всё как раньше! Садитесь ближе к огню, а мы сейчас… Ой, Крыс! – В отчаянии он рухнул в кресло, и на его глазах показались слёзы. – Что мы делаем! Нам нечем их угостить!

– Оставь эту заботу мне, – отвечал незаменимый Крыс. – Кто тут с фонарём? Поди-ка сюда, поговорить надо. Скажи, сейчас какие-нибудь лавки ещё открыты?

– Ну разумеется, сэр, – уважительно отвечал мышонок. – У нас магазины вообще перед Рождеством почти не закрываются.

– Тогда, значит, так: бери фонарь и не медли…

Последовавшее обсуждение показалось Кроту бессвязным:

– Помни, только свежее. Нет, полкило достаточно. Но непременно от Бэггинза, другого не надо. Нет-нет, непременно высшего качества, а если нет, поищи где-нибудь в другом месте. Конечно, домашнего приготовления, не брать же консервы! Словом, постарайся.

Звякнули, переходя из лапы в лапу, монеты, мышонок подхватил объёмистую корзину, фонарь и выскочил наружу.

Оставшиеся уселись рядком, болтали ногами под скамейкой и наслаждались теплом очага, прожаривая отмороженные места, пока те не начинали саднить.

Отчаявшись вовлечь их в лёгкую беседу, Крот обратился к семейной хронике и заставил перечислять по именам всех многочисленных братишек и сестрёнок, которые, как выяснилось, были слишком малы, чтобы ходить уже с рождественским пением, но вскоре и до этого дорастут. Крыс в это время внимательно рассматривал этикетку на одной из пивных бутылок.

– Ей-богу, это «Старый Бертон», – одобрительно кивнул он. – Ай да Крот! Именно то, что надо, – как раз, чтобы сварить эль. Готовь остальное, Крот, а я бутылки открою.

Смешать всё в должных пропорциях и сунуть жестяной чайник в глубь накалённого камина оказалось делом недолгим, и вскоре мышата отхлёбывали, откашливались и отфыркивались, потому что горячий эль – штука небезобидная. Они протирали глаза, пересмеивались и намертво позабыли о том, что это вообще такое – замёрзнуть.

– Они и спектакли ставят, – сообщил другу Крот. – Сами пишут пьески, сами разыгрывают, и у них хорошо получается. Особенно было в прошлом году здорово: Полевого Мыша берут в плен берберийские морские пираты и заставляют грести на галере, а когда ему удаётся бежать и он возвращается домой, то узнаёт, что его возлюбленная ушла в монастырь. А вот ты, – ты же участвовал, я ведь помню. Выйди, продекламируй нам что-нибудь.

Мышонок встал, огляделся, хихикнул… и не сумел выдавить из себя ни слова. Товарищи подталкивали его, Крот подталкивал, а Крыс даже встряхнул за плечи, но тот так и не смог преодолеть застенчивость. Все хлопотали вокруг него как спасатели, которые обрабатывают утопленника по «Правилам спасания на водах», но брякнул засов, и, шатаясь под тяжестью корзины, появился мышонок с фонарём.

Всё содержимое корзины вывалили на стол, после чего о декламации никто не помышлял. Крыс пристроил всех к делу, и через несколько минут ужин был готов. В каком-то оцепенении Крот смотрел, как только что пустой стол покрылся пиршественными яствами, как маленькие друзья, просияв, накинулись на еду, и наконец дал и себе волю. Выяснилось, что и он страшно голоден. Поглощая возникшую как по волшебству снедь, он думал о том, как всё-таки хорошо вышло, что они завернули к нему домой.

За едой толковали о старине. Мышата порассказали ему местные новости и в меру сил ответили на вопросы.

Крыс помалкивал. Он заботился в основном о том, чтобы всем всего хватило и чтобы Крот ни о чём не беспокоился.

Набив карманы гостинцами, мышата осыпали хозяев новогодними пожеланиями и откланялись. Когда дверь захлопнулась и звяканье металлических фонарей замерло вдали, Крот и Крыс подкинули ещё дров, придвинули кресла к камину, сварили порцию эля и перебрали заново события дня. В конце концов, Крыс мощно зевнул и сказал:

– Крот, дружище, сказать, что я сонный, – так это просто не то слово: я падаю. Ты ляжешь там, у стены? Тогда я тут. Отличный домик. Всё так удобно!..

Он лёг на лавку, завернулся с головой в одеяло, и глубокий сон подхватил его, как жнейка подхватывает сноп ячменя.

Усталый Крот не стал медлить, и скоро его голова покоилась на мягкой подушке. Но, прежде чем сомкнуть глаза, он ещё раз окинул взглядом комнату. Комната таяла в зыбком свете пламени, которое, покачиваясь, отсвечивало на милых старых вещах – вещах, так долго и незаметно живших с ним и ныне вновь готовых служить ему без лишних слов, обид и упрёков. Он находился как раз в том настроении, к которому упорно и незаметно подталкивал его Крыс. Он ясно видел, как просто, непритязательно и тесновато было всё вокруг, но не менее ясно видел, как всё здесь для него дорого и как нужна каждому такая точка опоры. Он ведь не собирался отказываться от новой жизни, поворачиваться спиной к солнцу и воздуху и заползать в этот дом, чтобы остаться в нём навсегда. Широкий мир был слишком могуч, и зов его доносился до Крота даже здесь. Он знал, что ему суждено вернуться к вольным просторам.

Но было приятно сознавать, что всё тут, дома, принадлежит ему, любой предмет всегда рад хозяину, который всегда найдёт здесь тёплый, радушный приём.

В одно погожее утро Крыс сменил Барсука, который уже истосковался по своим лесным подземельям. Выйдя из комнаты, Барсук сказал:

– Жаб ещё в постели. Не смог из него ничего вытянуть, кроме «ах, оставьте меня в покое, мне, наверное, скоро полегчает, стоит ли беспокоиться» и так далее в том же духе. Держи ухо востро, Крыс. Если Жаб кроток и послушен, как пай-мальчик с пятёркой по поведению, с ним надо быть настороже. Тут что-то нечисто, я его знаю. Ладно, счастливо оставаться.

– Ну, как дела, старина? – бодро окликнул Крыс, подходя к постели больного.

Минуту-другую он ждал ответа. Наконец послышался слабый вздох:

– Спасибо, Крысик… Как мило с твоей стороны, что ты интересуешься моими делами. Но сначала скажи, как дела у тебя и как поживает несравненный Крот?

– У нас всё в порядке, – ответил Крыс и неосторожно добавил: – Крот с Барсуком пошли пройтись, их раньше обеда не будет, так что у нас с тобой всё утро в запасе. Ну, веселей! Нечего попусту валяться.

– Милый, добрый Крыс, – простонал Жаб, – плохо же ты представляешь моё состояние, если думаешь, что я когда-нибудь смогу «веселей» что-то делать. Но ты не беспокойся. Меньше всего я хочу обременять собою друзей. Я думаю и даже надеюсь, что уже недолго буду вам в тягость.

– И я надеюсь на это, – искренне отвечал Крыс. – Сейчас ты действительно всем нам в тягость, и я буду рад, когда это кончится. Смотри, какая погода! Гребной сезон начинается, а ты! Нет, нам не жаль потратить на тебя сколько угодно времени, но уж очень бездарно оно проходит.

– Да, разумеется, вам жалко времени, – кротко молвил Жаб. – Я это вполне понимаю. Это естественно. И так вы уже столько сделали для меня. Я сознаю, что я тяжёлая обуза для вас.

– Ещё бы! – согласился Крыс. – Но я готов на всё, лишь бы ты образумился.

– Тогда… – Жаб издал ещё более жалкий стон, чем раньше. – Позволь мне обратиться к тебе, Крысик, с последней, может статься, просьбой. Сходи в деревню за доктором, только поскорей, а то как бы не было уже поздно. А впрочем, не затрудняй себя. Это всего лишь трата времени. Пусть всё идёт своим чередом.

– Что-что? – Крыс подошёл ближе. – Зачем тебе доктор?

Жаб лежал без движения, голос был слаб; весь он сильно переменился.

– Ты, может быть, заметил в последнее время… – начал Жаб. – Но с какой стати? Ведь замечать, что со мной, – это же трата времени. Вот завтра ты, наверное, будешь говорить себе: ах, если бы я заметил раньше! Если бы ещё можно было что-нибудь изменить! Но, впрочем, нет, не станешь ты тратить на это время… Не обращай внимания, забудь всё, что я сейчас говорил.

– Послушай, приятель, – сказал Крыс, начиная всерьёз тревожиться, – если тебе нужно, я, конечно, схожу за доктором, но неужели тебе так плохо?! Давай-ка поговорим о чём-нибудь другом.

– Боюсь, дорогой мой, – с печальной улыбкой отвечал Жаб, – что разговоры здесь не помогут. Да, если на то пошло, и доктора́ тоже, но тонущий хватается за соломинку. И кстати, я не хотел отягощать тебя лишними поручениями, но вспомнил, что тебе по пути: не мог бы ты заодно пригласить священника? Вот это мне действительно нужно, потому что бывают моменты (а точнее, момент), когда каждый должен совершить то, что за него никто не сделает, не побоявшись взглянуть правде в лицо, чего бы это ни стоило измученному страдальцу!

– Священника?.. Он, кажется, на самом деле плох.

И перепуганный Крыс выбежал из комнаты, но не забыл крепко запереть дверь.

Выйдя из дома, он задумался. Товарищи далеко, посоветоваться не с кем.

– Нет, лучше не рисковать, – решил он после некоторого раздумья. – Жаб всегда был чрезмерно впечатлителен, но разговоры про священника – это уж чересчур. Если всё в норме, доктор его поругает и ободрит – значит, уже не зря. Пожалуй, сбегаю и поскорее вернусь.

И с сей разумною мыслью Крыс побежал к деревне.

Едва лишь дверь закрылась, Жаб легко спрыгнул с кровати, подскочил к окну, подождал, пока Крыс скроется из виду, и, посмеиваясь, натянул лучший костюм из тех, что висели в шкафу. Потом он выдвинул ящик туалетного столика, набил карманы деньгами, связал вместе несколько простыней, один конец самодельной верёвки привязал к раме великолепного готического окна, которое придавало столь необычный вид его спальне, выбрался на карниз, соскользнул по верёвке на землю и, весело насвистывая, припустил в противоположную сторону.

Во время обеда Крыс, мягко говоря, был подавлен, когда ему пришлось выложить Кроту с Барсуком жалкую, неубедительную историю. Едкие, чтобы не сказать жестокие, реплики Барсука не стоит цитировать. Но горше всего стало Крысу, когда даже Крот, оправдывавший его сколько было возможно, не выдержал и заявил:

– Ну и дурака же ты свалял, Крысик! Но Жаб-то, смотри, каков!

– Ведь как придуривался, – вздохнул убитый Крыс.

– А в дураках оказался ты, – безжалостно отрезал Барсук. – Впрочем, разговорами делу не поможешь. На некоторое время теперь он вне нашей досягаемости. Хуже всего, что в упоении от своего так называемого ума он может сотворить любую глупость. Одно утешение, что мы теперь свободны и можем не тратить время на бессмысленные дежурства. И всё-таки нам пока лучше оставаться в Жабсфорде. Его же могут доставить в любой момент на носилках или в сопровождении полиции.

Так говорил Барсук, не зная, что им готовит будущее и сколько воды (и какой бурной воды!) утечёт, прежде чем Жаб вернётся домой.

Тем временем неунывающий Жаб быстро шёл по шоссе. Сначала, чтобы сбить с толку погоню, окольными тропами, потом несколько раз сменил направление, срезал напрямик по полям и, видя, что его на этот раз не поймают, стал приплясывать на ходу. Солнце ему улыбалось, и сама природа подпевала хвастливой песне, которая так и звенела в его тщеславном сердце. Широко ухмыляясь, он думал: классно сработано! Разум восстал против грубой силы и, разумеется, победил. «Бедный Крысик! Достанется ему от Барсука! Хороший он парень, этот Крыс, но не хватает ему образования и культуры. Как-нибудь им займусь, посмотрим, что из него можно сделать».

Полный самодовольства, он шагал, задрав нос до небес, и, подойдя к городу, увидел в переулке вывеску «Красный лев». Тут он вспомнил, что ушёл без завтрака и почувствовал, что после долгой прогулки изрядно проголодался. Он вошёл в гостиницу, заказал лучший завтрак, какой ему могли там подать, и сел за столик.

Он уже почти насытился, когда слишком знакомый звук раздался на улице, заставил его подпрыгнуть на месте и бросил в дрожь. Би-бип! Всё ближе, ближе – автомобиль свернул во двор гостиницы и остановился. Не в силах справиться с волнением, Жаб вцепился в кресло. Весело и многословно переживая утренние приключения, воздавая хвалу мощной машине, в ресторан вошла проголодавшаяся компания. Весь обратившись в слух, Жаб слушал, слушал и – не выдержал. Он расплатился у стойки, вышел из зала и затем, как бы гуляя, направился во двор: не будет же ничего плохого, если он просто взглянет!

Автомобиль стоял посреди двора. Рядом никого не было: все ушли обедать. Жаб медленно обошёл вокруг, критически вглядываясь и нерешительно подходя ближе.

Интересно, подумал он, как у него с зажиганием?

В следующий момент, едва ли даже сознавая, что делает, он взялся за ключ и повернул его. Но едва он услышал знакомый рокот, прежняя страсть проснулась и овладела его душой, телом и сознанием. Словно во сне, он смутно понял, что сидит на месте шофёра, словно во сне, взялся за рычаг, развернул машину, проехал под аркой, и, как во сне, понятия о том, что такое хорошо и что такое плохо, равно как и представление о неизбежной расплате, оказались размытыми в туманной дали. Он увеличил скорость, и, когда автомобиль, проглотив улицу, вырвался на простор, Жаб сознавал одно, и только одно: он снова стал собой. Жаб в прежней красе, Жаб в прежней силе, Жаб необоримый, Жаб – сокрушитель законов, Повелитель Пустынных Дорог, у которого никто не смеет встать на пути, иначе дерзкого ждут гибель и вечная ночь, – вот кто сидел за рулём похищенного автомобиля. Он пел, и ревущий мотор подпевал ему ровным гулом. Миля за милей оставались позади, он мчался, не ведая куда, следуя слепому инстинкту, ловя свой звёздный час и не заботясь о последствиях.

– Собственно говоря, – бодро заметил председатель административной комиссии по делам о незначительных правонарушениях, – в этом предельно ясном случае я вижу только одну проблему: изыскать сидящему перед нами закоренелому преступнику и неисправимому негодяю достаточно суровое наказание. Итак, на основании неоспоримых свидетельских показаний он признан виновным, во-первых, в похищении дорогостоящего автомобиля, во-вторых, в нарушении всех мыслимых правил дорожного движения и, в-третьих, в неслыханном оскорблении дорожной полиции. Господин секретарь, проинформируйте нас, пожалуйста, о самых суровых наказаниях за перечисленные преступления. Смягчающие обстоятельства можно не упоминать, ибо таковых не имеется.

Секретарь почесал нос кончиком пера.

– Многие могут решить, – начал он, – что наиболее злостным преступлением является кража, и это так. Но оскорбление полиции карается гораздо строже, и это правильно. Допустим, за воровство будет начислено двенадцать месяцев, это не очень много; за нарушение правил дорожного движения добавим ещё три года, это не слишком строго; и пятнадцать лет за оскорбления, нанесённые полицейским при исполнении ими своих обязанностей, – чудовищные оскорбления, даже если поверить одной десятой того, что мы слышали от свидетелей. А так как я лично никогда не верю более чем одной десятой услышанного, то, просуммировав должным образом, мы получаем девятнадцать лет…

– Замечательно! – перебил председатель.

– …которые легко округляются до двадцати, в результате чего и получается как раз то, что надо.

– Великолепно! – воскликнул председатель. – Подсудимый, встаньте! На этот раз вы получите двадцать лет, но имейте в виду, что в следующий раз, в чём бы вы ни провинились перед законом, ни на какое снисхождение не надейтесь.

Тотчас неумолимая стража набросилась на бедного Жаба и, невзирая на отчаянные вопли протеста, его заковали в кандалы и поволокли из зала суда.

Через рыночную площадь, где легкомысленные обыватели, готовые помочь тем, кого ловят, но беспощадные к тем, кого поймали, забросали его насмешками, издёвками и гнильём; мимо улюлюкавших школьников, чьи ангельские мордашки засветились от радости при виде взрослого джентльмена, которого «Смотрите, смотрите! Сцапали!»; на гулкий подъёмный мост, под острыми пиками поднятой решётки, под тяжкие своды каменного замка, древние башни которого вонзались в серое небо; мимо часовых, кашлявших с угрожающим сарказмом, ибо только так могли они, находясь на посту, выразить отвращение и ненависть к преступлению; мимо ухмылявшейся солдатни, в тесных караульнях проводившей время между дежурствами; вверх по стёртым ступеням винтовых лестниц, мимо закованных в латы рыцарей, бросавших грозные взгляды из-под забрала; по переходам и галереям, где свирепые псы рвались с привязи и когтили воздух в усилии дотянуться до него; мимо замшелых стражников, которые, прислонив алебарды к стене, зевали над кружками чёрного эля; дальше, дальше, мимо камеры пыток, мимо выхода на эшафот – и, наконец, перевели дух у входа в мрачный каземат в самой глубине крепости. Там, покручивая на пальце связку огромных ключей, сидел старик надзиратель.

– Кр-ровь Господня! – прорычал сержант полиции, сняв шлем и отирая пот со лба. – Очнись от дрём, вояка! Мною доставлен к тебе сей скверный Жаб, злодей лукавый и строптивый. Наблюдай же, и стереги его неусыпно, и знай, старик, что ты за него головой отвечаешь. А не сумеешь обуздать его – то горе твоим сединам и провалиться вам обоим в Тьму Преисподнюю!

Тюремщик угрюмо кивнул и старческой иссохшей рукой взял узника за плечо. Заскрежетал в замке ржавый ключ, и бедный несчастный Жаб оказался ввергнут в самую мрачную камеру самой неприступной тюрьмы, сооружённой много веков назад в самом сердце доброй старой Англии.

Помолчав, путник вздохнул, втянул носом воздух.

– Тёплым клевером пахнет ветер, – молвил он, – травой и коровами. Коровы срывают пучки травы, сопят и отфыркиваются. Где-то жнейка трещит, за лесом трубы дымят. Наверное, поблизости есть река: слышно скрипучее кряканье лысухи, и ты, судя по твоему сложению, моряк пресноводный. Безостановочно движется ручеёк дремотной жизни, и это лучшая жизнь для тех, у кого хватает сил её вынести.

– Да, да, ты прав. Такова жизнь, другой она не бывает, – отозвался Водяной Крыс, но без обычной уверенности в голосе.

– Этого я не говорил, – осторожно заметил путник. – Я только сказал, что это очень хорошая жизнь. Я пробовал, и я знаю. Я прожил так целых шесть месяцев, и, убедившись в том, что это прекрасная жизнь, вот – я теперь здесь, голодный, с мозолями на ногах, бреду прочь от неё, бреду на юг, не в силах противиться зову старой жизни: от старой жизни мне не уйти.

– Так, значит, есть и другая жизнь? – удивился Водяной Крыс. – Откуда же ты?

Он не посмел спросить, куда тот шёл. Слишком хорошо знал он это!

– Сейчас я с фермы, – коротко ответил путник, махнув лапой на север. – Она где-то там, и не упоминай о ней больше. У меня было всё, что я мог пожелать. У меня было всё и ещё больше, но вот я здесь – и слава богу, друг мой, и слава богу, – вдали от дома, но далеко от моей мечты!

Он говорил, не отрывая глаз от горизонта, и напряжённо вслушивался в мирную тишину пастбищ.

– Ты не речных мест уроженец, – внимательно присмотревшись, определил Водяной Крыс, – и, сколько я могу судить, не с фермы родом. Ты чужестранец?

– Верно, – кивнул путник, – я – чужестранец. Я – Морской Крыс, происхожу из Константинополя, но, строго говоря, я и его не могу назвать своей родиной. Ты слышал о Константинополе, друг? Прекрасный город, богатый, древний город. Но ты, может быть, слышал про Сигурда[1], короля Норвегии, как он туда приплыл на шестидесяти судах? Все улицы в его честь были убраны золотом и драгоценными тканями, и император с императрицей сошли с трона и пировали с ним на борту его корабля. Когда стал он возвращаться домой, немало викингов предпочли остаться на императорской службе, и с ними, на подаренном императору корабле, остался мой предок родом из Норвегии. Неудивительно, что с тех пор мы плаваем по морям и город, где я родился, для меня столько же родина, сколько любой удобный порт оттуда до устья Темзы. Я знаю их все наперечёт, и меня там все знают. В любой бухте, у любого причала найду я родину.

– Так ты, наверное, бывал в дальних странствиях, – сказал Крыс и придвинулся ближе к незнакомцу. – Долгие месяцы в открытом море, нехватка провизии, иссякающие запасы воды, и ты – наедине с могучим океаном, и всё в таком роде, да?

– Ни в коем случае, – откровенно ответил тот. – Всё, что ты говоришь, вовсе не для меня. На каботажных судах я редко удаляюсь от берега, а весёлые дни на берегу влекут меня с не меньшей силой, чем само плавание. Ах, эти южные порты! Они полны совершенно особым ароматом, освещены лунным блеском, и разноцветные огни дрожат и мигают на рейде!

– Как знать, – задумчиво промолвил Водяной Крыс, – может быть, ты выбрал себе лучшую долю. Если ты не против, расскажи мне что-нибудь из твоей жизни. Чем привлекательна она для храбрых и россыпью каких воспоминаний будет расцвечен её хладный закат? Ибо, признáюсь тебе, моя нынешняя жизнь тускла и безотрадна.

– Моё последнее плавание, – начал Морской Крыс, – в результате которого я оказался в этих краях, исполненный надежд на то, что смогу наконец осесть на суше, мало чем отличается от остальных и является типичным эпизодом из моей бурной и многоцветной жизни. Всё началось, как всегда, с семейных неурядиц. Бежав от домашних бурь, я завербовался на небольшое торговое судно, плывшее из Константинополя на острова Греции и в Левант по морям классической древности, где даже волны полны воспоминаний славной старины. То были золотые дни и благоуханные ночи. Мы заходили в каждый порт, везде встречая старых друзей. Днём, в жару, спали у стен древних храмов, а после захода солнца пели и пировали до утра под крупными звёздами чёрного бархатного неба. Потом развернулись и взяли курс на Адриатику, чьи берега подобны розовому саду в оправе из янтаря и яхонта. Проходя по изгибам глубоких бухт, швартуясь у причалов исстари знаменитых городов, мы плыли, и однажды утром царственное солнце взошло у нас за кормой и первым лучом начертило на воде золотую дорожку. По ней мы вплыли в Венецию. Венеция! Блистательный город, в нём путешественник может жить весело и ни о чём не заботясь. Устав от беготни, мы садились на набережной Большого канала и всю ночь не смыкали глаз, потому что воздух был полон музыки, а небо – звёзд. Огни горят и пляшут на поручнях гондол, составленных одна к другой вплотную так, что, не замочив лап, можно перебежать с одного берега на другой. А еда! Как ты, например, насчёт устриц? Ну ладно, не будем об этом.

Он помолчал. Водяной Крыс, с отсутствующим взором, безмолвный, плыл по каналам мечты, прислушиваясь к песне, взмывавшей призрачным эхом меж серых стен, пропитанных солью и туманом.

– И снова на юг, – прервал молчание Морской Крыс, – мы плыли вдоль берегов Италии, пока не пришли в Палермо, где я устроил себе долгие-долгие каникулы. Нельзя слишком долго оставаться на одном корабле: теряется кругозор, на всё начинаешь смотреть с предубеждением. Сицилия же – один из моих любимых уголков Земли. Я знаю там всех, и тамошний образ жизни меня устраивает. Много весёлых недель провёл я с друзьями в походах в глубь острова. Когда меня вновь обуяла скука, я на попутном корабле отплыл на Сардинию и Корсику и как же был счастлив, подставив морду свежему бризу и брызгам солёной пены!

– Но ведь внизу, в… э-э… трюме, да? По-моему, там жарко и тесно, – прервал его Водяной Крыс.

Моряк посмотрел на него и, кажется, слегка подмигнул.

– Я лично уже ко всему привык, – с чрезвычайной простотой сказал он, – поэтому вполне обхожусь капитанской каютой.

– Так или иначе, тяжёлая это жизнь, – в глубоком раздумье заметил Водяной Крыс.

– Для экипажа – конечно, – серьёзно отвечал моряк опять с неуловимым движением ресниц. – На Корсике, – продолжал он, – я сел на корабль, который вёз на материк вино. Вечером, завидев Алассио, мы повернули к нему и стали в виду берега, а потом связали вместе бочки с вином и выкинули их за борт. Матросы перешли в шлюпки и с песней налегли на вёсла, а связанные канатом бочки ныряли и выныривали за нами, как стая дельфинов. На пляже нас ждали лошади. Они с грохотом поволокли бочки вверх по крутым улицам городка. Выгрузив последний бочонок, мы отдохнули, поспали и долго сидели в ту ночь с друзьями за прощальными кружками вина. Наутро я ушёл к оливковым рощам, ибо на время пресытился островами, морями и бурями. Я вёл ленивую безмятежную жизнь среди крестьян, порою лёжа и наблюдая за их трудами, порою глядя с высокого холма на далёкую средиземноморскую синеву. Не торопясь, то морем, то сушей добрался я до Марселя, и надо ли говорить, что и там я нашёл друзей и в промежутках между застольями немало полазал по палубам океанских судов. Что же до устриц, то я иногда вижу во сне марсельских устриц и просыпаюсь в слезах!

– Да, кстати, – сделал вид, что припомнил, гостеприимный Водяной Крыс, – ты раз упомянул, что голоден, так я должен был прервать тебя раньше. Ты не откажешься пообедать со мной? Я живу рядом, и всё, что у меня есть, – к твоим услугам.

– Поистине очень великодушно с твоей стороны, – откликнулся Морской Крыс. – Я хотел есть, уже когда подошёл к тебе, а неразумно упомянув устриц, довёл свой голод до крайности. Но лучше бы ты принёс всё сюда. Я без особой нужды не люблю забираться под крышу. Так бы я за едой порассказал тебе ещё про мою жизнь и странствия. Рассказывать я люблю, и, судя по твоему виду, ты тоже слушаешь не без удовольствия. А в помещении я просто засну, это точно.

– Прекрасно! – воскликнул Водяной Крыс и поспешил к дому.

Там он достал корзину и, помня, с кем ему предстоит делить трапезу, не позабыл положить в неё пресный пшеничный хлеб, колбасу, начинённую до самой кожуры чесноком, нежною слезою текущий сыр и длинногорлую бутыль, полную солнца, пленённого на склонах южных холмов искусными виноградарями. С таким грузом вернулся он к собеседнику и, разложив угощение, вспыхнул от радости, когда тот похвалил его вкус и обстоятельность.

Слегка утолив голод, Морской Крыс продолжил рассказ. Он сопровождал своего доверчивого слушателя по всем портам Испании, высаживал его в Лиссабоне, Опорто, Бордо и в живописных бухтах Девона и Корнуола и через Па-де-Кале доставил его к последнему причалу, где, чуя зовы новой весны, воспламенённый ими, бросился прочь от штормов и ураганов в глубь побережья, чтобы хоть раз в жизни вкусить сельской тишины.

Забыв про всё, содрогаясь, Водяной Крыс следовал за ним по бурным заливам и оживлённым морям, в тихие, защищённые волнорезами порты, вверх по течению своенравных рек, скрывающих города за неожиданным поворотом русла, и наконец высадился на плоской равнине неподалёку от упомянутой, вовсе ему не интересной фермы.

Морской Крыс за это время явно передохнул, плотный обед подкрепил его силы, в глазах, как свет далёкого маяка, загорелись живые огоньки, голос стал гибче и глубже. Он наполнил стаканы хмельною кровью южной лозы и, не переставая говорить, взглянул на Водяного Крыса в упор. Его серые с прозеленью глаза меняли цвет, как штормовое Норвежское море. Вино переливалось оттенками жаркого рубина, вспыхивало, искрилось, как будто живое сердце Юга билось о стенки стакана, и надо было только заметить, поверить, откликнуться на эту сладкую дрожь. От переменчиво-серых глаз Морского Крыса и алым цветом горевшего вина не мог оторвать Водяной Крыс взора, прикованный цепью чудных картин к непрерывающейся нити рассказа, и окружающий мир померк для него, утратив черты реальности.

Волшебная речь странника поглотила его, сомкнулась над головой. Да и была ли то речь или – песня? В неё вплетались голоса матросов, поднимавших якорь на палубу, хлопанье монотонных снастей в порыве норд-оста, напев рыбака, что тянет свою сеть, тёмным силуэтом виднеясь на фоне персикового неба. Перебор струн мандолины или гитары донёсся с каноэ или с гондолы. Внезапный вскрик ветра, сперва негромкий, потом визгливо-пронзительный, поднимался до раздирающего свиста и растворялся в хриплом рычании паруса. Водяной Крыс слышал жалобный плач чаек, тяжкий грохот прозрачной волны, недовольный скрип корабельных балок. С бьющимся о рёбра сердцем он вслушивался в рассказы о приключениях в портовых тавернах, о драках, погонях, состязаниях, о крепкой дружбе и неверной любви. Он обшаривал в поисках сокровищ острова, удил рыбу в лагунах, дремал на тёплом белом песке, из глубины морской выбирал километровые неводы, полные живого, трепещущего серебра. На его глазах гибли шхуны, в безлунной ночи возникали перед ним рифы, на его лодку угрожающе надвигались форштевни больших пароходов. Из дальних странствий он возвращался домой, и было это так: из-за мыса показывались огни порта, с причала раздавались приветствия, наконец всплеск от падения стояночного якоря – и оставалось подняться по крутой улочке к дому, зашторенные, освещённые изнутри окна которого казались ожившим воспоминанием уюта и мирной тишины.

Не то во сне, не то наяву он увидал, что, не прерывая рассказа и не сводя с него пристального взгляда серо-зеленоватых глаз, Морской Крыс встал.

– А теперь, – тихо произнёс он, – меня ждёт долгий и утомительный путь на юго-запад. Там есть городок, знакомый мне до последнего переулка, круто спускающегося к морю. Над каменными ступенями лестницы нависли розовые соцветия валерианы, ступени сбегают прямо в воду, вода искрится и синеет. К железным кольцам в стене привязаны лодки, как в весёлом детстве. Во время прилива лососи выпрыгивают из воды и стаями резвится макрель у берега. Днём и ночью огромные корабли вплывают в устье реки и выплывают в открытое море. Там рано или поздно бросит якорь корабль моей мечты. Я не буду спешить, я никуда не брошусь очертя голову, но, когда единственный, назначенный мне судьбою корабль, осев под тяжестью груза, с бушпритом, склонённым в сторону города, закачается на волне, по сходням или канату проскользну я на палубу, где утром меня разбудят топот и стук лебёдки, и загремит втягиваемая внутрь якорная цепь. Заполощутся на ветру фок и кливер, заскользит мимо берег, и, набирая скорость, мы тронемся в путь! На подходе к мысу от пены поседеют борта, и первая большая волна подтолкнёт нас своим гребнем уже на пути к югу! А ты, мой юный друг, тебе суждена та же судьба, ибо дни безвозвратно проходят, а Юг ждёт тебя. Отринь уют, сбрось оковы, пока не поздно, пока ещё слышен зов! Захлопнется за спиной дверь, и ты шагнёшь в новую жизнь, оставив старую позади. А когда кубок будет выпит до дна, перед тем как опустится занавес, ты, может быть, вернёшься домой, сядешь на берегу реки, и твои воспоминания оживут перед тобой.

Я уже стар, я буду идти оглядываясь и непременно вскоре увижу тебя. Ты молод, сердце твоё легко; ты нагонишь меня и пойдёшь дальше, вперёд, весь устремлённый вперёд, к югу!

Голос становился всё тише и наконец замер, как тает, переходя в тишину, комариный звон в воздухе. Отрешённым взором Водяной Крыс проводил тёмное пятнышко, быстро исчезнувшее вдали. Дорога до самого горизонта снова была пуста.

Водяной Крыс встал и аккуратно, не торопясь, начал собирать в корзину остатки трапезы. Ни разу не оглянувшись, он пошёл к дому и там, двигаясь по комнате как лунатик, медленно, аккуратно, всё время к чему-то прислушиваясь, сложил в заплечный мешок самые необходимые вещи и мелочи, которыми особенно дорожил. Собравшись, он перекинул мешок через плечо, выбрал себе палку понадёжнее и не спеша, но и без колебаний переступил порог – и тут нос к носу столкнулся с как раз вовремя подошедшим Кротом.

– Куда это ты собрался, Крысик? – спросил изумлённый Крот.

– Туда же, куда и все, – к Югу, – не обернувшись, ответил Крыс. – Сначала к морю и на корабль, потом к берегам, которые ждут меня.

Решительно двинулся он вперёд, по-прежнему неторопливо и уверенно, к какой-то неведомой цели. Крот, встревоженный не на шутку, заступил ему дорогу и пристально посмотрел в глаза. То не были глаза его друга! Глаза Крыса приобрели жёсткое фанатичное выражение, а цвета были – серого с зеленоватым отливом! Крот взял его за рукав, втащил в дом и, повалив, крепко прижал к полу.

Сперва Крыс отчаянно сопротивлялся, но потом сила разом оставила его и он затих, лёжа на полу молча, с закрытыми глазами. Крот поднял его, усадил в кресло, и Крыс съёжился, не глядя по сторонам, сотрясаемый время от времени истерическими приступами сухих рыданий. Крот закрыл дверь, запер заплечный мешок в шкаф и сел рядом, прямо на стол, ожидая, когда Крыс придёт в себя. Незаметно Крыс погрузился в тревожную дремоту. Он то и дело вздрагивал и бормотал какие-то странные, на слух ничего не понимавшего Крота, совершенно бессмысленные фразы.

Чрезвычайно обеспокоенный, Крот тем не менее оставил его и занялся по хозяйству. Уже за окном темнело, когда он вернулся в гостиную и увидел, что Крыс не спит, а сидит по-прежнему в кресле, ко всему безразличный, угрюмый и апатичный. Крот заглянул ему в глаза. К его величайшему облегчению, глаза Крыса вновь прояснились и стали, как прежде, тёмно-карими. Крот подсел ближе, чтобы ободрить его и вывести из заторможенного состояния.

Скоро Крыс ожил настолько, что захотел рассказать, что произошло с ним. Но как объяснить простыми словами образ, цепочку ассоциаций? Как воскресить по чьей-то просьбе звучание призрачных морских голосов, певших в его ушах? Как передать волшебство тысячи и одной сказки Морского Крыса? Даже в его воспоминаниях чары начали рушиться, сияние меркнуть, и он не был уже уверен, что слышанное им несколько часов назад – это то единственное, ради чего стоит жить. Неудивительно, что он не смог объяснить Кроту, в чём же дело.

Кроту всё стало ясно: приступ миновал, оставив после себя явные следы потрясения. Крыс снова был в здравом рассудке, хотя, видимо, потерял интерес к мелочам повседневной жизни и кратким радостям осенних дней.

Осторожно, как бы невзначай, Крот стал сворачивать разговор на близкую жатву, гружёные телеги, натужно влекомые упряжками лошадей, луга, уставленные стогами, и поля, освещаемые полной луной. Он говорил о наливающихся яблоках, спеющих орехах в орешнике, о заготовке варений, джемов, изготовлении плодовых вин. Так медленно, постепенно в своих рассказах добрался Крот до зимы, и тут, изображая мирные зимние вечера, поднялся до подлинного лиризма в описаниях.

И постепенно Крыс стал слушать внимательнее, утратил странный, отсутствующий вид. Его тоскующий взгляд исчез, он стал живей и активней. Тогда Крот умолк и деликатно подсунул ему карандаш и листок бумаги, положив их так, чтобы Крыс, не вставая, мог легко взять их.

– Давно уж ты стихов не писал, – сказал Крот. – Попробуй, может, получится что сегодня. Всё лучше, чем носиться с этими… мм… мыслями. Попробуй прикинуть несколько рифм, может, тебе тогда полегчает.

Усталым движением Крыс отстранил бумагу. Тогда Крот под каким-то предлогом вышел из комнаты, а когда заглянул, Крыс был сосредоточен и деловит. Он быстро писал, грыз в промежутках карандаш, и грыз, надо сказать, больше, чем писал. Но Крот был рад, что у его друга наступил период окончательного выздоровления.

Всё-таки Жаб решил сделать ещё одну попытку. Он взял лодку и подошёл на вёслах к Жабсфорду со стороны пристани. Перед ним был фасад Жабсфорда. Все окна были освещены, по двое и по трое прохаживались голуби по карнизу. В саду всё цвело. Он направил лодку в ручей, который вёл к причалу. Через ручей был перекинут дощатый мостик. В тихом безлюдье всё, казалось, ждало его возвращения. «Попробуем выйти на причал», – подумал Жаб. Он осторожно подгрёб к мостику и уже почти миновал его, как вдруг – трах! – огромный, сброшенный сверху камень проломил днище лодки. Лодка сразу наполнилась до краёв и утонула. Жаб очутился в воде. Две куницы свесились над перилами.

– В следующий раз мы попадём по твоей голове, Жабби, – ласково предупредили они, глядя, как Жаб, неуклюже барахтаясь, плывёт к берегу, и, больше не в силах сдерживаться, расхохотались. Они хохотали до боли в животе. У каждой болел свой живот, разумеется. Совсем павший духом Жаб вернулся к Крысу.

– Ну, что я тебе говорил? – сердито спросил Крыс. – Чего ты в результате добился? Утопил мою любимую лодку, испортил новый костюм – мой, между прочим, костюм, который я тебе одолжил! Знаешь, Жаб, я вообще удивляюсь, как твои друзья тебя терпят!

Жаб, как всегда, сразу понял, что был не прав, признал свои ошибки и извинился перед Крысом за погибшую лодку и безнадёжно испорченный костюм. С обычной для него искренностью, всегда обезоруживавшей его друзей, он заключил:

– Крысик, теперь я вижу, как глубоко прав ты был. Поверь, отныне я начну новую жизнь и впредь не сделаю ни одного шага без твоего совета и одобрения.

– Что ж, если так, – сказал отходчивый Крыс, – прими мой первый совет. Уже стемнело – сядь и поужинай. Я сейчас накрою на стол, скоро должны прийти Крот и Барсук. Они расскажут последние новости, и мы заново обсудим наиболее разумный план действий в условиях осложнившейся обстановки.

– А Крот и Барсук, как они поживают? – легкомысленно отозвался Жаб. – Я и забыл про них.

– Эх ты, – с упрёком промолвил Крыс. – Забыл… Пока ты раскатывал на автомобилях, жил в своё удовольствие и объезжал породистых жеребцов, твои преданные друзья дни и ночи проводили под открытым небом в любую погоду; они стерегли твой дом, обходили границы твоих владений, глаз не спускали с твоих врагов, строили планы, как вырвать из их лап твоё имущество. Ты не заслуживаешь такой дружбы, Жаб. Когда-нибудь ты пожалеешь, что не оценил их вовремя по достоинству.

– Да, да, я неблагодарное, тупое животное, – всхлипнул тотчас раскаявшийся Жаб, проливая горькие слёзы. – Сейчас я пойду найду их и разделю с ними труды и заботы в эту холодную, мрачную ночь… Но… Что? Что я слышу?! Тарелки, тарелки звенят – ур-ра!

Крыс вспомнил, что бедного Жаба долго держали на тюремном пайке, и решил пощадить его. Он усадил Жаба за стол и, сев напротив, следил, чтобы тот не стесняясь вознаграждал себя за долгие лишения. Они как раз кончили есть и откинулись в мягких креслах, когда раздался громкий стук в дверь. Жаб вздрогнул, но Крыс загадочно подмигнул, подошёл к двери, открыл и впустил Барсука.

При первом же взгляде на Барсука было ясно, что он провёл вне дома много ночей подряд, лишённый радостей и удобств цивилизации. На башмаках налип слой грязи, сам он выглядел усталым и обтёрханным. Впрочем, Барсук и в лучшие времена не отличался особым щегольством. Он медленно подошёл к Жабу и сказал:

– Добро пожаловать, Жаб! Я рад, что ты вернулся домой. Увы! О чём я говорю? Разве ты вернулся домой? Грустное, печальное возвращение! Несчастный Жаб!

Засим он развернулся, подтащил ближе к столу тяжёлое кресло и пододвинул к себе тарелку с мясным пирогом. Жаб был слегка ошарашен таким приветствием, но Крыс прошептал:

– Молчи и не обращай внимания. Через полчаса с ним можно будет разговаривать, сейчас он просто-напросто голоден.

Они ждали в молчании. Скоро в дверь опять постучали, но не так громко и настойчиво. Явился Крот, грязный, взъерошенный, с клочьями застрявшей в шёрстке травы.

– Ур-р-ра! Жаб вернулся! – закричал Крот и, просияв, пустился в пляс вокруг героя. – Как я рад тебя видеть! Мы и не думали, что ты так быстро сбежишь! Как же тебе это удалось? Умница, молодчина, Жаб!

Встревоженный Крыс дёрнул Крота за локоть, но было поздно. Жаб уже раздулся от гордости.

– Умница? Молодчина? – сказал он. – Нет, нет. Крыс и Барсук вовсе даже так не считают. Да и что я такого совершил? Сбежал из самой неприступной тюрьмы во всей Англии – подумаешь! Захватил паровоз и ускользнул на нём от погони – пустяки! Загримировался так, что ни одна живая душа меня не узнала, – ха-ха, есть о чём разговаривать! Я только и делаю, что веду себя по-идиотски! Вот подожди, Крот, я тебе расскажу пару эпизодов из моих приключений, тогда уж ты сам решай: умница я или нет.

– Ну ладно, ладно, – сказал Крот, подходя к столу. – Ты говори, я буду ужинать. С утра во рту маковой росинки не было.

Он сел к столу и навалился на холодную телятину и маринованные огурчики. Жаб вытащил из кармана пригоршню серебра.

– Ну как, – воскликнул он, – неплохо?! За несколько минут! И знаешь, чем я их заработал? Торговлей лошадьми!

– Рассказывай, рассказывай, Жаб, – сказал Крот.

– Жаб, я прошу тебя успокоиться, – вмешался Крыс. – А ты, Крот, не подначивай, знаешь ведь, с кем дело имеешь. Лучше расскажи ты, что нового, как дела, а мы подумаем, что можно сделать теперь, когда Жаб снова с нами.

– Дела хуже некуда, – помрачнел Крот, – и что нам делать, я, честное слово, не представляю. Мы с Барсуком бродили там день и ночь, и всё без толку. Везде часовые, отовсюду штыки торчат, чуть сунешься ближе, швыряются камнями. А как они издеваются над нами – ах, чтоб им провалиться, – вот что меня бесит больше всего!

– Н-да, ситуация не из лёгких, – кивнул задумчиво Крыс. – Но, кажется, я догадываюсь, что мы можем предпринять. Жаб должен…

– Да нет же, – перебил Крот с набитым ртом, – ничего подобного! Ты, видно, не понимаешь. На самом деле, Жаб должен…

– Я ничего не должен! – закричал рассерженный Жаб. – Хватит мне вообще приказывать! В конце концов, это мой дом, и я вам скажу, что я должен сделать. Я должен…

Они говорили, не слушая и перебивая друг друга. В комнате стоял такой шум и гам, что разобрать что-нибудь было невозможно. Внезапно сквозь гомон прорезался сухой и спокойный голос:

– Быстро всем замолчать!

Все замолчали.

Это Барсук прикончил мясной пирог и, развернувшись в кресле, сердито смотрел на них. Убедившись, что все умолкли, он снова повернулся к столу и начал есть бутерброд. Внушаемое им уважение было столь велико, что никто не осмелился проронить ни слова, пока он не кончил ужинать и не смахнул крошки с усов. Только Жаб всё время порывался что-то сказать, но Крыс тут же его одёргивал. Барсук встал с кресла, подошёл к камину и глубоко задумался. Наконец он заговорил.

– Жаб, – строго сказал он. – Скверное, неумное животное! Тебе не стыдно? Что бы сказал твой отец, который был моим близким другом, если бы оказался сегодня здесь и узнал про все твои похождения?

К этому моменту Жаб уже развалился на диванчике, задрав ноги кверху, но, услыхав жестокие слова, перекатился на живот и захлебнулся рыданиями.

– Ну-ну, без слёз, пожалуйста, – смягчился Барсук. – Что было, того не воротишь, надо начинать заново. Однако Крот прав. На каждом углу стоят часовые-ласки, а это лучшие часовые в мире. О том, чтобы атаковать в лоб, нечего даже думать, нам их не одолеть.

– Так, значит, всё, – зарывшись мордой в подушки, всхлипнул Жаб. – Прощай, Жабсфорд! Я завербуюсь в солдаты и сгину в чужих краях.

– Нет, подожди, Жабби, – сказал Барсук. – Есть, кроме атаки в лоб, и другие способы. Я вам не всё сказал. Слушайте. Я знаю тайну.

Жаб выпрямился. Его глаза зажглись любопытством. Он страшно любил тайны, так как не умел их хранить. Едва он узнавал что-нибудь, о чём пообещал никому не рассказывать, его начинал бить внутренний озноб, и он немедленно шёл делиться с кем-нибудь новостью, которую только что обещал никому, ни-ни, ни словечком…

– Здесь неподалёку, – проговорил с расстановкой Барсук, – есть подземный ход, ведущий внутрь Жабсфорда.

– Ах, это всё ерунда, Барсук, – отозвался Жаб. – Было время, болтали об этом подземном ходе во всех пивных, но я обползал в Жабсфорде каждый дюйм, там ничего такого в помине нет, поверь мне!

– Мой юный друг, – внушительно вымолвил Барсук, – твой покойный отец – а я его хорошо знал, и он был весьма достойным животным, не в пример некоторым, – он был моим близким другом и доверял мне многое из того, о чём бы ему и в голову не пришло упомянуть в твоём присутствии: не он, конечно, сделал этот подземный ход, но он его обнаружил. Подземный ход был выкопан много веков назад, он же его лишь вычистил, укрепил и расширил. Он понимал, что такая вещь может выручить в минуту опасности. Он показал его мне. «Не говори о нём моему Жабби, – сказал твой отец. – Он славный мальчуган, но слишком легковерен и не умеет держать язык на привязи. Вот если он попадёт в беду и подземный ход сможет спасти его, тогда расскажи ему, но не раньше».

Все посмотрели на Жаба. Он поначалу хмурился, но природное добродушие взяло верх, и он просиял.

– Ну да, – сказал он, – я, может быть, отчасти вправду болтлив. Меня все знают, все любят; когда я приглашаю друзей, мы ведём остроумные, живые беседы, и языки как-то сами собой развязываются. Всё дело в том, что у меня есть талант общения. Мне даже говорили, что я должен вести литературный салон. Но продолжай, Барсук. Чем нам поможет подземный ход?

– Недавно до меня дошли важные новости, – продолжал Барсук. – По моей просьбе Выдр загримировался и, взяв две швабры, веник и совок для мусора, вошёл в Жабсфорд с чёрного хода, как будто ища работу. Завтра вечером там будет большой банкет. Вроде бы Главный Хорь собрался праздновать день рождения. Все будут в банкетном зале пить, есть, веселиться, и ни у кого не будет оружия. Ни ружей, ни палок, ни мечей!

– Но часовые-то по-прежнему будут на постах, – возразил Крыс.

– Правильно, – кивнул Барсук. – В этом-то всё и дело. Хорьки полностью доверяют ласкам – замечательным часовым, и тут-то вступает в игру подземный ход. Он кончается в ближайшем к столовой кабинете, рядом с конторкой.

– А, эта скрипучая половица, – воскликнул Жаб. – Теперь понятно!

– Мы тихо-тихо войдём в кабинет у конторки, – перебил Крот.

– Держа наготове пистолеты, мечи, дубинки! – вскричал Крыс.

– И бросимся на врага! – Барсук разгладил усы.

– И – хрясть, хрясть, хрясть! – в экстазе заорал Жаб, бегая кругами по комнате и перескакивая через стулья.

– Вот так, – обычным сухим и спокойным тоном заключил Барсук. – Цели ясны, задачи определены – надо ложиться спать. Спорить больше не о чём, время позднее, марш по кроватям. Приготовления завершим утром.

Жаб не стал спорить и покорно улёгся, хотя чувствовал себя слишком взволнованным, чтобы уснуть. Но он пережил трудный день с множеством событий, и разве можно было сравнить простыню и одеяло со скудной охапкой соломы, брошенной на тюремный пол! Он захрапел, едва коснувшись головою подушки. Он видел сны. Ему снились дороги, выскальзывавшие из-под ног, едва он хотел ступить на них, каналы, которые гнались и догоняли его; потом ему приснилась баржа. Нагруженная доверху грязным бельём, она вплывала в банкетный зал Жабсфорда, прямо во время обеда, которым он угощал друзей по случаю своего возвращения. Потом Жаб оказался один в подземном тоннеле. Он шёл по нему вперёд, но тоннель извивался и разворачивался, а под конец встал перед ним вертикальной стеной, но всё же он как-то сумел пройти в Жабсфорд и, торжествующий, сидел за столом, и все друзья вокруг говорили, как он умён, хитёр и неистощим на выдумки.

На следующее утро он встал поздно, когда остальные уже позавтракали. Крот исчез, не сказав, куда идёт. Барсук в кресле читал газету и не выказывал ни малейшего беспокойства о том, что должно было произойти вечером. Крыс, наоборот, суетливо бегал по комнате и перетаскивал с места на место груды оружия, приговаривая:

– Меч для Крыса, меч для Крота, меч для Жаба, меч для Барсука; пистолет для Крыса, пистолет для Крота, пистолет для Жаба, пистолет для Барсука, – ритмично и мелодично, и в лад его словам на полу росли четыре кучки оружия.

– Всё это очень хорошо, Крыс. – Барсук глянул на него поверх газеты, – я не хочу тебя останавливать, но нам бы только миновать часовых с проклятыми ружьями, и я тебя уверяю, что нам ни пистолеты, ни мечи не понадобятся. Стоит нам вчетвером с дубинками оказаться в банкетном зале – ха! – да мы их в пять минут всех повыгоним. Я бы и один справился, да не хочу лишать вас этого удовольствия.

– Бережёного бог бережёт, – задумчиво отвечал Крыс, полируя рукавом ствол пистолета и глядя в него, как в зеркало.

Тем временем Жаб кончил завтракать. Он подхватил дубинку поувесистее и начал ею размахивать, круша воображаемых врагов.

– Я проучу их врываться в чужие дома, – гремел он, – я их так проучу!

– Не говорят так: «проучу врываться», Жабби, – поднял голову Крыс. – Это неграмотно.

– Что ты к нему цепляешься, – вступился Барсук. – Подумаешь, неграмотно! Я, например, сам говорю точно так же, а что грамотно для меня, грамотно и для вас, понял?

– Прошу прощения, – откликнулся Крыс, – мне просто казалось, что правильнее «Я отучу их врываться».

– А мы не собираемся их отучать, – ответил Барсук. – Мы собираемся их именно проучить, и, будь уверен, мы их проучим.

– Ну, пусть будет, как вы хотите, – сказал Крыс. – Мне всё равно.

Он сам уже немного запутался и потому сел в углу и долго бубнил себе под нос: «проучу, отучу, отучу, проучу», пока Барсук не приказал ему замолчать. Вскоре, с улыбкой до ушей, в комнату вбежал Крот.

– Я так смеялся, – сообщил он. – Всех ласок переполошил!

– Но ты был достаточно осторожен, Крот? – взволнованно спросил Крыс.

– Надеюсь, – доверительно отвечал Крот. – Я утром заглянул в кухню проверить, не остыл ли завтрак для Жабби, а у огня сушилась одежда прачки, в которой он вчера к нам пришёл. Я натянул на себя халат, платок и чепец, набрался смелости и прямо по дороге пошёл к Жабсфорду. Часовые были настороже, сразу же ружья вскинули: «Стой, кто идёт?!» – всё как положено. Я им очень вежливо говорю: «Здравствуйте, джентльмены, не хотите ли бельё постирать?» Они говорят: «Иди, куда шла, прачка, мы стоим на посту, а на посту стиркой не занимаются». Я говорю: «А когда же вы занимаетесь стиркой?» Правда, неплохо сыграно, Жабби?

– Да уж, насамовольничал, – обиженно пробурчал Жаб.

На самом деле он безумно завидовал: Крот сделал то, что должен был сделать он, если бы вовремя додумался и не проспал допоздна.

– Ласки от злости позеленели, – продолжал Крот, – а их командир подошёл ко мне и говорит: «Иди – беги по своим делам, женщина, не задерживайся и не отвлекай моих солдат от службы». – «Бежать? – говорю. – Ну-ну, скоро отсюда кое-кто другой побежит без задержки, только пятки засверкают».

– Ах, Кротик, ну что ты наделал, – огорчился Крыс.

Барсук отложил газету в сторону и прислушался. Крот продолжал:

– Они насторожили уши и начали переглядываться. Сержант сказал: «Она не понимает, о чём говорит, не слушайте её». – «Ах так, – говорю, – я не понимаю? Так вот, моя дочь стирает бельё для господина Барсука, так что я знаю, о чём говорю, и вы это тоже очень скоро узнаете. Сегодня ночью в Жабсфорд со стороны пристани ворвутся сто кровожадных барсуков с ружьями. В саду высадится десант водяных крысов, у них будут кинжалы и пистолеты, а неумолимый разъярённый Жаб поведёт своих сородичей в бой через огород и веранду с кличем «Кровь за кровь, победа или смерть!». Посмотрим тогда, много ли из вас останется тех, кому будет что стирать, если вы только не удерёте, пока не поздно!» Тут я убежал, а когда Жабсфорд скрылся за поворотом, спрятался и, хоронясь в канаве, пополз обратно. Там был полный переполох. Все бегали, кричали, спотыкались и падали, каждый выкрикивал приказания, никто не слушал. Сержант посылал патрули, потом посылал новые патрули, чтоб те патрули вернуть назад, и все говорили друг другу: «Конечно, хорьки будут пировать и веселиться, а мы должны торчать на посту и ждать, пока нас растерзают кровожадные барсуки».

– Крот, ты натуральный осёл! – вскричал Жаб. – Ты всё испортил!

– Крот, – сказал Барсук в своей обычной сухой манере, – я всё больше убеждаюсь, что в твоём мизинце больше здравого смысла, чем у других в голове и где бы то ещё ни было. Ты всё сделал отлично, я думаю, что тебя ждёт блестящая будущность. Молодец, Крот! Умница, Крот!

Жаб чуть не задохнулся от зависти, тем более что не мог взять в толк, что же такого умного сделал Крот. Но, к счастью для него, прежде чем он успел высказаться и получить новый щелчок от Барсука, Крыс пригласил всех к столу. Была подана ветчина с фасолью и макаронный пудинг – еда простая, но сытная. После еды Барсук пересел обратно в кресло и сказал:

– Сегодня ночью нам предстоит много работы, и неизвестно, когда мы управимся. Поэтому я, пока есть возможность, минуток двести сосну.

Он накрыл морду платком и захрапел. Неугомонный Крыс возобновил приготовления и начал опять бегать по комнате, приговаривая:

– Кобура для Крыса, кобура для Крота, кобура для Жаба, кобура для Барсука.

Крот отошёл с Жабом в сторону и попросил рассказать про все его приключения. Жаб давно ждал этой возможности, а так как Крот был очень благодарным слушателем, то он отбросил всякую осторожность и понёсся без оглядки. В основном его рассказы были из категории «что было бы, если бы я сообразил это сразу, а не десять минут спустя». Такие истории бывают всегда наиболее увлекательными; и почему надо пренебрегать как раз ими, а не нелепостями, которые отчего-то случаются с нами на самом деле?

Крот взял дубинку, выстроил пленных хорьков в одну шеренгу и отдал команду «Нале-во! Шагом – арш!». Скоро он вернулся один и с улыбкой доложил, что спальни готовы и всё в них сверкает, как начищенный медный шар.

– А без прощальной порки, – сказал он, – мы обошлись. Я решил, что им и так сегодня досталось, и, когда я их об этом спросил, они с радостью согласились. Они сказали, что они вообще не виноваты, что всё это устроили куницы и Главный Хорь, и если они смогут нам чем-нибудь помочь, то чтоб мы только сказали, и они явятся по первому зову. Так что я дал каждому лёгкого тумака и отправил с чёрного хода. И как они дали дёру – как наскипидаренные!

Крот подсел к столу и занялся копчёным языком. Жаб, как и подобает истинному английскому джентльмену, отбросил зависть и искренне сказал:

– Большое тебе спасибо, дорогой Крот, за всё, что ты для меня сделал, особенно что ты придумал сегодня утром.

Барсук сказал, что это слова, достойные доброго Жаба и даже его покойного отца. Они закончили ужин в атмосфере мира и полного согласия, с удобствами расположась в гостиной Жабсфорда, освобождённого ими благодаря беззаветной отваге, высокому уровню стратегического мышления и грамотному использованию военной техники (дубинок).

Наутро Жаб, по обыкновению, проспал и вышел к завтраку непозволительно поздно. На столе валялись яичная скорлупа, поджаренный, но уже остывший кусок хлеба, стоял кофейник, почти пустой. Это не ухудшило его настроения: ведь он был дома! Через балконную дверь он увидел, что Крот и Крыс сидят в плетёных креслах в саду и, видимо рассказывая друг другу смешные истории, дрыгают от хохота в воздухе короткими лапками. Барсук просматривал утреннюю газету. Когда Жаб вошёл, он молча кивнул ему. Жаб сел за стол и стал завтракать, стараясь как можно быстрей наверстать упущенное.

Барсук поднял глаза и сказал:

– Боюсь тебя огорчить, Жаб, но тебе придётся изрядно поработать, и не откладывая в долгий ящик. Надо отметить победу и устроить банкет. Все ждут этого от тебя, таков обычай.

– Хорошо, – отвечал с готовностью Жаб, – банкет так банкет. Хотя с каких пор банкеты устраиваются по утрам? Но ты ведь знаешь, мой дорогой Барсук, что я живу не для себя, а исключительно для друзей, любое их желание – закон для меня.

– Не притворяйся глупее, чем ты есть, – сердито сказал Барсук. – И не пускай пузыри в кофе, это неприлично. Банкет, разумеется, будет вечером, а ты сейчас сядешь и напишешь приглашения всем нашим друзьям на гербовой бумаге с сине-золотой надписью «Жабсфорд» в правом верхнем углу. Их надо разнести до обеда. А чтобы ты не думал, что ты один трудишься, я тоже возьму на себя часть забот и закажу стол.

– Что! – вскричал обескураженный Жаб. – В такое ясное утро, в такую прекрасную погоду, вместо того чтобы осмотреть поместье и оценить нанесённый ущерб, я должен сидеть взаперти и писать груду дурацких писем? Да я! Да мне!.. А впрочем, не сердись на меня, дорогой Барсук! Для вас я готов поступиться собственным удовольствием. Ты мне сказал – я сделаю. Иди же, Барсук, заказывай стол по своему вкусу, а после присоединись к нашим юным друзьям, прими участие в их невинном веселье, оставь труды и заботы мне. Я на алтарь дружбы и долга жертвую свой досуг.

Барсук посмотрел на него очень подозрительно, но Жаб глядел такими честными глазами, что было трудно предположить в его словах какой-то подвох. Едва Барсук закрыл за собой дверь, Жаб подбежал к письменному столу. Ему пришла в голову блестящая идея. Да, он напишет приглашения. Но он их напишет так, что получатель сразу поймёт, кому принадлежала ведущая роль в схватке, кто справился с Главным Хорем и обезглавил вражескую армию. Он намекнёт и на свои приключения, на то, что он заслужил триумф. И в каждый конверт вложит не один, а два листка гербовой бумаги, и на втором будет расписана программа вечера, примерно так:

Вступительная речь

Выступает Жаб

(Он же выступит ещё несколько раз в течение вечера)

Обзорная лекция

Читает Жаб

Наши тюрьмы. Водные пути сообщения – система рек и каналов Англии. Торговля лошадьми – как остаться в выигрыше. Земельная собственность, права и обязанности владельца. Правила выхода на берег после долгого плавания. Староанглийский эсквайр, его образ жизни.

Песню своего сочинения

Исполняет Жаб

А также другие стихи и песни, написанные им самим,

исполнит Жаб

Ему так понравилась эта затея, что он трудился в поте лица и кончил письма к полудню. Тут ему доложили, что у парадного входа стоит маленький хорёк и спрашивает, не может ли он чем-нибудь быть полезен благородному мистеру Жабу. Жаб вышел на улицу и увидал одного из вчерашних пленников, желавшего оказать посильную помощь. Жаб потрепал его по плечу, сунул пачку приглашений и сказал, что он должен быстро разнести их по адресам, вечером пусть зайдёт. Возможно, ему перепадёт шиллинг, а то и два. Хорёк выказал большую признательность и побежал выполнять задание.

Вернулись после купания остальные, свежие и бодрые. Крот, который чувствовал угрызения совести, думал найти Жаба усталым и подавленным, но тот был так радостно возбуждён, что Крот начал подозревать неладное, а Крыс и Барсук обменялись многозначительными взглядами.

По окончании завтрака Жаб сунул лапы в карманы и, бросив:

– Займите пока себя чем-нибудь, – хотел выйти в сад приготовить речь на вечер, но был пойман Крысом за рукав.

Жаб, в общем, догадывался, что его ждёт, поэтому хотел сперва вырваться и удрать, но Барсук крепко взял его за другой рукав, и он понял, что лучше сейчас не спорить. Его вывели в курительную комнату, усадили в кресло и закрыли дверь. Засим оба встали перед ним. Жаб сидел хмурый. Крыс заговорил.

– Послушай, Жаб, – начал он. – Мне очень жаль, что приходится говорить так с тобою перед банкетом. Но ты должен ясно, раз навсегда понять, что никаких песен и речей там не будет. Имей в виду, мы не уговариваем, а просто ставим тебя в известность.

Жаб понял, что попался. Его раскусили и переиграли. Воздушные замки рухнули.

– И мне даже нельзя спеть коротенькой песенки? – жалобно спросил он.

– Никаких песен, – сказал Крыс. Его сердце готово было разорваться от жалости при взгляде на дрожащую губу Жаба, но он оставался твёрд. – Ничего хорошего, Жабби, из этого не получится. Все твои песни – хвастовство и нахальство, твои речи – это сплошное преувеличение и…

– Враньё, – вставил Барсук, не обременяя себя выбором слова поделикатнее.

– Мы делаем это для твоего же блага, Жабби, – продолжал Крыс. – Ты всё равно когда-то должен начать новую жизнь, так почему не сейчас? Удобней случая не придумаешь. И честное слово, мне говорить это не легче, чем тебе слушать.

Жаб долго молчал. На его морде обозначились следы внутренней борьбы.

– Вы победили, друзья мои, – сказал он дрожащим голосом. – На самом деле всё, чего я хотел, – это ещё один вечер провести так, как раньше, ещё один раз услышать аплодисменты, которые я, честно признаюсь, всегда считал заслуженными. И всё-таки я знаю – вы правы, а я не прав. Отныне я становлюсь совершенно иным Жабом. Вам не придётся более краснеть за меня, но, боже мой, как жесток этот мир!

Он поднёс к глазам платок и неверными шагами вышел из комнаты.

– Не знаю, как ты, Барсук, – сказал Крыс, – а я чувствую себя совершенной скотиной!

– Ещё бы, – мрачно отозвался Барсук. – Но ведь и дальше так идти не могло. Жаб должен жить здесь, среди нас, и быть достойным членом нашего общества. Сколько можно ему ходить посмешищем, над которым могут издеваться хорьки и ласки?

– Да о чём речь, – сказал Крыс. – Кстати, о хорьках. Правда, нам повезло, что мы перехватили того, которому Жаб дал разносить приглашения? После твоих слов я просмотрел одно-два из них: просто чудовищно! Я их все спрятал, и Кротик теперь корпит, надписывая простые визитные карточки.

Наконец подошёл назначенный час. Печальный Жаб всё ещё сидел в своей спальне. Опустив голову, он глубоко задумался. Мало-помалу его лоб начал разглаживаться, на морде появилась улыбка, потом он скромно, но с достоинством усмехнулся. Он запер дверь, задёрнул шторы на окнах, расставил все стулья полукругом и встал в центре. Откашлявшись, он поклонился, напыжился и громко запел перед аудиторией, которую так ясно видел внутренним взором:

– Жаб домой вернулся! Ну и паника в гостиных, в холлах – крик, и рык, и вой, Визг в хлеву, в конюшнях ржанье! Что случилось, Боже мой? Это Жаб домой вернулся! Слышен звон оконных стёкол, треск распахнутых дверей, Ласка в обморок упала – помогите ей скорей! Это Жаб домой вернулся! Барабаны – слева, справа! Трубы весело поют, и солдаты тут как тут – Все приветствуют героя, пушки бьют, гремит салют, Слава Жабу, слава! Сколько морд, хвостов и лап! Сколько всюду криков разных, и приветливых, и праздных, Над толпой «Ура-а-а!» несётся – это твой великий праздник, Мистер Жаб!

Он пел громко, прочувствованно и с выражением; допев до конца, запел с начала и спел полностью ещё раз.

Спев песню вторично, Жаб испустил глубокий-глубокий вздох. Грустно, глубоко, печально вздохнув, он встал перед зеркалом, стряхнул соринки и пушинки с парадного смокинга, вышел из комнаты и спустился вниз на первый этаж, к гостям, которые начали собираться на банкет.

При его появлении раздались приветственные клики, все бросились поздравлять его, начали превозносить храбрость, находчивость, воинскую доблесть… Но Жаб скромно улыбался и отвечал: «Нет, нет, что вы» или «Ах, вы преувеличиваете». Стоявший перед камином Выдр как раз объяснял восхищённым друзьям, как он поступил бы в той или иной ситуации. Завидев Жаба, Выдр бросился к нему, обнял за плечи и хотел торжественно провести вокруг зала. Но Жаб мягко высвободился из его объятий и пояснил, что главнокомандующим был Барсук, главный удар на себя приняли Крот и Водяной Крыс, а он, Жаб, просто старался не подвести. Собравшиеся были столь поражены необычным поведением хозяина, а Жаб переходил от одной группы гостей к другой, отвечал на вопросы и снова был в центре внимания – на этот раз благодаря скромности.

Барсук заказал отменный стол, банкет получился на славу. Все веселились, смеялись и разговаривали, и только Жаб сидел в любимом кресле во главе стола, смотрел в тарелку и переговаривался с соседями. По временам он тихонько посматривал на Водяного Крыса и Барсука. Они сидели с таким изумлённым видом, что Жаб, глядя на них, получал истинное наслаждение. Вечер был в разгаре, и кое-кто из непоседливой молодежи уже роптал, что скучно в Жабсфорде и раньше бывало гораздо веселее. Они стучали по столу и скандировали:

– Пусть Жаб скажет речь! Песню! Песню!

Но Жаб вежливо качал головой, мягко поднимал лапу в знак протеста и подавал голос только для того, чтобы сказать кому-нибудь комплимент или поинтересоваться здоровьем тех родственников приглашённых, которые по возрасту не могли ещё принимать участие в общественной жизни округа.

Да, Жаб сдержал своё слово! Праздник прошёл с строжайшим соблюдением условностей и приличий.

* * *

В заключение мы можем добавить, что с тех пор Крыс, Крот, Жаб и Барсук вели спокойный, достойный образ жизни, прерванный так грубо мятежом, описанным в нашей книге. Посоветовавшись с друзьями, Жаб купил украшенный жемчугом медальон, к нему изящную золотую цепочку и послал их дочери тюремщика вместе с письмом, которое одобрил даже Барсук. Был вознаграждён за хлопоты и тревоги и машинист; даже хозяйке баржи, по настоянию Барсука, возместили стоимость похищенного коня. Правда, Жаб, долго сопротивлялся и кричал, что он здесь выступил в качестве орудия Судьбы и был послан, дабы покарать грубую, вульгарную женщину, не способную отличить настоящего джентльмена от случайного прохожего. Но правда и то, что затраченная на это сумма была не чрезмерной. Оценку цыгана сочли, в общем, правильной.

Иногда в погожий летний вечер друзья отправлялись в долгую прогулку по Дикой Чаще. Для них она теперь была вполне безопасна. И надо было видеть, как уважительно приветствовали их её обитатели, как мамы-куницы показывали на них своим детёнышам, говоря:

– Смотри, сынок, вот идёт знаменитый мистер Жаб! Рядом с ним отважный Водяной Крыс, в гневе он страшен! А третий – это мистер Крот, о котором тебе так часто рассказывал папа.

Но если мамашам было никак не справиться с отпрысками, они говорили:

– Вот погоди! Если ты сейчас же не успокоишься, придёт страшный серый Барсук с мешком и заберёт тебя.

В действительности это была низкая клевета. Барсук, хоть и не любил общество, очень любил малышей; но каждый раз угроза отлично действовала и мигом смиряла шалунов.