Серия «Ретророман» основана в 2015 году

Мирослав Дочинец пришел к читателю пятым большим романом «Мафтей», и усталости в его письме не ощущается. Все та же энергия и напряжение мысли, все тот же блестящий и выдержанный до конца стиль — без всякого насилия, спада, недостатков или следов пота. Мощное дыхание прошлого (писатель любит возвращаться в давние времена и искать там залежавшиеся сокровища), хорошо передан дух времени и мастерски выписаны герои повествования, как и в предыдущих его романах. Здесь ароматы, «воздухи», как говорит автор, акустика и краски. Достаточно прочитать две-три фразы, чтобы понять, кому принадлежит это письмо. Прозаик легко узнаваем, он отточил свой стиль, как говорится, до остроты стилета. У него свой словарь. Неповторимый, особенный. Примечательно, что этот язык так же далек от «чистого» литературного языка, как у Стефаника и Франко. Завязанный на закарпатском диалекте, он, однако, находит и зажигает новые глубины и подземные воронки. К тому же писатель обращается со словом, как гончар с глиной, демонстрируя абсолютный слух и особое чутье лексемы, ее красоты и очарования. Как следствие, он по-настоящему упивается роскошеством и смакованием «хлесткого русинского слова» и дарит эту радость читателям.

Тот, кто любит Беккета, Льосу, Маркеса, Эко и Фолкнера, примет и Дочинца. «Прикарпатские русины, живя столетиями под чужаками, брали что-то необычное от них и приспосабливали к своему, укорененному в глубокие пласты славянского старого мира. Древняя искренняя, мудрая, светлоглазая и высоколобая Русь как ни в чем другом отражается в говоре нашего народа, который сохранил все затеси и сокровища под укрытием карпатских гор. Через меня прошло огромное количество людей разного племени и языка, и должен признать, что местный говор ближе всего строю библейских притч». Так говорит главный герой романа Мафтей, но так сказать о себе может и сам автор. Однако эстетически подготовленный читатель, для которого язык стоит на первом месте, способен упиваться неспешным течением повествования Дочинца, как хорошо выдержанным вином. Но писатель выигрывает не только на этом, но и на умело закрученной фабуле, «живом повествовании», которое имеет «свой обряд».

Главный герой Мафтей — не Шерлок Холмс, Пуаро или Мегрэ, хотя и берется распутать таинственный клубок невероятных событий в провинции на краю Европы, но делает это необычным образом: не столько ищет нужную тропу, сколько верит в то, что верный путь найдет его. Мафтей — философ-любомудр, который много рассказывает, размышляет над жизнью, исследует тайные смыслы и знаки прошлого, пребывая в полной уверенности, что они так или иначе проявятся в настоящем и приведут его к успеху. Его больше всего интересует дорога. Поэтому неспешное развитие сюжета держится вот на таких трех обобщениях, как своеобразных китах: «Куда бы ты ни шел, выходишь из Дома и возвращаешься Домой»; «То, что ты ищешь, тоже ищет тебя»; «Путь — это нечто большее, чем дорога, или хождение, или пережитое, или даже судьба. Ибо не он тебя выбирает, а ты его. Выбираешь направление и идешь. Идешь с чем-то и за чем-то, а оставляешь на перепутье что-то. Это твои вехи в безмерности времени и пространства…»

Две большие тайны сопровождают человека: путь к Богу и к женщине. Кто он, этот мукачевский философ? О себе Мафтей рассказывает много и охотно. «Я зелейник. Травы Господни — мой хлебушек. Мое ремесло. Травничество — заработок непостоянный, ибо челядь в непрестанной работе и нужде хворями не слишком балуется. Поэтому, кроме зелья, меня подкармливает река, чаща и зверье — хорьки… Имя мое — Мафтей. Странное даже для нашего подкарпатского отшиба, где разноплеменная и многоязычная людность кипит, как горный поток. Но имя не от Бога — от людей. А все человеческое — несовершенно. К имени своему я до сих пор не привык, как пес не может привыкнуть к репейнику за ухом. Черноризец Аввакум нарек меня так, ибо явился я в грешную сию юдоль ночью между днями апостола Матвея и великомученика Фатея. Вероятно, чтобы не обидеть ни одного из святых, Божий человек объединил их одним именем — Мафтей. Как перст и ноготь. Как столб и плечо креста…»

Хорошо выписаны в романе и другие персонажи: восемь девиц, исчезнувшие без следа, старец Аввакум, Данила — дед главного героя, «филозоп из конюшни», отец Гринь, который раскопал всю гору, мамка Мелана, бабка Злота, Миха-деревач, безумный Циль, тетка Доромбаня, купец Жовна из Подолья, монах Клим, Дмитрий Железный и, конечно, красавица Ружена, на которой завязаны основные узлы сюжета. В романе полно шинкарей, торговцев, хозяек, служанок и всякой прочей челяди. В результате книга щедро заселена, полифонична, многоголоса, но вместе с тем удивительно приглушена.

Дочинец не любит слишком распространенных описаний, отделывается в целом несколькими штрихами в описании того или иного персонажа, но какими красноречивыми являются эти штрихи. Как резьба. И человек вдруг предстает перед мысленным взором читателя как живой. «Слова, если их выпестовать, теряют смысл», — отмечается в романе, поэтому лаконичная сжатость, если можно так выразиться, наиглавнейшая заповедь писателя.

В книге время от времени всплывают тени мудрослова Грегория Сковороды (так в тексте) и Гатила («Атиллы, бича Божьего»), многочисленных правителей и властителей Карпатских гор и долин, оставивших заметный след в Мукачеве. К лучшим страницам книги относятся рассказы об отце и деде Мафтея, аресте и освобождении Алексы, загадочной Ружене, любомудре Аввакуме и других. Они воспринимаются как самодостаточные отдельные произведения (романы в романе), но при этом не выпадают из общей структуры книги. Выписанные мастерски и артистично, можно даже без преувеличения сказать, с гениальным вдохновением, они будто расширяют текст до галактических размеров и читаются с таким нарастающим интересом, что забываешь о пропавших девушках и других завязках повествования.

Стиль М. Дочинца близок к таинственному миру легенд, густому замесу мифов и саг, но ближе всего стоит к притче. «Что высоко держишь, то и цену имеет высокую», — говорит автор устами своего героя и высоко держит свое слово: оно звенит, как стекло (описание работы стеклодува Кизмана легко проецируется на работу со словом), пахнет травами (их перечень занял бы целую страницу) и сохраняет акустику, как готический собор.

Ответы на вопрос: в чем секрет творчества Дочинца, тайна стиля, лучше всего искать в его тексте. «Пиши затесями — коротко и остро, как дерево рубишь, — поучает Аввакум Мафтея. — Нарезай слова из твердого материала и складывай их в плотные, недвижимые ряды… Пиши, помня: слово, лишенное любви, невыразительное и пустое».

Мудрость эта настоящая, глубокая, так сказать, сковородинская, глубоко народная, вековая. Подтекст и надтекст просматриваются во всем, о чем только заходит речь. «Истинный художник создает не поверхность, а потайную сущность», — говорит автор устами своего героя. События, разворачивающиеся в романе, имеют глубинный фон — готическое величие карпатских гор и барокковую красочность рек.

«Прозрачность воздухов уже тонула в воде. Рябое солнце скатывалось с медного неба. Суббота умирала для завтрашнего воскресного дня».

М. Дочинец — мастер небольшого, так сказать, импрессионистически точного и образного мазка. Писатель рисует словами, и чувствуется, что делает он это с какой-то особенной внутренней радостью, будто упивается своим мастерством. В этой книге два крыла, которые двигают ее вперед и возносят в высокое небо духовности, — любовь и мудрость.

Любовная линия завязана на отношениях Мафтея и Ружены (магнетически завязана!), поэтому, собственно, не похищение (гипнотическое одурманивание) Руженой девушек является, на мой взгляд, наиболее интригующим фактом, а глубокий драматизм любви этих двух незаурядных личностей, для которых любовь так же много значит, как свобода и страх потерять ее.

«Истинная свобода — это не сиюминутное познание. Это прочное и мучительное созревание, как у мотыля, который продирался сквозь норы и дупла и уклонялся от клювов. Это переживание и внутреннее измерение, требующие напряжения, терпения, душевного умирания и воскресения».

Приобретенные в горах и широких мирах знания писатель чаще всего подает афористично. И это понятно: сжатые до невероятной плотности, они получают заряд взрывчатости. Все эти бесчисленные крылатые выражения рассеяны на широком поле повествования, как отборное зерно. Собирать их, размышлять над ними, выстраивать в тематические ряды — большая радость для неспешного читателя, потому что, выхваченные из контекста, они ничего не теряют, хотя, вкрапленные в густую мозаику повествования, загораются бесчисленным количеством дополнительных граней.

Писатель не обходит острые углы, не уходит от ответа на болезненные и, казалось бы, неудобные вопросы, которые ставит жизнь, но как бы сознательно ищет их, чтобы развязать, как своеобразные гордиевы узлы, — решать терпеливо и не спеша, но ни в коем случае не разрубывать. Одна из таких тем — еврейство. «Два заманчивых, два спасительных пристанища у русина — церковь и корчма-лавка. Стоят на юру и на распутье, как две вехи извечного выбора. К одной ведет узенькая тропинка воскресной сходки, а ко второй — протоптанная дорога, и там целыми днями кипит хмельное оживление. Вековой голод души и отравляющее пресыщение плоти… Рядом стоит вкопанный черный крест, и Исус из-под тернового венца грустно смотрит на те две дороги — спасительную и разрушительную. Два направления, которые тоже принесли в исконные карпатские края всемогущие и вездесущие евреи. «На выбор нате вам: наш товар и наш храм». Как ни обернись — они соль земли нашей. Соль, что в разной степени жжет и питает».

Дочинец не был бы собой, если бы не затронул тему целительства. Здесь она, что называется, на каждом шагу. Мафтей, яко духовный брат деда Ворона, так говорит о себе: «Я не ворон, однако перенял от них обычай замечать необычные вещи. Они из них свивают свое гнездо. Как я теперь — свое гнездо находок…»

Думая о бессмертной душе, проникшись ее загробной судьбой, главный герой романа никогда не забывает о теле. Мало кому Мафтей не посоветует какое-нибудь зелье, редко кого не спасает от болезни и редко в какой главе (автор обозначает их как «Затесь») не ссылается на свои знания целителя и зелельника. Знает даже, как уберечься от смерти, и дает жуткий рецепт.

Мирослав Дочинец — писатель европейского масштаба. Границы родной литературы давно стали слишком тесными для него (хотя не тесны родное слово и духовная культура). Хорошо было бы, если бы его активно переводили и публиковали на других языках. От этого выиграли бы все: читатели, переводчики, издатели и, главное, украинская литература. Такого добра, как у Забужко, Жадана, Андруховича или Дереша, в мире хватает, и поэтому резонанс от их книг не очень заметен, а такого, как у Дочинца, нет больше нигде. Это чисто украинское, удельное, нутряное, это то, что может открыть миру подлинную красоту и силу Руси-Украины.

Хотя в «Мафтее» сюжет вроде не главное для автора и цель его совсем другая, он добросовестно и честно доводит все фабульные линии до логического конца, расставляет все необходимые акценты, связывает все «оборванные нити химер» и сматывает их в «клубок целости»: девушек находят, и они возвращаются домой, жизнь Мукачева возвращается в привычное русло, и мудрый Мафтей приобретает еще большее уважение земляков.

«При сем следовало бы сказать “аминь”, ибо подошла к концу моя сердечная исповедь, написанная сухим пером», — ставит точку Мафтей и вместе с ним автор, а читателя охватывают грусть и сожаление, что все так быстро закончилось.

Но закончилось ли?

М. Дочинец пишет такие книги, которые требуют не только медленного и вдумчивого прочтения, но и непременного возвращения. Знаю по собственному опыту, что, читаемые повторно, они воспринимаются совсем по-другому или несколько иначе. Такова тайна таланта, сухого пера и большой любви маститого писателя.

Петр Сорока, член международного ПЕН-клуба

Вчера вода принесла мне знак.

Все сущее приносит вода, она же его и забирает. Когда я умывался на корточках у реки, моей десницы коснулось перо. Перо неизвестной птицы. Я вынул его из воды и поднес к губам — перо было сухим.

Вот и пришло время, таки пришло! Время исполнить слово, данное Божьему челядину Аввакуму. То есть переродить мое слово обета в слова. И теперь пришел за это спрос.

Река притихла, ожидая моей отваги. Я поднялся и огляделся, как перед дорогой. С чего начать? Как и куда двигаться? И куда идти?

Сухое перышко не имело веса, зато тяжелой, как никогда, была моя десница. Рука, которая брала и отдавала, карала и ласкала, «губила» и созидала. Теперь должна еще и заговорить. Чтобы исполнилась, чтоб замкнулась в исповеди правда моего земного перехода.

Так постановил Божий челядин, тот, который кормился яблоками, а меня кормил духом.

Тогда мы стояли на Гнилом мосту, и он изношенным посохом сбрасывал в реку желуди, они черкали по плесу, как камешки. А за ними падали его твердые слова.

— Ти напишешь — это и будет оправданием твого бытия. Placet[1]! Быть посему.

— Почему я?

— Потому что ты — Божий сосуд, в котором Он хранит свое слово.

— А не слишком ли хрупкий сей сосуд, отец мой?

— Понятно, что так. Зато он всегда теплый, и слово не остывает.

— Кому я должен это писать? — слабо спросил я.

— Хм, кому? Писать для мудрых — нет нужды, для дураков — глупо. Поэтому — для себя самого, чтобы познать роскошь творения, которое содержит в себе что-то от дурня и мудреца. Удивление к себе самому…

— Но ведь… ты сам меня учил не сеять слова…

— Я тебя не к этому призываю.

— Как же обойтись в письме без слов?

— Укроти ум — пиши сердцем.

— А разве сердце — пузырек с чернилами? Я умею смешивать напитки радости и погибели, но никогда не смешивал чернила…

— Сухим пером напиши. Sapienti sat — умному достаточно.

— Как же это — сухим пером? — дернулся я. — Разве так кто-то делает?

— Наш Учитель не оставил ни одного слова чернилами, а Писание его распространяется по всему миру. Разве не учил я тебя, что высказанная правда теряет, а переписанная чернилами искажается. Правду знает только верное и безошибочное сердце.

«Удивительные вещи происходят в подкарпатском русинском городке Мукачево. Там исчезают девушки…» (стр. 8).

«Вчера вода принесла мне знак.

Все сущее приносит вода, она же его и забирает. Когда я умывался на корточках у реки, моей десницы коснулось перо. Перо неизвестной птицы. Я вынул его из воды и поднес к губам — перо было сухим…» (стр. 9).

— Но мое ли это сердце, учитель?

— И твое тоже. Бог создал нас, чтоб мы были Его соглядатаями на земле.

— Ой ли, я и буквы, которые вы научили мене выписывать, почти забыл, — хватался я за последнее спасение.

— Что там буквы, — Аввакум стукнул палицей. — Буквы — мертвечина, сухие черви на сухой бумаге. Смысл рождают не буквы, а дух. С ним начни и с ним заверши.

— Я не готов, отче, — искренне сознался я.

— Знаю, человек никогда не бывает готов, пока не подпоясанный Божьим духом.

— Легко сказать, а я даже не знаю, с чего начать.

— Коли не знаешь, с чего начать, начинай аb ovo — с самого начала.

— А где находится это начало? — вздохнул я.

— Там, где завязывается конец, — утомленно ответил Аввакум.

Его ответы часто были похожи на кувшин без ручки — поворачивай каким хочешь боком.

— Кто же надоумит меня, как вести свой сказ? — не унимался я в растерянности.

— Как писать… Слышишь тюканье древоделов, которые цифруют[2] церковь в Замлине? Слышишь перепевы топориков: одна затесь, другая затесь, третья — и дерево покрывается резьбой… Пиши затесями — коротко и остро, как дерево рубишь. Нарезай слова из твердого материала и складывай их в плотные, недвижимые ряды… Пиши, помня: слово, лишенное любви, невыразительное и пустое.

Вода гладко разносила звук топоров и долот. А мой нос угадывал, что дергали бревна чуть привядшего ясеня. За кривулей реки, недалеко от Аввакумового скита, виднелся седой крест. Берег кипел мелким лиловым цветеньем. Весь простор оделся в цвета пестрой зелени. Все, кроме яблони-кормилицы над его пещерой. На Покров дерево засохло да так и не ожило в яри[3]. Ворона летала над крестом и садилась то на одно, то на другое плечо. Я понимал, о чем говорит сей знак, и печально молчал. Уходил наставник моего земного следа, мой сердечный советник и друг. Кто будет направлять мое движение дальше? Никто, кроме Господа.

Кончик посоха, не находя более желудей, отыскал ямку в зыбкой доске. Трухлявое дерево легко долбилось.

— Этот мост скоро упадет, — печально молвил пещерник.

Я кивнув головой. Мне не жаль было Гнилого моста. Жаль было другое. Гнилой мост — это мое просвещение. Мой мостик над водой в мир, из глубины старовека — к простору мысли. Тут проходили наши с ним часы, пронизанные счастьем познания. Но теперь не об этом речь…

В тот предсказанный день, в последний раз молча поклонившись, Аввакум пошел к своей мертвой яблоне. А я долго еще оглядывался на тощую, сломленную фигуру, поднимающуюся в гору. Уже тогда я точно знал, что человек этот и есть гора. И понимал, что он оставляет меня самого плавать на большой воде.

Лоза любит тень виноградаря. Так он сказал однажды. С тех пор я живу в его тени.

Так научи меня, Господи, косноязычного в слове и криворукого в писании, положить на бумагу эту исповедь, чтоб исполнить обет чтимому челядину[4], зиждителю сокровищ моей души и светлости любомудрия. Аминь.

Ежели мне судилось поведать это, то надлежит начать. С самого начала.

С высоты (или может, низины) своих злоключений смотрю я на то лето, аки на круг, что замкнулся ожерельем хлопотных дней, — их он отнял от сладкого отшельничества и окунул меня в суету мира. И я, к своему удивлению, поддался этому течению, сам себя оправдывая: если и бороться, то за добро, а не против зла. И пустился со своего нагретого Белебня, как старый орел, который тратит силу крыльев, зато владеет силой ветра.

Пережитое выветрится, как туча, а записанное останется духовным завещанием твоего сердца. Тоже слова Божьего челядина.

Моя обитель приколочена к побережью Латорицы ступнями моих прадедов, заговорена их живой беседой, что тянется из древних времен, как вода из-под кадуба[5]. Мое родовое наследство дедов, мой любимый мирок. Мы, Просвирники, издавна селились возле реки. Рыбы ели много — потому и умные, так люди говорят. Река и дерево мне носит. Бревна, облизанные водой, выбеленные солнцем и хрупкие, как ребра лесного скелета. На живое дерево я бы руку не поднял. Потому что, окромя добра, оно мне ничего не сделало. Есть недобрые люди, а деревьев плохих нет. С крутого Белебня по склону горы к моему дворищу скатываются яблочки, груши и сливы. А орехи сеют вороны. Что касается светских новостей, то их мне тоже приносит вода. Как и в тот раз…

На изломе мая, еще до молодого месяца, установилась теплая и ясная, как глаза ребенка, погода. Тепло уже вошло в силу — ярью полнился день. Ноги просились из обувки на волю. Нагретая плоть трепетала от кусающейся, как пчелиные жала, муравы. Э-ге-гей, моя травица-косица! Принимай меня еще одним кругом и неси на своей гриве в зеленое приволье, и не дай стоптаться прежде времени!

Когда Богу скучно, он открывает окно и смотрит на окраины Мукачева.

Тут и моя полнота сердца, свет очей моих. Тут и началось.

Я сидел возле фундамента, грел камень. Солнце теплой кистью рисовало медовые шнурки на моих веках, щекотало губы, как шаловливая девица. Поизносились, стали тонкими мои веки. Лучики сеются сквозь них, как сквозь крылышки стрекозы. Оно и не удивительно: семьдесят лет неуемно хлопать глазами, замечать неблагоприятное в мире, перецеживать зримое, впитывать глазами пространство и заключать в них загустевшее время… Вы, дедуля, говорят, и сквозь веки видите. Ведун! Смешные людишки. Им лишь бы до чудесного дотронуться. Хотя бы языком. Не дойдет до простых, что чудесное как раз без чудес. Не утолишь жажды чуда, пока сам не взлелеешь чудо в себе…

Живу я в Зареках сам, как нос на лице. Вверху чаща, сбоку — стены монастыря, внизу — кривуля реки с протоками, лайдами[6], заостровцами, висками, рукавчиками, подводными каргами, излучинами, изломами, коленцами… Я — как пустынножитель, окутанный заповедной защитой от мира. Время как будто забыло обо мне. Но не люди.

О чужаках первым дал знать Марковций. Он хоть и старый ленивец, но чутье не потерял. Вылез из соломы на сточенный ветром дымоход и тоненько гавкнул. Дальше я узрел, как из осокорей на том берегу поднялся дым голубей. За вербником не видно было лодку, но каркнул над плесом грач — значит, что-то сейчас плыло. Собаку я не держу, мне вместо пса птицы служат. Вскоре ухо поймало плеск весел.

Когда еще был Гнилой мост, сюда приходили пешком. Теперь добираются по воде. Раньше, пока ступали по доскам, я на слух узнавал, с чем идут люди. Бывает, ноги скажут больше, чем язык. С чем же могли ко мне идти, если не с бедой.

И вот теперь… Те двое, что гребли, — гребли слабо и вразнобой. Один, слышалось, страдал от духоты, второй — просто ленивые, слабые руки. Да еще мешал им тот, что сидел на носу лодки. Своим обременительным присутствием мешал, тяжелым сердцем. Лодка плавно идет, когда гребцы гребут одним духом. А так… И это смятение человеческое направлялось ко мене.

Приплыли. Кислоокий человечек прыгнул в воду и вытянул лодку на сухое. На устланной попоной корме сидел бетяр[7] в зеленом кафтане з червлеными петлицами. У него было хмурое жесткое лицо правильной лепки. Не вставая, крикнул мне по-мадьярски:

— Мне нужен человек с хорошо видящими глазами.

— Большинсто людей зрячие, господин, — неохотно поднялся я.

— Эге, зрячие, но не ясновидящие.

— Существует лишь то, что замечают другие, — сказал я.

— Говорят, что ты видишь на три локтя в глубь земли.

— Так глубоко даже крот не залезает…

«Моя обитель приколочена к побережью Латорицы ступнями моих прадедов, заговорена их живой беседой, что тянется из древних времен, как вода из-под кадуба. Aloe родовое наследство дедов, мой любимый мирок…» (стр. 14).

«С крутого Белебня по склону горы к моему дворищу скатываются яблочки, груши и сливы. А орехи сеют вороны. Что касается светских новостей, то их мне тоже приносит вода…» (стр. 15).

Липкий взгляд печальных глаз вцепился в меня. Я узнал эти глаза — видел их на нарисоваванном портрете в комнате жены бургомистра, которая тайно велела привести меня для лечения ее нутра. Трижды являлся я туда в указанное время. Пока из ее чрева не исчезла опухоль. Хозяйка, моложавая красавица, говорила со мной по-нашему. Покраснев, попросила странное: не мог бы я что-то сделать с ее… мочой. «А что с ней надо делать такого?» — «Ну, чтоб она стала другой…» — «Какой же: чтобы светилась ночью, как кошачья?» — «Нет, чтобы пахла…» — «Как же ты хочешь, госпожа, чтобы твоя моча пахла, — спросил я. — Может, розой?» — «О, это было бы великолепно…» И я сознался, что знал лишь одну женщину, чья моча пахла розами. Но на такое надо решиться, потому что легко можно сжечь себе все внутренности. Придется пить скипидар. А у нее и так здоровье слабенькое. Я бы ей не советовал такое делать… В исповедальной искренности метресса[8] открылась мне, как безумно любит своего мужа и как выискивает разные заговоры и колдовство, чтоб не охладить его пыл. Я сказал, причем совершенно правдиво, что Бог щедро наградил ее как женщину и не надо искушать судьбу поиском химер. «Свет не имеет тени, любезная хозяйка, и свет этот с вами…» Это ее несколько успокоило, и она спросила, кто та женщина, которую я вспомнил. Ну та, что пахла… розами. На это я ответил, что время выветривает былое и я уже мало что помню, кроме имени ее — Ружена. Я, вестимо, врал хозяйке, а еще больше самому себе… Жена бургомистра, кстати, хорошо говорила по-нашему. Мы тихо беседовали, а со стены цепко держали нас под присмотром властно-печальные глаза. Глаза господина, который привык владеть всем, что видит вокруг. Тепер эти глаза прилипли ко мне.

— Еще мне сказали, что ты лечишь людей, — начал гость, макая перст в воду.

— Господь лечит, коли на то воля Его.

— Человек, — вскипел пан, — ты хочешь меня разгневать?!

— Ой ли, это вы с гневом пришли на мой берег. Вам бы глотнуть настоя из богородского цветка…

— А говоришь, что не лечишь, — остудил он свой гнев, в то же время освежая водой и лицо.

— Не я лечу, а зелье. Божьи травы.

— Пусть так… Но не с гневом я пришел к тебе, а с отчаянием.

— Это, господин, почти одно и то же.

— Суди, как знаешь, я тебе не буду перечить, но выслушай и ты меня. Услышь мою беду.

«Живу я в Зареках сам, как нос на лице. Вверху чаща, сбоку — стены монастыря, внизу — кривуля реки с протоками, лайдами, заостровцами, висками, рукавчиками, подводными каргами, излучинами, изломами, коленцами…» (стр. 15).

«Дальше я узрел, как из осокорей на том берегу поднялся дым голубей. За вербником не видно было лодку, но каркнул над плесом грач — значит, что-то сейчас плыло…» (стр. 16).

Скинув кафтан и подбитую куницей шапку, тяжело взошел он на сушу. С непокрытой головой, сгорбленный, в одной рубахе, с лицом черным, как огарок, — выглядел, как будто ударила в него молния. Судорога сердца сбивала его дыхание. Богатство только истощает людей, но глубоко в них не проникает; внутри они голые. Человек шатко ступал по песчаному берегу. Глянцевого блеска сапоги воняли настойкой чеснока на паленке[9]. Вот что унюхал мой Марковций! Я двинулся за ним, понимая, что бедолага должен освежить свои мозги, чтобы достать оттуда нужные слова.

То, что он рассказал, я выслушал, а река это знала уже давно. Почти год, как Мукачево давила эта пришта[10], эта жуткая неизвестность. Над городом хищной петлей висело тревожное ожидание жертвы. На прошлую Пасху исчезла первая девица. На Вознесение — вторая. На Петра — третья… Цепочка тайных исчезновений вилась далее и вот дотянулась и до владения бурмистра. Пять дней как пропала их единственная дочь, побежала к скорняку примерять новый лайбик[11] — и как иголка в сено. Восьмого числа исчезла бесследно…

Слова хрипло рвались из его груди, и я еле улавливал суть разговора. Челядь перепахала проволочными кошками дно Латорицы, перерыла окрестные дубравы и пущи, жандармы перетрясли вертепы, варнацкие[12] кучи и нищенские ямы — голо. Нет ни следа, ни духа.

По комитату[13] шныряют конные вояки из Кошиц и чиновники из Дебрецена. Молва докатилась и до Пешта. Оттуда явился следователь, натасканный в таких делах. Что-то вынюхивает, но нет пока даже маленького следа. Исправники свое прядут, а община единодушно твердит: проведай Мафтея, того, что за водой, — может, он заметит какой знак…

— Вот я и здесь. Стою, как на льдине. Что скажешь, добрый человек?

— Скажу, что мне на самом деле дороги не сами вещи, а знаки вещей. Однако коз в золоте не буду тебе показывать. Не мой это удел — за девицами гоняться. Старый я уже для этого. Посему не будем терять время Божье, ни твое, ни мое… — Я повернулся, чтоб уйти.

— Твоя воля, разве к такому принудишь… Но сжалься над разбитым сердцем и скажи, ежели ведаешь: хоть жива она, моя Эмешка? Можешь это сказать?

— Могу. Когда своими глазами увижу ее живой.

— И ты не знаешь… Никто не знает, кроме Господа… — упал на колени, а лицом зарылся в молодые хвощи. Плечи под мокрой рубашкой содрогались.

— Тебе, человече, надо бы одеться, — сказал я, — ибо еще дыхавицу[14] подхватишь. Эй, принесите господину одежду!

Из лодки принесли кафтан и шапку, неуклюже натянули их на дрожащее тело. Я смотрел и обдумывал то, что он раньше рассказывал. Человеческому сердцу нужна поддержка, а как же. Я коснулся его чуть посеребренной гласницы[15].

— Скажи-ка, мил-человек, а что с тем лайбиком?

— С каким лайбиком? — спросил он сквозь всхлипы.

— А с тем, что дочь примеряла в день пропажи.

— Да что с ним. Подождала, пока дошьют, оделась, покрасовалась перед зерцалом и пропала навеки. Я скорняку заплатил, разве человек виноват? Шкуру с двух ягнят выделывал. Мне не жаль ни денег этих, ни лайбика, я по ней тоскую, по своей многоценной Эмешке.

— А других семи девиц, русинок, тебе не жаль, властелин? Ты же императором и Богом поставлен, чтоб их всех пасти равной мерой. В семи домишках, хоть и бедных, но такая же скорбь…

— Не рви мне сердце, человече. Будь проклят тот день, когда я согласился принять пост в этом городе.

— Не проклинай место, где живешь, потому что проклятие прививается. Сам видишь…

— Ой вижу. Вижу сквозь слезы кровавые.

— Говоришь, лайбик забрала и была рада… Жива твоя дочь. Жива.

Человек встрепенулся, вскинул на меня глаза, сразу ожившие, с пронзительным блеском. Надежда упрямая, она и на камне родит.

— Ты это сказал… ты… слова твои, как золотая роса. Возрождаешь меня заново, отец родной.

— Оставь, высокочтимый. Достаточно росы на твоих штанах. Вставай уж на ноги.

— Я встану, встану. Правда, не встанет моя любимая жена. Отняла у нее ноги та злая весть. И сон забрала, и тягу к еде, и к жизни… Угасает, как свечка, русиночка моя. Я ее девонькой из Тересвы забрал, из дома предводителя бокорашей[16]. Вопреки своей знатной старшине[17] женился на простачке. А ты говоришь…

Я слушал вельможу, думал свою думу, и Бог читал в моей душе. Я не спешу, и я не медлю — я двигаюсь, как вода, как время. Таким я стал на этой реке, на ветрах долговременья. Вне человеческого потока, который я своей волей перегородил ради сладкого одиночества. Это моя крепость: она стоит на вершине горного хребта среди облаков, как гнездо орла; никто не может завладеть ею. Таков уж я у Господа. Но рад ли сам Господь этому?

Блаженной памяти Аввакум, тот тоже жил в норе, но духом соседствовал с нами, серыми, наполнял миром просвещения наши головы. Казалось, что русинская беднота роднее ему монастырских братьев, которые считали его главным исповедником. «Вас Дух-утешитель держит за руку, а в этих, малых, только и того богатства, что веры с горчичное зернышко. Лелеять его надо». Им сказал, а меня вдохновил другим: «Мир не переломишь. Преодолеть его черноту можно, лишь создав новую светлость». Вот я и светил себе, раздувал мизерный огонек радости в светлость благодати. Тут, на привольном солнцепеке, за стенами, за чащами и водами. И мир ловил меня каждый раз все реже…

Эх, человечек, ты умеешь читать следы зверей и гадов, а книгу жизни, с тех пор как ушел Аввакум, почти и не раскрываешь. Благодаришь за свое жилье, дар бесценный, и не сокрушаешься, что там, в грешной юдоли, бедняги бьются за каждый день жизни. Ты желудем оторвался от древа, нашел себе защищенное гнездышко и забыл, что носишь в себе семя. Не даешь ему прорасти, поправ все законы. Быть живой частью целого — разве не самое большое захватывающее таинство жизни! Помогая миру, помогаем себе. Помоги, оторви зад от каменного Белебня. «Место, которое не покидаешь, которое привязывает тебя, и есть твоя темница, тюрьма по доброй воле». Разве это не Аввакум говорил, не твой ли наставник, по кому и доныне ты сверяешь шаг?..

— Хорошо, — неожиданно для себя отважился я. — Не даю слова помочь твоей беде, но попытка денег не стоит.

— Я твой вечный должник, — как безумный, дернулся ко мне бурмистр. — С чего ты хочешь начать, за что думаешь ухватиться?

— Еще не знаю, — пожал я плечами. — Птицу надо хватать тогда, когда она садится на землю.

— Да, так, так, — мелкой лихорадкой дрожали его губы. — Мне сказали, что ты говоришь мало, а коли говоришь, то не договариваешь до конца.

— А ты знаешь, где конец? Я нет.

Может, он был и не глупый, тот человек. Ведь больше всего глупостей говорят умные люди.

Назад лодка плыла легче — везла надежду.

Вода притягивает сумрак раньше, чем земля. На носу довбанки[18] зажгли фонарь — и на посеревший плес вдруг упали тени. От человеческих фигур, весел и бортов. Лишь сам фонарь на шатком суденышке не бросал тени. Так как у света тени нет. Только свет.

Люди отошли — и пустота сгустилась на моем посаде[19]. Привычная, но на сей раз какая-то чужеродная. Будто река оторвала кусок моего родимого берега. И Марковций не откликался, не охотился за мышами в соломе. Видать, к ранней студеной росе. И звезды в небе танцевали к холоду. Не зажигая огня, я вошел в горницу, украшенную зеленью. Трое детей живут в этой хибаре — я, Дух луга и Время. И нам здесь уютно, как у отца-матери за печкой.

Сон мой запекся в эту ночь. Долго не приходил, пришлось звать его молитвой.

«Господи, дай узнать Твою волю. Дай понять, что Ты благоволишь моему намерению. Дай знать, что ведешь мою душу».

Проснулся я с окончательным решением, обглоданным за ночь недреманным разумом. Двинулся к роднику. Роса обжигала ноги стужей. Жаль было нарушить стекло воды, но я должен был остудить и чело. На дне источника затаилась саламандра, вестница чистоты. Я глотнул из ладони и увидел в зеркале родника свое отражение. Я ли это? Живешь так неторопливо и тихо, как саламандра на дне ровенника[20]. Человек, который уступил власти времени и остался пред ним беззащитным. И время лепит из него то, что хочет. Иногда заставляет проживать еще раз прошлое, а грядущего не дает вообще. Только неясный и неслышный поток тягучести нынешней поры. Единственное мое сокровище. Добросовестно и неспешно прожитый день — вот глина, из которой лепится выносливый человек…

И вот он — мой новый день.

Кто-то старается себя чем-то занять. А кто-то просто живет. И я сей день проживу среди людей. Потому что предписано: «Друг друга тяготы носите, и тако исполните закон Христов».

Из своего отруба я вышел на открытое пространство сквозь пролом в стене монастыря, заглушенный кустами свербиги. О нем знал только я и Марковций, который ходил сюда на охоту. Была ранняя, уже светлозорая пора, время молочников и огородников. Они стягивались из ближних сел с кошами и тележками, направлялись к Каменному мосту. Живой шнурочек простонародья в армяках и сукманах[21], отдающих сладковатым запахом молока и навоза. Хотя земля с ночи была еще студеной, лапти и стоптанные башмаки они бережливо несли в руках, чтобы за мостом натянуть на ноги и так ступить на чистую брусчатку. За неряшливость босоту могли огреть жандармским батогом-нагайкой. Челядина без обувки и с нестриженой головой могли не пустить на торговую площадь, а господа, которым еду носили домой, еще и на руки поглядывали — не слишком ли черные. Некоторые хуторяне перед мостом поворачивали к воде и старательно терли их мелкой щебенкой и косичками жабьего мыла. Девки рвали мяту и засовывали между толкачиками со сметаной и самокишем. Изголодавшееся за ночь Мукачево ожидало их белые, как сыр, бесаги[22], тучные крапивные мешки, пропитанные зеленой росой.

В замлинской корчме я купил стаканчик вина. Вино помогает познавать людей. А мертвые лучше всего раскрывают живых. Поэтому я пошел в сторону кладбища. Там сзади к старой часовне лепилась будка мастера похоронных дел Трусяка. Застал его дома. Где же еще ему быть, когда во дворе свежий покойник. Мертвец лежал в неструганном деревище[23], притрушенный деревянной стружкой вместо покрывала.

— На каждой мелочи выгадывают грош — мертвый не осудит, — буркнул Трусяк, не имея привычки здороваться и прощаться. Оно и не удивительно: его заказчики не из разговорчивых. Зато у него самого — язык, как помело.

— Хорошо хоть у этого глаза маленькие и узкие — поэтому и меньшая монета подошла, чтобы прикрыть их. Дешевле обошлось, — откровенно радовался гробовщик.

Зато у самого глаз привычный — сразу увидел посудину в моем кармане. Вдруг пригласил:

— Садись, Мафтей, чтоб у меня добро садилось.

— Твое добро, видится мне, не сидит, а лежит…

— Хе-хе-хе. Твое бойкое слово я своим покрою: белая редька, да горькая. Труд сей окаянный, сам знаешь.

— Не знаю, бедняга. Я людей лечу, а не закапываю.

— Да-да, лелеют, кормят, милуют, лечат, а я выкопаю яму на семь ступней и положу на веко комок земли — нате! Каждому выделю.

— Щедрый ты человек.

Гробовщик оскалился съеденными, как старые грабли, зубами. У него было страшное лицо, а когда смеялся, то еще страшнее. Наверное, никому из ремесленников не подходило лицо так, как ему. Если бы, чего доброго, мертвец поднялся из гроба, то умер бы снова.

Я нацедил вина в засаленную кружку. Чувствительные ноздри его встрепенулись, как крылышки у мотыля. А губы присосались к краешку, как к сладчайшей груди.

— Чую, тебе новая работа будет, — начал я издалека. — Город гудит, что восемь душ погублено. Одна за другой, цугом…

— И что с того, а тела где?! — огрызнулся Трусяк, будто у него кто-то вырвал из рук питье. — Смерть, она порядок любит. Уважение к себе. Чтоб мощи обмыли, украсили, положили в деревище, — ударил он кулаком по доске так, что даже волосы у мертвеца качнулись. — Положено отпевать по закону, закопать, насыпать могилку, над которой слезу можно пустить, посадить скипец[24]. Умереть — не шапку слив нарвать. Это жизнь — мука, глум и греховодство, а смерть — дело серьезное, можно даже сказать, праведное. Ее, хорошую, еще и заслужить надобно. Не зря же молимся: избави нас от внезапной смерти… А эти ветреницы… Куда их занесло, ты не знаешь? Крещеный человек умирает как положено. С крестом на груди и мо… мо…

— Монетой на глазах, — подсказал я.

— Н-н-нет, с молитвой на устах… А они куда запропастились?

— Куда?

— Куда выветриваются босоркани?[25] Тебе лучше знать, потому что живешь ближе к лесным чащам и ко всякой нечисти.

— В чащах больше чистоты, нежели на улицах… — вставил я. — А девицы, говорят, все обленные[26], из добродетельных семей.

— Вестимо, благочестивы, как херувимы… И на небеса вознеслись. А крестики не взяли, чтобы их не обременяли.

— Что ты мелешь, дурилка?

— То, что слышишь. Сами пропали, а нательные крестики их остались.

— Откуда ты знаешь?

— Кому знать, как не мне. Кто смерти служит? Я, глупый, долго еще надеялся, что тела их придут ко мне в руки, узнавал, подкупал соседей… Человеческое существо должно след оставить. А тут ни волоска, ни кости. Бог забирает душу, но не плоть. Кто же их забрал? А? Нечистая это приключка, Мафтей, темная, как восьмая ночь. Немзой[27] тут пахнет… Но мне-то что до того. Мое дело есть, спать и ждать. А тут мне не обломится… Не знаю, правда, в чем твоя выгода. Что ты вынюхиваешь?

— Нет у меня для тебя ответа, Трусяк, ибо и сам не знаю. А когда такое со мной случается, то обращаюсь к размышлениям праведного Аввакума. Помнишь его?

— Да как же не помнить? Когда еще в силе был тот Божий человек, то отпевал самых уважаемых покойников Мукачева. Какие то были проводы! Сахар, а не похороны!

— Пускай так, но он больше любил живых. Вот какой сказ он мне как-то поведал. Приходит пустынник (а он, Аввакум, и сам был пустынником) в сад и пускается ловить птицу. Ловит, а птица убегает. Какой-то человек наблюдает за ним и в конце концов говорит: «Зачем ты это делаешь: все время приходишь и ловишь?» А тот отвечает: «Я прихожу в сад для того, чтоб ловить и не поймать…» Вот такая короткая история.

— И все? — вытаращил затуманенные хмелем глаза гробовщик.

— Все. Но ты не бери себе в голову.

— Я и не беру. Я тяжелого в голову не беру.

— Легко носить пустую голову… — согласился я и ушел не попрощавшись.

С кем? Трусяк, выхлебав литр, дремал уже. А покойнику меньше всех было нужно мое прощание. А прощение и того боле.

— Эй, братец! — догнал меня за изгородью крик гробовщика, который и по пьяни не забывал о своей выгоде. — Коли тебе удастся там что-либо найти и я получу в оборот восемь костей, то за каждую отстегну тебе пенго[28]. А за бурмистрову — два. Это неплохая денежка на нынешний день. Подумай…

— Подумаю. Хотя меня больше нтересуют не кости, а души.

— Ну, а твой упровод[29], если Господь призовет тебя раньше, будет за мой счет, как я и обещал. Трусяк изо рта не делает задницу.

Я впомнил, что обещал гробовщик. Лет пять назад, в дождливую осень, упал Трусяк в колдобину и, пока выбирался, закоченел. Ко мне привезли его в свежем гробу, чтобы не нанимать фиакр. Отлежал неделю и домой вернулся своими ногами. А деревище оставил, долго царапал по нему ногтем: «Доска из настоящей лерфи[30]. Кость, а не дерево. Розовая и гладенькая, как девичья грудь. В такую и графа не стыдно положить…» Наконец, он победил скупость и решил, что гроб будет мне платой за лечение. «Пусть ожидает судного дня», — изрек печально. «Подождете», — сказал тогда я. И живу себе дальше.

Трусяк, как и большинство челяди, обходился со мной угодливо, но в душе дружеских чувств не питал. Я лечил и вылечивал людей, спасал их от смерти, собственно, забирал лакомый кусок из его рук. То есть на поле юдоли человеческой мы были соперниками и даже недругами. Он смерть звал, а я ее побеждал, зная, как страшен каждому ее холод и непонятна безграничная суть.

В городе было полно народу. Люд кипел на всех четырех сквозных улицах. Я стал на площади под черным дубовым крестом и осмотрелся. Аввакум рассказывал, что в старину здесь стоял позорный столб, к которому для общественного порицания привязывали воров и неверных жен. А когда пришли на нашу землю с искрой Христового света солунские братья, святые Кирилл и Мефодий, то именно здесь произнесли они первую свою речь. И после этого три дня и три ночи лил дождь. И отбелили тот столб небесные струи, будто отмыли его от патины злодеяния и преступления. Тогда же прибили к нему мореные в соли дубовые плечи — и появился во славу солунских просветителей крест. Будто из серебра вылит. Но со временем он тоже почернел, вбирая в себя грехи человечества. Как белые дворцовые стены вбирают пыль, копоть, жирный дым и прелость немытых тел…

Город покрылся коростой, завшивел, завонялся пуще прежнего со времени моего последнего визита. По шанцам в Латорицу текут дерьмо и помои, мерзость летит из окон на головы, в дуфортах[31] варится в котлах смола, отбеливается полотно, кипят стиральные бочки, мнутся в едких квасцах шкуры, лепятся горшки, куются кони, стригутся овцы, жарятся на вертелах рыба, птица и зайчатина, льются вино, пиво и кисель. Тут же бреют, стригут, вправляют кости и вырывают зубы. Роится торг, бурлит промысел, гудят колокола, шумят бубенщики, жужжат мухи, цокают подковы и скрипят колеса, перекликаются женщины, буянит пьянь, блестят монеты, кольца, зубы и глаза. И всем здесь привольно и уютно, как ракам в верши, — и тугодумному русину, и предприимчивому жиду, и заносчивому мадьяру, и степенному швабу, и косоглазому цыгану, и скрытному валаху…

«На дне источника затаилась саламандра, вестница чистоты. Я глотнул из ладони и увидел в зеркале родника свое отражение. Я ли это?» (стр. 25).

«А когда пришли на нашу землю с искрой Христового света солунские братья, святые Кирилл и Мефодий, то именно здесь произнесли они первую свою речь. И после этого три дня и три ночи лил дождь…» (стр. 30).

Я стою в этой толпе, как слепец среди воды, — где брод? Об меня трутся кунтуши, гуни[32], арияки, вуйоши[33], кабаты[34], мешки и сумы. А под ногами целой бандой беспрепятственно гуляют крысы. Когда-то я губил их вовсю во дворах и истреблял в домах блох, тараканов и комаров. Находил водоносные жилы под общественные колодцы и пробивал подземные проломы, куда можна сливать ненужное. Обрабатывал ямы известью для умерших от сыпняка и корелы[35]. Теперь же, когда и зовут в город, то разве что снять залом или колдовство в доме или открыть «завороженное поле» со связанными крест-накрест колосьями. Завонялась и духом мирщина — колдуют, ведьмуют, постятся на черную свечку, заговаривают, проклинают, вещают разную чушь. При этом чинно в храм ходят. Но к Господу ли? Богу свечку, а черту ладан. На две души живут. Но заглядывая в бездну — притягиваешь ее.

А базар клокочет. Стою и присматриваюсь. Правда, не к рыночной толпе — к детям. Мертвые рассказали все, что могли рассказать. И что не могли. Теперь за детьми очередь. Сказано: слушай юродивых и детей, они Богом пахнут.

Ребятня тоже хлопотала в работе и, как все дети, обращала ее в игру. Скакали наперегонки среди навоза: кучек конских кремьяхов, коровьей балеги и овечьих бобалек, а тогда наклонялись — один с лопаткой, а другой с мешочком — запасались удобрением. Большое подспорье для маминой грядки. Черную работу делали с радостным визгом. И мак черный, да сладкий же… Я зачерпнул из кармана орехов и позвал детей. Подбежали, какое-то время настороженно поглядывали на гостинец, потом взяли по орешку. Я снял с одного шапку и опустошил ладонь, добавил еще и птенчика, вылепленного из пчелиного воска. Белые после зимы лица засветились. Белые не от солонины.

— Кукушечка сладкая. Кусайте один с головки, другой — с хвоста. А мне расскажите, что слышали о девицах, которые исчезли.

— Нельзя про это говорить, дедушка, — скороговоркой выпалил старший.

— Почему?

— Чтобы Мару не накликать. Услышит и придет за новой. Задурманит, нитями оплетет и поведет за собой. И собака не тявкнет. А коли залает, то оцепенеет…

— А вы откуда знаете?

— Юрика Еленка пропала. Правда, Юрик?

Ребенок гордо качнул головой.

— И не обмолвилась, куда идет?

Мальчуган молча пожал плечами, рот был занят вкусняшкой.

— Бануешь[36] по сестре?

— Банует, — сказал за него старший. — И мамка банует. И пес их Сивко грустил — да так и сдох. И черешни две засохли из-за Еленки…

— Фигли[37] шутишь, — изобразил я недоверие.

— Пусть мя гром ударит! — бухнул себя в грудь кулачком мальчуган.

— Это в самом деле чудеса: мать ревет, пес молчит, деревья застыли, а куда подевалась девушка, никто не ведает…

— Знает, дедушка, знает, — подтянулся он ко мне в шепотке. — Циль-дурак знает.

— Какой Циль?

— Тот, что вернулся с войны с проломленнной головой. Теперь ходит на смех людям и собирает рище[38].

— И что он говорит, несчастный?

— Говорит, что Мара ему глаз вернет. Тот, что он на войне потерял.

— Добрая челядинка, — усмехнулся я.

— Это не челядинка, а ведьма, — ребенок выпучил испуганные глаза. — Пусть Бог от нее бережет. Вы чеснок при себе носите?

— Зачем?

— Бесовщину отгоняет.

— Мне, когда родился, варги[39] чесноком намазали. До сих пор помогает… А вы бегите к той бричке — там для вас целое сокровище навалено.

Час-другой я присматривался к нищим. Все были при делах, базарный день и их кормит. Но одноглазого калеки не встретил. И отправился на улицу Трех волхвов, к бурмистровому посаду. Раньше меня привозили сюда тайком, госпожа не хотела, чтоб о ее хвори знал муж. Теперь немочи не скрыть. Об этом знал весь город. Мостовая под окнами была устлана соломой, чтобы больной не мешал грохот телег, а сами окна закрыли темными занавесками, чтоб не беспокоил солнечный свет. Дом стоял посредине липовой рощи, над тихим рукавом Латорицы. Река здесь перегорожена железными цепями, чтоб лодочники не мяли лилии и не пугали лебедей, которые гнездились на подбережье.

Хозяйка, бедная, и сама была похожа на лебедку — тонкошеяя, бледная, белая, лежала смертельно больная под слоями покрывал.

— Как себя чувствуешь, матушка? — спросил я.

— В сердце стрела, — еле слышно выдохнула она.

— Мы ее вытянем, — сказал я утешительно.

Болезнь одних изводит, а других калечит. Здесь было другое. Хворь не в сердце, а на сердце. Я знал сей род женщин. Любовь живет в них, как молитва в монашке. В этом их сила и в этом слабость. Ведь ежели отобрать любовь, то останется одна дуплистая пустота. А в сердце войдет всякая тоска, усиленная страхами и тревогами. Долго придется оживлять такую душу. Здоровье быстро вылетает и по-воловьему возвращается.

— На улице воздух шелковый и солнце, как золото, — откинул я плахту и открыл оконницу. — Оно и для тебя светит.

— Я мертвая, — шелестнули запекшиеся губы.

— Ты живая, как никогда. Сердце бьется как надо, кровь жиденькая — по ногтям видно, око чистое, дыхание здоровое, волосы нечесанные, а сами вьются. Твой образ прекрасный, как у водяной лилии, что цветет под берегом. Вчера я разговаривал с твоим мужем, и не встречал человека, который бы столько беспокоился о жене, так тревожился о ее самочувствии. Это он на пороге смерти от отчаянья, а ты жива-живехонька. И дочь твоя живая…

Людям надо говорить что-то такое, чтоб их расшевелить. Чтобы почувствовали себя живыми. Говорить, но только не учить.

— Живая… То знает лишь Господь, — вяло произнесла она.

— О том и речь. Когда Бог хочет сделать нам подарок, Он заворачивает его в какую-то заботу. И чем дороже ожидается дар, тем больше пучок мучений. Жди Благовеста[40], матушка, жди с надеждой — и будешь награждена… А тем временем пожуй цвет со святой горы. Очень помогает эта трава. Запьешь водицею, а остаток сохрани у себя на груди. Вытянет тяжесть из сердца. Воды побольше пей. И дыши, дыши небом, вволю дыши…

— Со святой горы? — сверкнула глазами.

— С нее, сладкая.

— Как файно баишь: сладкая. Так только мамка мне цокотала.

— Отдыхай, матушка. И думай о солнце — оно согреет в хладе сердца и засветит во тьме сомнений. Думай о Господе — это развеет потемки души.

Женщина слабо улыбнулась. И это было больше, чем ничего. Святую гору я выдумал. Пижмо[41] собрано на Ловачке, находящейся по правую сторону пути на Ужгород. Но разве не все горы святые в высокой своей чистоте?! И травы тоже.

Со двора провожала меня горничная, расторопная молодая верховинка. Горянок я издалека узнаю: у них упругие икры и острый взгляд, и, выросшие возле шумных потоков, они разговаривают громче, чем жители долин. Я сказал, что пойду по берегу, чтоб еще раз полюбоваться лебедями.

— Файные у нас птицы? — отозвалась прислуга. — Тьфу, тьфу, чтоб опять не сглазить!

— А что им мешает? — удивился я.

— Теперь уже ничего, а раньше отлетели все куда-то. Голой была заплава. Началось с того, что в какой-то день сел на плес залетный черный лебедь. Недобрый, говорили, знак. К утру черный бродяга канул, но сдохла наша гусочка, с черным пятнышком на лбу. Опустила длинную шею в воду и замерла. Гусак, бедняга, вскрикивал, поднимал ей головку, теребил перья — все зря. Сам еду не брал. А в один вечер охранник узрел, как тот взлетел над водой и начал облетать плес, низко хлопая крыльями, и плакал, как дитя малое. А тогда метнулся в небо и на Черленой горе, рассказывали козопасы, накололся на вершину сухой ели. Матерь Божья, выходит, и птица сердце рвет по паре!.. Прошла в тревоге ночка, а к утру — новая напасть: у каждой лебедки на лбу черный знак. Хуже приметы не может и быть. Госпожа от испуга слегла. А через день после этого все гуси ночью снялись, тихо, без гогота, и невесть куда полетели…

«Когда Бог хочет сделать нам подарок, Он заворачивает его в какую-то заботу. И чем дороже ожидается дар, тем больше пучок мучений. Жди Благовеста, матушка, жди с надеждой — и будешь награждена… А тем временем пожуй цвет со святой горы…» (стр. 35).

«Теперь уже ничего, а раньше отлетели все куда-то. Голой была заплава. Началось с того, что в какой-то день сел на плес залетный черный лебедь…» (стр. 36).

Я заметил, что, говоря, молодка поворачивается левой стороной. И понял, почему: на лице от виска до губ у нее был выпуклый шрам. Застенчиво прятала себя от мужских взоров.

— Когда отлетели гуси? — спросил я.

— На вспашку вдовы, как раз на Юрьев день[42]. Помню потому, что через неделю пропала и наша Эмешка… Шептали, что и лебеди, и ее пропажа — это работа Алексы. Парень — рыбарь, днем тут вертелся на лодке. Для отвода глаз будто рыбу ловил для панского стола, а на самом деле увивался возле барышни… Тут его и скрутили жандармы. А гуси так же безголосо, в ночных потемках, сели на воду. Вернулись домой. А Эмешки все нету…

Женщина искривила губы и зашмыгала носом, уподобившись сама испуганной гусыне. Так как я не искушен в женских утешениях, то сухо откланялся и быстрым шагом направился к городской управе. Пошел через плотину, которая в этом году все-таки спасла центр города от весеннего потопа. Река стала кроткой, вернулась в свое корыто, но берег все еще пестрел нанесенным труском[43] с гор. Низовьем с охапкой хвороста под мышкой ковылял растрепанный человек в обносках. Палкой рассекал воздух и грозно выкрикивал что-то несуразное. То и дело пускался бежать, догоняя невидимого врага, и колотил его дубинкой. Увидел меня и встал как вкопанный. Разгоряченный, бешеный. Узловатый шрам наискось прорезал его лицо, нижняя губа слюняво свисала. В одной глазнице чернела дыра, а живой глаз зловеще вращался безумием и хмелем. Привыкший ко всякому, содрогнулся и я невольно. Хотя и знаю, что плохого ждать от таких людей не приходится. Зломышления — от превратного мышления. Благословил его мысленно и пошел своей дорогой — в канцелярию, где по приказу бурмистра мне должны дать спис[44] пропавших девиц. А затылок мне сверлил следом жгучий косяк одноглазого горемыки.

В канцелярии меня остановил щупленький писарчук и отвел в пристройку во дворе. Там в просторном зале сидели двое. Чиновничий жандарм в синем мундире и хитроглазый человечек без усов и бровей, в одежде не местного покроя. Этот последний посмотрел на меня лисицей и, не выказав никакого интереса, возвратил взгляд к бумагам. Мой поводырь шепнул что-то на ухо старшине и отошел.

— Господин Холоши, — услужливо поднялся жандарм, — наш посадник приказал уделить внимание этому человеку, предоставив перепись пострадавших и другие сведения расследования.

— Что? — поморщилась лисья морда. — Этот туземец умеет читать?

Офицер вопросительно посмотрел на меня.

— Sine nobilitate, adspicit lucem celestem, — сказал я сам за себя.

Присутствующие посмотрели друг на друга.

— Что он сказал? — жандарм вопросительно оглянулся на Лиса.

— Сказал, что не нужны титулы, чтоб… чтоб видеть…

— …небесный свет, — закончил я перевод с латыни на мадьярский.

Чиновник потряс плешивой головой и раздраженно сказал:

— Не хочу идти против воли градоначальника, но до сих пор еще не встречал такого, чтобы тупой деревенщине показывали добытые королевским розыском sekretum dokumentum.

— Не волнуйтесь, господа, — влез я. — Мне нужны только имена пропавших и все. Но ежели это запрещено, то я спрошу у первого встречного на улице.

Приезжий начальник сердито погрузился в свои бумаги и больше глаза не поднимал. А жандарм протянул мне листок с колонкой фамилий. Я пробежал его глазами, вернул и поклонился.

— Как, ты не перепишешь их для себя? — удивился служитель.

— Уже записал, — я указал пальцем на голову.

Проходя через двор, я услышал из открытого окна картавый голосочек Лиса:

— Дожили, вижу, вы здесь. Всякое дерьмо пускаете на порог. Да еще и церемонитесь с ним. Скоро, капитан, эти русинские свиньи потребуют, чтоб им руку подавали…

— А я что, господин Холоши… Бурмистр наш от горя совсем голову потерял.

Все что-то теряли в этот день. А я находил. Возвращался и дышал заходящим солнцем. День уходил, но на сите после просеивания кое-что оставлял. Время земное не такое уж скупое, если бережливо делить его на часы и минуты. Теперь я обязан делать это добросовестнее.

Дома я остановился возле родника. Надо было смыть с ног огород. А с головы — пустую пыль услышанного и увиденного. Последний сиротливый луч искал в воде золотые позументы саламандры. И не нашел. Ящерицы там не было. Она пропала. Ради чего-то лучшего саламандры оставляют родные источники, змеи — кожу, улитки — раковины, щуки выбрасываются на сушу, а человек покидает дом вчерашнего дня. Почему, спрашивал я себя. И не было мне ответа.

На пороге я споткнулся о тушку перепела. Это оставил мне ужин Марковций, мой кормилец. Для себя он отгрыз только крыло.

В тихую изменчивую полночь дрожит слюда в оконнице. Я сплю крепко, но коротко. Люди убегают в сон от одиночества. Сон — обманчивое наслаждение. Спишь — и все меняется, а проснулся — и с явью ничего не произошло. Той привычкой я похож на своего деда Гаврилу: ночь добавляю ко дню. Мало мне дня. В утренний жор надо натянуть в затоне первый волок — авось сдуру попадется какая рыбешка. Завялю, и будет чем поживиться в походах. А на врачевание полагаться в эти сутки не стоит. Если бы благословенья и благодарности, коими обсыпан я здесь, на земле, стали перьями, то не надобно и крыльев, чтобы вознестись на небеса. А мне и тут любо, душа цепко вросла в берег. Если бы не отрывала эта хлопотная суета…

Было бы что клевать, а голубь найдется. Все живут тайной мечтой о крыльях. Давая больным привороты[45], я тоже иногда приговариваю: «Коль долго пить сие, вырастут крылья». Пьют — и взлетают надеждой над своими немочами.

Я зелейник. Травы Господа — мой хлебушек. Мое ремесло.

Травничество — заработок непостоянный, ибо челядь в непрестанной работе и нужде хворями не слишком балуется. Поэтому, кроме зелья, меня подкармливает река, чаща и зверьки — хорьки. Но про это я напишу как-нибудь в другой раз.

Имя мое — Мафтей. Странное даже для нашего подкарпатского отшиба, где разноплеменная и многоязычная людность кипит, как горный поток. Но имя не от Бога — от людей. А все человеческое — несовершенно. К имени своему я до сих пор не привык, как пес не может привыкнуть к репейнику за ухом. Черноризец Аввакум нарек меня так, ибо явился я в грешную сию юдоль ночью между днями апостола Матвея и великомученика Фатея. Вероятно, чтобы не обидеть никого из святых, Божий человек объединил их одним словом — Мафтей. Как перст и ноготь. Как столб и плечо креста. Таким образом, рожденный в сумерках ночи, ношу я в себе два солнца — дня вчерашнего и дня завтрашнего. И эта двойная светлость меня не ослепляет.

Моя мать была шептухой, повивальницей и просвирницей при монастырской церковке. Это и ко мне прилипло другим прозвищем — Просвирник. Мафтей Просвирник. Считают меня провидцем, ведуном и травником. О, что-то я знаю. Знаю, почему умирают, но иногда не знаю, почему живут. И почему исчезают. Как эти несчастные девицы…

На сей раз я отправился в разведку по Русинской окраине. Тут в самом деле кончаются признаки благополучия и начинаются лишения, маловерие да бесконечное труженичество. Христос, видать, остановился на Каменном мосту. Сюда он не пошел. Хибары тут вылеплены из земли и стоят на земле, без фундамента, под грустными соломенными иль камышевыми крышами. Колодец один на улочку, выгребной ямы — ни одной. За хрупкими плотиками — деревца шелковицы, айвы, слив-кислячек, грецкого ореха и диковатых яблочек. Прилаторичная песчаная земля, если ее удобрять, хорошо родит овощи — этим и спасаются.

Я обошелся без расспросов, заметив плетеную лису[46], к которой была приторочена черная бинда[47]. Жандармская метка двора, где случилась пропажа. Для кого метят? Только намерился тронуть воротца, как под ноги мне бухнуло ведро домашнего хлама.

— Эгей, невестушка! — вскрикнул я. — Не боишься напугать домовика?

— Какого еще домовика? — худая девчушка уставилась на меня своими недоверчивыми глазами.

— Того, кто жилье стережет. Ангел такой. Очень он не любит мусор во дворе. Да и возле двора…

— Нашу хибару не стережет, — отрезала она со старческим раздражением в голосе.

— Оно-то так: метать мусор ангелу в очи — кто ж терпеть будет.

Из черного разреза двери появился дедулька, даже прозрачный от старости. Туберкулез высушил его в щепку.

— Славайсу, уважаемый газда! — поздоровался я.

— Навеки слава, уважаемый Мафтей.

Меня и здесь знали. Кто меня не знает в этих краях? Разве залетные вороны. С ворон я и начал.

— Тепло. Сего дня в акацах[48] на Дорошовице вороны положили первые яйца. Через девять дней жди лето.

— Богу слава, — прошамкал старец, — у нас уж и квасная капуста[49] на дне.

— Потеплело, — продолжал я. — Загодя брызнул лист. Значит, кукушка-бездомница сядет не на голый лес. Будем с сытой осенью.

Ничто так не сближает случайных людей, как разговор о погоде. А еще более — неожиданные подарки. К людям я привык ходить с чем-то. Вытянул из-за пазухи две тугие марены[50] в портянке и положил на порог. Дед мелко моргал, не зная, как ему быть.

— Как живете-радеете, сват? — остановил я его замешательство.

— Да как видите. В огне и в говне.

Я и сам вырос на крепком русинском словце, но не сдержал смеха. Последнее им сказанное само перло в глаза. А вот первое… Мы обогнули халабуду, и я увидел пожарище. Не очень свежее, ибо уже кое-где его закрыли заросли лебеды, но ноздри еще дразнило горелым. Пожарища подолгу не выветриваются.

— Пошел хлевок дымом, — отстраненно изрек старец. — С сенцом, кукурузой, ларем семян, с двумя козами и поросенком. Куры с обожженными перьями выпорхнули. Инструмент выгорел, лишь черные железки остались… Скажем, забороновать землицу еще есть чем, да что в нее сыпать? Пошел к жиду просить, а тот достал тетрадь: у тебя, говорит, тут и козы записаны, и возочек, и лекарства для жены. Думай, горемыка, как вернуть все это… Тут и гадать нечего. Прежде хотя бы молочком процент покрывали, яйца собирали. Да пошли козы в занозы, а куры со страху нестись перестали… Жена перья драла, набивала перины[51], Марточка вышивала — не густая, но копейка… Теперь в хибаре ничто не звенит, только в ушах. Последние монеты дохтур забрал. Говорил, что зараженные.

— Монеты? — не поверил я. — Чем зараженные?

— Черной хворью. Это когда огонь из нутра сжигает и челядник чернеет. Так было с моей женой. Видите эту обугленную головешку? Такой и она стала. Только глаза и ногти белые. Дохтур макал в паленку монеты, все, что нашлись в сундуке, и клал ей на лоб, на грудь. А сам попивал, чтобы к нему хворь не прилипла. Цилиндер[52] сливянки ушел, и жена ушла, а дукаты дохтур сгреб себе в платинку[53]. Набрались, говорит, больной черноты, нельзя такое в руки брать. Я не возражал, хотя на вид этим деньгам ничего не сделалось. Жид взял бы… А теперь что ему дам? Пепел?

— Как загорелось? — спросил я.

— А мара его знает. Злая искра все поле спалит и сама исчезнет.

— Опять вы, нянь[54], мару накличете, — сердито отозвалась дочь. — Мало вам?

— Э-э-э, как ни прячь шило, а оно все равно вылезет. Чего уже худшего накличешь?

— Думаете, что подожгли? — выспрашивал я.

— Думаю, что там муха садится, где рану чует.

«Меня и здесь знали. Кто меня не знает в этих краях? Разве залетные вороны. С ворон я и начал.

Тепло. Сего дня в акацах на Дорошовице вороны положили первые яйца. Через девять дней жди лето…»

«К людям я привык ходить с чем-то. Вытянул из-за пазухи две тугие марены в портянке и положил на порог. Дед мелко моргал, не зная, как ему быть…» (стр. 43).

Ход русинской беседы особенный. За видимой простотой скрывается больше невидимого, недосказанного, тайного. Русин говорит тебе, а видит свое и рисует это скупой краскою. Ему сказанное видится ясно, а ты догадывайся, что за этим кроется. К тому же русинская беседа не скупится на поговорки, лукавинки и фигли — и в той словесной мешанине еще больше теряется содержание. Подкарпатские русины, веками живя под чужаками, стягивали что-то приметное от них и приспосабливали к своему, укорененному в глубокие пласты, славянскому старовеку. Давняя истинная, мудрая, ясноокая и высокочелая Русь, как нигде, отражается в говоре наших людей, которые удержали эти затеси и сокровища в укрытии Карпатских гор. Через меня прошло огромное число людей разных племен и языков, и я должен признать, что здешний говор более других роднится с построением библейских притч. Я это понял еще в далеком детстве, приобщенный к Святому Писанию знатным книжником Аввакумом.

— Как стелется, то стелется… — тянул далее нить своей скорби дед. — Сперва я на грудь ослабел, дальше жена белый свет оставила, хлев сгорел, сразу после этого пропала Марточка… Знаете, как оно ведется: с крапивой и прекрасный цветок срывается. Эх, пан-брат, погорелец я всей головой и всем сердцем. Не ребенок был, а кусок кулича. Меньшая, — старик приглушил голос, — та уже другая. Острая, кусючая, в мать удалась. А Марточку вся улица называла умницей. Первая вышивальщица в нашей сторонке. Жид Мошко с радостью покупал ее скатерти, а дороже всего оценил бездетную Матушку, что под деревом стоит….

— Под каким деревом, хозяин?

— Под сухим. С того дерева, видать, крест и был вытесан. Очень красивая икона.

— Осталось после дочки рукоделье?

— Юлине все и осталось. Моя младшая сестра, через дорогу живет. Марточка, как мать отошла, шибко к ней тянулась. Я, знамо, старая голова, о чем со мной поговоришь? А чужая ласка — сироте Пасха. У Юлины, вдовушки, девки и собирались на вечерницы. Чистили пасулю[55], пряли, вышивали. Моя среди них на первых ролях была, за трех старалась. Такая в руках охочая на работу, за что ни схватится — все в нитку. Ох, порвалась та нитка, нечем доточить. Плачьте очи всю жизнь… Такие красивые тополиные чурбаки лежали в хлеву, — мечтал зимой вырезать из них ложки. И бервено ясеневое, как золото. На веретена. «Ваши веретена, нянь, — трещала Марточка, — вертятся, как девки в танце…» Все в сажу перешло. Черное мое время…

Утлую фигурку старика болтало на ветру. Заносило и беседу его. Для туберкулезников характерно переходить из яви в бред, из оцепенения в движение. А какую ненасытную похоть, Боже сохрани, имеют женщины-туберкулезницы! Сожгут и себя, и содруга[56].

— Деревом могу помочь, — отрезвил я человека. — Буря сломала два тополька у меня на вершине горы. Можешь их забрать себе на ложки.

Дедок дернулся в поклоне, чуть не упал.

— От всего сердца благословляю тебя в твоем потомстве, — с отдышкою прохрипел он. — Да как я те деревца перевезу, не имея тягла[57]?

— Тогда не надрывайся. Найдется мужик, вобьет в колоду кол и на веревке тихим плавом спустит по реке.

— Пусть так, но чем я отблагодарю? У кого-то деньги возле души, а здеся одни токмо вши…

Я почувствовал, что сзади меня кто-то стоит, не показываясь. И тут затаенный сказал женским голосом:

— Доброе слово — задаток.

Челядинка в сером сукмане с туго завязанным платком, с круглым и плоским, как луна, лицом. На нем ни масти, ни страсти. Ни девица, ни баба. Тайный крот.

— Вот это и есть Юлина, мезинная сестрица моя, — указал старик.

Я спросил, собирает ли она еще посиделки.

— Нет, с тех пор как две девки из их сурдика[58] пропали, матери другим запретили. Сидела ли и она с ними на тех вечерницах? «Нет, я к молодежи ум не прикладываю». А парни приходили? Не знает, она им свечку не держала. Можно ли взглянуть на шитье Марты? Все жиду Мошку продали, чтобы было чем платить за Службы. И гадалкам на предсказания. Все до последнего отдали? Нитки, правда, Марточка забрала.

— Куда забрала? — простодушно поинтересовался я.

— Это ведает лишь Святая Мать, — томно закатила глаза Юлина.

— Та, которую племянница вышила на полотне?

— Не знаю. Ничего не знаю…

В ее затуманенных глазах перебегали и путались сероватые тени. И язык спотыкался. О, женщины, женщины, все, что ревностно скрываете в сердце, отражается на вашем лице. А эта… почему-то прятала даже то, чего не знала.

Зато я знал, что вдова пришла специально, чтобы услышать наши разговоры. Что-то она хотела узнать и в то же время что-то скрывала. Собственно, это две стороны одной монеты.

Сестра позвала брата помочь ей, и я уж хотел пуститься в свой путь, когда из двора выскочила пучеглазая малышка, которая раньше обдала меня мусором. В руках — березовый веник, хотела исправить свой проступок. И на этот раз я отступил.

— Нету для тебя, невестушка, подарочка, зато дам тебе один последний совет. Файные у тебя косы, а будут еще краше — густые, блестящие и тугие, как щетки, и в глубокой старости перейдут из смолистой черноты в голубоватую седину. Мой волосы горячей водой, а споласкивай прохладной, настоянной на овсе. Затем протирай их шелковым пологом. Иногда втирай в голову болтушку из сока ягод, яйца и кислого молока, чтоб оздоровить корень. Вот и вся тайна…

Глазки ее потеплели, вспыхнули доверием. Легко купить женщину, малую и большую. Они глазами притягивают нас, а привязывают волосами. Не один запутался в них, как муха в паутине. Ох, не один. Поэтому своей косе женщины угождают больше, чем лицу.

— Любишь вышивать, красавица?

— Может, и так, но не хочу, — скороговоркой ответила она.

— Вот тебе на!

— Коли б и вышивала, то только цветы.

— Почему?

— Ибо если изобразишь что-то живое, то оно завладеет тобой…

Вот это да. До сих пор я знал, что владеют нами те, кто пустил нас в свое сердце, и те, чью тайну мы постигли. А эта темная девчушка открыла мне еще одну сторону обладания сердцем.

— Сестра такое вышивала?

— Марта всякое вышивала. И деревья, и птиц, и зверят. И храмину нашу перевела на полотно. Все, что на виду, то и вышивала. Вы не слышали, как ее парни задирали: «Марта, вышей мне карту»?

— Такого не слышал. Но слышал от твоей тетки, что она забрала с собой нитки, а полотно оставила. Почему?

— Такое спрашиваете. Иголка голая ходит, да с ниткою.

— Хочешь сказать: куда нитка, туда и иголка?

— Это вы сказали.

— Бануешь за Мартой?

— Мне бановать некогда. Братья в наймах чужой скот пасут, вечером возвращаются. Должна их накормить, обстирать. С няня толку мало — сами видите.

— Думаешь, что сестрица вернется? — ласково и неотрывно я заглянул ей в глаза. Так поступаю обычно с теми, кто сам себя хворью дурит.

— Не знаю… Ни разу мне не снилась. Покойники приходят во сны до рассвета… Мамка снится, а Марта нет…

Сестры, родные души, тайно завидуют одна другой, и это их еще больше роднит. А мирит лишь смерть. Мир без тайн погиб бы.

То, что хотел услышать, я услышал. Невидимое глазу видит женское сердце. Неслышное взрослому слышит чуткое детское ухо. То, что не видят женщины и не слышат дети, знает юродивый, наделенный памятью крови. Ибо вся суматоха мира, все его злорадство падет в смятенную душу изгоев мира сего.

Премудрый Аввакум открыл мне чудесный мир чтения. Книги, — говорил он, — это оживление голосов, это возможность общаться с мертвыми. А большинство людей — покойники, и они что-то знали, что-то оставили нам. Их достижения закреплены буквой. Просеяв со мной книги письменные, учитель мой терпеливо подталкивал меня к чтению человеческих душ. «Ибо истории человеческой души полнее и поучительней, чем история целого народа». Этому я научен и этого держусь. Знаю, что в сложных, запутанных случаях самый мелкий светлячок дает проблеск направления. Истину можно выдернуть из тьмы мгновенным вглядом стороннего наблюдателя. Вода находит дыру. Вода течет и сквозь камень.

Я шагал по огородам Замлина. Рядом упруго играла река, теряя силу каждый день. Наводнения приходят в наш край каждые шесть-семь лет. Их ждут с опаской. Знают, что придет неожиданная вода, боятся ее, как судного дня.

Припоминаю, как однажды осенью стояли мы с Божьим челядином на Гнилом мосту и он проводил свою «лектуру». Мутный поток напирал на мостки, тряслись доски под ногами. Прибежал мельник, запорошенный, жирный, сам с кислым лицом: «Отче любезный, когда ждать наводнения?» — «Ты когда в последнее время мылся?» — «Недели две назад, может, три…» — «Вот тебе и не помешает искупаться». — «Зачем так шутите, уважаемый?» — «Ибо Бог погружает нас в глубокие воды не для того, чтоб утопить, а чтоб омыть».

Все без конца чего-то ждут, на что-то надеются, а когда это приходит, то застает их иль неготовыми, иль напуганными. Все непрестанно зовут Бога, а когда Бог зовет их, они прибегают ко мне. Странный мир, чудные люди…

Дорожка обрывалась глинистой кручей. Вдали, в пойме, косил цыган. Ветерок габами[59] заворачивал траву под острие косы. Я спросил его, где живут Обручари.

— Вон этой кручей обрывается их нивка, — сверкнул тот зубами и снял шляпу, украшенную цветами болотной герани. Наверное, оказывал уважение моим яловым сапогам. Но нет.

— Я вас знаю, газда, — оскалился он широким заросшим ртом. — Возил к вам нашего бирова[60] с распухшей ногой. Вы ее пробили, как рыбий пузырь, и спустили бледную кровь. Хорошо сделали, у цыгана должна быть черная кровь…

— Коли здоровая, — согласился я. — А скажи-ка мне, цимбор[61], что с этой поймой случилось? — показал я на огромный кусок берега, будто отрезанный ножом. А дальше в глубину тянулся глубокий пролом.

— Была плотина, а теперь — ложбина, — объяснял цыган. — Пророчили же западание земли. Вот его и имеешь! Земля просела. Теперь русло ни орать, ни сеять. Мало того, еще половину нивы вода унесла. Напасть на человека… Одна за другою.

Я и сам понимал: отрезать у мужика землицу — все равно что руки отрубить.

— А другая какая нужда? — спросил я цыгана.

— Литусь[62] их ребенок утонул в источнике. Сруб гнилой… А родник знаменитый, кто только сюда за водой не ходил. Славная вода, напьешься и сыт. Я кадуб вычерпал, почистил, серой соли дал, но челядь открестилась от той воды. Не идет в душу, говорят. Оно, может, и так, некрещеный был малый утопленник. Так ситочник и заглох, закис…

— Заглох, говоришь? А это что? — показал я на кремнистую стену крутояра, где слезились желтоватые потеки и стекали в густую осоку.

— Вода дырку найдет.

Из-за порчи заброшенный людьми родник, имея сильное течение, пробил себе ход понизу, благо, что река недалеко. Вода к воде тянется, как живое к живому. Подземное русло и дальше будет углублять яругу. Нет больше у Обручаров сада и огорода. Сгинуло людское имущество.

— Как же они теперь хозяйствуют — без воды и земли?

— А никак, — махнул рукой цыган. — Снялись из отчины и перебрались к родственникам в Сольву. Говорят, место здесь проклятое. Земля провалилась, дети пропали. Их у них двое и было — Мокрина и Лодька. Не то что у меня — двенадцать, как у Христа, и гляди, и черт их не возьмет… А усадьба Обручарова на самом деле мрачная. Я здеся кошу. Деревья сухие, черные, без листика, только ниточки развеваются на ветру…

— Какие ниточки?

— Нитки, как нитки. Может, заколдованные, а мне что — детей обшивать надо. Я нитки собрал. Бог не осудит, а черт и так с плеч не слезает.

Покалеченная земля, выветренный дух опустевшего жилья, воронье над скелетами деревьев, да еще и безрадостные цыганские пересуды на секунду затуманили ясный свет мая. Я невольно оглянулся на Латорицу, которая проворно несла вдаль свою бегущую радость.

— Говорят, что Обручарова Мокрина пропала в один день с Мартой-вышивальницей.

— Вместе и погибать легче, — рассудил цыган. — Вместе в девицах ходили. Все в паре, как игла с ниткой…

Снова нитки. И снова оборванные. Нитки, которые никуда не тянутся.

Цыганишка беззаботно поправлял на шапчонке цветы. Черный человек с незатемненным сердцем. Чего ему печалиться. Беда согнала семейство из родового гнезда, а ему даром достался кусок сенокоса, да еще какая-то мелочь возле него. Не зря говорят: на навознице цветы растут, а на чужой беде — чья-то прибыль.

Мне захотелось оставить услужливому человеку хотя бы утешительное слово.

— Файный цветок ты выбрал для украшения. Да еще и лечебный: от герани голова ясная, хорошее настроение и крепкий сон.

— Это хорошо, хе-хе-хе, ибо цыган спит, как заяц.

— А как завянет, пожуй и прикладывай к ранам.

В конце я еще выведал, где живут Пиняшки. Косарь объяснил, но не советовал туда идти. Все поголовно, и стар и млад, вповалку лежат в сыпняке. Сосед им воду ставит под порог, а из монастыря приносят ведерко похлебки.

Я миновал ту мазанку без ворот, где на столбе сиротливо свернулась черная бинда. Интересно, подумал я, что появилось раньше: черный знак, которым отмечены эти печальные жилища, или черная беда, что в них поселилась?

Я не вошел туда. Не потому, что испугался хвори, а потому, что не взял с собой лекарства от нее. Сапоги сами понесли меня к корчме Мошка. Эта обувка была подарком корчмаря за лечение его жены, у которой была грудная жаба. За мостом я встретил прислужницу бурмистра. Она шла от проволочной корзины, погруженной в реку, куда рыбаки свозят улов. Женщина несла корзинку, а в ней на лопухах трепыхались три длинномордые щуки. Такие гнездятся в Давидковом затоне — есть куда на лодии грести. «Щука рыба ука, — любил приговаривать мой родной отец, — не всякому ловцу дается».

— Свежий товар? — обратился я к молодой верховинке.

— Нет, через день забираем здесь свою порцию. С тех пор как Алексу, нашего рыбаря, посадили в темницу, рыбу привозит нам Тончи. Давно щук не возил.

— Красивые. Как почистишь, вдоволь высеки их крапивой — выпустят горечь…

Самого Мошка я не застал, за стойкой стоял его прыщавый племяш. Налил мне посудину керосина. Мои глянцевые халявы отражали мусор на неметеном полу. В корчме стоял шум пьяного говора и кислый дух вина, капусты и немытых тел. Двое бедолаг под закопченным оконцем вяло тянули:

Вода идет, вода идет. Вода в яму зайдет. Да не знаешь, молодец, где ’тя беда найдет…

Оборвали песню, уставились на забрызганное стекло.

— Я тебе говорю: голову ему палашом раскроил австрияк, вот ум и вытек. Я это видел собственными глазами, мы тогда защищали Подгорянский мост.

— Не может ум вытечь…

— Зато мозги могут. А мозги и есть ум. Как масло в лампе. Выльешь — и светить нечем. Тьма. Так и в голове.

— Пожди, но он же говорит, как и те, кто при уме.

— Говорит, да токмо слова у него текут задом наперед. И сердак носит рубцами вверх. И паленку не пьет, и женщин избегает… Может, когда ему по темечку врубили, то мозги перевернулись в довбне[63]? И пошло у калеки все шиворот-навыворот. Несчастный Циль…

— Да уж, не знаешь, парниша, где ’тя беда найдет…

Корчма стоит над водой и сама называется «Венезия». На стенах развешаны картинки на клеенке — корабли в море, дворцы южных стран, горы, что кипят в глубине и клубятся дымом. С тем дымом смешиваются и серые клубни от фаек[64], которые сосет подвыпившая орава. Сквозь эту серую завесу я увидел на выступе дверного косяка шитье, обрамленное круглыми пяльцами. Над могильным камнем сидит ангел со свернутыми крыльями, печальную голову подпер руками. У него румяное детское личико, да глаза недетские. Всепонимающие очи, которые вопросительно заглядывают тебе в самое нутро. Молчат и разговаривают одновременно. И это вышито нитками! Тонко, живо, со зримой ясностью.

— Мартына работа? — спросил я жидюка.

Тот утвердительно кивнул головой.

— А где иное ее шитье?

— В комнатах дочери корчмаря. Пани велела оправить их в стекло, чтобы пылью не покрылись.

А ангела, подумал я, оставили на милость пьянчуг. Им, видать, он больше нужен. Один из них, заметил я, тоже уперся в столешницу, сжав в ладонях пудовую голову тяжелых раздумий. Падший ангел без крыльев. Возле него растрепанная паплюга[65] цедила из погара[66] сивуху.

Чтобы дальше не портить себе кровь, я поспешно оставил вертеп. День еще дневал, а я уже отключился от хлопот, мог позволить себе послабление. А главное — сбросить тесные сапоги. Поэтому назад пустился по прибрежному лозняку. Идти против реки легче. Вода, столкнувшись с водою, набирает силу. Идя против реки, я иду с водой. И сам несу воду в себе.

«Вода — самое лучшее лекарство», — говорю я всем и каждому. «Как это?» — удивляются. «Так: воду в себя, воду на себя и сам возле воды. Она узнает хворь и заберет». — «Такое дешевое лекарство?» — сомневаются. «Дешевое дорого стоит». — «Что в той воде такого?» — размышляют. «Все “такое”. Вода нас давнее, и мы ею полны. Кровь наша — вода, соки наши — вода, семя наше — вода, глаза наши — вода. Соленая. Вода с неба и соль из земли. Мы из того слеплены Божьей слюной…» Слушают и молчат. Как вода.

Я шел, перетирая в мыслях услышанное, и смотрел под ноги. Старики чаще смотрят в землю. По дороге я отгребал перепревшие кизяки (в них мухи зимуют) и собирал бледные всходы стародуба, который пахнет церковью. Вдруг предо мною качнулась тень. По тени человека можно узнать его характер. Эта была какая-та коряжистая, перекошенная. Я узрел его раньше, чем он меня. Калека с лохматой гривой сидел на горбатой дуплистой вербе и внимательно рассматривал рыбину. Держал ее, как младенца, на широких грязных ладонях. Единственный глаз бессмысленно бегал, а слюнявые губы в косматой поросли шевелились. Боясь его спугнуть, я отошел в сторону. Но несчастный услышал, прижал рыбину к груди и гнусаво залопотал: «Рыба… моя… умирает для меня… в дупле…» Схватил палку и угрожающе выставил вперед. Это был воин, движениями и осанкой. Если бы не изуродованное лицо, не безумный испуг во взгляде и не прижатая к сердцу рыбина. То была щука с длинной мордой. Только что я видел такую у служанки бурмистра, из одного омута — Давидкова. Узнал я и дерево — иерусалимскую вербу. По рассказам Аввакума, монахи, которые в скалах под Средним вырубили погреба, привезли из Святой земли прутики вербы. И посадили на месте, где Кирилл и Мефодий омывали ноги в Латорице. Три вербы принялись, одна из них доживала свой век при нас. Такая же горемыка, как и этот несчастный Циль, что сидел на ней, потрясал в шуйце рыбиной и вопил в небеса:

— Моя… Дупло рыбу родит… Мне…

Я согласно кивнул. Человек что-то выкрикивал, но я уже не слушал. Слова, если их выкрикивать, теряют смысл. Даже если они что-то и значат. Эх, бедняга, найдутся у Бога и для тебя нарядные ногавицы[67]. И порция рыбы для тебя найдется. Но почему-то в дупле…

То дупло застряло в моей голове, как колючка. Или, может, отозвалось давно забытым эхом из далекой юности. В дуплах живет пустота, но и она имеет свой голос, свою очень темную душу.

Зайдя в свое подворье, я оглянулся: что случилось за день? Перо на травке, оброненное сойкой… Знак, который предвещает дорогу. Следы водяной крысы на отмели. Эй, неосторожный ты, братец! Так и есть, за шопой[68] — распотрошенная тушка. Марковций ужинал. И мне сгодилась наживка для раков. Завтра весь день корпеть над лекарствами. Керосин есть, вершу на раков положу вечером, остальное добуду в лесу… Возишься дома, хозяйничаешь, колдуешь, а мыслями где-то в другом месте. Как ловец теней. Знает ли это крошечная сойка, красивый ангелочек, что объединяет небо и землю и ныне толкает меня в неведомый путь?

Стемнело. На папоротники горного склона легло серебристое мерцание звезд — и душа моя вернулась на место. Почему-то мне верится, что и дед мой чувстововал расслабление сердца, когда завершал дневные труды на Белебне.

Я человек старого времени, но во мне все еще живет дитя. И чем больше мне прибавляется лет, тем с большей силою стучит детство в мое очерствевшее сердце. Мы надолго, на всю жизнь спасаемся светлыми воспоминаниями из малолетства, скрепленные добром нашего родительского дома.

Я часто вспоминаю своего деда, который говорил: «Солнце всходит для тебя». В самом начале я не мог оценить эти слова. Понимание росло вместе со мной. Солнце всходит для тебя, и ты должен быть готов принять сей дар. Ежедневное действие озарения. То, что предшествует омываванию плоти и облачению души в молитву. Свет — первая ценность, которую открыл мне дедушка. И притягивал ее к нам.

Тот, кто съел гору. Так его называли в Мукачевском доминионе.

История моего деда — это история большой любви. Такой, которая следует за человеком всю жизнь, и даже далее — в следующих веках, благодаря связи между поколениями. Она гудит и в наших жилах. Вспомнил я про это и на минутку задумался: любовь к чему — к лошадям, к горе, к жене? И не дам однозначного ответа, потому, что, видать, любовь — одна неделимая целостность этого мира.

Мой дед, тогда он дедом еще не был, пас лошадей у богатого скорняка Кадара. Лошади были старомадьярской породы — невысокие, твердо сбитые, косматые. На таких еще угры примчались сюда из Дикой степи. Скуластые крикливые кочевники, которые кололи острыми усами короткие конские уши. Чтобы не сбивать ноги о копыта, они их закладывали под подпруги и потому были кривоногими. В седлах они ели, справляли нужду и, подхватив на скаку невольницу, утешались ее телом. А лошади под ними бежали трусцой.

Теперь их обновленное гривастое племя выпасал мой дед. Когда лошади щерили свои большие зубы, казалось, что они гогочут. А может, и в самом деле смеялись над мальчишкой. Они ходили за ним, как гуси. Дедушка водил табун от Подгородских пойм до болот Нярошки, и даже по берегам Залужья, поросшим коряжистыми сливняками. На выпасах он сходился с такими же потомственными чабанами, с цыганами-конокрадами, с людьми луговых и лесных промыслов и людьми вольного ветра. Выведывал у бывалых, как лечить и заговаривать скот, как спасать от гнуса и мошкары, как замешивать целебные мази, как пускать кровушку и чем залепливать треснутые копыта, как усмирять норов и приучать к седлу…

В студеные ночи он ложился между двух лошадей, чтобы согреться, а в дождь прятался под их косматыми брюхами. Отрезал кудели грив и плел себе портянки и покрывала. Вставал на конский круп и рвал дички и орехи, а животина спокойно ждала, пока тот не наестся. Батога-пуги у него не было, обходился свистом. Лошади понимали тот свист, а птицы вокруг озадаченно умолкали. Скорняки Кадары тоже слышали сначала свист, а уж потом нарастающие звуки тяжелого топота копыт. Перед табуном скакали два жеребца, а на их спинах стоял мой дед, как Илия на колеснице. Ни седла, ни узды, ни пут не нужно было ему. Паренек был будто частью табуна.

Хозяин отбирал меринов на шкуры и не мог нарадоваться, какая выходит из них крепкая выделка. Из кусков шились пояса, сумки, ногавицы для солекопов, чекмени[69] для возничих. А из широких крупов выходила самая дорогая шкура «кордован», которую можно легко продать даже в Пеште. А все потому, что товар выгуливали в густых донниках и овсянице, вымачивали в закваске Чорной Млаки. Дедушка убегал в чащу, чтоб не слышать, как молотом валят коня, чтоб не видеть, как нарезают из сырца пояса. Пока и самого не запеленали ремнями…

Молодая императрица Мария-Терезия твердой рукою укрепляла государство, собирала земли. Большая империя требовала большой обороны. В армию набирали рекрутов почти от каждого третьего двора. У моего прадеда был единственный сын, и он не беспокоился. Зато Кадарам пришла карта роковать[70]. Одному из трех сыновей улыбалась служба в пехоте. Говорун-скорняк со всех сторон подступал к прадеду. И водку носил, и мошной тряс, и скотиною искушал. Бедняк уперся и никак не соглашался. А перед землей не устоял. Покусился на землицу. Сошлись на том, что Кадар купит ему бережок под Белебнем, под самым леском. И записали в рекрутскую карту моего деда. Желает ли служить, его никто и не спрашивал. Когда встал в шеренгу побритых наголо новобранцев, отец благословил его только одной присказкой: «Там, на войнах, ты это… лошадей держись. На коне легче убежать».

Куда, извольте спросить? Куда и на какой лошади убежишь от судьбины?

Кто и по какой милости должен приставить к боевым лошадям безродного русина из подкарпатского закрайка?

Судилось бы ему глотать пыль маршей и маяться во влажных дикунках[71] на полях сражений, если бы не лошади. Они узнали его сами. Случилось это под Грацем. Дедов взвод выкладывал мостовую, он возил на биндюгах[72] щебенку и булыжник. По дороге текла конница. Пережидая заторы, лошадей поили и обтирали. Дед заметил, как молодой драгун-капрал, дергая, тянул к водопою родовитого гнедого рысака. Конь скалил зубы, мотал головой, ронял розовую слюну. Дед не стерпел и вырвал повод из рук мучителя. Вынул удила и оттянул лошадиную губу, приложил ухо к грудине. Рысак сразу присмирел, дружелюбно скосил воспаленный глаз. А дед — с кулаками на капрала, чуть не сбил того с ног. Остановила его плетка майора, налетевшего со стороны. Офицер потребовал объяснений и выслушал приговор возмущенного русина: «С таким обхождением угробите золотого коня. Рот замозоленный, а губы и зубы для скакуна важнее ног… Сердце стучит неровно, то есть у коня — страх…» Майор опустил нагайку и еще о чем-то повыспрашивал. Во время беседы они хорошо поняли друг друга, ибо это был славонский гусарский полк. Славонцы — самые лучшие конюхи в австрийской армаде. Но дед мой был еще лучше, потому что скотину любил больше, чем самого себя.

Драгуны стали над рекой лагерем, а вечером фенрих[73] привел деда в капитанский шатер и сказал: «Приведи себя в порядок, с тобой желает говорить князь славонский, под чьей рукою кавалерия императрицы. Соображай, не урони нашу честь».

Князь был молодой, широкой кости и при этом легконогий, как иноходец, который развился за оградой орешника возле гнедого жеребца и гривастого вороного моцара[74]. Хозяин их прогуливался по лужку в высоких сапогах, отдавая приказы, но глаза, глаза его были с лошадьми. Тот теплый взгляд открыл дедушке в сем высоком командире единоверца. Он и сам больше тянулся к лошадям, чем к людям. И страх оставил его.

«Знаешь, как помочь жеребчику?» — требовательно спросил оберст[75].

«Знаю, ваша светлость».

«Говори».

«Пока пустить пастись без пастуха, в росы. Без сбруи и подков. Лечебные травы я покажу. Затем зашорить ему глаза и водить мелкой стремниной по воде. Пока не вымоются отзвуки стрельбы и канонады, которые испугали его. Дальше надо укрепить сердце…»

«И как же?» — оберст аж грудью подался к русину.

«Надо расслабить жилы и мускулатуру. От этого и сердце станет мягче, тело — гладким и упругим. А сам конь — уступчивым и податливым… Сего можно добиться упражнениями на песке. Чтоб жеребец ходил не только прямо, но и вольтом и змейкой, с ровного шага переходил на рысь, а дальше в галоп. Делать это надо равномерно и долго, пока не нальются мускулы. И осторожно, чтобы ноги не покалечить, ибо они у него словно точеные. И губа уязвима, не всякое примет…»

«Правду говоришь, катуна[76], — сверкнул жемчужными зубами полковник. — Это я могу и черта съесть и выпить. А он у меня привереда. Патриций. Так и зовут его… Ты дал мне настоящий урок, но скажи, конский философ: стоит ли сказанное такой мороки и трат? Не проще ли пустить лошадку на бограч-гуляш?»

Мой дед глянул на князя, как на кровавую рубаху, так, будто зарубить хотели его. Тогда молча пошел к изгороди. Ударил себя ладонью по бедру и мелко зацокал языком. Рысак, который уныло дремал под вязом, встрепенулся, сверкнул ореховым глазом. А затем неожиданным прыжком бросился вперед и одним махом перелетел через изгородь. Как вкопанный стал пред парнем и осторожно положил ему голову на плечо. Офицеры вокруг замерли. А князь даже ойкнул от удивления:

«Эй! Такое впечатление, будто ты с лошадьми разговариваешь».

«Нет, господин оберст, лошадям слова не нужны. А вам я скажу: теперь это заморыш, а при хорошем уходе станет летающим змеем, а коли изволите — то и хищником на боевом поле».

«Мой дед, тогда он дедом еще не был, пас лошадей у богатого скорняка Кадара. Лошади были старомадьярской породы — невысокие, твердо сбитые, косматые…» (стр. 58).

«Молодая императрица Мария-Терезия твердой рукою укрепляла государство, собирала земли. Большая империя требовала большой обороны. В армию набирали рекрутов почти от каждого третьего двора…» (стр. 60).

Князь резко к кому-то повернулся на своих высоких ботфортах и огласил приказ:

«Русина накормить, переодеть, назначить довольство второй степени. Отныне зачислить в обслугу моей походной конюшни. Подыщите для него место в каком-нибудь курене».

«Если позволите, я бы хотел ночевать с лошадьми», — вмешался дед.

«Изволь, филозоп из конюшни», — отмерил ему продолжительный дружелюбный взгляд главный конник империи.

Так его потом все и называли — Филозопом из конюшни. Задолго до того, как он стал Тем, кто съел гору.

В то время Мария-Терезия основала военную академию, и славонский князь Богорич должен быть обучать в ней старшин-кавалергардов. Людей учил, а лошадей любил без памяти, причем отдавал предпочтение тяжелым боевым моцарам. Эскадроны на них должны были пробивать ряды неприятеля, освобождая ход легкой кавалерии, которая крошила уцелевших, как капусту. Гонцы-скупщики свозили под Вену отборных лошадей со всех окрестностей. Живое гривастое золото стекалось в белостенные конюшни ее величества.

Пригоняли теплокровных тракенов[77] из долины Инна, добрых, как кусок хлеба; и серых ольденбургских, которые могли жить под дождями и в снегу; и высоких пятнистых дунайских полукровок со смирным сердцем и склонных к прыжкам; и сухоногих кобылиц из Липиццы, находчивых и неутомимых в движении; и мелкоголовых крепышей из Порыни, которые брали поклажу вдвое тяжелее себя; и костистых коротконогих чалых из-за Рейна, таких же светлых и холодных, как тамошнее вино; и ласковых шлезвигов[78] с льняными гривами и перьями на ногах — самых тяжелых среди конского племени; и бурых южных норикенов, вялых по своей природе и готовых грудью валить стену; и доброжелательных шленских лесовиков, что, как дети, ходят за человеком и тянут по земле хвосты…

Эти названия и по сей день звучат в моей памяти, звучат, как музыка, переданная дедом. Потому что кони были очарованием его жизни. И в том влечении славонский вельможа узнал в нем достойного ценителя и советчика. Так его и зачислили в обслугу, которая готовила отборных животных для региментов[79] кавалерии. Это лишь на первый взгляд кажется, что лошадь — умная и услужливая животина. Если и умна, то в первую очередь для себя. И очень мирная, рожденная не для войны. Конь боится криков, грохота и лязга. И уклоняется от того, что на него надвигается, что мигает перед глазами, что нависает выше головы. Лошадь раздражает пыл боя, и, потеряв всадника, она убегает и невдалеке начинает мирно пастись. Потому надлежало миролюбивое животное превратить в дикого хищника, который пробивал бы себе дорогу в человеческих рядах грудью, ногами и зубами и от ран еще больше распалялся. Запал злости переходил в безумную атаку и спасал его от ударов. Конь и всадник дожны быть спаянной целостью, одним разящим клинком.

Привезенных лошадей еще и еще раз пересматривали, отбирая преимущественно тяжелых, но быстрых жеребцов, спокойных в стойле, но агрессивных в бою, безотказных и покорных. Муштра была строгой и долгой. Славонцы по-настоящему славные конюхи, разбирались в обхождении хорошо. Но и они знали не все. То, чего не дает опыт, но рождается от внутреннего слияния со сродным делом. Только это открывает новое познание.

Заприметил конюх Данила, что отсутствие страха можно прочитать в глубине глаз и что тугой рот у лошади — признак послушания и ровного характера. Чтоб это выведать, достаточно перед глазами махнуть палкой иль подвести вплотную к чужому человеку. Конь по первому велению легко пускается в галоп и при этом не несется как сумасшедший. Мудрый жеребец чувствует вес на себе, рассчитывает свои силы и не растрясает седока. А главное — придерживается начального шага и не ждет понукания. Такая лошадка годится для всякой «реконструкции» — словцо их оберста.

«Мало того, с таким конем разговаривать можно», — закончил свои изыскания дед.

«Ты не просто конский философ, — протяжно произнес командир. — Ты — заклинатель лошадей. С твоим подходом мы сэкономим на закупках и времени». — И одарил его серебряными шпорами и удилами.

«С такими дорогими дарами, — поклонился дед, — должен высказать еще одно замечание. — Хорошо, кабы удила были толще и пустые — из гнутой проволоки. Тогда не будут ранить уголки губ. И лошади будут поспокойней, податливей в управлении…»

«Хорошо, встретитесь с кузнецом. Увидим, что из этого выйдет. Ты все сказал?»

«Шибко извиняюсь, герр оберст, но вы когда-нибудь… пробовали удила на вкус?»

«Что городишь, поганец?!»

«Я к тому веду, что если бы их ковали из той стали, что и офицерские клинки, то они не ржавели бы. Для лошадей здоровее…»

«Ой, да ты, я вижу, и удила попробовал! Не зря я подарил тебе серебряные… Знаешь, за что сей дар?»

«Смею думать, за верную службу».

«Нет, коновод. За верную любовь. Я люблю лошадей, потому что они дорогие и мои. А ты любишь их потому, что они кони. Любят не за что-то, а вопреки. Просто любят — и этим богаты… Я начал это понимать с тех пор, как ты оказался при моих лошадях. Владеет не тот, кто имеет, а тот, кто любит. Мои кони, русин, больше твои, нежели мои…»

Дед тогда подумал в одиночестве: а что на самом деле в этом мире есть лично его? Разве что бесплодный кусок крутогора под Белебнем, за который его спровадили на всю жизнь в чужую армию. И то он где-то так далеко…

С лошадьми он ложился и вставал. Кормил и поил их, а потом выводил на утреннюю прогулку, на разогрев. Становился на колени в траву и слушал их. А они слушали его молчание. Со стороны это казалось странностью: на коленях на лугу стоял с непокрытой головой катуна, а крутобокие лошадки метались рядом, касаясь гривами его волос. Штаб-вахмистр докладывал ритмештеру, а тот шептал оберсту: «Руснак разбалует лошадей. С таким воспитанием на них лишь барышень возить…»

«Не понимаю, — обрывал их начальник, — кому вы больше завидуете: русину иль коням?»

Иногда в теплый вечер звал он в свой шатер конюха и приказывал:

«Рассказывай».

«О чем?» — вопрошал, будто не понимая, дед.

«Знамо о чем — о лошадях».

И дед рассказывал. О том, что конь глубоко в сердце боится нас. Тот страх тянется в лошадином племени испокон веку, с тех пор, как человек увидел в диких лошадях одно мясо. И безжалостно их губил, а пес, прирученный слуга, помогал ему на них охотиться, зарабатывая кость. Мой дед выведал это у старого мадьяра Дюли, потомственного, с деда-прадеда, конского пастуха из Пусты… Долгий был путь их примирения. Потому конь служит человеку не добровольно, как пес, а по принуждению. Судьба его такая. При этом наши тайные желания очень похожи. Лошадь, как и человек, может грустить, радоваться, обманывать, лениться, а может и преданно служить. На ней можно носиться, но не чваниться перед ней. Если с добрым сердцем подойдешь, тогда и конь приклонится к тебе с пониманием и верностью. Лошадь узнает нас по запаху, в котором угадывает намерения, уровень дружбы и доброй воли. Тогда она идет за нами, несет на себе и прислушивается к наших желаниям…

Князь задумчиво молчал, дед говорил за двоих. Кружка пива подзадоривала его.

«С конем, ваша светлость, надлежит обращаться строго, но честно. Так, чтоб заслужить его доверие. Мягкой рукой и твердым сердцем… Лошадь все понимает, но не хочет с нами говорить».

Князь тоже не хотел говорить, прощался взмахом руки, закрывая чарой мальвазии слезящееся око.

Учеба предусматривала подавление червя страха. Если сначала конь вздрагивает от птицы, которая выпорхнула из куста, то после обучения боятся те, что оказываются у него на пути. Обычная скотина никогда не попрет на людей, зато боевой конь не повернет в стремительной атаке. Крушит всеми сорока пудами разогнавшейся массы. Это огромное беспощадное живое ядро, пущенное искусной рукой всадника. Без его управления даже самый умный и самый сильный конь — куча мяса. А в единении с кавалеристом это мощная сила. Боги войны.

С лошадьми ходили вброд, по вязким отмелям, по болотам, водили их под низкими ветвями, заставляли перепрыгивать ручьи, колоды, костры. Выставляли перед ними шаткие чучела с остриями. Приучали к улюлюканью и грохоту, к запахам дыма и крови. Осаждали на скаку, учили уходить в сторону, скакать на задних, чтобы всадник мог с размаху рубить налево и направо. Все это делалось в тесной близости, нога в ногу, голова к голове. Лишь так прививают животному доверие и полное послушание.

«Ты, русин, не даешь коням стареть», — оценил те упражнения оберст.

Муштра укрепляла, муштра и ослабляла. И лошадей, и людей. Ибо как говорят: куда конь с копытом, туда и жаба с хвостом. Завистники и криводушники за глаза жульничали. Бракованные лошади продавались, а вместе с ними и хорошие. На этом тайно наживались. Дед им всячески мешал. Когда князь отбыл по делам в Славонию, русина повысили до капрала и послали наставлять тирольских и далматинских конных стрелков. С полком ландвера[80] его занесло и в Галицию, под самые Карпаты. Люди тут общались на почти похожем говоре, и ели то же, что и мы. Только и разницы, что угнетала их Польша, а нас — мадьяры. Эх, сесть бы на дунайского жеребца — и за ночь уже дома! Не пустили, какие гульки в кайзеровском регименте!

Через некоторое время бросили их тайно на турка. Русаки били из орудий, бежали пехотой в штыковые атаки, а они на легких далматинцах завершали сечу. Османы — хорошие кавалеристы, кое-чему и у них научились, но еще больше показали им. Там, в рыжих горах, и нашел его князь Богорич. И снова вернул под свое начало. Тем более что его походный табун разросся. Князь следовал в Кучук, где должен был с другими командирами подписывать «модус вивенди» о мире.

Ехали в легкой коляске, дед сам правил, за ними скакал малый эскадрон. И вдруг со скал ударили выстрелы. Одна волна, вторая. Конь упал под колеса. Другой, обезумев, бился в путах. Дед соскочил с козел, отрезал ножом упряжь на убитой лошади и вскочил на уцелевшую. Рысью погнал ее в подлесок. Пули визжали вокруг, а он гнал и гнал. Пока обессиленно не упал на окровавленную гриву.

Деда ранили в шею и ногу. Князю раздробило плечо. Их везли вместе, одного под бархатной плащаницей, второго — на возу, устланном сеном. Но обоим с одинаковой радостью махал лохматыми ветками можжевельник. И грустные ноты флояр[81] убаюкивали обоих. И везли их по дороге от смерти к жизни лошади, которых они одинаково любили. Конь, на четыре ноги подкованный, и тот спотыкается. Что уж говорить о человеке, чьи ноги не один раз подламываются и без пули.

Они выжили. Выжили, чтобы понять, что это было их последнее боевое состязание. Закончились для них войны. У полковника плетью висела десница, а конюх волочил за собой ногу. К службе не пригодны.

У князя было огромное имение над Бледным озером. Серебром ледяных чешуек играл водный плес, скрипели смолы в стволах столетних лерх, клубы утренней мглы путались в конских гривах. Данила, как в юношестве, водил лошадей по берегу, стоя ногами на их голых спинах. Когда вскидывалась в озере большая рыба, жеребцы тревожно фурчали. На сытом ничегонеделанье они жирели. И заплывало мутным жиром сердце русина.

Князь предлагал пустить здесь корни: «Отрежу тебе кусок земли на берегу, поближе к конюшне. Слепишь себе хатенку».

«У меня уже есть клин крутогора над рекой, который называется Латорица», — отнекивался дедушка.

«Найдем тебе небедную девку со светлыми косами…»

«Водись конь с конем, а вол с волом».

«С лошадьми ходили вброд, по вязким отмелям, «о болотам, водили их под низкими ветвями, заставляли перепрыгивать ручьи, колоды, костры…» (стр. 68).

«Деда ранили в шею и ногу. Князю раздробило плечо. Их везли вместе, одного под бархатной плащаницей, второго — на возу, устланном сеном. Но обоим с одинаковой радостью махал лохматыми ветками можжевельник. И грустные ноты флояр убаюкивали обоих…» (стр. 69).

Загрустил русин на чужбине. Привык он к воде быстрой, не стоячей. И к людям, более быстрым в словах и делах. Начал собирать мешок в дорогу. Князь про это прослышал, сокрушенно вздохнул:

«Все-таки поворачиваешь оглобли на свои Карпаты?! Путешествие и хромому пахнет. Хорошо, так тому и быть. Что ж, пойдешь отсюда, как настоящий коновод. Одного коня ты спас вместе со мной, еще одного получишь в дар за службу… Однако открой мне наконец свою тайну: чем привлекаешь лошадей, чем добиваешься такой преданности?»

«Ей-богу, не знаю, господин».

«Не верти, говори про то, что не знаешь», — давил князь.

«Я просто слушаю… слушаю, как он дышит».

«И что с того?»

«И сам дышу с конем так же… Пока мы не станем одним — я, конь и воздух».

…В какое-то воскресенье, как испокон веков до этого, всходило из-за Белебня солнце. Всходило для тех, кто созрел в ожидании. По опушке Монастырища топали два уставших мерина. Один вез бесаги[82] с поклажею. На втором покачивалась молодка под копной кудряшек, что ниспадали к седлу. В ее руках затаилась сизая горлица, а в глазах, широких, не наших, застыла свежая синева далекого моря. Сбоку похрамывал статный капрал в выцветшем сером мундире и в крысане[83] с черным пером. Ухабы трясли его, терновник хватал за полы, но он шел по миру и вел за собой самое дорогое. И все еще не верил, что дошел.

Мой дед, помимо всего прочего, научил меня двум вещам. Помни, что ты все время в дороге. Даже если хромаешь. И второе: ты всегда на коне. Даже если его не имеешь. Твои кони — надежда и вера.

Вспоминаю своего деда и раздумываю о своей теперешней нужде: как найти тропу…

Вода посветлела, и рак шел на снасть. Еще и ночь выдалась теплая и безлунная — самое лучшее время для ракового жора. Я опустил в бакаи[84] две сети, сплетенные из черемухи. Рак любит твердый грунт, камни и коряжища. В чистой воде усом чует падаль за пять саженей. В эту пору он еще изголодавшийся, вертлявый, может и рыбу перерезать клешней. Особенно жадная и хваткая рачиха. Как ухватится за добычу, то скорее клешню оставит, нежели яство. Рачиху легко расщепом выхватить из воды. В слуховой ямке раки носят мелкий камушек, что помогает им споро и размеренно двигаться. Пока не потеряют облезлый панцирь. И до обновления вяло прозябают в ямах. Тогда их не обманешь. Кормятся раки на мели, а прячутся на глубине. Сему научил меня мой отец, как и всему другому, что касается рыбалки.

Раки стягивались кодлом на приманку. До полуночи я дважды выгребал верши. Улов вытряхивал в вербовую корзину, чтобы стекла горечь. Раздавленные раки не пахнут, но Марковций, проныра, унюхал запах пищи. Пришлось и его наделить. Царское угощение — мяско рака. Нежное, беленькое, с розовыми прожилками. Есть ли что вкуснее и здоровее, чем майский рак?! И настолько же целебное. Рак питается топняком, речной мелкотой, известковыми ракушками улиток и панцирями своего отродья. Керосин вытягивает из раков эту известь и становится лекарством от сыпняка. Это первая помощь. При этом надо жевать аир, чеснок, обтирать больного уксусом с водой, смазывать чемерицей на смальце, поить болотным мытником и черным егерским вином…

Все это я совал себе в корзинку. Не забыл и березовый деготь. Раков, не использованных для лекарства, и так съедят. Лучшего обновления печени невозможно найти. И сердце от них крепнет, и жилы, и раны затягиваются без шрамов.

Божий челядин Аввакум, знахарь тайн яко небесных, так и земных, показал мне как-то на обвале серовато-темные кристаллики с металлическим отблеском. При открытом осмотре они улетучивались фиалковым дымком. Поэтому эллины так и называли это вещество. Очень донимает человека нехватка его в питании. Из-за этого у каждого пятого подкарпатца увеличенный зоб, а дети растут слабенькие телом и умом. Есть ли возможность сему как-то помочь, выспрашивал я. Да, этими крохами насыщена подземная соль, что осела посля ухода моря. Издавна наши горы были под солеными водами… А еще надо есть больше мяса, рыбы, яиц, ягод, орехов, винограда, того, что доступно разве что панам. Зато бедняк может питаться раками, в их мясе «фиалкового дыма» в сто раз больше, чем в говяжьем. Не зря сказано: бедному и рак рыба… Божий челядин и сам любил раков. Возможно, потому, что и сам был подземным отшельником.

…И пошел я, снаряженный лекарствами. Хотя, по правде говоря, не люблю с такими подарками в гости ходить. Да что поделаешь, Бог дает надобье, а лекарь — снадобье.

Пиняшко хлопотал во дворе. Человек из тех, чей возраст никак не определишь. Пепельное лицо в кустистой поросли, жирные кудели волос, зачахшие до бесцветности глаза. Плел из бересты коробицы, такие вот глубокие корытца. Три, зачерненные сажей, стояли уже готовые. Были к ним и крышки.

«Есть ли что вкуснее и здоровее, чем майский рак?! А настолько же целебное. Рак питается топняком, речной мелкотой, известковыми ракушками улиток и панцирями своего отродья. Керосин вытягивает из раков эту известь и становится лекарством от сыпняка. Это первая помощь. При этом надо жевать аир, чеснок, обтирать больного уксусом с водой, смазывать чемерицей на смальце, поить болотным мытником и черным егерским вином…» (стр. 73).

Я поклонился, он заколебался — протягивать ли грязную руку.

«Идет работа?» — надо было с чего-то начать.

«Пусть Бог варует[85] от такой работы. Еще недавно я строгал люльки, а тут такое случилось… гробики править. Старшему на доски еще как-то поднатужился, а этим, что доходят, и лыковые шкатулки будут. Маленькие, как воробушки. Если суждено им опрягтись[86] — я и готов. А Бог, думаю, не пренебрежет такой оправой. Чем они успели согрешить, потятка[87] мои? А кару на них послал…»

«Не от Бога кара сия, а од одежных вшей. Пустишь меня в домишко?»

«Кем вы, сват, будете?»

«Тем, что смерти противится. Ты ее накликаешь, а я отгоняю. Зовут меня Мафтей, живу над водой за Монастырищем. Слыхал?»

«Слыхал, как же. Вы людям помогаете».

«Лишь тем, которые готовы себе помочь».

На сенном пороге стояла, как привидение, его жена. Изможденная, восковолицая, с затуманенными безумными глазами. Подняла руки, то ли в просьбе, то ли в угрозе, но я решительно вошел в горницу. Дети покотом лежали на застланном полу, прикрытые грязной тряпкой. Меня уже запах обо всем известил. И их пригаслые заячьи глаза свидетельствовали о затемненном сознании. Локти, бока обильно усыпаны, животики мягкие, по нужде не ходят. Хорошо, что ноги не почернели. Мать тоже заразила сыпная ветрянка, в разговоре спотыкается. Когда я откупорил бутыль, неистово затрещала: «Вон! Не дам их палить! Лучше погибнуть, чем сгореть!»

Муж унял жену. Я велел настелить свежей соломы и содрать с детей лохмотья. Тогда намазал их и напоил. И женщину тоже. Она их переодела и сама легла сбоку. Затем мы с газдой обкурили кучу дегтем и вышли на улицу.

«Ваше лекарство, — сказал Пиняшко, — так же пахло, как и то, что приносила Павлина».

«Кто?»

«Дочь моя. Та, которая сгинула. Может, слышали?»

«Слышал».

«Для кого было снадобье?»

«Для старшего. Он первый пострадал. Павлинка принесла водичку, и мы мазали. Дите в себя пришло. Но того лечения было мало. Доченька обещала еще принести, чтоб вылечить малого наверняка и чтобы на других не перешло. Хлопотала о его спасении да и сама пропала. На днешний день без следа…»

«Кто ей давал снадобье?»

«Не ведаю. Осталась пустая посудина…» — человек пошел в клеть и вернулся со стеклянным штофом.

К горлышку бутылки были привязаны три нитки — черная, белая и красная. Снова нитки. Три. Которая из них путеводная? И куда ведет? Я вытянул затычку — пахло керосином. Керосином на раках.

«Э, братец, — сказал я сам себе. — Ты думал, что знаешь толк в снадобьях здесь только ты».

«Что о детях скажете?» — Пиняшко повернул ко мне водянистые очи, в коих не было ни жалости, ни страха, ни интереса. Глаза рыбы, что взирает на мир сквозь воду, и сам взгляд ее — студеная вода. И из души сего мужика что-то вымыло всю живизну.

«Бог даст — оживет детвора. Коль завтра не будет улучшения, дай мне знать».

«Дорого возьмете за лечение?»

«Дорого, — сказал я. — Возьму с тебя зарок, что будешь делать так, как научу. И все будет в порядке».

«Пождите! — встрепенулся тот. — А что тогда с этими коробицами?» — учтиво тронул кончиком пальца бересту.

Каждый мастер уважает свою работу, какой бы она ни была. Я понимал бессмысленный вопрос убитого горем человека. Понимал я и присказки других таких русинов над новорожденным: «Еще один рот кормить, еще один зад паскудить». Понимал, но не прощал их глупости и малодушия.

«Зря, все зря, — возвращался он в реальность. — Не думайте, я не злой сердцем. То судьба злая. Куда ни глянь — клин. Три года подряд на нее тружусь, на белую безносую госпожу. А она берет и берет. Двух старших сыновей забрала… А Павлинку за что? За что сгинула голубиная душа? Один крестик после нее остался. — Мужик натруженными пальцами достал из кошелька медный крестик на кожаном шнурке. — Монах Клим говорит, что это точно самоубийство. И что Господь такую душу отталкивает от своей милости… А я не верю. Не верю и все тут. Зачем бы ей себя губить, молодой и здоровой? Голоднячка — дело другое… Она вообще ослепла. Кто на такую позарился? А нашей Павлинке чего не хватало? Девка, как головка сыра. Не то что Голоднячка слепоглазая, прости Господи…»

«И та пропала?»

«В тот же день, то бишь в ту же ночь. Обе к утру не вернулись… Мы через реку живем. Тогда вода упала, и Павлинка бегала к Голоднячке через брод. Утешала ее, говорила, что есть такое снадобье, от которого бельма сойдут, как пленка с яйца. И она его достанет. И брата бралась вылечить… Теперь нас некому успокаивать… Тепереча я сам, как посереди воды, над этими чертовыми корытами…»

«Не бери в голову, человече, найдем и твоим корытам службу», — молвил я.

Тогда научил его, как приспособить плетенки под рачевню, когда, как и где их устанавливать. Мы согнули обруч из вербы, приделали крест-накрест палки для крепления приманки. Сверху узел, к которому привязывают жердь. Ее поднимают из воды одним махом, чтоб раки не успели разбежаться. С той вершею мы двинулись к реке, чтоб найти подходящее место. И погрузили снасть в водоворот под сгнившим пнем.

«Долго не стоит держать корзинку в воде, — наставлял я, — ибо раки обглодают палочки дотла. Это такие прожоры, что будь здоров».

«А скажи-ка, мил человек, — понизил голос Пиняшко. — Если утопленник, не дай Бог, заляжет в такой колдобине, тогда что?»

«Что? Как доберется к нему стая раков, то обглодают за ночь до косточки».

Я пожалел, что сказал это, потому что у бедняги даже голова задергалась. Пришлось загладить его душевное волнение.

«Ты вот что… крестик тот сохрани».

«Для кого?» — упавшим голосом спросил Пиняшко.

«Для той, которой был предназначен. Не так легко свой крест оставить… Найдет он нас, где б мы не были».

«Так думаете, господин хороший?»

«Знаю».

В его бесцветных стеклянных глазах блеснула искра. Искра надежды вперемешку со страхом. В конце концов, ничего нового, подобное я вижу в каждой второй паре глаз.

Я сказал, что хочу навестить Голодняков, и он пораял[88] пуститься вброд — через тридцать ступеней под гору. Мы попрощались. Я сел под одинокой ольхой, чтобы снять сапоги. Одновременно и передохнуть. Затылок что-то беспокоило, я оглянулся — ствол обвязан толстой шерстяной ниткой, оборванной на узелке. Кто-то пометил так дерево? Я отрезал нитку и спрятал за черес[89].

Брод тянулся по верху старой гряды, раньше здесь стояла мельница, пока ее не подмыл паводок. Через перекат рыбаки перетягивают лодки волоком. Я шел прямиком через брод, вода кое-где поднималась выше колен. Иногда о мои икры билась твердыми ртами плотва. Берег с той стороны мулистый и обрывистый, хорошо, что с берега до самого плеса тянулась веточка дички[90]. По ней я выбрался на сушу. И первое, что поймало око (а может, именно это и искало), — шерстяную перевязь вокруг комля. Дичка росла точно напротив ольхи через реку. Деревья будто пометили брод. Зрячему сего достаточно, подумал я. А незрячему мало. Его глаза — ноги и руки. Нитки на тех двух деревьях были из одного мотка.

Нитки преследовали меня. Или я их.

Тропка прямо по берегу вывела меня ко двору Голодняков, который курился дымом и паром. Ежели кому и подходят их прозвища, то это не про Голоднячку. Полная бабенка бочечкой катилась вокруг двух кадок, в которых вываривалась бель[91]. Подсыпала поташ и пшеничный клейстер. Тернинки глаз в сыром тесте лица вмиг проклевали каждую ниточку на мне, каждый мускул и волосок еще до того, как я обратился к ней. Наверное, я так и не научусь читать взоры сих людей. В глазах русина обычно отражается больше, чем он знает. В глазах русинки больше скрытого. От людей, от Бога, а часто и от самой себя. Такие внутренние обереги.

«Бог в помощь. Как поживаете, хозяюшка?»

«Да как видите. Чего челядину надобно — лишь бы живой да сытый».

То, что она сыта, я видел. От навеса с коробом белья подошла девица и стала мешать в выварках рогачкой. Хозяйка приказала ей следить, чтобы тряпье не прикипело ко дну. Потом обернулась ко мне:

«Вы, мыслю, не рубахи принесли стирать?»

«Нет, мне река стирает, а ветер сушит».

«Мы тоже в реке полощим. Ниже брода. Как раз собрались туда».

«Я вам помогу нести, — напросился я. — Заодно и потолкуем».

«Знаю, о чем хотите услышать. Я панов обстирываю — новости сами ко мене сходятся. Слышала, что пасете следы пропавших девок. Дошли и до нас… Хорошо, я вам покажу след. Тропка, какой пойдем, и есть последняя дорога моей Лизы. Сошла по нему к реке и уже не вернулась… Вода, если берет, то живым уже не возвращает».

«Зато живым отдает мертвых».

«Лизу не вернула. Неделю платила людям, чтобы протянули кошками дно до самого моста. Лишь раков набрали. Они в сих омутах очень тучные…»

Про раков я слушать не хотел и взялся за короб со стиркой. Мы спустились к Латорице. Ниже гряды-запруды на водной глади плел свои кружева водоворот. В темной глубине бурлили невидимые потоки. Не каждый удалой пловец решится здесь нырнуть. На том месте с берега приладили широкую доску. С нее и полоскали. Возле доски столбец с поручнем. Девица взялась усердно толочь вальком верето[92], а мы с Голоднячкой отошли в сторону.

«Ваша дочь, слышал я, была незрячей. И ходила на реку?»

«Для стирки глаза не нужны».

«А что случилось с глазами?»

«Воспалились у Лизы очи. А еще затянулись бельмами, точно рыбий пузырь. Думаю, что от мыловарения. Ви же знаете, как это делается?»

Я знаю… Знаю, потому как мыло у меня предшествует снадобьям, а часто даже заменяет их.

Сварить такое целебное мыло — хлопотная работа. Пепел из лесных палок и сожженного зелья сеешь сквозь сито в широкое корыто. Потом смачиваешь его крещенской водой и мешаешь до тех пор, пока не станет валким. Сгребаешь в кучу и сверху делаешь углубление. В него кладешь известь, которая потихоньку гасится влажностью. Извести добавляется вполовину меньше, чем золы. Когда она превратится в порошок, месиво обливается водой и охлаждается сутки. Из него стечет первая крепкая щелочь. Ее я наливаю в котел и нагреваю до кипения. Затем добавляю всякие ошметки жира, шкуры и кости, которые оставляет Марковций. После этого доливаю щелочь послабее. Варево булькает, пока не загустеет, как студень. Чтобы затвердело, подсыпаю соль. Ядровое мыло вычерпывается, и снова варится, и еще раз солится. Когда дозреет, высыпаю в выстланный полотном лоток, подсыпаю цветы первого покоса. Пускай преет, набираясь запаха. Лишнее осядет на дне, а мыло можно резать на куски и сушить.

Не знаю, как Лиза готовила мыло, но не это погубило ей очи. Теперь уже поздно втолковывать Голоднячке, что бельма той же щелочью и согнать можно. Смешивая ее со сметаной. Для усиления надо омывать бельма травой очанкой, заодно и пить настой. И вдувать в глаза толченый сахар, чтоб слезливость началась. Слеза сама вымоет нечисть… Помню, как лысый ворожей в войлочной реверенде[93], который останавливался в торжке деда у Гнилого моста, лечил глаза соком красного лука, смешанным с молоком. Кроме всего прочего, это обостряет зрение. А горцы из-за Менчила научили меня выводить бельма еловой смолой. Хватит одной капли на день…

«Бельма укрывают очи от напряжения. Видать, ваша доченька имела привычку возиться в темноте», — молвил я Голоднячке.

«Да ведь ей темнота стояла в глазах днем и ночью. Слепой…»

«А до этого?»

Женщина испуганно вонзила в меня черные иглы глазок.

«Да вы и сам, вижу, сквозь темноту смотрите. Для виду спрашиваете, а сами все знаете… Брат мой овец держит на пастбище. Настрижет копну — и к нам. А Лиза пряла. А когда прясть, как тут днем надо с тряпками толочься? Ночью, когда ж еще. Мы ложимся, а Лиза — за веретено. Мы все одевались в ее деланья[94]. Изо дня в день до полуночи пряла. И не светила себе. Зачем, говорит, лампу жечь, я прясло и руками чувствую. Такая проворная была. В темноте на ощупь, а ровницу вела тоненькую, как шелк. Я панам показывала — не верили, что то из рук мужички…»

«Темнота и погубила ей глаза», — заметил я.

«Да и ее саму», — вздохнула прачка.

«Я такого не говорил».

«Что тут сказать. Осталась я без доченьки и помощницы. Довелось вот нанять девчушку. Да чужими руками разве что жар загребать. Лизе я доверяла все, как старшей челядинке. Послушает, кивнет головкой: «Не печальтесь, мамка». Думаете, присела после того, как глаза потеряла? Как же! Мыло, правда, уже не колотила, а белье полоскала и дальше. В работе забывала о своей беде…»

«Мучилась тем?»

«Людей стыдилась, особенно своих ровесников. Нелегко в молодые годы такую напасть испытать. Убегала на реку. Туда и пряжу брала. Мы ей лавочку поставили под орешником. Бывало, до темной ночи сидела. Что слепому потемки! В тот вечер тоже пошла с рукодельем на берег. Толстую нить Лиза свивала без струмента. Парило тогда к буре. Видать, хотела, бедняжка, освежиться с доски да и сорвалась в стремнину. Тутки, ниже брода, клокочет, как в котле. Сами видите…»

«А нитки?» — осторожно спросил я.

«Какие нитки? — куснула меня мышиным взглядом. — Не осталось после нее ни тряпок, ни ниток».

«Осталось», — я полез за черес и вытянул обрывок крученой шерсти.

Лицо женщины посерело, как мыло, а языком еле ворочала.

«Правду люди говорят, что вы знаете что-то такое…» — прошипела.

«Не знаю, что знаю такого, но знаю, например, что и хрен может быть лекарством… И знаю, что ожидание ест глаза и точит сердце. Однако говорю вам: ждите ее, ждите недремно…»

Я отдал Голоднячке нитку. Бабы не любят, когда у них свободные руки.

Уже за орешником догнал меня ее оклик:

«Я могла бы вам что-то постирать!»

«Если хотите услужить, наймите цыганский воз и выварите тряпье несчастных Пиняшков, что живут через реку. И не жалейте поташа. Коль Господь вас не отблагодарит, то я заплачу».

Недалеко я и отошел, как услышал за собой топот. Из тысячи звуков я угадал бы дробный стук голых детских пят. Им не только трава радуется, но и ухо челядина, который носит скрыто ребячество в себе. Того, кто и сам босиком перетоптал все прибрежья и поймы Латорицы. Узнал я и своих малых знакомцев в ватаге ребятни. И остановил их, ибо было чем. Будто догадывался о встрече и набил дома карман сухими дикими черешнями. Сладковатая квасница обтягивает косточку, зато сосать можно долго. Дети несмело протянули лодочки ладошек.

«Юрику первому, — сказал я, — потому что он был первым в беге».

Юрик, гордый вниманием, залепетал полным ртом:

«А у нас скоро первые черешни будут. Маевки».

«Вот те раз! Не ты ли раньше говорил, что ваши черешни засохли?»

«Те, что на улице. А за хлевом родят. Еленка успела им побаять[95], чтоб не посохли».

«Как это?»

«А вы не знаете? — понизил он до таинственной значительности голос. — И мы сперва не знали. Надо обвязать деревья нитками».

«Простыми нитками?»

«Куда там простыми, — засмеялся Юрик. — Нитки из иерусалимской вербы, что на той стороне растет».

«Разве верба нитки родит?» — от души удивился я.

Теперь уже все смеялись надо мной. А больше всех Юрик.

«Вы прямо как ребенок, дед. Верба ничего не родит. Одни прутья на кошарки. А нитки к ней Мара привязывает. Колдунья. Чтоб не потеряться ночью, когда ходит по берегам и метит деревья, которые должны усохнуть…»

«И ваши метила?»

«Еще как. Черной ниткою. И два дерева начали вянуть. Хорошо, что Еленка успела принести белые нитки из иерусалимской вербы. Черная сила отступила, и черешни стали файно родить. А это наш хлеб, говорит нянь, потому что черешни и сливы можно обменять в винокурне на зерно… Но за ваши сушеные дикульки не дадут и золотник овса. Ничего не дадут…»

«Я ничего и не прошу», — соглашаясь ответил я.

Хотя это была не совсем правда: за свои квасницы я получил хорошую цену. Дети — самые щедрые плательщики.

«К горлышку бутылки были привязаны три нитки — черная, белая и красная. Снова нитки. Три. Которая из них путеводная? И куда ведет?..» (стр. 77).

«Остаток дня я слонялся но виноградникам, собирая улиток с полосатыми ракушками. И заодно собирая вместе свои мысли. “То, что проявится, становится светом. А плод света во всем явном”. Так говорил мой учитель…» (стр. 87).

Мой бесталанный отец Грынь любил говорить: «Если долго не находишь то, что ищешь, значит, оно под ногами». Это он научил меня читать следы живла, то бишь живого мира.

Верба. Дерево, принесенное паломниками из окрестностей Гроба Господнего. Теперь я догадывался, откуда тянутся нитки. Я разлегся в холодке под бузиной, откуда было хорошо видно противоположный берег. И одинокую вербу на нем. Между кустистыми кочками бежал подпрыгивая человечек, неся охапку сушняка. Я узнал одноглазого скитальца. Приблизившись к вербе, он осторожно положил ношу на землю и белкою взлетел на стволище. Дупло приняло его вместе с головой. Вынырнул, держа что-то в обеих руках. Солнце поблескивало на его оскаленных зубах и на рыбьей чешуе. Соскочил на землю и поднял свою добычу над головою, похваляясь небесам. И радостно затрубил во всю грудь, как олень. Редко я видел, чтобы человек так радовался еде. Даже сам проглотил слюну. Эх-ма, в дупло иерусалимского дерева исправно заплывают давидковские щуки.

Одноглазый насадил рыбину на рожон, собрал свой хворост и исчез в орешнике. Возможно, там жег костер. А я вернулся к броду. Перешел реку и сам устремился к вербе. Первое, что попалось на глаза, — красная нитка на суку. Тоже оборванная. Отвязав ее, я заглянул в дупло, такое же глубокое, как и широкое. Ворон каркал надо мной, привлеченный рыбным духом. Но я пришел не за рыбой. Выгреб из дупла запрелые листья и мох, когда рука наткнулась на мягкий комочек. Шерстяной клубок. Нитка толстая, витая вручную. Знакомая нитка. Вот и нашелся моток, из которого протянули через реку бечеву, дабы пометить брод. Зрячему сие ни к чему, а слепому напутствие.

Я вернул труху на место, чтобы своим вмешательством не смутить калеку или кого-то еще. Дупло было в самом деле глубоченное — медведь мог усесться. Могильная какая-то яма. В сердце шевельнулось странное чувство: будто не поднимаюсь я к разгадке, а спускаюсь на ее дно. И сие дно пугало меня какой-то причудливой отдаленой известностью…

Остаток дня я слонялся по виноградникам, собирая улиток с полосатыми ракушками. И заодно собирая вместе свои мысли. «То, что проявится, становится светом. А плод света во всем явном». Так говорил мой учитель.

Потом я вернулся к реке. Прозрачность воздуха уже тонула в воде. Рябое солнце скатывалось с медного неба. Суббота умирала для завтрашнего воскресного дня. «Живи и умирай сего дня…» Аввакум любил повторять сии слова. Правда, никогда не объяснял их смысл. Он много еще оставлял додумывать мне самому.

Живи и умирай сего дня. И рождайся завтра.

Пристройку, где стояли кони деда, досель подпирает груда камней. Дедовы камни для счета. Я подобрал горсть кругляков разного цвета и разложил их на столе. Время подвести первый итог моих изысканий.

Первый камешек — Эмешка, дочь бирова, так в народе называют бурмистра. Под камешек я подложил гусиное перо. Пропажа барышни может быть связана с лебедями, которые невесть чего снялись из заплавы. А может, с поведением болезненной матери. Неизвестно, причастен ли к этому молодой рыбарь Алекса, что ухаживал за девицей. С ним будет особый разговор. Ежели это он напугал птиц, то с каким умыслом? А если не он, то кто и зачем? Лебеди были чем-то (или кем-то) не на шутку растревожены. «Куюс либитус?» — спросил бы благочестивый Аввакум. Чей каприз? Кто-то приложился к сему очень умело. И мнительная, как ее мать, дева могла броситься за птицами на поиски. Как в той сказке… Но здесь не сказка. Тут до нее пропало еще семеро. И без лебедей. Зато у каждой своя причина.

Второй камень — Еленка, сестра Юрика. Рядом я положил две соломинки, которые должны обозначать засохшие плодовые деревья. Болезненная утрата для местного жителя. Черешни — первые ягоды в наших краях, и они всегда имеют цену. Черешневый сад кормит лучше, чем клин картошки. И над ним нависла какая-та угроза, и девчушка об этом знала и старалась помочь. Остановила колдовство и сгинула. А сад зацвел… Как и там: гуси-лебеди вернулись в родные места. Только не девоньки.

Третья метка — Марточка-вышивальница. К ней я прислонил уголек из печи. Там сожжен хлев со всем инвентарем. Сиречь отрубили мастеру руки, а у ртов забран прокорм. Хлев, заметил я, совсем близко возле хижины. Почему огонь не захватил и ее? Потому, что ветер тянул в другую сторону. Случайно ли сие произошло? Возможно. А может быть, и нет. Дома никто не файчит[96], с лампой в тот вечер к скотине не ходили. Поджог… Сразу после того исчезает Марточка. Шитье расходится по людям. И тот вышитый портрет какой-то святой… под деревом. Под сухим… Что это за парсуна, которая и иудею Мошку годится?! Пожарище затянуло лебедой, а вышивальница и следа не оставила после себя. Одни нитки…

Четвертый кремешок — Обручарова Мокрина. Пропала в тот же день, что и Марта. И унесла тайну «проклятой» усадьбы. Двое детей в ней утонуло. Провалилась земля, зачахла криница, усохли деревья. Помеченные черными ниточками… Тут Мара, как сказал бы малый Юрик, отвела душу. Еще и прихватила с собой невинную… Иль, может, обманула, искусила, соблазнила… Нитка идет за иголкой. Но ведет иглу чья-то рука. Рука, которая мешает и помогает одновременно. Умелая, грозная и властная.

Пятая заметка — добросердечная Павлина, которая бросилась спасать от смертельной хвори братьев. Ее отметил я клешней рака. Кто-то ей дал немного снадобья на временное оздоровление от сыпняка. И душа девичья встрепенулась. А еще обещана и помощь для незрячей цимборки. Тот затененный благодетель понимает в целительстве, но требует за это плату. Какую? За каким снадобьем ушла Павлина в глухую ночь? Да еще и не сама.

Шестой камешек, темный, — слепая Лиза. Как ни странно, с ней больше всего ясности. Девушка на выданье потеряла зрение — напасть и позор. За бельмами свет не черный, а мутный. И в сей каламути явился проблеск надежды. И она пошла за ним. Сначала за ниткой через брод, оттуда под руку с подругой к иерусалимской вербе. А дальше… Кто и куда повел их далее? Кто б то не был, он имел у них большой авторамент[97], большое доверие. А может, и вселял большой страх…

Мара. Ее место в центре. Я положил на стол пустую бутылку из-под керосина. Неожиданно для себя я попросил ее у Пиняшка. Подогрели мой интерес не так пятна зелья внизу, как стекло редкостного цвета — зеленовато-желтое, будто старая медь. Такой памятный, такой неприятный для меня цвет. Цвет испепеленной любви. Так сияли мне из далекой молодости знакомые и родные до боли глаза…

Напротив бутылки я разместил вербовую палку, дабы обозначить дуплистое дерево, а на нем — рыбий плавник. И объединил рядок камушков, бутылку и щепу ниткой из клубка Лизы. Получился треугольник. Пустой, как сама неизвестность. И углы его были остры, как мой интерес.

Остались еще два камушка. Подождут своего часа. Не столько ждали во дворе в куче, нагроможденной дедовым подвигом.

В начале исповеди думал я, что сожму свою повесть в короткий шаблон, как говорят стряпчие. Но живое повествование, видать, имеет свой обряд. Подобно воде, находит русло и, набирая разгон, расширяет его. Чтобы очертить свой путь, должен завершить начатый диариуш[98] своего деда Данилы.

С валки[99] вернулся он не токмо с ранами. Привел коней, как змеев, а на них — свою законную жену. Никто не узнал, откуда он ее привез — из хорватов, из сербов, из болгар или, может, из морского закрайка под Черными Горами. Никто точно не знал и ее девичьего имени. Дед называл избранницу Злотой. Потому что на самом деле она принесла ему сокровище любви. Говорят, любовь слепа. Да где уж там, их любовь была с широко раскрытыми глазами. Рай для двух пар глаз, которые одевали, испивали, купали друг дружку. Союз двух открытых сердец, соединенных в единое целое душ.

«Я подобрал горсть кругляков разного цвета и разложил их на столе. Время подвести первый итог моих изысканий…» (стр. 88).

«И объединил рядок камушков, бутылку и щепу ниткой из клубка Лизы. Полупился треугольник. Пустой, как сама неизвестность. И углы его были остры, как мой интерес.

Остались еще два камушка. Подождут своего часа. Не столько ждали во дворе в куче, нагроможденной дедовым подвигом…» (стр. 90).

«Ангел их объеденил и восхитился», — говорили одни. «Любовь не короста — не исцелишь просто», — приговаривали другие, полукавее.

Про ангела не знаю, но дед как-то проговорился, что познакомили их кони. Он купал их на морской отмели, а на берегу девушка плела сети. Жеребец, возбужденный соленой водой, начал гарцевать на песке и запутался в бредне, что сох на шестах. «Ох, и задаст мне отец, когда с промысла вернется», — горько вздыхала девица. А глаза смеялись, обливали кавалериста горячей синькой. Тогда он сам с разгона влетел в целый невод, запутался, специально бился в воде, как большая рыба. А рыбарка давилась смехом и хлопала себя ручонками по коленям. Дедушка подхватил ее и забросил на коня, а сам вскочил на второго, держа две узды. И они летели по берегу, разбрасывая изумрудные брызги, и щиколотки их сопрекасались, а руки — десница парня и шуя девушки — сжимали друг дружку, потому что одной было страшно. Боялась оторваться от него. Уже тогда.

Прискакали на пристань, и дед купил ей новые сети и целую гору разноцветных пантликов[100] в косы. А еще монисто[101], такое тяжелое, что его держать надо было двумя руками. «Почему такое длинное? — смешливо спросила она. — У меня шея тонкая». — «Чтобы надежно привязать тебя к коню, который сам тебя выбрал». — «И куда он меня повезет?» — «Повезет тебя через сербские низины и мадьярские пустоши в горный край островерхих елей и серебряных буков, которые сторожат правду старовека. Там небо так низко, что звезды лохматят волосы. Там нет моря, зато сияющая река шепчет под самым окном, а рыба пасется во дворе». — «Тогда мне не нужно будет плести волоки?» — «Нет, только волосы заплетать, ибо наши жены ходят с косами». — «А одна будет ходить размаянная[102], — сказала морячка. — И как только ты на сие согласишься, она будет твоей…»

Дед согласился. Он на все соглашался, чего она желала. Угадывал эти желания еще до того, как она раскрывала рот. Мудрой голове достаточно двух слов. А любящему сердцу и того не нужно.

Злота была другой не только глазами и волосами. Ходила в богатой пондоле на сотню рубчиков, в атласном лейбике, а тонкий стан ее охватывал шелковый червленый пояс. И носила сапожки из зеленоватой юхты. Босоногие росвиговские женщины завистливо поглядывали в ее сторону, а послушники монастырской винницы мелко крестились. Да что там сапоги — Злота ходила в дощатый будар[103] (возможно, первый в русинском Мукачеве) с полным кувшином воды и полотенцем. Чудеса, невиданные дотоле. Она никогда и нигде не прикрывала свои роскошные, вымытые жабьим мылом косы, что спадали с плеч, как раскрыленная шелковая реверенда. Ее маленька дочка, моя мамка, засыпала в этой теплой пахучей пеленке. А дед, ее муж, запутался в том чародейском неводе на веки вечные…

С тех пор как он ступил на родную землю, боль отошла из раненой ноги. Просто была тяжелее другой: в ней сидела турецкая пуля. Позже я расспрашивал, как ему было в дальних мирах. Чужесть чужбины, сознавался дедушка, перебарывал воспоминаниями про свой Дом. Помнил и чувствовал его, где бы ни был. Научился выживать в разных местах, нося с собой, как улитка ракушку, образ Дома. Теперь он вернулся и привез сюда познанный мир, свою суженую и добытых коней.

Княжих серебряных даров и плохонького приданого жены как раз хватило, чтобы купить кованый тарантас. И стал дед возить купцов, путешественников и панов, которые любили в воскресенье отдохнуть в своих винницах. Был при лошадях, с такими-сякими деньжатами, жил под отчим кровом с родной душой. Чего еще хотеть? Кому легко на сердце, тому весь мир улыбается. Когда отрывался от дома на дольше — в Доброчин, Токай или Кошицы, — складывал над камином ароматные румяна, веночек ягодных веточек, винные гроздья или маслянистый сладкий комочек турецкой лакитки, называемой там галвой. Это были его беззвучные слова любви, которые он не мог произносить издалека.

И я с тем вырос, и ныне с этим живу: языку любви не нужны слова.

В горнице и печь была как раз по ней, по Злоте. Под печи у самого пола, а дно печи высокое и широкое, на полстены. Очажок живо помигивал днем и ночью. Южной женщине уже тогда не хватало света и тепла. Ледяная дымка, принесенная рекой с гор, тушила голубую яркость ее очей, а кисловатая свежесть утра обжигала карминовые[104] уста. Привыкший к жаркому соленому пространству взгляд упирался в нависший кряж Белебня, испещренный козьими тропами. Клин плавней между водой и горой — весь ее мирок. Здесь и рыба была водянистой на вкус, и сыр горьковатый, и соль соленей, и хлеб русинский чернее и тверже — подобный тем, кто его выращивал.

Купалась она в хлеву с фонарем. Дед выдолбил из ясеня глубокое корыто. Злота говорила, что ясень — светоносное дерево. А из камыша он сплел занавес, чтобы лошади не видели ее голое тело. На запястьях и на косточках ног имела бледно-синие печати под кожей. А когда снимала с головы красивый платок, серебряные монеты на веревочке тихо позванивали — цень-зень-цень-зень… И радость тихая подымалась в дедовой душе.

Когда его не было, Злота, нарядно разодетая, как на пиршество, сидела напротив печи; по одну руку горшочек запаренного на медах цикория, по другую — детская колыбель светлого дерева. Сидела и плела, правда, уже не сети, а кружева из выбеленного на солнце льна. Пальцы плели узоры, а губы выводили песенки. Слова в них были перевиты чужеземной, как тот густой напиток, грустью:

Еще и солнышко не заходило, Что-то ко мне да приходило. То ли среда, то ли пятница, Или родная моя матица. Она у меня не обедала, Лишь пришла и проведала. Полдничать не захотела, Только меня пожалела.

Маленькая пискля в колыбельке, моя мать, слушала те напевы, и они глубоко посеялись в ее душе, дабы в будущем, когда она станет просвирницей-шептухою, прорасти богатыми заговорами. Это она со временем донесла до меня сказы о сей избранной женщине, которая сдобрила морской солью нашу кровь, тех, кто родился на пресноводной реке. И которая принесла в пресноводное течение рода наводнение любви.

Дед возвращался из поездок, клал на стол деньги и подарки, становился на колени перед образом. Быстро молился, ибо его ждал другой желанный образ. Злота подходила сзади, наклонялась — и плащаница волос накрывала его. Окутанный теплом, затуманенный родным запахом, он еще долго так стоял, чтобы не нарушить волну тихой радости. Ее узкие, дрожащие от ожидания ладони лежали на крепких дедовых плечах — самая сладкая тяжесть. Ее горячие ноги прижимались к нему, и, закрыв в истоме глаза, сдерживая стук сердец, они замирали в безгреховном соитии. И дед в такой миг, возможно, думал: «Есть я, есть конь и есть сия женщина, и нас обнимают воздухи радости. Есть вкус жизни — главный вкус. Тот вкус, что в яствах, в воде, в любимой работе, в беседе. Когда ты не ешь то, в чем нет свежого вкуса. Не говоришь долго с тем, кто мертвый душой. Пьешь из чаши жизни малыми глотками, чтоб ее раньше времени не опустошить. Чего еще можно просить у Неба?!»

Он большего и не просил. Зато просила она, его жена. Просила солнца. Осень в том году оказалась гниловатой и влажной, под ногами чавкало. Злота мочила коноплю и простудилась. Хворь засела в груди. Высушивала ее, выбеливала лицо и, будто солью, вытравливала синеву в глазах. Боль, как и удовольствие, говорит с нами глазами. Уже взор был не той морской наяды, что утащила неводом хромого всадника. И смех уже не тот, не жемчужный, а больше трескучий, как горит хворост в огне. Студеная веялица, что двигалась по реке, рвала ей грудь, крошила кости. Но чудо: болезнь превратила ее из сочной молодки в женщину сухой, утонченной, зрелой красоты. Той красоты, что не берет, а дает, не искушает, а покоряет, не ослепляет, а озаряет. Говорили, что в самом деле она вся светилась. Может, потому (так думаю теперь я), что выгорала изнутри.

Зима осушила слякоть, со вкусом сосала дым из труб дымоходов. Подняла и больную с постели. Ранняя ярь разлеглась заливами. Куда ни станешь, ни моргнешь глазом — вода. Да еще и мокрая. До мозга костей проникает. Кукушка в голых березняках скупо врет, отмеряет, как жид проценты. Кому не досчитывает?

Красные ночки — короткие денечки. Так говорят старые люди. Пришли дни, когда для Злоты стало столько света, что в окне. На лежанке под крошечным окошком встречала поздние рассветы и провожала ранние предвечерья.

Нам дана милость не только любить, но и страдать. Дед метался во все стороны, истязал лошадей. Из долины тянул медвежью мазь, из Эгера — густое, как бычья кровь, вино, из Чумаловского скита — белые свечи, из Черногоры — черный дикий мед, от гуцулов — птичий помет, соскобленный со скал…

«Чего тебе хочется, мое золотко?» — спрашивал как ребенка.

«Солнца», — шелестела сухими, как лист, губами.

«Скоро солнце войдет в силу и прибавит дня».

«Гора съедает мои дни».

Белебень, что защищал двор от колючих вихрей из Бескида, давал корм лошадям и козам, поставлял орехи, ягоды и кислицы, защитник-кормилец, таки воровал солнце. Оно на этом прибрежье заходило быстрее всего. Да сие никогда никому не вредило. Солнце знает, когда ему являться. Когда оно всходило, тут уже с готовностью его ожидали. Потому что оно всходило для них. Их солнце, из-за их горы, над их рекой…

Склон горы принадлежал деду как откуп за солдатчину. А сама макушка Белебня — нет. Дед продал коней, сбрую, бричку, все кучерское снаряжение и купил тот вершок, покрытый лесом. И начал рубить деревья, кряжить их и спускать вниз. После того как срубил все полностью, светлый день в лощине удлинился на вершок. Да моему деду того было мало. Предание гласит, что он пришел к горе и молвил: «Ты есть грудь земли и земное кормило. Но солнце старше тебя и ты должна ему уступить».

Дед не был красноречивым, мало говорил с людьми, больше с лошадьми, и теперь обязан был якшаться с горой. Гора молчала. Так казалось некоторым, но не деду. Он слушал и в полнейшей вековой тишине слышал ее недовольный утробный глас. И тогда объяснил горе: «Я уперся в тебя. Дальше нету просвета. И у меня нет выбора. Тебя я не уничтожу, я разнесу тебя. Так, как разносит себя вода». И стал копать.

Тут всходило для него солнце. Отсюда он его провожал, сдерживая силой мысли последний луч для Злоты. Запах дягиля, настоянного на месячной росе, встречал его спозаранку. Ласковый ветерок чесал его взлохмаченные волосы на закате дня. А он копал, копал, копал…

У деда не было лошади, и землю он таскал на себе. Из березовых жердей сколотил волоки и ставил на них корзины с землей. Глыбы пускал по склону — и они катились до самой реки, нагромождая гать. С тех пор нас больше не беспокоили потопы. Когда изнашивались полозья, дед ладил новые. Когда рвались корзины, вязал из вербы новые. И копал, копал, копал.

Чтобы не терять зря времени, питался хлебом и печеными на пнях овощами. И сам стал черным, костлявым и жилистым, как обожженный пень. Давно забыл про увечье ноги. Постепенно забывал о лошадях, о рахманной[105] животине, сам становясь тяжеловозом. В пустую корзину бросал камни, что обозначали его ходки с горным грузом. Когда удавалось свезти без чрезмерного усилия, клал белый камушек. Бывали дни, когда на дне тесно лежали одни белые. Злота нежно гладила их ладонью, как яички неведомой птицы. Вероятно, они отбеливали ее длинные темные вечера.

«Все будет хорошо», — говорил дед любимой жене. А может, и самому себе. И это были самые главные слова. Может, единственные слова, что сильнее молчания.

Он точил гору, как червь, отрывая ее для солнца. И гора смирилась. Но не смирились, ясное дело, люди. Смех, насмешки, проклятия… Люди как люди. Где это слыхано, чтобы мышь съела гору! Совсем человек умом тронулся. А он копал. Только молодой монашек Аввакум, прибывший из пещер Афона, поддерживал его. «Не донимайте человека. Если и не вынесет он ничего из своего труда, что можно было бы взять рукою, то исполнит желание. Не все живут, чтобы есть и спать, кто-то живет мечтами».

Гора их свела — «двух туземцев, двух сизифов», как шутил черноризец. Один углублялся в гору, а следовательно — и в себя. Второй выравнивал ее для светлого пространства, а заодно и для своего внутреннего просветления.

Аввакум часто выходил на развороченную дедом гору и перекладывал камни.

«Сие самая первая коса, — показывал копачу продолговатый зазубренный плескач. — А это — рубило, долото древнего древодела. А туточки выбито очертание знакомой нам твари. Узнаешь корову?.. Когда первобытный человек, обманув голод и холод, взял кремешок не как оружие и снасть, а как резец, он нацарапал в пещерной тьме силуэт коровы-кормилицы. Себя человек стал изображать позже…»

«Дед не выл красноречивым, мало говорил с людьми, больше с лошадьми, и теперь обязан был якшаться с горой. Гора молчала. Так казалось некоторым, но не деду. Он слушал и в полнейшей вековой тишине слышал ее недовольный утробный глас. И тогда объяснил горе: “Я уперся в тебя. Дальше нету просвета. И у меня нет выбора. Тебя я не уничтожу, я разнесу тебя”. А стал копать…» (стр. 97).

«Я искал камушек с выбитой на нем лошадкой…» (стр. 103).

Аввакум и сам поселился в пещере. Дед укрепил ее палками и над погребицей на яблоньку-дичку привил йонатанку. Он еще воевал с горой, когда дерево впервые запестрело бордовыми яблочками, которые мерно падали под ноги схимнику и цепко держались на ветвях аж до нового цвета. Примороженные, они стучали на ветру, аки медные. Знать, это единственный оркестр, что скрашивал молитвенное уединение монаха.

Яблоки те были не единственным плодом невероятного труда деда. Выкопанную землю он свозил в овражки над Латорицей, заполнял, выравнивал их. Болотное неудобье становилось ровной, твердой насыпью. Все дальше он опоясывал подковой подножие горы. Пока не появилась торная дорога, которая над рекой соединила Кольчин с Мукачевым. Собралась посполитая и титульная челядь, братство из близлежащего Монастырища и порешили купить у деда срубленный лес и положить мост через перешеек Латорицы. Так за два лета появился Гнилой мост. Тогда он еще не был гнилым — бревна под ногами аж гудели. И двинулся по новому пути и по свежесрубленному мосту люд. Пеший, конный и тележий. В одну сторону и в другую. Даже Зеленяков торжок обосновался на переправе. Моего деда Зеленяком звали. Прежде чем стал Тем, кто съел гору.

«Как же мы тут будем жить? — заголосили домашние. — Денно и нощно в людском водовороте».

«Все будет хорошо», — сказал дед и отправился к своей горе. Он уже знал о ней такое, что его тянуло туда с большой силой. И она что-то знала о нем. И открылась ему.

Деньги за дес дали деду продых от семейных хлопот.

«Могу свободно делать свое, — радостно делился он с Аввакумом. — Мои рады-радешеньки, имеют хлеб и к хлебу».

«Главное, чтобы ты был рад. Мир принадлежит тем, кто ему рад. Ты заслуживаешь это. Потому что, создавая свой мир, служишь людям, а значит, и Господу».

Гора съедалась медленно. Нелегко грызть камень. Пространство ширилось, воздухи дышали свободнее над усеченным Белебнем. Солнце благодарно останавливало на кромке свой ход, одаривая горокопа ласковыми заходящими блестками. Смеялись его потрескавшиеся губы, и смеялся тысячами ослепительных бликов перекопанный развал. Блестели маленькие чешуйки в глине, жесткие на зуб. Дед собрал их расщепой стебелька на лист лопуха и принес в скит. Аввакум достал из сундука нужную книгу и нашел искомое — серебро! Это было серебро, крохами рассеянное в выбоинах рудников.

Среди пришлых скитальцев нашелся находчивый узкоглазый человек, который в том понимал толк. Металл тяжелее глины, его можно промывать — благо, быстрина рядом. На том и порешили: дед копал и свозил почву к Латорице, а пришлый промывал его на сите. Добытое делили пополам. Из первого куска серебра дед дал отлить в Сиготе паникадило для монастырского храма. Ибо старое совершенно прогорело. Ох, кабы душа знала…

Новенькое кадило сразу и пригодилось. Первой, кого с ним обошли, была Злота, моя бабка. Ее выстуженная синеглазая душа отошла в самый полдень, когда солнце пекло во всю мощь. Никаким серебром нельзя откупиться от смерти.

Весь торжок притих. Тот, кто съел гору (тогда только частично), сошел вниз. Стоял в своем дворе, как среди воды, не зная, куда девать удлинившиеся от тяжестей руки. И за что взяться. Пропало желание к чему-либо здесь прикасаться. Лошадей не было, любимой жены не стало. Оставался кряж, сточенный им на четверть.

В тот день с горы сорвалась глыба, прогремела по склону и влетела в реку, разбив лотки для мытья серебра. Дед сказал: «Доста!»[106] — и прогнал старателя. Вскоре серебро перестало слепить. Пропала жила. Как раз хватило его на ковчежек для ладана и на два дуката, чтобы прикрыть ими лилейные веки умершей. Доста.

Молодой еще тогда Аввакум служил парастас.

«Истории любви, — завершил он проповедь, — пишутся на небесах. Когда-то мы их прочтем все и увидим весь свой путь».

Дед еще долго жил. Хозяйничал в основном на горе, которая все меньше походила на гору — больше на холм. На лето закладывал себе колыбу[107] и копал, копал, копал. Уже не боролся за солнце, солнце припекало там ого-го. Колол камни для мостовой. Подошва Белебня открылась пластами твердого камня с искристыми зелеными прожилками. За него хорошо платили, всем нам жилось возле деда хлебно. Тем более что от моего родного отца пользы было мало. За колотым булыжником приезжали из Хуста и Унгвара, возили его и полякам. А главное — на реформаторскую церковь на улице Новой и графскую охотничью займанку в Берегваре. Это был отборный материал для мостовой и фундамента. Перекупщики так его и называли — камень от Зеленяка. А со временем: от Того, кто съел гору.

Век наш, как роса. Сточить гору до основания дед не успел. Она все же победила его позвоночник. Однажды вечером он впервые спустился в овраг налегке — без камушков, отмечавших его дневной труд. И в последний раз. Присел под яблоней, где всегда в эту пору корпел над книгой Аввакум.

«Живи спокойно, раб Божий, к твоей землянке я не докопаюсь. Пора уже и мне отдохнуть».

«Заслужил ты. Познай покой», — благословил его монах.

«А ты… Многого ли ты достигнешь под землей?»

«Не я, а мой Господь».

Перед кончиной дед позвал меня и сказал:

«Все хорошо. Токмо жаль мне, что не закончил задуманное».

«Вы столько сделали, дедушка», — неумело утешал его я.

«Э, ни в одном деле нет добра, пока оно не закончено… Знаю, ты не будешь копать за меня. Тебе того и не надобно. Каждый должен обрабатывать свою гору. Кто — сровнять ее, а кто — воздвигнуть».

Я согласно кивнул головой.

«Помни: глупый мелет языком, умный говорит головой, а мудрый — руками и сердцем. Какой прок от того, что мы говорим. Замечают и оценивают лишь то, что мы сделали. Дай мне слово, что не потеряешься в этом мире».

Я дал. А что еще я мог дать ему в ту минуту?!

«Держись берега, — молвил дед напоследок. — Того берега, на котором Божий челядин Аввакум…»

Ночью еще один валун сорвался с горы. В воронку из-под него и положили деда. Я удивился тогда: каким землистым было его освобожденное от растительности лицо, его руки. На могилу положили камень. Земля к земле, камень к камню.

Так закончилась земная планида моего деда. Осталось в памяти, как я, малолетка, слонялся по целине Белебня. Одурманивающе пахло дягилем, сдвинутый склон горы затягивало терновником. Я искал камушек с выбитой на нем лошадкой. Его дед нашел первым, но потерял и очень жалел о нем. Мне тоже не везло, и я бросил поиски. Тем более что и Аввакум советовал:

«Помогать надо живым, а не мертвым. Не жалей его, жалей о нем. И себя меряй по нему. Ибо столько у нас цены, сколько тех, кто хочет уподобиться нам».

Жизнь деда была дорогой сердца. Он разгадал благородное сердце лошади, покорил сердце редкой, особенной женщины, познал сердце горы. Он приблизил мне солнце, мой дедушка. И открыл новое понимание: чтобы получить крупицу серебра, надо просеять гору глины. Ежели ты не имеешь того, что любишь, полюби то, что имеешь.

Истории любви пишутся на небесах. Когда-нибудь мы их прочтем и увидим весь свой путь.

Наметанный глаз читает следы под ногами. Земные тетради. А в небесах пишут птицы, мои небесные вестники. Воронье сопровождало меня от Шабиного акацника[108] до самого Булгарского выгона. Люди не любят ворон, а я наоборот. Вороны, единственные из птиц, оплакивают своих мертвецов. Лебеди тоскуют по паре, а вороны равно грустят по каждому брату, по каждой сестрице. Долго тоскуют и размышляют об их гибели, чтобы самим избежать ее. Ближайшие к бессмертию существа. Сии птицы долго живут и ведают что-то такое, чего мы не знаем. Вороны годами помнят своих обидчиков. Любят потрошить чужие тайники и скрывать свои. Может, и в моих поисках знают больше, чем я. Но ныне вороны возбужденно каркали о другом. Чуяли далекую добычу, которая была им недоступна. Смерть чуяли.

«Люди не любят ворон, а я наоборот…» (стр. 104).

«Я не слышал, чтобы кто-то специально выращивал тмин. Лишь собирают по обочинам. Я тоже собираю и даю роженицам, чтобы было молоко. А мази из него замешиваю от перенапряжения нервов…»

«Далее я отправился в Подгород. Подножие холма Паланок затянуто кучерявыми полосами винниц. Снизу кажется, что они возносят замок-каштель, обнесенный высоким каменным забором…» (стр. 112).

С тем я начал день, с тем и пришел к Поросникам. С завалинки глядела на меня косым глазом носатая баба в черном. Еще та ворона. У такой нутро не сразу и разгадаешь, чем дышит — гортанью или жабрами. Я выдал себя: такой-то, пришел с тем-то.

«Слышала я, ходите, людей тревожите. Мало им своего горя. Еще и душу рвете…»

«Ничьи души я не неволю. Коль не имеете что рассказать или не хотите, на том до свидания».

«Мне нечего скрывать. Я и ей изо дня в день говорила: побойся Бога, девка, с огнем играешь. Где это слыхано, чтобы девка на выданье крутила целой гурьбой парней! Я ей не родная мать, мачеха, да редкая старшина так убивается по неразумному дитятку. Отравила мне сердце потаскуха. Напасть, ежели родится хорошенькое, а на передок слабенькое. Недаром говорят: пригожа на личко — мокрая гузичка… Как за той сучкой мужики таскались. Всем кому не лень давала. Ни одного не оттолкнула. И из нашего сурдика бегали, и пришлые с базара, и стражники с каштеля[109], и писарчук один являлся… Я говорила: крути-верти им головы, пока тебе не скрутят. Останешься сама, как перст. А жена безмужняя — как крапива истоптанная. Думаете, мои стенания помогали? Да где там! Породу не переломишь. У нее и матица, баяли, левым путем промышляла. Люди не слепые, у кривого няня и кривой матери и дочь кривая… Такая напасть рода. И я должна была приобщиться. Девка, девка, заслужила себе наказание, а нам позор… Не буду врать, был один фраир[110] из доброго двора. На кузнеца учился. Ухаживал за ней, влюбился. А она им, как ряндой[111], помыкала туда-сюда. Говорит: ты подкову, может, и способен выковать, но не мое счастье… Слышите? У парня совсем сердце упало. И вот вам! Выследил на мосту жандарма, который терся возле нее, и взял его в оборот. А кулаки железные — кузнец! Мало того, толкнул несчастного в реку. Едва живого вытащили. Должны были судить, да кто-то выкупил его. Какая-то зажиточная родственница. Забрали забияку в войско. Тем и спасся. Анница ходила, как туча, а потом совсем пустилась во все тяжкие. Видать, тянулось и у нее к нему сердце, а знак ему не подавала. Зато другим почти навязывала себя. Только ленивый не лез…»

Я слушал. У бабы рот без ворот, как помело. Ангелы Господни, избавьте от таких! Аввакум рассказывал, как в одной старой храмине увидел на стене «узду для сварливых». Ею в старину пресекали болтовню ярым дуроляпам. Ныне им живется полегче…

«Ее ли я не молила, — дальше чесала Пороснячка. — Ее ли я не заклинала: потеряешь цвет, Анница-косица, а что обретешь? Потеряла все, что могла. А свое получила… Не надо было шить такие глубокие жеби[112] на рубахе. Ой, не надо… Сопливой девчонкой уже бегала на вечерницы. Мудрые девушки берегут гонор[113], а наша Анница как бы невзначай веретено уронит, чтобы кто-нибудь подхватил. За это ему полагается оплата — горсть семечек. Сует в девичью пазуху руку, а жеб с семечками низко. Пока доберешься, не только сиськи облапаешь, но и другие лакомства… Целым строем за этим стояли охотники, ждали своего… Ой, не надо было так их угощать. Ой, не стоило в Тминное поле бегать по ночам. Сладкий тмин, да горька отрыжка… Смертельная. Согрешила не только в жизни, но и в смерти».

Вступить в беседу баба не давала. Да и охоты не было. Пороснячка еще орала свое, а я уже схватился за плетень. Провожала меня одинокая мальва у изгороди. Высокая, дородная, но какая-то безрадостная, бледная, будто в печали по своему кратковременному цвету.

Под ногами чавкало, земля не успела принять воды утреннего ливня. Грозу я ждал еще с вечера — второй день рыл кучки крот в саду. И первые майские громыхания обрушились ранним утром, тучи затянули серым платом горизонт, слились с рекой. Молнии писали по небу огненными кнутами. Гроза как неожиданно набежала, так и затихла, постелив промытую праздничную тишину. Теперь ее рвали колокола с обоих берегов. Один праздничный, а другой — задушный. И вороны над выгоном предвещали то же самое — смерть.

Я не ворон, однако взял от них повадку замечать нужные вещи. Они из них собирают свое гнездо. Как я теперь — свое гнездо находок? Что-то и мне блеснуло из сплетен желчной мачехи? Падчерица, огонь-девка, обожглась любовью. Знамо, те, кто морочит головы многим, любят одного. И ковальчук ее любил, подрался из-за нее с жандармом. Очень смелый поступок — поднять руку на королевского стража. И кто-то откупил его от наказания… Кто и почему? Парня спасает солдатчина — а это двадцать пять лет службы. Чего ждать Аннице? Растоптанная судьба… Как поле Тминное. Интересно, что за поле такое?

Митро Железный, одетый празднично, встретил меня в воротах.

«Будь здоров с праздником!» — поклонился я.

«Спасибочки. Чтоб каждый день праздник, а в воскресенье празднество».

В глазах его светилось устоявшееся дружелюбие. По глазам вспомнил я мужчину. Все способен изменить у нас возраст, только не глаза. Они остаются неизменными от рождения. Тот знакомый взгляд из давнего-давнего лета теперь опять грел меня. Целые дни проводили мы на Латорице. Я сын рыбаря и просвирницы, а он — сын пономаря. Глушили пескарей и запекали на камышевых вертелах, собирали из камней укрепления, копали под берегом норы и купались до медного звона в ушах. Я ему про это напомнил.

«Да мы с тобой еще и дальние родственники, — подхватил Митро. — Наши бабы в одной реке портянки стирали».

«Да, и под одним солнцем сушили…»

Тяжело от веселого переходить к печальному, но что поделаешь. Он знал, с чем я пришел, а я не знал, с чего начать. Из воловника слышался капризный рев.

«Я не вовремя тебя беспокою, Митро. Пора кормить скотину».

«Какая скотина, Мафтейка. Остались мы, как сироты, с одной телочкой. Да и та дышит на ладан. Давно бы погибла, кабы не Моньчина соль. Кого цепью бьют, а кого бедой…»

«Да что за оказия?»

«Такая, что язык не повернется сказать. Началось с кур, яйца потеряли. Слепнут, куняют и опрокидываются. И уже не встают. За ними гуси, зоб опухает — и конец. Тогда начали зайцы лысеть. От них мало толку, больше игры. Монька их очень любила. Вскочит утром и бегом жать команичку[114] своим ухачам. И вот тебе на — облезли, как бубен. Брюшки надулись, за одну ночь пали. Монька в рев, по христианской душе так не голосят… А это еще не беда, лишь начало беды. Чешет нечисть бороду — уступи. Упала свинья на колени, а за ней — поросенок. Затем козы пали, овцы начали хрипеть. Я бегаю по двору как сумасшедший, кого-то дорезаю, кого-то закапываю. А Монька надо мной стонет, как канюк в засуху. Она у нас сердобольная. Была… Опустел двор, и не поет, и не мычит. На хлев боимся даже глянуть. Два вола там, бычок, телка, коровка, как ласточка. Царство наше. И что ты думаешь, потянулась и туда напасть. Ая, клещ голое тело найдет… Перестала скотина брать корм, ревет, грустит, то ложится, то встает, и потом одно за другим — цяп, и все. Я не мог на это глядеть, душа рвалась. Монька в сарае небось и спала, помогала, чем знала. Как-то говорит мне: «Нянь, я знаю, кто нам поможет». А глазенки горят безумно. Схватила кабатину[115] и побежала. Без возврата… Баба Кутачка на другой день пришла с узелком. Сказала, что Монька в сумерках сунула ей в руки: «Передайте моим — это лекарство для скота». Головка соли там была. Прозрачная такая соль и острая, как стекло. Даю лизать телочке. Это, видать, и держит еще ее на свете. А жива ли Монька, никому не ведомо…»

«Ведомо, Митро, ведомо».

«Откель тебе знать-то?»

«Мне об этом птички бают. Слышь, как чирикают под твоей крышей?»

«Смеешься, Мафтей? Всяко о тебе люди твердят. Рассказывают, что способен ты заговаривать всякую хворь. Но чтобы с птицами говорил — такого не слыхал».

«Это они со мной говорят, а не я с ними. Птички больше скажут о порядках в хозяйстве, чем сам хозяин. А на телку твою я бы посмотрел, может, кое-что и она мне поведает…»

В просторной полупустой воловне было чисто, как в каждом порядочном жилище. Коровка, взъерошенная и сгорбленная, лихорадочно мотала хвостом, дышала тяжело. Я попросил, чтобы он принес два ведра студеной воды. Из черпака облили ей левый бок. Я взял ее за язык и потянул вниз. Телка вздохнула, как человек.

«А теперь бери ее за веревку и веди на гору, — сказал я Митру. — Вернется с прогулки и начнет есть. Потом опять за язык дерни, пока не отрыгнет».

На ступеньке я узрел тряпку с блестящим осколком. Вышел с ней на свет: соль блестела, как горный хрусталь. Раз в жизни я видел такую соль — в солотвинской бане[116], которую называли Кунигундой. Правда, не касался ее. А теперь держал на ладони, чувствуя ее острую, свежую силу.

«Что и говорить, соль хорошая. Но помощь утроится, ежели сделать из нее соляную квашу. При необходимости я за это возьмусь. Но о телке не беспокойся, выкарабкается».

«Пусть Бог тебя благословит, Мафтей. Может, ты и мыслишку имеешь, что это за пошесть напала на мою скотину?»

«Не пошесть, а воспаление рубца. Где-то отведали гнилой капусты или свеклы».

«Не может быть такого. Я о скотине радею лучше, чем о себе. Не давал я ни капусты, ни свеклы…»

«Значит, другие дали», — это я сказал не вслух, а про себя.

Митро звал меня в гости, да я сослался на хлопоты. Только попросил отколоть мне немного той соли. Чиркнул клепачиком и, когда брал осколок, заметил на дерюге, в которой был завернут комок, несколько серпиков-семян. Тмин. Оп-па! Опять тмин.

«Когда дочка пропала?»

«На вторую Пречистую».

«Как раз начинается цветение», — подумал я.

«Был такой прекрасный день. У челяди праздник, а у нас траур смертный. Только без мертвеца… Эх, брат, покатилось наше солнце в долинку…»

«Слышал я такие прибаутки, Митро, и не раз. Но слышал и другие: Бог стелет лесенку вверх и в долинку. Постелет и для тебя, и для твоей Мони. Слышишь?»

Человек, погрузившись в себя, задумчиво кивал головой. В смиренном взгляде его стояла густая печаль, но не было пустоты. И это меня радовало. Вдруг над его головой что-то встрепенулось, и нас оглушил голос свирели: «Ча-пить-пить-пить… витью-витью-витью… тек-тек-тек… цинь-цинь…» Дрозд певчий, задрав сероватую головку, аж захлебывался от пения. Я заметил, что его оживленные глазки похожи на Митровы. И меня это не удивило. Глаза птиц подобны глазам людей, возле которых они живут.

На той легкой ноте мы и расстались. Хозяин едва дождался, чтобы заняться телкой, которая уже не била хвостом, а нюхала мокрой мордой какую-то пищу. Я и этому не удивлялся. Мы все наследники того давнего рода пастухов, которые спустились из-под облаков и которые были ближе всех к Небу и первыми приняли Его Сына, дав ему ясли вместо колыбели. Скот для них — другая святость и часто самая важная ценность. Поэтому я и не сужу таких, как Митро Железный. У него хоть и железное нутро в тяготах, а такое же хрупкое сердце, как и у всех.

Я шел и шептал себе на дорогу: «Nescio quid sit». Это была любимая поговорка блаженного Аввакума. Она означала: не знаю, что оно такое. И я не знал. Что водило несчастных девушек, уже понятно. Пришта, беда, нужда. А вот кто водил? И куда их повел? Одно ясно: тот, кто водит, знает строение девичьего сердца, знает, как погубить дерево, как вызвать хворь у человека и животины, и знает, как помочь, как лечить. Ему доступна соль Кунигунды. А тут еще и тмин приплелся, неизвестно для чего. Какое-то Тминное поле… Я не слышал, чтобы кто-то специально выращивал тмин. Лишь собирают по обочинам. Я тоже собираю и даю роженицам, чтобы было молоко. И детям готовлю тминную водицу от закисления кишок. И мази из него замешиваю от перенапряжения нервов. И сам изредка жую зернышки для хорошего пищеварения и спокойного сна…

Далее я отправился в Подгород. Подножие холма Паланок затянуто кучерявыми полосами винниц. Снизу кажется, что они возносят замок-каштель, обнесенный высоким каменным забором. Первая крепость воинов Арпада на нашей материнской, на их «обретенной земле», собственно, на месте деревянной башни, которую заложили здесь еще белые хорваты после похода с Олегом на Царьград. Пышная каменная голова города, сторожевые очи, цитадель сломленного духа мятежников свободы. К скальному склону лепятся мастерские швабов и жидов, которых иногда и различить тяжело, потому что полвека назад Иосиф Второй издал указ иудейским поселенцам присваивать немецкие фамилии. Погодя прометные[117] жиды и мастеровитые швабы слились еще больше в цеховых братствах.

Высокий закопченный дымоход издалека выдавал гуту[118] Кизмана. Широкогрудый (работа же дыхалкой!) стекольщик крутил железное цевье, на котором висел раскаленный сырец. Я беззвучно стал в сторонке, чтобы не прерывать работу, — охлаждаясь, стекло теряет вязкость. Мягкое огненное месиво податливо раздулось, затем пестиком в нем углубили полость, щипцами утончили стенки, ножницами обрезали края. Деревянным желобком утолщили крэш[119], а из остатка сырца несколькими вращательными движениями изогнули, как лебединую шейку, ручку и пристроили к сосуду. Готово! Кувшинчик отправится на обжиг в печь, а через некоторое время какая-то пани будет цедить из него сливки либо мед.

Мудро кто-то изрек: мастер — это тот, кто знает правду и нужен для жизни. Который раз наблюдаю за работой Кизмана, а насмотреться не могу. Ни одного бесполезного движения. Не работа, а песня. Колдовство с живым, вдохновленным собственной грудью стеклом. Рука выбирает меру, кожа слышит силу огня, глаз угадывает плотность и толщину массы. Кажется, само воображение природы красит сии творения. Скупой свет снаружи красочно играл на рядах штофов, корчаг[120], графинов, бутылей, кубов, финдж[121], пивных фляг, винных кубков, корчемных штемпеликов[122] и булькатых цилиндров, опоясанных мерными желобами. Стекло отсвечивало где медом, где янтарем, где изумрудом, где небесной просинью, а где глубиной вод… Должен признаться, что прежде и я приложился к этому окрашиванию, открыв Кизману около пяти залежей острого песка, что насытили его изделия новыми оттенками. За это имел я от него достаточно посуды для жидкостей.

«Бог в помощь», — сказал я, когда мастер завершил свою работу.

«Твоя правда, Мафтей: человек крутит, а Бог раскручивает», — широкой зубатой улыбкой встретил меня шваб.

«Я тоже к тебе с одним закрутом», — положил я на стол зеленовато-желтую стекляшку от Пиняшка.

«Вот как! Ко мне люди сами за стеклом ходят, а ты, я вижу, со своим пришел».

«А как же, в гости не с пустыми руками приходят. Здесь тебе настойка смолы диких пчел. Коли божьи мухи ею латают свои соты, то и челядин способен поправить здоровье. Ты же горячим дышишь. Это одно. А второе: открой мне, пан-мастер, происхождение сей бутылки».

«Стекло не мое».

«Я и сам уже узрел. На кого думаешь?»

«В Унгваре такое не дуют. В Грабовнице мой родич обслуживает Шенборна, из Вены получает майстершик[123] и всякий сырец. Но рука не его. Над рекой в Хусте работают корчажки, правда, краски погуще, и печь их дает мелкие пузырьки. Кто еще?.. Мог это выдуть Ионка из Дыйды, там песок озерный, зеленоватый. Но в его робах[124] толще шейки. А в сей утонченная, гладкая — для губ… Остаются румыны. Думаю, что скляница твоя, Мафтей, из Сигота. Оттуда мараморошцы тайком проводят через Тису миндру[125]. Посудина из легкого стекла, пригодна для пробки из ботвы, а горлышко узкое, как раз для глотания. Для водки сосуд, что здесь долго думать. А пришла сюда откуда-то из Тересвы, Солотвина или Грушева. Там концы. Если бы ты, Мафтей, чаще в корчмах бывал, то не нужно было бы идти за советом к стекольщику».

«В корчмах и без меня полно».

«Знаю, тебя это гложет, а я бы голодом изошел, ежели бы не было кабаков, пивоварен и винокурен… Но должен ты вкусить вина моего отжима».

«Большое спасибо, да я целый день на ногах. Не хочу потом кунять на ходу».

«А я тебе твою же флягу-румынку и наполню. Из гостей тоже не возвращаются налегке».

Я спрятал ответный дар за пазуху и рассказал ему, как употреблять пчелиный напиток.

«А больше всего, Кизман, береги глаза. Огонь крепит стекло, однако выжигает хрусталики зрачков. А ты день за днем — возле открытого пламени. Надо чаще их холодить. Садись на корточки и прижимай лоб к земле. При этом, чтобы не тратить время зря, читай молитвы. А еще стоит давать глазам отдых тьмой. Закрывать черной тряпицей, представляя себя в пещере… Мы вышли из пещер и в коловороте человечества томимся от недостатка тесного, теплого, темного уюта. Неспроста святые отцы в них спасаются. “Пещеры обращают львов в ягнят, ибо знают ярость одних и кротость других”». Так говорил знакомый пещерник».

Здесь, в мастерской стекольщика, был свой уют, свой загадочный чар созидания. И я неохотно покидал его ради хлопот людских. Только лишь ступил на улицу, как за мной стукнул ставень. Из проема высунулась рыжая шевелюра Кизмана.

«Слышь-ка, Мафтей, что на меня внезапно нахлынуло… Вспомнил, на каких языках мы с тобой только что беседовали?»

«На каких?» — задумался я на мгновение.

«На разных. Ты по-немецки спрашивал, а я отвечал по-русински. Не странно ли?»

«Что тут удивительного, герр Кизман? Ты стекольщик и знаешь, что стекло звенит по-разному, и огонь в твоей домне каждый раз гудит по-другому, и никто не спутает их голоса… И я, бай[126], знаю, что боль взывает по-разному, но каждый ее слышит и узнает. Только смерть имеет один язык — мертвый».

С тем я и ушел. В книгах из сундука Аввакума прочитано мною, что мореплаватели пускали свои эпистолы[127] в бутылках. Так люди узнавали, где плавали те бедняги и как их настигало кораблекрушение. Мне бутылка принесла не послание, а наводку. Теперь я знал, что Пеняшкова посудина и Митрова соль — из одного места, из мараморошского Солотвина. В юности я туда ходил, да не шел — летел на крыльях, ведомый пьянящим волшебством. И был там очарован еще больше…

Стекло, соль и тмин. Как это связать вместе? Связать нитками? Не знаю. А кто-то знал. И мне тот странный узелок распутывать далее.

Солнце било прямо в глаза, и я отступил с дороги на тропинку под вязами, которая вилась до самой крепостной стены. Почему-то только на теплых отрогах Паланки густо снует паук, которого здешние швабы называют «портным». И только в его тенетнике липких нитей больше, чем сухих. Сия липучка хорошо лечит раны и вытягивает нарывы. Я скручивал паутину в горошины и складывал в кошель. За тем промыслом чуть не наткнулся на женщину, которая подпирала высохший граб. Такая же серая и сухая, как ствол. Люди похожи на деревья, а деревья на них. И глаза женщина имела столь сухие, что не знаю, как и моргать могла. Она и не моргала, прикипев глазами к стене, сиречь к оконному отверстию нижней башни. Постояв минуту, я должен был вывести ее из того оцепенения:

«Что там высматриваешь, сестрица?»

Челядинка вздрогнула, как уколотая. И уколола взглядом меня. А тогда хрипловато зашептала:

«Слышите — оттуда уже ничего не доносится?!»

Это я слышал, то есть вправду ничего не слышал.

«Первые два дня он непрестанно ходил по темнице — слышала, как звенели цепи. Пак[128] его били, и он вскрикивал, и звон железа перебивал крики. После плакал, тоненько так, как плачут по ночам майские коты. Невыносимо это было слушать. Я набивала уши листьями, но рыдания все равно пробивались. А дальше только глухо стонал, и я уже не узнавала его голос. От того стона гудел камень, весь замок дрожал. Слышали ли вы такое прежде, чтобы камень рыдал с душой воедино? Пусть Бог варует[129] от сего каждого крещеного… А пак утихло, исчез всякий звук. Молчит тюремный проруб, черно молчит. Я боюсь этой тишины, она сосет мое сердце… Второй день там мертво, как в гробу, а я все слушаю. Может, хоть дыхание учую, может, губы его шелестнут, может, по волосам пробежит сквозняк… Тсс, что-то отозвалось… Слышите? Нет, почудилось. Молчит».

«Кто?» — не удержался я.

«Алекса мой, сыночек. Бедняжку там мучают, а я умираю туточки. И уже нечем окропить его муки. Я уже выплакала из себя все до росинки. Верите?»

Я верил. Глаза и губы ее были суше коры дерева, на которое она опиралась, чтоб не упасть. Я догадался, о ком речь — о молодом рыбаре, доставлявшем улов на кухню бурмистра. И он якобы цеплялся к его пропавшей дочери.

«За что ж его посадили?» — спросил я напрямую.

«Бог знает за что. Такой добряк, что никого, окромя рыбы, в сем мире не обидел. Когда пропала барская девочка, то жандармы загребли дворовую службу. А Алекса как раз пришел с реки. И его повязали. К вечеру всех отпустили, а его давай истязать. Он, видите ли, последний, кто девушку видел живой. Оговорили бедного…»

«Кого-то подозреваете?»

«На кого могу словом грешить, когда мой ребенок в руке Божьей. Молчу. Молчу и плачу. Хотя у меня уже и слез нету», — не моргая смотрела она на меня сухими изболевшими глазами.

«Крепись, мамка, — сказал я. — Кто присматривать за сыном будет, если себя изведешь? А я попробую завтра проведать Алексу в остроге. И уведомлю тебя».

Скрепя сердце, я спешно удалился. Оставил убитую горем женщину, что назвала себя Параскевой, под мерхлым[130] деревом. Две заброшенные щепки в великолепии майской рощи. О, бойтесь матерей, которые плачут сухими глазами!

Не много ли человеческих бедствий на один день? При этом раздолье улыбалось мне. Есть несколько дней перед летом, когда все цветет одновременно: и трава, и деревья, вода и даже воздух. Я это вижу, хотя большинство людей говорят, что ничего такого не замечают. На то я им отвечаю: «Воздух точно цветет! Верьте! Крота мы тоже не видим, а он есть». После грозы пение птиц в шатрах вязов было пронзительно острым, казалось, что на плечи сыплется хрустальный град. Даже поеживаешься невольно.

Достаточно для сего дня мирской юдоли, сказал я себе. Сказал и ошибся. Возле меня резко остановилась кочия[131], из дверей высунул голову какой-то чиновник:

«Уважаемый Мафтей, беда случилась возле подгорянского моста. Пан биров зовет вас туда».

Я сел, и колеса загремели по каменной дороге. По мостовой, битой еще моим дедом Данилой. Вдоль реки, покоренной моим отцом Гринем. И я — их преемник, их отросток во времени. Благочестивый Аввакум напутствовал: «Родная земля дорога и в пупке. Расти как крестник своего народа, как защитник своей земли, стяжатель русинского духа. Древние греки таких людей называли патриотами. Не найду для его толкования нашего весомого слова и объясню иначе: патриотизм — это отец, который идет к своему отцу и ведет своего сына…»

Не раз себя спрашиваю: тот ли я? Каков есть, таков есть. Пусть другие судят. Они и судят. Говорят обо мне: «бай, заклинатель, мудряк», «вселюдный человек», «тихо ходит, высоко летает». Ребячество, не понимают, что не себя я несу — кто я такой пред Господом?! — а несу высоко то, что поднял с этой земли. И что наклонилось мне Сверху. Что высоко держишь, то и цену имеет высокую…

Об этом я размышлял в дороге. Мы проскочили центр города и пустились по Королевской дороге. Проехали общественную купель, Николаевскую церковь, пивоварню, Товтов сад на подгорье и перед самым мостом свернули вправо. Тут недавно воздвигли каменного истукана в честь сражения повстанцев с императорским легионом. Наши дрались под командой отважного майора Йозефа Мартини.

…Тогда, как и теперь, надрывно гудели колокола, созывая народ к обороне. Мартини бросил клич: «К оружию, свободные люди! Не пустим австрияков в город». И не пустили, хотя генерал Барков вел из Галиции целую бригаду. Думали, что с ними сражаются обученные полки, а то был мизерный батальон бунтарей с подмогой, что подоспела из города и окрестностей. Из Паланка прикатили орудия и затащили их на скалистую Сорочью гору. Тем временем хитрые русины разобрали мост. Молодежь сторожила течение ниже, чтобы враг не пустился вброд. Берега ощетинились острыми забралами, за ними вырыли окопы. Перевернутые цыганские повозки с камнями закрывали дорогу.

Почти все Мукачево цвело на Подгорянской долине. Был как раз месяц апрель. Люди ходили с рогатками, топорами, вилами и выпрямленными косами. На первый взгляд казалось, что яруют[132]. А то было оружие в руках. Мирное железо обернулось в смертоносное. Девушки и жены носили из разгромленных барских пивных вино, из графского солодового ячменя пекли хлеб. Перед тем вспахали, но не успели посеять. Багровые капли и белые крошки падали в истоптанную пашню. Сначала вино и хлеб. А уж после этого кровь и пули. И трупами забороновали поле.

Большая страстная жатва случилась в тот день. Был и я готов. Пришел с двумя коробами целительных снадобий. Сел под вербой и ждал. Ждал, как ворон своего. И кровь брызнула. С обеих сторон ударили каноны и ружья. Пули встречались друг с дружкой, плющились и сыпались в реку. Рыба глохла от грохота и крика. Железный град находил жертвы и в темном дыму. Сквозь него обильно сверкали вспышки выстрелов, лезвия штыков, безумные глаза и зубы, закусившие страх. Пули летали не слепо, они искали мягкое, в чем бы надежно застрять. Искали, чем бы испытать меня. Крови было столько, что в воздухе пахло железом. Брань смаковала свою завидную жертву.

Через час у меня не осталось кровоостанавливающей водицы, затем закончились примочки с мазями и настойка, которая приглушает боль. Снаружи стоял такой шум, что стонать уже никто не стыдился. Тряпки, вываренные с цветами ромашки, тоже до нитки пошли на раны. Я останавливал женщин и отрывал лоскуты от их рубашек, и те с расхристанной грудью бежали за новыми ранеными. Сапожник Ониско из Дилка принес сапожную дратву, чтобы я мог стягивать широкие раны. Солома, на которой лежали искалеченные, калиново горела на солнце. Оторванные ноги и руки, вспоротые животы, продырявленные груди и выбитые глаза — я обязан был помогать чем мог. Мальчишки голыми руками рвали и толкли крапиву, брости[133] сосен, девушки снимали с тополиной коры лубье, жевали его — и тем я залепливал раны. Завершало спешное заживление вино — возможно, древнейшее и самое лучшее лекарство в мире. Вино на раны и вино вовнутрь.

Растрепанная барышня, дочь офицера, которая крутилась рядом, удивленно спросила:

«Неужели это пригодно для лечения?»

«Все пригодно, когда Бог в помощь».

«Но сие не от врача, а от природы».

«Так и есть, детка. Ибо когда хворь замахиватся на здоровое, то все здоровое естество восстает против нее и помогает».

Австрияки рвались к воде, но нам и здесь послужила природа. В Бескидах гремели грозы, там шел дождь — и Латорица погнала мутные валы. Нападающих сносило, и на перекате их добивали камнями. Тела в темных мундирах сдерживали быстрину. Одного подстреленного бедолагу прибило и под мою корягу, и я, содрав с него чужеземный китель, потянул на кровавую солому, что роднила всех. Рой пехоты с той стороны порывался настелить новые мосты, но тут же с нашего берега отплыло несколько лодок и находчивые рыбари шестами сбросили плахи вместе с ратниками. Река воевала за нас.

И вот тебе на: за спинами послышался бравурный марш с молодым запевом. «Студенты! Ужгородские студенты!» — послышались крики. Хороший взвод молодых добровольцев с разгона влился в наш лагерь. Выставили на супостата заряженные ружья. Приволокли с собой легкую пушку. К ней стал детина со светлыми лохматыми волосами. Он поспешно чертил что-то на дощечке, а потом дергал за шнур. Раз, второй, третий… Я слышал, как рядами повстанцев катится радостный гул. Говорили, что с первого выстрела он разнес вражескую пушку и убил полковника. А во второй раз свалил лошадь под генералом. Тот как раз собирал в атаку кавалерию. Наступление их захлебнулось посреди реки. Прицельно били пушки с Сорочьей горы, потому что молодой артиллерист с табличкой уже был возле них, выверяя цель. Пока сам не упал на колено.

Я обмыл его рану, обмотал листьями и укрепил ногу на сгибе плашкой.

«Откуда ты взялся, витязь?»

«Я изучаю философию в гимназии. А сам из Горян. Зовусь Андреем, Андреев сын, еще и записан Андрейковичем, — смеялся с закопченным пыльным лицом. — Отец мой дьяк в церкви. Не дай Бог, чтоб услышал, как я здесь причащаю нечестивцев…»

Он и дальше рвался в битву, но едва ступил, зашатался. Я тоже ослаб, присел рядом с ним. Благо, на той стороне трубили отступление. Такая желанная боевая нота для одних и позорная для других. Череда австрияков оставляла реку и собиралась в шеренги.

«Я еще должен пустить вдогонку пару горячих галушек», — хорохорился студент, но ноги его уже не слушались.

Он, вероятно, и не догадывался, что отныне будет хромать всю жизнь. Но не такая уж это и беда. Хромая в верном направлении, можно далеко зайти. Можно и гору перенести, как показал мой дед-кривоножка. Хорошо, что живым выдержал сей экзамен парнище. А философия подождет. Сия старая причудливая пани… Ныне мы здесь возвышены духом, ибо вырвали из пасти смерти победу. Победили с одними чужеземцами других чужеземцев, которые схлестнулись на нашей земле. Как те, так и другие — чужаки. А мы посреди их сечи. И что мы днесь выиграли? Мадьяры и австрияки погрызутся и помирятся и поделят корону, сядут на престолы в своих Венах-Пештах. А мы и дальше останемся здесь, только флаги изменят на наших башнях и в управах воцарится другой язык. Не наш… Что им надобно нашего — так это только руки, что создают для них винокурни и рубят леса, а когда возникнет потребность, то берут оружие и защищают чужую свободу…

Вот такой, Андрейка-философ, черствый хлеб любомудрия, как привык говорить Аввакум, опираясь на чтимого мудрослова Грегория Сковороду, зиждителя нашей думы и нашего языка.

Господи, прими без осуждения души тех, что пали ныне невесть за что! Укрой их небом, а прах мы сами уберем. Ибо поле следует приготовить к посеву.

Красовались черешневые и сливовые сады на склоне горы. И цвели ожесточенные лица людей, сотворивших сей кровавый пир. О, тогда героям не хватило вина. Пошли громить пивоварню Шенборна.

Теперь я снова стоял на том бережке, совсем мирном, залитом заходящим солнцем. Только движение людей выказывало какую-то встревоженность. Под отрогом скалы, в окружении жандармов, несколько мужиков раскапывали глинище. В стороне, под одиноким осокорем, лежало тело, накрытое рядном. Так вот что предсказывали вороны! Сбоку стояли посадники, вполголоса говорили между собой. В центре группы живо крутил лисьей мордочкой посланец из Будапешта. Градоначальник заметил меня и дал знак подойти.

«Еще одна, Мафтей, — сказал упавшим голосом. — Только сию удалось найти. Не успел убивец спрятать следы. Можешь осмотреть убитую. Пан Холоши говорит, что оглушили в голову. Скорее всего, совершено над ней надругательство, потому что нет нижнего белья, а на бедрах кровь… Может, здесь и других девушек закопали…»

«Может, — сказал я, — но сначала расспрошу людей».

И вот что мне поведали. Девка ежедневно пасет здесь коров. А нынче в полдень не пригнала их доить. Послали за ней мальчишку. Скотина ходит где попало, а девка исчезла. Обошел прибрежье, позвал в березняке — ничего. Пошли старшие, прочесали всю округу — пусто. Когда глядь: Борко, пес их, гребет землю под горою. Схватились за лопаты, разгребли камни — что-то мягкое. Тело, спаси Господи…

Я поднял тряпку. Девица совсем молоденькая. Кожа на удивление свежая, значит, смерть настигла ее не внезапно. На макушке ссадина, ключицы тоже побиты. Грудная клетка отечная. Бедняжка еще дышала какое-то время под землей. Я попросил принести из реки воды и промыл лицо, пригожее, как у херувима. Широко раскрытые, словно от удивления, глаза. Но что это: глазные яблоки мутные, а веки обожженные. Мертвецам не заглядывают в глаза. А зря… Я пристально стал осматривать тело и, наконец, нашел то, что искал. На ноге выше икры был лилово-бурый отпечаток, похожий на папоротник. Знак молнии.

В конце концов я оставил труп и по пригорку выбрался на скалу, которую вплотную подпирало дерево. С его вершины по всему стволу сбегала трещина. А под ногами зиял обрыв… Все неведомое встало на свои места. Молния ударила в осокорь, под которым пряталась девица, притом скользнула по скале, оторвав огромную глинистую глыбу. Она и накрыла несчастную. Та была еще жива, но под завалом задохнулась. Впрочем, она скончалась бы и без этого. Так, видать, ей на небесах было написано.

Люди не только не смотрят мертвым в глаза, они и собственные глаза редко поднимают вверх. Разве что когда сверкает и гремит. Насмотрелся я при жизни молний, наслушался громов. И давно перестал их бояться. Не то разит, что ослепляет. Не то предвещает, что громко звучит.

Вдали от толпища, из-за куста боярышника, наблюдал за сутолокой одинокий растерянный глаз. Я узнал лотроша[134] Циля по торчащим патлам и охапке кольев на плече. Что он здесь потерял? Может, все-таки что-то действительно потерял. Может, глаз… В том кровавом месиве, которое я разгребал возле сего моста в позапрошлом году, не было времени заглядывать в глаза. Да еще и в выбитые. Мог быть среди несчастных и этот. Как он, не мигая, смотрит в мою сторону! Может, узнал во мне того, кто следит за ним. А может, сам следит за мной…

Я сошел вниз и посоветовал бурмистру отпустить людей — больше они ничего не откопают. И уведомил его о сути происшествия. Тот вздрогнул от неожиданности.

«А как же быть с предположением следователя Холоши? След крови на причинном месте…»

«Передайте тому пану, что у женщин раз в месяц такое случается. А что касается нижнего белья, то бедные русинки его не носят. Даже на праздники. Кстати, поздравляю вас с праздником…»

Народ неохотно расходился. Чужая смерть властно притягивает живых. Биров пошел за бричкой пешком со мной. Я спросил его о жене. «Все равно убивается, — сказал он, — но хорошо, хоть при уме». Я поменил[135] сделать для нее еще одно лекарство. Господин отправит за ним прислугу. Спросил, чем еще может быть полезен мне.

«В темнице Замчища сидит молодой рыбарь, которого посадили за вашу дочку. Я бы хотел с ним поговорить».

«Хорошо, я попрошу разрешения от коменданта. А ты что-то узнал?»

«Ненцио куид сит», — ответил я, забывшись, по-латыни.

«Что?»

«Не ведаю, до чего дошел. Знаю только, что оно где-то близко, очень близко…»

«И вот что мне поведали. Девка ежедневно пасет здесь коров. А нынче в полдень не пригнала их доить. Послали за ней мальчишку. Скотина ходит где попало, а девка исчезла. Обошел прибрежье, позвал в березняке — ничего…»

«Вдали от толпища, из-за куста боярышника, наблюдал за сутолокой одинокий растерянный глаз. Я узнал потроша Циля по торчащим патлам и охапке кольев на плече…» (стр. 123).

Далее мы шли молча. Был он чем-то угнетен, не в своей тарелке. В глазах — две раны. Наконец, на повороте в Кендерешив, обрел он речь:

«Вчера ходил на кладбище. Чтобы попросить помощи у моей покойной матушки. Эмешка ее очень любила, а бабка любила внучку… Так вот, в ее склепе с гробовой плиты упал ангел. Отломилось каменное крыло… А личико… личико тому ангелу каменщик тесал с моей дочери. Что может означать сей знак, Мафтей?»

«Не знаю. Я не разбираюсь в знаках мертвых. Мне бы разобраться с живыми».

«Ты презираешь мертвых, человече?»

«Я уважаю смерть. Человечество состоит большей частью из мертвых, чем из живых. Но я не муха, чтобы идти за мертвецами».

«Эх, а моему сердцу это знак предвещает, что моего ребенка уже нет среди живых».

«Послушайте, любезный. Камни иногда падают. Не только с могил, но и с неба… Как, к примеру, упал ныне под ударом молнии. И притом не мертвое крыло отломилось, а погибла невинная живая душа… И что, теперь должен наступить конец света?!»

В саду жгли обрезанные ветки. Огонь шипел на сыром хворосте, вихрил искры. Мой спутник остановился и, постояв минуту, грустно сказал:

«Человек создан для горя, как искра для полета… Я бы покорнейше просил тебя, Мафтей, ускорить поиски».

«Я не медлю и не спешу, я двигаюсь вместе со временем и природой. Ибо разве можно их обогнать?»

Не было о чем более говорить, и я попрощался. Почему люди верят скорее мертвым, чем живым? Может, потому, что мертвых за нами больше, чем пред нами живых.

Мой день вечерел. Как скоро проходит час. Как скоро проходит день. Не успеваешь понять, что это был не день, а жизнь.

Кони фыркали к дождю, и уже под Черником он догнал меня — мелкий, кусливый. Я протиснулся в горницу, но и здесь было сыро. Что-то не давало мне покоя. Я достал из-за пазухи бутылочку Кизмана и нацедил себе полный погар вина. Заслуженная чаша труженика. Вкусно глотнул, прислушиваясь, как теплая хмельная габа всколыхнула утробу. Вино было легкое и крылатое.

Еще раз сглотнул и улыбнулся невольному воспоминанию. «Вино созревает не в бочке, а во рту», — любил приговаривать мой несчастный отец. А он хорошо разбирался в этом.

Вино согрело тело, но не развеяло одиночества. И я позвал Марковция.

Проснулся я затемно. За рекой лишь кое-где светились немощные огоньки в окнах. Деревья еще спали, но не птицы. Сквозь сукно утренней мглы пробивалась улыбка нового дня. С утра я попал в хороший стих, работа спорилась. Должен был изготовить лекарства для пани бурмистровой. И еще для кое-кого. Кукушкины слезы, калган, ноготки, моховик, метельная трава, молочай, мышиный горошек, барсучий жир…

Вчера на подгорянском побоище я снова вспоминал тот страстной день. И ту барышню, что силилась мне помочь с ранеными. В короткую минутку отдыха она спросила: «А научиться лечить может каждый?» — «Думаю, что да. Однако лечить и излечивать — не одно и то же. Исцеление, детка, — возвращение человеку целости». — «А как становятся целителями?» — «Как? Бывают люди, которые не знают, что смертному не подвластно чудо. Они верят, что могут помочь страдальцу. А тот верит им — так и происходит исцеление».

Что я мог ей еще объяснить?!

От больного я требую одного — веры. Требую правды. Быть со мной в хвори откровеннее, чем с женою, чем с собою во сне. В этом ремесле я ничего не придумал, ничего не выдумал. Я приобрел это в книгах и свитках своего духовного протектора Аввакума. А главное — у Назаретянина. «Господи, забери у меня все, только не веру». Единственный приют в лечении для меня — сия молитва. Лечит Господь, а я помогаю своими руками, своим голосом, intimus vis, сиречь — внутренней силой. И, вестимо, — дарами Живла-Природы.

«Проснулся я затемно. За рекой лишь кое-где светились немощные огоньки в окнах. Деревья еще спали, но не птицы. Сквозь сукно утренней мглы пробивалась улыбка нового дня. С утра я попал в хороший стих, работа спорилась. Должен был изготовить лекарства для пани бурмистровой. И еще для кое-кого. Кукушкины слезы, калган, ноготки, моховик, метельная трава, молочай, мышиный горошек, барсучий жир…» (стр. 128).

А сколько таких, что хворь сами себе внушают и носятся с ней, как курица с яйцом. К таким и подход иной. Начертишь знаки на теле больного, обернешься к стене, что-то бормочешь, зеваешь, разглядывая трещины на штукатурке или плетение паутины. А бедняга прислушивается, дрожит.

— Не пожалеешь курицу за каждую вылеченную ногу? — грозно спрашиваешь.

— Не пожалею.

— Посмотрю через девять дней…

Через девять дней я ем курятину. Люди верят — и исцеляются. Ибо ценят то, за что платят. Только то и ценят.

Лекарства должны быть горькими, предписания строгими и загадочными. Первое требование — пить чистую воду. Много пить. Когда пьешь — не есть, когда ешь — не пить. Второй наказ — мыться. Третий — благодарственные молитвы. Благодарность за то, что имеешь, а не выпрашивание того, чего хочешь… А еще — ходить в яму и присыпать за собой опилками или перетертой листвой. Почему-то этого труднее всего добиться от русинов, которые рождаются на соломе, а умирают на доске.

В россыпях зелья на столе зеленовато поблескивала начатая бутылка. Хорошее вино у Кизмана. Мой отец говарил: «Чтобы вино было легким, его должна делать легкая и добрая рука».

Какой она еще может быть у стекольщика, который целый день орудует железной цевкой! Вино и стекло из-под одной руки. Стекло и соль — из-под одной горы. Горы, над которой взошла звезда моей любви.

Нам не разгадать небесные глаголы. Зато нам открыты прописи пережитого. Нет-нет, да и обновится в воспоминаниях, аки орленок, юность моя.

Бывают года — короткие, как хвост белки. А тот был длинный, как старосветское ожерелье. И такой же дорогой для меня. Год чудес.

Лето пахло прибрежной ряской и мореным дубом. Запахи — это слуги, с которыми можно вернуться в разные времена жизни. В то лето мы строили ниже «Желтой корчмы» перегату[136], которую швабы называли шлюзом. Годом ранее случилось страшное наводнение, что слизало целые улочки бедняцких мазанок, заполнило подвалы и крамарни[137] центра города, нанесло ила в Борок и Цитрон-Сигет. Комитат решил строить шлюз, которым бы можно ослабить быстрину и, наконец, навести порядок с перевозом, ибо после того как загородили Полатиновое поле, рыбари исхитрились брать за переправу пошлину. Моего отца, что знал Латорицу лучше, чем свой жеб (всегда пустой), попросили сесть в общую лодку. Через день они менялись с подельником Иосифом Грюнвальдом и брали за перевоз в одну сторону половину крейцера. За год платили в казну по три форинта. Имея в управе какое-никакое слово, родитель приобщил к речным работам и меня. А сам в свободный день ловил рыбу — единственное, что в своей жизни знал и любил.

Так я впервые в то лето имел вакации[138] от монашеской муштры. «Что ж, иди. Без труда нет и плода», — благословил меня Аввакум, оставшись возле книг в одиночестве. Меньше всего я думал о выгоде от работы. Млел от мысли, что причастен к знаменитому деянию, полезному горожанам. В Латоричное дно мы загоняли толстые сваи, десять человек одновременно поднимали и опускали огромное било. Тем временем древоделы из Грабова тесали бревна для подводных замков. Река упиралась, рвала запоры, шипела, метала клочья пены. Мы гарцевали на ней, как на взбесившейся кобылице. По распоряжению комитата столовать нас должна была «Желтая корчма», еду оттуда носила Грюнвальдиха. Однажды вместо нее пришла девица. Разложила на дощатом столе миски и наполнила их. Для всех это была еда, для меня — колдовская отрава.

Будто хмельная мгла затянула мне глаза, сквозь нее я зачарованно смотрел на ловкие смуглые руки, перехваченные на запястьях веночками тонкого шитья. Узоры те были не нашего стиля, и легкий шерстяной лейбик — не нашего кроя, и пятнышки мерцающего стекла в ушах — слишком дорогие для наших крестьянских красавиц. Еще и лиловый бутончик розы в ленте косы. Волосы у нее были, как черная шерсть. А необычное имя завершало тот образ — Ружена.

«Ружена. Руженка. Руженица», — звали со всех сторон мужские голоса, дабы лишь только слышать звучание ее имени. Она приветливо оборачивалась, и цветок вздрагивал на черном шелке волос. А глаза, глаза… кажется, они могли просверлить железо. И первое, что меня охватило, — спрятаться от этих глаз, от запаха тех волос, как от какого-то умопомрачения, от чего-то неотвратимого. Я пылал, даже маялся, когда она проходила мимо. Неизведанный зов природы разбудил во мне томительное мучение. И куда от этого деться?! Не знал я, что это одна из Аввакумовых veritas[139]: то, что ты ищешь, тоже ищет тебя. От судьбы не убежишь.

Каждый день на ее рукавах были другие вышивки. Кто-то из женщин поведал, что таков обычай у молодок Валахии. Кудри тоже украшало новшество — цветок пасули, дубовый лист, кетяжок[140] сухих ягод, сахарное зернышко, птичье перо, наколотый на спицу жук или мотыль, крылышко летучей мыши. Мы, сирохманы[141], соревновались в догадках, с каким украшением она придет сего дня. Это была главная наша потеха в трудовом отдыхе. Кто-то из ребят даже подсушил двойной, как раскрылье, пузырь пятнистой рыбы-чопа и преподнес ей. На другой день мы увидели его вплетенным в прическу Ружены.

Где-то на пятый день — о диво дивное! — она обратила на меня взор. После обеда девушка чистила песком горшки на отмели, мастера закуривали файки, а мы купались. Первые слои плотины укротили реку, образовав глубокую заводь. Над ней склонилась высокая покосившаяся ольха. Я белкой вскарабкался на верхушку, расшатал ее и взлетел ввысь. На лету крутнулся несколько раз и стрелой вошел в плес. Моих содружников это не удивило. Я вырос на реке, можно сказать, на ней родился. Мамка, будучи мною беременна, стирала в затоне, когда у нее начались схватки. Там, на береговой траве, я и вышел. Сентябрьское, настоянное на ивняках тиховодье стало первой моей купелью. Парни к моим уловкам привыкли, зато как зацвели глаза Ружены. И все чаще встречались с моими.

А на завтра раздачу трапезы она начала с меня, еще и проговорила: «Первому пловцу — первая варишка[142]». А затем повернулась к Грюнвальду: «Дядя, вы бы ему рассказали о серебряном блюде». И старый перевозчик не дал себя долго просить.

О серебряном блюде мне поведал мой отец, а ему передал его отец, который, как и все мы, жил речным промыслом. Вот именно с ним и произошла эта оказия как раз 7 юния 1703 года. Всеславный день для всех мадьяр и для наших людей, потому что мы первые к этому приложили руку. Со всех окрестностей стянулись в Мукачево мятежные отряды крестьян, в основном угры и русины, поневоленные австрийскими крепостниками. Стали над рекой тысячным лагерем, жгли костры, согревали себя вином и песнями. Люди сносили мотыги и плуги, чтобы кузнецы ковали из них палаши и копья. Горцы пригоняли баранов и коз, чтобы подкрепить повстанцев. Телегами везли пухлые, как парнюхи[143], словацкие хлеба. Церковники жертвовали на армаду дорогую утварь. Лебертины[144] из-под Паланка ткали знамена и хоругви. Кипела кровь мятежа, в грозовых воздухах гремел клич: «Мы — новые крестоносцы свободы». Певцы-тертеи тут же слагали походные песни.

Куруц[145] гордый лихо скачет В доломане меховом. Злоты шпоры, жемчуг в чунях И онучи цуравые[146] на нем.

Я не обмолвился, говоря о грозовом часе. Бушевала буря, и сквозь непогоду пробивался конный дивизион под командой Ференца Ракоци. Беглый люд из Мукачева звал князя вести их на Габсбургов. В Лавочном в полной готовности ждал с тремя тысячами горцев крестьянский вождь Фома Эссе. Время было выигрышное, большинство австрийских региментов отошли отвоевывать ишпанское[147] наследство. И Ракоци, несмотря на измену знати, поспешно дал согласие босоте. Старшины разогнанных гарнизонов объединяли разошедшуюся чернь в боевые подразделения, сажали на лошадей, пригнанных из Трансильвании, вытаскивали из крепостных погребов легкие пистоли и короткие сабли. Прибитое нищетой русинское простонародье со смиренными глазами, твердыми руками и мягким сердцем оказалось тогда «верным народом». Князь так их любовно и называл: gens fidelissima. О, мы умеем быть верными! И Господу Богу, и господам земным…

В тот вечер дед мой, тоже перевозчик, пережидал бурю в хижине. Когда ворвался к нему промокший панок и скомандовал: «Боржо[148] тяни к воде лодку!» — «Побойся Бога, любезный, кто в такое время лезет в реку?» — «Мы с тобой полезем. И то сей час же!» — «Какое там? Хвища[149] на улице валит деревья». — «Сначала я свалю тебя, — он выхватил клинок, — и сам сяду на весла. Имею исключительные полномочия, потому что везу от ишпанцев срочное уведомление самому Ференцу Ракоци. А мост подмыло — не проскочить». — «Что поделаешь, ум силе уступает, — сказал дед. — Но и ты должен на весла сесть, потому что сам я лодию не сдержу». Пан положил себе на колени широкий диск в мешковине, взялся за весло. И понесло их черту в зубы.

Латорица тогда была, как малое море. Весло в мутной гуще — что соломинка! Дубовая долбанка на свинцовых бурунах — что скорлупа орешка! Заливало их и крутило во все стороны. Дед рвал жилы, зорко вглядывался во тьму, но дождевая завеса накрыла берега. Если лупанет лодкой о каменный бык моста — им конец. Если вынесет на крутеж — затянет в омут. Может, и удастся выплыть, но не в тяжелой одежде. Гребя, дед одной рукой содрал с себя шапку, зипун[150], сапоги. И супряжнику скомандовал: «Избавляйтесь, пан, от тяжестей! Тут уже душу спасать надо». — «Я не смею! — кричал тот сквозь бурю. — У меня на руках ценное сообщение для князя». Не успел он произнести это, как бревно ударило в борт — и человек стремглав полетел в воду. Благо, дед тут же швырнул связку веревки, притороченную к носу дубака. Несчастный ее схватил и долго болтался во вспененных волнах, пока не вцепился в лодочное крыло. Видать, это их и спасло. Суденышко повело боком и прижало к нанесенному плывуну в устье рукава. Выбрались на твердое. Мой дед читает «Отче наш», а пан аж надрывается: «Блюдо! Серебряное блюдо утонуло». Что и как? Оказывается, он должен был передать князю депешу о готовности Мукачева поддержать его выступление, а также дорогие дары от городских вельмож — серебряные блюдо и чашу старинной турецкой работы. Вот это блюдо и ушло на дно Латорицы. Чаша же была за пазухой.

«Э, — утешал несчастного перевозчик, — выпьет твой воевода из серебра, а поест из меди. Нет реки без воды, а войны без потерь. Не волнуйся, я подтвержу твою невиновность».

Мой дед тоже знал кое-что о войне, ибо тридцатью годами ранее сам убежал в куруцы. И с комендантом Матяшем Суханом брал укрепленные замки Онод, Сенде и Токай. Там они пили дорогие вина как воду. А потом и раны ими промывали. Под Дюрком их разбили и погнали к Тисе. Должны были переправляться кто как мог. «Вода найдет дыру, война найдет путь», — любил приговаривать мой дед Данила.

Завершу свою повесть замечанием, что в тот бурный вечер Ференц Ракоци объявил смертную войну австриякам и призвал в свои ряды всех жаждущих свободы. И на старшинской трапезе, говорили, поднял за победу серебряную чашу с выбитыми на ней птицами. Что было вырезано на утерянном блюде, так никто и не узнал. А что было потом, знают все. Двинулись из Мукачева — и к осени вся Мадьярщина до самого Дуная была освобождена, и трудовой люд сразу же почувствовал облегчение».

Разноплеменная артель слушала Грюнвальда с придыханием — в каждом сердце воспоминания об отчаянных куруцах находили теплый отголосок. Небось не было в наших краях рода, который бы не соприкасался с той победной порой. И, словно сговорившись, все повернули головы к реке. До сих пор мы сдерживали ее норов, а теперь она открыла еще и загадку своих глубин.

«Понимаю, — радостно блеснул зубами Грюнвальд. — Каждому хочется знать, где эта пришта произошла. И я спросил. По всем признакам, где-то напротив иерусалимской вербы, в десяти шагах от берега. Такая наводка осталась от моего деда. И что с того. Только ленивый не брался найти серебряное блюдо. Все бесполезно, зря. Река камни швыряет, не то что какую-то посудину…»

Десять пар глаз впились в реку. А я… я перехватил внимательный взгляд других глаз — зеленовато-желтых, как старый церковный колокол, — и боялся оборвать сию неожиданную, тайно щемящую связь.

На следующий день я попросил своего отца сменить меня на шлюзе, а я стану на переправу. И помолился, чтобы меньше людей нуждалось в переправе. Мне было не до них. Нарочно я топтался у Русинского берега, вычисляя свое. Обследовал заглохший старый рукав, поросший камышом. Прикидывал расстояние до заветной вербы, мерял глубину — там она была в добрых два человеческих роста. Для меня это не проблема. Морока в другом: пока нырял и успевал на задержке дыхания ощупать какую-то букату[151] дна, меня относило и я должен был прытко плыть к лодке. А это привлекало внимание с берега. И со шлюза могли узреть мои уловки.

Нужда находчива, а голь догадлива. Приспособился и я: прикрепил лодку посреди реки якорем, а сам привязал к ноге тонкую веревку. Ею подтягивался, чтоб глотнуть воздуха. Так и сил меньше тратилось. Дно было неоднородное: где галька, где щебень, а где песчаные косы. Хрупкое разгребал я руками. Полоса за полосой обследовал ложе реки. К полудню добыл со дна какие-то черепки, воловий рог и ржавые ножны от ятагана. Турка на сих берегах тоже били, еще до австрияков. Я не знал, сколько могло весить то серебряное блюдо, а значит — на какую даль могла его унести быстрина.

В одну реку никогда не войдешь дважды, писалось в какой-то из книг, которые доставлял мне схимник. Однако ничего не говорилось о речном дне. Насколько неоднородно оно? Вечером я попытался это выведать у своего отца. Его тоже когда-то принесла на наш берег река.

«Всякая вода во всякое время имеет свою природу, — объяснял он. — Может гору пробить, а гнилой пень обходит годами. Может захватить целое поле, а камень будет облизывать веками, пока не сгладит на крупицы. Вода — что жена, мягко стелет, да жестко спать…»

Я поддакнул, будто уразумел, про что он твердит. А на рассвете пришел к реке с крышкой от горшка. Пришел на экзамен. Направил лодку на быстрину, где в глубине бегали пацерки[152] пузырей, и уронил черепок. Обозначил место. Не сразу и разглядел, что с берега за мной наблюдают. Монах, так и есть.

«Ты задумал варить рыбу прямо в реке?» — уколол он шуткой.

И я должен был открыться ему с передрягой, в которую вмешался по доброй воле. Аввакум терпеливо выслушал мое бормотание и сухо отрезал:

«Эх, голова макоцветная… Я ему готовые блюда мудрости подаю, а он на пустую утварь тратится… Как девица-медуница», — махнул рукой и пошел к плотине.

Я вернулся к лодке. А тут слышу:

«Стой. Стой и вонми[153]: серебро — лунный металл».

«И что?» — спросил я.

«А то, что месяц тебе подскажет…» — и теперь уже поплелся бесповоротно.

Еще одна загадка. Что рыбарь, что монах — велико их многословие! Единственное отличие: один рыбу ловит, а другой — души.

С тех пор я начинал и заканчивал дни на реке. Огромные воды перетекли через меня, в тех толщах я извивался угрем. Казалось, что легче стали даже кости. Все чаще я вспоминал человечка с желтым и сухим, как бубен, лицом, который ходил в шерстяной плащанице. Он спал, как малфа[154], на дереве у Зеленякового торжка и нес чушь несусветную. На все вопросы имел длинные и причудливые ответы. «Что такое наша Латорица?» — выведывал я. «Река-что-течет-с-Небес. Полный даров поток Божьего дыхания, сочетает отдаленные поселения и является земным отражением другой, звездной, реки, которая течет по небу и которую солнце должно пересекать так же, как и люди реку земную».

«Латорица тогда была, как малое море…» (стр. 135).

«Завершу свою повесть замечанием, что в тот бурный вечер Ференц Ракоци объявил смертную войну австриякам и призвал в свои ряды всех жаждущих свободы. И на старшинской трапезе, говорили, поднял за победу серебряную чашу с выбитыми на ней птицами…» (стр. 136).

«Нужда находчива, а голь догадлива. Приспособился и я: прикрепил лодку посреди реки якорем, а сам привязал к ноге тонкую веревку…» (стр. 137).

Я, разумеется, ничего из этого не понял, но с Латорицей сроднился еще больше. Вскоре я плавал лучше всех в наших местах. А тот странный человечек из торжка сказал, что сего мало. «Позови дух рыбы и отдайся воде. И плыви, плыви до боли в костях, до тяжести в голове. Плыви, пока не перестанешь чувствовать тело, пока не перестанут роиться в голове мысли, пока не перестанешь дышать. Тогда вода узнает тебя и признает…»

Я без передыху пересекал реку вплавь туда-назад, ползал по дну, как рак, часами лежал на плесе в заводях. В воде было уютнее, чем на суходоле. Казалось, что река признала меня.

Иной раз я спрашивал желтолицего: «Разве доступно, равно как с рыбой, призывать дух журавля, змеи или медведя?» — «Само собой». — «И что тогда?» — «Тогда ты получишь крылья, тайные премудрости и небывалую мощь». — «Силу медведя?» — «Да, если духом станете с ним одним. А если порознь, тогда ты временами будешь есть медведя, а иногда он тебя…» Человек-малфа знал кучу потаенного и не давал за это и копейки.

Я те беседы не поверял Аввакуму, ибо то были другого рода знания. Другая сторона луны.

«Месяц откроет тебе искомое», — сверлили мне голову его недавние слова. Я вероломно подчиняю реку, морочу сам себя, а может, стоит просто ее попросить открыть тайник. Не тому ли учил меня Божий челядин: самые большие усилия приносят самые маленькие плоды. Когда что-то преследуешь из последних сил, оно убегает, уклоняется, а когда отступаешь — дается в руки само, как кошка или женщина.

Заметил я, что мои отметки возле утопленного черепка за несколько дней остаются на какую-то пядь позади. Значит, подвижна не только река, но и дно. То, что на дне русла, ежели сие не глыба, медленно движется с водой, с илом. Я понял, что мои ныряния — бесполезны. Блюда давно уже нет на месте потери. Тогда где оно? В Дунае, в море? «Нет, туда я не поплыву», — вздохнул я с облегчением и поднял китвицу[155]. Течение качнуло лодку. Я обессиленно лег на ее дно. Вода убаюкивающе хлюпала, чавкала, что-то шептала сквозь доски… и вдруг зашипела. Мне пришло в голову, что так шумит на протоках. Мост! Я вскочил, когда нос моей долбанки отделяло от каменного быка семь локтей. Несколькими взмахами весла развернул ее, чтобы удар пришелся на более прочную боковину.

Бух — и я выскользнул за крыло. Дно здесь на удивление неглубокое, под широкий стояк напрудило всякого наноса. А что если… Тогда, в бурю, дед Грюнвальда больше всего боялся, чтобы их не разбило о каменный стояк моста. Здесь бы они и остались навеки. Старый перевозчик знал норов воды. Вода несет, вода забирает, вода и прячет…

Я поймал лодку и потянул ее к крайнему быку, где в камень был вделан древний кафельный картуш с надписью: «Блажен, ко народиша и вмираша в Мукачеве». Встал на колени и помолился за всех родных, которые привели и меня на сии милые берега и за все прошлые души сего благословенного града, прося от них помощи в моем замысле. Солнце озорно щекотало нагое тело, слепило глаза. Однако впервые я был ему не рад — ждал месяца.

А в полночь вернулся под мост и зажег еловую лушницю[156]. Забил шкворень в трещину опоры и застопорил лодку. У меня была длинная лата с привязанными на конце железными прутьями. Ими я и взялся боронить дно. Нанос здесь нагроможден хворостом вперемешку с песком и глиной. Я приподнимал его навилками[157] и пускал по течению. Плотва, учуяв поживу, извивалась стайками. Работа не спорилась, ибо почва набивалась веками. Да еще и камни случались. Когда в глубине что-то черкало, мое сердце вздрагивало, и губы шептали: «Рыба к рыбе, камень к камню, металл к металлу…»

По мосту прогрохотали запоздалые фуры. А может, ранние… За временем я не следил, я разгребал наплынок[158]. Если бы меня увидели жандармы, точно потащили бы в тюрьму за уничтожение городского имущества. Смола выгорела, зашипела и погасла. Зато подсвечивала небесная лампада, месяц на изломе ночи вошел в силу. Рыбки, как бритвенные лезвия, мерцали в воде. С обжигающей лихорадкой кожи, со всем внутренним напряжением ждал я вожделенного колокола из глубины. Но его не было. Зато — о небо! о воды! — в кочках разворошенного вымета моргнул тусклый блеск, как потерянная крошка небесного света. «Месяц к месяцу…» — ошеломленно приговаривал я, бережно разгребая мусор. Пока с речного дна не взглянуло на меня круглое холодное белое око.

Тот холод постепенно пробирался ко мне, сковывая дрожью все естество. Из последних сил вытащил я блюдо на поверхность, бросил в лодку и пошел спать.

Никто, кроме месяца, не смел увидеть заветную находку первым. Я нес ее для нее. Летел, не чуя веса в ногах. И пришел. Грюнвальдиха стирала, а племянница развешивала в саду паволочь[159]. Капли падали ей на босые ноги. Надраянный до рези в глазах серебряный поднос я поднял над головой, чтобы заслонить солнце, чтобы Ружена могла разглядеть удивительные узоры тонкого резца: обнаженные девушки-пастушки в дубраве, в стороне пасутся дикие звери, крадутся конные охотники с собаками, а над ними клин перелетных птиц… Но Ружена и не глянула на это, а неотрывно смотрела на меня. Смущенный, я протянул ей дар:

«Вот… Река передала тебе».

Но она не взялась за его края, а коснулась ладошками моих рук и, заглядывая в глаза, тихо сказала:

«Я узнала тебя. Еще раньше. Узнала по ногтям».

«Как это?»

«Ногти у некоторых людей подходят друг дружке. Ногти. А значит, и сами люди…»

Слова были короткие и отрывистые, что свидетельствовало о полноте ее внутренней жизни. С кем бы она ни беседовала, в разговоре вела. Я это заметил еще с первой встречи.

Дрожь опять охватила меня, как спозаранку.

«Не бойся, — одними губами прошелестела Ружена. — Больше ничего не бойся…» — и, опустив блюдо, прислонилась ко мне. Вдруг смешались птичьи голоса, бабочки трепетали в моем животе. Мокрые волосы ее терпко пахли цветом терна. Настороженные соски грудей коснулись моего одеревенелого тела. А глаза приближались с неотвратимостью грозовых облаков. И я рухнул, погрузился в тот желто-зеленый омут. Что это? Озеро, река, море? Дождь. Дождь в ее глазах. И вспомнилось где-то когда-то услышанное: «Не удержишь силой дождь. Реку еще можно сдержать, перепрудив ее. А дождь нет…»

Наши лица — выемка к бугорку — слились и замерли. Наши груди слились и дышали воедино. Только внизу, как волшебная граница, разделяла нас серебряная преграда.

Тогда я и не догадывался, какие яства преподнесет мне на этом блюде судьба…

Ворона уронила кость — во дворе ранний гость.

Еще с росой пришла служанка из бургомистрового дома. Я собирал снадобья для пани, а она стояла, как пышный цветок, в сенцах. Отдал ей лекарства, рассказал, что и как. А затем достал шкалик[160] густой мази.

«А это твое, невеста. Для твоей красоты. Смазывай свой рубец на ночь и с утра — и исчезнет, как роса на солнце. Закончится — дам еще».

«Ой, — смутилась молодка, — да вы еще и о таком пустом беспокоитесь».

«Красота — не пустое. Это, возможно, первое, что вертит миром. Если забыть о деньгах… Пусть тебя не сбивает с толку, что мазь мутная. Она из молодила, из каменной розы, что растет перед горными пастбищами. Разглаживает и румянит кожу, всем женским недугам помогает. Да еще и имеет редкую силу отгонять гром».

«Матушка небесная! Если бы та роза была при той подгорянской девоньке… Слышали ведь, что вчера произошло в бурю?»

«Слышал. Гроза не бьет там, где растет молодило. Поэтому народ в горах высаживает его на кровле. Имеют и крышу цветущую, и грозы не надобно бояться».

«Чудеса на свете…»

«Что есть, то есть. В наших краях тоже случаются диковины. Целый луг, к примеру, тмином зарос. Не слышала?»

«Нет, нам приправы баба Демьянка сушит».

«И барышня о Тминном поле не проговаривалась?»

«Не слышала такого от нее. Эмешка в последние дни неговорливой была. Разве что возле матери веселела. И еще с тем пареньком».

«Алексой? Была между ними любовь?»

«Еще какая! Он просто умирал по Эмешке. А она таилась, боялась отца. Матери доверилась, а та в еще большие страхи впала. Ибо какая ж это ровня — первая невеста на выданье в городе и босоногий рыбарь. А барышня, любя их всех, душу рвала в клочья… Увы, любовь не то, что ожидаешь, а то, что приходит. Вот и пришло: девицы нет, а парень в хурдыге[161]. Кому от такой любви сладко?»

«Оно так, любишь малину — люби и оскомину, — подтвердил я. — Ты иди, будь здорова. Иди и нашепчи своей пани, будто Мафтей видел верный знак, что живой ее ребенок и скоро будет с ней. А про молодильную мазь не забывай. Накладывай на лицо густо, не жалей. Хочу, чтобы ты была красивая».

Румянец снова появился на лице женщины — не надо и румян. Статная, как кужилка[162], засеменила по дворику. Молодое — золотое. Вдруг ни с того ни с сего остановилась и обернулась.

«Вы, дедушка, спрашивали о Тминном поле. Ей-богу, не знаю, но… в два последних дня Эмешка возвращалась домой поздно. Я чистила ее одежду. То должна вам сказать, что платье ее пахло тмином… И еще чем-то таким… не знаю чем. И сама была какая-то такая… осовелая».

«Понимаю, потя. Тмин ко сну клонит…» — сказал я ей, а про себя прибавил мысленно: «К чему еще может склонить злосчастный тмин?»

День обогатил новым приобретением. И новой загадкой.

В холод пошел я к Паланку. На Монастырском подъеме встретил авву[163] Клима, который нес ведерко, обмотанное для тепла войлоком.

«Несу заед[164] для Пеняшковых чад. Рад, что приходит детвора в себя. Слава Богу и тебе благодарность, Мафтей».

«И ракам…» — добавил я.

«Кому?» — насторожился монах.

«Не слушай. То я так, шутки ради. Что-то очень у тебя постное лицо. Вспомни-ка, что проповедовал нам благочестивый Аввакум: «Сам Бог просыпается, когда радость видит в мире».

«Помню, брат. Он еще говорил, что на Соломоновом кольце сверху было выбито: «Все проходит», а на дне, ближе к персту — иное: «Мир принадлежит радостным».

«А почему?»

«Потому, что радость поднимается выше, нежели беда вглубь».

Мы наперебой, по-ребячьи, вспоминали те откровения. Как тогда, когда были такими же юными, как и яблонька над пещерой схимника.

«Истинно так, — закончил я. — Так изобразим это хотя бы на лицах. Радость такая редкая гостья там, куда мы с тобой идем, — в нищенской сиротской куче[165] и в тюремном подвале. Так понесем же ее и провозгласим правду в глаза Обману, как завещал наш наставник».

Авва молча перекрестился — какие тут еще слова?! А молитва крошит камень. Об этом мы хорошо знали, двое поседевших учеников одного учителя.

Стены Паланка отдают стужей в любое время года. Холодный страх и непробиваемая мощь — такой и должна быть грозная твердыня, возведенная мадьярским гонором и русинскими руками. Наше Мукачево, а по-ихнему Мункач, веками живет и погребается под сей крепостью. Что является суровым украшением и отличительной приметой княжеского града.

Чужих злодеев, от которых надо защищаться, все меньше, зато у императора все больше доморощенных недругов. Ибо такова человеческая природа: свободолюбивая и рабская одновременно, преданная и неверная. Когда еще занесло сюда Гатила[166], бича Божьего, с услужливым племенем угров, которые не столько воевали, сколько таскали снаряжение и чистили лошадей. Мало их осталось туточки, служили хорватским хозяевам, воевали в славянских дружинах. А когда дождались соплеменников оногуров в шкурах диких зверей, которых привел сюда через Верецкий перевал Арпад, сами стали панами, превратив хозяев в прислугу для себя и забрав их женщин. Так и толклись — между язычеством и христианством. Страдали от монгольских орд, цимборили и роднились с русскими князьями, во времена Лайоша Великого удалось создать мощное славянское государство. Покорили Молдову и Валахию, урвали кусок у Румынии, добрались до самой Болгарии. Потом за турок взялись, долго кусались, пока те их сами не осадили на долгое время. Погодя из-под турок их высвободили католические народы, да одолел еще более свирепый супостат — австрияки. Те унизили святую корону Иштвана, а гордых мадьяр чуть не приравняли к какой-то окраинной русинской сословности. Это нас с ними снова, через несколько веков, соединило и свело под одни бунтарские знамена. Энергичный мечтатель Ференц Ракоци возглавил тот неудержимый поток, и растекся он далеко, сметая полки захватчиков. Пока не остановила его сила более грозная. И что же… Верные соратники свергнутого князя, а затем бравые противники, наперебой растащили его имение и земли, совсем как ранее разорвали на части и съели сожженного «крестьянского короля» Дожу его соратники… Такова изменчивость и хрупкость человеческой природы… А угров прижали еще пуще, отобрали у них права. В мятежные окраинные крепости (сюда тоже) возвращены австрийские гарнизоны, восстановлены в них тюрьмы. Мукачево и Сентмиклош еще раньше были отданы бамбергскому епископу Шенборну, а недавно его потомкам пожизненно отдали титул ишпана комитата Берег. Мы есмь его подъяремные.

По дороге я мысленно повторял фамилию тюремщика, к которому должен был обратиться, — Цимер. По-нашему — рогатый. Меня привели в мрачное тесное помещение, и от духоты вдруг сжало грудь. Костлявый старшина с изогнутой, как сабля, спиной стоял под крохотным окошком. Голос его прозвучал сухо и трескуче, как разорванная тряпка:

«Уведомлен о вашей просьбе. Обычно мы не допускаем в острог посторонних. Но, принимая во внимание высокую апелляцию, позволим вам в виде исключения визит на четверть часа».

«Мне достаточно, чтобы коротко переговорить с несчастным», — сказал я благодарно.

«В сем я не уверен, — улыбнулся иссохший до костей тюремщик. — А по мне, поступайте как знаете. Единственное требование: за пределами замка вы не смеете и словом обмолвиться о том, что здесь наблюдали».

Меня повели по открытой анфиладе, где под сводом звонко отзывался каждый шаг. Далее по широким ступеням мы спустились в подземелье. Прошли два зарешеченных проема, у которых стояли вооруженные сторожа. Миновали длинный темный проход с коваными дверьми по обе стороны. Мой слух ловил где протяжный вздох, где стук деревянных подошв, а где звон железа. И вот мы нырнули в кромешную тьму нижнего подвала. Мой поводырь нащупал на стене лампу и зажег ее. Огонек неохотно облизал сырые стены, черную замшелую дверь со ржавым замком. Скрип засовов продирал до самого нутра. Мы вошли — под ноги словно кто-то сыпанул орехов. Крысы! Огонек светильника померк от затхлости. Дырка в стене была такая узкая, что разве кулак просунуть. Сквозь нее снаружи не просачивался ни один звук. Кровь ударила мне в голову, а нутро сжали тошнота и страх, что двери сомкнутся и я отсюда не выберусь. Темница-рогатка! Вот ты и попал в адскую яму, о которой слышал лишь жуткие пересказы.

Каменная нора была немногим больше печи. С низкого свода-потолка свисала цепь, к ней прикованы двойные обручи, как шар, а в них заперта человеческая голова. Четыре железных прута с шипами внутрь крепились внизу к третьему широкому обручу. Такая себе подвижная железная клетка в каменном мешке. Несчастный не мог лечь ни на спину, ни на бок, только мог продвигаться стоя или сидеть на обрубке дерева. Этот даже не сидел — безжизненное тело поддерживали острия, влажные от сукровицы. Взяв лампу, я подошел к арестанту ближе. Под ногами мокро чавкнуло. Сопрелые, рваные лохмоться едва прикрывали тело, все в струпьях и гнойниках. Избитое лицо похоже на винное яблоко. Уши, нос, пальцы изгрызены крысами. Только свалявшиеся волосы неопределенной масти указывали, что это молодой человек. Или же изуродованное подобие мужчины. Я громко кашлянул и поднес огонь ближе — веки дрогнули. В засохшей щели глаза блеснула живая искра. А то, что можно назвать губами, слабо шевельнулось.

Я собрался с силами и голосом, которым обращаются к смертельно больному, сказал:

«Я Мафтей Просвирник из Зарики. Это за Гнилым мостом, знаешь? Твоя мамка Прасковья кланяется тебе. Я дал ей слово принести ответ, что ты жив и здоров. Так мне и передать, парень?»

Бедолага слабо кивнул.

«Ты же Алекса, рыбарь из Росвигова? Я не ошибся?»

Еще один кивок, и у меня отлегло от сердца. Паренек, хоть и в помутнении, но был еще при уме. Меня это больше удивило, чем обрадовало. В рогатке недолго держатся. В оцепенении и мраке, истерзанные и сломленные духом, скоро гибнут или сходят с ума. И кто знает, что из этого лучше. Но сей еще жив, и рассудок еще при нем.

«Послушай, Алекса, твоя мать Прасковья ревностно молится Матери Божией, чтобы та была с тобой до конца. Ее святым именем призываю тебя поклясться: причастен ли ты к гибели хоть одной из девиц, котрые бесследно исчезли в нашем городе? Говори правду у смертной черты».

Парень отрицательно покачал головой. А единственный незаплывший глаз аж горел жаром искренности. Говорил лучше слов.

«Я должен идти, сынок, — сказал я. — А ты крепись, храни в себе душу. Дух-утешитель поможет».

Легко сказать. Сказать и выйти из умертвляющей ямы на свет, на люфт[167], на люди. Какие они ни есть. А там осталась хрупкая душа в страшной борьбе с Тьмой…

Мы поднялись наверх, через минуту меня снова впустили к Цимеру. Мягко, как мацур[168], ступал он по толстым плитам, грудь выпячена, руки за спиной. Глаза, как у мертвой рыбы. «Пасет пленников и сам живет в заточении», — подумал я.

«Чую, вам повезло, — сказал скрипучим, как его сапоги, голосом. — Что же вы услышали от того збуя[169]?»

«Что он не виноват. И вы знаете это лучше меня».

«Вы осмеливаетесь говорить, что в замковом остроге держат невинных людей?! Да кто вы такой?»

«Я тот, кто проводит розыск от имени градоначальника и с согласия посланника императорской тайной полиции. И я заявляю: парень не имеет отношения к пропаже девушек».

«Может, и так, зато имеет отношение к еще худшему. Есть сведения, что два года назад он был среди подстрекателей к мятежу против монаршего величия».

«Ваше благородие, два года назад каждый третий каким-то боком был причастен к революции. И царской милостью большинство оправдано. Потому что и в Писании сказано: «Милосердие превозносится над судом». Вы также можете проявить милосердие. Облегчите муки этого несчастного.

«Что? — Цимер побледнел и затрясся. — Ежели б я слушал каждого просителя, то уголовная тюрьма превратилась бы в приют», — в ярости он стукнул себя в грудь, там что-то булькнуло.

И тогда я все понял. Это был не гнев, а слабость. И не столько офицерская выправка, как попытка из последних сил держать фрунт. А под галунами мундира была скрыта грелка. Я оглянулся, глубже вдохнул — и убедится в догадке окончательно. Старшина оперся на стену и отрывисто хватал воздух, как плотвица, выброшенная на берег. Едва прохрипел:

«Зачем вам этот арестант? Что вы здесь делаете?»

«То же, что и вы».

«Я служу закону и справедливости».

«Знаю. И преисподняя — место справедливости. Я тоже служу, однако другому — милосердию. Поэтому я здесь. И не буду просить у вас многого. Дайте приказ препроводить парня в каземат с окном. Пускай положат его на сухую солому и укроют. И дадут воды пополам с вином. Немедленно».

«Как ты смеешь, наглый дикарь?!» — вскричал тюремщик.

«Смею. И вы посмеете. Совершив это, может, удастся вам не загубить еще одну душу. А я спасу две».

«Что ты плетешь?»

Я медленно двинулся к нему, и по мере моего приближения его дряблое лицо все гуще покрывалось потом. Руки бессмысленно ткали невидимую паутину.

«Не бойтесь, — тихо сказал я. — Не хочу, чтоб услышали в коридоре. Вы смертельно больны. Ваши легкие гниют и отравляют кровь».

«Что?! Ты видишь сквозь сукно и плоть?»

«Нет, здесь все на виду. Вы тоже можете увидеть, — подвел его к углу, затянутому бледно-зеленой плесенью. — Вот как выглядят ваши легкие».

«Что это?» — брезгливо скривился Цимер.

«Это особый вид плесени, образующейся от гниения человеческого тела. Вы выбрали себе жилище с красивым видом на Латоричную долину, но не учли, что под ним. А на дне, в глубине — рогатка, в которой умирают в страшных муках караемые, гниющие заживо. Сколько их там умерло за время вашей управы? Они не могли передать вам проклятия сквозь каменный склеп, зато мстили безмолвно и смертельно. Стены имеют щели и трещины, сквозь которые просачивается ядовитая прелость умирающей плоти. Она не имеет зубов, но так же точит камень, как малая моль сукно. Сим вы дышали годами, боясь распахнуть окно, чтобы не простудить слабые легкие. Лелеяли убийственную плесень. Каждая смерть, благословленная вами здесь, посылала сюда свой поклон. Убивая, убиваешь отчасти и себя. Вы не знали о сем обряде, господин палач?»

«Знал не знал… Что будет дальше?» — человек растерянно хватал воздух не токмо ртом, а, казалось, и руками.

«Я сказал, что именно. Уберите из рогатки парня и обеспечьте ему человеческие условия хотя бы на двое суток».

«Почему на двое суток?»

«Потому что столько надо времени, чтобы приготовить для вас первую порцию лекарства. Кора и живица успеют перебродить на квас».

«Ты хочешь сказать, что мог бы помочь?.. Что я оживу?»

«Да. Если будет жить он», — твердо сказал я и вышел из затхлой конуры.

Встречал я разных людей в хвори. Видел стойких в сопротивлении боли, не сломленных муками и терпеливых, красивых и достойных в смирении, видел молчаливо-мужественных, даже таких, которые принимали страдания радостно, как святые. Всяких встречал я в хвори… Не встречал только среди них счастливых. Здоровье и вера — две главные свободы наши. А этот человек, что отбирал свободу у других, сам не имел ее и на маковое зернышко.

Коли люди порой летают, то я тогда с горы летел. Не доверился и лошадям извозчика, думал, что на своих двоих буду в ратуше скорее. И долетел как раз вовремя — биров готовился в дорогу. Велел мне сесть в рыдване[170] рядом с ним. Оно и лучше без посторонних ушей.

«До сих пор я не просил никакой вашей помощи, — сказал я, — и, думаю, не попрошу и впредь. Я был в замковой тюрьме и нашел там парня умирающим. Бывший ваш рыбарь Алекса».

«Я нанял тебя искать девиц, а не мужиков», — недовольно буркнул тот.

«Э, я не нанятый. Розыском занялся по доброй воле и без платы. Зато имею право на просьбу, которая может помочь делу. Того невинного надобно освободить».

«Мил человек, я не жандармский старшина и не тюремный управляющий. Почему с таким ходатайством ты пришел ко мне?»

«Я пришел к тому, кто отдал парня на истязание палачам. Чтобы сорвать на ком-то свое скорбное бессилие. А может, по чьему-то навету…»

«Жестокий ты, Мафтей», — упавшим голосом прошептал бурмистр.

«Ясное дело, правда всегда жестокая. Знаете, как выглядит скрытая правда? Поезжайте под стены Паланка — там ежедневно стоит его мать, высохшая до костей женщина с сухими глазами, потому что нечем плакать. Поговорите с ней, а затем попросите тюремщиков, чтобы вас отвели в камеру-рогатку. Там русинскую правду взяли в обручи, цепи и крюки и цедят из нее кровь по каплям, чтобы надольше хватило…»

«Остановись, побойся Бога… Я поговорю с начальством, а при необходимости подам челобитную самому ишпану. Все, что мне под силу. Разве я душегуб?»

«Я не судить пришел, господин, а просить. И еще мне очень интересно, почему жребий пал на того рыбаря? Это важно для нас обоих».

«Говорили, что его заголосил[171] Тончи, тот, кто теперь нам рыбу доставляет. Якобы он что-то знал о нем. Для жандармов хоть какая-то зацепка. Я не противился — и парня потащили в хурдыгу…»

Легка на помине. Рыбу помянули, а она и тут. Бричка гремела по насыпной плотине, и я увидел худого Циля, размашисто бревшего по спорышам плавней. В руке — рыбина, под мышкой — хворост для костра. Мы миновали старую иву. Сверху было видно протоптанную к воде тропинку. В прибрежной небольшой саге[172] чернел забитый колышек. Вот и гавань доброхотного рыболова! Одноглазый горопаха[173], увидев нас, радостно загоготал и потряс добычей. Это была щука, заснувшая с ночи в дупле. Я подумал — рыщу, кидаюсь из стороны в сторону, а готовые гостинцы приносят сюда.

Рыдван отправился на Берегвар, в графское займище, а я сошел под Глинянским горбом. И нырнул под сосновый шатер. Легко набрать коры и хвои, больше мороки с жуками. Для целительной приправы годятся те, чьи крылышки похожи на человеческие легкие. Разгребал пни, искал личинки, которые в сию пору стрекочут. В чудесный вечерний час насекомые не поднялись еще в полет. И жука-оленя добыл. Должен был следить, ибо он легко может прокусить палец. Из разворошенного гнездовища выгребся черный броненосец и наставил на меня раздвоенные рога. Мелкая живность и та свое племя бережет.

«Легко набрать коры и хвои, больше мороки с жуками Для целительной приправы годятся те, чьи крылышки похожи на человеческие легкие. Разгребал пни, искал личинки, которые в сию пору стрекочут В чудесный вечерний час насекомые не поднялись еще в полет. И жука-оленя добыл. Должен был следить, ибо он легко может прокусить палец. Из разворошенного гнездовища выгребся черный броненосец и наставил на меня раздвоенные рога. Мелкая живность и та свое племя бережет…» (стр. 154).

Я достал крошечку щавля и подразнил жука. Тот стал сопротивляться, хватал зело ртом, двигал рогами, топтал. Жук хищно танцевал, а я любовался его грозной красотой. Не в состоянии одолеть препятствие, брындак[174] примерился зайти сбоку, а потом осторожно попятился и из засады готовился к выгодному нападению. Я смотрел и думал: отступление — тоже движение, иногда, чтобы получить свое, надо вернуться назад… А еще я подумал о том, как странно начался и закончился мой день. Цимер-рогатый, тюрьма-рогатка, жук-рогач… В самом деле какой-то рогатый день.

Пришло время достать коромысло моего непутевого батюшки. Непутевым его называли все, кроме меня. А то коромысло как-никак служило ему продолжением рук, которые никогда не держали ни лопаты, ни косы, ни цепи. Нет, он не носил воду, он у воды начинал и венчал день. Образно говоря, вода и принесла его к нашему берегу… Кованым коромыслом мой отец разбивал лед на реке, насадив на него острог, бил рыбу, с коромыслом шел на зверя, носил на нем поклажу в горах, мастерил из него причудливые ловушки как на барсуков, так и на волков и медведей… Мог ли он ожидать, пусть будет прощен, что его сын, который и так и сяк уклонялся от ловецкого промысла, приладит его орудие как капкан на человека.

Ночь была цыганская, такая, как мне надо. Сонное марево предутренней мглы заколдовывало берег. Теплый ветер принес меня на обозначенное место — к заводинке напротив иерусалимской вербы. Хочешь поймать вора — найди его врата. Я протянул тонкую веревочку от колышка до спрятанного в траве коромысла, оснащенного проволочными петлями. Для лиса достаточно было двух, но я не знал, что за лис явится сюда, и на всякий случай привязал третью.

Я знал ночную пару, когда берут щуку, и рассчитал время дороги от Давидкова сюда. И теперь, спрятавшись за кустом, ждал. Ждал, как тот, что за огнем пришел. И дождался — испуганная крачка дала мне знак. Лодка пересекла лунную кромку на воде и ребром взлетела на размытую береговую сагу. Ловкая рука на сторчак забросила веревочный узел. Запахло рыбой. Она хлопала хвостами по мокрым доскам, а человек часто дышал. В бледной синеве рассвета я увидел, как он достал одну щуку и дважды ударил ею о крыло каяка. Тогда вскочил босиком на отмель, сделал шаг и, вскрикнув, отлетел назад к лодке. Видать, проволока была слишком жесткая, а может, рыбарь влез в силки сразу обеими ногами. Падая, ударился затылком об уключину, и от этого он на минуту отключился.

Чтобы привести его в чувство, я плеснул в лицо воды. Тот встрепенулся и захрипел. Я отпустил коромысло под кадыком, дав ему вдохнуть, чтобы кровь пошла в мозг. Спутанные ноги судорожно вздрагивали. А руки вяло опустились. Если человеку пережать сонные жилы, руки деревенеют.

«Кто ты?» — добыл он из себя глухой звук.

«Я тот, кого ты можешь увидеть в последний раз в жизни».

«Рыба не краденая, добытая честно», — робко прошамкал Тончи.

«Хвост лисы — ее свидетель. Что здесь делаешь ночью?»

«Жду первый закуп. Хотел вздремнуть на бережке».

«С оглушенной щукой? Кому подбрасываешь их в дупло?»

«В дупло? Рыбу? Зачем?»

«Пустую солому молотишь, собака», — я нажал на коромысло — и лохмы медленно погрузились в воду, затем лоб и нос. Бедолага стал захлебываться.

«Не знаешь про рыбу, — продолжал я, — тогда она сама тебе напомнит. Знаешь, как быстро сомы обдирают утопленников? Нынче они наипаче прожорливы, потому что нерестятся. Ты знаешь…»

«Бог мой, не знаю, что ты выпытываешь, человече».

«Может, я и поверил бы тебе, если бы не сей кошачий дух…»

«Какой дух?» — напрягся пленник.

«Когда человек врет, то пахнет кошачьей мочой. Ты и сего не знал? Э, будет рада сегодняшнему завтраку латоричная рыба. А ты ею никогда уже не насладишься», — поддал я сильнее коромысло, пока Тончи не поймал ртом речной напиток.

«Пожди, не губи… — выкашлял с водой слова. — Рыба не моя. У меня ее постоянно покупает Мошко из «Венезии». А одну велит класть в дупло».

«Воронам?»

«Да нет, для калеки одного. Не знаю, какие между ними счеты. Мое дело маленькое: поймал, положил, получил денежку… За это надо топить?»

«Тебе лучше знать, за что топят. За что Алексу-рыбаря погубил, за что продал жандармам?»

«Какого Алексу? Побойся Бога».

«Ты бойся, иуда… Опять воняешь мокрым котом. Брехня — твой камень на шее», — я погрузил его в воду по грудь. Подержал, тогда дал вдохнуть, снова погрузил и поднял. — Говори, бицюган[175], кому был на руку арест Алексы?»

Тончи урчал, как цыганский мех.

«Имею грех, каюсь… Позарился на его службу у пана бирова. Там стол богатый, хорошая плата. А Алекса удачливый в ловле. Видать, знает запуки[176] на рыбу…»

«Дело не в запуках, соломенный ты шут. Все идет за рукой. Рыба чует хорошую руку и тогда и на долото ловится. Таков закон мира: кому цветет, кому вянет… Что ты наговорил на Алексу?»

«Шепнул, будто он грозил, что Эмешка либо его будет, либо ничья… И что барских лебедей сгубил».

«С какой радости?»

«Ради мяса. Гуси хорошие на вкус. Но вернулись же, я слышал…»

«Что знаешь о Тминном поле?»

«А что знать? Голый пустырь».

«О девках пропавших есть что сказать?»

«Ни полслова. Ничего не знаю. Ежели вру, чтоб меня гром ударил».

«Ты, Тончи, свое накличешь, — сказал я. — А пока живи, смерди дальше», — освободил я петли на его ногах и оттолкнул лодку. — А о наших с тобой любезностях никому ни слова. Потому что гром может ударить в тот же день».

Я поднял щуку, чужую дань, и отнес к дуплу. Кому-то и ныне иерусалимская верба приготовила чудо. А мне — новые загадки. Забрал свое натруженное коромысло и пошел домой. Ночь капала росой, мокрой ольхой стекала в реку. Деревья, голубчики, пробуждаются первыми и так целый день смотрят на собственные тени. Молодился овод. В Монастырище хавкали перепелкачи, росу пили. В окнах келий моргали светильники, соревновались с утренней зарей, зарождающейся над горой Черник.

Помнится, как в пору своего ученичества я спросил своего духовного протектора:

«Что вас привело из киевских пещер — через поднебесный Афон, боговластную Черную Гору, сербскую Ковылу, приморский Святой Влас и паломническое Меджугорье — в нашу сторонку?»

«Знамо что: Звезда путеводная. Она нас ведет и приводит к прекрасному месту. К тихой воде».

Я тогда удивился: что здесь прекрасного — тесная нора в глинище под одинокой яблоней, пожухлые сорняки, блеяние коз и кипение реки, совсем не тихой?!

«Здесь мое сокровище, здесь мое сердце», — пояснил Божий челядин.

А было еще раньше… Я, мальчуган, прибежал к нему с каким-то посланием от своего деда. Мних дал мне яблоко. Мы сидели на пороге и молчали, он смотрел на Латорицу, а меня больше привлекала обстановка его погребицы.

«Вам тутки не тесно?»

«Тесно? — удивился тот. — Дух не требует пространства. А самому человеку легче, когда, не вставая, дотягиваешься рукой до нужного — до двери или постели, до свечки или горшочка, до сундука…»

Большой замшелый сундук чернел в глубине и служил ему столом.

«Что там?» — спросил я не оглядываясь.

Схимник подвел меня ближе и поднял тяжелую крышку:

«Здесь лежит мир».

«Мир?» — спросил я недоверчиво.

«Можно сказать и иначе — свет. Свет мира», — пояснил он.

Меня это еще больше удивило, потому что в сундуке было темно и пахло мятой, чтобы отвадить мышей. Когда глаза привыкли к темноте, мне открылось нагромождение плит, которые были спрессованы из сухих листьев, только широких и нарезанных коцками[177], как иконки на иконостасе. Испещренный черными значками лист не крошился. Тогда я попробовал его на зуб.

«Эй, что ты делаешь, книгогрыз!» — со смехом воскликнул Аввакум.

«С какого дерева сии листья?» — по-взрослому поинтересовался я, сын хащевого[178] человека.

«С говорящего», — ответил пещерник, пристально глядя мне в глаза.

Неожиданный страх уколол мои пятки сотнями акациевых колючек. Похолодело в животе, будто взлетел на раскачанной ветке над пропастью. Глядя, как тот размыкает скобу на деревянных таблах, я затих, как куропатка под шапкой. А монах торжественно положил перст на россыпь затесей, и уста его сами собой заговорили:

«Я слышал, о Цезарь, что ты желаешь знать о добродетельном муже, нареченном Иисусом Назаретянином и на которого народ взирает, как на пророка, как на Бога, и о котором ученики его говорят, что он Сын Божий, Сын Творца Неба и земли. Истинно, Цезарь, ежедневно слышу о сем муже чудесные вещи. Словом, Он повелевает мертвым вставать и исцеляет больных. Он среднего роста, на первый взгляд — добрый и благородный, что отражено и в обличье Его, и у встречных невольно рождается к Нему влечение и уважение. Его волосы от ушей имеют краску зрелых орехов и ложатся на плечи светлым шелком; посредь головы пробор по обычаю назарян. Чело гладкое, лицо без морщин и чистое. Борода вьется, и поскольку недлинная, то посередине разделена. Взгляд очей строгий и имеет силу солнечного луча; никто не решится проникновенно заглянуть в них.

Когда он укоряет, то вызывает смущение, однако, упрекнув, сам расстраивается. Хотя Он и строгий, одновременно добрый и ласковый. Говорят, что никогда не слышали Его громкого смеха, зато видели, бывало, как Он плачет. Его руки красивые, одухотворенные и выразительные. Беседу Его считают приятной и мягкой. Его редко видят среди людей, но когда это происходит, держится Он почтительно и смиренно. Его поведение и манеры высокодостойны. Он красивый. А что касается матери, то она самая красивая женщина, какую когда-либо видели в сей сторонке.

Если ты хочешь, о Цезарь, как писал мне недавно, видеть Его, дай весточку, и я мигом пошлю Его к тебе.

Хотя Он и не имеет школ, зато, как утверждают, обладает полнотой Знания. Ходит в простых сандалиях на босу ногу и с непокрытой головой. Некоторые издали поднимают его на смех. Но стоит им приблизиться, сразу умолкают и поддаются Его чарам. Говорят, что в сей округе никогда еще не встречали такого человека. Иудеи признают, что раньше не было слышно о таком учении, которое проповедует Он. Многие говорят, что он Бог, другие нашептывают, что Он твой враг, о Цезарь!

Сии злоумышленники, безусловно, волнуют меня более всего. Я выведал и узнал, что этот человек никогда не поднимал мятежей и волнений, наоборот — готов всегда мирить и успокаивать людей. В случае чего я готов, о Цезарь, исполнить любой твой приказ по отношению к Нему. Иерусалим, 7 индикта, 11 месяца».

Божий челядин прикрыл ладонями серые листы на коленях и закрыл глаза.

«Что это?» — прошептал я, пораженный полумраком и загадочным видением, которое вдруг явилось в сей горной норе.

«Эпистола Публия Лентула, правителя Иудеи», — сказал он глухо.

«Вы говорили, а я видел то, о чем сказано. Получается, что эти листья не только с говорящего дерева, но и со зрячего…»

«Получается так. Написанное — а я только что прочитал тебе написанное — не токмо рассказывает, но и изображает. И мы на невидимых крыльях перелетаем в иной мир».

Я вышел из землянки слегка ошеломленный. Мир был другим. Не так шумела река, не так чирикали птички. Иначе пахла вербена. Еще надо было попробовать воду.

«Куда ты пошел?» — спросил монах.

«Купаться».

«Еще успеешь. А сей час твое место здесь — іn angello cum libello. В уголке с книгой».

И я вернулся. Надолго. Возможно, навсегда.

Вечером я слышал, как Аввакум сказал деду:

«Должен смириться, Данила. Не всем грызть землю. Это дите рождено для того, чтобы грызть книги».

«И что ему с того чтива?»

«Ему польза, а общине еще более. Возле одного просветленного двенадцать согреется духом. Невежество, Данила, размоет нас, как вода соль…»

«Меня, отче, уговаривать не надо. Это я должен тебя уговаривать открыть внуку свет грамоты. Разве я не за тот же свет бьюсь. Только по-другому…»

Кроме меня, их слушала гора. Гора, с которой один воевал, а второй искал в ней истинный мир.

…Моя крохотная путеводная звездица расплылась в небе, когда я ступил на порог. День обещал быть хорошим. С реки я принес запах рыбы, и это разбудило Марковция. А может, его взбудоражило потревоженное коромысло, навеяв усладу охоты. Марковций никогда не заходит в дверь, шелковой веревкой просачивается сквозь щель под крышей. Так и нынче: выскользнул из ямки, махнул хвостом на лету и мягко упал на полку. И сдвинул при этом тетрадь в мягком телячьем окладе. Книжица ударилась о стол, и из нее вылетела страница. Я поднял бумажку и подошел к окну. Света снаружи уже хватало, чтобы я мог прочитать написанное на латыни: «Того, что ты ищешь, нет нигде». Я еще раз пробежал глазами, постигая смысл, а затем вернул страничку на место.

Та тетрадь — мое наследство от досточтимого наставника. Начитанный человек называл эту книжечку «своим домом», заполняя ее размышлениями, молитвенными откровениями и выдержками из писаний мыслителей. Золотой мед века. Библиотеку после себя Аввакум завещал монастырю, а тетрадь оставил мне. Отпечаток трудолюбивой руки, тень мудрого сердца. Для меня это — короб с причастием Слова.

«Того, что ты ищешь, нет нигде», — изрек понтийский поэт, одаренный равно как славой, так и невзгодами. Сия запись занимала всего одну страницу тетради, и она была вырвана. Может, челядин Божий настолько не мог согласиться с написанным, что вырвал лист. А все же оставил его между страницами, давая возможность читателю самому взвешивать и выбирать. Поиск заветного — это действительно погоня за мечтой и обнимание теней?.. Но кто и зачем тогда зажигает нам звезду путеводную?! Кто и куда нас ведет? Разве не привела звезда путеводная трех волхвов к Тому, кого они ждали и искали?! То, что ты ищешь, находит тебя.

«Марковций-баламут, ты вонзил в мой мозг еще один колышек!»

Из обители прибежал послушник: в Замлине ждет меня бурмистр. Специально остановился по дороге из Берегвара, чтобы перемолвиться со мной словечком. За сутки лицо его посвежело, в глазах затеплилась жизнь. И голос не прерывается:

«Мафтей, я с хорошей вестью. Считай, что твой арестант свободен. Цимер не очень-то и противился, говорит, у бедняги и так душа еле в теле. А с ротмистром сам ишпан переговорил на охоте. Мы вчера вадасовали[179] на косуль над Грабивницей. Хорошо, что парня не успели отвезти в Пожонь, куда отправляют самых отъявленных разбойников. Дело выгорело, Мафтей. Если ты уверен в его невиновности, то и я присоединяюсь…»

«Большое спасибо, что положились на меня, господин», — поклонился я.

«Мафтей, я просто не верю. Граф Шенборн, ишпан наш, знает тебя… Когда я высказал твою челобитную, он спрашивает: «Это не тот ли сообразительный бай, который научил, как избавиться в комитате от мусора?» Сам я не помню, ибо в то время начинал службу в Веспреме. То ишпан на охотничьей учте у костра рассказал нам о тех турбациях[180]. И Мукачево, и Берегсас, и Сольва тонули тогда в мусоре. Нечистоты и помои, кости и всякий мусор выгребали просто на улицу, еще и не таились. Ямы, овраги и водоемы были запружены отбросами и дохлятиной. А вонь какая! Зря в пригородах отводили ямища для мусора. И где кто бы еще нанимал на такое тягло! Жандармы, кого застали, били палками. Но это не помогало, потому как начали скрываться, выбрасывали ночью. Одним словом, совершенно закоростился, завонялся Берег. И тогда, говорит ишпан, появился в управе человек из простых, то есть ты, Мафтей. И говорит строго: «Мне нет дела до вашего правления, однако на разгильдяйстве надо положить крест. От эпидемий люди мрут как мухи. Каждый второй ребенок обречен». Чиновники руками развели: «Да что мы можем сделать? Возле каждого двора не поставишь стражу». — «Стражу не надо. Брат брату сторож, говорит Писание. Выдайте указ, что вынос мусора за ворота наказывается пеней. Но взыскание выплатят тому, кто выдаст разгильдяя. Если же доброхот донесет, что у кого-то беспорядок во дворе и на земле, то пусть ему отрежут тот кусок земли, который занапастил нерадивый… Понимаю, что доносить друг на друга гадко, но жить в мерзости по колено не менее позорно. Клин клином вышибают. На крутое дерево крутой клин…» Выслушали они тебя и опешили, даже боялись верхам доносить. Но дошло то как-то до ишпана, и он долго смеялся. Тогда переговорил в высоких кругах. Там взвесили: а что, собственно, мы теряем? Чужими руками легче жар загребать. И глашатаи разнесли указ по всему комитату. Так и случилось: горы мусора зубами выгрызали, жгли, прикапывали, прятали в зарослях или исподтишка спускали по реке. Чтобы на глаза не попасть… После Берега последовал за ним и Угоч. А когда граф гостил на своей родине, то заметил, что такая же морока с мусором на берегах Майна. Он рассказал и там, как они за месяц вычистили Мукачево. И те за милую душу ухватились за тот совет… Получается, Мафтей, что ты известный человек и не хвалишься».

«Теплый ветер принес меня на обозначенное место — к заводинке напротив иерусалимской вербы» (стр. 156).

«Марковций никогда не заходит в дверь, шелковой веревкой просачивается сквозь щель под крышей. Так и нынче: выскользнул из ямки, махнул хвостом на лету и мягко упал на полку. И сдвинул при этом тетрадь в мягком телячьем окладе. Книжица ударилась о стол, и из нее вылетела страница…» (стр. 163).

«Хвастаться нечем, древнее развращение, — отмахнулся я. — После того происшествия люди меня ославили, как куры лазиво[181]. А сами снова в навозе до бороды. Им только дай послабление…»

«И не говори, Мафтей. Нет худшего, чем жить в бурную эпоху. Да нам свое делать… Боюсь тебя и спрашивать, как движется наше дело…»

«Что-то прядется».

«Пряди, Мафтей, пряди. Как у вас, русинов, говорят: хорошая пряха и на щепке напрядет».

«На ломте, господин. Так говорят. А у меня еще и горбушки нет, одни крошки».

«Уповаем на Бога. Мне, знаешь ли, как-то на сердце полегчало. Вчера мы честовали графа с именинами. А он в благодарность нам охоту организовал. На Грабовецком кряже, там такие светлые рощицы и полным-полно косуль. И вот стою я на страже, о своем думаю. Слышу отдаленные выстрелы: пух-пух… А в моей окрестности тихо, мирно, кукушка кукует. Когда гляну: из чащи вышла на просвет косулька и стала как вкопанная. И на меня смотрит. Глазами моей Эмешки. Еще и на лбу у нее такая же прилизанная рыженькая челочка. Меня, видать, разум покинул — где я и что я. Негаданно для себя прошептал ей: «Ты жива?» А косуля дважды кивнула головкой и шмыгнула в заросли… Вот что со мной приключилось вчера. Или, может, показалось… Ты, знаю, посмеешься надо мной».

«Нет, не посмеюсь, господин. Это и вправду утешительный знак».

«Почему же тогда ты такой грустный, Мафтей?»

Я промолчал. Разве мог ему ответить, что все значимые вещи бывают помечены печатью грусти…

На сей раз я брал паланковский подъем чуть не вприпрыжку. На двух крыльях — надежды и тревоги. Цимера застал на бастионе. Следовал моему предписанию — дышать все больше свежим воздухом. А свою отравленную камеру он закрыл. Собирался и рогатку заглушить.

«Напрасно, — сказал я. — Кабы был вами, я бы сам туда забрался».

«Что ты мелешь?» — рявкнул тюремщик.

«То, что нас утешает, господин, часто и уничтожает. А в пагубе можно найти и спасение… Рогатка — готовый каменный мех с продушиной. Пусть соорудят там печь и обложат ее речными кругляками. Когда камень раскалится, обливайте его варивом из хвои и зелья, что я покажу. Париться следует голым, чтоб через кожу вышла горькая соль, а легкие лишились слизи. А после этого пить грудной квас и принимать это лекарство», — положил я на ступеньку баночку.

Цимер коснулся ее дрожащей рукой. Губители — самые мнительные люди, когда опасность нависает над ними. Всякое надуманное земное величие — та же болезнь.

Но я ему об этом не сказал, достаточно бедняге с одной справиться.

«Думаешь, сии лекарства помогут? Сколько же нужно их употребить?»

«Сколько, не знаю, но знаю одно: исцеление — на дне чаши. А вот которой… Здесь Бог отмеряет».

Хлопнула дверь, и из подвала вынесли на носилках тело под солдатским покрывалом. Я отвернул его, и сердце мое упало. Зря боялся, что солнце после мрака ослепит несчастного — тот был в беспамятстве. Разве что теплый. Пульс на запястье ощущался, как касание комара. Ношу положили на телегу, и возница тихо тронулся. Цимер робко заступил мне дорогу.

«Позволь, сударь, еще два слова… Я слышал кое-что о тебе и хотел бы сказать… Не держи на меня зла».

«А вы в себе не держите. Ибо это хуже любой плесени точит человека».

Мы тронулись. Впереди фура, сбоку двое конных лейб-жандармов в зеленых кафтанах и черных шапках. От кого и кого они охраняли?! Я шел позади. Боялся одного: чтоб не встретила наш поезд мать Алексы. Не таким ждет его возвращения Прасковья. Я и сам не знал, что довезу в Зарику — живую груду или мертвеца.

За Дорошовицей колесо нашло выбоину и телегу тряхнуло. Лежащий икнул и глубоко вздохнул. Я остановил извозчика. Парень уставился в небеса широко раскрытыми глазами, в которых не было ни удивления, ни страха, ни мысли. Только отражались облака, которые равнодушно куда-то плыли. А что плыло в той голове?! И плыло ли? Вот что меня смущало. «Дадим ему отдохнуть», — сказал я. Жандармы отошли под орешник и спешились. Возница высек огонь и затянулся файкой.

«Коли умрет до утра, дайте знать. Я дорого не возьму за перевоз тела. Божье дело…»

Я молча кивнул.

«Думаете, что умрет?» — с надеждой переспросил человек.

«Думаю, что дело Божье», — сказал я.

Тот зевнул и выставил вверх свой сизый утиный нос. Потом повернулся ко мне:

«Чуете, какой запах от тмина, даже доган[182] перебивает?»

«Что?» — встрепенулся я.

«Говорю, тмин цветет. Здесь, за лещиной, Тминное поле…»

Вот тебе и на. Невидимое ищи под ногами… Теперь я знал, где лежит Тминное поле, но большой радости не почувствовал.

Мы тронулись. Запах тмина, конского пота и слежавшейся арестантской соломы забивал грудь. Мы как раз проходили взгорье, в котором схоронилась давно пустующая пещера Аввакума. Томило душу. Так, будто это меня везут из тюрьмы-рогатки. Или будто это я прожил жизнь в темной земляной норе под яблоней. Пришли почему-то в голову его слова, когда я впервые заглянул в то странное жилье: «Дух тесноты не боится. Это одиночество требует простора».

Мог ли я тогда, малец малый, понимать их содержание?! Боюсь, что лишь теперь задним умом подбираюсь к скрытой сути.

Парня я велел положить в сарае на широкую терлицу[183], что осталась после матери. Нагрев дождевой воды, вбросил горсть соли и толченой полыни. Обмыл его с кистью конского щавеля. Это первая зелень, что вылезает из земли в раннюю ярь. Моя мамка, зельница-проскурница, очень ее чествовала, называла квасницей. Раны сквашивает. Но здесь одной щавой не обойтись. Я обложил тело ореховыми листьями и спеленал дерюжкой. Лист, подсушив язвы, обозначил ссадины и нарывы. Ноги без лежания опухли, как бревна, поясница загнила, некоторые персты раздавлены, еще и правая рука вывихнута. Зато второй глаз был целый, только заплыл. Все поправимо, но вот душа! О ней я беспокоился.

«Парня я велел положить в сарае на широкую терлицу, что осталась после матери. Нагрев дождевой воды, вбросил горсть соли и толченой полыни. Обмыл его с кистью конского щавля. Это первая зелень, что вылезает из земли в раннюю ярь. Моя мамка, зельница-проскурница, очень ее чествовала, называла квасницей. Раны сквашивает. Но здесь одной щавой не обойтись. Я обложил тело ореховыми листьями и спеленал дерюжкой. Лист, подсушив язвы, обозначил ссадины и нарывы…» (стр. 170).

Скорее ухватился за работу. Напек лука, подавил и обмазал изувеченные места. Малые раны достаточно закапать соком тысячелистника, большие — засыпать перетертым донником и обложить где грибом дождевиком, где тертой морковью, а где выжимками из брусники. Горчак и тополиные почки вычистят гной. Ежели этого мало, надо идти в Майдан за белой пихтой. А пока я занялся заживляющей мазью из меда, воска и масла. Волосы ему сбрил и накрыл голову колпаком, пропитанным чесноком и маслом из клюквенных носиков. Избитое лицо затянул пеленой сырого лука. В таком питательном коконе, под шум речного переката, парень покорно заснул. Покой и сон должны были добавлять ему здоровья не хуже напитков. В сарае широкий проем без дверей, и это хорошо, потому что близкая проточная вода тоже будет отдавать свою силу.

«Но к воде, парень, мы с тобой еще придем, — сказал я шепотом. — Как же без воды?!»

После чары вина с медовухой и птичьим горцем, которое я влил Алексе в рот, он будет спать долго. Теперь я мог отлучиться на часок-другой. Двинулся на Тминное поле. Не раз обходил я этот клин ничейной пустынной (даже козы там не паслись) низины на лугу. Покатый пустырь в плешинах клейкой червеницы[184], вспаханный дождевыми потоками, расцвел бело-розовым кипением. Густой запах отшибал память. Даже ноги стали вялыми, я должен был опереться на осину. Пчелиное гудение колыхалось над косогором, как невидимый звон. Однако, кроме мошкары, что-то гудело еще. Я выступил на прогалину и огляделся. Вдали под шатром развесистой лещины пряталась кривобокая халабуда, сколоченная кое-как из бурелома, хвороста и лыковых полосок. Под ней, обнаженный по пояс, сидел знакомый мне калека. Покачивая головой, он что-то блаженно гундосил. Единственный целый глаз был закрыт. Сбоку дымилось. На ветке сушилась рубашка. Тянуло жареной рыбой. Но пахло здесь не только этим. К оглушительному тминному запаху примешивался еще какой-то дурманящий дух. Чего именно, я так и не понял. Я мог обойти откос вдоль и поперек, чтобы исследовать повнимательнее, да не хотел тревожить ковдоша[185] в его пенатах, как сказал бы книжник Аввакум. Слишком глубоко тот ушел в свое неприхотливое блаженство. Еще немного — и я сам бы позавидовал глупому Цилю…

Ну вот, Мафтей, и ты нашел свое Тминное поле. И что нового открыло оно тебе? Тмин цветет и пахнет, пчелы берут мед, юродивый печет рыбу и радуется благодати ярого дня, ремезы носят в клювиках пух в гнезда… Поле как поле, только здоровенный сухой явор посредине. Вырос одиночкой и усох. Явор — светоносное дерево, любил говарить мой отец. Но для него все под небесами имело «дыхание, что Господа прославляло». Хотя и сухое дерево, да никто не рубил. Здесь оно никому не мешало, ибо поле не пашется. Само себя засевает. С теми мыслями я и сошел в долину.

Город с ленцой тянул свой будень. Под «Венезией» играл на скрипке цыган в порванной суконной чугане[186]. Через дыры в крысане торчали лохмы. Седая щетина серебрилась на дубленых скулах, а глаза слезились. Тяжелые капли, как камни с горы, катились по щекам, собирались на кончиках усов. Я прислушался к тому, что он напевает: горечь слов переплеталась с траурной нотой:

Через поле унгварское[187] шло войско мадьярское. Против войска коник турский, сидит на нем воин русинский. В правой руке саблю держит, на землю та сабля кровь цедит. На ту кровушку ворон кричит, обо мне моя мамка плачет. Не плачь, мамка, не горюй, я не очень порубался — Лишь головушку начетверо и тело белое посечено. Иди, мамка, под елочку, выкопай мне там ямочку. Без облочка[188] да без двери, ибо мне уже ужин не нужен.

Цыганский смычок проникновенно рвал сердце. И хрипло тянулось душераздирающее пение. Я стоял и слушал, погрузившись в круговорот наплывших дум. И пусть кто-то скажет, что песни — это не веяние духа. Привычные слова и звуки ложатся в волшебный поток, несущий радость, страх и грусть, терзая сердце и перехватывая дыхание.

И слетает сие с лепавой[189] руки и прокуренного и пропитого горла уличного цундроша[190]!

«Тебе любится, как я играю?» — вернул меня в действительность гудак[191].

«Любится», — сказал я от души.

«Тогда плати», — виновато улыбнулся цыган.

Я сунул руку в жеб и вытянул заточенный крейцер, служивший не для платы, а чтобы при необходимости разрезать стебель или кору. Единственная денежка, которую я носил при себе. Цыган принял монету и беззубо оскалился во весь рот:

«Острая, как моя жада[192]».

Он держал скрипку за шейку, как бокал из тонкого хрупкого стекла, чтобы не прислонять к засаленному сукну.

«Доброй работы имеешь инструмент, — отметил я. — Клен, дикая черешня, а душка, похоже, из резонансной ели, пораженной молнией…»

«Ой, да ты, я вижу, понимаешь в этом», — обрадовался мне, как брату, цыган.

«В моем отрочестве на торжок Зеленяка сходились странствующие гудаки, вот я и наслушался их. Что-то перенял от той мудрации. Говорили, что как скрипач настроит душку, так она и отзовется».

«Да, брат, дело мастера боится. Да еще когда в руках тальянское творение. Ее оставил Мошку предыдущий хозяин, когда продавал корчму. Говорил, что в «Венезии» надо играть на струменте из тех краев. Заметь, завиток на головке — вырезанная морда льва. Тутки не только дерево играет, но и лак. Я ее деку и обечайки луком пуцую[193]. А волосы на смычке, которые из волоса монгольского коня, знаешь, чем протираю? Вовек не догадаешься. Муравейник видишь под шулой[194]? Я там набираю чуток кислоты и ею чищу волосяную ленту. А уж после того еловой смолой, — махнул черным, как галка, хлыстом. — Поэтому и блестит мой смычок, как ключ, что всегда вращается в замке. Поэтому и взывает когда соблазнительным шепотом, а когда и рыком долинного медведя…»

«Так ты и вправду хозяин своему инструменту, человече», — вырвалось у меня.

«Я хозяин своим рукам, — грустно сказал цыган. — А скрипка Мошку принадлежит. Я у него в наймах. Днем гуду на улице, а по вечерам в корчме».

«А почему играешь такую печальную?»

«Какую еще может играть такой бедолага, как я? Ты знаешь, что такое цыган без своего двора, без коня и без гуслей?»

Я знал. Это как мой дед Данила без лошадей и своей горы-утешения, или как нянь Гринь без реки и леса, иль как мамка Мелана-просвирница без «вощаного хлеба» и «лесной шерсти». Как я без… Без чего я себя не вижу? Стал перебирать мысленно то, без чего не мог бы обойтись, и не нашел такого. Все мое будто при мне, где бы я не был. Так, кажется, говорил мудрый слобожанин Грегорий, чье слово так уважал Божий челядин. Тот в древесном дупле жил, а наш Аввакум — в земляной норе.

«Цыган зажмурил глаза, ласково прислонился к телесной округлости деки и ударил смычком по струнам. Я вздрогнул и в ту же минуту пожалел, что имел при себе только один крейцер. Все, что не мое, того и не ношу при себе…»(стр. 175).

«Не печалься, скоро тот крейцер здесь будет. А с лекаря брать деньги за еду — я бы сам себе на разум наплевал. Посмотри-ка на сию жареную щуку, набитую овощами. Сам цесарь не отказался бы…»(стр. 176).

Цыган зажмурил глаза, ласково прислонился к телесной округлости деки и ударил смычком по струнам. Я вздрогнул и в ту же минуту пожалел, что имел при себе только один крейцер. Все, что не мое, того и не ношу при себе…

Корчма гудела, как борть[195] в мае. По опилкам и объедкам прошел я через залу в отдельные сени, служившие корчмарю личной столовой.

«Все ли ваши здоровы?» — приветствовал я.

«Здоровы, слава Богу. Под Ним ходим, а возле тебя спасаемся, Мафтей, — Мошко поднял руки, как Моисей перед морем. — Ты, дорогой, как раз подоспел на мой жовнарок[196]».

«Благодарствую, да я последний крейцер отдал гудаку под твоей стеной».

«Не печалься, скоро тот крейцер здесь будет. А с лекаря брать деньги за еду — я бы сам себе на разум наплевал. Посмотри-ка на сию жареную щуку, набитую овощами. Сам цесарь не отказался бы».

«Я не цесарь, Мошко, и пришел не в гости».

«Знаю, серебряный мой. По себе знаю. Из-за хлопотной головы не имеют покоя и ноги. А при твоей натуре, что как у той дверной щеколды, еще и как…»

«Чем это я похож на щеколду?»

«Тем, что каждому руку помощи протягиваешь. А ваши гои как говорят: добрый бедному брат».

«А глупому сват, добавил бы я».

«Кто бы говорил. Да в твою копоню[197] столько жиру налито, что на два Мукачева хватит. Сердись не сердись, брат, а тебя, наверное, жид правил. Иначе почему бы я так к тебе относился».

«Потому что боишься за свое здоравье, Мошко!»

«Ну, Мафтей, ты скажешь, как завяжешь. Недавно меня спрашивал о тебе наш почтенный раввин Элейзар: «Как поживает тот мудряк из Зарики? Не могу без смеха вспомнить, как он меня лечил… Говорит, как паны-доктора из Унгвара и Кошиц не могут вас вылечить, то и болезни нету. Как это нету, спрашиваю? А так, разве можно разбудить того, кто притворяется, что спит?! Слушаю его — смех и грех. Он дальше свое ведет. Я вас лечить не буду, сами себя вылечите. И загибает персты. В первую голову, пейте много чистой воды. Вода — влага земли, дающая внутреннее живло для всего сущего. И не дай вам Бог запивать еду. Во-вторых, мало ешьте, долго жуйте. И экономно, и полезно. Без мяса обходитесь, в крайнем случае употребляйте мясо очень свежее и с большим пучком зелени. В-третьих, спите вволю и привыкайте ходить без дела, лучше над рекой. Только мало ходить ногами, надо еще и ягодицами двигать на полу. Зачем? Затем, что там наш срединный узел, там мы начинаемся и кончаемся, оттуда ноги растут и позвоночник… В-четвертых, вдыхайте коротко, выдыхайте долго, а воздух тяните «сверху». В-пятых, отучитесь солить и подслащивать кушанья. В-шестых, каждый день съедайте по горстке орехов, ягод, семян, свежего сыра, пареного овса, кусок рыбы, луковицу и миску овощей и фруктов. В-седьмых, под постелью, где спите, держите соль, зерно и яблоки. В-восьмых, хлопоты, печаль и страх отдавайте в руки Господа — Он лучше знает, что с этим делать. Примете сии предписания — и на лекарей не потратитесь… Вай-вай, тот мужик, говорил ребе о тебе, только с лица простак, а на самом деле философ здоровья. Досточтимый Элейзар передавал тебе поклон, Мафтей».

«Передай, что и я кланяюсь. Легко лечить здоровых».

«О чем я и говорю. Ну-ка тяпнем себе во здравие. Имею хорошую мараморошскую миндру[198], из самого Сигота. Горцы перевозят ее по ночам через Тису. Еще студененькая, а сама палит ого-го».

«У меня, Мошко, в голове и без горивки палит».

«Да, слышал, слышал я, что ведешь то странное дело… Только от моего угощения, прошу, не отказывайся. Разве не ты назвал его русинским лекарством?»

«Как же, которое является русинской погибелью…»

«Не говори, золотой Мафтейка. Я делал гешефт[199] и в германских землях, и в польских, и в чешских, потому верь моему слову, нигде с такой мягкостью и уважением не именуют горивку. Здесь ее называют и живицей, и зоревкой, и хорватовкой, и огняницей, и паленкой, и сладенькой, и прикурянкой, и душицей, и мадригулей, и райским молоком, и адамовой слезой, и божьей росой… А с какой любовью выпестывают сосуды для сего напитка! Стеклянницы, как девицы, — рука сама тянется к ним. Берешь будто грудь прелестницы, чтобы вкусить ее хмельные ласки…»

«Ого, ежели я филозоп здоровья, то ты, Мошко, филозоп нездоровья. Так пышно хвалишь питье».

«Потому что это мой хлеб. А кроме того, я люблю цимус[200] во всяком виде и звучании. Чтобы радовало око и ухо».

«Собственно, за этим я и пришел к тебе. И касается оно как раз того дела, о котором обмолвился. Среди пропавших девиц значится и Марта из Русинской околицы. Она, сказывают, бесподобно вышивала. Но вот беда, исчезла не токмо девица, но и шитье. И нить молвы к тебе ведет, Мошко. Говорят, что иконки ты скупал».

«Сердечный мой цимбор, я знаю, что за тобой деньги не волочатся, но те, кто их имеет, часто пускают деньгу в оборот. Копейка рубль бережет. Мне кое-что носят, а я покупаю, ежели цена не кусается. А найдется купец, перепродам».

«Твоя торговля, Мошко, меня не касается. Я лишь хотел бы глянуть на вышитую парсуну Божьей Матери, или что там…»

«Сладчайший Мафтей, ты не дал мне закончить. Говорю, что всякий товар продается, когда находится на него желающий. Есть у меня такой перекупщик из Хуста, частый гость. Падок на всякие первородные штуки. Называет их артис генус, то, что народ создал. Говорит, что в них коренится красота мира. Но не гнушается и железками, что остались от минувших побоищ. Мне что, мне лишь бы гешефт шел. Немилосердно жаль, что не потрафлю твоей просьбе, Мафтей, потому что все продал тому скупщику. Разве что оно у него задержалось, если не отправил дальше, то попрошу для тебя. С большой радостью прислужусь, ежели это могло бы тебе помочь в расследовании. Хотя и не очень понимаю, какая связь между полотном с нитками и пропажей вышивальницы?»

«И я еще не знаю, Мошко… Но надо за какую-то нить ухватиться».

«А, понимаю. Где не зажжется, там не закурится. Еще как тебя, потя, понимаю… Хоть какой-то малый след объявился?»

«Кое-какой есть. Заячий», — улыбнулся я.

«Но это хорошо, браток. И по заячьим следам временами находят медведя…»

«Медведицу. Так мой отец говорил, пусть прощен он будет в лучшем мире».

«Э-э, Мафтей, ты вот к печальному повернул. А щука же стынет…»

Я отщипнул от запеченной рыбы кусочек и положил в рот.

«Что на то скажешь, сын рыбацкий?» — хозяин обнажил зубы в лукавой улыбке.

«Скажу, что это оно! Моему нёбу нравится… К рыбе ты имеешь вкус. Мало того, еще и делишься ею с убогими гоями. Хвалю за такую щедрость».

«Что-то я не пойму, Мафтей, к чему ты клонишь. Где это слыхано, чтобы жид что-то кому-то даром давал».

«Слыхано, Мошко, слыхано. Тебе новости в корчму горивка приносит, а мне вода. Каждый день получает от тебя щуку одноглазый калека, не так ли?»

«Щуку в руку, говоришь?»

«Не в руку, а в дупло иерусалимской вербы. Оно и не странно, чудеса оттуда пришли — из Иерусалима. На всякого свое чудо…»

«Ой, Мафтей, и что это ты кругами ходишь, как волк? Так бы сразу и сказал, что дело в дурном Циле. Я действительно подкармливаю лотроша. Меня не убудет, а бедняк, слоняясь по берегам, найдет и принесет какую-то железку. Что-то из этого пойдет кузнецу Колодку на лом, а что-то заберет купец из Хуста. Все же копейка. Так как, скажи, не поделиться с убогим?!»

«Воистину: трудиться — кормиться. Это я, лодырь, здесь присел задаром к твоим лакомствам…»

«Прикуси язык, Мафтей. Я до сих пор не знаю, чем выплатить тебе долг. Кабы не ты, моя Рифка с теми панами-микстурщиками давно бы уже была на Божьей постели. Или я со слабым сердцем…»

«А как бы ты, голубчик, хотел?! Куда глаза — туда и сердце. Что в душе — то и на сердце. Его не обманешь. Сколачивая капитал, не копейку в руке зажимаем, а сердце. И сим смиряем кровь».

«Знаю, уже знаю. Вот теперь мы с тобой и выпьем за сердечное дружелюбие между порядочными людьми».

«Да давай уж по чуть-чуть, ибо что-то меня с утра колотит. Видать, к сухому лету».

Мошко буркнул что-то подручному, и тот мигом принес поднос с кувертами[201]. Ого-го! На стол поставили желто-зеленую бутылку, точь-в-точь названую сестру той, что осталась у меня дома. Закупоренная деревянной пробкой, запотевшая сизым туманом. И стекло, и почерк — одной гуты.

«Это и есть твоя хваленая мараморошская?» — намеренно зевнул я, чтобы не выдать смятение в голосе.

«Она, родимая. Из коложварской винокурни, из отборной ржи. В неполных бочонках ее ночью преправляют через Тису, в Солотвино разливают в стеклянницы, а сплавщики по воде доставляют в Киральгаз. Оттуда мой зять везет сюда, а я уже снабжаю столы офицерские, барские, чиновничьи. Его светлость граф Шенборн, когда устраивает охоту, два ящика берет. Токайские и егерские вина остаются, а мараморошская живительная влага — как в песок… Я, преподобный Мафтей, тебя чем попало угощать не буду».

«Думаю, трое царей так долго не блуждали по пустыне, как эта паленка, пока попала к моему штемпелику. Даже боязно одним махом опустошить такую ценность».

«Пей на здоровье, Мафтейка. Все, что здесь видишь, — в твою честь».

Мы выпили, закусили, поговорили. Разглагольствовал в основном Мошко. Я не очень и слушал, зная, что ожидаемого и так не услышу. Не дал долго развозить, встал.

«Ну, Мошко, заключим с тобой токму[202]. Ежели господин из Хуста объявится, ты ему напомни о вышитом портрете. Очень мне хочется глянуть на него. Ежели надо, я и сам к нему заверну. Дай знать. А засим благодарствую за угощение».

«Оставь. Ни наелся, ни напился», — деланно отмахнулся хозяин.

Он провел меня через зал, где каждый стол отзывался своим шумом. Здесь и в будни было многолюдно. Зашел коренастый, сбитый мужик с прокопченным лицом и ремешком вокруг волос. Сгреб с лавочки плюгавого пьянчужку. «Сдвинься, мадьярская морда, русин садится!» Мошко неодобрительно качнул головой, шепнул мне: «Легок на помине. Кузнец Колодко. Выкует какую-нибудь монету и будет здесь киснуть до вечера». И тут же, забыв обо мне, побежал к прибывшему и угодливо затарахтел. Копеечка копеечку зовет.

«Ука щука», — подумал я, выходя от сенцов. Нет, этот просто так не расколется. И не позовет за новостями, не жди. Разве заставишь его самого прийти с поклоном. С этим типом людей только так… Когда я спросил Божьего челядина: «Что стоит за словом «истина»? — «Можно сказать — правило». — «А что является правилом?» — «Вот тебе одно из них. Праведник всегда говорит правду, брехун всегда врет. Это является непоколебимым правилом человеческой природы».

Цыган, прижав руками к груди скрипку, дремал на солнцепеке. Темные потрескавшиеся губы шевелились во сне. По его облезлым лаптям живо сновали большие черные муравьи, которые приползли из большой купины под трухлявым забором. Возле харчевни они обычно искали пищу. Здесь же и меня подкормили одной догадкой. И я улыбнулся про себя: «Придешь, Мошко, сам придешь за милую душу…»

В плавнях с наслаждением сбросил сапоги — и припустил босиком. Мягкие сабельки аира щекотно хлестали по икрам, а острый распаренный дух травы перебил мне жажду от мараморошской варенухи. Выветрился и придух жидовской корчмы. Однако желто-зеленоватый блеск стекла и дальше стоял пред глазами…

Те зеленовато-желтые глаза улыбнулись мне звездами посреди солнечного дня. Открыли новый, затаенный доселе мир чувственности. А заодно стали открывать мне самого себя, иного. Воистину только женщина может проявить нашу скрытую сущность. И когда меня спрашивают, чего стоит тот или иной человек, я, посмеиваясь, говорю: посмотри, какая жена за ним стоит.

Теперь, когда ветер все чаще уносит желания и приносит сомнения, я молитвенно произношу: благословенны вышними и земными силами те вечера. А сколько молитв послал я тогда солнцу, чтобы поскорее возвращалось оно на круги своя и облака застилали месяц, потому что и он нам мешал, и сами ночи были предательски короткими. Да что там, я молился на пыль ее ног. Прикладывал ухо к влажной траве и прислушивался. Так защитники в старину угадывали приход вражеской конницы. Я еще тогда не знал, что сластолюбивую женщину можно узнать по походке. А обещанную роскошь утех — по твердости ее бедер. Я еще ничего тогда не знал о том завещанном даре для человечества — о двух ногах, двух грудях и двух сущностях — света и тьмы, услады и горечи. Не знал, что самое жестокое побоище в жизни — любовное, на котором сходятся, состязаясь, два самолюбия, чтобы оба проиграли войну, дойдя до тесного двойственного мира. А после этого снова и снова высекают новые искры противоборства, снова ищут, выпрашивают и вырывают друг у друга радость, нежность и утешение…

Как тот язычник, стоял я на коленях и слушал землю, по которой она должна была прийти, принести сладкие ягоды поцелуев. И млел, когда ветерок с бережка доносил запах корня фиалки — она им красила свое платье, каждый раз после стирки. Фиалками пахли те благоговейные ночи. Кожа ее светилась в сумерках. Она вся светилась, как серебряная ложка с медом. А волосы пахли чем-то таким, что сладко дурманило. Я забывал, что я это я. Под ее взглядом я как будто погружался в жемчужину и оттуда мир мне виделся мерцающим сиянием.

Ночь нависала седым сукном. Вокруг звонили сверчки. А казалось, нам звонили склоненные звезды. Сбивая коленями росу с травы, мы крались в заброшенную кладовку Кнышевой мельницы. Росяные трепещущее паутины связывали нас тайной, и Ружена низала на них кораллы смеха. Проснувшиеся цветы поднимали свои головки, чтобы посмотреть на нас. Крест-накрест пересекались над головами соловьиные голоса, а рядом билась теплом ее птичья душа. Душа синицы. И от той радостной близости внутри меня трепетали мотыльки. И я ничего не мог с этим поделать.

Золотое ложе из стеблей овса было нам приготовлено в гумне. Мыши источили его в пух, а пауки завесили кружевными покрывалами. Ни свет фонаря мельника, ни воровской глаз месяца почти не проникали сюда. Светили только наши глаза и наша страсть. Только глазам и дыханию было вольно забавлять, ласкать и нежить друг друга. Рукам — нельзя. Так жестко решила Ружена, и я покорился. Она одурманивала меня своими чарами, управляла всем, и я отдался этому блаженно-возбуждающему смирению. Как доверчивый кукушонок в чужом гнезде.

Без прикосновений слышал я, как играет ее тело. Любовь жила в ней, как молитва в монахине.

«Откройся, я и так ничего не вижу», — умолял я ее в забытьи.

«Как же, не видит он. А серебряное блюдо на дне реки нашел…»

«Пришлось найти, чтобы принести тебе. Как Иродиаде, только не с чужой головой, а со своим сердцем. Ибо ты сердце моего сердца».

«Мне мало сердца, хочу и голову, и то, что в ней кипит, — шептала она с придыханием, что сводило меня с ума. — Я сразу догадалась, что ты хорошо плаваешь не токмо в водах, но и в науках. Да и люди поговаривают».

«Учение — те же воды, льды бездонные. Так мой учитель говорит».

«Хорошо говорит. Что ж ты, парень, знаешь такого?»

«Какого, Ружена?»

«Такого, что лечит и исцеляет».

«Множество всего знаю. А еще больше не знаю».

«Тогда поведай, если те знания не тайные».

«У Бога все явное для имеющих глаза и уши».

«У тебя красивые глаза, — склонилась она лицом к моему лицу. — Хочу смотреть на тебя».

«Зачем?»

«Чтоб ты смотрел на меня».

«Я только это и делаю. Ты мед для моих глаз, Ружена».

«У тебя мудрые глаза, — задумчиво сказала она. — А у меня чувствительные уши, — взяла мои руки и прижала ладонями к своей головке. — А теперь говори».

«Что я знаю такого? — смешливо начал я. — Знаю, что горячку выгоняют горячкой. И любовную тоже. Отравой побеждают отраву. От жара капают расплавленную серу в горячее питье, а затем бросают раскаленную серебряную монету… Знаю, что толченая косточка абрикоса изгоняет из тела рачицу… Знаю, что мертвую кровь очищают парением, плаванием и бегом… Знаю, что позвоночник можно оздоровить, если ходить босиком по рассыпанному зерну кукурички[203]. Знаю, что старость начинается с ног, и знаю, как им угождать… Знаю, что роса способна вернуть глазам зрение, а мозгу ясность… Знаю, что от мяты под шапкой лучше думается, а если в жебе золотая мелочь, то у тебя ловчее ноги и руки… Знаю, что больной быстрее выздоровеет, ежели в грозу положить ему камень на голову… Знаю, что настроение челядина зарождается в чреве и трава-молодило сему помогает… Знаю, как сосредоточить внутреннюю силу без лекарств, только поведением, образом жизни… Знаю, что первейшее лекарство для тела — вода, а для души — Дух-утешитель… И самое главное: знаю, что человек человека лечить не умеет. Зато, имея крупицу Божьего дара, может поправлять в человеке то, что пошатнулось, ослабело, надломилось. То бишь — подлечивать, подготавливать к исцелению, что непременно является Божьей волей… Знаю, что мы есть то, что думаем и что едим. На столе всегда должны быть яблоки, лук, овес, свекла, мед, ягоды и орехи…»

«Ночь нависала седым сукном… Сбивая коленями росу с травы, мы крались в заброшенную кладовку Кнышевой мельницы…» (стр. 185).

«Знаю, что горячку выгоняют горячкой… От жара капают расплавленную серу в горячее питье, а затем бросают раскаленную серебряную монету… Знаю, что толченая косточка абрикоса изгоняет из тела рачицу… На столе всегда должны быть яблоки, лук, овес, свекла, мед, ягоды и орехи…» (стр. 186).

Ружена лежала совершенно неподвижно, будто наслаждаясь теплом собственного тела. Казалось, сердцем чуяла. Тогда засунула руку за пазуху и вынула несколько разлущенных лесных орешков.

Я взял зубами один из них и смешно прошепелявил:

«Еще я знаю, что не стоит есть на ночь орехи, потому что будешь делить сон на столько частей, сколько съел орехов. Но мы же спать не собираемся, правда?»

«Мне жаль тратить время рядом с тобой на сон», — прошелестела она одними устами и нежно коснулась ими моих.

Когда через вечность мы разомкнулись, я еле бормотал сведенными судорогой губами:

«Еще я знаю, что нельзя доверять тому, кто целуется с открытыми глазами…»

«Это я и сама знаю, но мне жаль тратить время рядом с тобой вслепую».

Я молчал ошеломленно, впитывая дурманящий запах ее возбужденного тела. Неожиданное счастье глушит и ослепляет.

«Откуда ты все это знаешь?» — оборвала мое блаженное оцепенение Ружена.

«Что-то перешло от моей бабки Злоты, что-то от матери, что-то от монахов, которым она печет просфоры, кое-что от отца-чащевика. А главное — из наставлений пещерника Аввакума и его книг. Их у него полный сундук, телегой не повезешь».

«А почему он делится с тобой?»

«Может, потому, что с деления начинается множество. Не знаю. Как-то я и сам спросил его об этом. А он засмеялся. Надежнее всего, говорит, свои мысли хранить в чужих головах…»

«Так, значит, сокол ты мой, твоя голова для сего пригодна?»

«В моей голове всякого шлака полно. Но ты постепенно вытесняешь его. Тебя там больше всего, золотая моя. Вот это я знаю наверняка».

«Я тоже, Мафтейка, кое-что знаю. Меня валашка-обавница[204] из Апши научила, я помогала ей валять крышки… Знаю привороты и заговоры. Знаю, как ворожить на кости белой вороны. Как колдовать черной свечкой, которую зажигали в девяти церквях…»

«Свечка? Одумайся, Ружена, это только воск, хоть и черный. И зачем тебе эта чернота?»

«Черное мыло полотно отбеливает… Темноты в мире больше, чем ты думаешь. А как еще с ней бороться?»

«Темноту побеждает свет. Когда солнце над головой, даже тени исчезают. Что уж говорить про ясность Духа! А ты с костями дохлых птиц… А ведь знаешь: кто колдует-ворожит, тот душу положит».

«Не говори так. У птиц души наших прародителей. Только птичка среди всего сущего знает о своей смерти. И о нашей…»

«Девонька, ты моя птица-зовица», — вырвалось у меня.

«Скорее — птаха-ждаха. Ибо я такого, как ты, давно ждала. Только не перебивай меня… Свечка еще большую силу имеет, потому что освещает покойнику путь на тот свет. Но мало самой кости, мало воска, еще надо знать, как читать над ними слова наруби[205], задом наперед…»

«И такое знаешь… Может, и меня заколдовала, так что хожу, будто нимицы[206] наелся?»

«Может. Но не бойся, любовные заговоры имеют силу только для тех, кто сам любит».

«И как же ворожить на любовь?»

«Как? Девушка на выданье, которая хочет приворожить молодца, украдкой выдернет из его одежды нитку и залепит в воск, а потом, бросив его в костер, приговаривает: «Чтобы тебя по мне так пекло, как печет огонь тот воск. Чтобы твое сердце по мне так таяло, как тает сей воск». Только то очень опасный приворот. Ибо избранник ее сердца, если не полюбит девушку, может умереть. Закон такой: любовь и смерть по двум берегам идут».

«А как от смерти уберечься? Ты и это знаешь?»

«От того лишь один способ есть. Надо набрать земли из-под истлевшего креста на кладбище, размешать в черном вине и выпить. Чтобы вызвать в живом теле отвращение к мертвой земле».

«Ох, не хотел бы я пить такое вино».

«Кто для чего рожден, умник…»

«Ружена, ты для меня рождена».

«Девушка на выданье, которая хочет приворожить молодца, украдкой выдернет из его одежды нитку и залепит в воск, а потом, бросив его в костер, приговаривает: «Чтобы тебя по мне так пекло, как печет огонь тот воск. Чтобы твое сердце по мне так таяло, как тает сей воск». Только то очень опасный приворот. Ибо избранник ее сердца, если не полюбит девушку, может умереть. Закон такой: любовь и смерть по двум берегам идут…» (стр. 190).

«Я рождена сама не знаю для кого и для чего… Бабка-валашка гадала мне по звездам. Перед осенью есть один такой день на Андрона, который ключом открывает высь. В этот день смотрят на звезду: не упала ли, не смахнул ли ее Андрон-сторож. Обавница нашла мою звезду и показала мне. Она пуще других сверкала и мигала так, будто хотела что-то предсказать. У тебя «княжеская звезда», сказала валашка».

«Ты моя княгиня, Ружена».

«А может, жрица-княженица, — задумчиво сказала она. — Ты знал, что чем дольше смотреть на ночное небо, тем больше звезд? И одна из них твоя».

«От Аввакума я слышал, что мы — пыль звезд. И они в самом деле хотят нам что-то предсказать. Не знаю, есть ли среди них наши родные, зато путеводная звезда есть несомненно. Ее и надо держаться в своем земном переходе — звезды ведущей».

«Как красноречиво ты расписываешь. Расскажи мне еще», — просила она.

И я рассказывал. Толковал, пока язык не онемел. На улице стало светать, лениво заскрипел мельничный тупчак[207]. Ружена, погруженная в себя, молчала.

«В книгах и не такое можно вычитать», — сказал я.

«Что с того, ежели я не знаю грамоты. Я умею читать только на паутине».

«Вот те раз! — воскликнул я. — Тогда прочитай, что тут написал нам тенетник?»

Она послушно встала и повела меня в закуток, густо затянутый паутиной. Потом воткнула в сети мою ладонь, а сбоку прижала свою. Они действительно выглядели, как два листочка за серой пряжей. Зорко смотрела Ружена в то дрожащее плетение и слегка шевелила губками. Такая серьезная, даже суровая, что меня еще больше разобрал смех. Вдруг отдернула руку и вернулась на старое место.

«Что же ты прочитала там, кукушечка?»

«Ты вправду хочешь знать?» — растерянно посмотрела она на меня.

«Хочу».

«Тогда я скажу. Любовь будет преследовать нас и в будущих веках».

Что я мог на это ответить.

…В один такой рассвет застукал нас Кныш-мельник, пришедший за соломой. Как всю неделю перед тем Мукачево прославляло меня за добытое княжеское блюдо, так теперь стоязыко ганджевало[208] как обольстителя девиц. Бесполезно было оправдываться, что границы мы не переступали, что я не позволил бы себе силой совратить девушку. Может, оно бы не так остро проявилось, если бы мы на виду у всех веселились на вечеринках иль где-то в кустах. А так — господская мельница, и здесь мы блудили чуть ли не на барском помоле. Словом, не наше там мололось… Сноп молний упал на наши головы. Ружене тетка запретила выходить со двора. Я на шлюз ходил и возвращался под надзором своего отца. Он, бедолага, за мою «вину» должен был бесплатно отработать две недели на Кнышевом драче[209]. Мало кто умел делать жернова из акации, а нянько умел, и мука из-под тех жерновов на вкус была совсем другой. Об этом знали те, кто отведал матушкиных просфор.

Разоблачением в мельнице закончилась моя беззаботная юность. А позора-то на весь Русинский околоток! Один только Аввакум, чьего осуждения я боялся наипаче, принял это на удивление спокойно. Выслушал квохтанье моей мамки и улыбнулся:

«Vita et sanguis et avena».

«Что вы рекли, батюшка?» — испугалась она.

«Я сказал: жизнь, и кровь, и овес. Происшествие старо как мир, Меланка. Изголодавшийся по любви да насытится…»

Он не читал на паутине, но, вероятно, знал лучше всех ценность тех роскошных даров на дорогах моей многотрудной планиды. И знал печальный обряд ее завершения: что пойду я из сего мира, как и пришел: немощным, грязным, плачущим, оторванным от женщины.

Дома мне сурово приказали:

«Не тянись к пришлой. Слишком родовита она для тебя, да и не нашего племени. Девок вокруг, как песка в Латорице».

«Мне одной хватит, и я ее нашел».

«Э, плоха та мышь, что только одну дыру знает».

«Я вам не мышь».

«Понятное дело. Ты настоящий жеребец на чужих овсах. Принес в дом хулу, да еще и дуется, как Николай на малай[210]».

…Нас вероломно разлучили, но не уничтожили неистовую тягу друг к другу. Можно ли остановить в любовном запале птицу в небе, змею на скале, рыбу в воде, крота под землей?! Можно ли преградить путь реке, что рвется к морю?! Какое-то время мы не выделись, но чувство близости не обрывалось ни на минуту. Нас и здесь спасло находчивое благоразумие Ружены. Усадьба Грюнвальдов фасадом выходила на запруду. К трем старым ясеням был приторочен плетеный забор. В одном полуиссохшем дереве — вместительное дупло. Там и ждали меня письма-свертки Ружены, которые я забирал ночью. Она была неграмотная, должна была мудрить непонятные для чужого глаза послания.

Обученный распознавать буквы всякого письма, знаки мира, следы животин, птиц и приметы окружающей живности, теперь я ломал голову над причудливым пустячком, который перебирал, как завещанные сокровища. Все те изделия были натерты ароматным зельем, каждое пахло по-своему, что-то передавало. Сплетенные из овсяной соломы и объединенные два кольца, обожженные огнем: наше с ней приключение с печальным концом… Пробитое сердечко из свеклы, обвитое терновым венчиком: Ружена тоскует в одиночестве… Разбитая каричка[211] кросенца: работа валится из ее рук… Сделанный из теста птенец с обрезанными крыльями жадно протягивает сладкий клювик: прилетела бы, кабы могла… Вылепленная из глины мисочка с осколком зеркала смотрит в мое серебряное блюдо и посылает мне свое отражение… Натянутая на пяльцах паутина, посыпанная соляными крупинками-звездами: любовь будет преследовать нас и в прошлых веках… Карминная печать губ на кленовом листке: шлет поцелуй… Бутылочка вина, запеленутая, как младенец, и перевязанная красной цурбаткой: нынче у нее день рождения. Вино похоже на загустевший солнечный свет. Хмельное и терпкое, как ее губы. Я пью его, и что-то новое, неизвестное досель рождается во мне. Какая-то печальная радость жертвенности, какая-то сладкая горечь ожидания… Крупинка зернышек и цветок: она жаждет свидания, догадываюсь я. Но как? В следующую ночь достаю из дупла разъяснение. Дощечка, платочек, перо — все перевязано ниткой с длинным концом. Берусь за ниточку и силюсь разгадать скрытый смысл. И теряюсь в догадках. Оп-па! Деревяшка и суконце мокрые, хотя на улице жаркая ночь. А перо сухое. С гуся вода стекает сразу… Меня склоняют к плаванию. Благословенная сообразительность влюбленных! Ружена будет стирать на реке, на дощатой ступеньке…

Я увидел их издалека. Ружена стирала в старице под склоненной ольхой, а тетка ниже, на быстрине, полоскала. Из разрушенной Желтой корчмы я вытащил бревно и тихим ходом пустил его в ту сторону, а сам притаился за задним торцом. Удивительно плыло это бревно — наискось к течению, но никто на него не смотрел, кроме пары зорких девичьих глаз. Пристань моего сердца приняла мое утлое суденышко. Я почувствовал ногами твердь и никогда еще так не радовался ей, как в тот раз. Вожделенная твердь после душной пустоты. Ружена стирала, и брызги от скалки летели на меня вперемешку с молниями ее горячих взоров. Мы молчали, но то было молчание вулканов, которые внутри клокочут жаром. Говорили наши изголодавшиеся глаза, а потом и руки. Наши несмелые, подзабытые прикосновения ласково поощряла вода. Река была нашей тайной союзницей. Она нашла нас на разных берегах и свела, а теперь заново прокладывала шаткий мостик.

Река играла. Солнце гладило. На плечи ложился полуденный зной. И я сквозь радужную пыль смотрел на нее, смотрел и смотрел. Течение заглушало наши перешептывания, у нас был целый ворох новостей. Бесполезных для постороннего уха, а для нас они были дороже жизни. Она таилась от тетки, но по голосу я чувствовал, что зовет меня к себе. Моя птица-зовица, жданочка, моя встреч-трава. За какую-то минутку возвратились ласки, вся наша близость воскресла с умноженной силой.

Я еще долго мог смаковать то утешение, если бы не моя алчность. Мало было ее ласковых пальцев, вознамерился дотянуться выше, до выреза мокрой рубашки, которая заманчиво обтягивала восковую упругость тела. И получил я палкой по лицу. На звук обернулась Грюнвальдиха: «Что это, Руженка, плеснуло?» — «Видать, гарч[212] кинулся. На белое клюнул». — «Да нет, деточка, вода принесла кимак[213]. Да какой толстый! На три дня хватит дров. Пойду позову старика, чтобы забрал».

В тот беспечный момент я и вправду бросился на Ружену, как сом, а она затрепетала в моих объятиях. Неожиданно ударил гром, и с облачного решета посыпался мелкий слепой дождик. Не знаю, что текло по ее лицу, когда я обцеловывал его, — или земная вода, или небесная, или девичьи слезы умиления. А может, плакала и сама река, свидетельница нашей несчастной любви. Мы успели переговорить о главном. Через несколько дней, после Петра, она возвращается домой. Там тоже прослышали о ее позоре и строго призвали к ответу. Пусть все успокоится, и тогда, ежели будет охота, могу ее там проведать. Она будет ждать сколько надо.

В ночь-петровку, настоянную на яблочных росах, получил я из ясеневого дупла белый платочек с начертанными знаками, где и как ее найти. И звездочки вокруг. С той звездной картой я не возвращался вплавь, боялся, что вода размоет бузиновую и калиновую краски и я останусь ни с чем, потеряюсь в этом мире, который вдруг стал для меня сиротливым. Отправился пешком и долго бродил по берегам, не находя пристанища своему сердцу. Пока солнце не родилось из предрассветной мглы, как большое серебряное блюдо, и не возвратило меня в поток повседневного порядка.

Давно разобрали на дрова Желтую корчму. Давно снесло наводнением мельницу Кнышей, а с ним и наше выстывшее соломенное ложе и письмо-завещание от тенетника. И Гнилой мост упал. А еще до того сорвалась с него фура с мешками соли, которую везли словакам. С тех пор место назвали Соленой падью. Здесь отец учил меня ловить пырей[214]. Помню, мы не взяли с собой ни одной снасти — ни липана, ни верши, ни остроги. Я спросил няня, почему. «Пыри возвращаются с икрометания, — сказал он. — Возвращаются умирать». И показал мне с моста вьющиеся серые тени в воде, что, преодолевая течение, плыли вверх по реке. Целыми стайками сновали в кипении переката. И иногда под самым верхом всплывали совсем ослабевшие рыбины, едва шевелили спинами в черных пятнах.

«От самого моря добираются до материнского истока, чтобы метать икру, — пояснил отец. — Еще им плыть к перевалу, к моей родной Латирке. В такой страдальческий путь пускается рыба, чтобы замкнуть свой земной круг — дать жизнь потомству в той речушке, где сама родилась. А потом, опустошенная и обессиленная, отдается на волю течения. Выполнила свой долг и уже не в силах вернуться к окияну. Сию рыбу мы перехватим, ибо и так пропадет…»

Нянько зашел в воду по пояс и стал выхватывать слабых рыбин и бросать мне на берег. Его руки двигались, как мотовила, а ноги, казалось, не касались дна. Иногда он бросался за рыбой вплавь, настигая ее под водой. Сам был как стремительная большая рыба в своей родной реке. Сей странный человек, мой родитель, которого по береговым меркам жизни считали непутевым и растяпой, не способным добыть копеечку… По дороге домой мы занесли несколько пырей Аввакуму. Он ел их сырыми, нарезая тоненькими ломтиками. Как и грибы. А мяса вовсе не потреблял, имея мнение, что человек не для того живет, чтобы есть мертвых.

«Хималлус, — протяжно сказал Божий человек. — Так сию вкусную рыбу называли древние ромеи».

«Чудно», — улыбался нянь.

«Да нет, все просто, Гринь. Чем она тебе пахнет?»

«Богородской травой»[215], — робко сказал рыбарь.

«Истинно. А зелье то по-ихнему называется химмус. И не менее чудесное, чем сия рыба. Мафтей, прочитай-ка при отце урок, который ты знаешь от вифинского эскулапа Пантолеона о богородской траве».

Я с готовностью выпрямился и скороговоркой отчитал:

«Зелье известно еще с темных языческих времен, им курили в требищах от злых духов. А равно и от всяких нечистот и хвори. Посполитые жгли его в сыроварнях и хлевах после отела коров, окуривали горшки, а также напуганных детей. Редкая трава так успокаивает нервы и освежает мозг. Может даже поднять в человеке упавший дух. Обновляет силы, гасит усталость. Изводит глистов, чистит кровь, изгоняет из плоти соленые воды и яд. Хорошо прочищает дыхалку и лечит сердце. Когда разрушаются кости и ломит в пояснице, давит хребет и дергает в ногах, также нужно запаривать ее в корыте. К тому же исцеляет и рубцует раны. Еще и вшей губит…»

«А еще?» — монах поднес ко рту сжатый кулак.

«Еще помогает от viridis serpens[216]».

«Говори обычным языком, чтобы все понимали».

«Отталкивает от питья водки», — понизил я голос и опустил глаза, чтобы не встретиться с отцовскими.

«А теперь поведай, Мафтей, каким квасом мы запиваем наши с тобой уроки? С чего питье-то сварено?»

«Из воды звонковой, из калины, меда и богородничной травы».

«Хорошо. Нынче заколотишь такой квас дома для своих. Мне как раз братья принесли свежего майского меда…»

Давно обвалился Гнилой мост, а с ним и дырчатые следы от посоха Аввакума, которым тот отбивал на помосте чтения гекзаметров великого слепца Заложника-Гомериоса. Давно нет знатного рыбаря Гриня, моего драгоценного отца. И Латорица уже не та. Но так же упорно в сии майские дни вспарывают ее воды пыри, рыбы с удивительной родовой памятью, и так же преданно несут в себе зародыши-плоды к первоисточнику, сжатому холодными камнями. И обессиленным далекой смертной дорогой, снится им море. А вечный круг вод жизни вращается дальше.

…Водяная пыль с барашек Соленой пади поднимается и ложится мне на грудь, на лицо, на веки — и стекает по бороздам морщин к губам. Она вправду соленая…

Я знал, что парень будет спать долго, может, и сутки. И Марковций, чуткий страж, не даст мухе там пролететь, мыши зашелестеть. Он действительно спал, да с открытыми глазами. Но меня больше встревожило другое. На лице, руках и ногах проявились беловатые пятна. Недолго я думал над их происхождением — боль и страх запеклись! Знаки на коже пробиваются из души, говорил вифинийский лекарь Пантолеон. Потрясение внутреннее так или иначе отразится на поверхности тела, отмечал мавр Абу-Масих, магометанин, который принял Христа и его способы исцеления. Подавленный дух сжимает сердце и отравляет плоть, вторил ему хамаданский визирь Ибн Сина, тот, кто надиктовал в изгнании «Книгу исцеления», и она среди других осела жемчужиной в Аввакумовом сундуке. Раньше те постулаты, как называл их наставник, я заучивал наизусть, чтобы упражняться в языках, которые звучали по-разному, как шумит листва разных деревьев. Читал вслух день за днем, пока не пришло понимание содержания, а затем и глубинная сущность прописанного, что, как известно, скрывается между буквенными рядами. Вероятно, на это и надеялся мой ментор…

Я откинул тряпку — язвы подсыхали, заживлялись. Но кое в чем присыпки и мази были бессильны. Открытые глаза больного почти не реагировали на взмах руки. Не теряя времени, принялся я за рачьи сети. Связал две верши вместе — получилась продолговатая корзина. Потом двинулся с топориком в липняк. Марковций радостным прискоком бежал следом. Липу в такое время следует выбирать толщиной с руку. Под корой — тоненькое лубье, из него получаются мягкие медвяные мочала для парной купели. Между лубьем и заболонью как раз то лыко, что надо мне. Я сдирал его узкими полосками до вершины. Выбеленные деревца срубят ложкари, липняк быстрее обновляется, ежели его прореживать.

Дома я бросил принесенное на горячий щебень, чтобы привяло. Когда перестало сочиться, принялся за работу. Чтобы гуж был крепким и податливым, я сплетал пряди «тройной косицей». Можно было и двумя поворозами, но я не рисковал — веревка должна была выдержать немалый вес. И кто знает, сколько ей служить. Мой дед плел таким вот образом и мешки для зерна, и пасхальные корзинки, и коробы для мяса, и наплечные бесаги[217], и покровы, и домашнюю мебель, и игрушки для детей… Один конец плетенки я оставил распущенным и привязал гужовку к корзине, как делают с рыболовными бреднями. Правда, я готовил ту снасть не для рыбы — для человека. За этим и застала меня ночь. Я постелил себе на ботве под навесом и заснул камнем.

С утра, умытый-помоленный, я притащил к самой воде ореховый пень, обложил щепками и поджег. Пока костер разгорался, я содрал с Алексы покоробленное от сукровицы тряпье, уложил его в плетеную колыбель и потащил на берег. Свободный конец веревки я переметнул через ветвь ольхи и потянул на себя. Корзина сдвинулась. На глаз я прикинул, где лучше расположить рычаг, и вкопал там наклонно столб. На вершине торца вырезал желоб и протянул через него свою веревку. Примусия[218] была готова.

Можжевельника я нарубил по дороге из леса, а дикорастущая крушина составляла живую изгородь. С чердака снес я пучок шалфея. Как обойтись без «священной травы»?! Латиняне называли ее salvia, что толкуется, как «здоровье». Все заготовленное я бросил в пламя. А теперь — с Богом! И взялся обеими руками за гуж. Скрипнула ольха, а за ней и опора — колыбель оторвалась от земли, качнулась туда-сюда и на безопасной высоте повисла над костром. Ветра не было, дым ровным столбом поднимался к плетенке. Чтоб уменьшить напряжение, я наступил на веревку ногами. Если бы кто-то нечаянно проследил за моими действиями, то подумал бы, что человек таким странным способом решил коптить солонину. А через какое-то время мог бы испугаться, в своем ли уме бедняга. Я по чуть-чуть отпускал веревку. Мне мало было дыма, который окутал замершего в корзине. Я должен был испытать его огнем.

Струнами звенели веревки, скрипела и дрожала моя машинерия, бухали из-под сырого хвороста клубы дыма, пламя уже хватало языками лозу корзины. Я испугался, что могут перегореть лубяные узлы и живой груз сорвется в самое пекло. Однако руки мои не дрогнули. Еще на вершок-другой опустилась качель, еще на цаль[219], второй, третий… И вдруг на конце веревки, как у рыбаря на леске, дрогнуло. Сердце ёкнуло. Ожил! Изо всех сил я поднял груз, раскачал над речным плесом и пустил. Корзина упала камнем в воду. С минуту я ее так подержал, а потом заново поднял. Сквозь щели в плетении было видно, как белая груда слабо шевелится. Опять я поднял свою снасть и погрузил в реку. И так три раза кряду, пока не услышал из воды фырканье и кашель. Наконец-то! Бедняга выкашливал из себя горькую, мертвенную соль, которая забила мышцы, кровь и нервы. Огонь и вода сдвинули ее, разбудили заглушенную внутреннюю силу.

Я обвязал гуж вокруг дерева так, чтобы плетенка зависла над водой на три вершка, и забрел в реку. Грудь парня тяжело вздымалась, губы дрожали, стучали зубы, а в глазах — о Владычица, Сокровищница спасения! — стояло видение. Когда я протянул руку, он отшатнулся, заморгал. Сей страх меня обрадовал. Страх природный — смерти. Не тот, что мучил его в рогатке. То был другой страх — жизни, он ее выцеживал из бедняги по капле, как паук из мошки, что попала в сети.

Я принес шерстяное одеяло и укрыл Алексу. А сверху, для защиты от солнца, настелил зеленых веток. Теперь дело за тобой, водица-сестрица. За твоим чудодейственным говором, за целительной свежестью, за живительными испарениями, за блестками наполненных солнцем волн. «Ежели вода не может исцелить, умой и ты руки, лекарь», — написал в островной тюрьме аббат Фариа, тот, что открыл тайну «светлого сна». И сном он лечил так же, как водой.

Я оставил колыбель над водой, а сам вернулся к делу, в которое впрягся по чужой воле, а оно все глубже вплеталось в мою судьбу. Приобщил к своим игрушкам на столе новые — скользкого Тончи, цыгана с гуслями, корчмаря, его шурина с контрабандной паленкой, неизвестного хустского господина, который скупает рахманное шитье, кузнеца Колодка, его драчливого помощника, которого забрали в армию… Все они попали в переплет, как Пилат в Библию. Хотя я и не знал, чем они могут услужить. В сердцевине той россыпи стояла зеленоватая бутыль из Марамороша, а вокруг — пропавшие девицы. Из клубка, найденного в дупле, я нарезал куски нитей и соединил ими фигурки, имеющие между собой какие-то отношения. К каждому тянулась от бутыли привязь. Однако к ней не доходила вплотную ни одна из нитей — никто ничего существенного не знал (или делает вид, что не знает) про persona incognitus. Поистине — призрак, дух бесплотный.

Вышла путаная мешанина нехитрых безделушек, испещренная пряжей. Настоящая химерия ворожбы. И я в растерянности стоял над ней, примериваясь, с какой стороны лучше подступить. Марковций шмыгнул под сволоком и сбил венчик центурии. Бледно-розовый цветок посыпался на мои придыбашки[220]. Теперь несчастные девицы стояли посреди цветов. Им это подходило, и я не стал сгребать пахучее сенцо. Пусть будет обозначением Тминного поля, через которое, смею думать, перешла каждая из них. Но почему, как и зачем?

Цвет розовый… Моченный дождями и росами, выжженный солнцем, задымленный кострами, паренный кипятком, прибитый нищетой и топтанный бесправием. И все же нетленно-свежий, красивый и притягательный. Живой цвет Руси Подкарпатской — девы ее. Как те цветки — богородичные рукавички, яркие и простые, хрупкие и скорбные, которые украсят глухой угол сада, из любой шкалубины[221] пробьются, самосевом после снега взойдут… Чички[222] Русинии. Добросердечные, умом находчивые, дружелюбные к людям и покорные Богу, миловидные, звонкоголосые, добрые на слово, скупые на слезу, неутомимые в рукоделии, высокие в девичьих мечтах и верные в любви, с налитым плодовитым телом, ухоженные и красивые в конопляных рубахах с узорами и мягких шнурованных постолах[223], в коронах заплетенных кос, с лицами притененной красоты и светлой богородичной грустью в глазах… Немеркнущий, как терн неопалимый, цвет сей вытоптанной недолею и чужеземцами земли. И вот числом восемь их неизвестно чьей рукой вырвано из нашего родового сада. Восемь живых стеблей. Нет, я не убрал косички центурии со своей табли[224]…

Под вечер Марковций снаружи подал голос. Громоздкая верша над водой шевелилась, будто полная раков. И капля надежды шевельнулась во мне. Я опустил корзину на сухое, снял несколько чешуек зеленого покрова — и встретился с глазами. Боль и удивление застыли в них. Окоченевшие губы поддались Алексе не с первой попытки. Да и я не сразу понял, что он спросил.

«Я мертв?»

«Нет, жив».

«А почему так тяжело?»

«Потому, что ты жив», — сказал я и потянул волок к сараю.

Парень что-то бормотал. Но мне некак было слушать. Положил его на сеновал и хорошо укрыл. Но он не унимался.

«Почему я не умер?.. Они же хотели меня убить. Слышите? Они что, не слышали о заповеди? Не лжесвидетельствуй, не убий… это же заповеди Божьи…»

«Правда твоя, парень: это заповеди Божьи. Пусть Он и разбирается, успокойся. Твоя первая заповедь — спать. А вторая — ни о чем не думать…»

Я напоил его, свистнул Марковцию и двинулся в сторону Черникова руба, где уже поглядывали на первую звезду сытые турачи[225].

Рассвело рано, а у меня уже была готова дзяма[226] из дичи. В ступе я натолок семян конопли и всыпал их в юшку. И тем накормил Алексу. Питательная еда и лекарство разом. Язва на теле лущилась, обнажая бледную немочь. Все путем. Только глаза еще воспаленные — признак внутренней лихорадки.

«Солнце, — сказал он, щурясь. — Так было и тогда… Когда я упал в темный колодец. А на дне — широкая долина, и все аж блестит светом, и благоуханный ветерок повевает, и стоголосо щебечут птицы… А люди молчат, только приветливо улыбаются. Все в белых одеяниях. У земли держатся или ногами ее не касаются, плывут над ней. Тьма-тьмущая людей, и каждый будто со всеми, но при этом держится особняком. С приветливым вниманием посматривают на меня. Среди них родственники и знакомые, которые давно умерли. Всех вместе я их там увидел. А на бережку отец сидел, такой молодой, тихий и радостный… Я рванулся к нему, а ноги каменные. Он только головой покачал…»

Сколько я слышал похожего от тех, кто возвращался с того света. И почти каждый сокрушался, почему я его вернул.

«Когда меня привели в Паланок, — продолжал Алекса, — тюремщик, открывая каземат, оскалился: «Добро пожаловать в царство справедливости». А оно оказалось преисподней. Слышите? Нет справедливости на этом свете…»

«Тюремщик не обманул тебя, парень. Справедливость только в аду».

«А что тогда в раю?»

«Любовь», — сказал я и потянул сеть к реке, над которой клубилась кисловатая предутренняя мгла. Всех рукотворных лекарств стоит эта горная мощь, процеженная сквозь камни, настоянная на листве и перепревшая за ночь в водах. Мы не могли упустить сей животворный час.

«Я боюсь», — прошелестел он запекшимися от горячки губами.

«Все боятся. Но ты, который прошел ад и рай… чего тебе уж бояться?»

«Не знаю, но боюсь».

«Не бойся. Это страх страха. Зарождается из пустоты, которую надо наполнить чем-то иным, что его вытеснит».

«Почему вы мучили меня огнем и водой?»

Я не сразу нашелся, что ответить ему на это.

«Из ада и рая возвращаются медленно. И очень неохотно».

«Вы тоже знаете…»

«Знаю, бедняга. Даже знаю, почему ты вернулся».

«Почему?»

«Потому, что там, на той солнечной долине, не было ее. Правда? Значит, она здесь, на земной юдоли».

«Вы знаете и об Эмешке?» — вяло схватил он меня за руку.

«Хватит того, что ты знаешь. А теперь — ангела тебе ко сну. У тебя хорошая колыбель, а река поет самые лучшие колыбельные…»

«Странно так говорите, вуйко… Колыбель… Как с ребенком раговариваете».

«Да ты еще и не ребенок. Тебе еще родиться надо, сынок».

«Как это понимать?»

«Попробую объяснить. Мы рождаемся из воды и Духа. И тогда ложь и несправедливость мира не становится для нас адом. Ибо мы защищены любовью».

«Из воды и Духа, говорите… Воды здесь полно, а откуда Дух возьмется?»

«Мудро спрашиваешь. Так и Никодим, начальник фарисеев, допытывался у Иисуса. И знаешь, что Тот ответил: «Ветер веет, где хочет, и голос его ты слышишь, но не ведаешь, откуда он приходит и куда он идет. Так бывает и с каждым, рожденным от Духа…»

«И что я должен для этого сделать?»

«Ничего. Ветер сам находит наши легкие. Дух — сердце. Держи сердце открытым. И спи».

«С чердака снес я пучок шалфея. Как обойтись без «священной травы»?! Латиняне называли ее salvia, что толкуется, как “здоровье”..» (стр. 201).

«Марковций шмыгнул под сволоком и сбил венчик центурии. Бледно-розовый цветок посыпался на мои придыбашки» (стр. 203).

«Я напоил его, свистнул Марковцию и двинулся в сторону Черникова руба, где уже поглядывали на первую звезду сытые турачи…» (стр. 205).

Когда он затих, я стал колдовать над муравейниками в монастырской пасеке. Не всякая куча годилась для снадобья. То люди на первый взгляд одинаковые, а муравьи каждый со своим лицом и характером, и каждый свое место знает в совершенном устройстве муравьиного порядка. Свое жилище, в отличие от людей, никогда не построят где попало и как попало. И никогда не сорвутся с насиженного места без причины. Более ста лет стоит муравейник, и годами живут и трудятся его неугомонные жители. И когда муравей чует близкую кончину, то тихо выйдет в ночь из многолюдного дома, чтобы не огорчать родственников. Найдет высокую былинку и сиротливо будет качаться на ней, пока замертво не упадет. Весь век в непрестанном служении общине, а красной смерти на миру не сподобится. Вероятно, только в этом мы с ними и схожи. Как там у Екклезиаста: «…и ничего не возьмет от труда своего, что мог бы он понести в руке своей».

Я давно вожусь с той мизерией. Без нее не сделаешь нужного зелья от чахотки, черной слабости и тифуса. И настоятельно советую городить муравейники в полях — там ячмень родит тучнее и здоровее. Ведь не прорастает и не плесневеет зерно под муравьиными кочками. Деловитые и трудолюбивые сии муравьи, что и говорить. Но нет рода без урода. Большой философ водки Мошко, который знает все о питейных недостатках людей, даже не догадывается, что и муравьи имеют к сему склонность. И ради хмельной радости кормят-лелеют жучка-ломехузу, который мало того, что спаивает их ядовитым соком, еще и пожирает их припасы, а заодно и яйца, потомство их… Получается, что еще кое-чем мы похожи на безмозглых муравьев. Ох и попутали русина эти корчемные ломехузы!

«Рассвело рано, а у меня уже была готова дзяма из дичи. В ступе я натолок семян конопли и всыпал их в юшку. И тем накормил Алексу. Питательная еда и лекарство разом. Язва на теле лущилась, обнажая бледную немочь. Все путем. Только глаза еще воспаленные — признак внутренней лихорадки. «Солнце, — сказал он, щурясь. — Так было и тогда… Когда я упал в темный колодец…» (стр. 205).

Я набрал из муравейника достаточно приманки, утопил ее в воск, а сверху, как печать, прилепил серебряный флорин. Берег его в материнском сундуке для какой-то надобности, и теперь она как раз подоспела.

Цыган-бедолага стоял в привычном месте и резал свою музыку. Порывистые ноты под быстрым смычком догонял молодцеватый голос. Ибо те звуки он тянул из души:

Дай мне, милая, дай что обещала. Гей-гой, щечки румяные, что те мать дала. Дай мне, милая, дай хоть семь раз до утра, Гей-гой, вина красного из погара белого.

Я стоял и слушал задорную песню моей веселой юности. Пока гудак не стряхнул ее с себя, как наваждение, еще и смычком рассек в воздухе.

«Что изволишь услышать, брат мой?» — вежливо поклонился.

«Спасибо, что утешил сердце и назвал меня братом», — сказал я.

«Мне брат каждый, кто рад моей музыке, потому как, кроме нее, больше ничего не имею за душой», — сказал цыган, вытирая глаза, что слезились, как и в прошлый раз. Или ветер надул, или водка выжимала слезу.

«И я не густо имею, цимбор, но вот залежался кое-какой серебреник, — сказал я, залезая в жеб. — Мог бы поделиться».

«Думаешь, моя игра серебра стоит?» — лукаво блеснул глазами цыган.

«Музыка у тебя золотая, но у меня таких денег нету», — протянул я флорин, но так неуклюже, что монета выскользнула из пальцев и покатилась аж к изгороди, под самый муравейник. Знал только я, сколько муштры мне стоило, чтобы так наловчиться ее ронять.

Цыган бросился туда и принес флорин на растопыренной грязной ладони.

«Поди разменяй, а я тем временем подержу скрипку», — не успел я договорить, как он нырнул в корчму.

Знал бы сей уличный скрипач, который тонко унюхивает запах спиртного, что поднятый им серебреник вызвал целый содом в муравьиной куче — там тоже учуяли запахи своего хмеля и уже наладились прокладывать дразнящий след. А я им помогу… Отщипнул крошку от вощаного комочка и бросил на порог корчмы. А другую тщательно размял и, сунув в зазор эфы, прилепил к внутренней стенке деки. Вот вам, шестиногие пьянчужки! Лакомьтесь. Цыган же говорил, что оставляет ценную скрипку в корчме.

Когда он вернулся с горстью мелочи, я наделил его несколькими крейцерами и отправился на базарную улочку. Следовало и мне что-то прикупить к столу, так как дома появился еще один едок.

Тайстринку[227] с покупками я пристроил в вербнике, а сам махнул через лозы в Дорошовицу. Надо это Тминное поле исследовать получше. На сей раз спустился с другой стороны — по склону Червеной горы. Отсюда целая пустошь лежит, как на ладони. Двинулся в обход поля, под низкими искореженными соснами. Узловатыми корнями, похожими на когти больших птиц, держались они за каменные россыпи. Между кусками трав кое-где чернели оконца грязи, светили проплешины мха. Вот тебе и поле! Если бы не помнил, где стою, то был бы совершенно уверен, что попал в горное заболотье.

Был полдень. Над распаренным лугом дрожала сизая пелена. Тошнотворный тминный дух резал ноздри. Я шел, как по тонкому льду, опираясь на ветки. Одурманивало, типало в животе. «Э, не может так дурманить тмин, не может», — шептал я про себя. Намеревался было дойти до яворового сушняка, который виднелся среди ополья, — где там: на припеке душило еще пуще. Должен был вернуться под шатер скудного сосняка. Отдохнув, двинулся дальше. Не шел, а тащился. А голова на плечах — как тяжелый молот. И такие же ноги. А глаза… Махнул перед собой рукой, отгоняя пелену, а она и далее стоит, соблазнительно зовет густым белым цветом. Не может быть — болиголов?! Бредулец, как его называют горцы. Так они меня выводили на Чернотысянские кряжи, где в топях и лишайниках я собирал цветы болиголова, который известен целебными свойствами при приступах удушья и онемении рук-ног. Да и отмороженную плоть как следует не залечишь…

Странные дела Твои, Сеятель. Не ожидал я, что встречу капризного бредульца-скитальца тут, под носом. Но мой нос! Я вытащил из-за пазухи тряпицу и закрыл лицо, чтобы не одуреть. Увы, знаю я чары сиих невинных цветков!

Сосны на краю поля перешли в орешник, дурманящая зелень встречалась реже, больше белого цвета виднелось в центре поля, ближе к засохшему дереву. А я продвигался от хижины безумного Циля, прячась, чтобы не испугать его. Дверцы из теса были наполовину открыты. На стрехе сидела пятнистая птица, приговаривая, звала: «Те-ке, те-ке, те-ке, те-ке…» И умолкла, будто задремала. Бурый козодой любит скот и людей, у которых есть чем поживиться. Чего-то и здесь ожидал маленький побирушка. Я настороженно прислушался — тихо; и с оглядкой двинулся дальше. Обошел кострище, вокруг которого было полно рыбьих костей и перьев. Кривое окно закрыто ветошью, заглянул в дыру — пусто. Порогом здесь служила каменная плита. Я ступил в потемки и споткнулся о какую-то железку. Отклонил завесу — стало виднее. Будка вмещала лежбище из сбитого сена, кадь с водой, косолапый стол и пенек вместо стула. А в углу стояла вкопанная еловая шарага[228] с повешенным рубищем, отдающим рыбой и нехворощью[229]… Нищая берлога несчастного безумца.

Что я надеялся там увидеть? Того, что через минуту заметил, освоившись с полумраком, никак не ожидал. На кончике стола, расчищенном от хлама, лежал круглячок. Я взял его и шагнул к двери, к свету. Это был шарик зеленовато-желтого стекла с большим черным пятном посередине. «Глаз» — успел я понять, прежде чем тряпье на вешалке качнулось — и темнота в моих глазах раскололась ослепительным клином. Я еще успел почувствовать, как что-то мягко шлепнулось в удушливые заросли нехворощи. Это было мое тело.

…«Те-ке, те-ке, те-ке, те-ке…» — призвал меня из забвения недремлющий козодой. Птица, которая сама любит спать, зато будит сонных. Голова моя лежала в луже, рубашка тоже была мокрая. Кровью не пахло, знать, это была вода. А в глазах рябило мглистое кружево. Пришлось изрядно напрячься, чтобы разобрать то, что нависало надо мной, — страхолюдное человеческое лицо в густой поросли, с искрошенными зубами, широким рубцом наискось и черной ямой вместо правого глаза. Я узнал его — дикого хозяина сего вертепа. Стоял на коленях и со страхом рассматривал меня. Казалось, безумный жар его глаза мог продырявить камень. Только подал я признаки жизни, он фыркнул, как жеребец, и отшатнулся.

Не ведаю, долго ли калека плескал на меня из кади, пока я очнулся. Опираясь на локти, попытался я встать. И тогда из моей руки выкатилось стеклышко. Несчастный увидел его и вытаращился единственным глазом, как на диковинку несусветную. А ко мне постепенно возвращалось сознание, где я, что здесь делаю и что это за стеклянный шарик. Наконец, понял и он. Сколько живу, такого всплеска радости не наблюдал. Тот мертвый глаз он бережно перекладывал из ладони на ладонь, прижимал к груди и губам, ласкал, как беспомощного птенца. И при этом громогласно гигикал, даже утлые стены дрожали.

Вволю насладившись игрушкой, Циль огромной лапой стал тереть мою мокрую голову. Гладил. И по-медвежьи кланялся, стучал себя в грудь. Благодарил. До меня дошло: бедолага уверен, что глаз принес ему я. Ушибленное темя болело, я еле соображал. А он не отставал. Неожиданно упал на колени, протягивая мне стекло в черном ковшике ладони. Смиренно зажмурил глаз. Я понял, что он хочет. Собрался с силами, зачерпнул горсть воды, помыл шарик, вытер своим платочком. Тогда, пошатываясь, вышел наружу. Веялица принесла с косогора одуряющую габу[230], и земля подо мной снова качнулась. Калека подхватил меня, как ребенка. Так мы доковыляли до кустов, и я сорвал то, что мне было нужно.

В хижине с его помощью я оседлал пень и истолок на тряпице листья. Сначала обработал стекло, затем вытер вокруг него глазницу. Потом осторожно вложил в нее стеклышко. Оно легло, как будто там родилось. Я даже удивился. А что уж говорить о нем. Так дети не нарадуются самым милым пустякам. Недоверчиво тронул новый глаз перстом, оценивающе поскреб ногтем. Чинно огляделся вокруг, внимательно осмотрел себя, будто действительно зрения прибавилось. Я одобрительно кивнул, мол, лепота. Ничего, что один глаз был карим, а второй — как у базарного кота. Он склонился над ведром, долго пялился в зеркало воды. Глупец намеревался кончиком пальца достать глаз, как рыбку. Пока он любовался собой, я пытался приметить хотя бы какой-то след случившегося. Железка, о которую я споткнулся за порогом, исчезла. Вместо нее лежал ворох луковиц и крумплей[231], а сверху кусок сала, обернутый листом хрена. Если это принес Циль, то куда делась железка? К косяку была прислонена двузубая мотыга, которой прежде не было. Значит, мой затылок вкусил не сего оружия. Ко всему, от отрепьев на еловой шараге не тянуло ни рыбой, ни нехворощем. Улетучились те чужие запахи. А с ними и мой обидчик…

Между тем смущенный калека обернулся ко мне, тряс головой, светил зубами, выражая благодарность и удовлетворение. Неожиданно рванул на себе рубаху, обнажив костистое изуродованное тело. Получалось, что рубец из-под чуба сбегал до самого паха. Вот это была рана! Скорее всего сабельная. У меня засосало под сердцем.

А Циль будто читал по глазам, схватил мою руку и затряс ею возле своей лохматой грудины, сокрушенно качая головой. Я недоуменно глядел на него. Но вот он приложил ребром ладонь к своему лбу, провел ею до пояса. Затем поднял снизу щепку, достал откуда-то нитку и стал притворно показывать, будто зашивает что-то. Вот тогда я и понял, что старался объяснить несчастный. Он меня узнал. Значит, среди искалеченных на Подгорянском мосту был и он. Его, видать, я тоже зашивал вощеной сапожной дратвой. После боя на телегах их свезли в кладовую пивоварни, и я еще неделю выхаживал там раненых. Пивных дрожжей было достаточно, а это тоже лекарство. Потом их родственники разобрали. Этот тоже выжил, и теперь меня узнал как своего спасителя. Ум угас, но в черепке что-то да мигает.

Я дал знак, что все понимаю. Мужчина бросился к тряпью и принес мелкую железку. Это была бронзовая медаль коронации Франца Иосифа. Он протягивал ее мне как благодарность. Я тот подарок не принял, зато попросил нитку. Она была окрашена козьей желчью. Я пристально рассмотрел ее. Непросто было определить, пряжа одной ли руки с той, что я нашел в дупле. Хозяин, заметив мою заинтересованность, отступил в сторону и вернулся с целым мотком. Тут же я стал разматывать его, отбирая разноцветные оттенки — белый, черный, серый, синий, червленый, розовый, коричневый. И желтый уже покоился на моем колене… Восемь ниток, восемь цветов.

Я забыл об избитой голове и трясущихся ногах. Подошел к лотрошу со связкой ниток на растопыренных ладонях: «Откуда это?» Тот задумчиво закусил губу, стал пятернями чесать свои патлы — видно, так легче давались ему размышления. Что-то таки сварилось в расколотом чугунке, так как схватил меня за руку и потащил наружу. Мы петляли через тминную луговину, где хищно посматривал обманчивый бредулец. Чем дальше, тем гуще он рос. Я дышал через тряпицу, а моему поводырю хоть бы хны. Трубил, как олень на охоте. Неистово играл его здоровый глаз, а в стеклянном солнце крошилось на светло-зеленые крупинки. Как в том камне-изумруде, что, растолченный с буйволиным молоком, избавляет от тоски и волнующих снов, дает вдохновение питомцам муз.

«Я вытащил из-за пазухи тряпицу и закрыл лицо, чтобы не одуреть. Увы, знаю я чары сиих невинных цветков!..» (стр. 213).

«Это была бронзовая медаль коронации Франца Иосифа. Он протягивал ее мне как благодарность. Я тот подарок не принял, зато попросил нитку…» (стр. 216).

«Непросто было определить, пряжа одной ли руки с той, что я нашел в дупле…» (стр. 216).

Видимо, цветочная еда Циля не донимала, а скорее наоборот — пробуждала в помутненном рассудке радостное воодушевление. Все наоборот в сферах здравого смысла и бессознательного. Мы направлялись к одинокому сухому явору и наконец пришли. Под ногами чавкала трясина и пышно цвел дурман-хохлатка. Я должен был развеять пелену с глаз. Показалось, что ядовитые испарения болиголова заволокли маревом и воздухи. Или мне привиделось: вокруг столба трепетали на ветру нитки из того же мотка, что я зажал в руке… Все восемь красок. Из них, видать, и оторвал себе на пользу несчастный Циль.

А бедняга совсем разошелся. Схватил конец самой длинной нитки и смешным прискоком пустился вокруг сухого дерева. Взмахивал руками, изгибался всем телом, пританцовывая. Однако нитку не отпускал. Понятное дело: кого-то копирует. Силой потянул я его в хижину, чтобы не очумел окончательно. Нахватавшись дурноты, несчастный упал на порог и потешно что-то гундосил себе. Коварность сего зелья в том, что оно вызывает и негу, и головокружение, и забвение, и радостное возбуждение…

Я покинул Тминное поле, но еще долго преследовал меня в орешниках тот несуразный вой. Верное слово: сердце мудрых — в доме плача, а сердце глупых — в доме веселья. Господи, присмотри за его убогим домом!

Возвращался я не спеша. Не столько из-за натруженной головы, сколько с намерением встретить какие-то следы. Легко нашел исхоженную тропинку к Тминному полю, петлявшую в плавнях. По дороге сопоставлял я в уме пережитое. Вот что складывалось. Когда я зашел в хижину Циля, она была не пустая. Да и козодой давал об этом знак. Но был там не хозяин, а кто-то другой, кто принес ему пищу и тот глаз. Не просто стеклянный, а отлитый из мараморошского стекла. Когда я неожиданно застал пришельца, тот притих за шарагой. И, побоявшись, что я его разоблачу, оглушил меня сзади, а сам испарился. Через некоторое время вернулся Циль и привел меня в чувство. Далее все на живую нитку шито…

Нитки… Почему они так озадачили меня? Разве я не уповаю в своих похождених на путеводную нить, которая бы меня вывела на торную дорогу?! Вот и привела она меня туда, куда и их, тех восьмерых голубушек, — к сухому дереву на пустоши, отравленной дурманящим зельем. Где и у мудрого ум поплывет… Вот где пересечение восьми протоптанных дорожек в неизвестность. Именно здесь сердцевина загадки. Каждую девушку привела сюда нитка о двух концах — страх и помрачение.

…А моя тропиночка вывела на берег Латорицы, в гущу пахучей нехворощи. Мамка ее вербеной называла и велела собирать один раз в году, в безлунную ночь до росы. Удивительно действенная травица. Усмиряет боль и беспокойство, изгоняет гостец[232] из поясницы, гасит змеиный укус, сводит чесотку, а ежели носить корень на себе, то у детей лучше пойдет учение. И вот я стоял теперь в бледно-лиловом кипении цветов, прибитых свежими следами у самой воды. Там же колышек для привязи лодки.

«Эх, Тончи, Тончи, рыбья твоя голова, — сказал я реке. — Куда лезешь? Не понимаешь, что сначала ты идешь на межу, а затем межа идет на тебя…»

Поспешно добрался я до иерусалимской вербы. Заглянул в дупло — рыбой там и не пахло. Теперь щука плыла под самый порог дурного Циля.

Голова гудела, как колокол на ветру, да ноги знали свое. Ступив на дидорню[233], я увидел, что из коша торчит стриженая голова. Алекса сидел, поглядывая на реку. Меня встретил теплым взором. Посвежевшее лицо и тверже голос.

«Я проснуся, а вокруг никого…»

«Как это никого? А река, деревья, птицы… А Марковций, которому приказано до моего возвращения со двора не высовываться… А божьи пчелы, собирающие урожай на цветнике… А червячки, смиренно ползающие по земле…»

«Червячки? — удивился парень. — Такое скажете. Вчера так хорошо о духе говорили, а нынче о червячках. Как рыбарь с рыбарем…»

«Все мы рыбари, сынок. Только рыбу поймать в этом мире, пожалуй, легче всего».

«А что самое трудное?»

«Сущность сущего».

«Не понимаю».

«Вот видишь, а над червяком смеешься… А он знает, что делает. Ранее был яйцом, а теперь беззаботно движется на брюшке, никого не обижает и ничем не озабочен. Ползет себе, пока суждено. Придет время и превратится в твердый кокон и затихнет где-то на листочке, рождая букашку. А когда та созреет, начнет сосать из цветов солод, набираться живительной силы. Пока не отрастит широкие и красивые крылья — и взлетит мотыльком в небесную ширь… Все прошла — и скверное, и угрожающее, и сокровенное — и достигла пространства свободы. Порхает над нами привольно, будто говорит своими веселыми красками: «Радуйся и ты, что вскоре родишься в своей полноте». Червячок, не имеющий ни мозга, ни духа, и тот отдается мудрому порядку мироздания… Или возьми того же дрозда, который садится на ветку липы. Она тоненькая да еще и простерта над водой, но птичка не боится садиться. Посидит и вспорхнет над рекой не боясь. Почему? Потому что доверяет своим крыльям… Чего же нам бояться?»

«У нас нет крыльев», — робко вставил Алекса.

«У нас есть больше, чем крылья, — дух. Который гуляет, где хочет, и находит открытую душу».

«Что общего между мотыльком и духом?»

«Разве ты не услышал — полнота. Жить глубиной духа означает принимать свою судьбу целостно. Опирайся смело на ветку судьбы. Входи отважно в реку жизни. Ступай твердо по земному пути. Взлетай дерзновенно над серым миром… Ибо за тобой крылья свободы духа. Они никогда не предадут».

«Хорошо летать словами, — сказал он грустно. — А когда ты и плечом не можешь шевельнуть? Липовую ложку поднять не могу…»

«Ого, ты забыл о червячке. О его смиренном смертном пути. Никто не говорит — быть крылатым. Говорят — становиться им. Изо дня в день… Настоящая свобода — это не мгновенное познание. Это длительное и мучительное созревание, как у мотылька, продиравшегося через норы и дупла и уклонявшегося от клювов. Это переживание и внутренняя перемена, требующая напряжения, терпения, душевного умирания и воскресения… Крылья не хохлатка, растут долго. Но не труди себе мозг. Отдыхай. Покой собирает силу. На сегодня достаточно тебе знать, что есть важное…»

«А что есть важное?» — поднялся он на локтях, сдерживая боль.

«Ну, если начать с простого… Важно знать, для чего ты просыпаешься каждый день. И важно ложиться в мире и с радостью, что завтра снова проснешься для чего-то».

«Я, улыбнувшись, кивнул на реку…

“Но пожди, парень, ты там упоминал о ложке. Не грех бы нам и вправду чего-нибудь перехватить. Есть жареный турам, которого мы поймали с Марковицем. Есть брынза и кукурузная крупа. Царское угощение. Выбирай, чего душа желает’”.

“Я выбрал бы хлеб, — сказал он. — Мамкин хлеб”.

Я понимающе кивнул…» (стр. 222).

С минуту парень натужно обдумывал услышанное. Потом вздохнул:

«Вставать и ложиться со смыслом сущности, как вы говорите… А я в свои двадцать лет не знаю, для чего и жил до сей поры. И как хочу прожить далее всю жизнь, тоже не знаю…»

«Не ты первый, не ты последний, Алекса. Я не встречал ни одного сообразительного человека, который бы в свои двадцать имел на это ясный ответ. Однако они жили, веря во что-то, держались до конца, скрепляя волю и дух. И таки пришли к своему берегу, к тихой воде…»

«К какой воде?» — прищурился он.

Я, улыбнувшись, кивнул на реку, которая, казалось, даже приумолкла, прислушиваясь к нашей беседе.

«Но пожди, парень, ты там упоминал о ложке. Не грех бы нам и вправду чего-нибудь перехватить. Есть жареный турач, которого мы поймали с Марковцием. Есть брынза и кукурузная крупа. Царское угощение. Выбирай, чего душа желает».

«Я выбрал бы хлеб, — сказал он. — Мамкин хлеб».

Я понимающе кивнул.

…И когда я в последний раз зажигал шпаргет[234] матери? Да и зачем. Дух ее хлеба отлетел вместе с ее душой, и не воскресишь.

У судьбы один лик. Через тридцать-сорок лет мы неуклонно приобретаем обличье своих родителей. Пробиваются их черты и характер, как отголосок их земного бытия. В тишине моего сердца светлой свечечкой мерцает образ моей мамки Меланы. Там мой отец и моя мать постоянно состязаются за первенство.

…От нее очень файно пахло. Не раз я пытался разгадать — чем? Пока до меня не дошло: пахло матерью. Это был первый опознанный запах маленького мира. Уже после этого явились другие дорогие запахи: молока, хлеба, дыма, травы, реки, рыбы, книги…

Первые подробности чувственного переживания связаны с ней. Она мне видилась кукушкой: маленькая, проворная, форемная[235], с большими серыми глазами и светлыми льняными волосами. В ее распущенной косе я чувствовал себя, как в гнездышке, она и называла меня «потятком».

Никогда не пеленала, ибо, видно, было нечем. Зато любила носить меня, голого, по берегу реки, поднимала вверх и звонко смеялась. А у меня замирало сердечко, я хватал руками пустые воздухи, сучил ножками. «Лети, мое потятко!» — звала мамка. Ее руки были моими крыльями. Ее светлый характер прививал мне склонность к мечте. Тому единственному, что дает нашим душам полет.

Она едва достигла девичьего возраста, когда река прибила к нашему берегу дарабину[236] с молодым горцем. У него была цуравая[237] тайстра с овсяной выпечкой и ореховое коромысло с проволочным узлом — вот и все богатство. С плотика соскочил не на твердое, а в воду — и через миг в железном силке трепетала немаленькая рыба.

«Щупак[238], — сказал молодец, обнажив чесночины зубов. — А тебя как зовут, рыбка?»

«Мелана, — призналась девушка. — Что носишь на груди?» — она кивнула на обугленную деревяшку на нитке.

«Осколок молнии», — гордо объяснил тот.

«Я сего не понимаю», — хмыкнула девушка.

«А я только это и знаю», — захохотал пришелец.

Он не врал.

Мать скоро поняла, что ждать от мужа хозяйственности бесполезно. Из собаки солонины не будет. Скиталец целый день пропадал если не в речных обродах, так в лесных чащах. А дед колол скалу. У людей в хозяйстве какой-нибудь огородец вскопанный, сад родит, а у нас — спорыш, как щетка, и выветренный камень. Хорошо, когда река принесет какую-нибудь жердину для растопки. Хорошо, когда мать перехватит отца с уловом, пока тот не отнесет в Желтую корчму. Тогда и в хижине тепло, и в горшке булькает. А когда неделями сусеки пустые, и нитки не найдешь, чтобы гачник[239] зашить…

Мелана, бедовая дочь и жена, билась, как горлица, между двумя мужиками. Пока не поняла, что из того чуда не будет. Молодой обещает: «Скоро линь сядет на дно, тогда и начну вспашку». Старый сулит: «Надолблю синего камня — ляхи хорошую цену дадут». Слушала, ждала, надеялась, пока не очнулась: «Кривое не станет ровным. Того, чего нет, не считают». И стала сама перебиваться в этом мире.

Теперь, оглядываясь на далекое прошлое, я с новой полнотой понимаю, какой характерной была моя мать. Из тех, о которых говорят: огонь погасил — золой играет. Потребность созидания сделала ее такой. Уже позже, когда сложился ее талант и попы ей стали кланяться, любила приговаривать: «Какой рукой подашь — такой и получишь».

…Припоминаю, как она варила мыльный корень: веточками била по воде в корыте, пока не поднимется пена. Тем обстирывала богатых мещан, и все дивились, почему памолочь получается такая мягонькая и белая, и вши с нее соскальзывают, как с шелка… Варила на продажу патоку из яперки[240]. Те деревья густо занимали склон дедовой горы. Мы с ней собирали ягоды еще в росах, пока не повадились дикие птицы и не пустили пастись гусей. Нудная это была работа. Чтобы мне как-то поддать охоты, мамка сыпала присказками: «Яперка белая на траву села. Яперка черная упала с цыганского горна. Яперка розовая — для Мафтейки рождена…» Та была самая вкусная.

Когда я стал вырастать из тех детских сказок, мать брала меня чаром загадок. А знала их множество. Самая длинная была о мудрой девочке-семилетке. Как раз и мне столько было. «Ой ты, девка-семилетка, загадаю тебе семь загадок. Отгадаешь — моей будешь, не отгадаешь — дурой будешь. А что извивается вокруг деревца? А что растет без корешка? А что цветет без семян? А что бежит без гона? А что греет без уголька? А что живет без жены? А что играет, голос имеет? — Хмель извивается вокруг деревца. Камень растет без корешка. Верба цветет без семян. Вода бежит без гона. Солнце греет без уголька. Монах живет без жены. Скрипка играет, голос имеет». Я слушал — и хмель, камень, верба, вода, солнце оживали, приобретали человеческое обличье. Что-то знают, но молчат — так я думал о них. А монах Аввакум и так был жив. Спал в земляной норе, а днем сидел под яблоней над своими дощечками, и ветер шевелил белые листы в его руках. Я спросил мамку, что это. «Письмо», — произнесла она почему-то шепотом и немного боязливо. Письмо долго оставалось неразгаданной загадкой.

Сама она читать не умела, зато как говорила! Если дед словом резал, как топором, нянько говорил скупо и постно, чтоб только отвязались, то мамка словами будто ткала кружева. Ее разговор зависал в воздухе и долго не развеивался, как золотая пыльца цветка. И не пропадала, а засевалась в какие-то непроглядные глубины, откуда могла неожиданно вынырнуть и засветиться заново. Сама говорила: «Поговорка — цветок, пословица — ягодка». Уже тогда своим тонким скудным умишком я понимал, что речь имеет чары. И ежели ты их чувствуешь, то и сам становишься чуточку чародеем.

Баба Злота передала дочери не только породу, но и привила ей любовь к травничеству. Все берега, все рощи, горы и луга были наши с матерью. Наши поля Господни, наша жатва, которая обменивалась на овощи. Целительство давало какую-никакую прибавку, без плуга и тягла мы не ели досыта, но и голодными не сидели. «Там, где нет мяса, и свекла — господин, — говаривала мамка. — Былинку вытянуть — и то работа». И будила меня до рассвета: «Никто не слушает лягушек, которые благим матом кричат с утра до утра. Когут[241] отзывается только раз — на рассвете, и люди слушают его, встают и идут на работу».

Пожалуй, я знал голоса всех когутов мукачевских окрестностей. Первыми они просыпались на Липовой улице, за ними хрипло кричали кокоши Кривой, потом переметом стелилось кукареканье по Луговой, Яблочной, Табачной, Голоштове и Фюзеше. И только потом доносилось сытое пение с Мельничной, где птица жировала на остатках помола. Последними чинно тянули породистые каплуны богатого околотка Турул, носившего имя легендарной птицы, которая якобы привела мадьяр в наши земли.

Удивляются, почему в детстве так долго тянется время. День как год. Вероятно, сладкие мои, что ребенок за день запоминает тьму-тьмущую всего. Как пчела неутомимая набивает соты мировоззрения.

Весь световой день мы бродили с тайстрами. «Не стой, пока под ногами трава вырастет, — подгоняла мать. — Все делай от души, как для Господа». А когда мы возвращались из пыльных походов, голосили нам козы, которых гнали с выпаса. Мы скот не держали, нечем было кормить. «Одна коза есть и ту каждый день за хвост поднесть», — фиглевала[242] мамка, имея в виду заслонку шпаргета.

«Примеряйся, сынок, ко всякому делу, — наставляла она меня. — Сначала хлеб, а пак — молитва. Набирайся всякого знания, прежде всего того, что приносит пользу людям. Шелк износится, но портянкой не станет». Тогда и услышал я от нее рассказ о сапожнике. Бедный сапожник изо дня в день корпел над работой, чтобы прокормить свою большую семью. Выходил вечером, измученный и измазанный, и смотрел на людей, что, прекрасно одетые, шли в храм. Смотрел и плакал: все спасутся, один я, грешный, не спасусь. А сам должен был и в воскресенье клепать, чтобы свести концы с концами. Трудился без отдыха, молился и горевал: грешен я, грешен… И тогда Бог послал сапожнику святого Антония. И тот его утешил: «Не печалься, человече, ты сделал для Господа больше, чем праведник…»

Пока зелье созревало на корню, мы брались за «лесную шерсть». Это наследие тоже досталось от бабки. Я мешками носил сосновые иголки. Мать их распаривала и вываривала в щелоке до густого волокнистого месива. Тогда расчесывала, отмывала в Латорице и сушила. А из добытого волокна вязала теплую и ароматную вберю[243]. Та еще и была очень целебной при ревматизме. Неудивительно, что у матери скоро появились заказчики на «сосновые покрывала». Она должна была вертеться, чтобы одеть четырех мужиков — деда, няня, меня и Божьего челядина. Да еще и копейку какую-то заработать.

А для будничного одеяния ткалось полотно из крапивы. О, с ней труднаций[244] — будь здоров! Зато какое чудо — жалящая пряжа. Сама природа ее создает из весенней теплыни, летних дождей, осенних туманов и крещенских морозов. Поэтому она мягче льняной, зимой лучше греет, а летом освежает тело.

Крапиву мы собирали до Пасхи, как только треснут почечки на вербе. Тщательно сушили, чтобы стебель стал ломким, а волоконца отделялись. Тогда — на мялку, на широкую доску с прорезью-седлом, в которое вкладывается пучок тресты[245], а сверху его дробит заостренное било. Дюйм за дюймом, вершок за вершком. Не разомнешь мялкой — не возьмешь прялкой. Получаем повисмо[246]. Чтобы из него вытеребить кострицу[247], бьешь дубовым косарем, похожим на тесак. Часто-часто рубишь им, пока твердые остатки не отпадут. Затем еще толчешь повисмо на пне, а в самом конце обиваешь на круглой палке. Еще и после этого на нитях остается полова. Очищают их, протирая между березовыми дощечками, — так отсеивается пыль. И мы уже имеем готовую для чесания кудель, длинную, короткую, всякую. А чем дольше волоконце, тем пряжа тоньше и прочнее.

«Пока зелье созревало на корню, мы брались за “лесную шерсть”… Я мешками носил сосновые иголки. Мать их распаривала и вываривала в щелоке до густого волокнистого месива. Тогда расчесывала, отмывала в Латорице и сушила…» (стр. 227).

«А чем дольше волоконце, тем пряжа тоньше и прочнее… Куски ткани потом отбеливали в росе, вываривали в золе, для крепости и оздоровления вымачивали в дубовой коре…» (стр. 228).

Сначала мы чесали старосветским способом — грубыми кленовыми гребнями. А со временем приспособились к мелким мыкалкам и щеткам из свиной шерсти. О, тут запасайся терпением! Надо исправно расчесать и разгладить каждое пасмице. Мама ворковала: «Мастера терпение делает». Очесы в сторону, кудельные нитки — для пряжи. Куски ткани потом отбеливали в росе, вываривали в золе, для крепости и оздоровления вымачивали в дубовой коре. При необходимости пряжу чернили ржавым мхом, а для глянца добавляли барсучий жир. Чтобы подсинить, варили в васильках, для желтоватости — в ромашке. Ткали из нее скатерти, постельное белье, сукманы и рубашки. И износа тому полотну не было. Монах-пещерник, испробовав на себе, и монастырскую братию к нему приохотил. Шутил: «Иоанн Предтеча ходил во вретище из верблюжьего волоса, не знал, что одеваться можно и в крапиву…»

Поговаривали, что и сам епископ вытирался нашими «жалкими» полотенцами и обвязывал поясницу поясом из очеса. Негодная пряжа и правда шла на грубое рядно, мешки, веревки, паклю для конопачения. Еще мать вязала из нее целительные при онемении ног чуни[248] и шапочки, снимавшие головную боль. Еще и пыль очеса годилась для лекарств роженицам. Поистине удивительное растение — эта крапива. Стебель одевал нас, а собранные листья — кормили. В них можно было хранить в теплое время мясо и рыбу. А соком мамка приучала девушек мазать темечко — и волосы становились мягкими, здоровыми и крепкими, как крапивное волокно. Таки правда, что добытые из земли красота и сила не вянут и не пропадают зря.

Что должен еще добавить к описанию тех долгих трудов… То была не просто работа — деяние. От старого высокого слова «дело». И я понял это не сразу. Оно зарождалось и росло во мне постепенно, как в морской раковине зарождается из песчинки и растет жемчужина. А мамка помогала этому: «Одежда — это не тленное, ее нельзя считать тряпьем или чем-то пустым. Одежда имеет с человеком глубокую, очень важную связь. Наш Господь Иисус был простым древоделом, но одевался в дорогие белые одежды».

Файно и хорошо видеть — сие счастье и есть. То был ее canon, как сказал бы отец Аввакум. Мало того, крохи красоты и добра мать рассеивала вокруг. Множество душ приобщались к ним. И в первую голову я.

Второе мое имя, но не названное, а добавленное людьми — Просвирник. Оно тоже пришло благодаря матери. Собственно — рукам ее.

Раз в неделю, если в сусеках белело, натапливался шпаргет, построенный дедом на хорватский манер. И пекся хлеб. Хлебец относили и Аввакуму, ибо жил он на нашей горе, значит — «наш рот». Он, правда, это по-другому обозначал: «Небесные мельницы и слепому кроту мелют». Речь не об этом, а о хлебе. Монах, вкусив его, хвалил: «Твой хлеб, Мелана, как восковое солнце. И красен, и душист. Тебе, женщина, просфоры бы печь…» Мамка смеялась, отмахивалась. А оно как водится: слово застревает на губе. Скажется — завяжется. Так верховные мельницы и обернулись к ней воротом.

Замесил с ночи монах-просвирник Нил и тут же почил в Бозе. Прибежали из обители: «Спасай, сестрица, — квашня в печь просится». Бывало, в канун праздников мать в их поварне помогала. Что здесь долго раздумывать?! Искупалась в бакае, нарядилась в свежевыстиранное и пошла, пока еще прохладно. Стала над бочкой, как над ребенком, и сотворила молитву, которую раньше от Нила слышала. «Преблаженные и Богоносные отцы наши Спиридон и Никодим, стяжатели дерзновения к Господу равноангельским житием своим. Его же ради обогати, Христос, нетлением и чудесами мощи ваши; молим вас усердно выхлопотать душам нашим очищение и большую и богатую милость. Спиридон, незлобивости лелейник, и Никодим-победоносец, оба проскурники святые, хлеба чистые в дар творящие Богу, и себя в душистую жертву созидатели: молите Христа Бога, чтобы спас души наши».

С этого дня такой молитвой мамка начинала в пекарне день.

«Разве тесто понимает сказанное?» — спросил я как-то.

«Конечно, понимает, сынок. До сих пор само шептало, а теперь смолкло. Сам Бог каравай месит, Пречистая светит, а ангелы воду носят».

Как я ни оглядывался, кроме матери, никого не видел. Сеяла муку, готовила опару, месила, формировала и пекла одна лишь мать. Светил кованый лампаш[249] с тремя свечами. А воду из кадки носил я, маленький разбышака, совсем не ангел. Так я думал. И ошибался. Уже погодя Аввакум объяснил мне суть просфоры. Она круглая, как и земля наша, как колесо вечного вращения, и соединена двумя половинками, двумя сущностями — Божьей и человеческой. Мука, соль и вода соединены огнем чистоты. Земля и Небо спаяны в жертвенном солнечном хлебце. Так я наконец раскусил зерно материнской прибаутки: «Засвети, Боже, из рая нашему караваю…»

Было, что и сам Божий челядин выстоял в пекарне часок в молчаливом бдении. Взглянув на материнское действо, коротко обронил: «Что хлеб, а что зрище…»

По-монашески неприхотливая ко всему мать проявляла еще какую переборчивость в муке. Мельник Кныш со своей даже не совался. Муку привозили из житниц Алфельда. «У нашего каравая пшеничка с берегов Дуная», — гордо указывалось. Пышная то была мучица, очень тонкого помола. Мать цедила ее сквозь пальцы, радовалась: «Течет, как вода. И дышит. Свежая, как в колосе, — нюхала ее и брала на язык. — Не скрипит песком. Не кислая, не горькая и не сладкая — точь-в-точь как надо».

«Почему же тогда хлебцы сладковатые?» — удивлялся я.

«А солод им дает запарочка на святой воде, — смачно объясняла мамка. — Такую и плесень не возьмет».

Только тогда добавлялись соль и дрожжи. А когда тесто подойдет, раскачивается на «скатерти». После этого должно вылежаться, отдохнуть под конопляной дерюжкой. И только после этого режется серебряным погарчиком на кружочки. Здесь внимательно надо зреть, чтобы тесто не пересохло, иначе корочка не будет хрустящей и золотистой. А я стою над ним с ореховым веером, не даю мошкаре сесть. Ибо это уже наполовину — «служебная просфора»! Эти два слова мать говорила так сдержанно, так церемонно, что, казалось, и мухи замирали. А обо мне и говорить нечего. Раз и навсегда решил я сам себе: за что бы ты ни брался, что бы ни делал, ты или повинность исполняешь, или Служишь. Третьего не дано.

«Раз в неделю, если в сусеках белело, натапливался шпаргет, построенный дедом на хорватский манер. И пекся хлеб. Хлебец относили и Аввакуму, ибо жил он на нашей горе, значит — “наш рот”.

Как я ни оглядывался, кроме матери, никого не видел. Сеяла муку, готовила опару, месила, формировала и пекла одна лишь мать…» (стр. 231).

Мать моя — служила. Она пекла Божий хлеб с запахом солнца и воска. Действительно, никаких масел не признавала, мазала железный противень воском. От него солнечно-медовый дух и подошва не подгорает. Можжевеловым шипом облатки пробивали, чтобы выпустить сквашенный воздух. Печь принимала немощные сырые слепки, а возвращала маленькие солнышки, несущие в себе тайную светлую силу. Выпечка покрывалась сухим рядном, далее мокрым, опять сухим, а сверху еще и войлочным одеялом. «Отдыхала» перед Службой.

Каравай, мой рай…

Поздно задувались свечи в монастырской пекарне. Остывала печка, плямкала свою молитву закваска, под луной золотыми глазками светили хлебушки в лубяном коробе. Босоногие пекари, мать и я возвращались в росистой опаре домов. Внизу, у Кныша, хлебали речную воду лопастные колеса. «Лампа не горит, а мельница крутится», — задумчиво роняла мать. Она всегда имела за душой нужное слово, чтобы сдобрить или подсолить какое-то событие. Как крупицы соли в тесте, растворялись те словословы в моем сознании. «Кедь судьба с тобой не ласкова, будь ласков с ней ты». «Хотя с молитвой, но сварим кулеш». «Челядин получает деньги, а не деньги челядина». «Волка видеть — счастье. А не видеть — еще большее счастье». «Хочешь быть твердым, как орех, — ешь орехи». «Все пройдет, останется только любовь и милость Божья…»

Сначала Мелана пекла хлеб братии из Черника, позже стали с поклоном являться приходы, один за другим: «окорми и нас, матица, святым хлебом». И пошли ее просфоры по миру. Доброте легко открываются двери. Даже игумен с Марие-Повчи приходил. С тех пор как меня отдали в книжную муштру к Аввакуму, должна была мать нанять помощницу. Так и пекли вдвоем. А верховные мельницы мололи дни и ночи. И перемалывали годы.

Латорица в половодье слизала мощеную дорогу — и опустел Зеленяков торжок. И мост Гнилой сгнил дотла. Трава затянула человеческие следы, а ветры развеяли голоса… Упал с камнем на холме под скалой дед Данила. И уже не встал. Камень к камню… Река унесла няня и не вернула. Вода что приносит, то и забирает… В мятежной когорте Игнатия Мартыновича ранили и загнали в катакомбы меня, собственно, превратив в пещерника. Волею судьбы познал и я схимницкий хлеб…

Мы, человеческое древо рода, в вихре времени гнулись и падали. Зато стояла она — Мелана-хлебница. Не надорвалась, не упала ее душа, как потолок без сволока. До конца отмеренных дней кормила из милосердия святым хлебом голодных. Торжественный, как сам перед последним путем, отец Аввакум произнес над ее деревищем:

«В момент смерти нашей поймем же всю полноту своей нищеты. И как бы мы ни старались, говорит Лука, а перед Богом всегда будем слугами, что сделали только то, что должны были сделать. Поэтому не надо бояться, что в момент смерти наши руки пусты. От нас не ждут даров. Нам дары приготовлены. По вере и по делам нашим… Тебе, сестрица-кормилица, есть с чем явиться на суд…» — и положил в материнскую руку просфору, из которой еще не успела выветриться теплота.

Все пройдет, останется только любовь и милость Божья…

Я почистил дымоход, заросший бородой поседевшей сажи, и нашел в топке яворовое корытце для замеса. Оно да еще сундук с женским скарбом — все, что осталось после матери. Если не считать обильного посева ее премудростей. Только-только развел опару я на хмеле, как явился росвиговский староста. На правом берегу достраивают храм, который планируют освятить на Рождество Богородицы.

«Мафтей, ты потомок знатного каменщика, так посоветуй, чем настелить нам падамент[250]».

«Чем? Я знаю, что лучшего и притом более дешевого материала, чем глина, нет. Его и Господь выбрал, когда нас лепил. Но глина глине рознь. Брать ее надобно из Жуковского ямища, примешивать песок и соломенную сечку. Мазать слоями, высох первый — кладем второй. И таким вот образом настелить пять слоев. И то не все. Дело в самом венце. Надо настрогать воск в горячее льняное масло и залить глиняный настил. Затвердеет как сталь. Такой пол разве что долотом раздолбаешь. А главное — падамент живой и теплый. На таком и босым можно Службу выстоять…»

Староста на дощечке отмечал себе, сколько чего добавлять в смесь. Едва оттянул лабу с оседка, как над живой изгородью засерели малые калапчата[251]. Я оглянулся — затаились в кустах. А тогда: хлоп-хлоп-хлоп голыми пятками.

«Эй, зайчата!» — крикнул им я.

Остановились, повесили головы. В одном узнал я малого говоруна Юрика.

«Ежели уж пришли, то заходите в гости, — позвал я. Посадил их на скамью в сенцах. — Ну говорите, что нового в вароше[252]».

«Новый прислужник на базаре, — залепетал Юрик. — Грозит нам палкой, говорит, что нечего ходить по базару без купила…»

«Вот как. А ведь вы что-то продать хотите?»

«Такое скажете, вуйко. Что мы продать можем?!»

«А я вам кое-что дам, — я принес ведерочко. — Но прежде сами испробуйте, угадаете ли, из чего сей мед».

Лизнули, стушевались, помалкивали. Откуда бедняцкие дети знают, из чего мед может быть. Первым пришел в себя Юрик:

«Черный, как деготь, которым возчики смазывают колеса. А сладкий…»

«Это есть падевый мед. Когда на улице жарища и цветы засыхают, пчелы должны собирать медовую росу, клей из листьев, пить сок падалиц груш, яблок, слив и яперок. А из того образуют смолистый и темный, как сажа, мед. Скажете на базаре, что очень целебный для тех, кто ослаблен хворью. Держите цену… А если бы не донесли, а сами съели, то и так не беда. Может, еще и лучше — не отнимет тот прислужник…»

Мальчишки косо переглянулись.

«А теперь признавайтесь, сорванцы, что вас занесло в Зарику? Сюда дорога неблизкая».

«А вы не продадите?»

«Я как камень», — приложил я ладонь к губам.

«Нас Мошко отправил. Убедиться, дома ли вы и нет ли у вас какой надобности».

«Как видите, так и пишите».

«Хе, мы писать не умеем…»

«Тогда все ему расскажите, но плату просите наперед, чтобы вас не обманул. И гудаку-цыгану передавайте от меня поклон. Как он там, пиликает перед заездом?»

«На гармони играет», — осмелел от меда и второй мальчуган.

«Почему на гармони?» — удивился я.

«Ибо говорит, что скрипку муряньки[253] съели».

«Муряньки? Вот это да, чего только пьяный не сболтнет».

«Правда, вуйко, их страх сколько набилось в корчму. Целая куча! Лазают, куда не обернешься. Мошко с утра дает нам по прянику, чтобы мы их топтали».

«Потоптали?»

«Да где там. Прут, как австрияки».

«Может, они, как и вы, охочие до пряников. Вы там с медом не валандайтесь, а то еще и за вас возьмутся».

«Гы-гы-гы…»

«Ну, с Богом, вестнички! Как поможете Мошку справиться, просил бы я вас передать Прасковье из-под Замчища, что сын ее Алекса-рыбарь у меня. Жив-здоров, может его нащавить[254]. Послужите мне — расплачусь честь честью».

«Мы вам верим, вуйко. Вы ж не жид…» — и быстрые пятки затопали по выгону.

Затихло, но ухо мое будто ухватило отрывок какой-то ноты. Может, ветер-хулиган принес отголосок цыганской музыки из центра города. А может, то играла река. Ее музыка всегда разная.

Алекса сидел в своей корзине, положив руки на рамы. Это был хороший знак: сила вернулась в руки. Теперь будет опускаться вниз, к ногам. А они есть корень. Из ног челядин растет, стареет и ими выходит из жизни. Правда, уже лежа… Завтра-послезавтра парень должен встать на ноги. У него твердая кость и мягкое сердце, заметил я. Иначе сломался бы.

«Во что так усердно всматриваешься?» — присел я сбоку.

«Смотрю на воду. Я вырос на реке, она мне как вторая мать. Для кого-то улица, поле или чаща, а я по воде ходил, как тот апостол, прости Господи… Бог мой, снилось мне, что ступаю по плесу, и то было так радостно, будто лечу. Кто-то летает во снах, а я ходил по воде. А плавал как! Не перебирая ни руками, ни ногами, как та рыба, плавал… Кого-то река только поит, а нас она еще и кормит от прадеда… И вот я лежу тутки на берегу бревном и вижу реку словно впервые. Будто это какое-то подвижное живое чудо, не имеющее ни начала, ни конца, вечное, как небо, которым она подпитывается. Может, вода и есть зеркало земное, в которое небеса всматриваются… Река несет свои воды, как ветер несет облака в вышине. Течет куда-то, почему-то, за чем-то. Она и меня позвала. Я зачат в береговых камышах, убаюканный лозами, вскормленный раками и рыбой, выкупанный быстриной. На берегу и закопан буду — и подземные струи и там обнимут мои кости… И к своему удивлению, я никогда раньше об этом не думал. А теперь… теперь со светлой свежестью открыл для себя реку и ее тайное течение. А возле нее и самого себя открыл, неизвестного. Будто до сих пор тело и душа ходили порознь. И вот наконец сошлись. Здесь и теперь. И я так чувствую себя, словно у меня нынче настоящий день рождения…»

«Мои тебе, Алекса, гратуляции[255], — улыбнулся я. — Ты мне это говоришь, а у меня затылок онемел. Очень хочется оглядеться вокруг, не мое ли это подобие ожило во времени и говорит чужими устами. Видать, время — та же река, плывущая безвозвратно, но течение ее сложилось из одинаковых капель. И сии капли реки жизни — мы… Где-то полвека назад, на этом же берегу, раненный телом и душой, лежал на еловых носилках один паренек твоих лет; смерть над ним сжалилась, однако подстерегала угроза от людей, чужих на его земле; у него было изуродованное тело, выстуженное изменой — и не одной — сердце и надорванная, опустевшая от мыслей голова; мир ловил его и поймал железными когтями, сокрушил и вышвырнул; и чувствовал он себя даже не червяком, ибо даже ползать не мог, — скорее закоченелой куколкой, имеющей хрупкую оболочку, а дух выветрился; лежал под живой изгородью, ожидая приговора судьбы — или закопают его в яме, чтобы сразу избавиться от хлопот, или пустят по воде, или отвезут в темницу замка: перепуганные люди шепотом совещались: кого позвать — жандарма или монаха, а для него уже ничего в мире не имело значения, не интересовало, ничего не манило — разве что веточка жасмина (апрель был, Мартынов день); только той веточке и было до него дело, раз за разом нежно касалась истощенного лица шелковистым цветком; и ничто в мире до сих пор для него так пронзительно и так призывно не пахло — ни женское тело, ни токайские вина, ни изысканные блюда, ни ценное оружие, ни золотые дукаты; и появился Божий челядин, его давний учитель, склонился над ним и строго спросил: «Ты задумал умереть?» — «Нет, — неожиданно для самого себя ответил тот. — Я задумал родиться». — «Я учил тебя, как спасать людей. Теперь у тебя самый главный examen: спасись сам»; бедняга собрал все силы, чтобы утвердительно качнуть головой, а монах поднял на людей глаза, полные такой силы, такой власти, что они потупили свои, и вмиг нашлись лошадь и фура, и полуживого бедолагу (чай умрет по дороге!) доставили в горы, и медвежью берлогу в овраге расширили под землянку, чтобы в ней раненый зверь переродился в нового человека, чтобы в слепой яме открылся ему мир горний и низинный…»

«Когда на улице жарища и цветы засыхают, пчелы должны собирать медовую росу, клей из листьев, пить сок падалиц груш, яблок, слив и яперок. А из того образуют смолистый и темный, как сажа, мед…» (стр. 237).

«…кого позвать — жандарма или монаха, а для него уже ничего в мире не имело значения, не интересовало, ничего не манило — разве что веточка жасмина…» (стр. 240).

Я замолчал. И Алекса молчал. А через минуту осторожно спросил:

«А кто тот парень?»

«Был такой. Однако я не закончил. Третьего дня проведал его в чаще пещерник: «Ты живой?» — «Я только начал жить, отче». — «Вот и хорошо, но только не отступайся от этого. Заруби себе на носу, парень: ныне начинается первый день остатка твоей жизни. И завтра сиим начинай свой день, и послезавтра, и так каждый день до самой смерти…»

Парень догадался, о ком моя повесть. И, вздохнув, сказал:

«А меня некому было наставлять. Нянь погиб молодым. Очень был уважаемый человек, служил в церкви. Возвращался ночью с псалтырного чтения и поскользнулся на мостике, а внизу отмель, камни… Нас двое осталось на маминых руках. Бедняжка билась, как колода грабовая, чтобы свести концы с концами. Я, малый, назло кладке, что стала причиной смерти няня, слепил из нее бокорик[256] и на нем собирал древесину, что несла река. Складывал в сажени, а в шабат[257] разносил жидам, разжигал им шпаргеты. Считается, что дрова, которых не коснулся топор, «чистые». Пусть так, им топливо, а нам какая-то кроха со стола. Так постепенно прикипел к реке, которую до тех пор люто ненавидел — отца же погубила. Рыбу научился узнавать, а она меня. Мошко из «Венезии» дал кредит на лодку, чтобы половина улова была его. Под ним, может быть, все ходят, промышляющие на Латорице. Так и я стал рыбарем… Мамка благословила: «Береги свой хлеб. И не делай того, что не сделал бы твой отец». По тому пути и иду, как по нитке. И раз за разом сомневаюсь: хорошо ли поступаю? Так ли мой батюшка сделал бы? Он был духовный, благородный человек, а я беднота, неграмотный раб. Так и живешь — не трешь, не мнешь…»

«Не горюй, парень. Решение никому легко не дается. Спрашиваешь, как поступать? Делай не благородно, а правильно. Делай так, как надо делать в мире людей, но делай это под Божьим оком. Не делай зла намеренно. А добро… оно может быть и с кулаками, с твердыми кулаками. Жизнь, человече, не делится на духовное и греховное, жизнь неделима. Как и человек, что с двумя ногами и руками, а двумя глазами и ушами, двумя легкими и двумя половинами сердца… И не терзайся, ибо нет такого греха, который победил бы милость Божью. Хотя что тебе сим мучиться. Пусть горюют те, которые тебя отправили в острог. Хоть знаешь, за что?»

«Знаю. За то, что мог кое-кого вывести на чистую воду. А он сухим вышел. Зато Эмешка пропала, и я чуть не поплатился душой…»

«О Тончи речь?»

«О нем. Я считал его цимбором, знатным рыбарем, благодарно перенимал ремесло, с радостью помогал ему. А он, темная душа, такого наплел. Не иначе, как затянулся в какую-то ворожбу».

«В ворожбу?»

«Иначе я не могу объяснить то приключение… Началось с того, что заболела пани бурмистрова. Люди всякое болтали: будто тот нашел себе любаску[258] в Среднем, каждый второй день туда ездит. Пани затаила в себе обиду, даже язык ей отняло. Эмешка между матерью и отцом, как в силках бьется, не знает, чем помочь. В доме будто все вымерло, слуги по углам шепчутся, скорбь такая, что хоть зеркало занавешивай. А тут еще история с теми лебедями. Поговаривают, что когда бурмистр приступил в Мукачеве на службу, присмотрел себе на речном рукаве место и поставил каменный дом. Тогда привел молоденькую жену из Верховины. А как с ней познакомился: ехал на бричке на горячие источники, а девка у реки гусей пасла. Влюбился с первого взгляда. Привел ее в городскую хоромину и говорит: есть здесь гора и река, как дома, а гуси скоро прилетят. Смеялась. Когда глядь: однажды утром действительно сидит в затоне пара длинношеих белоснежных гусей. Привезены из самого Балатона — лебеди! Княжеская птица, можно сказать, святая. Лучшего подарка для молодой жены невозможно найти. Пан лесничий объяснил, что те птицы из породы кликунов — любовь зазывают. Ибо и сами удивительно верны друг дружке. «Живите и вы, молодые, в гнездышке своем, как лебедь с лебедкой…» Так и жили. А птичья стая множилась. До того злополучного дня, когда упал на плес черный лебедище… Баба Михальда, шептуха из Кучавы, пригорюнилась: «Знамение — хуже не бывает». Так как гуси-кликуны не токмо благо, но и беду способны навлечь. Варуйтесь[259], крещеные! А что вароваться, от кого? Пану дома об этом ни слова, а сами, как под мокрым рядном, ходят. Я на двор допускался — рыбу носил. Не так нуждался в том крейцере, как в Эмешке. Мать ее Мушкою звала. Не скажу, что мы с ней миловались, но приязнь между нами зародилась. Да речь не об этом… Посчитал я птицу в барском водохранилище — все на месте. Вместе с той черной. Получается, что это никакая не приблуда. Лебедь чинно плавает себе, чувствует себя, как дома. Только почернел. Что за напасть?! Подгреб я ближе, присмотрелся — а брюхо у черныша белое. Я брызнул на него водой, но в тот момент окликнул меня сторож. Должен был забрать пустое лукошко и отплыть. На реке, напротив Симковой Пазухи, наши с Тончи дубаки поравнялись. Стали, как водится, рядышком, чтобы перемолвиться словом-другим. Тончи похвастался, каких головатиц наловил, а я впился взглядом в донышко его лодки. Там полно налипло белых перьев, а из щели торчало черное от жирной сажи тряпье. «Э, да тебя уже рыбой не удивишь», — отвлекал он мое внимание. «Да и ты, вижу, птицей больше лакомишься», — уколол я. Тончи обжег меня взглядом и буркнул себе под нос: «На всякий роток свой окунек…» И направил лодию в низовье… А через несколько дней я рыбачил на Форноше и там услышал, что в бурмистровом затоне на голове каждой птицы черная метка появилась. А одна лебедка неживая. Эмешка ходит, как одуревшая, куда-то подалась и не возвращается домой. Я ноги в руки и в Мукачево, а там уже копают шандари[260]. Потащили меня в Паланок и сразу в оборот: зачем девицу с толку сбил?! То бишь Эмешку… То бишь я…» — бескровные губы его затряслись, а глаза сухо блестели.

«Тончи похвастался, каких головатиц наловил, а я впился взглядом в донышко его лодки. Там полно налипло белых перьев, а из щели торчало черное от жирной сажи тряпье…» (стр. 244).

«Парню нечем было плакать. Лихорадка сожгла всю влагу. Я дал ему напиться, намеренно протянул чашку так, чтобы сам взял. Слабые бледные руки уже повиновались. Раны подсохли, огней, их не взял…» (стр. 246).

Парню нечем было плакать. Лихорадка сожгла всю влагу. Я дал ему напиться, намеренно протянул чашку так, чтобы сам взял. Слабые бледные руки уже повиновались. Раны подсохли, огнец[261] их не взял. Сему я радовался более всего. Потому что с отравленной кровью столько мороки!

«Любишь ее?» — спросил я вкрадчиво.

«Любил ли я Мушку?» — поднял он на меня удивленный взгляд.

«Любишь?» — повторил я.

«Больше люблю, чем свою душу», — рванулся он с лежбища и тут же вскрикнул от боли.

«Эй-эй… Что же, душа при тебе, а значит, и твоя любка с тобой. Где бы ни была. Мы с тобой, Алекса, найдем ее».

«Как? Где?» — схватил он меня за руку.

«Еще не знаю. Но человек не рыба, человек оставляет след. Мир ходит кругами, и мы также, его живые частицы. Поэтому где-то пересекутся наши круги… Теперь нас с тобой двое. Четыре глаза лучше, чем два. Две головы лучше, чем одна, правда? Ты лишь помалу вставай на ноги, а там дорога покажет путь».

«Путь? К ней?»

«Ко всему, сынок. Путь — это нечто большее, чем дорога, или хождение, или пережитое, или даже судьба. Ибо не он тебя выбирает, а ты его. Выбираешь направление и идешь. Идешь с чем-то и за чем-то, а оставляешь на перепутье что-то. Это твои вехи в безмерности времени и пространства. Там, где тебе хорошо, останавливаешься и наслаждаешься жизнью. Потом идешь дальше».

«Идешь, чтобы прийти первым?» — спросил Алекса.

«Нет, лучшим. Становиться ныне лучше, чем был вчера. В сим твое движение. Но примечательно, что в пути можно и не идти, можно его преодолевать на месте, даже сидя, а то и лежа — тогда шагает мысль и благость сердца… А еще то животворное движение имеет начало, но не имеет конца. Как лучик света. Мне видится, что ты только что ступил на свой путь, сам о том не догадываясь…»

«И вправду! А как в этом убедиться?»

«Сие я расскажу тебе в другой раз. А теперь отдыхай. Дожидайся мамкиного хлеба. Как услышишь его запах, дай и мне знак».

Правду надо подавать малыми порциями. Правда — тяжелая пища. Если подавать ее целиком, то могут и не принять. Я не слишком лукавил, говоря, что рассчитываю на его помощь. Это должно было подбодрить его дух. А с другой стороны… В охоте (а я сын охотника) есть правило: когда что-то долго и пристально выслеживаешь, то с какого-то момента глаз замыливается, теряется след. Нужна пара свежих глаз.

С легким ветерком прилетела Прасковья. Я даже шагов ее босых не услышал. Преломилась в поклоне и так согнувшись стояла, пока я силой ее не сдвинул, чтобы повести к сыну. Там она упала на колени и припала к его груди. Так и замерли. У обоих оскудели не только слезы, но и слова. Я разжег шпаргет, показал женщине, где примусия, а сам отправился по своим делам. Меня пусть не ждут, у меня долгое хождение.

Я на самом деле ходил всю ночь. Ногами ходил и мыслями. Прекрасно путешествовать ночью: лишнее не бросается в глаза, да и нет наблюдателей — что я вынюхиваю. День сеет, ночь собирает. Ночью расстояния кажутся ближе, потому что не видишь конца. Дороги у меня были разные, но все в один конец — Тминное поле с сухим деревом посредине. Я шел туда и от иерусалимской вербы, и от каждого грустного жилища, обозначенного черной повязкой. И вброд, и по лугам, и по улочкам. Додумывал, каким путем шли девушки, как продвигались, с чем и за чем. А главное: куда двинулись оттуда? С кем и за чем? Стопы ночью становятся зрячими, угадывают самую точную дорогу. Я предоставил их самим себе, как отдается всадник на волю коня, и понемногу — нога за ногой — выбирал от сухого явора разные возможные направления. А выбрать должен был одно. Я был уверен, что пошли они отсюда в одном направлении.

«Люди ночь разбирают», — приговаривала моя мамка. Далеко за полночь затеял я еще одно странное дело и вернулся на Тминное поле. Ветерок холодил лоб, сумрак окутывал молочным туманом, а водили меня запахи трав и светлячки. Я ходил до самого утра, и если бы кто справился, что я выходил, я бы честно ответил: ноги… Так обычно отвечал мой отец, когда возвращался с пустыми руками с охоты, а его останавливали: «Что убил?» — «Ноги». Так и я. Хотя нет. Освежив в памяти свидетельствования, я решил для себя одну вещь: все исчезнувшие девушки преимущественно пропали днем. Ушли из дома засветло. То есть в дальнейшем пути с Тминного поля придерживались каких-то видимых примет. Они не шли все вместе, самое большее вдвоем (Павлина со слепой Лизой). И их не проводил никто из чужих, чтобы не выдать себя. Знали сами, куда идти. Вот что открыла, прояснила мне ночь. То, что рассеивал день.

Я завершил свое странствование, когда птицы расклевали темноту. Как говорили в старину: ночка солнце унесла, ночка его и принесла.

Домой я не торопился — пускай родимые души побудут вместе. А еще ждал новостей — по воде они приносятся скоро. Перешел мост. На рыбных клетях уже собирался ранний торг. Добытчики на веслах и пешком возвращались с ночной ловли, перекладывая рыбу в проволочные садки. При необходимости вынимали их из воды и показывали на выбор. Приказчик с седоватыми пейсами отмечал на дощечке каждую проданную рыбину. Есть ли что-то в этом городе, что продается не через их руки?! Кабатчики, лавочники, хозяйки и служанки выбирали на любой вкус речную рыбу — чепиков, мелких карпов, густеру, лещей, гольяна, красноперок, чернух, пискунов, биглиц и другую мелочь. Были там и трое молодых сомиков, длиной в руку. Пстругов[262] и хариусов держали в отдельном корыте — дорогая рыба.

«А щука? — подал и я сзади голос. — Хоть какого-то щупака мне найдите».

«Напьетесь воды, вуйко, — весело чирикнул молодчик с отвисшей, как у марены, губой. — Не будет сегодня щуки».

«Как не будет? Я Тончи дождусь».

«Э, рак свистнет, щука дрыснет. Был ваш Тончи, да весь вышел. Я его супряжник, можете мне верить».

«А что случилось?» — подвинулся я ближе к губастому рыбарю.

«То, может, он сам вам расскажет, кедь вернется. Сбежал Тончи сломя голову в Сигот, там у него братишка живет».

«Как сбежал? От ремесла, от лодки?» — удивлялся я.

«Да потому что лодка от него первая сбежала, ха-ха-ха…»

«Что за чепуха?»

«Вот те крест! — стукнул себя в грудь болтливый человечек. — Такое и во сне не приснится. Тончи и сам сначала подумал, что то ему снится. Разбудил его странный голос снаружи. Так, будто дикие гуси гоготали. Да где теперь гуси — давно прилетели. Разлепил буркала[263], глядь в облок — а там глаз моргает…»

«Глаз? Чей?»

«Вы меня, вуйко, не спрашивайте. Говорю, что мне Тончи молол, когда гнал по берегу. Глаз большой, как лошадиная голова, и мигает желто-зеленым светом. Манит… А Тончи от страха в двери и бегом к реке спасаться. Подбежал к воде, а там призрак еще тот. Другой глаз моргает на ялике[264]. Тончи вскрикнул, а на то ему птица отозвалась…»

«Какая птица?»

«Черный лебедь. Закричал и тут же взлетел. А за ним и лодка качнулась и поплыла на быстрину. Птица потащила ялик на веревочке… Вы такое видели?»

«Я и не слышал о таком», — честно признался я.

«Да кто слышал! Я и сам не знаю, сколько в том правды, а сколько обмана, но по суду небесному тот мошенник должен свое получить. На руку хваткий, а душой кривой. Эх, ежели Бог хочет наказать человека, то что забирает?»

«Лодку?»

«Ум, вуйко, ум. Вы совсем как дитя…»

«Ты меня совсем смутил сказками».

«Да, сказки сказывать — не волок тащить. А мне теперь одному две порции улова дай — за себя и за Тончи. И оброк плати за пропавшую лодку, пока не отсудят растрату…»

Всякий рыбарь любит как похвастаться, так и взгрустнуть. Однако сего мужичка то происшествие с супряжником не слишком-то смутило. Смех чуть ли не брызгал из его глаз, а в оспинах рябой физиономии серебряно блестела в лучах восходящего солнца прилипшая чешуя. Я купил у него двух тупоголовых головлей. За все надо платить, а тем более — за хорошие новости.

…Гусака вчера я выменял у аввы Клима за розовое масло, которое в праздники капают в кадильницу. Тот каверзник срывался из монастырского птичника и летел куда хотел. Я едва сдерживал его, пока обмазывал жирной сажей. Ну, а выпотрошенная и подрезанная тыква со свечой зеленого воска еще и как похожа ночью на зловещий глаз. В детстве мы так пугали друг друга. Купился на это и малодушный Тончи. И убежал в Мараморош. Все темное в том направлении исчезает…

Мой домишко блестел, как новенький. Вымыты каменные ступени, вымазано свежей глиной крыльцо, подметен двор, вскопан палисадник. А на столе под орешиной — товкан[265] молока и узнаваемая выпуклость под рушником. Хлеб — сразу угадали мои глаза и чрево. Одного дня хватило паре женских рук, чтобы убогое холостяцкое пристанище превратилось в дом. И обязательная сердцевина его — хлеб на столе. Из слухового окошка в соломенной крыше глядели настороженные глазки. Марковций еще не разобрал, как принимать новое соседство. Морщил морду и поднимал то левую, то правую лапу — значит, будет какой-то гость.

А я угощался. Ржаной хлеб, сыр, яйца, шкварки с луком и молоко — было чем задобриться изголодавшейся душе. Насытившись, вздремнул на минуту и не услышал колесного скрипа. Спохватился от тухлого запаха, бежавшего впереди пришельца. Запах пережженного жира, браги и прелого чеснока.

«Какой чудесный вертоград! — усышал я фальшивый возглас. — Какие файные творения взращивает Господь, когда ему помогает человек!»

«А видал бы ты, Мошко, сей сад в прошлом году, когда у меня не было времени и Бог трудился здесь один…»

«Хе-хе-хе… Говорят, смех отодвигает грех», — деланно веселил себя корчмарь.

Признаться, я его ждал, но не так скоро. Что ж, дым допекает, огонь печет.

«Знаешь ли, Мафтей, с чем я пришел к твоим яслям?»

«Знаю, что ходят сюда не за сеном. А когда и за сеном, то за таким, что одолевает хворь».

«В этот раз пришел я, слава Богу, во здравии. Зато с новой бедой. Ой, хлебнул я, Мафтей, беды! Ой, вкусил я несчастья, братец!.. Обсела нас мурашва, да так, что готова сожрать заживо. Сначала повадилась в корчму, оттуда в гостиницу, а потом и в дом. Куда ни глянешь — муравьи. День за днем валят тучей. Как мака их насеяно. Вай-вай, тяжкие времена настали, благодетель наш! И солью посыпали, и известковым молоком, и прокисшим вином кропили — все псу под хвост. Нашли муравейник под трухлявым столбом, облили водкой и подожгли…»

«Не жалко было?» — удивился я.

«Что, ту мерзость жалко?»

«Да нет, водку…»

«Ты смеешься, Мафтей. Не знаешь, как это бывает, если не только под ногами, а и на столе, и на постели непрерывно снуют муравьи, лезут в горшочек и миску, в зубах вязнут, под платье забираются, а только задремлешь на минутку — тебе в ноздри и уши что-то лезет… Не знаешь, дружище, на что способна та мелкая мерзость…»

«Почему не знаю. Позавчера лежал я с проломленной головой в одной лачуге… Лежу себе на глине и звезды в голове считаю. Тут как раз подползает к моему уху муравьишка и начинает шептать…»

«А на столе под орешиной — товкан молока и узнаваемая выпуклость под рушником. Хлеб — сразу угадали мои глаза и чрево. Одного дня хватило паре женских рук, чтобы убогое холостяцкое пристанище превратилось в дом…»

«А я угощался. Ржаной хлеб, сыр, яйца, шкварки с луком и молоко — было чем задобриться изголодавшейся душе. Насытившись, вздремнул на минуту…» (стр. 251).

«Что?» — корчмарь даже побледнел в замешательстве.

«О чем люди молчат. А потом еще и след моего обидчика показал…»

«Человеческий след?»

«Человеческий, а чей же еще. Божьи мухи, Мошко, если их природу знать, способны не только следы наших ног заметить, но и следы человеческих замыслов. И велика их тайная сила как в привязанности, так и в гневе. Уж не говорю о крылатом воинстве небесном — птицах, которыми ангелы пользуются. Тайна тайн. На темного человека могут темную птицу наслать…»

«Черного лебедя?» — вырвалось из дрожащих губ Мошка.

«Не знаю. Это знание высокого полета. Мне бы разобраться с низшим миром — тем, что лазает, ползает и ходит на четырех и двух ногах».

«Истинно, братец. С тем и я к тебе. И от моей Рифки челобитная: ежели Мафтей нам в беде не поможет, то никто не поможет. И поэтому я тутки. Внемли мне, милостивец…»

«Я тебя, Мошко, хорошо слышу. Не так, как ты меня. В последней нашей беседе просил я о мелочи: расскажи мне о том господине из Хуста, почитателе старины. И какая судьба вышитого Мартой образка? А ты забыл».

«Не забыл я, друг сердечный, не забыл. Однако хустский пан с тех пор не появлялся. Будто отрезало. Может, испугался чего-то, а может, мои цены ему кусливы. Времена нынче тяжелые, никто копейки лишней не заплатит. Кое-кто дважды ел бы одно, прошу прощенья за выражение. Ты, Мафтейка, пришел бы к Колодку, к кузнецу. Ему бродяги носят всякий хлам, найденное и краденое. У него и тот пан, видно, пасся. Мешками брал железо, накопанное под Ловачкой или в Куштановице. А ко мне шел разве что за красивыми находками. Я мусором не поганюсь. Когда и прикуплю, то какую-то вещь хорошую…»

«Как то шитье с Божьей Матерью?»

«Э, то была красивая вещица, не скрою. Я ей сразу и цену не назначил. А когда тот черный пан присосался, как клещ, — продай и продай! — я внимательнее присмотрелся. Вижу, действительно тонкой работы изделие. И заломил цену. А тот и глазом не моргнул, вытягивает кошелек. Я тогда схитрил: говорю, что шитье моей дочери даровано, а она лежит в хвори, и не годится теперь у нее забирать икону. Пусть пан возвращается через неделю — заберет. Купец почтенный, дает не задаток, а полную цену — лишь бы надежно. Только вытащил лапу за порог, я позвал прислужницу Ирму: «А ну, кто мог бы перебить эту вышивку один в один?» — «Тетка Доромбаня, может, и сделает, если найдете шелковые нитки». Нитки я нашел. И тоненькую вощаную бумагу для перевода рисунка нашел…»

«Перевела?» — настороженно спросил я.

«Надеюсь. Еще не узнавал. Если готово, ты первым увидишь, Мафтей… А черный пан прибежал ровно через неделю, день в день. Схватил рукоделие и исчез без будь здоров. Как в воду канул».

«Почему ты называешь его черным паном?»

«Ибо он весь из себя черный. И одеяния, и борода, и перчатки. Еще и ездил на двухколесной чертопхайке с черным верхом… Сам приветливый, услужливый, глаза быстрые, цепкие, а говорил скупо, как цедил беседу. Я шурину своему дал наказ, чтобы разведал там в Хусте, кто такой. Жду его с товаром сегодня-завтра. Что услышу, тебе слово в слово передам. Не веришь мне, Мафтей?»

«Верю твоему страху. Обманывать меня тебе не с руки».

«Боже сохрани. Или я себе враг… Думаешь, Мафтей, что тот пан мог бы приложить руку к девичьим пропажам?»

«Да нет, думаю, не панских рук это дело. Очень уж те руки умелые и цепкие как для пана. А с другой стороны… слишком мудрые для какого-то простака…»

«Да кто же это может быть?»

«Не знаю, Мошко. Но догадываюсь, что это сделал тот, кому не нужны ни деньги, ни выгода, ни слава…»

«Вай-вай. Что ж тогда еще остается ценного?»

«Подумай что».

«Да тут и думать нечего».

«Тогда спроси своего мудрого раввина Элейзара».

«Господи, Мафтей, ты меня пугаешь своими загадками…»

«Загадки, Мошко, как те муравьи, подчиняются одному закону — притяжения и отталкивания. Что-то нас привлекает, а что-то отталкивает… Ты переживаешь, что муравьи тебе жизни не дают, но не сподобился понять, почему они закублилась именно у тебя, а не в доме слева или справа. А почему? Вот и я свое думаю: почему пропали именно девушки и почему именно в Мукачеве?»

«Может, потому, что это город самых файных женщин…» — лукаво улыбнулся шинкарь.

«…И самых плохих мужей, если их оставляют женщины», — добавил я.

«Ну, ты, Мафтей, мастер на уловки. Однако я хотел бы вернуться к проклятой мурашве. Есть ли на них какая-нибудь погибель?»

«Если на все есть лекарство, Мошко, то и погибель можно найти».

«Слава небесам! Не знаю, какими законами и какой ценой, но избавь меня от сей напасти. От всего сердца прошу!»

«Завтра, — сказал я. — Приготовление средства требует ночной поры. Только не разрушайте муравьиную кочку, потому что некуда им будет вернуться».

«Буду ждать тебя, аки Моисея. А моим советом не пренебрегай. Сходи в кузницу, не поленись. Там всякий сброд толчется. Может, и услышишь что. Вести не сидят на месте».

«Не поленюсь, Мошко», — вывел я его за плетень.

Уже из брички он крикнул:

«А над твоей загадкой будем в субботу кумекать с благочестивим Элейзаром. Недаром он тебя чествует, как еврейского сына…»

Пейсатый проситель отбыл, оставив меня с думами. Действительно: почему пропали именно девушки? И почему именно в Мукачеве? И почему втянут в сию мороку я? Каждый вопрос на первый взгляд простой и невинный. Но так ли это? И о муравейнике я думал. Только не о муравьином, а о человеческом. Имя ему — Мукачево. В этом городе, как в тесте крупиц, обильно намешано всякого рода-племени, а между ними дрожжами — евреи. Без них, как ни крути, действительно не пашется и не сеется, не жнется и не мелется. Не печется и не продается. Куда ни кинь — их причастность, видимая и невидимая. Они — как щепотка соли, с которой вареная вода становится блюдом. Как ветер, крутящий колесо. Как искра, что не гаснет под пеплом. Таковы они — живучие, неистребимые, вечные.

Я стал выделять их среди другого люда рано. Помню, мы с отцом плели сети на берегу, а гурьба черных, как воронье, людей возвращалась с Вышнего Тына. Там они зарывали своих мертвых под камнями без крестов. Шли, качая головами, и пели. Малые мадьярчата из-за терна бросали в них сизые ягоды и кричали: «Жидо, жидо…» Я вопросительно посмотрел на няня: «Кто они?» — «Люди», — сказал он. «А почему их называют жидами?» — «Так их называют потому, чтобы жили долго. Святой народ. Они и за нас молятся, потому что без нас им никак…» — «А почему мы сами не способны за себя молиться?» Отец пожимал плечами. В церковь он не ходил, не имел времени из-за непрерывной ловли рыбы. Для него куполом храма было чистое небо. Но в тот раз еще кое-что нашел в защиту жидов: «Их рыбари стали святыми, которым мы поклоняемся». Сказал и молча продолжал плести рыболовную сеть, так как это он умел делать лучше, чем говорить.

Жидов не любили. Не любили тихо, скрытно, с каким-то страхом. Впрочем, не все. Мой дед Данила никогда их не сторонился. Без них бы не появилось многолюдное стойбище, прозванное Зеленяковым торжком. Собственно, это был первый в Мукачеве постоялый двор для путешествующего и купеческого люда. Сначала под кронами лип, а затем под лоскутными шатрами. И предприимчивые иудеи там верховодили. Ибо как говорят: двое жидов — торг, трое — торговище. Дед их понимал. Говорил, что в мирах не один раз получал от них помощь. Так их Моисей завещал: «Люби пришельца, ибо все мы на этом свете пришельцы».

Я рос среди них, долго не выделяя их среди других. А все же они были другие, а подле них и мы. Пяти-шести русинских хозяйств на отрубе было достаточно, чтобы между ними втиснулся иудей и ткал паутину, дабы завладеть их пожитками, да что там — их душами. Мало-помалу — через займы и пени, часто через паленку — становился он обладателем тягла, скота, инвентаря, а нередко и последней рубахи и покрывала доверчивого русина. В тех сетях прозябает-брыкается целый край, вся Подкарпатская Русиния. А еще есть верховники немецкие, а под ними паны мадьярские и подпанки руские, свои. Как те блохи, вши и гниды на бедняцкой гуне[266]. Как ремни на бочкорах[267]. Притеснения, гнет и недоля…

Два заманчивых, два спасительных пристанища у русина — церковь и корчма-лавка. Стоят на юру и на распутье, как две вехи извечного выбора. К одной ведет узенькая тропинка воскресной сходки, а ко второй — протоптанная дорога, и там целыми днями кипит хмельное оживление. Вековой голод души и отравляющее пресыщение плоти… Рядом стоит вкопанный черный крест, и Исус из-под тернового венца грустно смотрит на те две дороги — спасительную и разрушительную. Два направления, которые тоже принесли в исконные карпатские края всемогущие и вездесущие евреи. «На выбор нате вам: наш товар и наш храм».

Как ни обернись — они соль земли нашей. Соль, что в разной степени жжет и питает. И это открыл мне один из иудеев, друг моего духовного кормильца. Анахорет-христианин Аввакум тесно братался с молодым хасидом Элейзаром. Что их объединяло? Возможно, три действующие «Л»: люботрудие — трудолюбие, любочестие — потребность во внутренней свободе и любомудрие — любовь к философии. Три «люботы», как называл их сам Божий человек. А в какие это было облачено одежды и какими кадилами освящено — то пустое.

«И о муравейнике я думал. Только не о муравьином, а о человеческом. Имя ему — Мукачево. В этом городе, как в тесте крупиц, обильно намешано всякого рода-племени, а между ними дрожжами — евреи. Без них, как ни крути, действительно не пашется и не сеется, не жнется и не мелется. Не печется и не продается. Куда ни кинь — их причастность, видимая и невидимая. Как искра, что не гаснет под пеплом. Таковы они — живучие, неистребимые, вечные…» (стр. 257).

В доброе заполуденное время сходились они на Гнилом мосту и пускались в свои motio fabula, то бишь — прогулочные беседы. По дороге покупали у винодела Кароля фляжку белой шасли[268], а закуску держали в жебах — монашеские яблоки и кошерную халу, сладковато-соленый белый хлебец. Угощением наделялся и я, потому что я в тех походах носил за ними доску. Аввакум никогда не садился на землю, говорил, что от такого пренебрежения она силу забирает. А Элейзар смеялся: «Вы, равви, живете под землей, а сесть на нее боитесь…» Еловая плаха служила иногда сиденьем, иногда столом, а бывало и таблом, на котором писались угольком какие-то знаки. Тогда я еще не все кумекал в письме, не все понимал из сказанного. К тому же мои спутники в пылу спора перескакивали с одного языка на другой, крутили беседой, как черт штанами. Со стороны это было похоже на игру «в пекаря». Когда один бросает в другого чурку, а другой должен прицельно ее отбить, да еще и как можно дальше, чтобы тот не перехватил. Только сии мудряки не палками перебрасывались, а словами. Впрочем, не менее острыми и увесистыми.

Наконец, мягкое вино и течение реки утоляли их запал, они садились на бережке и мечтательно всматривались вдаль, откуда разливным потоком текли горные воды. Мелело русло их спора, будто тихий ангел над нами зависал. Уставший от споров схимник уступал молодому собеседнику, и тот миролюбиво продолжал свои размышления.

«Все неприятности в мире от тех иудеев, говорят гои. Это правда, но что считать «неприятностью»?! Еврей добыл из неба вечный огонь и осветил им землю и живущих на ней. Еврей вскрыл источник, из которого другие народы почерпнули свои веры. Еврей — первооткрыватель культуры и защитник ценности человеческой жизни. Это же наш Акива первым выступил против смертной казни… Еврей — поборник свободы, Моисеево учение не допускало держать человека в рабстве более шести лет. Еврей, как никто, терпим ко всем религиям и признает, что праведники всех вер унаследуют Царство Небесное. Притом никакие соблазны мира, никакие гонения и притеснения не заставят его отречься от веры родителей… Вы любите пересказывать выдумку о Вечном жиде. Да, мы вечны. Мы были, есть и будем рассеяны во времени и пространстве. И ваше христианство (от нашего Христа) — это и есть исполнение еврейского божественного пророчества, с вашими мелкими дополнениями…

Вы же не станете возражать, почтенный Аввакум, что даже ваше имя пришло от нас. И нашего юного собрата тоже, — повернулся ко мне. — А еще и не опровергнете тот факт, что священная ваша книга — Библия — собрана из наших мифов и легенд. А песни наших поэтов… вы поете своим детям и вкладываете в свои молитвы… А наши племенные обычаи теперь ваш закон. Уже не говорю о том, что наши посполитые ремесленники и рыбари стали вашими духовными учителями, иконами, а один из них — вашим Богом. И его родовые пенаты наречены Святой Землей… Да что там, безродный молодой человек из ничем не примечательного крошечного селения (что может быть хорошего в Назарете?!) подвинул ваших грозных богов и изменил ваше представление о мире. Да-да, это же Он в дикую, кровожадную, бесстыдную варварскую расу вдохнул Дух мира — и смутил ее, обновил, воскресил. «Блаженны те, что приносят мир…» Вы жадно это приняли, оперлись на опору милости и оправдания, а в сердцах и дальше остаетесь язычниками. Вы любите войну и природу, вы падки на красивое человеческое тело. И ваша общинная совесть до сих пор незрелая… Поэтому вы и презираете нас. Ненавидите за то, что мы наложили на вас эту епитимью раздвоения, вечный мучительный выбор — между греховностью жизни и жертвенным бессмертием… Собственно, мы ваше зеркало, серебро с тыльной стороны стекла. Мы вглядываемся в вас и скорбим по утраченному раю. Вы смотрите на нас — и сокрушаетесь о недостижимом рае… Давайте же, благочестивый Аввакум, окропим вашим вином наш хлеб и употребим это на мудрое примирение».

Так и сделали. Пили и закусывали.

«Вино и хлеб, — сказал задумчиво пещерник. — Слово и Любовь. Кто бы возражал, преподобный Элейзар, что именно вы принесли пророчества миру и возвестили нам заветы Господа. И что еврейская женщина родила нам Бога, который к тому же восстал против вашей полуправды, полусвободы и полумилосердия. И провозгласил полноту их, что именуется Любовью. И вы той силы испугались и спешно распяли ее. А мы, темные и убогие, тот свет Отчего послания узрели, мы узнали подвиг Любви ради нас. Ибо мы — Его подобие, терн и цвет Его венца… Да, Элейзар, замученный человек вашего племени, пригвожденный к кресту, воскрес для нас живым Богом. И с ним живые наши души…»

Каждый держался своей правды. Как и повелось между людьми.

Склонялся к вечеру праздничный день. По противоположному берегу тянулась процессия в монастырь. Несли хоругви с Богородицей. Шли преимущественно женщины. Мужское население хорошо проредили бунты, кого-то заточили в темницы, кого-то забрали в армию, кто-то на чужих хлебах ищет заработки. Женщины затыкают собой все дыры. Первые возле печи, последние под крестом. «О Богоблаженная Дева, удели сим русинским дочерям свою нетленную радость, ибо Ты породила Источник радости!»

Хасид будто угадал мои сокровенные желания, так как ухватился за новый предмет проповеди:

«И вот вам еще одно: наша еврейская женщина — ваш образец материнства…»

Женщины брели через плавни босые, гуськом вошли в брод. Впереди девочка с пависой[269] на черном древке. Богородица с клеенчатого рисунка настороженно поглядывала, чтобы бедняга не оступилась на скользком камне. Река сдержала течение, дала им перейти. Вышли на берег, отряхивая капли, как гуси. И опять стали в ряды-вереницы и двинулись по гребню горы, распевая псалмы, которые давно Давид добыл для них из своего сердца. Мы молча созерцали шествие. Солнце садилось, и женская группа будто плыла в трепещущем рахманном сиянии или скользила в золотом раю.

«Свет очей моих, — сказал Элейзар. — Так в старину говорили про жену».

«Про ангелов поют, — задумчиво произнес Божий челядин. А они и сами ангелы-хранительницы рода человеческого… Две самые большие тайны сопровождают человека. Это дорога к Богу и к женщине…»

«Вай, как красиво вы сказали, равви! Позвольте мне добавить к этому одну притчу. Думаю, нашему молодому путнику она пригодится… Маленький мальчик спросил мать: «Почему ты плачешь?» — «Потому что я женщина» — «Не понимаю», — удивился сын. Мать обняла его и сказала: «Ты не поймешь сего никогда». Тогда мальчик спросил у отца: «Почему мама иногда плачет без причины?» — «Все женщины иногда плачут без повода», — ответил отец. Мальчик подрос, но не перестал удивляться, почему женщины плачут. Наконец, он спросил об этом у Бога. И Бог ответил: «Задумав женщину, Я хотел, чтобы она была совершенной. Я дал ей плечи такие сильные, чтобы держала весь мир, и такие нежные, чтобы поддерживали детскую головку. Я дал ей дух настолько сильный, чтобы вынести любую боль. Я дал ей волю настолько твердую, что она идет вперед, когда другие падают. Она заботится о больных и уставших безропотно. Я дал ей доброту — любить детей при любых обстоятельствах, даже ежели они обижают ее. Я сделал ее из ребра мужчины, чтобы она защищала его сердце. Я дал ей мудрость понять, что хороший муж никогда не причинит ей боль, но иногда будет испытывать ее преданность и решимость оставаться рядом с ним без колебаний. И наконец, я дал ей слезы. И дал право проливать их, где и когда ей заблагорассудится. Только ей самой. И ты, сын мой, будь осторожен — не дай женщине заплакать, потому что я считаю ее слезы… Помни, что женщина создана не из ноги, чтобы быть униженной, не из головы, чтобы превосходить, а из бока, чтобы быть рядом с тобой, быть равной. И из-под руки, чтобы быть защищенной тобой. И со стороны сердца, чтобы быть любимой… Хорошая жена — ex caelis oblatus. Дар небес».

«Ну вот, Мафтей, тебе урок, — подхватил Аввакум. — К нашей следующей прогулке вырезать сию сентенцию на доске».

«На каком языке?» — уточнил я.

«На языке сердца», — засмеялся шутник Элейзар.

Черноризец, заметив мое замешательство, заметил:

«Язык сердца — тот, на котором говоришь с матерью, на котором молишься и каким мысленно беседуешь с любимой…»

Я так и сделал — вырезал услышанное выражение садовым чуплаком[270]. Но доска была очень удобная и для плавания. Мы с ребятами, оседлав ее, переплывали реку. И случилось так, что на быстрине я неосторожно упустил доску. И она пошла за водой и забрала те слова…

Тени событий ложатся на камень. А он молчит. Должны говорить мы… Но стоит ли говорить о том, как чувствовало себя мое сердце, с тех пор как Ружена оставила Мукачево. Тот, кто не вкусил любовной брани[271], все равно не поймет. А кто познал те чары, тому и слов не надо. Но это было, было, и этого никак не забыть…

Расстояние не погасило мое обожание. Только упрочило то влечение. Мечтания о ней стали тенью. И некуда было деваться от этого. Я жил, учился, отбывал свои повинности, но как-то на ходу, безжизненно, будто это был не я, а призрак. Нет, я все делал хорошо, даже слишком старательно, так, как бы это нравилось ей. И сам от этого удовольствия не получал, ибо ничто не успокаивало жажду сердца. И постиг я тогда, что есть любовь. Это пропасть ненасытная. Любим мы не тех, с кем нам хорошо, а тех, без кого нам плохо. Мне было плохо. В разгар юности я прозябал и ждал, когда таинственная рука судьбы приведет меня к ней.

И случилось. Завернул к нам, помня Зеленяков торжок, состоятельный купец Жовна из Подолья. Он любил этот край, открытый и благоустроенный еще их князем Феодором Кориятовичем. И вот решился он обновить старый «обсидиановый путь». Потому что еще в древние времена, задолго до Рождества Христова, с наших гор возили в Рим чудесный камень обсидиан. Тот камень знаменит тем, что горит в огне, отражает множество света, а сколы его острее стали. Из него делали зеркала и ритуальные ножи, наконечники для стрел и кожевенные скребки, вытачивали божков и украшения, а колдуны до сих пор шлифуют из него шары для ворожбы. Еще его именуют «горячим камнем», так как он вытек горячей лавой из горна горы. Словом, Жовна намеревался найти заброшенные залежи обсидиана в Марамороше, а заодно уладить и купеческие дела. Продать отборное зерно и масло, а на вырученные деньги купить рукоделия местных мастеров. И для этого искал сметливого подручного, грамотного и неленивого.

Я порылся в книгах Божьего челядина, и у Плиния Старшего нашел то, чем заинтересовался. То бишь obsidiumus lapis, что означает — видение, зрелище. Потому что, кроме прочего, он притягивает взгляд. Еще его называли камнем осторожности и спокойствия, ибо отгоняет тяжелые сновидения, навевает безмятежность. А главное — охраняет от слепой любви и злых деяний… Перечитал сие, и душа будто спокойнее стала. Невидимый камень облегчил ее, а еще более созревшее намерение пристать любой ценой к купеческому поезду.

На следующий день я рассказал Жовне, что вычитал про обсидиан, и торговец утратил дар речи. А когда я добавил еще и сведения о природных сокровищах, которые вывозили из карпатских окраин скифы, латиняне, греки, древние болгары, франки, а погодя и турки, Жовна вскрикнул: «Да ты для меня бесценное приобретение! Такой подручный мне и не снился».

Легко сказать… Впрочем, коли стелется, то стелется. Отец Аввакум, от которого я более всего опасался препоны, доброжелательно сказал:

«Что ж, кто крылья имеет, улетает. Ты набрался книжности, пора окунуться в круговерть живого бытия. Туда, откуда все знания мира и вышли. Поэтому благословляю тебя на дорогу аd fontes. К истокам».

Жовна путешествовал не сам, а с тремя погонщиками при мажах[272]. Я присоединился четвертым. Отправились мы после третьих петухов. Влажный песок скрипел под ободами, отгоняя остатки сна. Дорога приняла нас, как мать. О, щемящая радость начала пути! Вечная жажда более ярких красок и новых встреч. Обилие внешних предвестий и внутреннего переживания. Сию полноту дает только дорога. И я ступил на тот анабазис, как говорили греки, — на путь, ведущий в глубь своей отчизны.

«Гатьта! Висьта!» — петушились погонщики. Не так волов, как себя бодрили.

«Жовна путешествовал не сам, а с тремя погонщиками при мамах. Я присоединился четвертым. Отправились мы после третьих петухов…» (стр. 266).

«В березинских дубняках трубили свинопасы, из буераков вторили им пищалки пастухов коз. На пастбище чинно топали стада гольштинских коров, которые были в большей чести, чем русинские подпаски…» (стр. 268).

С обеих сторон в венках изумрудных дубрав лежала земля-нищенка. Широкие барские клинья и прислоненные к болотам латки бедноты. Заплата на заплате, как изношенные дерюжки. Благословенная для глаза Русиния. Сдавленная железным кулаком империя графа Шенборна. Мать-и-мачеха, веками смиренно принимающая в свое лоно пришельцев, оставляя родных детей на произвол судьбы. Святая грешница-страдалица…

Над Кучавой еще с ночи дымились ямища угольщиков. Коропецкие плавни затягивали молочным кружевом табуны гусей и уток. В березинских дубняках трубили свинопасы, из буераков вторили им пищалки пастухов коз. На пастбище чинно топали стада гольштинских коров, которые были в большей чести, чем русинские подпаски. Лаливские ложкари несли на горбах срубленные топольки. В пистряловских винницах копошились с тяжелыми мотыгами-дванчаками[273] копачи. Ниже, в залужанских колдобинах, женщины мочили коноплю, блестели на солнце их белые зубы и мосяжные[274] икры. Сады-впадины Фогораша гудели пчелами, как колокола, перевернутые раструбами в небо. А церквушки с окраинных холмов сонным бамканьем благовестили заутреню…

Я охватывал это взглядом, сколько душа принимала. А умом витал в облаках — с Руженой. Держал ее в памяти, как тепло своего тела.

Дорога была белой и мягкой от пыли. Мы тащились вялым ходом, и серпокрылые стрижи низко сопровождали нас — чуяли зерно в мешках. Перешли тиховодную Боржаву, в которой сомы глотают утят. На илистых грунтах хорошо родят овощи. А кныши здесь ноздреватые и вздыхают, как живые. С таким хлебом можно разговаривать… Прошли Влагово — селенье нищих, что сидят на железной земле. Под киркой она звенит, а в ливень стекает красными потоками. Дальше тянулись под соснами. По левую руку в болотах засел Шард. Сюда и монголы-песиголовцы не совались. Дорожки здесь зыбкие, люди ходят в обход, а хижины плетут между четырьмя деревьями. На просторной возвышенности расселся Араняш, деревня без воды. За ней спускаются с коромыслами в ярки, поэтому жители сухопарые и припадают на один бок. На копанских перевалах мы вязали колеса и сдерживали поклажу. Дети, бежавшие за нами, показали нам родник с целебной водой для бесплодных — от нее двойняшки рождаются. Поэтому бедняки сей источник осмотрительно обходят. А волы пили взахлеб.

Дети, несмотря на «плодовитую» воду, почти все были больные. Как и большинство русинских детей. У кого увеличено адамово яблоко, у кого золотуха, у кого размягчение костей, «куриная грудь», грыжа, струпья на теле… Из того, что было под рукой, я делал лекарства. Рунь[275] как раз находилась в спелом цвету. Мы стали лагерем под вековыми вербами на правом берегу Тисы. Матери в благодарность за лечение приносили самое дорогое — сыр и яйца. Но и то пошло на лекарство. Я учил их простому, но бесценному: не загораживать детей от солнца и воздуха, накладывать на шею повязки из маслины, кормить морковью, рябиной, яблоками, желтками, давать вдосталь пить чистую воду. Замешивал мази. А детей учил плаванию, что является самым лучшим лекарством. С назаретским смирением в глазах они принимали каждое слово, каждое движение науки.

Тиса не Латорица. Тиса зарождается в поднебесных хвойниках, у корневищ вековых тисов и, облизывая горы, обцеловывая камни, высасывая подземные ручьи, впитывая множество запахов буйного водоворота, несет свое неукротимое течение к морю. Она грезит им, как грезят стройные тисы мачтами кораблей. Так, как я мечтаю о девице, которая всколыхнула во мне море страсти. Тиса — холодный огонь глубин, текучая сила вершин, клокочущая страсть Карпат. Тиса — любовный стон Марамороша.

Мы входили в ее воды одними, а выходили другими. Вода узнавала нас и знала, что убрать, а чего добавить. Насыщала трепещущей свежестью и звала к истокам. И мы снова двинулись в путь, который пядь за пядью карабкался вверх. По каменной дороге между Кривой и Вертепом ели черешни, срывая ягоды на ходу из повозок. Косари на обочинах протягивали нам товканы с холодным киселем, чтобы только прикоснуться к резной упряжи на белых волах. «Белые, как молоко, — громко удивлялись и боялись прикоснуться черными руками к кудрявой шерсти. — За такое тягло можно все село купить». И неохотно волокли свои натруженные тела в покос.

Под Хустом, где в Тису врывается норовистая Рика, а на горизонте чернеют покрошенные зубы замка, стоял прижатый к Красной Скале стекольный завод. Первая станция нашего коммерческого интереса. Лучшего места не найти: слияние двух рек, которые наносят острый песок, а вокруг — густые лесные склоны. Деревянный поташ — главная составляющая для варки стекла. Здесь его варили как для повседневной посуды, так и радужной смальты. И везли в стольные города. Гнули и подсвечники для храмов, и детские игрушки, и женские украшения, «накапывали» самоцветные мониста. Но больше всего производилось стеклянниц, фляг, бутылей, штофов. Трое мастеров, обученных в Граце, выдували их тонкими струйками-понтиями, а затем еще и оплетали цветочными веночками и разрисовывали. Пользовались только ножницами и щипцами, главное — руки. Та посуда ладилась для барских пиров, тщательно паковалась в солому, чтобы выдержать дальнюю дорогу. В отдельной кладовке давили «холяву». Выдутый толстый цилиндр половинили и разглаживали на куски. Получались квадратные стекла. Для такого стекла брали самый чистый промытый песок.

«Дети, несмотря на “плодовитую” воду, почти все были больные. Как и большинство русинских детей. У кого увеличено адамово яблоко, у кого золотуха, у кого размягчение костей, «куриная грудь», грыжа, струпья на теле… Из того, что было под рукой, я делал лекарства. Рунь как раз находилась в спелом цвету. Мы стали лагерем под вековыми вербами на правом берегу Тисы. Матери в благодарность за лечение приносили самое дорогое — сыр и яйца…» (стр. 269).

В плетеной беседке под утесом владелец завода Кираль угощал нас медовухой.

«Примите во внимание, что в сем сосуде совершенно иной питейный дух», — гордо блестели его оживленные стеклянные глазки.

«С вашим стеклом и нашим солодом можно основать винокурню», — боком подступал Жовна.

«Не мешало бы. Водка сюда идет из Румынии контрабандой. Миндра называется. Думаю, что хорошая ржанина потеснила бы ее. И еще в хорошей стекляннице. Так, как с гымзой было».

«С чем?»

Кираль посадил нас в кочию и повез в ближайшее село, которое называлось Иза. Потому что живут здесь преимущественно семьи Изаев. Земля усыпана крупным песком, бесплодная. Бывало, треть людей погибали от голода. И вот, не имея пшеницы, взялись за вербу. Теперь это их хлеб. Плетут из лозы всякую всячину — кошелки и лукошки, корзины и сундуки, вентери, колыбели и домашнюю обстановку. Даже кресла для барских посиделок. Большинство занято на оплетке увесистых бутылей, сделанных на хустском заводе. В такой сосуд помещается ровно гарнец[276] вина. Светлое стекло оплетается расщепленным тальником с удобной ручкой над пробкой. В нем призывно поблескивает красное вино, именуемое гымзой. Разливается оно в Венгрии, Боснии и Румынии, туда отсюда и отправятся стеклянницы.

Назад мы возвращались окольным путем. Мастер показал нам луговину, что аж кипела бело-желтой пеной цветов. Медянки — так их называют здесь. Просто и незатейливо. Не то что греки: narcissus. Тот, что поражает. Это видение действительно поражало. Сама природа залюбовалась своей пышной живописностью. Не зря пророк Магомет говорил: «У кого два хлеба, пусть продаст один, чтобы купить цветок нарцисса, ибо хлеб — пища для тела, а нарцисс — для души». Я сорвал один цветочек и спрятал за пазухой. С умыслом. Я знаю несколько больше о медянке. Помимо всего, цветок этот соревнуется красотой с девичьей грудью. И тянется к ней, как несмелая рука юнца…

Жовна с Киралем приводили в порядок modus vivendi[277] о торговых сделках, а я между ними был толмачом-драгоманом. Для укрепления соглашения мы выпили по шкалику гымзы и двинулись дальше. Хуст в извивах утреннего тумана хрипел, как старый дед, мельницами и мыловарнями. За трясинистой Боронявой, где в тине вылеживались стада буйволов, межигорье протянуло кисловато-острым ветерком. Это дохнул нам в лицо Мараморош. Его озонное прикосновение чувствовалось и на языке, и на коже.

За Тячевым, которое вросло до самых окошек в землю, мы зашли в кузню. Заправлял делом армянин, а ковали в основном наши мужики, горцы с длинными жирными волосами, перехваченными ремешками. Руки исконных дровосеков хорошо приноровились к литью. Мастерили замки, оковку для дверей и сундуков, жаровни, светильники, чаши. Больше из черного металла, однако троица мастаков сидела на меди, бронзе и олове. Делали украшения для охотничьих сум, палиц, тобивок[278], поясов и трубок. Особенно хорошо удавались им пряжки, застежки и гольники, лускорехи, все с орнаментами из листьев и небесных светил. После большого переворота изготовление оружия было запрещено. А в прежние времена здесь отливались и пушки для Дожи, тиснули клейноды для Ракоция. Жовна допытывался, взялись бы они за колокола, фигурные кресты, чернильницы. «Конечно», — отвечали железари, неразговорчивые и тугие на ухо от непрерывного звона и громыхания. На том и порешили. Жовна подобрал образцы, а армянин передал поклон родственнику, мастеру золотых дел в Лемберге.

Мараморош шумел водами и звенел воздухами. Так окликались склоны, залесненные буком. Иногда мы останавливались, пропуская шествие — гурьбу тихих, самоуглубленных, как библейские пастухи, горцев. Сии люди никогда не грешили против своей веры, они крестятся на каждое распятие и каждый отзвук колокола; здесь привидения мертвых, как говорил певчий, не возвращаются с кладбищ, ибо грех не обременяет совести живых. Сии люди никогда до последнего времени не восставали, всегда только терпели и молчали. Ракоци и Кошут знали, на кого положиться, когда подняли свои знамена, и не ошиблись. А думалось, что это только их братья-малороссы за Карпатами беспощадны в бунте… Сии люди никогда не имели ни своего императора, ни короля, ни графа — только Бога над собой. Да даже имени племенного не знали, принимали то, чем их нарекали пришлые — угрорусами, рутенцами. Только дух их правдиво вещал, что являются они русинами, частью великой Киевской Руси. Пусть бедными сиротами среди богатых сородичей, зато в веках не уничтоженными, не прибитыми, не истлевшими в букете народов. О них, предсказываю, услышит еще мир…

Время от времени мы прятались в тень, чтобы переждать жару. Бывало, там обедали лесорубы, ослабляли чересы, стелили широкие крисани под скупую еду. Мадьяр посыпал свой кусок паприкой, еврей мазал чесноком, а русин ел насухо с луком. «Почему такая бедная еда?» — удивлялся Жовна. «Аист забрал полдник», — объяснял десятник. Это означает, что начался петровский пост. Лесорубы были собраны в десятки — именно столько надо людей, чтобы впрячься в огромный бук и дотащить его до воды. Лошадьми здесь почти не пользуются — круто в бутине[279], да и лошади слабее людей, потому что овса не знают. А человек же ест хлебец, хоть и сухой.

Удар десятницкого кнута — и двое тнут капу в комель ствола. Второй удар — и молодой лесоруб лезет на верхушку, сбрасывает веревки. После третьего удара раскачивают подрубленное дерево. Четвертый раз щелкает кнут — берутся обкарнать повергнутый бук, что лежит в папоротниках, как седой змей-моцар. Вот оно — серебро Русинского края! А возле него они — степенные, легконогие и крепкие в позвоночнике, чернявые, орлиноносые мараморошцы. Вечные, как сии пралеса, и стойкие, как рута под ногами, что растет здесь повсеместно. Как у того пиита:

А рутовый венец, плетенный жницею, Лаврового венка милей сторицею.

Мы тащились все выше и выше. Божьи кисти клали перед нами все новые и новые красочные виды. С недалекой реки долетали окрики сплавщиков в красных ногавицах, и было слышно, как разогнанное дерево крушит камень. Плоты гнали в безлесые долины Альфельда и Балатона. Канькал канюк в небесной синеве — давно не было дождя. Вороны гремели железом на придорожных крестах. Черные верхушки старых церквей прокалывали облака, а в сливовых садах прятались подсиненные домишки. Время от времени дорогу перебегали зайцы и серны. А навстречу нам двигались и двигались арбы с белой изморозью на колесах. Волы тянулись их лизнуть. Едкая пороша теснила зеленую обочину. Запахло солью Марамороша.

За Грушевым мы стали на постой, и я мельком разведал, что меня мучило. Дня ждать не хватило терпения. Ноги в руки — и в ночь. Я знал направление, но не знал дороги. Отдался чуйке, как конь. В оврагах что-то щелкало и всхлипывало, воняло медвежьим пометом, над головой хлопали невидимые крылья. Пускай! Я знал, что не умру, пока еще раз ее не увижу. Путешественника ночью ведут сычи, приговаривал мой батюшка-лесовик. А пьяных хмелем любви ведет еще и какая-то невидимая рука.

«Ружи-ка! — горланил я на полную грудь во тьму.

«Ка…ка…ка?» — спрашивали эхом горы.

«Это я! Я! Ру-жена! Роза моя ночная!»

«Жена…жена…на…на…на…» — зычно отвечали тайные силы Марамороша. Как будто отдавали ее мне в жены.

Я весь голос искричал. Облитый горячими росами и холодным потом, выкарабкался я из чащи на тропинку, приведшую меня к крайней хате. Вошел в сад с белыми яблоками, и там мне стало виднее. Уже не вспомню, кто быстрее выглянул — солнце или она. Шла плавно и ровно, держа руки на бедрах, как будто несла себя. В каждом движении — точность и живость птицы. И широко раскрытые искристые глаза.

«Ты успел», — сказала удивленно, и я почувствовал, что сердце трепещет в ее горле.

Куда я успел? На что? К чему? Я до сих пор не знаю ответа. А тогда, оглушенный ее неожиданным появлением, я не нашел слов. Охмелевшие от жадности чувств, мы слились в единой дрожи тел. И вмиг все, что случилось между нами когда-то, ожило и возродилось. И снова сластолюбивое безумие охватило наши головы. Вокруг звенели подойники, трещали кнуты пастухов, глухо падали яблоки в траву, но мы стояли отчужденно и замерев, как вытесанные из глыб. Наконец, оторвались друг от друга и отступили в изумлении. Стояли как вкопанные, чтобы насмотреться вдоволь. Она была в постолах из красного сафьяна и сероватом платье с синими вышивками. В черных кудрях желтел воловик, цветок, не вянущий семь суток. И во всей девичьей фигуре — тихая ласка и мечтательность.

Ружена служила у какого-то пана Войоши, ее ждала работа. А я должен был встречать обоз пана Жовни. Условились на встречу вечером. Целый день я ходил лунатиком, отгонял день. Несмотря на это должен был делать дело. Солотвино, в котором мы остановились, было не только соляным средоточием Марамороша, но и гнездом контрабандистов. Вдоль и поперек по ночам пашут Тису лодки, плоты из плоскодонок и малые плотики, доставляют сюда ходовой румынский товар, а затем дорабами[280] свозят в богатые долины. Поэтому издавна есть спрос на речные лодки. И их наловчились хорошо делать — простыми и легкими. Называют их здесь по старинке байдаками. Выдалбливают из одного цельного бревна, а чтобы лучше держалось с грузом на воде, приделывают обвязку из рогозы. На большие грузы берут другие суденышки — дубасы, шкуты и комеги. Не велика хитрость собрать лодку, когда под рукой готовый материал. Мастерство — изготовить надежные части.

Жовна загорелся к сему ремеслу живым интересом, и мы подружились с терновскими тесальщиками. Это они тешут на лодки дранки, борта, кривули и карпаки. Для бортов режутся поперечными пилами брусья из пихты в человеческий обхват. Больше мороки с карпаками. Сначала надо найти сухую гонкую ель без сучков и веток, высотой должна быть до пяти саженей. Тесальщик вылезает на верхушку и сверлит ствол до сердцевины. Удостоверившись, что древесина здоровая, выкапывает ель. Не рубит, чтобы не потревожить волокна. Затем острым стругом вытесывает карпак, который станет основой шкута. Главное — угадать годность дерева, ибо норовистая горная вода не прощает ошибок. А контрабандисты, которые ходят на тех лодках, заказчики строгие. Далеко не всякий способен выбрать стоящее дерево и пустить в плавание, здесь не обойтись без дара наследственного. Поговаривали, что сии древоделы пришли еще с князем Феодором Кориятовичем и пустили корни в межигорьях около воды. Мой наниматель гутарил с мастерами, продлевал день, рассчитывая будущую выгоду. А я, как царства небесного, ожидал иного.

Я с нетерпением ждал вечера, и он неожиданно настал — в горах темнеет рано. Сумерки покрыли поселок ароматной тайной. Я спешил в назначенное место под скалой. Шел, прислушиваясь, как скрипят новые сапоги — задаток от Жовны. Чистая рубаха холодила тело. В пазухе слегка беспокоил сухой цвет медянки — хранительницы женской груди. Я пришел и замер. Казалось, что сердце биться перестало и время остановилось. Небо слилось с землей, камень с водой. Из темноты выплыло белое видение. Сняла лохматую джергу[281], в которую была закутана, и бросила на траву. Легла. Самими движениями тела, извиваясь, как ящерица, освободилась от платья. Месяц, чтобы это узреть, выглянул из-за облака. И открыл ее для меня. Тугое, с бронзовым лоском тело матово светилось на белой шерсти. Грива черной шерсти на голове, шерстяные комочки под мышками, шелковистый холмик шерсти над лоном. Лучезарная, открытая, распечатанная, как тайный дар. Владычица моя.

Я встал на колени рядом, хотел что-то сказать, но Ружена прижала к моим губам, как благословение, два пальца. Я склонился над ней, и из моей пазухи упал на ее грудь цветок.

«Что это?» — прошелестела одними губами.

«Зовизелье».

«Я звала тебя. Все время звала к себе».

«Я слышал… И теперь я здесь, возле тебя».

«Ты давно уже во мне», — прошептала она, и прижала к себе, и впустила в горячее междуножье.

Мы прикипели друг к другу глазами, дав волю телам. Откуда, с каких времен, из каких источников они знали ту науку любви?! Как узнали себя две суженые половинки, две отдельные створки заповедной полноты?! Что-то мягкое и скользкое, как улитка изнутри, и такое же твердое, как его раковина, снаружи — приняло меня в себя и окутало нежной, щемящей сладостью. Какие-то благодатные качели подхватили мою невесомую плоть и понесли в стремительную высь — такого я не познал ни в дедовой колыбели, ни в качелях ветвистых деревьев, ни на волнах реки, ни в волшебстве книги… Ночь осмотрительно глушила все звуки вокруг, слышался только мягкий шорох шерсти и кожи тел. А скала распростерла над нами каменные крылья охраны.

На самом верху радостного взлета, над бездной блаженного мига она вскрикнула: «Нет, я не готова!» — и сбросила меня с себя. И я вылился на камень, на мох… Потом мы лежали навзничь, рука в руке, и слушали свою кровь. Небо над Рогнеской чертили молнии. Издали гром не долетал сюда, и мы хранили у себя тишину. Повеселевшие ангелы пролетали над нами. А я губами собирал росу с ее ног. Совсем близко на грунтовой дороге прогремела бричка.

«Пан Войоши возвращается», — сказала, как в полусне, Ружена.

«От любовницы возвращается, — бросил я. — Пан пузатый, угощенный, пил бодочонское вино. Вдоволь пил…»

Ружена встрепенулась, вплотную приблизила свое лицо к моему:

«Откуда ты знаешь? Пан Войоши в самом деле родом из Бодочоня, у него там винница. Но туда же несколько сотен миль…»

«Зачем мне мили. Я запах слышу — вина и пота… смешанных потов… А бричка твоего господина очень плохо обслуживается. Насадка треснувшая, а правое колесо — без двух спиц. Ленивый ваш кучер».

«Так оно и есть, — улыбнулась Ружена. — Нюх у тебя хороший, но как ты узнал про колеса?»

«У меня уши. Перед дождем воздухи сжимаются, поэтому хорошо слышны запах и звук».

«Матица небесная! — воскликнула она. — И ты в один миг это услышал?»

«Девонька милая, ежели тебе интересно, могу еще уведомить, что кучер и господин спят на ходу».

«Ой! А это откуда тебе знамо?»

«Откуда? Бричку бросает на ямах, но до этого нет дела ни одному, ни другому. А лошадям все едино. Они дорогу знают и, видать, пошли наискосок. Увы, кто ходит без дороги, попадает в ямы…»

Ружена какое-то время неотрывно смотрела на меня, перетирая в голове услышанное. Потом, лукаво прищурив глаз, спросила:

«А скажи-ка, золотце, для чего тебе все то знать?»

«Не знаю. Правда, не знаю, для чего».

«Тогда я спрошу по-другому: откуда ты это знаешь?» — светились искорки ее глаз.

«Ну… я сын своего отца и воспитанник святого отца Аввакума».

Она помрачнела, закусила губу.

«А я точно и не знаю, чья я. Да — и ученица прежде всего сама себя…»

«О, мудрая повелительница, запиши и меня в свою школу».

«Не смейся над бедной девушкой. Скорее открой, в чем их наука — твоих воспитателей. Двумя-тремя словами скажи».

«Двумя-тремя словами?..»

«Да. Ибо что то за наука, которую нельзя передать несколькими простыми словами…»

«А и правда, — согласился я, удивляясь ее живому уму. — Я попробую… Мой отец говорил: торная стезя надежнее, но много дичи на ней не вспугнешь. А пещерный монах учит так: солнце восходит каждый день по-другому; некоторые этого могут не замечать, но ты должен; жди волшебного момента, когда солнце и ты встретитесь и тебе может быть виднее…»

«Разумно, — заметила девушка. — Нечто похожее поведал и мой отец: на согнутое дерево и коза скачет. Он был деревачем. Спиховал[282] древесину для мастеров. Какую на лодии, какую на колыбели, на сани, колеса, ручки плуга, на гробы умершим или на деревлянки безногим, а то и на свадебное деревцо… У него было чутье к тому, а что-то подсказывали ему птицы-древоклюи и мотыльки-древоточцы. Он дерево называл не иначе как бождерево, то есть Божье, сердечное дерево. Замечал: «За один мах не срубишь деревцо». Отменный был деревач…»

Я признался Ружене, что наслышан о тесальщиках их округи. Умелые мастера.

«Конечно, должны чувствовать дерево, как свое сердце. Отец мой, не находя в лесах подходящего сухого дерева, научился прилаживать живые деревца. Даже придумал свое приспособление: чтобы листья и ветки усохли, а соки в стволе застыли, как сталь. Древесина пела, как колокол… Сам служил лесу до последнего дня. Родился под деревом и под деревом умер. Сорвался с верхушки, когда сверлил пробу. Ель не успела затвердеть, обломилась. А после весны пустила зеленые побеги, выжила. А он умер…»

«Печальная, но красивая смерть», — сказал я, сам не веря своим словам. Ибо смерть есть смерть, и красоту в ней искать невозможно.

Зато настоящей красотой наполнился мой новый мир. Краски заискрили с новой силой, я жадно впитывал их глазами, испивал пахучесть каждой травинки, будто сие лето было для меня последним. Я ни перед чем и ни перед кем не прятал своей радости. Вкусил неведомого до сей поры восторга, неизведанной полноты переживания. Не я служил дню, а день мне, вел меня за руку к вечеру. К нашей с ней ночи.

Жовна нанял лошадей, и мы пустились по ремесленным дворам. Пока хозяин обустраивал свои торговые делишки, я присматривался к ремеслу. Здесь, куда ни глянь, трудились древоделы. Соляной промысел требует бочек, сие и повлекло расцвет бондарства. Бочки производили вендичные, казенные, ординационные и с уторами, то бишь с прорезями в заклепках, в которые вставляют дно. Уторы должны были быть надежными. Недаром о несдержанном человеке говорят: он «слаб на уторы». А возле бочек мастерили и кадки, хлебные квашни, бадьи, ведра, сундуки. Жовна заказал бондарям наскоро изготовить бочку для пива, и если лемберговским пивоварам она приглянется, будет их возить отсюда. Здесь же при свидетелях ударили по рукам. Слово крепче денег.

А мастера здесь на все руки. В основном малоземельные мараморошцы, те, которые не ходили в лес на рубку, кололи дома гонты и дранку. То хорошая крыша как для кучи[283], так и для храмины. Труженик за день колол пять-шесть кип[284] гонтов. По всему миру растекаются они отсюда. По одному пути в Пешт и Гданж, по второму, через Верецкий кряж — к Днепру и Черному морю.

Были мы и в «парной» под Апшей. Здесь гнулись обода для колес и санные полозья. Деревачи, такие как Руженин отец, свозили дерево подходящей породы и формы для материала. Мастерская сложена из балок, щели законопачены мхом и замазаны глиной. В центре кросна для сгибания, под ними — железная кадка с двойным дном и трубкой для пара. Деревяшки закладывают через проем, который потом тщательно заделывают. Под котлом разжигается печь, по желобам пускается вода. Парится дерево сутки, тогда можно его гнуть. Отдельные колесари закладывают меньшие парные в ямах. Сей труд кормит здесь народ. Кроме платы за лес, ремесленник отдает графу годовую подать — телегу с коваными колесами. Так зарабатывают свой хлеб не сея. А соли хватает — только копни…

Дед Данила приобщил меня к камню. «Держись камня, слушай камень — он самый давний на сей земле». Нянь приобщил к живности. «Лесного зверя легко добыть, если победить зверя в себе». Мой учитель Аввакум пристрастил меня к миру книг. «Из самых ценных даров, не полученных человеком от природы, а созданных из собственного духа, мир книг самый большой, а слово письменное — священно». Здесь же, на Верховине, я познал тайну дерева. Если здешние мастера показывали мне рукотворную его сторону, то Ружена открывала живую природу дерева.

«Мой отец говорил, что деревья слышат, — восторженно рассказывала она. — И играл им на пищалке из бузины. Знал, какие ноты брать, сему научил его старый пастух из Менчила. Когда играл в нашем саду, то привои за лето вырастали на пять вершков выше, чем в соседском. Не веришь? Ты под этими деревьями сидишь — нигде в округе нет таких яблок…» Еще к тому же деревья мстят. Отец знал и это. Запрещал мне пасти коз возле молодых акаций. Когда те чуют опасность, то пускают яд в лист — и козы быстро дохнут. Наши не сдохли… Я недоверчиво смеялась, когда он рассказывал те причуды. Он и сам смеялся. Один раз, помню, сидели мы с ним на краю огорода, под жердью, густо оплетенной горохом. По проселку шли козы, стали тянуться к лакомым стручкам. «Сейчас прилетят осы», — сказал неожиданно отец. Так и случилось: неизвестно откуда взялись осы с шершнями, набросились на коз. «Что это было?» — спрашиваю удивленно. «А ты чувствуешь запах?» — говорит мой нянь. Я наклонилась: пахнет ясноткой, растущей на лугах. Оказывается, эта мудрая зеленина выпустила запахи, чтобы привлечь насекомых и защититься…»

«Яснотка, — повторил я. — Латиняне называли ее lavandula. Знаешь, это ведь единственное зелье, что развеивает недовольство собой?»

«Ой, тогда оно не для меня», — отрезала как-то слишком раздражительно.

«Тогда для тебя — медянка, narcissus, цветочек для тех, кто склонен любоваться собой».

«Не говори глупости! Любоваться мной надобно тебе».

«Боюсь, милая, что я, кроме этого, ничем больше не занимаюсь».

«Что же ты во мне такого видишь?»

«Божественную красоту».

«А еще?»

«Сообразительный ум».

«Это правда, — радостно согласилась она. — Я живу своим умом. Не так, как тот, кто с чужого воза берет и на свой кладет».

«Для телеги мудрости, умница, пригодится и чужое».

«Это для вас, читателей. А я знаю такое, чем в ваших книгах и не пахнет».

«Ого, и что же это?» — поощрил ее к признанию.

«Знаю, как человека в мир принять и как проводить достойно… Беременная женщина не должна стричься, потому что «сострижет» раньше времени завязь. Не должна ни вязать, ни шить, так как плод запутается в пуповине, а на ребенке родимое пятно будет. И лезть через плетень не следует — душа рожденного перелетит. Будешь сморкаться в угол — родится косоглазое… Знаю, что роды пройдут легко, если на беременную вылить из-за угла ледяную воду и, когда спит, штрыкать ее острой палочкой. А когда родится дитя, надобно завернуть его в старые дедовы лохмотья. Сорок дней никому не показывать. А после шесть лет не стричь и одевать так, чтобы не видно было, какого пола. Вшей у ребенка бояться не стоит, потому как это признак здоровья и ума. Не имеющего вшей скоро смерть заберет… Но выхватить больного из ее драбачек[285] еще возможно. Надобно в полночь, как прочитают псалтырь над умершим, коснуться его и прочитать заговор: «Месяц новый, пан молодой! Проверь мертвеца, не болят ли у него голова, руки, ноги, чресла… Ежели не болят, то чтобы и у крещеного Ивана не болели…»

«Мой отец говорил, что деревья слышат, — восторженно рассказывала она… — Еще к тому же деревья мстят. Отец знал и это. Запрещал мне пасти коз возле молодых акаций. Когда те чуют опасность, то пускают яд в лист — и козы быстро дохнут… По проселку шли козы, стали тянуться к лакомым струйкам. “Сейчас прилетят осы”, — сказал неожиданно отец. Так и случилось: неизвестно откуда взялись осы с шершнями, набросились на коз…» (стр. 283).

Я слушал, как громом прибитый. Заговор был долгим, я ухватил лишь это, пораженный звучанием. Это был чужой голос. Голос, который умолял, призывал, угождал и угрожал. При этом дрожал и звенел, как струна кленовой лютни. Казалось, даже месяц притих над Руной, насторожил свой холодный глаз. Ружена стояла, застыв с поднятыми руками, ладонями к лицу. Сквозь пальцы глаза мерцали таким же блеском, как и серебряные кольца на запястьях. Отлитые из княжеского блюда, добытого мной со дна Латорицы. Браслеты выковал мукачевский ювелир Тот. На одном был выбит веночек из цветов, на другом — птичий клин. Я выслушал ее и с трудом выдавил из себя несколько слов:

«Ты смертью смерть отгоняешь. Мертвечиной лечишь живое?»

«Да где там, — встрепенулась она. — Кому как. Вот пришла вчера тетка с больным зубом. Я научила ее растереть курячку[286] с глиной, набить в дырку зуба и залепить смолой из вишневого дерева. А кедь не поможет, приложить к деснам лягушку. Жаба помогает при болях. Ты не знал?.. Бывает, что гнилой зуб и так не угомонится, тогда надо капать соленый щавель, пока его не выест…»

«А заодно щавель и внутренности выест», — сказал я.

«От того есть своя притуга[287], — живо отбивалась Ружена. — Есть красную глину, жевать ботву, моченную в нефти, спать на животе на крышке бочки… А когда схватят рези, надо лизать плесень из молочного горшка и пить воду, в которой варилась прядильная веревка в шесть мадьярских локтей. Хорошо на ночь класть в изголовье решето. Почему ты смеешься? Мой пан тоже смеялся, пока не проверил на себе. У него очень молодая любовница. Сам еще не збуйвик[288], но уже в годах. Открылся мне: «Помоги мне чем можешь, сестрица, не дай мужику в позор упасть». Я ему варю петушиные гребешки с хреном. А еще научила, чтобы справлял малую нужду на древко лопаты и клал в ногавицы лопух и рыбью шкуру. Тебе дивно…»

«Бедный дедушка, а любаска тем паче… Но мне более удивительно, откуда ты набралась этого?»

«Что-то от своего няня, что-то от валашек из Вышоватого, кое-что от бабы Михальды, которая живет над Млиновицей в Мукачеве, до чего-то сама дошла. Понятно, что сами ясли за конем не ходят».

«Откинь, девонька, бабскую ворожбу. Не мути себе душу. Потому как она может выйти боком. Хитрила баба с колесом, да в спицах застряла…»

«А что, если я рождена для чудес?!»

«Ты рождена для меня. А кроме того, чудесное и странное — не ровня. Коли долго заглядывать в бездень[289], то и он взглянет на тебя».

Здесь, в прадавних горах, обильно цветут всякие предрассудки в головах. Но почему она цепляется к разумнице-ясочке? Это меня удивляло и смешило одновременно. Легкомыслие заслоняет пеленой наш взор, впуская в душу суету глупости. Это уже теперь я знаю, что влюбленный человек — несовершенный человек. А тогда…

Я знал, что Ружена росла без матери — та сбежала с румынским контрабандистом. А отец рано покинул белый свет. Она жила у бабы, а войдя в девичество, проводила лето у мукачевской тетки Грюнвальдихи. Ох, сколько всякой кровушки колобродило в ее жилах — и русинской, и валашской, и польской, и швабской, и, думаю, что и цыганской замешалась большая капля. У кого в округе были еще такие густые и блестящие черные косы? Как проволока шелковая. Щеголеватая, бойкая на язык, сообразительная, батрачила она в доме начальника финансов. Его дом был, как маленький paradis, то есть рай для служилых господ в «дикой пустоши» Марамороша. Они охотно наведывались сюда на прием и в гости. Местная шляхта, падкая на всякие украшения, не обходила вниманием и прелести красавицы-служанки. Сие я, ослепленный ею, понял позже. А пока…

Она показывала мне примечательности Марамороша, ее заветный мирок. Для того я уделял часок-другой от моих выездов. А лошади нам хватало одной на двоих. Те прогулки остались свежими букетиками воспоминаний. Прежде всего — вечер, когда мы ходили смотреть на трованты[290]. Перешли Тису, она на кобыле, я вплавь. Миновали гражды[291] с почерневшими частоколами. Это уже был румынский жудец[292]. По склону горы спустились мы в пещеры между тремя горами. Вокруг ели темно-зелеными верхушками царапали бледное небо. Земля под ногами совсем каменная, плотная от давности. А в расщелине — озеро, и вода в нем острая, как нож. Да что вода, большее чудо — трованты. Камни, которые растут, передвигаются и размножаются. На глаз они мало чем отличаются от привычных валунов. Но когда мокро, особливо в дождливую погоду, трованты (так их валахи называют) набухают, а то и растут, как грибы. Молодые камешки быстрее набирают вес, большие — медленнее. Ружена клялась, что они и помалу путешествуют. Она отмечала их лежбища, а через месяц-другой заставала камни в другом месте. Я не верил сему. А она сгоряча схватила два плоских камня и бросила в озеро. Камни нехотя упали на дно. Но что это: какую-то минуту шевелились, будто снизу их что-то подталкивало. А затем плавно, пуская бусы пузырей, стали подниматься. Поднимутся на три пяди, поколышутся, как живые, и снова садятся. Танцуют в воде.

В озеро грохочущим водоворотом вливался поток. Подводный водоворот поднимал легкие камни. Иначе чем объяснить эту диковинку. Я расколол тровант. На песчанистом сколе, как на срезе дерева, можно было распознать возрастные кольца вокруг твердого ядра. Видно, в сих краях что-то заставляет песок собираться в комки и разрастаться, со временем от материнской глыбы отламывается выпуклость и растет сама собой. Почему так происходит — на то у меня не было ответа. Ружена к тровантам относилась чуть ли не благоговейно. Все, что не могла себе объяснить, принимала с библейским страхом и готовностью к служению. Заворачивала камешки в мох и укладывала в кожаную тайстрину. Призналась, что отнесет их на могилы. Поведение камня покажет, как чувствует себя душа на том свете. Я тоже подобрал кое-что для Жовны, как диковинку, которая может потешить балованных господ из Лемберга.

Еще Ружена сказала, что вода, из которой рождаются трованты, есть свет земли. Тогда одним движением сбросила платье. Торжественная и таинственная, с мраморным лицом. Она умела молчать о том, чего хочет. Голая, положила ногу на камень, и ветер-озорник подул ей в лоно. Зашла в воду, опираясь на руки и выпятив колени, — они блестели, как золотые лучики из темного плеса. Большие глаза под черными бровями полны молчаливого сияния. «Вот он — свет земли», — подумал я. Медленно, отрешенно, как в полусне, плавала она между зависшими в воде камнями, и трованты осторожно касались ее бедер и затвердевшей груди. А мне хотелось быть одним из них. Однако я должен был придерживать за узду кобылу, которая возбужденно фыркала к дождю. Потому и камни, видать, набухали. Позже купался я, каменея в объятиях жгучего холода. А Ружена на бережке разговаривала с лошадью, и я уверен, что та понимала каждое ее слово. Угомонилась и слушала.

Темнел вечер. Седые стволы буков потемнели. «Здесь они яловые», — уведомила Ружена. Пораженные морозом, не цветут. Холодное озеро морозило все вокруг, кроме камней. Меня поражала в ней способность чувствовать тайну окружающей природы. Сие нас роднило с ней. «Бог в мелочах», — любил повторять блаженный Аввакум.

«А хочешь, убежим отсюда в глубь Трансильвании?! — вкрадчиво заговорила она. — Перейдем Румынию, Болгарию, выйдем к морю. Я все выяснила у одного пана, который был в гостях у моего хозяина… А там и море близко, Святая Гора, которая называется Афон. Ты же хочешь?»

«Может, и хочу, но мой гештальт здесь не завершен», — ответил я.

«Что?»

«Гештальт — это повинность высшего порядка. То, что ты должен приумножить, служа сродному делу. Мы есть дополнение наших родителей и наших учителей, продолжение чьего-то начала. Мы — живые звенья живой цепи. Поэтому не смеем пренебречь назначением, должны выполнить свой гештальт стойко и до конца. Негоже укусить яблоко и отбросить, вскопать грядку и не засеять ее, сшить рубаху и не доточить рукав… Только завершенность дает чувство целости и полноту покоя. Даже в намерениях надо быть целостным, потому что незавершенный гештальт привязывает нас узами к местам, обстоятельствам и людям. А это есть добровольное заключение. А мы же вольны выбирать свою судьбу, ведь так?..» К слову, мой учитель Аввакум долгое время жил на Афоне, однако вернулся.

«Почему?»

«Говорил, что святости там и без него хватит, а тутки, в дикой русинской окраине, он больше пригодится. И я тоже. Это мое родовое наследство. Патрида, как говорят на Афоне…»

Ружена улыбнулась, и та улыбка была отточена, как узкое лезвие.

«Что тут говорить, держись своего гештальта. Однако имей в виду, что меня может кто-то другой украсть».

«Ого, разве можно похитить душу, да еще и такую всерадостную и свободную, как твоя?!»

«Можно, золотой, все можно».

«Чем же такую душу можно соблазнить?» — игриво допытывался я.

«Чем? Еще большим утешением, еще большей свободой», — молнии сверкнули из ее глаз и вонзились в мое сердце.

Я промолчал. Любовь сильнее и мудрее нас, и я положился на ее милость. Лунный свет медленно сглаживал горизонт, убирал с земли лишние предметы. Так, наверное, и на самой луне. Я погрузился в ее волосы, а она тихо мурлыкала баянье:

Темного луга калина, доброго батьки детина. Хоть она по ночам ходила, но калину с собой носила. Покупали кусты — не продала, просили парни — не дала. Шелком ноженьки связала, себя для Мафтейки держала…

Пела для меня и обо мне. Девонька, чей пот в радости я смешивал со своим. Пот ее был жидкий и прозрачный, похожий на березовый. Дочь деревача. На вершине любовных ласк она останавливалась, чтобы долго не спускаться. Она умела это — удержать меня на вершине. Она сама была вершиной. И вершительницей. Как своей судьбы, так и моей.

Шесть дней хватило Господу на сотворение мира. Столько же хватило и мне, чтобы объездить русинский Марамарош. И я открыл для себя новый мир. Ходок пронырливого торгаша, я не токмо ему принес барыш, но и сам обогатился. Каждое утро до рассвета седлал я коня. Над Кунигундой бил первый колокол. Серыми тенями тянулись по улочкам копачи. Долбить соль. А я отправлялся на необычную охоту — искать ремесленников. Искал по горным неизведанным местам умелые руки и светлые головы. То бишь мастеров — людей, знающих правду и умеющих приладить ее к жизни. Таких самородных мастаков Жовна готов был везти в Лемберг, где множились профессиональные цеха.

В Теребеше познакомился я со скорняками, которые шили кожухи и обувь. Были сапожниками и скорняками одновременно. И пользовались такими способами, как еще при царе Ироде. В кадубе с кислой водой мокли свежеснятые шкуры. В каменном корыте их полоскали, добавляя отруби и ячменный солод. А после этого их собирали в кадях, перекладывая дубовой и березовой корой. Лес дал зверя, дал и инструмент для обработки.

На пару деньков выбрался я в Кобылецкую Поляну, сидящую в самых облаках. Там поселился в хижине со смолокурами и зольниками.

«Как живете, люди добрые?» — соскочил я с коня.

«Как живем? Беду толчем».

«Работа есть?»

«Работы густо, денег тонко».

Люди здесь жилистые и твердые, как вяз возле корня. Не знаешь, с какой стороны и подойти. Вокруг сосна. Из нее и выжигают смолу, без которой редкий промысел обходится. Целый день пластают в ямы бревна, загребают по бокам, а ночью обжигают. Стоит это увидеть: огромная печь-гора, из которой отскакивают в небо пламя и снопы искр. А вокруг нее, в клубах дыма, шныряют смолокуры и бухают в огонь лопаты навоза. Похожим способом выжигают и уголь, но тогда ямище набивают грабом и кленом, а макушку печи заделывают так, чтобы костер в глубине задыхался. Черная, горячая, едкая работа.

«Преломи с нами хлеб, сынок», — приглашали, все в пыли, работники к своему незатейливому обеду.

Хлеб тот был испечен из овса и мелая[293]. Ости застревали между зубами. Зато выглядел он белым на фоне их лиц. Никогда, наверное, не забуду вкус того хлеба… Бочки со смолой и поташом спускали в долину на лубяных гужовках. Уголь тащили к реке на волоках, а сплавщики уже доставляли его на железные заводы. А здесь, в безмолвном заоблачном пространстве, из железа были лишь бартки[294] и гвозди на распятиях придорожных крестов.

Я поглядывал на этих людей и разгадывал их гештальт. Они затемна начинали и в потемках завершали работу, доводили дело до конца. Сами темные и черные, добытчики света и тепла. Перебирал я рукой добытый ими свежий пепел, пахнувший горячей утробой горы. Любимый Божьим челядином философ Сковорода считал, что под действием солнечных лучей серый пепел может превратиться в драгоценные камни. Ищите бриллианты в золе, поучал он. А может, имел в виду нечто иное…

Составляя отчеты своему нанимателю, я похвастался, что трудился по двенадцать часов в сутки.

«Это необязательно, — ответил он по-польски. — Работать нужно не двенадцать часов, а головой», — и засмеялся первым.

Я же не мог открыться, чем, кроме прочего, была обременена моя голова. Неделю я не видел Ружены. И неделю за мной неотступно ходила ее тень, ее запахи, таинственные отблески ее взгляда. Прелестницей являлась в снах моя люба-погуба. Все это время лелеял я надежду на новую встречу. Узрел ее в Солотвине на базаре. Рядом с паном в летах, который нес кошелку для покупок. В базарной давке я легонько коснулся ее запястья — теплый бархат кожи и холод серебра. Оглянулась, побледнела, отшатнулась глазами. Я шел следом. Наконец, она подгадала момент и шепнула: «Приходи к полуночи к воротам солерудника».

Боль счастья. До тех пор я не знал, что это такое. Я пришел задолго до полуночного часа. Часомер моего сердца повиновался другим законам. В жизни каждого есть вещи важнее длительности времени. Они имеют силу возвращать время.

Ружена появилась. Но какая-то не та. Может, разлука ее изменила в моих глазах, или тусклый свет керосинки, а может, что-то другое.

«Где ты был?»

«В горах, — ответил я. — И вот сошел к тебе, моя роза».

«Вот как, может, ты и сошел, но не ко мне. Я и дальше почему-то смотрю на тебя, как травинка на дерево, как лужа на облако. И меня это огорчает и уничтожает…»

«Что ты такое говоришь, милая?»

«Как слышу, так вещую».

«К чему же ты ведешь?»

«Хочу, чтобы ты спустился ко мне», — бросила властно и двинулась к запертым воротам. Скрежетнуло железо — и дубовые двери распахнулись. Я последовал за ней.

Горбатый сторож с фонарем повел нас между ворохами соли. Остановились у широкой черной ямы. Над ней деревянная клеть с цепями. Ружена, забрав у горбуна лампу, ступила первой, я за ней. Сбоку уныло стояли лошади с белыми, выеденными солью глазами. Дед крикнул: «Но!», и доски под нашими ногами качнулись. Натужно заскрипели цепи, железный храп спускал нас в темное чрево вырубки. Я мысленно считал. Дошел почти до двухсот, когда помост ударился о твердое.

До этого я уже был наслышан о Кунигунде. Солерудник так назвали в честь дочери короля Бейлы Четвертого. Изгнавшего монголов и сгладившего за ними следы опустошения. Воевал и с королем Данилой Галицким, а под конец заключил с ним мир. Кунигунда была полной противоположностью отца. Жила девицей в замужестве, а после кончины мужа заложила монастырь и сама приняла постриг. Считали ее святой женщиной… А соль здесь берут испокон веков. Еще древние ромеи ее возили, до сих пор находят в копях их монеты. Раньше копали ступенчатые забои на тридцать-сорок локтей вглубь, затем «чертовы ямы», куда спускались по веревочным лестницам, а соль поднимали в сетях из буйволовых шкур. Теперь помещения очень глубокие, целые подземные улицы, имеют человеческие имена — Кристина, Никола, Иосиф, Адальберт, Франц, Людвик. Некоторые связаны с самой старой — Кунигундой. Ежегодно в их толщах вырубывают около девяти тысяч пудов соли. Добрая сотня плотогонов ежедневно ладит на Тисе тридцать бокор. Наверное, это единственные в мире суда, что назад не возвращаются. Ими сплавляют мешки на Дунай. А оттуда цугом везут в ближние и дальние земли. Соль земли Подкарпатской…

Кусливая соленая пыль припекала уста, освежала легкие — даже в голове прояснилось. Под ногами скрипело крошиво. Ружена ступала уверенно, видать, место ей было знакомо. Шаги становились все звонче. Мы вошли в просторную и высокую горницу, сказать по-ученому — галерею. Ружена домовито зажгла факли[295] на стенах. Миллионы ослепительных блесток впились в глаза. Будто тебя закрыли внутри горного хрусталя. Теперь, в мерцающем светящемся пространстве, я разглядел ее полностью и заметил перемену. Ружена была одета иначе. Тот же крой сукмана, но полотно тоньше, панское, с оборками из белого шелка на рукавах и вокруг шеи. Ботиночки мягкой кожи, а волосы собраны на затылке под серебряным обручем. Тоже Тотова рука — выбитые на нем головки зверей. И сверкающие сережки в ушах, и решетчатый перстень на пальце. Не от меня, зато из моего серебра.

«Девонька моя серебряная», — вырвалось у меня непроизвольно.

Она смотрела в мою сторону, но не на меня. На себя. Я почувствовал, что ее взгляд огибает меня, привлеченный другим. Оглянулся и сам. И вздрогнул. Напротив задней стены на полную высоту ее, в добрых пять человеческих ростов, стоял маняк. Statua, как говорят латиняне. Вырубленная из соли женщина. Она будто выступила из твердой породы в объемный мир, хотя икры, спину и косы ее еще держала мертвая стена, загробная жизнь. Существо, раздвоенное в двух измерениях, двух областях — светлой и темной.

Господи, я угадывал до боли знакомый изгиб бедер, выпуклости лона и груди, очертание подбородка, губ, носа, лба, глазных впадин. Но сами глаза… они были другие. Как и у живой рядом — тот взгляд просачивался сквозь видимое и сиял в незримую даль.

«Что ты так пристально рассматриваешь?» — неожиданно спросила Ружена, непривычно тихая и торжественная.

«Глаза», — признался я.

«И что в них увидел?»

«Мечту».

Она грустно улыбнулась.

«Ты, как всегда, проницателен. Так и есть… Когда мечты становятся сильнее страха, они начинают сбываться».

«Вижу взгляд женщины, которая знает, чего хочет, но еще не знает, как это получить. Мечтательная серебряная панна…» — я хотел добавить «моя», но что-то меня остановило.

Статуя, что сверкала льдинками соли, действительно была похожа на серебряное литье. Я неотрывно водил по ней глазами с ног до головы. Мастер, который это вытесал, знал свое дело. Истинный художник создает не поверхность, а потайную сущность, которую мы скрываем выражением, смехом, словами и молчанием. Странное чувство охватило меня, когда я увидел соляной образ Ружены. Теперь их было две. А моей — ни одной. И никто не отбирал ее, она сама забрала себя от меня. Это я понял здесь, в давящей подземной пустоте, около громоздкого соляного столба в женском обличье, которому должны были поклоняться.

«Тебе она любится?» — оборвала мои мысли Ружена.

«Ей здесь холодно, темно и одиноко», — нашелся я с ответом.

«Да нет, одиноко среди людей», — сказала отстраненно.

Тот голос больше подходил бы каменной госпоже. Она все больше походила на нее. Или, может, умышленно так поступала. Мы пошли, не погасив лампады. Я ничего не спросил о статуе — откуда, кто, почему. А сама она не начинала. Мысль предстает не только в словах, — она и в молчании. Из молчания вырастают большие дела, изрек кто-то из мудрецов.

Выходя, Ружена положила в руку стража монету. Они о чем-то тихо разговаривали. Донесся обрывок разговора: «Пану управляющему не надобно говорить, что я здесь была не одна…» Мужик услужливо поклонился. А я на прощание погладил коня-слепца. Он ничего не видел и не печалится. Я прощался с конем, чтобы не видеть прощания в ее глазах.

Зарождался день. На распутье Ружена нерешительно спросила:

«Ты не хочешь со мной любиться ныне?»

«Это была бы очень соленая любовь, — ответил я. — Да и через час-другой должен ехать в Ганичи…»

Поутру мне и в самом деле надо было ехать. Да не столько по надобности Жовны, сколько от самого себя. И я таки отбыл в край исконного ковроткачества и ручной вышивки — Ганичи, Калиновое, Дубовое, Красну, Дулово, Кричево и ряд других хуторов. Я должен был собрать образцы для лембергского художественного братства, которому дал обещание мой благодетель. О, тот и рака изо рта не упустит…

Покровы, как их здесь называют, издавна являются образцами стиля верховинского быта. Ими застилают скамьи, столы, сундуки, гоклики[296], постели, полы, завешивают стены, накрывают сани и телеги по дороге на богомолье, их складывают в приданое невесте и ими обертывают деревище мертвеца. Накидки для того, чтобы приукрасить строгий дом, хоть на йоту развеселить глаз. Берется для них простой материал — лен, конопля, овечья шерсть. Да и способ плетения нехитрый — параллельными полосами и узорами, заимствованными из мира животных. Поражают не столько те «цветы», «листики», «столбики», «потятки», «брындаки»[297], «жабки», «квадраты» и «крестики», как характерное сочетание красок. Они тоже простые, зато красноречивые, умиротворяющие. Красители добывают здесь же — из луковой шелухи, из диких ягод, мха, глины, коры ольхи и дуба, из насекомых — червецов[298]. Каждая ковровщица имеет свои особенности в работе. Одни плетут гребенкой, другие вывязывают узлами и стригут нитку, третьи снуют челноками. Как характер у каждой женщины разный, так и творение ее рук. А толстые шерстяные ковры и гуни здесь вымачивают и отбеливают в валилах — вымощенных камнем колодцах, в которые по лоткам течет вода. Сила потока и солнце делают свое дело — шерсть становится мягкой, впитывает теплый дух, ласкает тело.

Не бывает здесь хатки без вышивальщицы. Ибо каждая челядинка, от дитяти до старухи, ходит в одежде с шитьем. Прежде всего украшают длинные рубашки. На них цветут пышные «заспульницы», вышитые где стеблевым стежком, где рубцеванием, где косой гладью, а где крестиком. Из того парада мне больше всего пришлось по вкусу шитье «белым по белому», с красными и синими точечками. Такое исполнение очень освежает девушек, добавляет утонченности. Некоторые женщины одеваются в «грецкие» рубашки с квадратом на горловине. Канты в них цветистые или крестообразные. Зато краски веселее — желтые, розовые. Пазуха и подол украшены узкими полосами, которые вышиваются «резанием и выкалыванием». Босые, не всегда сытые, часто битые горянки порхают с тропинки на тропинку гордыми павами. Настоящие, благородные украшения нашей Верховины!

Я смотрел на других женщин, чтобы не думать о Ружене. Но это не удавалось. В памяти застрял ее последний взгляд, острый, как кончик спицы. Каждую ночь снился один и тот же сон: высохшее русло реки. Сухое, как пепел. Что-то усыхало, истощалось во мне. На дне кармана я нашел фасоль, на которой она мне как-то гадала. Силой настояла. Всматривалась в нее и ничего не сказала, только губку закусила, как обиженный ребенок. А после этого прошептала заговор: «Пусть твои руки будут свободные и сильные, ум горячий и ясный, а воля здоровая». Я вспомнил это. Теперь те пожелания, как никогда, мне были нужны.

Между тем зелень теряла краски, увядала. Осень желтила горы. Мой господин позвал меня в Солотвино, он торопился назад. Встретил меня весело: «Не знаешь правила: затяжное дело кончается ничем. Не век же нам здесь сидеть». Закладывали телеги в дорогу. Жовна ходил по двору в хорошем настроении. «Кунигунда» заказала ему полным-полно фуража для лошадей и хлеба для копачей. Владелец рудника позвал его на прощальный ужин. Меня взяли как толмача.

«Накидки для того, чтобы приукрасить строгий дом, хоть на йоту развеселить глаз. Берется для них простой материал — лен, конопля, овечья шерсть… Красители добывают здесь же — из луковой шелухи, из диких ягод, мха, глины, коры ольхи и дуба, из насекомых — червецов… Каждая ковровщица имеет свои особенности в работе. Одни плетут гребенкой, другие вывязывают узлами и стригут нитку, третьи снуют челноками Как характер у каждой женщины разный, так и творение ее рук…» (стр. 297).

В поместье над соленой купелью сошлись господа. На вертеле пекли кабана, в котле тушился сегедский гуляш с тмином, на мраморной столешнице стояли шеренги запотевших из ледника стеклянниц. В больших цветных чашах, вырезанных из соли, мерцали светильники. Гости в легких шнурованных плащах угощались походя, ожидая блюда. Приехал и пан Войоши. Встретили его приветствиями. Хозяин слегка обнял его, повел к гостям, весело говоря:

«Теперь мы с вами чай не родственники. Притом одинаково обворованы…»

«Да что там? О чем речь?» — загудела компания.

«А вы не слышали? Служанка пана Войоши сбежала с моим управляющим Кравсом. А нас оставили без прислуги. Теперь мое дело без головы, а дом моего приятеля — без присмотра».

«Не то слово, — подхватил пузатый финансист. — Мы, как сироты, без Ружены. С ней чувствовали себя, как у Христа за пазухой. Простушка, а лучше любого ученого давала всем совет. И сердце золотое. Ей-богу, не найду ей достойной замены…»

«Спелись, — добавил кто-то злобно. — Старого медведя на мед потянуло…»

«Прошу, господа, без пересудов, — вмешался хозяин. — Кравс — достойный человек, к тому же вдовец. И здесь, как я мыслю, не низменная похоть, а осознанное чувство. Хотя избранница и простолюдинка. Он, если хотите знать, заказал вырубить ей памятник из соли. Кому интересно, поведу на обзор. Поверьте, есть на что посмотреть…»

Общество наперебой загудело. А чей-то пьяненький голосок перебил всех:

«Любовь, друзья, не шелуха. Я видел эту Ружену и должен признаться, что завидую Кравсу. Копал бедняга, копал и наконец выкопал свое золото…»

Люди любят греться у чужого огня. Среди тех людей я был, вероятно, самым чужим. Стоял как громом пораженный. Едва дошло до меня, о чем шептал сбоку тщедушный человечек в зеленоватом кедмене с барского плеча:

«Эх, один лик у судьбы. Пройдет время — и дочь становится похожей на мать. И обличьем, и натурой… Как мать ее сбежала с полюбовником, так и она теперича».

«О ком разговор?» — не доходило до меня.

«О Ружене. Девушка служила у нас…»

Я догадался, что это извозчик пана Войоши, которого я порицал за глаза за лень. Единственный, кому здесь было дело до меня.

«Куда же они отправились?» — спросил я мертвым голосом.

«На румынскую сторону. А куда далее — один Бог знает. Мир велик».

Мир велик. Сию правду мне суждено было уразуметь в глухом уголке гор. Мир не только большой, но и всегда новый. И в нем всегда есть место для тебя. Только твое место. Любовь к Ружене раскрыла меня для самого себя. До тех пор пока я ее не узнал, и не догадывался, какой я на самом деле. Она была права: истории любви пишутся на небе. Когда-то мы их перечитаем и увидим весь свой путь.

Жовна возвращался назад другим путем — через Гуцулию. Положил предо мной плату и хитро спросил: «Что ты видишь?»

«Наполовину полный кошель?» — ответил я.

«Нечеткий ответ. Это наполовину пустой кошель. Так бы сказал замеристый[299] человек. Однако это не поздно исправить. Езжай со мной. Я найду и там для тебя дело. А кроме того, познакомлю с одним интереснейшим человеком, венгерским шляхтичем, вынашивающим смелые замыслы. Думаю, что вы можете быть друг другу полезны…»

С полуполного-полупустого кошеля я перевел взгляд на дорогу, расстилавшуюся на восток белым (присоленным) диким камнем. И Жовна все понял. Мы с ним принадлежали к одной породе — люди дороги.

На поднебесных вершинах, увязших в непроницаемых ельниках, я решил для себя: не звать уходящего — дать ему уйти. Не ждать будущего — позволить ему наступить. Не усложнять насущного — пусть произойдет то, что должно произойти.

…Далеко позади остался Мараморош — край моего обожания, моего блаженства, светлого украшения черного полотна моей жизни. «Время пройдет — слезы сотрет», — гугнявил по дороге псалом погонщик Иван Жолудок с неизменной файкой под носом.

Время и вправду шло, обгоняя наших волов. Разве время упросишь?

«Мир и свет! — приветствовал я по-старинному Алексу, стоявшего на бережку, опираясь на посох из орешника. — Не вижу благодетельной Прасковьи, чтобы поблагодарить за сытный кост[300]».

«Мамку я выпроводил. Нечего на калеку пялиться».

«Э-э-э, парень, не греши на себя. Стоишь на прямых ногах, руки целы…»

«Ваша правда. Поглядываю на воду, и руки тянутся к работе».

«За сим дело не станет, — подхватил я и заглянул в сарайчик. — Вот тебе для рук завгура[301]», — протянул ему желтый комок, который сладковато пах.

«Что это?»

«Воск-капанец. Разминай его поочередно. Даст силу рукам. Разминай до мягкого и сам набирайся мягкости».

«Это что еще за глупости?»

«Никакие не глупости. Когда ты мягкий, ты защищен. А мягкий — когда спокоен. А спокойствие и является здоровьем».

«Хм, что же тогда есть хворь?»

«Попустительство Божье. Видать, болезни нам даются для душевной пользы. Ибо в них истинное исцеление кроется. В мертвом зернышке — завязь жизни. В твердом скрыта мягкость. Учись у воска…»

«У воска? — озадаченно спросил Алекса. — Разве вам это открыл воск?»

«Нет, Иисус… Челядь приняла Его как чудотворца, и все тут. Предпочла, чтобы ее утешал и исцелял. А он же нес науку о деяниях, которые надо совершить, чтобы попасть в Царство Небесное. И, разочарованный, стал избегать толпы, искал одиночества. К нему стекались толпища людей с хворями. Он исцелял, однако не было конца-края тому потоку страждущих, не понимали они природы своего горя. А он жаждал, чтобы люди отыскали истинную веру, чтобы стремились к чистоте и правде, — тогда и напасти отошли бы по воле Отца. «О род неверный и развращенный, доколь буду Я с вами и буду терпеть вас?» — выкрикнул, отчаявшийся, что они изменятся… Так и было. Его слово не воспринималось ими, и они еще более огорчались, почему сей праведник, имея возможность, не дает того, чего им недостает. И, требуя, вырывая исцеление, собирали злобу и недовольство…»

«Но не все же?»

«Была горстка людей, что Его поняли. И среди них такие же простые рыбари, как ты», — сказал я и резко подсек палку, на которую он опирался.

Парень потерял равновесие, стал хватать руками воздух. Однако удержался на ногах. Я возвратил ему опору:

«Ого, да ты уж совсем молодец! Доверяй ногам, тогда и по воде пойдешь. А падать не бойся. Знаешь, как говорил один из твоей рыболовной братии: «Рыба, умирая, поднимается чревом вверх: такой у нее способ падать».

Уста Алексы дрогнули, блеснули зубы, а затем послышался, хотя и негромкий, но здоровый юношеский смех. Я и сам засмеялся с ним вместе.

Должен сказать, что в сарае, когда я доставал воск, за мной привычно следили глазки. Только на сей раз не пара, а две. Пакостник Марковций нашел себя цимборку. Поэтому и виновато плющил взгляд, чувствуя за собой измену нашему устоявшемуся холостому житию. Вот те раз! Пошли козы в лозы…

Мошко, небритый и растрепанный, ждал меня у ворот, как мессию. На улице не так муравьи досаждали. Зато пьянчужкам попало. Столы в корчме взгромоздили в один угол, гурьба теснилась вокруг стойки. Стоя больше вольешь в себя. Пили, выплевывая муравьев. А те, каверзные, еще и по балке лазали, и по свечам. Я велел принести тонкой заячьей пекницы[302]. Нарезал на букатки[303] длиной в палец и помазал тем, что принес. Разбросал по полу и приказал распахнуть настежь двери.

«Для кого?» — робко спросил Мошко, который, суетясь, бегал вокруг.

«Для незваных гостей, — кивнул я на пол. — Хватит им здесь гоститься».

Пьяная компания вдруг утихла, расступилась. Ибо было чему. К сдобренным кускам живо лепились муравьи, сцеплялись в длинные цепочки и тянули добычу к двери. Будто по тайному приказу, вся рассеянная мелкотня роилась вокруг приманки и принималась за общественную работу. Живые бусы длинными черными шнурами затянули пол корчмы. Ошарашенные бражники уступали дорогу. Когда первая муравьиная вереница пересекла порог и повернула в сторону разоренной кочки, Мошко смахнул росу со лба и воздел руки:

«Кадош[304], кадош, кадош! Неисчерпаемы благодеяния Твои, Господи, чьей волей сей добрый человек, как Моисей, избавил меня от позорной неволи. Я уже думал, что сия кара напущена Тобой на меня, как на злого фараона в Исходе…»

«Оставь, Мошко, Бог не разменивается на мелочи», — не сдержал я смех.

Шум стоял в корчме вперемешку с дымом и звоном стаканов. Хозяин, испугавшись, что это может смутить муравьев, приказал всех пивохлебов выгнать. От выручки отказывался. Затем мы сели в притворе, и Мошко таинственно начал:

«А теперь к твоему делу. Ты же знаешь: я слову хозяин, и твою заботу принял, как свою. Шурин мой перевернул Хуст вниз головой — и что в конечном счете? Ноль. Нет черного пана в Хусте. И не было. То есть господ там, как навоза, нашего и со свечкой не найти. Получается, крылся, врал, бестия. Крученый мошенник. Но не настолько, чтобы жида провести… Прикинул я в голове кое-какие знаки и составил их вместе. И вот что имеем. Сапоги у того купца были не мадьярского пошива, сиречь не боковым швом, а задним. Колеса на тележке изъедены бледной ржавчиной — соль! Да и говорил он с нажимом, как в Семигородщине. А раз я угостил его затисянской паленкой, той, что и тебя. И что ты думаешь: узнал, стерва. Поплямкал языком и говорит: «Знатная папуша. Наша». Ты же, Мафтей, знаешь, что означает это слово — «папуша»?»

«Знаю. На румынском — кукуруза».

«Так и есть, паленка из мелая. Думаю, что там и теряется его след — в Марамороше. Может, и в самом Сатмаре».

«Спасибо, Мошко, за наводку, но я разыскиваю не румынских проходимцев, а наших пропавших девиц…»

«Да разве я не помню. Поэтому и приладил тебе вторую ниточку», — протянул на палочке тоненькую скрутку, подобную священному свитку Торы в синагогах.

Я развернул расцвеченную картинку полотна. На нем — вышитая Дева Мария. Шитье мелкое, тонкое, довольно выразительное.

«То, что ты просил, Мафтей. Вчера забрал у Марьки Доромбатой. Что тут говорить: перебила Мартину вышивку, как перемыла — один в один. Должен был ей дать за работу набитого гуся. Но ты не печалься, то мои расходы… Оставил бы дочери в приданое, но поминил[305] тебе. Ну вот. Благолепный образчик[306]. Правда, я не пойму, какими судьбами Богородица причастна к твоим поискам».

«Я и сам еще не знаю, Мошко», — честно признался я.

«Да и необычная она какая-то: лицо закрыла руками…»

«Какая уж есть».

«То дело твое и твоя вера, Мафтей. Я не лезу. Мне бы расчитаться с тобой за спасение и облегченно вздохнуть. Говори, что я должен?»

«Мне ничего. А для одного подмастерья я бы кое-что попросил. У тебя на кружганке[307] цыган веселит народ. Хорошо играет. Отдай ему скрипку, пусть имеет сарака[308]».

«Э-э-э, любезный ты мой, если бы ты знал, сколько тот инструмент стоит».

«Не знаю, но думаю, что он его уже отработал. А есть еще неписаный закон: кто чем орудует, должен тем владеть. Для бедолаги это хлеб и единственное утешение».

«Оно-то так, но и не так. Есть и другой неписаный закон: не давай никому ничего даром, потому что оно сразу теряет цену».

«Ты, Мошко, волен поступать по своему усмотрению, но я советовал бы избавиться от той вещи. Мог бы сам догадаться. Муравьи уж поди разлезлись, а на скрипке сидят, как рой. Думаю, что их привлекает запах воска, его добавляли в лак древние мастера…»

Мошка затрясло. Смотрел затравленно, как крыса из муки. Даже голос упал:

«Говоришь, Мафтей… Правду говоришь. Я по-своему прав, но и с горемычным цыганом надо по-честному обойтись. Таков мир».

«Таков, таков, — поощрял я. — Мне, знаешь ли, вспомнился случай из детства. Я рос возле мниха Аввакума, жившего в зарецкой пещере, может, помнишь?»

«Как же, его еще звали Авва-Крот».

«Верно. И вот пришли к нему двое на суд. Выслушал Аввакум первого и говорит ему: «Ты прав». Второго выслушал: «И ты прав». Тогда вмешалась жена одного из них: «Отче праведный, не может быть, чтобы они оба были правы». — «Хм, и ты права, сестрица…»

Мошко засмеялся дребезжащим голосом, будто кто-то горшок скреб.

«Развлек ты меня перед шабатом. Увы, у каждого своя правда, или правдица… В придачу я расскажу историю из своего детства. Меня в хедере[309] называли Мойшей-дурачком. Такой я был забитый и глуповатый на вид. Приставили к нам нового учителя. Услышал тот, как меня дразнят, и спрашивает: «Почему вы его дураком обзываете?» — «Потому что он дурак и есть. Если дать ему большую медную монету в пять геллеров и маленькую в десять, он выберет пять, так как думает, что это больше». Учитель вытянул две монеты и протянул мне: «Что выберешь, то твое». Я взял пять геллеров. Детвора захохотала: «Вот видите, а вы нам не верили». После уроков ментор последовал за мной. И по дороге спросил: «Мойша, неужели ты не понимаешь, что пять геллеров больше только размером, а за десять геллеров можно купить больше?» — «Понимаю, господин учитель». — «Почему же тогда выбираешь пять?» — «Потому что когда я выберу десять, они перестанут давать мне деньги…»

Пришла моя очередь смеяться:

«Ты не изменился, Мошко, разве что теперь смело хватаешь большое».

«Да я и мелким не гнушаюсь», — хитро прищурился хозяин, в чьих движениях я приметил нетерпение. — Извини, Мафтей, но я же должен вынести из дома злосчастную скрипку. Знать бы, где тот цыган крутится?!» — и побежал в корчму, опасаясь давить муравьев, что дружно снимали осаду.

С цыганом я столкнулся на улице. Расхристанный, спешил он в корчму, даже запыхался.

Не диво, что кобыла сдохла, да кто псам дал знать? Наверняка не муравьи — те имели вдоволь своих хлопот. На меня подвыпивший музыкант и не посмотрел, не зная, кто преподнес ему подарок чужой рукой.

День подношений продолжался. Кузница стояла на правом берегу в переулке, который, как на смех, назывался Фегер Шорок, то есть Белый Угол. Сама же прокоптелая, обугленная, с жирным, избитым копытами двором. Еще и петух ходил черный от сажи. Колодко точил зубья на свежевыкованной бороне. Жесткое лицо, как железо, с таким же острым взглядом, хватавшим человека, как клещи. Я узнал ремешок на голове, который впился в лоб на палец вглубь. Может, он и спал с ним. А может, с ним и родился.

С минуту мы молчали. Оба из тех, что готовы друг друга перемолчать, сколько бы не потребовалось. Тогда я положил на наковальню вещь, которую принес с собой, — «Медаль за храбрость». Чеканена полвека назад Иосифом Вторым. В ней были хорошие четыре золотника чистого серебра. Вместе с бабкиной шейной згардой-ожерельем и золотым дукатом, что остался после матери, это было все мое богатство. Удивительным образом заработал я эту медаль, причем без храбрости.

Кипела битва с австрияками на Подгорянском мосту, о которой уже упоминалось. Я хлопотал возле раненых, а девочка, которая мне помогала, отбежала за тряпками. Некому было воды принести. Схватил я сам ведро и бросился к реке. Вижу, за корягу зацепилось тело вражеского унтера. Через грудь рубленая рана. Жизненная сила на виске еще бьется. Я стянул с него сапоги и забросил в тернии — кому-то находка. Прорезанный доломан пустил по воде. Правда, отцепил медаль и засунул ему в карман портков. Забросил беднягу себе на спину и понес к куче других раненых — все они одинаковы, когда кровью испачканы. Австрияк что-то хрипел в забытье. Да кто кого здесь слушал! Я промыл рану, смазал и забинтовал. Он пришел в себя, обреченно поглядывал на меня. Уже после всего, в пивоварне, куда были свезены уцелевшие, я его долечивал. Унтер открылся мне, что он алеман[310] из Тироля. От деда-прадеда конюх, командовал взводом эскадрона. Сюда прискакали для подкрепления пехоты. В сечу встряли пешие, с саблями. Думали, что мукачевскую чернь разгонят в мгновенье ока, а тут такое… В свободную минуту мы с ним тихо беседовали. Я рассказал унтеру, что и мой дед служил при лошадях и бывал в его краях. В стужу, в ледяную метель, говорил дед, они ложились между лошадьми и так грелись. А когда ранили его коня, то он не дал его добить, а сидел рядом, пока тот не закоченел. Раненые лошади, оставленные человеком, умирая, плачут. Кавалерист слушал мои пересказы, нервно покусывая бледные губы.

Я боялся, что его вычислят по крапчатому сукну портков, и дал ему домотканые ногавицы умершего ночью горца. И советовал поменьше говорить, а если что — пусть назовется швабом из Мокрой. Никто не будет докапываться. «Не волнуйтесь, — сказал он, — я справлюсь. Ясли к лошадям не ходят». Это было последнее, что я услышал от него. Однажды утром застал его лежанку пустой. Под одеялом был оставлен полотняный узелок, а в нем сия медаль. Что имел, тем и отплатил мне смельчак. Ушел в чужие версты, слабый и босой. Серебряного «Храброго Иосифа» далеко не каждому давали… Хорошо, что я еще успел ему посоветовать есть больше моркови и чеснока, чтобы легкие быстрее очистились. Боль всех равняет, а смерть примиряет…

«Хотите, чтобы я склепал из сего крестик?» — оборвал мои воспоминания Колодко.

«Нет, хотел бы продать. Нужду терплю».

«Враг меня возьми! — кузнец яростно сплюнул. — По-вашему, мне только злата-серебра не хватает?»

«Ну, мне оно и тем более не нужно. На вид безделица, но чего-то же стоит?»

Взгляд Колодка смолой прилип к медали. Прицениваясь ощупывал. Казалось, что вот-вот перевернет ее глазами.

«Для нищего и дырка чего-то стоит, так как иного не имеет», — лениво бормотал кузнец.

«Ой, так, — соглашаясь вздохнул я. — Глупый собирает, а черт калиту шьет… А к тебе, честный мастер, меня люди направили. Говорят, коли сам не купит, то посоветует какого-нибудь пана. Вот я и пришел, отдаюсь на твою покладистость».

Лесть смягчает и железного. Колодко взял в кулак бороду, поворчал для солидности.

«Ходил тут один, голодный на такие цацки. Копался в моем железе. Мне ведь всякую всячину тянут поулочники[311]. А пану развлечение. Сам он не наш, откуда-то из Верховины приезжал…»

«И я слышал. На повозке с черным верхом».

«С плетеным, — уточнил кузнец. — Хе, я сначала подумал, что это легкая польская коляска. Присмотрелся — кованый румынский фаэтон. С двумя рессорами. Не дуги, а месячные серпики. Едешь, как в мамкиной колыбели. А обода на колесах цельнокованные. Я, когда узрел, шапку снял. А вместо козлов — седельце-облучок. Эх-эх, есть еще мастера на свете! Мне можете верить, ибо я не одну бричку направлял. И тяжелые кареты, и будки, и подольские фуры, и липованские повозки, и долгуши, и высокие телеги, и катунские повозки, и дорогие берлины с «лебединой шейкой» и даже почтовый дилижанс из Прешова… Не хочу хвастаться, но на том румынском фаэтоне я перебрал и перемазал оси — и колеса запели. А заодно и замки на откидном верху. Ибо какая мазь, такая и снасть. Это вам каждый мастер скажет…»

«А что он говорил?» — вежливо спросил я.

«Кто?» — нахмурился Колодко.

«Пан из черного фаэтона. Что говорил: когда будет? Может, ему и моя цацка приглянется».

«Такое он принимал за милую душу. Да улизнул пан, нет купца. У меня своего лома куча ждет. И тайстрина[312] вон висит, до сих пор не забрал. Прежде каждую субботу заглядывал. А вот уже с месяц не показывается. Поэтому ничем вам, человече, не помогу. Находочка красивая, но что с того, когда некому ее оценить».

«Чай еще заявится купчишка, если тайстру здесь оставил».

«Сумка не его. Где это видано, чтобы господа ходили с переметными сумами?! Он это для кого-то брал. А моя сестрица шила. Имела с этим мороку. Сшить — не фокус, а вот покрасить! Пан капризничал, требовал, чтобы каждая тайстрина имела свой цвет. Принесет нить: таким и полотно должно быть. Перебирал, как нищий палки. А не съел бы ты несоленое-немасленное, думаю себе в сердцах, но молчу. Потому что платил исправно».

«А пуговица, вижу, на сумке воинская, с ушком», — заметил я.

«У вас меткий глаз, сват. Те гомбы[313] с моей старой шинели. Сукно в кузнице истлело, а медь я срезал. Как раз и пригодилось, все пошло на застежки».

«Если я хорошо помню, на солдатском кабате девять пуговиц…»

«Так и есть. Восемь тайстрин забрали, а эта висит без надобности».

«А ты мне ее продай», — попросил я.

«А вам на какую беду?» — буркнул кузнец.

«Я зелье собираю, брожу по чащам. Мне такой наплечник как раз на руку. Сделаем шефт[314]: я оставляю тебе «Серебряного Йошку», а как вернется черный пан, ты с ним сторгуйся. И так, чтобы и тебе достался хороший процент. И за сумку свое отнимешь. А найдешь меня через Мошка из «Венезии». Только не хвались ему про металию».

«Или я дурак. А вы… вы воевали, вуйко?»

«Как тебе сказать, добрый человек? Иногда мне кажется, что никогда и не переставал воевать. Как там в Писании: «Не мир принес я, но меч». Самый мирный на сей земле Человек сказал. Ибо где люди — там и драка, там и силомитье[315]. Рука руку обманывает, глаз глазу не доверяет… Знаешь ли ты, почтенный мастер, какую краску людское око отличает, лучше всего находит все ее оттенки?»

«Какую?»

«С минуту мы молчали. Оба из тех, что готовы друг друга перемолчать, сколько бы не потребовалось. Тогда я положил па наковальню вещь, которую принес с собой, — «Медаль за храбрость». Чеканена полвека назад Иосифом Вторым…» (стр. 309).

«Хорошо, что я еще успел ему посоветовать есть больше моркови и чеснока, чтобы легкие быстрее очистились. Боль всех равняет, а смерть примиряет…» (стр. 310).

Я показал на тайстрину с медной гомбой, которую должен был забрать.

«Зеленую? — робко спросил Колодко. — Почему?»

«Потому, что мы как людность выросли в лесу среди хищников. И до сих пор считаем мир враждебным, все время настороженно ждем нападения хищника. Извечная война друг с другом и с самими собой…»

«Ну, с самим собой еще справиться можно, а с людьми и вправду тяжело найти общий язык… Я, к слову, никак не найду себе помощника в работе. Сам в кузнице, как мышь в горшке. А сколько их помогать бралось. Тот хитрит, лишь бы день перетянуть. У того персты деревянные. Один прицеливался, что бы украсть — хоть под ноготь спрятать. Я выследил и бил его, как ветер рожь. Не за то, говорю, толку тебя, что украл, а за то, что попался. Еще одного взял на пробу. Работящий, внимательный малый, но беда: пить не умеет».

«Разве то беда, что пить не может?» — изумился я.

«Оно-то так, пить не умел, но ведь пил же… У каждого свой недостаток. Кнут трескается на конце, пень посредине. Со временем нашелся парень мне по душе. Железо понимает, поперек слова не скажет. Не успею глазом повести, уже протягивает нужный инструмент. Врожденный мастер. И вот тебе: выпер недостаток с другой стороны. Малый цыпленок, да женилка велика. Прикипел к девице, да так, что чуть ума не лишился. Да кто из нас не греховодничал?! Ущипнешь девку, а то и потопчешь — дело молодое. А Симко на свою, как на икону, смотрит, душу свою отдать ей готов. Было бы кому — потоптанка. Хотя и файненькая, льстивая, врать не буду. Для забавы годится, а натурой лукавая. Крутит малым, как обручем. И его не отодвигает, и других подпускает. Еще и женатый жандарм, сучье вымя, прибился к ней… А мой подручный от отчаянья на глазах гаснет. Говорю ему: «Симко, либо пан, либо пропал». А он, дурак, не так понял, подкараулил и отлупасил того жандарма-соблазнителя. Еще и пытался сбросить с моста… Да и сам попал в беду».

«Осудили?» — спросил я, будто впервые о том слышал.

«Обошлось. Загребли в войско».

«То еще благо. Добрый судья попался».

«Не так добрый, как сребролюбивый. Дали куку в руку, да и избавили паренька от хурдыги. Нашлись у него на румынской стороне богатые родственники. Это его и спасло… А я потерял верного помощника. Потому что с брата-несчастливца никакой пользы».

«Чьего брата?» — насторожился я.

«Да его же, Симка. Ходит здесь по вертепам нетребный[316] Циль, с искалеченной головой. Ничего не говорю, принесет какую-то железку с поля брани — и то что-то. Грех на убогого наговаривать… Эх, немилая к ним судьба. А в иные времена какая достойная фамилия была…»

«Что за файта[317]? Может, знаю».

«Грюнвальды. Дед их раньше ходил на перевозе через Латорицу».

«Еще бы не знал, — изрек я, спотыкаясь на словах. — Хорошо помню старого. Мой отец возил с ним паром по очереди».

«Мир тесен», — вздохнул Колодко.

«И странный», — бездумно сказал я, потому что ушел, как в болото, в неожиданно накатившие воспоминания.

«Тайстрину брать будете?» — донеслось как из колодца.

«Буду», — кивнул я головой и забросил суконную шаньку[318] за хребет.

Такого тяжеленного груза я не нес бог знает с каких пор…

Я нес пустую тайстру, но так это могло выглядеть только со стороны. Я возвращался с полной тайстрой добычи. И кто знает, какая из них ценнее. Продолговатый сверток за пазухой неприятно волновал грудь. Я выбрал уютное место в овраге и развернул полотняную картинку. На ней — выразительно вышита женская фигура в длинной светло-синей понделе[319] до земли. На голове шелковый платок золотой парчи, спущенный на плечи. Руки, поднятые вверх ладонями к лицу, закрывают его. На рукавах черная оторочка. Такое же черное и дерево, на фоне которого она стоит. Дерево без листьев. Потому и все творение какое-то безжизненное, унылое, хотя краски яркие, стежки вышиты тонко и плотно. Я провел по шитью пальцами, будто прикосновение могло открыть нечто большее, нежели глаза. Иногда слепец чувствует то, чего не видит зрячий…

Золотистое покрывало на голове вышито одинаково. То бишь — есть только платок, без венца святости, который греки называют oureolus. Получается, парсуна вышита на божественный лад, однако сама святой особой не является. Марта срисовала ее с какой-то настоящей женщины, которую знала, видела. Но почему та прячет лицо? Почему дерево безлистное? И почему на запястьях благородной госпожи черная кайма?.. Синяя краска склоняет нас к спокойствию, а здесь — чернота. Это первые приметы, привлекшие мое внимание. А то, что первым выхватывает взгляд, и есть первинка прозорливости. Именно так устроен наш глаз — глаз жертвы и хищника, чем одновременно есть человек, существо Божье.

Свернув вышивку, я взялся за сумочку. Полотно, сотканное из грубой толстой нитки, окрашено в зеленый цвет, запаренным на поташе. Такую нитку, среди других, я видел на дереве посреди Тминного поля. Пальцы еще перебирали рубчики сукна, а ноги уже сами несли меня туда.

Прибежал, раздвинул пограничные заросли и даже вспотел от умиления. Дерево! Извлек полотнинку и примерил ее к пейзажу. Размах ветви сухого явора точно сходился с вышитым Мартой деревом. Словно застыл черный великан с обрубками рук, воздетыми к небу. Причем, с какой стороны ни посмотри, почти одинаковый силуэт. Деревья бывают очень похожими на людей. Только здесь, на этом пустыре, сухарина торчала совсем сиротливо. Кругом ни души, Циля тоже не было дома.

«Вот я и пришел, — сказал я сам себе. — Теперь уже окончательно».

Здесь и есть пуп загадки. Правда, пуповину любой ценой хотели отрезать, скрыть. Если бы не Марта с ее вышивальницким талантом. И если бы не жадная Мошкова натура не выпускать ничего даром из рук. И если бы не Доромбаня, которая успела воспроизвести сей рисунок, за которым суетливо охотились… А он тут опять вернулся к своему истоку. Все-таки вещая сила кроется в изобразительности, какой бы простенькой, мужицкой она не была!

«Рад познакомиться, пани, — сказал я полотняной иконе. — Здесь ты была, здесь плела свои химерии сама или вместе с сообщниками; сюда заманивала девичьи души; отсюда повела их неведомо куда, снабдив рисованными тайстринами. Изобретательная, хитрая госпожа…»

Я нашел обломок и положил его под деревом, чтобы подняться выше. Ствол обвязан кольцами ниток с короткими обрывками. Нитка белая обмазана мелом, толченным в масле. Нитка черная — сажа в том же масле. Серая окрашена копотью лампы. Синяя настояна на васильке. Желтая: охра из Жуковского ямища. Багряная: железная ржавчина (видимо, от Колодка). Розовая: печеная глина-черленица. Коричневая: пареная в ореховом листке… Только зеленая без обрыва, моток заузлован, целый. Раньше я на сие не обратил внимания. Теперь понял, почему. Каждая из восьми девиц имела свой знак. Каждую из восьми привела сюда ее нитка. Путеводная нитка. А девятую не успели снарядить. Собирались, да что-то помешало. Может, мои поиски их испугали…

Я опустился на колени и стал осматривать молодую траву возле ствола. Пядь за пядью перебирал пожухлую траву. Искал, сам не зная чего. Целый час искал — и нашел. Нащупал твердую кругульку. Пуговица позеленевшей меди, срезанная с шинели Колодка. Оторвалась от какой-то тайстрины. Еще один знак, что отправились в неведомое они отсюда.

Каждая получила свою торбочку в дорогу, в пару с ниткой. А в ней что? Вероятно, еда, припасы. Обо всем позаботились. Значит, дорога лежала неблизкая… А как шли? Пани-сводница их не вела, так как слишком скрытная. Это могло ее выдать, а она в осторожности подкована — поистине призрак! Блаженный Циль на сие не способен. Может, черный пан их вез на фаэтоне? Или Тончи на своей лодке? Хотя вряд ли — были бы свидетели.

Тогда кто? Или что? Если бы ухватиться за зацепку, то сразу стало бы ясно — куда.

Я так погрузился в размышления, что даже дурь-зелье не мучило меня. Тем он и коварен, сей багульник, что не заметишь, как уплывешь в грезы. Как те несчастные девицы… Не знаю, то ли от едкого духа, иль от наплыва догадок, но мой мозг кипел. И я должен был его охладить. Лучше всего освежает дорога, и я пустился по берегу Латорицы за новыми доказательствами. Намеренно пошел по пути мимо усадьбы Грюнвальдов. Мимо того, что осталось от нее. Подворье как вырванный зуб в уличном шоре[320]. Пожарище одичало, плетень зарос плющом, сад сожрала омела. Одинокий ясень печально шумел шапкой на меже. Памятное дерево с заветным дуплом, где я находил удивительные послания — свидетельства юношеской влюбленности. Однако странным показалось мне дерево на первый взгляд, вроде то и чем-то не то. Будто другое дерево. Если бы не то знакомое дупло…

Беда падает на человека неожиданно. Как и на род его. Я скитался по миру, когда это произошло. Сначала перерезало проволокой на пароме старого Грюнвальда. А через некоторое время молния ударила в их дом и сожгла все дотла. От старой Грюнвальдихи остались разве что две горсти пепла, то и похоронили. Так и выветрился дух гостеприимного жилья. Помню, как отроками бодрили мы себя, идя к ним колядовать: «Там и пиво, там и мед, там уважаемый Грюнвальд живет…» Единственный их сын Игнац, мой сверстник, батрачил в Хортобадской степи. Там и женился. Однако жена скоро умерла, и он вернулся с двумя детьми домой, на пустырь. Оживлять несчастливое гнездо не осмелился, слепил хату под Поповой горой. Жил за счет того, что чистил Коропецкую Кишку, гнилой канал, и носил жирный ил на подгорные винодельни, прививал зажиточным хозяевам дички. Отец его, Грюнвальд, мерял широту Латорицы, а он топтал грязь. Где-то там и завяз на пьяную голову. Сыновьям, выходит, тоже не стелется удача. Циль оставил здоровье и ум на бранном поле. Симко потерял голову из-за девушки, теперь ему трубить десятку-другую в царской армаде. Жаль, перевелась знатная файта на ничто! Луну зубами не ухватишь…

Я стоял на распутье, с тяжестью в сердце. Грустно на душе от увиденного, но что-то тебя держит, какая-то невидимая рука из прошлого. Чья-то тень на тебе. Нет, не от дерева — солнце в полдне. Скорее слабенькая тень дикого цветка, растущего и цветущего там, где ему нравится. И запах… запах, который тянется сквозь время и пространство и наливает истомой вымуштрованную плоть. И слова… слова, которые звучат, как птичьи поцелуи: «Я завидую сама себе, ибо у меня есть ты… Мне жаль всех женщин мира, потому что у них нет тебя…»

Как пчелиное жало, сладкая память. Дятел-попикач высунул из дупловины ясеня головку в красной шапочке, лукаво посмотрел в мою сторону, словно призывая подойти к дуплу. Я вздрогнул, невольно подался на зов и тут же сдержал себя. «Господи, дай мне ясный ум и твердое сердце», — искренне прошептал я. И попрощался с птицей глазами.

Дятел — доктор леса. Дятел — птица, живущая одиноко. Брат мой.

Корчмаря я не застал в «Венезии». Но слуга знал, где живет Марька Доромбаня. Губастая баба с молодыми глазами дергала перья в притворе. Знать, Мошков гусь. Пух, как снег, налипший на ее длинные ресницы, мешал моргать. Она не моргала и не дышала, когда я развернул шитье и спросил, точно ли она передала краски ниток, как было на той иконке. Перепуганно мотала головой. А потом пришла в себя и доверчиво шепнула:

«Каюсь, золотой сученой нитки дала больше. Так хустя глядится пышнее, а кроме того, персты сами сгибались в охотку. Когда еще придется шить золотым шелком?! Вы только не продайте меня Мошку, а то еще отберет гуся…»

«Мошко к сему делу не шьется. А мне кое-что нужно узнать. Почему, например, платье здесь светлой краски, а оторочки на рукавах толстые и черные?»

«Ой, да это же на рукавах не обшивка. То обручики. Серебряные».

«Что?!» — воскликнул я.

«Вот вам крест, — забожилась Доромбаня. — На запястьях пани были вышиты серебряные браслеты. Бранзулетки, как говорят валашки, которые их привозят в базарные дни. Только серебряные. А мне Мошко такой нитки не дал. Так чем я должна была их вышить — седым своим волосом?..»

Я углубился глазами в шитье, а мыслями — в себя. Не знаю, сколько так минуло времени, пока старая отозвалась вкрадчивым голосом:

«Считаете, что моя работа не стоит птицы?»

«Стоит, сваха, стоит, — пришел я в себя. — Да и не одной. Через день пришлю вам гуся».

Гусь на то удивленно вскрикнул. Старуха промолчала. Странная русинская жадность: дать больше золота и сэкономить на серебре. Все равно, что поменять лебедя на гуся. Провожая меня к плетню, Доромбаня смущенно сказала:

«Вышила, а и не знаю кого. Может, вы знаете?»

Я пожал плечами. Не хотел говорить неправду вслух. Я знал, кто на холсте. Хотя теперь не знал, где правда, а где ложь.

Темные силы соблазняют нас правдой, чтобы потом опутать ложью.

Мне обязательно надо было дойти до воды. Вода принимает тебя всякого, вода угадывает твое бремя и приносит утешение. Ибо и сами мы — вода, замешанная на земных источниках и дождях Господа. Я должен был прийти к реке. Пришел к месту последней встречи с Руженой. Долго сидел на берегу, погруженный в себя, и Господь послал мне авву Клима. Тот собирал в плавнях кизяки. Это был врожденный собиратель. Для голодных собирал хлеб, для болящих лекарства, для братии собирал грибы и ягоды, а теперь вот — коровий навоз для монастырских овощей. Когда двинулся в мою сторону, я перевернул платинку, лежавшую на колене.

«Славайсу, Мафтей, — примостился сбоку Клим. — Лечишь помалу?»

«Лечу помалу».

«А я помалу собираю».

«Собиратель паче пахаря и сеятеля…»

«Только не в перелоге. Здесь схватишь, как потя росы. Но и за то благодарность Дарителю… Смотрю, брат, чертог блаженного Аввакума совсем затянуло глиной. Даже земля чувствует живое и до тех пор служит для него пристанищем, пока есть потребность».

«А что уж говорить о дереве, — добавил я. — Через день после того, как его похоронили, яблоня стала усыхать. И все плоды посыпались сразу. А до тех пор и зимой висели, подкармливая отца в пещере».

«Так, как он продолжает нас питать духом, который не подчиняется времени… Мне всегда вспоминается, как благочестивый Аввакум благословил меня на священничество. Нет, не сразу. Сначала послал как испытание проповедовать в горную глушь. Церквушки там древние, присадистые, в алтаре ветер свищет. Не все и заходят, потому что пришли босые. Я в большинстве глухих местах клал чашу с Дарами на камень под елями. Ходил, как паломник, с переметной сумой от деревушки к деревушке, нес Слово Божье. Один раз вижу: за спинами челяди светят в темноте знакомые глаза. Игумен Аввакум! В такие дебри забрался… После проповеди сразу к нему подбежал: «Ну, что скажете, отче, я готов?» — «Нет еще». — «Почему?» — «Потому что сам еще твердо не веришь в то, что проповедуешь». И так меня дважды возвращал. Обошел я по горным краям три годовых круга, и становилось мое слово все проще, короче и тише. И снова пришел на службу наш черноризец. «Что теперь скажете, отче?» — смиренно спрашиваю, готовый к новому испытанию. «Скажу, что для меня это приемлемо». — «Так я достоин пожертвовать жизнь на священничество?!» — радостно восклицаю. «Нет, достоин служить. Бог требует не жертвы жизни, а жертвы служения, не разбитого в поклонах чела, а чела ясного и мудрого в доброте». Так он тогда сказал…»

«Дятел — доктор леса. Дятел — птица, живущая одиноко. Брат мой…» (стр. 320).

«Долго сидел на берегу, погруженный в себя, и Господь послал мне авву Клима. Тот собирал в плавнях кизяки. Это был врожденный собиратель. Для голодных собирал хлеб, для болящих лекарства, для братии собирал грибы и ягоды, а теперь вот — коровий навоз для монастырских овощей…» (стр. 321).

Я улыбнулся, вспоминая свое:

«Один раз застаю его на этом же месте. Сидел и зачарованно смотрел на реку. «Что вы делаете, отче?» — «Ничего не делаю. Это самое лучшее занятие». — «А за чем так ревностно наблюдаете?» — «Ни за чем. Просто любуюсь ими — ну прям как дети…» — «Кто?» — удивляюсь я. «Да солнечный свет, воздух и вода… Глянь, как играют».

«Да, Мафтей, открывал он нам скрытое. «Наши глаза, — говорил, — обманываются, а небеса не ошибаются. Старайтесь смотреть на все глазами Божьими». Когда дошла до меня суть того наставления, будто прозрел. Мир расширился и прояснился, и на всем вокруг — печать Его присутствия. Легко стало служить… «Клим, — сказал я себе, — ты мельчайшая тайстрина в руке Божьей. Собирай добро и неси нуждающимся». Сим и спасаюсь, обученный отцом Аввакумом…»

«Как-то раз я, маленький дурачок, сам начал его поучать: «Как вы живете — в яме, без печи, ходите в лохмотьях, кроме книг, ничего не имеете». Он на то улыбнулся: «Ты не прав, Мафтей, у меня есть два больших богатства — ум и нищета».

Теперь мы посмеялись с Климом вместе.

«Эй, эй, — вздохнул авва, — упадет сухая яблонька над его скитом, и знака не останется, где подвижничал Божий челядин».

«Ты прав, брат. Сухарине уже недолго стоять, — сказал я, думая о другом дереве — вышитом на полотняной картинке, что пекла мне колено. И перевернул ее лицом. Почему бы на сие не взглянуть еще одной паре проницательных глаз?!

Авва бросил взгляд на шитье и то ли подтвердил, то ли спросил:

«Госпожа сухого дерева».

«Кто?» — дернулся я.

«Похоже на raritas iconis. Редкостная икона. Дева Мария на ней изображена среди ветвей сухого дерева. Необычный образ, загадочный, темный — может, потому, что писался давно, да еще и на дубовой доске. Я видел его копию у брата Германа. Он был из тех краев».

«Откуда?»

«Из Фландрии, город называется Брюгге, ибо имеет много мостов. Там якобы вместо улиц — реки. Речь у них немецкая, французская и голландская. И все понимают. А я из того лишь одно слово запомнил — «хезелх». Брат Герман его вечно тыкал куда надо и не надо. По-нашему «прекрасно». Забавный был монашек…»

«Я слышал о тех землях, Клим. Там переворот произошел на двадцать лет раньше, чем здесь. И теперь это Бельгия. Людей наших везут туда на угольные рудники».

«А еще и край знаменитых художников».

«Есть такое. А как думаешь, почему на той иконе сухое дерево?»

«Что гадать… Мне брат Герман так объяснял. Иконописец Кристус с женой своей состоял в Братстве Возлюбленной Госпожи Сухого дерева. И та картина стала их алтарем. А вдохновили его на такой образ слова Иезекииля: «Узнают все деревья полевые, что Я, Господь, высокое дерево понижаю, низкое дерево повышаю, зеленеющее дерево иссушаю, а сухое дерево делаю цветущим…» Тогдашние богословы ссылались на повесть о первородном грехе и указание на то, что Дева Мария заменила Еву, став матерью всех живущих. Ева была в Эдемском саду «деревом цветущим и плодоносным», но Бог высушил ее, дав благодать деторождения «сухому дереву» — девственной Марии, что произвела на свет Плод Жизни… Из сухих веток на той иконе свисают, как сверкающие звезды, буквы «А», обозначающие здравицу приветствия. «Аve». «Радуйся, Мария!» Так толковал Герман, странствующий францисканец… Однако я замечаю на твоем полотне нечто необычное. Похоже, но не то. Скорее, это будет бегинка».

«Кто? Ты, Клим, запутал меня совершенно».

«За что купил, за то и продаю. От того же Германа слышал. Бегинки собирались в общины, подобные монашеским. Однако монахинями не были, обетов не давали, уставу не следовали, могли вступать в брак. Объединялись в секты, а главное, держались разрозненно, путешествуя по землям над Рейном. Взять хотя бы Германа, тоже странствующий монах, но преданный ордену Святого Франциска. Обитель их пришла в упадок, поэтому братия и разошлась по миру. Брат Герман задумал паломничество к пещерам Киева. А на обратном пути осел у нас, помогал мне громадить уступы в садах на Чернике. О, мы с ним перетолковали немало…»

«А что же бегинки?» — повернул я Клима на свою версту.

«А что бегинки… Ходили и проповедовали всякие выдумки, баламутили челядь ересью. Церковь их не жаловала, пресекала, пока окончательно не наложила на них запрет. Однако бегинки и до сих пор гнездятся в том Брюгге, там им привольно. Потому что с женщиной и пан Бог не справится. Никогда не знаешь точно, шьет ли, порет ли, бреет ли, стрижет ли… Сам знаешь, Мафтей».

«Э, я не знаток того рода».

«Почему же тогда над женским образом маешься? Кто она?»

Я пожал плечами. Уже второй раз нынче. Во второй раз, как малодушный Петр, отрекся от нее. Сам лукавлю с собой. Поучающий душой слабых: говорите жестко и ясно о том, что причиняет вам боль… А с другой стороны, что я мог сказать монаху о той женщине, красивой, как дикий тюльпан, умной, как змея, свободной, как ветер, одинокой, как луна. Столь одинокой в себе, что даже любовь не могла пробить сей панцирь; и возле нее, обожаемой, становился и ты бесконечно одиноким — два отдельных одиночества, прикипевшие друг к другу пылом страсти… Что я мог рассказать ему о сей удивительной женщине, которая поклонялась химерам и сама носила в себе, как ребенка, жажду поклонения?.. Женщина-мечта, женщина-тайна. Как-то я спросил ее напрямик: «Кто ты, Ружена?» — «Еще не знаю. Может, я живой цветок с ароматом новоцветья — и тот цвет помогает каждому глазу, а его запаха достаточно, чтобы остановить всякую боль… А может — осколок небес, звезда, упавшая на землю, чтобы светить и вести за собой…»

Да уж, от своей судьбы не убежишь. И не спрячешься от своего яда, он все равно тебя найдет.

Что я мог сказать честивому человеку, собирателю всякой полезной вещи… всего, кроме чар женских? Поэтому я просто ответил:

«Кто она? Женщина. Может, в самом деле бегинка. Бегущая женщина».

«Откуда? Куда?» — удивленно спросил монах.

«От себя. А значит — в никуда».

«Какая-то странная», — заметил Клим, присмотревшись к вышивке.

«Такая их природа. Ты сам сказал, жена кроит вдоль, а шьет поперек…»

«Ой, так. Не она ли тебе такую зеленую тайстру сшила? — засмеялся авва. — И почему пустая?»

«Собрался соли купить», — неожиданно для самого себя ответил я.

В тот же миг вспомнилась мне русинская хитрость: горькое перебей кислым, а кислое соленым. И теперь я знал, где сие искать.

С тех пор как замер Зеленяков торжок, возницы становились на водопой возле Вачилового озерца, что под Черленой Горой. Торная дорога отсюда течет в четыре стороны — на Унгвар, на Лемберг, на Хуст и на Турью через Лоховские холмы. На придорожной збирже[321] во всякое время тесно, путники ухаживают за тягловым скотом, располагаются лагерем на ночь. Бочки с солью сразу узнаешь по обручам, съеденным ржавчиной. В гурьбе я выделил старичка с седыми, как его волы, усами, — один короткий, прикуренный файкой, а второй падал на грудь, как хвост моего Марковция.

«Доброго здоровья, — подошел я. — Куда Божий путь?»

«На Кошицы направляюсь».

«Хорошая соль?»

«Соленая».

«Как раз такая, как мне надо. Еще если бы из той шахты, которую соленая девушка сторожит».

«Эй, да ты, человече, знаешь про наши солотвинские подземелья?» — обрадованно отозвался возница, будто встретил земляка.

«Я знал и ту, в честь которой вытесали туман[322] из соли…»

«Ружику?» — воскликнул тот.

«Ее. В юности она проводила лето здесь у Грюнвальдов. А я со старым паромщиком Латорицу мерял».

«Ты мне рассказываешь… Да я Ружице стрыйчаник[323]… Мы с ней в детстве голыми гузичками[324] все деревья на Капуне и обчесали. Она, как белка, лазила по садовым деревьям. Закрыв глаза, щупая пальчиками кору, угадывала породу. Малолетками еще были, но взяли нас закладывать дубняк пану Повшику. Так Ружа сажала, как играла. Веточку засунет в землю, а та уж зеленеет…»

«Видать, удалась в отца?» — вставил я.

«В него, в Миху-деревача… Бог мой, знала какую-то тайну. Перебирает, бывало, цветы и приговаривает: «Дай зарод на рот». Каждую почку перебирает. У соседа дрянные гнилушки, а у них ветви ломятся под отборными плодами. Без навоза, без копанки. Имела какую-то власть над деревом, ой имела… Лежим как-то под дичкой, уставшие от беготни. Посматриваем сквозь ветви в небо. Вдруг Ружика тихо говорит: «Сейчас эта груша упадет мне в рот». Я захихикал, а она в один момент прикипела глазами к ветке. И вот тебе на — падалица бухнула возле ее уха. Ты способен в такое поверить?»

«С трудом. Может, показалось тебе?»

«Чего бы я тебе врал, крещеный… Да то еще ерунда. Попадья пустила молву, что Ружа колдует. Девушка вскипела, затаилась. Прошел день, ночка — и к утру поповский сад стал черным, будто саранча слизала лист. Поп в крик: «Миха, побойтесь Бога, что делаете с честным народом?!» Миха успокоил его, и действительно через неделю деревья ожили, зазеленели. А ты говоришь…»

«Я молчу. Такое разве приснится», — изрек я.

«То явная явь. Просто ты близко не знал Ружику».

«Не знал, — серым голосом подтвердил я. — Какая же ее планида?»

«Да то длинный разговор, — цедил сквозь усы дым словоохотливый горец. — Соленый памятник, о котором ты слышал, поставил ей сам управляющий рудниками Кравс. С гонором шваб. Видать, потерял человек голову из-за девушки. Пропали они вдвоем в одну ночь — и вся недолга, ни слуху ни духу. Уплыло много времени, пока объявилась Ружена. Одна. Кравса на белом свете уже не было. Да она и без него сама себе барыня. Бричка ее возила по нашим ямам, закрытая, с занавесками на стекле. Сама в шелках, будто с иконостаса сошла. Миловидная, свежая, как в молоке искупанная. «Ружена-душка, это ты или твоя дочь?» — «Я, Гаврилка, какую видишь, такую и принимай». Разговорились, бегло о себе рассказала. Герр Кравс, муж ее, старшинствовал на шахтах во Франции и Бельгии, там уголь берут. Сколотил немалые деньги. Когда умер, она поселилась ближе к морю, в старинном и файнезном городе на воде. Пятьдесят мостов в нем, слышишь?.. Говорила, что там самый лучший шоколад варят и бриллианты обтачивают. Я верил, ибо и на ней камушки блестели. Пава, настоящая пани высокого рода. Рассказывала про диковину: железное тягло, которое бежит по железным подрешетинам и везет хижины с людьми. А из трубы курится дым. И что она на том ездит… Я в то, вестимо, не поверил, зная с детства, какая Ружена выдумщица… Спросил ее о детях. «Бог не дал. Может, потому, чтобы я матерью всем сиротам была…» Говорила, что Грюнвальдовым помогает в Мукачеве. Хвасталась, что вывела в люди племянника, служит офицером в Сиготе. Это на румынской стороне за Тисой. У него часто бывает в гостях. И вот выбралась на отчие берега. Навестила отцовскую усадьбу, ибо сердце домой зовет. Думает найти в горах привлекательную парцелу[325] и заложить себе по вкусу усадьбу. «Оно-то так, — говорю, — на своем подворье человек и вороне рад». Поговорили немножко, отвели душу, и каждый двинулся по своему пути, как положено. С тех пор я ее не видел… Извини, человече, что утомил тебя сказками. Знаю, долгие речи не всем по вкусу, но не удивляйся старику. День за днем в дороге, я изголодался по беседе. А соли дам тебе чистейшей, вываренной», — возница вытащил из бесагов белый круг, который даже заискрил на солнце.

Я взял его бережно, как в свое время серебряное блюдо, которое должен был поднести владычице дум своих, — и теперь получал горько-соленый ответный дар из недр разбуженного забвения. О память, о беременная мать, рожающая и рожающая неустанно. Благословенны те, кто забывает, ибо не помнят они ошибок своих.

Старик не спешил. Мне тоже не хотелось обрывать знакомство покупкой. С самого начала мое внимание привлекла скрутка овсяной соломы на оглобле телеги… Словно веночком украшена жердина.

«Что то, сват, за украшение такое соломенное?» — спросил я в шутку.

«Дурновес. Приманка такая. Волы уже старые, исхоженные, соль погубила им обоняние. А глаза еще видящие. Имеют пред собой лакомство — то веселее идут. Работа не кулич, человек и тот обманывает себя в трудах или куревом, или погарчиком горькой, или приятной беседой, как мы с тобой».

«Где бы ты ни был, путник, пусть тебе везет», — благословил его я.

«Дай Бог и тебе здоровья», — изрек чумак.

Мы распрощались почти как родственники. Я возвращался с полными руками и опустошенным сердцем. Плелся по берегам своей юности. Возвращался туда, откуда начинал. Ноги сами принесли меня к Грюнвальдовой пустоши. И снова явор на меже уколол мне глаз необычной приметой. И сколько я не пялился, так и не понял, что изменилось. С тем и поплелся в Зарику, пустив мысли на самотек.

По подъему подкрадывалось предвечерье. Солнце на блюде срезанного дедом Белебня, как скибочка дыни, лакомило живот-мир. Еще немного — и стечет на мою вотчину золотое вино заката.

Дома ждал меня на столе горшочек под овечьей шапкой. Еще горячий. А в нем пасуля[326], подбитая простоквашей на мучице. Святилась бы сия еда. Пасуля — русинская годуля, мужицкое мясо. Пасуля с капустой, с копчеными ребрами или солониной, пасуля толченая, заправленная сметаной, пасуля с брынзой и с галушками, поджаренная с лучком, пасуля квашеная и вяленая в лопатках, пасуля с уксусом, молотая с чесноком и перемятая с рыбой, пасуля, запеченная в кнышах и завитая в виноградном листе… Как галичанин млеет над своим борщом с толченым салом, поляк над ржаным журеком, румын над мамалыгой, а мадьяр над жирным и перченым бограчем, так русин поклоняется пасуле, сытному и питательному бобу, которым при нужде можно обойтись без хлеба и жира. Потому что мы и сами — как та пасуля: нетребовательны к почве, цепкие и гибкие в тяге к просвету, хватаемся за каждую нить надежды. Затаившиеся в стручках-лопатках, трепещем на ветрах времени, зреем тугими зернышками в ожидании Божьего угощения. Смиренно ждем его на безводье и безхлебье…

Замечательной пасулей наслаждался я в тот вечер благодаря мудрым рукам Прасковьи. На стук ложки приволокся Марковций, сел напротив, как челядин. Смотрел постными, никакими глазами. Какой-то такой, как не соленый. Опять один, понял я, снова без пассии.

«Счастье — род парный, — сказал я Марковцию. — Один мало к чему способен, а двое есть двое. Но нам с тобой, бездельник, вовремя об этом не сказали…»

Оставшись совсем без сил, я не чувствовал даже усталости. Отдыхал глазами на цветах, которые моя мамка называла «куриные гати»[327], — может, потому, что цветы свисают румяными лоскутами. Угасал покорно день. Казалось, что даже время ходит на цыпочках. Вдруг тишину сломал хруст кустов. По берегу, опираясь на ветви, ковылял Алекса. Сделает шаг, отдохнет и дальше движется. Мать принесла ему новое одеяние, широкую фетровую крысаню, белые онучи, перевязанные черными кожаными шнурками. Я встал и в три мига догнал его.

«Стелется дорожка — парню не до ложа».

Парень через силу улыбнулся:

«Тутки ходить хорошо. Исцеляющее место».

«Что правда — то правда, — согласился я. — Здесь и моей душе домно».

Так мы медленно дошли до усохшей бедняжки-яблони, и я на ходу рассказал Алексе о том, кто под ней вековал.

«Здесь, при Божьем челядине, постигал я науки. Это одна из двух моих школ».

«Чему научил вас тот старец?» — спросил парень.

«Много чему. А самое главное — втолковал мне, что я sui generis, то есть — особенный, ни на кого не похож. Как это могло не понравиться… Уже погодя я узнал, что так он называл каждого ученика до меня и после меня. При том, что никого для обучения не отбирал, скорее спасал их от сиротской судьбы. А заодно и направлял».

«Кем он был для вас?»

Э, как объяснишь это в двух словах?! В самом деле, кем же мне был Божий челядин? Может, камнем, который кладут в ямку под саженец ореха. Опорой для моего корня.

«Дома ждал меня на столе горшочек под овечьей шапкой. Еще горячий. А в нем пасуля, подбитая простоквашей на мучице. Святилась бы сия еда. Пасуля — русинская годуля, мужицкое мясо. Пасуля с капустой, с копчеными ребрами или солониной, пасуля толченая, заправленная сметаной, пасуля с брынзой и с галушками, поджаренная с лучком, пасуля квашеная и вяленая в лопатках, пасуля с уксусом, молотая с чесноком…» (стр. 331).

«Напутником был, — сказал я. — Лучшего слова не подберу».

«Файное слово “напутник”. Тот, что направляет путь… А я все возвращаюсь мыслями к предыдущему нашему разговору… Если, к примеру, решишься принять свой путь, как узнать, что угадал направление?»

«Ты хочешь знать, какие признаки того, что путь принял тебя?»

«Айно[328]».

«Признаки такие, что с первого взгляда могут даже и отпугнуть. Ибо такова природа непроторенной дороги духа. Ты можешь столкнуться со страхами, с которыми боролся в детстве. Значит, ты их не победил, и они ожили. Но ты уже не такой слабый, и ты уже стал меняться. Тебе кажется, что ты заблудился в собственной жизни, сбился с пути. Однако все наоборот, ты приблизился к своему образу жизни, к его настоящему течению… Ты пренебрегаешь мелким, меньше планируешь и более доверяешь догадкам и предчувствиям. Перестаешь бояться переживаний, принимаешь их… Ты больше или меньше спишь, и это тебя или крепит или истощает. Зато сны становятся ярче, что-то подсказывают. Душа трудится день и ночь… Ломается привычный ход жизни, можешь выбрать другой берег, сменить профессию, близких, обстановку. Хочется побыть одному, чужие хлопоты для тебя делаются ничтожными. Ты уже не «греешься» возле толпы, все больше интересен себе. Друзья растворяются во времени. А ты, наоборот, становишься просто «цельным». Притом не уверен в себе, потому что не знаешь, кто ты есть на самом деле. И не скоро узнаешь… Здесь важно — не грызть себя и не замыкаться в себе. Ведь ты наконец пришел к себе… Чувствуешь твердое под ногами, но не знаешь, как и куда идти. А еще сколько придется идти! Но это не твоя печаль. Обновленное чутье подсказывает, что продвигаешься к другой сущности, лучшей, чем та, которую лелеял, ибо она присуща тебе, а не выдуманная. Внимание к себе медленно сменяется уважением. А это первый шаг к любви… Мысли путаются и сбивают, мучают тебя. Вероятно, потому, что они все еще чужие, а не твои. Мир все еще диктует свое, противостоять ему немилосердно тяжело. Негаданно невесть откуда приходят знания, то, чего раньше ты предпочитал не знать. Приходят слова, ясные, простые, а главное — твои… И вот ты уже говоришь от себя и о себе, принимаешь собственные решения и — о благословенный миг! — берешь на себя чужую совестливость, опеку над кем-то. Сие бремя, сей крест — страшный и тяжелый, но ты уже на выбранном пути и выбран им. Ты в дороге. Все светлее горизонт, и ты уже догадываешься, куда идешь, где и кем хочешь быть. И сей выбор, сия воля есть свобода духа. Твои крылья».

«Свобода — это когда можешь выбирать?» — вполголоса спросил Алекса.

«Нет, это когда не надо выбирать. Потому что нас уже выбрали и дали нам имя».

Он слушал зачарованно, ослабленные поджилки дрожали. Стоял над обрывом уступа, который забрало весеннее наводнение. Ногами еще стоял нетвердо, но с новой твердостью во взгляде.

«Слушаю вас, а сам душой, как на краю обрыва».

«Знай край, но не падай», — мягко сказал я.

«Падать? Куда? Ниже, чем был, уже не упаду. Сорвался в гроб, да вот вылез. И падать уже не хочу, хочу подниматься. Быть другим, меняться хочу».

«Измениться к лучшему — всегда означает победу жизни над смертью. Война закончена лишь для мертвых».

«Я попробую», — сказал он тихо и просто, как перед дорогой.

«Попробуй, сынок. Попытки сделать невозможное как раз и изменяют мир. Так говорил человек, живший на сем берегу».

Жизнь погрызла парня, но не съела. Это меня радовало. Он оживал. Рассвет приходит к тому, кто видел тьму. Так и есть.

«Вы обмолвились, что имели две школы, — сказал через минуту Алекса. — О книжной в монашеской пещере я слышал. А вторая?»

«Вторая? Она перед тобой», — развел я руками.

Парень растерянно смотрел на пустынную низину, на сопревшие огрызки столбов Гнилого моста на отмели. Густые, как щетки, спорыши затянули бывший Зеленяков торжок, о котором у людей уже и память угасла. Но не у меня. Что-что, а это в закромах моей памяти не истлело.

Была дедова гора, были мамины луга, были отцовские леса и воды, и был Зеленяков торжок, принадлежавший миру. Пуп Вселенной, недремлющий Вавилон под небесным шатром, бесконечное паломничество путников и проходимцев. Каждый, кто ехал, шел или плыл через Мукачево, имел обычай свернуть сюда. Кто по делу, кто для развлечения, кто за товаром, кто за новостью, кто за советом, а кто и просто за человеческой беседой, от которой и душе не так сиротливо. Прислоненная к распутью трех дорог и тихой речной заводи, сия извозчичья биржа кипела людом день и ночь. И я, пронырливый недоросль, начинал и заканчивал здесь свои дни. Дни тянулись, как век. И были столь же полны впечатлений.

Какого только люда не было в той толчее.

Приходили негоцианты и хуторяне, кочевые сапожники и ткачи, жестянщики, точильщики, крысоловы, кастраторы свиней, старьевщики, скупщики птицы и перьев, копытари, зубодеры и художники, поэты и глотатели шпаг, музыканты, медвежатники, гадалки, шатровые цыгане и знахари. Босые, сморщенные, бородатые. Шептали, закрыв глаза, а до рассвета исчезали, чтобы не потерять силу заговоров. Приходили лохматые пророки, нищие, бражники-мочиморды, курвали[329]-содомиты, бабники, флендры[330] и другие босяки. А то и откровенная бесовщина: алхимики, фокусники, шарлатаны со стеклянными кружками на глазах, стриженные под горшок святоши, паломники, сбившиеся с праведного пути, вестники конца света, всякого рода мошенники, обманщики и бандиты, доктора тайных наук, звездочеты, лекари, продавцы мазей и эликсиров, колдуны и прорицатели, собиратели чужих грехов…

Угрюмый босяк называл себя некроментом и говорил, что оживляет мертвецов. «А они, твои мертвецы, какие: студеные иль теплые?» — поинтересовался кто-то. «Ну… теплые». — «А чем же ты их разогреваешь?» И некромент хмуро замолчал.

А был один хапок[331], который брался вживить в сырые яйца зародыши. Химородил что-то за дерюгой, а потом возвращал пустые яйца и говорил, что надо ждать, когда первые петухи запоют, тогда скорлупа наполнится. Однако до первых петухов его на торжке уже не было.

Иудей Абсалом ходил на коленях, вместо обуви имел торбочки, набитые соломой. Так весь мир обошел. Уверял, что является потомком Вечного Жида и должен его покаяние донести до конца. Была у него одна печаль: исследовать, куда улетает время. И уже был в шаге от открытия. Утверждал, что единственный способ замедлить время — путешествия. В пеших походах время течет медленнее. А кедь движешься на коленях, то еще медленнее…

Смуглый дидора, пришедший из краев Великого Могола, ходил с клювастой пестрой птицей, котрая перекривляла человеческую беседу. Старик сидел на Гнилом мосту и вертел на железном колу высушенную дыню, на которой был разрисован весь мир. Кто-то тыкал перстом, и дед рассказывал, что происходит в той земле. А клювастая птица хриплым голосом перебивала его. Компания громко хохотала. Чай только я слушал могола, а не глупое потя…

В людском водовороте много было всяких молящихся, краснобаев и целителей. Один говорил только псалмами, другой начетчик вонял, как дикий кабан, — боялся смыть с себя святую воду, которой его крестили. Кто-то гадал на откушенном яблоке, кто-то на пепле, на куриных потрохах или клочке шерсти. Валашский цыган приводил медведя, и тот топтал больным поясницы и крестцы, и сам при этом кряхтел, как больной. Турок в червленой шапочке лечил табаком: вставлял в зад больному трубку и пускал в нее дым. Другие лекарства были привычнее — белая глина, черная свечка, моча, толченый камень, семя мертвеца, змеиный панцирь, сушеная пуповина, молоко из лягушачьей сиськи, чертово яйцо без желтка…

Под липой в пыли сидел старик в остроконечной шапке и продавал арканум — философский камень. Покупателей на него не было, и каждый вечер старец торжественно шел к реке и швырял арканум в воду. Что это значит, спрашивали новые пришельцы. «Это означает, что в мудрости не видно дна», — важно изрекал тот. На другой день у него был для продажи новый камешек.

Бледной тенью ходил в водоворотах толпы жрец Зорба. Говорил, что солнце забыло его лицо. Говорил тихо, словно боялся разбудить землю, называл себя «чтецом небесных глаголов». Мукачево считал землей обетованной. Благословен тот, кто родился и умер здесь. Почему, спрашивали его. Ибо нигде столько лампад не зажигают ангелы Господу. (Возможно, звезды имел в виду пилигрим.) Каждая улица здесь начинается родником, заканчивается горой, а посредине освящена храмом. «Я, малый, намеренно обошел все улицы — так оно и было. Еще тот челядин предсказывал, что придет время и этот город наречется новым Иерусалимом. «Когда свершится сие предсказание?» — спрашивали люди. «Когда десять праведников перейдут по сему мосту». — «А сколько их уже вытерло об него стопы?» — «Восемь. Один и днесь каждый день переходит по нему. И пока так будет, до тех пор будет стоять город, а Мукачево будет иметь источник благодати». — «Правду говоришь?» — «Сие так же верно, как то, что локоть имеет шесть ладоней и две с половиной пяди», — подтверждал безликий Зорба.

Я рассказывал про них Аввакуму.

«Кто-то гадал на откушенном яблоке, кто-то на пепле, на куриных потрохах или клочке шерсти. Валашский цыган приводил медведя, и тот топтал больным поясницы и крестцы, и сам при этом кряхтел, как больной. Турок в червленой шапочке лечил табаком: вставлял в зад больному трубку и пускал в нее дым. Другие лекарства были привычнее — белая глина, черная свечка, моча, толченый камень, семя мертвеца, змеиный панцирь…» (стр. 338).

«Языками воздух чешут, — отмахнулся пещерник. — Знают, пройды, что словом можно взять за руку и повести за собой. Вот и имеешь упражнения на духовную выдержку: nihil admirari — ничему не удивляться».

А я и дальше жадно слушал тех бродников и глашатаев, просеивая их слова на чистые деньги и на фальшь. Святое и грешное, чудесное и обыденное, возвышенное и низменное колобродило, причудливо переплетаясь, в пестрых рядах Зеленякового торжка.

Ничему не удивляться… Легко сказать, сидя в тесной копанке с тусклом фитильком. А здесь перед глазами такое мелькает, и уши встопорщенные, как у зайца, — не упустить бы чего.

Собачкой бегал я за Хором — костлявым человеком в женском платке, спадавшем на голые плечи. На левом предплечье имел выжженную змею урея, и это плечо было теплее другого. А лицо сухое и смятое, как прошлогодний лист, и таким же был голос. Хор прибыл по подземной реке из Города Белой Стены. Оттуда, где родился в хлеве небесный человек Агни, и солома и дерево вспыхнули от его прикосновения. Относительно хлева я соглашался, но почему у бога такое странное имя. Потому что у Бога девяносто девять имен, объяснял Хор, и все они высечены в гробнице на скале в пустынной горячей земле, через которую протекает большая река, несущая синий ил. В Городе Белой Стены бытует второй мир, возвышающийся над жизнью и смертью. Там живут молодые люди, которые возводят из каменных плит храмы и четырехгранные гробницы.

Они знают, как размягчить камень и сверлят его медными сверлами. Плиты, по которым они ходят, сами поднимаются и складываются в толстые хижины. Там не воруют и не убивают. Охотятся с дикими кошками на гусей. А с прирученными обезьянами собирают корень мандрагоры, которым истребляют врагов. Черные кошки ночью сторожат их дворцы. Там мертвецов закапывают в сухой песок, и плоть остается целой вовеки. Лекари перемалывают те мощи и дают женам от бесплодия. Или подсыпают в борозды — и хлеб родит обильно. На дрожжах перезревших тел… Там не плачут по мертвым, наоборот — рады за них, что те отправились в дорогу к Богу. Там пшеничное зерно — как конский зуб, а колос — как березовый веник. Когда человек готовится к ночной встрече с женой, жрецы выпрашивают у Неба душу, чтобы она оживила плод их слияния… Там высокие каменные столбы, и на рассвете они трубят свои ноты. На такой колонне жил и Симеон Столпник, весь в язвах и ранах, из которых вылезали и выпадали черви. А мученик тот просил, чтобы их собирали и возвращали в раны, в свой дом боли…

Хор сознавался, что пред смертью тоже должен вернуться домой, чтобы из остывшего вырезали кусок кожи с гадиной, высушили ее и положили в пласты других лоскутов.

«Для чего?» — дивился я.

«Потому что они дают силу земле».

«А что подпитывает нашу землю?» — спросил я.

«Мало что. Разве что чернота из-под ногтей тружеников и кротость их сердец. Вы останетесь вечными детьми, мало знающими…»

«А можно все-таки постичь знания?» — не унимался я.

«Понятное дело. В первую голову отпусти поводья и отдайся на волю коня. Испытай насыщенность дней, как библейские пророки. Научись угадывать во всем меру, место и время. И добывай из себя слово… К пониманию долго надо идти, но это дорога не верст и не лет. Дорога — между словом и сердцем. Когда научишься слышать слово сердцем, тогда заговорят с тобой и вода, и дерево, и даже камень».

Мало кто верил ему, кроме меня. Я носил Хору шелковичный квас и орехи, но он так и не взял меня с собой в Город Белой Стены, как обещал. Неожиданно сел в пустую бочку и оттолкнулся от берега. Ведь Латорица, как он сказывал, впадала в его подземную реку. Минуя Гнилой мост, дал благословение ранним ходокам: «Боже, позаботься о тех, кто входит в сей город. Защити и сохрани того, кто выходит из него. И дай мир тому, кто остается в нем…»

Я оставался. И был спокоен за свое Мукачево, за притягательную его силу. Стоило какому-то чужаку, по делу или невзначай, ступить сюда ногой, так уже его отсюда невозможно выковырнуть, как говаривал мой дед. Как те же племена мадьярские, что именно здесь «узнали» начало нового материнского наследия.

Мукачево — город не белых, а серых стен, однако он лучится теплым светом, как утерянное перо ангела.

Я водил Алексу по голой падине берега, показывая, где с каким товаром стояли шатры, где какие фигляры показывали свои фокусы. Водил с тайной мыслью дать его ногам работу. Теперь это было первостепенным лекарством вместе с травяными гарячами[332], которые я заваривал поутру. На возвышении мы остановились отдохнуть. Парень зорко вглядывался в вечернюю даль. Я догадывался, куда бежит его взгляд. Мне ли не знать. Красивое личико — сердцу беспокойство.

«Если подняться в дубник Черника, — сказал я мимоходом, — то оттуда, как на ладони, видно владения нашего бурмистра. Белые лебеди, как перышки, плавают по воде…»

«Боюсь, не осилю тот подъем», — грустно вздохнул Алекса.

«Беды в том нет. Ежели тяжело ходить, попробуй плавать».

«Плавать? — испугался он. — Как-то боязно… Еще и здесь. Я не знаю сей воды».

«Зато она знает тебя. Доверься ей…»

Я напутствовал другого, притом сам брел, как по трясине. Имел ноги, имел тайстру в дорогу и не имел направления. Имел жертвенного козла, но не имел ножниц. Оставалось содрать последний пук шерсти.

Ни в горсть ни в сноп шло мое дело. Намертво застопорилось. Потянулось улиткой время. Чуть ли не от сумерек я ждал каждый новый день, надеясь на его благоприятствующий свет, непременно раскрывающий все тайны. Ждал волшебного луча, который покажет наконец какой-нибудь след. Я знал, что ищу след птицы в небе или рыбы в воде. Знал, но и далее искал, как слепая курица зерно. Я не знал, что делать, но трудами и ходами полнились мои дни. Я не знал, куда идти, но предчувствие путешествия висело в воздухе, как дым.

С верхушки Ловачки я осматривал окрестность верхнего Мукачева, до самой реки. Прикидывал воображаемую карту, куда могла пролегать стезя от Тминного поля. Но легче сказать, куда не могла. Я хватался за каждую ниточку тропинки, за каждый протопт, но все они упирались в торный тракт или сбегали к мосту. Все — на прилюдье, на виду, и поэтому я отметал их как неподходящие. Если бы девы оставляли город привычными дорогами, должны были быть свидетели. А их не заметил никто. Однако должен, должен быть пешничок-тайничок, по которому они ускользнули из Мукачева. И я без устали шарил в зарослях вокруг Тминного поля, высматривая наводящую затесь. Но, к сожалению, тщетно.

В мое отсутствие Алексина мать поправила хижину, двор и огородик, постиранное шматье хлопало на шнурке. Выветренное за годы жилище снова вкусно запахло кострищем. Да и сама женщина, обрадованная поворотом сыновней судьбы, помолодела, с лица сошел налет печали, ожившие глаза сияли светлым теплом. Как тот жар, что дремлет под пеплом, ожидая ласкового ветерка. Неистребимый, неугасимий огонь женской жертвенности.

«Что вы день-деньской ищете?» — робко спросила как-то Прасковья.

«Следы».

«Чьи?»

«Кабы я знал. Может, свои…»

Замороченная ответом, больше она не допытывалась. Да и я не вспоминал. Благодаря своему отцу я безошибочно читал следы зверья, поведение насекомых и нравы змей, знал обычаи птичьего мира и навыки рыб. Даже смыслил кое-что в законах небесных светил. Однако ничего не понимал в поведении молодых дев. Давно, очень давно, после первой неудачи, не имел с ними отношений. Разве что в молчаливом ходе лечения. Поэтому и не соврал я Прасковье. Искал не чужие знаки, а собственный затерянный след…

Я сбивался с ног в поисках, а тем временем Алекса на ноги становился. Он уже сносно ходил, а главное — плавал. И плавал хорошо. Под тесьмой его шапки я увидел лебединое перо. Значит, он доплыл до манящего берега, куда рвались его думы. Меня это радовало: плавание не только для тела роскошь, но и для души. Да и перо… Парень нашел свою желанную примету. А я свою продолжал искать.

Из головы не шло соломенное перевесло на оглобле фуры мараморошца. То, как тот завлекал ленивых волов. Их манил овсяный колос, и что-то же должно было вести и девиц. За это «что-то» я должен был ухватиться. Однажды, в жарищу полдня, чуть не наступил на змею в кропивце. Змея метнулась убегать, быстро заскользила между стеблями чернобыльника — и в тот момент, как вспышка в мозгу, пришла мне догадка. Змеиный след на скале не пытался бы распознать и сам Соломон. И я не буду. Но мне помогут…

«С верхушки Ловачки я осматривал окрестность верхнего Мукачева, до самой реки. Прикидывал воображаемую карту, куда могла пролегать стезя от Тминного поля. Но легче сказать, куда не могла. Я хватался за каждую ниточку тропинки…» (стр. 343).

«…чуть не наступил на змею в кропивце. Змея метнулась убегать, быстро заскользила между стеблями чернобыльника — ив тот момент, как вспышка в мозгу, пришла мне догадка…» (стр. 344).

Конский волос «пасся» на выгоне, а выстрогать колья-шпильки — это как забава. Сколько мы с батюшкой разложили тех птичьих тайников по полям и рощам! Я разместил силки в четырех местах ржаного клина. Хотя бы в один к утру должно было что-то попасть. Так и произошло: во время второй росы в дальней приманке нашел я вполне подходящего перепела. Обмершего от страха, засунул его в мешок и вернулся за Марковцием. А тот еще издалека, напрягая колесом горб, уставился глазами в мою трепетную ношу.

«Для тебя угощение, для тебя, но имей терпение, — затолкал его в вербовую клетку и пошел протоптанным путем. Марковций фыркал и царапал когтями лозу, предвкушая скорую охоту. — Будет, будет тебе ловля, хотя и не такая, как обычно…»

Жилище одноглазого Циля который день пустовало. Видать, не шуточно я расшевелил их гнездо. Так или иначе, я мог топтаться в тмине сколько влезет. Под засохшим ясенем я разобрал сумку и вынул теплый комок. Птица, почуяв свободу, завертела головкой. Марковций замер, глаза стали двумя бритвами. Порх! — перепел рванул в бурьянище, пробивая грудью дорогу. Сверху только травы качались, выказывая его угорелый бег. Я немножко подождал, дал подранку оправиться и тогда отклонил задвижку на плетенке. Марковций не побежал — взлетел чертом, распуская хвост, как черный дым. С высоты я понял и услышал все, что хотел. На это я и надеялся — на острое его зрение и обоняние. А еще более на выдающуюся хорьковую хитрость. Он не бросится за добычей без оглядки, как борзая, а выберет только ему присущим чутьем самую точную тропу погони. Найдет проход там, где его не видно. В густом пожухлом дерне Марковций несся стремительными прыжками, а я, специально обутый в мягкие бурки, спешил за ним. Еще давние ромеи, читал я в Аввакумовых книгах, стелили дороги по звериным тропам.

Через какую-то секунду я услышал звук борьбы в осиновом подлесье. Захлопали крылья — и все стихло. Я ринулся туда, путаясь в мохнатом гравилате — он как раз цвел багряно-бурыми рюмочками. Сколько лечу малокровную мужицкую ребятню от скорбута[334], а не знал, что в сем месте так буйно изобилует гравилат — спасительный природный квасок, что способен заменить недоступные зимой плоды и ягоды. «Да что мне еще откроет сей злосчастный пустырь?! Какое еще терние воткнет в мое темя?!» Это я сказал вслух — и поплатился. Кисть руки будто обожгло. В спешке зацепил акациевую ветку и отшатнулся. Нет, не от боли — от того, что увидел. Нитка! Она свисала со ствола и терялась в поросли. Была почти такого же цвета, что и гравилатовы цветы.

Бережно, как к волосине пророка, прикоснулся я к нитке и на коленях пошел за ней. Шерстяная сученая нитка переплелась с лохматыми стеблями. Через каких-нибудь шесть шагов обрывок закончился. Обидно, что и говорить, зато я имел направление. В густом зеленом покрове извивалась полоска низкой, словно придавленной травы.

Давние протопты. Марковций, проныра, таки угадал старую, заброшенную стезю. Вот и прояснилось направление. Мало того, появился ключ к знакам. Получалось, что нитки как привели их на Тминное поле, так и увели отсюда. Теперь я знал это твердо.

Человек мыслит, а Бог чертит. Раньше я не искал земных направлений, меня не касались стороны света. Ибо я шагал только в одну сторону — к самому себе…

Марковций с окровавленной мордой, спрятав убитую птицу, посматривал на меня искоса. У ловцов, которые разжились на добычу, друзей нет. Так ведется среди зверей. Да и у людей так же. Куренка я ему оставил — заслужил. А сам, угадывая едва намеченный след, пошел дальше. Теперь охотился я. Охотился на каждое деревцо, каждый столбец. Не так долго и семенил. И раз — еще нитка! Желтоватая. Пустился дальше… На краю осинника тропинка сворачивала на вырубку, и на обкорнанном топольке ветерок теребил серенький шнурок. Еще одна веха. Проселочная дорога шла понизу буерака и привела к одинокой винничке[335]. Покосившийся крест без распятья как бы кланялся, и плечо с белой ниткой показывало новое направление — мимо камыша в плавнях. Меня направляли, меня вели. Так, как и тех бедняжек, ушедших в неизвестность. Путь предусмотрительно прокладывали на окраинах, по глухим местам, вдали от людских глаз… Наконец, я уперся в одичавший сад на береговом склоне. Как раз напротив русла, которое рассекалось островком. Расколотая молнией черешня обвязана узловатой паклей. Метка. Я узнал место, где травил «лебедем» Тончи. Это было его хозяйство, заброшенное и опустевшее. И без лодки. Зато с маленькой гаванью. А при ней вкопан грабовый шест с клочками пакли. Пряжа мне уже знакома. Еще одна метка. А дальше — вода. Мое разворошенное удачей сердце обмерло. Нащупанная с таким трудом дорога могла здесь оборваться. Как нить на сторожевом деревце.

Река длинная, неизвестно куда мог увезти их Тончи на своем дубаке… Я долго не рассуждал, поскорее разделся и поплыл. Когда плывешь, как мышь, только макушка над водой, то сносит тебя примерно так же, как и лодку. Добравшись до той стороны, я попал в вымытый в береге залив. Торчок дерева с выцветшей ряндой[336] служил мне маяком. К нему привязывали лодки, понял я с облегчением. Это был их перевоз, а река должна была слизать за девками след…

Замысел был продуман, но не до конца. Я вернулся за одеждой и второй раз переплыл уже с дощечкой. Только встал на твердое, бегом бросился осматривать берег. И скоро был вознагражден. Молодой орешек на пригорке, как девица, был приукрашен серой лентой. Значит, я снова ухватился за тропу. Ноги в руки — и ходу. Здесь было легче, пешничок виднее. А знаки те же — где нитка, где кусок сукна. Так мало-помалу обогнул я Замчище, град Паланок, Швабскую колонию, прочесал верболозы вокруг поля и одним духом взбежал на Большую гору. Правда, не такая уж она и большая. А оттуда — открытое пространство, вольное, тихое, ласково-березовое, пахнущее прелостью ранней грибницы. Глазам удовольствие, ногам утешение.

Силой приказал себе остановиться. Положил зарубку на козьей иве и вернулся в город. Целый день я даже не присел, но должен был совершить еще один обход. И таки до сумерек успел. Зашел в каждую хижину, помеченную черной лентой, и попросил в долг какую-либо вещь. Одну-единственную, но самую дорогую для пропавшей дочери. А еще прикупил толстый моток ниток. Сырых, неокрашенных. Да долго ли их окрасить…

Дома я застал двоих рядком — Алексу и Марковция. Успели договориться лежебоки.

«Завтра рано утром отправляемся», — сказал я бодрым голосом.

Парень вскочил на ноги:

«Я готов. А куда?»

«Дорога покажет».

«Жаль, что мамка уже ушла. Она приготовила бы что-то в дорогу поесть…»

«Дорога накормит», — изрек я кратко, ибо на большее не было сил.

В Мукачеве каждый завтрашний день похож на сегодняшний. Только не тот, к которому я мысленно готовился…

Всю ночь — хотя сколько той летней ночи — воробьиный хвост! — меня мучил сон. Будто связан я, опутан косами. Ее волосами. Они змеиными веревками обхватили меня. А я еще и сам секу себя черной мокрой косой — и по коже пробегает холодное пламя. От тех ласк я задыхался, как ранее без них. Наказывал себя тем, что не могу отпустить. Увы, прошлое еще как-то можно приблизить, можно простить, но коснуться его — нельзя. Да еще и сухим пером.

Прошло, да не отошло. Эге.

Недавно я листал свитки Аввакума, выискивая какое-нибудь напутствие в дорогу, и среди прочего нашел маргиналию[337] Нахмана из Брацлава: «Тот, кто способен написать книгу, но не пишет ее, подобен тому, кто теряет сына». Потому я и начал сию повесть и веду ее до конца, подливая в нее в меру грусти и в меру радости. Как оно и ведется на перекатах жизни.

Пройдет неделя от сего рассвета, и Алекса, осмелившись, наконец спросит о том, что волновало его сердце:

«У вас… так и не было жены? Живете спокон веку один?»

Что я мог ему ответить. Разве что спрятаться за слова:

«Если ты не живешь с женщинами, тогда живешь с одиночеством. Одиночество — единственное на свете, что вечно. Но это не твое».

Сие будет позже. А ныне… Мы недолго постояли на круче с той стороны, я поклонился:

«Оставайся в мире, земля обетованная, а нам стели ровный путь».

«Землей обетованной» называл наши края Божий человек, поведал я Алексе. А что коренится в этом названии (видел я его озадаченность) — на то я имел достаточно времени впереди, чтобы разгадать хитроумную сущность. Не менее удивляло парня и то, что отправились мы чуть ли не с пустыми руками. У меня тайстра через плечо с девичьими цацками, у него — плетенка с Марковцием. А за плечами — скрутки шерстяных петеков[338]. И все. Хотя меня и это тяготило.

Стояла рань самого петровского солнцестоя. В такое время воздухи на реке серебряные и мокристые. А сама вода бурая, еще дурманно-сонная. Через какую-то минуту первые солнечные блестки скользнут по ней, как по свинцовой скамье. Серость осядет на дно, а низкое небо подсинит водную гладь. Свет молодого дня вытащит из песчаного дна зеленавость — прохладную, пенистую и острую. Я дождался того момента, потому что именно такая река течет в моих жилах. И такую я хотел забрать ее с собой.

Тропы липнут к реке. Мы выбрали одну — их, девушек-призраков. И та сразу свернула в пустошь. Город плавно перешел в пригород, в деревню, в хуторок, а дальше и в дубраву. Отступили человеческие и животные запахи, почти одинаковые. Ибо одно и то же едят и живут почти вместе. Так что точно и не знаешь, или люди пахнут скотом, или скот ими… Все реже встречались на пастбище лошадиные яблоки и иссохший, как щепка, коровяк. Открылась земля, захватила в объятия все, что ей отдали. Человек теснит живое, но стоит ему замешкаться, как природа вероломно забирает свое и стирает границы человеческой победы. Ночью здесь темно, а днем пусто. Марковций, учуяв в ближних рощах копыта и дикое перо, предостерегающе пустил и свой запах. Алекса отшатнулся. «Неужели мы для сего взяли его с собой?» — спрашивали его глаза.

Стоял день-суховей, без росы. Двигаться было легко. И ногам, и мыслям. Воистину, только пустившись в дорогу, может, поймешь, куда, наконец, тебе идти. Я шел, цепляясь глазами за верхушки деревьев, за обрывки ниток. Мы шли неспешным шагом, и Алекса тяготился тем, что я жалею его силы, рвался вперед. Я стреноживал его: «Тихо идешь — беда догонит, споро идешь — сам беду догонишь…» Хотя и сам не знал толком, что мы догоняем. Или кого. Поздние догоны — как собачьи голоса. Так говорят мои земляки.

В моей тайстрине отлежался грузик — пестрая примусия пропавших особей, охладевшие без употребления нехитрые девичьи безделушки. Я нес им частицу их дома. Ибо что может быть дороже на чужбине. Хотя бы для глаз, если не для сердца. Восемь подарочков… Еленке, сестрице Юрика, спасавшей сад от внезапной гибели. Марточке-вышивальщице из погорелого двора. Мокрине Обручаровой из «заклятого двора», провалившегося под землю. Павлинке, которая пыталась лечить братьев. Слепенькой Лизе, которая сучила для них клубки ниток. Аннице-цветочку, баламутившей росвиговских парней. Добросердечной Монке, единственной дочери Митра Железного. Бурмистровой Эмешке-Мышке, разрывавшейся от беспокойной любви между матерью, отцом и пригожим рыбарем, с которым я ныне держу сей путь… Девицы-невесты. Цвет мукачевских улиц, отнесенный лукавым ветром, взятый ради чьей-то причудливой прихоти.

Земля наших предков оставалась за спиной. Потянулись грибные осинники. Я замедлил шаг, чтобы не потерять заглохший в папоротнике след. Алекса еле сдерживал шаг, сообразив, что дорога мне не ведома. Удивлялся, как я нахожу в оврагах тропку.

«Когда идешь впервые, — пытался я объяснить, — двигайся, будто ступаешь ночью. Свет фонаря не бьет далеко — на каких-то пять шагов. Больше и не надо, дорога показывает направление. Может, случится свернуть в сторону, а может, и назад повернуть… Так же и с помыслом и намерением не надо бежать вслепую далеко вперед. Дорога план явит… То, что ищешь ты, ищет и тебя».

Втолковывал я ему и поймал себя на мысли, что подражаю Аввакумовой интонации. И еще раз решил для себя: хочешь научить чему-то, говори что хочешь и как хочешь, но не поучай. И это тоже урок Божьего челядина.

Наступал вечер. В овраге заливались соловьи.

«Слышишь, как чисто поют? Значит, пора, богатая на комаров», — сказал я парню, ловя краем глаза его удивление.

Э, живой мир проще, чем наше представление о нем. Равно как и мир чувств. Любовь делает душу утонченнее, что зримо проявляется и в Алексе. А тем временем нами в этом руководят не столько глаза и сердце, сколько… нос. Благодаря ему «узнаем» женщину, запах ее волос и тела дурманит нас и бросает в хмель жадности чувств. И происходит это не потому, что она особая, лучшая среди других, а потому, что для моего естества она наиболее приемлема для зачатия новой жизни, для продолжения рода… Справедливо сказано, что паруют нас на небесах, ибо мы есть семена неба, которые тянутся к земле. Древние греки называли это gravitas — земное притяжение. А одно из могуществ его — тяготение мужчины к женщине. Может, нашу Землю вращает энергия скрытых желаний и вздохов мужчин, которые провожают взорами красивых женщин… Желания вершат все. И все изменяют.

Я и сам вздохнул, оборвав пустые размышления. Алекса посчитал сие усталостью и осторожно изрек:

«Скоро стемнеет, а вокруг никакого пристанища для ночлега нет».

«Небо — это дом, — сказал я. — Даже если ты не имеешь крыши, не имеешь ничего, ты имеешь небо над головой. И голову».

«Вам все просто».

«С годами действительно все становится проще».

«Что будем делать? Где-то надо ночевать. И в рот что-то бросить».

«На это есть хороший совет: сам двигайся, а кормись Божьим духом», — засмеялся я.

Мой попутчик скис, стал упираться, что за хлебом не убивается. В речных промыслах ко всякому привык.

В молодом ельнике мы выбрали место для ночлега, сложили в дупло свое тырло[339]. Парень двинулся за хворостом для шалаша, а я освободил Марковция, что сластолюбиво щерил зубы в предвкушении. Привязал к его шее крошечный колокольчик. Хорек затвердел всем телом от напряжения, ждал моего свиста — той сокровенной, священной ясой[340], от которой у звереныша закипает хищная кровушка. Ждал и дождался. Черной стрелой метнулся в чащу. Я следом. Медное звяканье призывно вело. И слышу — стихло. Я туда бегом. Зрю — вывернут пень, а под ним телесуется Марковций, навострил морду. Я легонько подтолкнул его в нору, поощрил тоненьким свистом. Только лишь хвост исчез в ямке, я накрыл ее плетенкой, привязал к коряге. А сам стал шарить вокруг. Нашел и боковую ямку — ушастые хитрые, заботятся о своей безопасности. Забил ямку палками и клочьями травы. Вернулся к основной норе, ослабил сеть. Жду, прислушиваюсь к глухому звону из-под земли. Зазвенело чаще — идет борьба. Не дать, чтобы Марковций закусил зайца, — тогда придется копать. Я отрывисто тупаю ногой по земле. Сей третий знак означает — не грызть, а теснить жертву. Такой способ норной охоты. Марковций охотится там, я здесь. И вдруг шух! — сеть над ямкой дернулась, выпятилась, в ней затрепетал молодой зайчонок. Ударом дубца я оглушил его и тут же пустил кровушку. А сети пристроил к боковой ямке, так как звонок в глубине снова торопливо заговорил. Я на Марковция полагался: уморить двух-трех ему хватит сил. Хуже, если полакомится добычей и нажрется. Тогда, пресыщенный, до завтра не вылезет из норы. Поэтому вчера я намеренно водил его мышевать, чтобы наелся мяса… Через минуту сеть вновь задрожала, даже затрещала. В ней бился большой серяк. Я крепко его спутал и так понес в лагерь, где уже курился сладковатый дымок. Голову и лапы зайчат оставил за заслуги Марковцию.

«Недавно я листая свитки Аввакума, выискивая какое-нибудь напутствие в дорогу, и среди прочего нашел маргиналию Нахмана из Брацлава: “Тот, кто способен написать книгу, но не пишет ее, подобен тому, кто теряет сына”. Потому я и начал сию повесть и веду ее до конца, подливая в нее в меру грусти и в меру радости. Как оно и ведется на перекатах жизни…» (стр. 350).

«Не дать, чтобы Марковций закусил зайца…» (стр. 354).

Костерок приветливо заговорил со мной. Какая радость: прийти на свет и тепло огня! Может, мы и пускаемся в походы, топчем мир, скитаемся, чтобы в конце концов прибиться к умиротворяющему костру, возле которого, куда бы ни отправился, тебе уютно. Я научил Алексу, как из веток сложить цельный шалаш, а сам пробежался по лесу, собирая свое. Когда мы справились, ночь уже клонила ко сну, мрак стянул сосны в сплошную стену. Кострище хорошо прогорело. Я завернул зайчатину в листья дикого хрена, обмазал глиной и засунул в жар. Тогда стал на плитняке толочь собранное — подсохшие грибы, корни, семена, орехи. Перемазал постным заячьим жиром и слепил два коржа. Положил их на жар сверху.

«Что это?» — удивленно спросил молодец.

«Толченики. Голодный лесной хлеб».

«Хлеб?»

«Моя мать говорила, что может из одной воды хлеб испечь. А здесь столько добра. Еще и крупицы земной соли…»

Сквозь глиняный кожух пробился соблазнительный запах жаркого.

«Прими теплое блюдо», — попросил я испробовать.

«Как вы добыли зайцев?» — светились любопытством глаза Алексы.

«Марковций добыл».

«А кто его научил?»

«Я».

«А вас кто?»

«О, это длинная история, парень…»

Мы наелись, как паны, и легли. Под зеленый шатер настелили папоротник, под голову положили буркунцы, попонами служили нам гуни. Летом и ива греет. Вокруг шалаша я растряс цветы зелья, что отгоняет гадин, — как раз было время их свадьб. Натруженный за долгий день Алекса сразу заснул рядышком. А мой сон запекся. Издалека из прошлого все наваливалось бледное марево: будто из воды, со дна речного, прогретого солнечными лучами, улыбалось мне заросшее, обветренное лицо молчаливого человека. С глазами, полными света.

Аки впрягся я в эту повесть, то должен сказать хотя бы два слова о том непостижимом человеке, который приходился мне отцом, а заодно и открывателем водных глубин и земных пущ. И будут те слова весьма терпкими. Как его планида.

«Приблудным деревом» называла его мать. То есть — принесенным водой, ибо так он и прибился к нашему берегу. Дед именовал его «пропащим бродяжником», махнув рукой на способ жизни зятя. «Святым варваром» называл его законник Аввакум, и только потом я понял, в чем та варварская метка. И только единственный его верный друг-пьяница Петр Павел считал его «умиротворяющей душой». Правда, что касается его самого, то никто не знал, что у него стояло первее — имя или фамилия. Петром был или Павлом. И он, наверное, и сам того не знал и, подписываясь, клал на всякий случай два креста. Так надежнее.

Отец. Как ныне предо мною ореховое его обличье, твердое, побитое оспой, иссеченное морщинами, обожженное солнцем — от этого удивительно светлое и кроткое. И голос тихий, шепотком, словно боялся кого-то разбудить. Да и то, когда не забывал говорить. Но больше молчал, слушал. Мир и себя. Отвечал: «Нищета не имеет голоса». Бывало, упрекали его: «Почему не приоденешься, не покажешься людям?» — «Довольно и одного солнца на небе». Или: «Почему не постоишь за себя? Почему позволяешь глумиться?» — «Нами замесили, нами и приправят». Или в другой раз: «Ухватись за дело полезное — руки у тебя золотые». — «Э, мир на колени не поставишь…»

Странно говорил он, как-то наизнанку. Однако получалось файно. Я любил его слушать, хотя и не все понимал.

Как-то шепнул мне потихоньку: «Весна духа придет к нам, Мафтейка». В другой раз приглашал: «Дыши устами и глазами. Вдыхай солнечный день».

Шли мы как-то раз по ночному лесу, нянь стал и поднял вверх руки:

«А хорошо быть живым! Зри, какая у Бога одежка сияющая! От края до края небесного заткана звездами».

«А сам Бог где?» — спросил я.

«Да туточки Он и есть: в листве, в травинке, в орешках, в журчащем ручье, в лягушке, в серне, в сверчке и сове… Их голос — это голос Его».

«А то, что молчит? Луна, вода, камень, дерево…»

«Они не молчат, говорят знаками. Божьим письмом… Завтра, скажем, будет дождь. Мне об этом вода поведала».

«Как?» — вырвалось у меня.

«Краской».

«Какой?»

«Жаждущей, бледно-бурой, как тучи. За ночь река притянет бурю…»

Позднее я Аввакума спрашивал, может ли такое быть: люди к Богу в церковь идут, а мой батюшка видит Его в чащах.

«Ежели так говорит, то правда. Кто-то Господа в храме находит, а к твоему отцу Бог сам приходит. Ибо для храма, чай, и праздничной кошули[342] не имеет…»

Тогда у пещерника гостил игумен.

«Бахвальство сие, — бросил он хмуро. — Идолопоклонство».

«Если Гринь и язычник, то блаженный, — улыбнулся Аввакум. — Святой варвар. Мы не узнаем человека, пока не узнаем его бога…»

«А хорошо быть живым! Зри, какая у Бога одежка сияющая! От края до края небесного заткана звездами».

«А сам Бог где?» — спросил я.

«Да туточки Он и есть: в листве, в травинке, в орешках, в журчащем ручье, в лягушке, в серне, в сверчке и сове… Их голос — это голос Его».

«А то, что молчит? Луна, вода, камень, дерево…» (стр. 358).

И я не узнал. Отец одинаково относился к рыбе, к животине, к птице, к дереву, к матери и ко мне. Все — «тварь Божья». Никогда не говорил ласковых слов, не обнимал, не гладил. Случилось как-то, что в приливе жалости к себе я спросил его: «Нянь, ты любишь меня?» — «Ты сердце моего сердца», — сказал он и стушевался. Ибо извлек из себя высокие слова. И устыдился сего. У него и брань самая страшная была: «Что это за франца[343]?!» Видать, где-то слышал о плохой хвори, которую в тот год разносили французские вояки.

Увы, на родню, как и на молитвы, не было времени. Оставил после себя одного ребенка, меня. Хотя и поучал, что даже деревья имеют братьев и сестер. Некогда было перед своим живлом. Так называл природу, сиречь все живое. А живое — все. Правда, находил время — на «огненную воду». Так и болтался между рекой и корчмой, от берега к берегу в своем тихом блаженстве. Растрепанная, разорванная душа. Лунатик, блуждающий за собственной тенью. Сучил из песка веревку — так сам о себе говорил.

Вскоре после того, как его плот выбросило на нашу кромку и прилепило к первой встречной девушке, моей матери, она поняла, что хозяина во дворе не будет, и дала ему волю. Иначе он дальше бы поплыл. А она его по-своему любила. Так любят красивую птицу в небе, мечту, к которой невозможно дотянуться. «Попробуй найди на ветер цепь», — отмахивалась мать и смиренно бралась за мужскую работу. Ибо дед точил свою гору, я в горé сидел над книгами, а муж с черемуховой палкой шел к реке или с ореховым коромыслом и силками — в бор. На охоту. На охоту за радостью. В самом деле, это единственное, что я взял из его венаторства. Venator — так по-латыни был записан мой отец в графском сословном реестре. Это означало зачисление в список бывалых, которые по зову лесника снаряжали барскую охоту и губили в округе волков и медведей-бродяг, не укладывавшихся на зиму и становившихся напастью для всего живого.

Огнестрельного оружия нянь не любил. Говаривал, что «сердце студит». Однако в гурьбе графских венаторов должен был ею пользоваться. К тому же стрелки от Латирки до Ужка носили ему ружья на починку и чтобы «их никто не сглазил». Один он знал ту машинацию, но погодя открыл тайны и мне. Может, догадывался, что сам я к тому никогда не прибегну. Бралось жало гадины, змеиный «чеснок», чуточку ладана и листочки девяти осин, что побывали на девяти церковных службах. Девять кругов очерчивали сим вокруг ружья, а потом прятали в «каморку» — дырку, высверленную в прикладе. Такое орудие привлекает зверей. Чтобы «пушка остро била», а звук выстрела не расходился далеко (опытный стрелок, услышав, мог «убавить» ее заговором) — для того в марте убивалась гадюка и сушилась в тени ее голова. До тех пор, пока в пыль не превратится. Ею набивалась трубка с приговоркой: «Чтоб остра была, как огонь; кого зацепишь, чтоб не убежал».

Змею обязательно следовало застрелить до Воздвиженья, ибо в сей день они сползаются к своей матери в Ирсад, кроме тех, которые кого-то укусили. Там, поговаривали, находятся и души еще не родившихся детей. На Воздвиженье в лес не совался ни один охотник, опасаясь «гадючего камня», дырявого, продутого ползущими гадами. Чтобы день не пропал втуне, нянь пересиживал его в корчме. Туда змий ползучий не лез.

Найденные кожи змей, ящериц и лягушек бережно хранились, а на Главосеки сжигались на костре из колючего боярышника, который разжигали из «ошкалька грозы» — щепки от дерева, пораженного молнией. А пеплом тем для «обороны» натирали ружья, пистоли, пороховницы, тесаки, ловушки, рогатины и «медвежьи бороны». Если пушка часто «живила» (только ранила), тогда из нее следовало выстрелить ужом. Была и приправа («мертвая» щепка из свербигузки[344]) — на то, чтобы патроны не разносили дробь. Были и свои молитвы. На Главосеки стрелковая челядь целые сутки насухо постилась, чтобы дуло не разорвало.

Весь год защищала оружие отцова «заготовка», и не мог ее никто ни заговорить, ни убавить. Кроме того, он учил, как «привлечь» оружие к руке, как перебить дымом запах на страже. А главное — следить за порохом, чтобы его не украли, ибо тогда хоть сразу избавляйся от курковки.

Не любил отец стрелковой охоты, не любил, называл ее «дуриловством». Пройдет время — и я, наконец, пойму: оружие он не брал в руки, ибо не было сего в его сердце. Погодя, в высокой школе Лемберга, вычитаю я признание великого Ибн Сины: «Лучшее лекарство — избежать лекарств». И это станет основой моего лечения. Я — сын своего отца. Какое дерево, такой и клин. Дремучий, как пралес, и неграмотный (вместо подписи чертил на бумаге рыбий хвост), он мудрым сердцем дошел, что самое честное оружие для охотника — его руки. Хотя бы такая справедливость перед зверем и птицей. Тварями Божьими…

А руки он имел необыкновенные. Не обработав за жизнь и грядки, за полдня выкапывал, оснащал острыми кольями и прятал яму-западню на волков и кабанов, которые так донимали земледельцев. Голыми руками ладил «слупы»: два столба, а на них тяжелое бревно с приманкой; когда зверь тянулся за едой, сдвигал сторожок и сваливал на себя колоды… Плел из лозы путаную западню, куда волк легко заходил за привязанным зайцем, а выбраться уже не мог… Клал сети и петли на звериных тропах, самоловы на гибких деревцах, «залеты» на водопоях, «подколоды» на куниц и хорьков, из которых опосля воспитывал себе помощников… Выдалбливал «ступицы» в поленьях, куда зверь вставлял лапы и уже не мог вынуть. Ковал «бороны» на медведей-резунов, на которых те пробивали лапы… Вытачивал «разорительницы» для диких кошек. Навешивал птичьи перевесины. Клепал дымовки для нор… Да что там говорить, простое коромысло с приманкой на крюках так хитро приспосабливал в лесных чащах, что они разрывали хищнику пасть.

«А руки он имел необыкновенные. Не обработав за жизнь и грядки, за полдня выкапывал, оснащал острыми кольями и прятал яму-западню на волков и кабанов, которые так донимали земледельцев. Голыми руками ладил «слупы»: два столба, а на них тяжелое бревно с приманкой; когда зверь тянулся за едой, сдвигал сторожок и сваливал на себя колоды… Плел из лозы путаную западню, куда волк легко заходил за привязанным зайцем, а выбраться уже не мог…» (стр. 362).

Знали об этих приспособлениях и другие охотники, но в ловушки Грицка «зверек лез сам». Ибо, кроме охотничьей примусии, было у него еще и много «вабиков» — рожков, пищалок, дрымб, которыми созывал к себе дичь. А как он «беседовал» с ней! Звери не люди, с ними отец говорил прибаутками, был даже разговорчив. Было о чем покалякать в чаще воспитанным дикой свободой человеку и животине. Родственные в извечном соревновании — добыть корм. И он его добывал.

Челядь говаривала (сам я того не видел), что вызывал он из чащи зверей — и те выходили в лунном сиянии и стояли замерев. Когда жид отказывался уже наливать ему «на веру», отец тихонько из-под усов шипел змеей, да так, что народ сломя голову вылетал из генделика. От того звука сердце холодело. Корчмарь знал, что если будет упираться, то на тот крик еще и настоящие гады приползут. И поспешно совал отцу флягу.

Как-то, начитавшись Аввакумовых книг, я рассказал ему, что был такой святой Франциск, который проповедовал рыбам. Отец без всякого удивления посмотрел на меня своими светлыми, промытыми водкой глазами и сказал: «Я верю. Они все чуют, но молчат. И дерево чует, и камень. Они мудрее нас…»

Я только раз слышал его заговор на охоте, и те слова были совсем простыми: «Пошли няня, пошли мамку, пошли вуйка, пошли женку вуйка…»

Чучельники издалека приезжали к нему за живыми зверушками, скорняки бились за его целые шкуры, барские пирушки ждали его отборную добычу, в корчемных кухнях начинали топить после его утреннего визита. А сам Грицко трапезничал в промыслах черствым хлебом и водой из реки. Воду любил чай больше паленки. «Вода ума не мутит и голову не смутит». Дома в еде не привередничал, не помню, чтобы и за стол садился, подъедал где-то на бережку или под деревом. Лопушок вместо миски, раковина улитки вместо чашки. «Осина сама себе дует, сама горит, сама себе воду носит».

Он и пах как-то по-особенному. Сложный это был запах: привялого папоротника, раздавленного гриба, мокрого трута, беличьего дупла, болотного мха, гнезда полевки, прелой листвы, дымного костра, сваляной шерсти… Может, поэтому звери и принимали его за своего. Купался в лесных озерах и речных колдобинах, дождь стирал ему одежду. А чуни шил себе сам из добытого меха, с притороченными волчьими ушами. «Лес сам себя чистит». Помимо всемогущего коромысла, никаких пожитков и не имел. Только и того добра, что на нем. Не дурак сказал: рыбак и гудак — худое ремесло. Кто рыбу удит — хозяином не будет. Денег мой родитель небось и в руках не держал. Повинность графскому леснику давал добычей.

Невольник чащи и реки. Могла ли бедная мать привлечь такого к чинному ведению хозяйства во дворе? Да где там! «Волк может потерять зубы, но не вкус».

А вкус к тому же он имел неутолимый. Помню, как учил меня читать следы по ранней пороше. Сначала я должен был знать, каким бывает под ногами снег. Он бывает рыхлый, мокрый, промерзший, сыпучий, ноздреватый, перистый, крупчатый, хрустальный, затвердевший корой наст, и легкий, как пепел, прихваченный инеем, надутый воздухом и прибитый ветром, сухой меловой, острый, как стекло, жирный, зернистый, как соль, и мелкий, как мука… На том белом фоне писались для него, неграмотного, целые истории скрытого лесного стиля жизни. Показывал мне прямую вереницу четких следов нога в ногу — передние лапы толще, чем задние. Волчья стая вмиг прошла. Двое старых, четыре переярка и шесть молодых. Вожак сзади, присматривает за семьей. Изголодавшиеся. Разодрали бестолкового зайца и далее двинулись. На лужайке догнали козла-рогача, тот убегал прыжками, но двое переярков схватили его за морду и задние ноги. Зверь потянул их за собой на шесть шагов и рухнул. На месте схватки остались только клочья шерсти. Стая насытилась и вернулась в логово, спрятанное где-то в глуши, вблизи воды… Таким способом отец и выслеживал их.

Иначе с лисой. Та ходит «лодочкой», путает, делает изгибы, хватается за чужой след, не пропустит никакой приметы. Не гонит, бережет силы. Чует, что происходит вокруг, под землей и на дереве. Не ленится вылезти на стог и осмотреться. Что-то вынюхает, что-то украдет, что-то подберет за волком, совой или человеком, что-то спрячет на голодный день. Мудрая огневка.

Круги «жировых следов» накручивает заяц, ходит скоками, возвращаясь на свой круг. Гонимый страхами, сеет путанку. Стрижет кусты, молодые побеги, очень любит кору клена, боярышника, вербы, яблони, молодые винные лозы. Выгребает из-под снега траву… Белка по земле ходит голодная, грызет шишки, разгребает лишаи и сухие опята, роет лунки в поисках парги — круглого, как орех, душистого гриба. В голодную зиму объедает кончики хвои, не гнушается и корой. Сытая ходит «верхом» в дремоте. Белки хитрят с осени, а при весеннем тепле линяют. Тогда их легко добыть. Для них страх — куница. Закусит белкой и два дня спит в ее дупле. А свое гнездо мостит в заброшенном птичьем. Мало в нем сидит, путешествует из дупла в дупло. И добычу развешивает по деревьям. Очень любит мед диких пчел, там ее можно подстеречь… Иначе ведет себя воришка хорек. Его следы острые, а ходы прямые, рыщет под каждым пнем, держится человеческих жилищ. Хорек не суетится, не делает припасов, находит свое, а ежели нет, то довольствуется тем, что есть. Характером сей зверек удался в человека. Поэтому они и ладят.

Следы медведя похожи на следы человека в широких лаптях. Только вывернутые. Вуйко Мигаль просто никогда не ходит, ломает путь, бродит, а при этом и царапает задними ногами деревья, метит свои владения. А еще оставляет на молодых пихточках «закусы» и «заеды». То — поиски муравейников, ягодников, гнилых пней с червями, нор с орешками. Когда найдет рябину или дичку, снесет дотла, вытопчет лужайку дудника, смакуя сочными стеблями. Но настоящий пир для него — падаль. Если закопает, чтобы опосля полакомиться, дичь, может и на зимовку не укладываться. Большая беда от таких медведей-шатунов. Смертоубийцы. Отца моего первого посылали за ними. Тогда его неделями не было дома, а когда возвращался, только зубы белели на черном, заросшем, сразу постаревшем лице. В глазах усталость и радость. А в лесу мир. Вот так.

Несмотря на это, догадываюсь, охота была для него вынужденным промыслом, как оправдание свободы бродяжничества. А истинной страстью оставалась река. Не рыба, нет, а живая вода. Чары ее текучести, изменчивости и вечной обновы. «Вода все смоет», — его слова. Как кани[345] дождя, так он ждал случая, чтобы отдаться рыбалке. Никогда не бештал[346], как другие рыбари, — «ловить рыбу», «брать рыбу», «обманывать рыбу». Говорил: «Иду к воде». А река уже его награждала за ту преданность полной мерой. «Грицко и в ковше воды что-то изловит…» Увы, вода его и поймала. Кому крючком быть, тот должен согнуться, говорят бывалые.

Дело рыбацкое знал он коротко. Ловил под берегом вручную — более всего это любил. Реже плетеными корзинами и сетью. На стремнине городил «заколы[347]», плел верши из камыша. Для других рыбарей ладил остроги, перемёты, кормаки[348], топтухи, бредни, хватки, козлы, самки, волоки… Сам же он любил в одиночку посидеть под ольхой с удой: удобный черемуховый покон[349], нить из тонкой жилы, костяной крючок, поплавок из пера. Поплюет на приманку — уже что-то вцепится. И к столу было, и котам, и на паленку выменять.

Пил он, отец мой кровный, пил. И не прятался. «То не я горькую пью, то жизнь меня пьет». А тот, кто не пьет, говорил, в тени мира прячется. Может, и правда. Может, это и обо мне. Я действительно как бы из тени поглядываю на сей многолюдный и многоречивый толкучий базар, называемый жизнью. Поглядываю и не нуждаюсь, как он, в защитной пелене. Я краски нахожу в тени. А отец искал волю на просторах — земных и мнимых. Ему, видать, без хмельной разрядки было тяжело. Глушил свою неспособность, свою незрелость к трудовой мужицкой жизни. Так, по охотничьим законам, ему легче было идти против ветра. Так и жил, с Божьей благодатью на плече. Жил, пока Бог благоволил.

На Воздвиженье это и произошло. Когда змеи сходятся на свое богомолье в Ирсад и ловец не смеет соваться в порубь, чтобы, не дай Бог, не наступить на «гадючий камень», через который перетянулось пресмыкающееся. Нянь пошел «к воде» с удочкой и праздничной корчагой[350]. Сидел-дремал на тертице[351], с которой полоскали белье в реке. Вода все смоет… В горах шел дождь. Подошел в сумерках паводок и унес доску. А с ней и его. Навеки.

«Et nunc dimittis servum, Dоmini[352], — изложил Аввакум и подытожил: — Что приносит небесная вода, то и забирает».

Еще раньше я расспрашивал отца об Ирсаде. Он рассказывал, а глаза его при этом светились.

«Это есть чудотворный оград. Буйно в нем, рахманно, и запах такой, что голова идет кругом. И в сердцевине того пышного вертограда стоит на Алатырь-камне Бождерево. Верх его достигает небес, имеет оно листья всех деревьев иных, и поют на нем дивные птицы. Из-под корней бьют живительные источники. А под деревом тем прогуливаются праведные души, еще не рожденные для земной юдоли…»

Может, за тем зовом леса, за вечным влечением диких пространств и хоронил он поиск своего Ирсада. Кто знает. Мы все — и птицы, и змеи, и люди — отходим рано или поздно в свой рай.

Я чувствую себя изменником перед нянем. Взял от него сердцем и умом большую тайну «живла», усвоил науку знаков и зарубок, но не принял его мир, его загадочного, детского бога. В жизни я терял много и многих, наверное, больше терял, чем добывал, но только после ухода отца — и со временем сие вылущивается с новой силой — я почувствовал, что и вправду осиротел. Что навеки утратил частицу духа, который не познал до конца. Которым не насытился. Так и есть. Вчерашнюю воду не догонишь.

…Осталось ореховое коромысло и его необычные заветы. «Иди против ветра». И второй: «Весна духа придет к нам, Мафтейка!»

И я с тем живу.

В полночь роздухарились совы, хлопали крыльями, отгоняя сон. Вскоре рассвело. Разбудил меня говорливый ручей. Тогда и Марковций подтянулся к стоянке. Хорьки любят подольше жировать на месте своих побед. Совсем как люди. Пока Алекса досыпал, я прокладывал на добрых три стадия[353] дальнейший путь. Узелки ниток подтверждали правильность направления. Там, где сии знаки затянуло новой порослью, я усердно их расчищал. Авось кому-то пригодится. Слепо в то верил, как турок в полумесяц.

Собрались, остатки мяса на дорогу я посыпал тонким пеплом из молодой крапивы. Шаг за шагом двигались мы дальше. Встречались лишь следы и могилы. По гривам оврагов вышли мы на холм. Отсюда в пыльной дали маячил императорский тракт, по которому тянулись сепешские[354] фуры, везущие вина и полотна из Попрадской долины. Тянулись повозки за повозками, как дни за днями. Как и вчера, доносились сюда звоночки их упряжи. В густых садах прятались жилища. В решете листьев трепетали золотинки солнца. Здесь застыл древний уклад и мир. И этот лад природы передавался сердцу.

«Вы уже знаете, куда мы идем?» — отозвался мой попутчик.

«Знать можно лишь одно: куда бы ты ни шел, выходишь из Дома и возвращаешься Домой».

«Загадками говорите», — потупился Алекса.

«Почему загадками. Мы идем за одним и к одному».

Парень морщил лоб, усиленно что-то обдумывал.

«О ней думаешь, об Эмешке?» — спросил я прямо.

«Не хочу об этом говорить. О любви надо молчать, дабы не завяла».

«Еще один набрался суеверий… Хоть знаешь, откуда у нее такое странное имя?»

«Нет», — вдруг ожили его глаза.

«Носит она имя матери давнего угринского вождя Алмоша. По преданию, ей приснилась чудесная птица Турул, похожая на сокола, и предсказала, что ее дети, внуки и правнуки станут большими королями. Эмеша родила от сокола сына Алмоша, а тот — Арпада, под чьим руководством произошло великое переселение мадьярских племен. Было то почти десять веков назад, и наше Мукачево облюбовали они первым. Путь целого народа от Дома — до Дома…»

«Удивительная вещь. Сколько всего намешано! Отец Эмешки считает себя чистым мадьяром, мать русинка, одна бабка словачка, другая гуцулка, а деды — жид и поляк. Какой он тогда крови, какого племени она?»

«Хочешь знать, какого. Ни имя, ни кровь, ни вера не определяют принадлежность к народности. Дух, душа человека — вот что определяет, к какому народу она относится. Чем же это измерять? Проявлением духа — мыслью. Кто на каком языке думает, тот к такому народу и принадлежит».

«О, тогда она русинка!» — обрадованно воскликнул Алекса.

«Ну и слава Богу», — сказал я. А сам подумал: «Ты, парень, и не догадываешься, как важно для тебя сие путешествие. Если, вестимо, пойдет все навстречу. Ибо кто кого освободит — того в неволю возьмет. Мудрый Аввакум рек.

А мы шагали дальше. Спустились в приозерные луга. Мужчины в широких фильцевых[355] шапках косили, а женщины, завернутые в белые коконы, раструшивали. Роса дымком курилась под волосами. Перекликались на мягком лемковском говоре. Близ Дунковицы я зашел в крайнюю хату и выменял зайца на брашно[356]. Будет из чего печь опресноки к дичи. А зеленой приправы — целый здешний мир в лугах.

Приправлять следовало и нашу ходку. И я делал это с удовольствием, ибо травы, что как раз полнились соком, будто просились — ежели не в руки, то хотя бы в разговор. Хоть поверхностно, хоть на ходу, открывал я молодому товарищу сокровища «живла». Ибо для лекарства годится все: и мох-трава, и баба крива. Часто чем на вид никчемнее, тем полезнее. Будто сам Господь под ноги нам толкает — бери, укрепляйся.

«Удивлялся Алекса: пустоцвет под ногами, а такую силу имеет Да, но сила не только в самой траве, а в том, как ее выбрать и что с ней сделать. Берешь весенний одногодок с густым молодым листом, моешь в потоке, сушишь под крышей, режешь костяным ножом на кусочки, завариваешь ложку в кружке воды, настаиваешь два часа. Пьешь трижды в день перед едой, тогда лечебная сила сразу проникает в кровь и исцеляет тебя всего…» (стр. 372).

Вечером мы ели хлеб дорожный. А из чего? Из корня пырея и семян щирицы. Может, и не такой вкусный, как пшеничный, зато сытнее и полезней. На любую хворь хорош пырей. Ибо что такое болячка: отек, собирание мертвой воды в каком-то месте тела. А пырей ее забирает, чистит протоки, легкие, кишки, кровь, разрушает камни. Снимает ломоту и боль. Для всех диких животин это первое лекарство. Если все лето его употреблять, то можно вернуть утраченное зрение… А тут и лопоухий собрат его — лопух. Всем докторам доктор. Излечивает без следа печень и почки, немощи позвоночника, затягивает переломы костей, сглаживает всякие язвы кожи. Много ли таких, которые возьмутся лечить паралич? А лопух лечит. И рассеянность мозга, и сердечную слабость, и воспаленные узлы… Топчем ежедневно молочай, а это не сорняки — золото. Им рачицу внутренностей можно истребить, заживить ревму и воспаление суставов, омолодить кости, освежить кровь. Встретишь молочай, что не цвел, сохранил силу, — выкапывай без раздумья. Простудился — толчи корни пырея, лопуха и молочая, пропекай и заваривай. К утру будешь здоров. А какой вкус, какой запах у того горячего напитка!

Удивлялся Алекса: пустоцвет под ногами, а такую силу имеет. Да, но сила не только в самой траве, а в том, как ее выбрать и что с ней сделать. Берешь весенний одногодок с густым молодым листом, моешь в потоке, сушишь под крышей, режешь костяным ножом на кусочки, завариваешь ложку в кружке воды, настаиваешь два часа. Пьешь трижды в день перед едой, тогда лечебная сила сразу проникает в кровь и исцеляет тебя всего. Траву собираешь с молитвой в солнечный день после росы, не позднее полудня. Должна быть в цвету, в зрелости, напоена Божьей силой. Сразу прячешь ее от солнца. Высушенную перетираешь руками. Завариваешь только на день, за ночь лечебная сила выветривается.

Когда в смеси больше трав, есть вероятность, что каждая из них найдет «свою» болезнь. Но без опыта здесь не обойтись, ибо немало есть такого зелья, что таит в себе равно как спасение, так и яд. Хоть бы горькая полынь. Крепкий напиток из нее будто делит на три части человеческую сущность — врозь тело, разум и душа. Так как тмин — выворачивает человека наизнанку. И сие используют колдуны. А в разумной мере полынь — очень целительное лекарство, недаром держится близко к человеку. Сбивает лихорадку, успокаивает нервы, снимает опухоли и ушибы, укрепляет мужскую потенцию и вызывает отвращение к водке.

Вот татарник, что сам к груди просится, — дыхалку чистит, затягивает «золотую жилу». А вот герань-белокрылка — цветок сна. Возле нее и горемыка Марковций засыпает… Там желтеет калган, прозванный могутником, который большую силу имеет в корневище. Предотвращает кровяной удар, чистит и смягчает сосуды, рассасывает узловой зоб, ведь содержит в себе много серебра. Хорошо бросить корешок в ведро с водой. А еще лучше засадить калганом источник. Вода становится и вправду живой, такая и мертвого поднимет…

Смотри — не наступи на колючку. Ее еще называют репешком. Первая помощь при детских болячках, фурункулах, золотухе, еще к тому же — убивает лишай, кожный гриб и рак. Там, где его часто пьют, не знают сей беды. Цветки колючие самые живучие… Еще говорят: где люди ходят, там трава не растет. Только не спорыш, его не истопчешь. И птицы им сыты в голодный год, ибо не боится засухи. Чай, поэтому его называют гусиной гречкой. Постненькая мурава, а ядовитые соли выгоняет еще как, и туберкулез лечит, и камни перетирает в желчи и почках. Два-три месяца — и чисто. Мудрая трава — пузатый от нее худеет, а худяк набирает тело. Успокаивает возбужденного и приводит в чувства упавшего в обморок…

Трава травой, а дерево — деревом. И каждое из них тоже имеет целебную силу. Правда, человек лишь догадывается об этом. И кислица кому-то снится… Калина находит в нашем теле злые зародыши и губит их. Рябина лечит расстройство мозга и нервов, ольха — кишки, сосна — грудь, ель — глаза, береза — почки, осина — мужские недостатки, боярышник и дуб — сердце, орех — кожу. Все деревья — целители и утешители… Во время того разговора попался мне на глаза куст, которого и названия не припомню. В нашей стороне встречается редко. Плоды — черненькие маслянистые ягоды, стягивающие оскоминой рот и вызывающие тошноту. Но в сем их ценность. Мой отец бил их на смазку, за которую хорошо платили мельники. Смазывали им палешное колесо на валу, что дает движение веретену с деревянными зубьями. Тогда верхний жернов крутился ровно и молол тонко. Никакие швабские мази не могли заменить эту, из терпких ягод. И я собрал их полный мешочек.

«Не пройти бы дорогой мельницу, — обратился я к Алексе. — Будут у нас на ужин крупы и масло».

Но он пустил это мимо ушей, ибо еще не отошел от услышанного.

«Получается, целительству вы научились у трав и деревьев?» — спросил в некотором замешательстве.

С нами — у кого как и когда — происходят странные случаи, которые мы уже как будто раньше пережили. Чем дольше, плотнее живешь, тем чаще они являются.

…Был летний душный вечер на Кривчицком въезде, в окрестностях Лемберга. Симпозиум в доме известного художника. Я туда приехал с Игнацием Мартыновичем, с которым меня познакомил Жовна еще в Бродах. Профессор называл меня «родичем», так как в его жилах тоже колобродила какая-то капля русинской крови. С тех пор как его пригласили доктором физики и философии в Лембергский университет, мы виделись чуть ли не ежедневно. Он даже настоял, чтобы я поселился в домишке возле сарая с его бричкой. Сначала я думал, что ученый-натуралист привлечен только моими дикарскими знаниями о «живле». Не знал, какое изобилие приключений за спиной бравого молодого аристократа. Служил аббатом, а потом, начитавшись Гольбаха и Руссо, перешел в безбожие, стал химиком при дворе Леопольда II. Затем был ревизионным посланником в отдаленных землях империи. За свободный нрав и острый язык Ференц І отлучил его от двора, и непоседа на какое-то время застрял в Галичине. Светлый ум открыл ему двери высоких школ. Наука наукой, а кроме того, Мартынович собирал вокруг себя таких же мятежников — поляков, словаков, сербов, хорватов и русинов. Попал в ту сеть, как Пилат в Библию, и я, подручный негоцианта Жовны. В тайном обществе, что именовало себя «Союзом свободы и равенства», можно было набраться просвещения, что я с жадностью и делал. Пока не понял, что новоиспеченные якобинцы черпают ситом и на огонь дуют…

Ветер загнал гостей в просторую палату. Шумело вино, звенел хрусталь, звучали здравицы. Молодая хозяйка села за фисгармонию. Замерев, все слушали, а в камине неистово гудело.

«Градовые тучи идут, — шепнул я пану Мартыновичу. — Велите накинуть на лошадей попоны».

Пани закончила играть, и буря аплодисментов слилась с бурей на улице. Вихрь дернул ставней — и стеклянные осколки от окна разлетелись бритвами. Один кусок рассек женщине шею. Та вдруг увяла, пошатнулась. Бородатый толстяк склонился над ней, залитой кровью, и тревожно крикнул: «Надо быстро везти в больницу!» — «Не довезут», — сказал я, ибо увидел, что перерезана сонная жила. Зажал рану пальцами, стянул со стола салфетку, скрутил и затолкал в рану. Другую разорвал на полосы и перевязал выше. Бульканье из раны прекратилось, но кровь и дальше понемногу сочилась. Наблюдая за моими действиями, рядом упала в обморок какая-то матрона. Тем временем я стрелой бросился во двор и нашел там что надо. Мелко посек зелье на обрусе[357], вылил кувшин сметаны со стола, насыпал горсть сахара, подмешал паутину и залепил этим рану. Пытался напоить пострадавшую водой с вином, но безуспешно, ибо пани стиснула зубы. Тогда я сделал это изо рта в рот. До сих пор помню, прости Господи, вкус тех расслабленных женских уст. В конце плотно запеленал ей шею. «Теперь везите».

Бородатый пан поехал с ней как сопровождающий. На следующий день вместе с Мартыновичем и еще одним паном они втиснулись в мою каморку. На меня смотрели, как на диковинку, дергали за руку. Узнал я, что пани жива, зашил ее известный хирург Гакет, лейб-медик митрополита. Тот не поверил, что такую рану препарировал какой-то парень, чуть ли не приблуда. И что завтра господин профессор хочет меня видеть на своем медицинском факультете. Толстый бородач, доктор Шиверек, там же служит, занимается сбором зелья. Третий гость — мой земляк из Подкарпатской Руси Иван Земанчик, распорядитель на физическом факультете, правая рука Мартыновича. Золотая рука, так как под его управлением производится вся машинерия. Без него пан Игнаций никогда не написал бы свой двухтомный трактат об экспериментальной физике, по которому уже по всей Европе учатся студенты. Вот какие люди почтили своим присутствием мою пещеру! Мог ли я не повиноваться их воле?

Так и было. Я предстал пред очами прославленного костоправа Гакета, и тот с немецкой строгостью потребовал отчета: что, как и почему именно так я поступал с раненой матроной и знаю ли я, что с таким порезом, если нет профессиональной помощи, человек живет от силы две-три минуты. Что руководило моей поведенцией, откуда мне известно, как останавливать венозное кровотечение? Что, по словам пораженных свидетелей, «кровь застыла, как заговоренная»?

«Я только делал то, что мог», — бормотал я.

«Делал сознательно? Знал, что делаешь?» — допытывался немец, постукивая от волнения тростью.

«Знал».

«Откуда знал?»

«Не знаю», — ответил я, чтобы поскорее закончился допрос.

Еще кое о чем расспросил меня, я отвечал без заминки.

Доктор походил туда-сюда по залу, обставленному скелетами и банками с человеческими внутренностями, повернулся ко мне и тихо сказал:

«Я почти поверил. Птиц тоже никто не учит, когда и как улетать в теплые края и как возвращаться в свое гнездо… Ты носишь в себе дар варварского врачевательства. Не знаешь, откуда это, но я помогу тебе понять. Все смотрят в зеркало, и почти никто не заглядывает за стекло, за серебряный покров. А главная же тайна там...»

И правда, тот человек дал мне возможность заглянуть в скрытые глубины человеческой природы. Глазами великих сподвижников. Меня приобщили к 127 счастливцам, которые изучали тогда медицину, зачислили «неординарным слушателем». Я слушал, наблюдал, а главное — погружался в книги, благодаря судьбу за тот доступ. Библиотека была сложена из фолиантов, собранных из седых веков и бог знает откуда. Как мне здесь пригодились латынь и греческий, привитые благочестивым Аввакумом! А немецкого и мадьярского я набрался, кода писал ходатайства для мукачевской бедноты. Русинским же переписывал монастырские книги. Теперь еще и польский постигал.

«Сидишь в книгах, как червь, — смеялся Земанчик. — Зачем нам сторожу платить — ночуй в библиотеке».

С меня не брали плату и за обучение, так как помогал профессору Шивереку подбирать фармакогностическую коллекцию. Обходили с ним окольные холмы, и я добывал столько лечебного снадобья, что наемный работник носил корзиной.

«Сидишь в книгах, как червь, — смеялся Земанчик. — Зачем нам сторожу платить — ночуй в библиотеке». С меня не брали плату и за обучение, так как помогал профессору Шивереку подбирать фармакогностическую коллекцию. Обходили с ним окольные холмы, и я добывал столько лечебного снадобья, что наемный работник носил корзиной.

А ночью я блаженствовал в книгах…» (стр. 378).

А ночью я блаженствовал в книгах. Начал со «светлейшего» Клавдия Галена, архиатера[358] Марка Аврелия. Познав все школы древности, построил он на том фундаменте незыблемое здание опыта и познания человеческого тела и духа. Начав с животных, изучал гладиаторов и атлетов, живых и погибших. Гален открыл мне загадку движения крови, удивительную упорядоченность работы мускулов, костей, сосудов и нервов. Установил взаимодействие физической и нравственной природы, ибо человек есть существо целостное. Тот великий ромей говорил, что хороший врач должен быть мыслителем и что мы рождены для того, чтобы всем помогать и все улучшать. «Хочешь быть всегда здоровым, садись за стол голодным, а вставай не до конца сытым», — поучал Гален. Дополнив тем своего учителя Гиппократа, который советовал так есть, чтобы пища была лекарством.

Фигура же самого «Прометея медицины» Гиппократа маячит в густом тумане времени, зато дошел из вечности свиток его установок «Corpus Hippocraticum». А в нем бесценный совет: лечат не болезнь, а больного, причем в особенностях и совокупностях его природы. Наше поведение (а значит, и предрасположенность к болезням) зависит от состояния четырех «жизненных соков» — крови, желчи, черной желчи и слизи… Лишь теперь я познал, почему «угадываю» хворь по походке, взгляду глаз, привычкам, по запаху плоти и манере разговора. И почему сдержан в действиях. «Человеческое тело само является врачом своих недугов». «Противоположное излечивается противоположным». «Хворь излечивает природа, а врач только помогает ей». «Поддерживай радостную надежду на спасение». Заветы великого мудреца, который считал себя «отцом, хранителем и другом болящих». Немец Ведель погодя собрал тот золотой песок размышлений и отразил в книгах для благодарного наследования.

Отрадно было мне узнать, что Гиппократ учился у скифского врачевателя Асклепия, то бишь нашего предка. Об этом пишет Геродот. Волховство в Скифии очень почиталось, а разгильдяйство и шарлатанство каралось жестоко. Если больной умирал по вине знахаря-неудачника, того сажали на телегу дров, поджигали и пускали по берегу. Плиний-старший тоже отмечал высокую лечебную силу праукраинцев. Еще в Старокиевскую эпоху там далеко прославились врачеватели Антоний, Агапит, Святоша, Смер, Сиранин. Вражеская Византия, надвинувшаяся на Приднепровье, жестоко топтала тысячелетнее целительское достояние, преследовала волхвов, знахарей, ведунов, целителей, травников, прорицателей, кощунов, черторизцев, узельников… Нас же, жителей Карпат, горы защитили от того уничтожения, и знания старины тянутся здесь через века и роды.

Дивные дела в Твоем вертограде, Господи. Похожие знания «знахарства», которые я по крупице отщипывал у бабки, мамки, отца и монахов-зилотов[359], громоздились и в книге «De Materia Medica» от странствующего лекаря Диоскорида, который сопровождал армию Нерона, собирая в походе травы. Те же травы, что и мы берем, те же способы. Неугомонный грек испытывал их на воинах и на себе, еще и зарисовал и описал действие. Лечил моцарей и полководцев и на смертном одре своем с печальным юмором написал: «Последним из того, что мы сбрасываем перед кончиной, является одеяние славы». Примерно в том же году и святой Лука изрек: ничего не вынесешь из своего труда, что можно было бы взять своей рукой. Ничего рукой… зато слова их прошли сквозь толщу веков, невесомые, но крылатые и ослепительные, как жемчуг, — витают над моей головой и завихряют мысли и мечты.

У алхимика мысли Авла Цельса, к чему бы ни прикасался, все становилось золотом пользы и красоты. Научил снимать бельмо с глаз, скреплять кости, зашивать раны, определил телесный жар как таковой, что освобождает нас от вредных веществ. А еще разработал основы здорового образа и ритма жизни. Это же он говорил, что безделье привлекает старость, а труд продлевает молодость. А перегруженный желудок тянет в могилу…

Итальянец Матиолли, придворный врач монархов, в шести обширных трудах подробно разъяснил, в чем целительная сила трав и иных напитков. Бодрствуя над теми книгами, узнавал я скрытую тайну «мужицкого» лекарства. Почему и как действовало то, что мы брали вслепую… Везалий из Падуи, тот, что под угрозой смерти выкапывал на кладбище свежие трупы и вскрывал их, объяснил строение человеческого тела. Так мы заглянули внутрь себя, открыв божественно-мудрую машинерию живой плоти. И так были попраны химеры звездочетов, объяснявших человеческую природу. Краткое изложение того учения как «врачевательную анатомию» перевел украинец Епифаний Славинецкий, которого царь Алексей вызвал в Москву и назначил государственным переводчиком. А самого Везалия за «гнусные опыты» хотели съесть, и по дороге в Иерусалим для «замаливания грехов» он попал в кораблекрушение и умер от голода на необитаемом острове. Остались нетленные книги, и под одним из экземпляров его — aphorismus: «Гений продолжает жить, все остальное мертво». Он знал, что говорит.

Интересно было знакомиться с «Тайными чудесами природы» Левина Лемния. О, моему отцу было бы о чем с ним поговорить. Сей теолог описал связь душевного состояния и самочувствия человека с температурой, сухостью и влажностью тела… До сих пор я знал, чем обкуривать, чтобы сразу же усыпить больного, а от анатома Томаса из ученого рода Бартолин узнал, как замораживать больное место до нечувствительности… На одном дыхании проглотил «Книгу испытаний» Гоклениуса Рудольфа и его трактат о человеческой душе. Поистине сфера непостижимая. Дух веет там, где хочет и как хочет…

Немец Графенберг предавался изучению самого потаенного — размножения. Как зарождается и развивается плод, как нужно вести себя беременной женщине.

Придет время, и те приобретения весьма пригодятся, когда военный комиссар из Кошиц наймет меня исследовать смертность детей в селах окрестностей Мукачева и на Верховине. И через три месяца я дам им сведения. Обжигающие, как удар кнута. Из ста новорожденных выживает разве что двадцать. До пятнадцати лет доживает лишь каждый второй. Голодают почти все, потому что горца земля кормит только три-четыре месяца в году. Письмо знают несколько человек в селе. В паутине хазар-иудеев прозябает каждый простолюдин… Государственники славили громко, что Большая Мадьярщина — родная мать для русина, а Подкарпатская Русь — колыбель счастливой доли. Мои же донесения имели другое содержание: «Земля-мачеха, колыбель смерти». Кисло утерлись чиновники, разбиравшие те горькие строки приговора. Ибо им важно было, не сколько умирает русинских детей, а сколько подрастет рекрутов для императора…

Все бремя знаний ничто по сравнению с тем, что остается еще неизведанным, отмечал «просветленный» Гарвей. А что мог говорить я пред той навалой книг, наполненных человеческим гением. Гуфеланд просвещал, что долгоденствие зависит от количества «жизненной силы» и что некоторые болезни полезны, ибо освобождают тело от «посторонней материи» — так природа заботится о равновесии. Сей «волшебник» призывал жить по надежному путеводителю — усталости, которая является внутренним голосом природы. Кто устал, тому нужно отдыхать. А сон — один из самых мудрых законов природы. Хорошему здравию способствует и «Наука обращения с людьми» — от масона Адольфа Книгге. Еще дальше продвинулась в сем «Салернская школа сохранения здравия», которую артистично описал Иоанн Миланский. К примеру: «Если врачей не хватает, пусть будут твоими врачами трое: веселый нрав, спокойствие и умеренность в яствах.…» Терпению и внимательности учил Бишофф: «Всю историю человека узнаешь через болезнь возле его постели».

Много путного почерпнул я от Михаэля Платена с его «новым способом лечения без лекарств». Благодарно проштудировал «Иосифинум» — замечания «школы гениев», которую основал итальянец Джованни Барбилла. А вот причудливые сентенции про «степени существ-созданий» Карла Бонне мне не привились. В один котел смешал он грешное и праведное. Будто человек поднимается в развитии от червя к ангелу. Милая сказка… Зато принял, опираясь на собственный опыт, его утверждение, что здоровые люди могут иметь сложные видения. К тому же некоторые ведуны способны их вызывать у себя и у других. И служат тем лукавому…

Таким образом я жадно испивал эту бесценную росу, что дороже злата. Ведь, как выразился один из мэтров, «достояние сие неисчезающее. Ни тля, ни тать, ни огонь, ни враг его не коснутся. Радуйтесь и испивайте, отворите ум и сердце ваше к принятию благотворной росы в поучениях наставников ваших…» И гордость кипела в груди, что в тех рядах избранных нашлось место и для трудов достойных украинского роду-племени — Ивана Двигубского, Федора Политковского, Фомы Барсука, Ивана Андриевского, Федосия Курика, Алексея Данилевского, Василия Ризенко, Ефрема Мухина, того, что благоразумно заметил: «Жизнь человеческая есть не что иное, как борение животворных сил с силами разрушительными, губителями нашей целости». Лучше и не сказать.

Так и тянулся мой лембергский период. До полдня учеба, затем — коммерческие дела у пана Жовны. Ночью — книги. Свободные часы отдавались коллекции Шиверека, которая росла, как из воды. Удовлетворенный рецептарь фиглевал: «Раньше я глумился над постулатом старого Гарвея, что «юноша может научить старого, а простак умного». Теперь каюсь».

Иногда к нашим «пленэрам» привлекался и художник из Крывчиц. А однажды принес небольшую картину. На ней моя персона — как благодарность за спасенную жену. Шиверек повесил ее на стену в ряду основателей собраний факультета. На то я только смущенно пожал плечами, не догадываясь, какой злой поворот готовит мне судьба из-за сего невинного портрета.

Игнаций Мартынович, неугомонная душа, кроме физики, цепко ухватился за политику. И то не шуточно. Замахнулся на империю, на императора. Извне трудно было понять, чего больше за той ненавистью — искреннего свободолюбия или мести высоким благодетелям, которые оторвали его от кормила. Как бы то ни было, а провозглашаемые им идеи были весьма заманчивы: свержение монархии, стирание сословных различий и дворянских привилегий, отмена крепостничества и предоставление всех свобод. Даже мне, далекому от барского гунцунства[360], те идеи пришлись по вкусу. Особенно требование предоставить окраинным народам — русинам, словакам, румынам, сербам, хорватам — самоуправление со своими законами. Сие подкупало немало образованных дворян. «Союз свободных народов» разрастался. Мечтателей и бунтарей всегда хватает среди молодежи. Имел и я там свои повинности. Подкованный в славянских языках, вручную переписывал «Катехизисы» — свитки с изложением основ борьбы. Признаюсь, что меня даже ценили, нахваливая, что имеют в моем лице смычку шляхты с простым крестьянством. Э, тоненькая то была смычка, да и интерес к простонародью совсем слабенький. А на жидкий ладан, как известно, и черт лает…

Кто-то выдал их. Мартыновича схватили в Мадьярщине, а от него потянулись ниточки и к другим протестантам. Мы на общем складе Жовны как раз паковали обоз на Польшу, когда залетел испуганный ученик: «Якобинцев загребают. Университет перевернули вверх дном. Целую толпу повязали… В сторожке нашли твои крамольные прописи. Сняли со стены портрет. Вот-вот будут тутки…»

Жовна, как была бочка на телеге, так и выбил затычку — пиво запенило мостовую. «Лезь в бочонок и сиди, как мышь. А вы — давай со двора и до самой границы не останавливаться!»

Ну, что тут скажешь… Пиво — плохой напиток для сердца, даже для спокойного. Если его пить, а когда еще и дышать едкими пивными дрожжами целые сутки в заточении! Как я остался жив, до сих пор не знаю. Возницы дрожали за свою шкуру. Перед заставой дождались темени и пустили бочку рекой. На Божий промысел. Однако я выплыл. Берег, хоть и чужой, но принял меня. Бочку разбило о камни, а меня в беспамятстве прибило к отмели.

Так я испытал трудности гонимого беглеца. В Мазурских болотах и моравских винницах, по безбрежным орешникам Валахии и степным пустырям Мадьярщины, среди скал Сербии и в песках болгарского поморья, в дремучих лесах Трансильвании… Пока не услышал, что Мартыновича казнили на плахе под Будой, а с ним еще восемнадцать человек. Остальных заточили в тюрьму. Среди них и светлого ума Ференца Казинци, с которым меня познакомил пан Игнаций. Того затолкали в острог мукачевской крепости, и я потом не раз (через сановитого вельможу Терека) наведывался к нему, даже избавил от язвы желудка. Из тюрьмы вытащили его влиятельные люди и женили на прекрасной Жофии, дочери того же Терека. А погодя он был провозглашен первым академиком возникшей Академии наук. Через Ивана Земанчика, который как-то избежал гонений, мэтр Казинци звал и меня в высокую школу Пешта. Но моя «академия» стелилась по иным тропам.

В румынском Банате вместе с пятью дровосеками я был арестован за бунт против немцев-арендаторов. Однако мы сбежали из каземата через деревянную крышу. Правда, при этом я был ранен в плечо. Побратимы наняли контрабандистов, которые переправили меня через Тису и пристроили на бокоре, сплавлявшейся к Киральгазу. Оттуда телегой, в стоге соломы, привезли меня полуживого на берег Латорицы. На родной берег, да на черствое хлебосольство… Нет чести в своем отечестве. Чуть не кинули меня хорошие люди в яму, чтобы не навлечь на себя гнев маестата. Если бы не случился отзывчивый Аввакум: «Что творите, бесовское отродье?!» — «Разбойник это, отче. Против святого восстал, против императора. Грешен есть, и на нас тень падет». — «Тогда распните его. Так уже сотворили с одним преступником — до сих пор висит… Эй, где же ваши гвозди, праведники?!» Опустили головы под плетьми беспощадных его взоров.

А дальше было то, чему судилось быть. Медвежье ямище в чащах, стук сердца в кромешном безмолвии, слияние ночи и дня, вздохи земли и шепот корней… И я, оцепенелый в смертельной усталости. Да и я ли?! Разбитые мощи и безвольный дух призрака, который продрался сквозь хищный мир и досрочно сошел в могилу. Приходили немилосердные сны, страхи и призраки. И наконец пришел он, кормилец моего сокрушенного духа. И попросил:

«Расскажи мне все по порядку».

И я рассказывал обо всем, что произошло со мной за сие время. Изо дня в день, из года в год. Мне некуда было торопиться. В могиле никто не спешит. Я излагал, и те мучительные воспоминания, как куски ядовитой кожи, слезали с живой плоти. Я рассказывал, выискивая опору в словах, а потом настороженно замолчал.

«Ты изложил столько приобретенного из умных книг, — отозвался он из темноты. — Но знаешь ли, что предшествует призванию исцелять людей? Иисус, самый первый целитель, так учил: «Врач, исцели себя сам». Это было, когда соотечественники требовали от Него показать чудеса, которые Он сотворил в чужом Капернауме…»

Я кивнул головой. Мы долгое время молчали. Было о чем.

«Как ты себя чувствуешь?» — нарушил молчание пещерник Аввакум, сидящий теперь в моей пещере.

«Как чувстует себя срубленное и сожженное дерево», — ответил я.

«Э-э-э, сынок, загадка дерева не в том, что оно горит, а в том, что оно не тонет».

«Где я?» — спросил я его перед уходом.

«Ты дома. Ты перешел свой Капернаум…»

Мельницу мы таки встретили у озера возле Богаревицы. Здесь же и расположились в камышах. Сварили крупянку, сдобрили ее молоком заблудившейся коровки. Было воскресенье, угасал Божий день, и замершим плесом стелился вечерний звон. Вскоре над равниной взошла луна, как дукат. Молодые ольхи пряли над водой густую тень. Марковций наш кулеш отверг, пошел вынюхивать утиные гнезда. В поздние ляги[361] звонко хлопала рыба — к хорошему дню. К утру поймался на моего живца большущий лещ.

Переночевали и двинулись дальше. По плавням, овражкам, левадам, забытым тропам в сенокосах. Возка хлеба еще не началась, поэтому людей мы почти не встречали. Время от времени, когда нитяные значки надолго пропадали, я оставлял Алексу с пожитками, а сам разведывал направление. Под усохшим кизилом нашел родник. Смотрю, с ветви нитка свисает. Наклонился, чтобы напиться, а на дне что-то блестит, посылает медовый лучик. Вытянул его, отнес на свет — костяная девичья заколка, украшенная камнем янтаря. Простые девушки такие не носят…

«Пока вы ходили, Марковций тетерева приволок, — выбежал мне навстречу Алекса. — Еще живой, трепещет».

«Я тоже кое-что поймал», — сказал я и раскрыл ладонь.

Парень побледнел, стал хватать ртом воздух, как тот лещ. А придя в себя, выдавил:

«Это ее брошка. Мать подарила Эмешке на именины…»

«Вот и ладненько. Мать будет рада, что подарок ее не пропал».

«Что сие значит?» — глаза его замерцали тревогой.

«Сие значит, что мы на правильном пути».

«Все таятся от меня, — горько выдохнул Алекса. — Что вы имеете в виду?»

«Ничего. Человек планирует, а черт шьет суму. Мы идем — и этого достаточно».

И мы пошли дальше. Он — быстрым широким шагом, а я — будто в цепях. Чем дальше мы продвигались в поиске, тем я все более сдерживал шаг, будто хотел отодвинуть тот приход, будто боялся прийти.

У родника мы пополдничали печеной птицей. Вода была хорошая, едва терпкая от настоянных ягод кизила. Отсюда расходились три пути, сбоку наклонно стоял совершенно истлевший крест. А глиняная лепка Иисуса на удивление сохранилась.

«Почему кресты кладут на распутье?» — спросил Алексей.

«От кельтов тот обычай».

«От кого?» — переспросил, не понял он.

«От кельтов. Было такое племя — сильное, хорошо организованное и воинственное. Они пришли на наши земли после завоевания Римом Галлии. И со временем слились со славянами. Многому научили здешних людей — литью, кузнечному делу, земледелию и общественному устройству. Именно они привезли сюда обоюдоострые мечи, щиты, косы, гончарный круг, наковальни, мельницы, зернотерки, ножницы для стрижки овец и серебряные монеты. Научили обковывать лодки, варить сыр и пиво, приучили нас к солонине. Кельты полюбили сии края, этих людей и дошли до самого острова Рюген. Поэтому и назывались кельтами-рутенами. Отсюда, видать, и наше позднее название — русины… Очень смелое и свободолюбивое было племя. Боялись только одного: чтобы небо не упало на них. Но при этом имели странную слабость — поклонялись камню янтарю, какой в заколке твоей Эмешки. Потому и поселялись гуще там, где залегал сей камень. А свои владения кельты отмечали идолами на распутьях. Тот обычай мы впоследствии переняли для нашего Бога».

«Наш Бог, — протяжно повторил Алекса. — Но почему мы все время должны видеть его мертвым?»

«Потому, что мы живы».

Смерил меня удивленным взглядом. Учился спрашивать без слов.

«Мы живы Его воскресением. И в том величественном чуде нет никаких нотаций, никакого страха или поощрения. Есть только простая и страшная суть: смерть нельзя преодолеть ничем — только смертью. Вот это и явил нам Иисус. Душа, не убитая грехом, — неистребима. Телесно мы смертны, а духом нет. Один шаг от жизни к смерти. Зато какой долгий и тернистый путь от смерти к жизни…»

Мы встали, чтобы снова идти. Кельтское небо над нами было, как никогда, чистым и мирным, и я меньше всего боялся того, что оно упадет нам на головы. Боялся другого — сам не знал чего.

Назад я возвращался пешком. Хотел надышаться свободой Марамороша и дать сердцу отдых. И клетку Марковция швырнул в реку. Хорек плелся со мной по обочинам кустарника, а когда уставал, то лез в зеленую тайстру — единственное, что мне напоминало о главной причине сего путешествия. Приятно было идти. Легка дорога, когда идешь не от чего-то и не за чем-то. Заслуженная. А впрочем… я шел, и меня не оставляло чувство, что моя поисковая ходка не завершена, что бождерево в Руженином Ирсаде — не конечная ее цель. И я уже знал, куда сразу поверну в своей стороне.

Первым в Мукачеве встретил меня мертвец — хороший знак. Особенно когда ты сам жив. По гравневой дороге громыхал воз с нетесанным гробом. Сзади плелся, бормоча явно не молитву, пьяненький Трусяк.

«Чай, это ты, Мафтей, чтоб тебе в добрый час!»

«Час всяк хорош, недоброе время… А ты все свое возишь?»

«На Косовку везу погребать. Умер дедора под самой церковью. Ни рода, ни гроша за душой. Моя подать такая — хоронить бездомных. Я им и исповедник, и последний собеседник. Вот идем и гуторим себе…»

«Хорошо тем рассказывать сказки, кто тебя не перебивает».

«Что правда, то правда, народ сей благой. Грех жаловаться… Но что мы про тлен развозим. Тутки мир только о нем и гудит, а он в одиночестве, будто из облака выпал. Бесполезный, заросший, запыленный… Где твой скарб, Мафтей?»

«Там, где и твой. Там, где и сего бедняги, что на телеге».

«Ну, сей хотя бы везется, а ты сбиваешь ноги на чужих дорогах».

«Я чужими дорогами не хожу, Трусяк. Да и ты своими ходишь, пока жив. Ибо мертвые не имеют дорог…»

«Э-э-э, брат, что-то мы на грустное повернули. Лучше растолкуй мне, темному… Ну, вот и нашел ты их, спас, привел целых и невредимых. Потерял время и нервы. А что с того получил?»

«Что? Хороший месяц настоящих странствий».

«Хе, в странствие можно пуститься и без розыска чужих дочерей…»

«Можно, само собой. Да видишь ли, мил человек, искал я не только чужих, но и самого себя».

«И нашел?» — оскалил гнилые зубы могильщик.

«Нашел. Стою вот весь перед тобою…»

«Дивный мир, дивные люди».

«И я так говорю».

«А дальше что будешь делать, Мафтей?»

«Жить. Стареть».

«Подожди только… я тебя подвезу».

«Нет, это вы ждите с мертвецом. А я пошел жить…»

И пошел себе. А Трусяк дальше поплелся с телом, чтобы похоронить его в яме, которую вымыла вода. Могилу копать «за Божье» ленился. Бог не платит.

 Решено (лат.).

 Цифровать — украшать.

 Ярь — весна.

 Челядин (закарп.) — человек.

 Кадуб — источник.

 Лайда — заболоченный луг.

 Бетяр — уважаемый человек, вельможа.

 Метресса — здесь: госпожа, хозяйка.

 Паленка — водка.

 Пришта — беда, забота.

 Лайбик, лейбик — жилет.

 Варнак — беглый каторжник.

 Комитат — историческая административно-территориальная единица Венгерского королевства.

 Дыхавица, дыхалка — астма.

 Гласница — висок.

 Бокораши — сплавщики дерева.

 Старшина — родители.

 Довбанка — лодка, выдолбленная из цельного куска дерева. Долбанка.

 Посад — двор.

 Ровенник — ров, колодец.

 Сукман — суконная одежда.

 Бесаги — двойная сумка через плечо.

 Деревище — гроб.

 Скипец — саженец, деревце.

 Босорканя, бесица — ведьма.

 Обленные — послушные, порядочные.

 Немза — неприятность.

 Пенго — денежная единица.

 Упровод — похороны.

 Лерфа — кедр.

 Дуфорт — открытый двор, пассаж.

 Гуня — плащ, накидка.

 Вуйош — короткая куртка белого цвета.

 Кабат — куртка, короткое пальто.

 Сыпняк — тиф, корела — холера.

 Банувать — тосковать.

 Фигли — шутки.

 Рище — хворост.

 Варги — губы.

 Благовест — 7 апреля (25 марта по старому стилю).

 Пижмо — дикая рябина.

 Юрьев день — 23 апреля (6 мая) и 26 ноября (9 декабря).

 Труск — хворост, валежник.

 Спис — реестр, список.

Привороты — лекарства, зелье.

 Лиса — калитка или ворота.

 Бинда — лента.

 Акац — сруб.

 Квасная капуста — квашеная. Вместе с картошкой и фасолью — главная еда русинов.

 Марена — речная рыба.

 Перина — пуховик.

 Цилиндер — удлиненная баклага на 2–3 литра.

 Платинка — фляга.

 Нянь — отец.

 Пасуля — фасоль.

 Содруг — здесь: партнер.

 Тягло — гужевой транспорт.

 Сурдик — уголок, местность.

 Габы — волны.

 Биров — здесь: цыганский барон.

 Цимбор — друг.

 Литусь — в прошлом году.

 Довбня — здесь: голова.

 Файка — курительная трубка.

 Паплюга — проститутка.

 Погар — рюмка.

 Ногавица — штанина.

 Шопа — сарай.

 Чекмень — верхняя мужская одежда: нечто среднее между халатом и кафтаном.

 Роковать — призываться в армию.

 Дикунок — окоп.

 Биндюг — конь-тяжеловес.

 Фенрих — военное звание, младший офицер.

 Моцар — силач.

 Оберст — полковник.

 Катуна (венг.) — солдат.

 Тракен — верхово-упряжная спортивная порода лошадей, выведенная в Германии.

 Шлезвиги — порода лошадей.

 Регимент — полк.

 Ландвер — войсковые формирования Австро-Венгрии в XIX — начале XX в., созданные из военнообязанных запаса.

 Флояра — дудка.

 Бесаги — двойная сумка через плечо.

 Крысаня — шляпа.

 Бакай — большая яма в реке.

 Варует — избавит.

 Опрягтись — умереть.

 Потятко — птенец.

 Пораял — посоветовал.

 Черес — широкий кожаный ремень.

 Дичка — дикая груша.

 Бель — белье.

 Верето — разноцветный ковер из грубой шерсти.

 Реверенда — ряса.

 Деланье — работа, изделие.

 Баять — помогать. От слов бай, баяльник — знахарь, ведун.

 Файчить — курить.

 Авторамент (арх.) — авторитет.

 Диариуш (арх.) — жизнеописание.

 Валка — война.

 Пантлик — лента.

 Монисто — бусы.

 Размаянная — с распущенными волосами.

 Будар — нужник.

 Карминовый — ярко-красный.

 Рахманный — тихий, спокойный.

 Доста — хватит.

 Колыба — шалаш.

 Акацник — лесок из акаций.

 Каштель — замок, крепость.

 Фраир — ухажер.

 Рянда — тряпка.

 Жеб — карман.

 Гонор — честь.

 Команица (конюшина) — клевер.

 Кабатина — куртка.

 Баня — шахта.

 Прометный — сообразительный.

 Гута — стекольный завод.

 Крэш — блюдо.

 Корчага — большой горшок.

 Финджа — стакан, кубок.

 Штемпелик — стопка.

 Майстершик — инструменты.

 Роб — изделие.

 Миндра (рум.) — водка.

 Бай — целитель.

 Эпистолы — письма.

 Пак — потом, после (лемк.).

 Варувать — оберегать, стеречь.

 Мерхлый — блеклый.

 Кочия — карета.

 Яровать — свирепствовать.

 Брости — почки.

 Лотрош — голодранец.

 Поменить — пообещать.

 Перегата — плотина.

 Крамарня — магазин.

 Вакации — каникулы.

 Истина (лат.).

 Кетяжок — кисточка (кетяг, гроздь).

 Сирохман — сирота.

 Вариха — черпак, кохля (лемк.).

 Парнюх — перина.

 Либертины — освобожденные от повинности.

 Куруцы — повстанцы против Габсбургов (в основном, мадьяры, русины и словаки).

 Цуравый — рваный, дырявый.

 Ишпан — глава администрации комитата.

 Боржо — быстро.

 Хвища — буря.

 Зипун — кафтан без воротника.

 Буката — кусок, часть.

 Пацерки — бусины.

 Вонми — внемли.

 Малфа — обезьяна.

 Китвица — якорь.

 Лушница — факел.

 Навилок — ручка вил.

 Наплынок — наносной песок.

 Паволока — накидка, покрывало.

 Шкалик — баночка.

 Хурдыга — тюрьма.

 Кужилка — часть прялки в виде колышка, на который наматывают пряжу.

 Авва (уст.) — отец, духовный наставник.

 Заед — еду.

 Куча — хата.

 Гатила — Атилла.

 Люфт — свежий воздух.

 Мацур — кот.

 Збуй — уголовник.

 Рыдван — большая карета для дальних поездок.

 Заголосить — выдать.

 Сага — пристань.

 Горопаха — бедняга.

 Брындак — жук.

 Бицюган — босяк.

 Запуки — заговор.

 Коцка — квадрат.

 Хащевый — лесной.

 Вадасовать — охотиться.

 Турбация — беспокойство, хлопоты, забота.

 Лазиво — лестница.

 Доган — табак.

 Терлица — место для трепания льна и конопли.

 Червеница — красная глина (лемк.).

 Ковдош — калека, инвалид.

 Чуганя — верхняя мужская одежда.

 Унгвар — Ужгород (Ungvar — венгер.).

 Облок — окно.

 Лепавый — грязный.

 Цундры — лохмотья, цундрош — оборванец (лемк.).

 Гудак — музыкант.

 Жада — жажда.

 Пуцовать — полировать.

 Шула — столбик.

 Борть — пасека.

 Жовнарок — поздний завтрак.

 Копоня — голова.

 Миндра — самогон.

 Гешефт — прибыльная торговля.

 Цимус — вкус, наслаждение.

 Куверт — комплект столовой посуды.

 Токма — уговор, договор.

 Кукуричка — кукурудза.

 Обавница — шептуха. Валахи — смешанная этническая группа румынского и цыганского происходжения.

 Наруби — навыворот.

 Нимица — белена.

 Тупчак — ветряк.

 Ганджевать — наговаривать, порочить.

 Драч — мельница.

 Малай, мелай, киндирица, тингирица — названия кукурузы в Закарпатье.

 Каричка — сережка.

 Гарч — сом.

 Кимак — колода.

 Пырь — хариус.

 Богородская трава — тимьян, чабрец.

 viridis serpens — зеленый змей.

 Бесаги — сумки.

 Примусия — принадлежности.

 Цаль — дюйм.

 Придыбашки — приобретения.

 Шкалубина — трещина, щель.

 Чичка, косица — цветок.

 Постолы — лапти.

 Табла — столешница.

 Турач — фазан.

 Дзяма — юшка, бульон.

 Тайстрина — сумка.

 Шарага — вешалка.

 Нехворощь — чернобыль, род полыни.

 Габа — здесь: волна.

 Крумпли — картошка.

 Гостец, ревма — ревматизм.

 Дидорня — отцовский дом.

 Шпаргет — печь в кухне, предназначенная для готовки.

 Форемная — стройная.

 Дарабина — плот.

 Цуравый — рваный, дырявый.

 Щупак — самец щуки.

 Гачник — пояс.

 Яперка — шелковица.

 Когут, кокош — петух.

 Фиглевать — шутить.

 Вберя — одежда.

 Труднаций — трудов.

 Треста — здесь: солома из крапивы.

 Повисмо — обработанная конопля и лен, готовые для прядения.

 Кострица — одеревеневшие части стеблей.

 Чуни — обувь в виде галош с утолщенными бортами и подошвами.

 Лампаш — канделябр.

 Падамент — пол.

 Калап, колоп — фетровая шляпа, головной убор на Подкарпатской Руси.

 Варош (венгер.) — город.

 Муряньки — муравьи.

 Нащавить — проведать.

 Гратуляции — поздравления.

 Бокорик — плотик.

 Шабат — священная суббота.

 Любаска — любовница.

 Вароваться — остерегаться.

 Шандарь — жандарм.

 Огнец — заражение крови.

 Пструг — форель.

 Буркала — глаза.

 Ялик — легкая лодочка.

 Товкан — кувшин.

 Гуня — длинная свитка шерстью наизнанку.

 Бочкоры — лапти.

 Шасла — легкое белое вино.

 Пависа — хоругвь.

 Чуплак — нож.

 Бран — неволя.

 Мажа — чумацкий воз.

 Дванчак — двойная шпала.

 Мосяжный — латунный.

 Рунь — травы, зелье.

 Гарнец — мера жидкости, около 3,3 литра.

 Соглашение (лат.).

 Тобивка — гуцульская сумка.

 Бутин — лес.

 Дораба — плот.

 Джерга — толстое шерстяное одеяло.

 Спиховать — готовить.

 Куча — хата.

 Кипа — пять дюжин.

 Драбачки — здесь: когти.

 Курячка — куриный помет.

 Притуга — защита.

 Збуйвик — старикан.

 Бездень — бездна.

 Трованты — живые камни.

 Гражда — гуцульский домик.

 Жудец — территория.

 Мелай — кукуруза.

 Бартка — топор.

 Факля — факел.

 Гоклик — табуретка.

 Брындак — жук.

 Червец — кошениль.

 Замеристый — предприимчивый.

 Кост — еда.

 Завгура — помощь.

 Пекница — колбаса.

 Букатки — дольки.

 Кадош — святой, совершенный.

 Поминить — пообещать.

 Образчик — картина, портрет.

 Кружганок — веранда.

 Сарака — бедняга.

 Хедер — еврейская школа.

 Алеман — улан, кавалерист.

 Поулочник — бродяга.

 Тайстрина — наплечная сумка.

 Гомба — пуговица.

 Шефт — торг.

 Силометье — насилие.

 Нетребный — калека.

 Файта — род, родня.

 Шанька — сумочка.

 Пондела — халат (русин.).

 Шор — ряд.

 Збиржа — стоянка возниц.

 Туман — памятник.

 Стрыйчаник — двоюродный брат.

 Гузичка — задница.

 Парцела — участок.

 Пасуля — фасоль.

 Гати — штаны.

 Айно — точно.

 Курвали — распутные.

 Флендры — проститутки.

 Хапок — проходимец.

 Гаряч — чай.

 Криничар — долбежник криниц в горах.

 Скорбут — цинга.

 Винничка — винокурня.

 Рянда — тряпка.

 Маргиналии — рисунки и записи на полях книг, рукописей или писем.

 Петек — накидка, плащ.

 Тырло — имущество.

 Яса — сигнал.

 Полигач — товарищ, напарник.

 Кошуля — рубашка.

 Франца — сифилис.

 Свербигузка — шиповник.

 Каня — вид коршуна, что пьет только дождевую воду.

 Бештать — говорить, базикать.

 Заколы — «плетень» с дырой.

 Кормак — блесна.

 Покон — удочка.

 Корчага — плетеный бутыль для вина.

 Тертица — доска.

 Ныне отпускаешь раба твого, Владыка (лат.).

 Стадий — 185 м.

 Сепешский — венгерский.

 Фильцевый — валяный из фетра или войлока.

 Брашно — мука.

 Обрус — скатерть.

 Архиатер — главный врач.

 Зилоты — монахи-аскеты.

 Гунцунство — политические игры.

 Ляги — время, когда ложатся спать.

 Брадолец — хмель.

 Вивкать — издавать резкие звуки.

 Гестыня — съедобный каштан.

 Комель — ствол дерева над корнем.

 Хупавый — красивый.

 Мокрая стена — символическая Стена плача, сложенная из священных камней.

 Подейшлый — зрелый.

 Как заведено (лат.).