© И. И. Лобусова, 2017

© Е. А. Гугалова, художественное оформление, 2017

© Издательство «Фолио», марка серии, 2015

Поезд Санкт-Петербург – Одесса мчался сквозь бескрайнюю степь, на последних километрах пути почти не делая остановок. Развалившись на мягком диване, без сна, Володя Сосновский бесконечно долго смотрел в запотевшее от предрассветного тумана окно. Он мечтал об Одессе. Долгий путь в поезде был дорогой к его свободе. А дорога к свободе не может быть бесконечно длинна, если в самом конце ждет настолько благая цель.

Благой целью Володи Сосновского был город у моря, в котором он надеялся обрести себя, отдалившись от всего, что окружало его долгие годы. Прежний, домашний круг, университет, далекие друзья – все растворялось, уходило в прошлое, превращаясь в бесплотные тени на толстом стекле поезда, запотевшем от тумана. Володя Сосновский думал только об одном. И никто из его семьи, в полном составе явившейся на долгие проводы на вокзале, даже не догадывался о том, что, сев в поезд, прежний Володя Сосновский, выпускник юридического факультета Московского университета, благородный молодой человек из богатой и знатной дворянской семьи, перестал существовать. Семья сокрушалась, считая отъезд в Одессу настоящей ссылкой. Но для Володи всё это было не так. Путь в Одессу был дорогой к долгожданной свободе.

А потому, развалившись на удобном, мягком диване в спальном вагоне, Володя почти все временя ехал практически без сна. Володя думал о себе. Он мечтал быть писателем, сочинять стихи. Но там, в далеком Петербурге, в кругу семьи, все это оставалось недостижимой мечтой. Здесь, по дороге в Одессу, это становилось реальностью.

Стихи Володя Сосновский сочинял давно, еще с первого курса университета. И его совершенно не смущало, что большая часть его творений никак не отличалась ни правильными рифмами, ни складностью.

Все началось в маленьком кабачке возле Петербургского вокзала, куда его затащили друзья. Он как раз приехал на каникулы из Москвы и занимался только тем, что отсыпался, ел и гулял, большую часть времени проводя со старыми друзьями еще из гимназии. Именно они и затащили его в кабачок, название которого потом он так и не смог вспомнить, как ни пытался. Там он впервые услышал, как читают стихи – новые стихи, и в тот самый вечер заболел футуристами.

Громогласный, режущий рифмами парень почти двухметрового роста, взобравшись на стол, размахивал кулаками и поливал склоненные головы слушателей мощным потоком яростных рифм. Что это были за рифмы! Володя никогда не слышал таких слов, они перевернули ему всю душу, прожгли изнутри. Так впервые он познакомился с Маяковским.

Вернувшись в ту ночь домой, Володя больше не спал. До самого рассвета он расхаживал по своей просторной комнате в родительском доме и думал только о том, что обязательно должен вот так научиться оперировать рифмами. Чем он хуже? И если этот громогласный детина может писать такие стихи, почему не может он? Нужно приложить немного усилий, стараний, и он тоже сможет вот так – сыпать бешеными рифмами, забравшись на стол.

Избалованный благополучной жизнью в кругу любящей семьи, Володя Сосновский свято верил в избитую истину – девиз всех посредственностей: писать может кто угодно. Талант от Бога – ерунда, любой талант можно развить, если научиться и всё делать по правилам. Забросив свои университетские занятия, Володя принялся писать стихи. С тем и уехал в Москву, где состоялся его первый поэтический дебют в известном на всю Москву заведении мадам Розы.

Это заведение на Тверском бульваре было излюбленным местом всех университетских студентов. Володя бывал там не раз. Именно субботний вечер в компании друзей-кутил и избрал Володя для поэтического дебюта. Хлопнув для храбрости грамм сто коньяку, Володя влез на стол и принялся читать стихи собственного сочинения, которые, впрочем, никто не дослушал до конца. После первых же слов девицы буквально валялись на полу, от дикого хохота схватившись за животы. На шум даже прибежала сама мадам Роза. Послушав Володино творение, она заявила, что давно уже никто ее так не смешил. И в те дни, когда он будет декламировать свои стихи, она готова предоставлять ему огромную скидку на все услуги заведения.

Первая неудача не смутила Володю – наоборот, заставила твердо уверовать в свою гениальность. Ведь, как известно, гениями являются как раз те, кого не понимают окружающие.

С тех пор Володя зажил интересной двойной жизнью, о которой знали все его друзья, но не догадывался никто из родных. В одной жизни он сочинял стихи, общался с поэтами, посещал все их гулянки в маленьких дешевых кабачках и даже познакомился с самим Маяковским. Сосновский стал ярым представителем нового литературного времени. Он мечтал сломать все старые рифмы, заменив их придуманными заново, и писать такие стихи, чтобы их никто не понимал.

Последнее, впрочем, ему удавалось отлично. Это заставляло постоянно поддерживать мысль о собственном великом предназначении. В мыслях Володя считал себя даже более великим поэтом, чем Маяковский.

В другой жизни он по-прежнему тянул постылую лямку университетской учебы, прекрасно зная, что никогда не будет юристом. Он нарушит все планы своего семейства, мечтающего видеть его на дипломатической, военной или государственной службе. Какая служба, если на самом деле он – Король слов? Володя скромно называл себя именно так, остерегаясь, впрочем, говорить об этом в поэтических кругах, прекрасно зная, что поэты – люди горячие, особенно когда выпьют, а за снобизм вполне могут дать в морду.

С таким раздвоением личности Володе удалось просуществовать несколько лет, закончить университет, получить диплом юриста и напечататься в двух грандиозных коллективных поэтических сборниках: «Стихи бешеной собаки» и «Засахаренная крыса». Он опубликовал около 15 собственных стихотворений, которые очень хвалили окружающие – другие участники сборника. Впрочем, Володя точно так же хвалил стихи этих самых окружающих участников, хотя на самом деле их даже не читал.

Очень часто, уютно устроившись на диване где угодно (главное, чтобы не беспокоили), он предавался своей излюбленной мечте. Вот он заходит в самый модный санкт-петербургский салон, а все окружающие громко, в голос, говорят: «Вон идет Владимир Сосновский, великий писатель и поэт! Король слова!» Впрочем, то, что новые поэты не посещали петербургских салонов, заботило его мало. Мечта есть мечта. И последние годы он часто грезил только таким образом.

Вернувшись после окончания университета в родной Петербург, Володя даже и не думал устраиваться на службу и заниматься карьерой юриста. Он стал неотъемлемой частью всех литературных вечеринок в городе, и многие хорошо знали его и его стихи, ставшие частью современной литературной жизни.

Скандал разразился внезапно и быстро, как происходит всегда, и был достаточно ужасным, потому что для Володи явился полной неожиданностью. Старинный друг семьи, один из важных жандармских начальников, едва не захватил Володю в облаве, проводимой полицией в маленьких кабачках, где собирались всякие запрещенные (главным образом большевистские) элементы. От жандармов ему удалось сбежать. Но некуда было бежать от собственной семьи, которая после посещения жандарма узнала весьма нелицеприятную правду об обожаемом Володе.

Мать плакала, дедушка хватался за сердце, отец сохранял зловещее молчание, и даже старший брат, знаменитый на весь Петербург кутила и повеса, принял приличествующее случаю серьезное выражение лица (хотя сам еле-еле отошел от вчерашней попойки). Семейный совет был жестоким. На нем было сказано абсолютно всё. К примеру, то, что Володя совершенно не намерен заниматься юридической карьерой.

Он твердо заявил, что будет поэтом и всю жизнь будет писать стихи. В доказательство своих слов он вручил матери поэтический сборник «Стихи бешеной собаки» («Засахаренную крысу» дать не решился) и насильно заставил прочитать его произведения, после чего мать едва не подавилась успокоительным.

На совете выяснились еще более нелицеприятные вещи – например, то, что у Володи есть достаточно много знакомых в кругах красных террористов (что для семьи было гораздо страшнее разорения и любого стихийного бедствия). Потрясенная тем, что обожаемый сын катится по наклонной дорожке и вот-вот попадет в тюрьму как бандит и террорист, мать развила бешеную активность и в конце концов заставила семью принять драконовское решение.

На семейном совете это страшное решение было подписано и утверждено властью родителей, чему Володя не мог противиться (хотя бы потому, что до того дня гениальные стихи, которые он неустанно рассылал по всем редакциям, не принесли ему ни гроша, а жить Володя привык на широкую ногу). Решение было следующим.

Родной брат Сосновского-старшего был назначен губернатором Одессы самим государем императором, и вот уже второй год неустанно служил на этом высоком посту. Родители связались с дядей, и было решено устроить Володю на должность чиновника по особым поручениям при главном полицмейстере Одессы подполковнике Бочарове, то есть в сыскную полицию. Молодой человек должен был служить под началом самого полицмейстера, совмещая в одном лице обязанности заместителя высокого чиновника и судебного следователя.

По мнению родителей, подобное начало карьеры давало для Володи серьезный жизненный толчок. А самое главное, удаляло подальше от опасных компаний кипящего революционными страстями Петербурга. Как юрист Володя должен был занять свое место в полиции. Родители были твердо уверены, что в тихом южном городе никогда ничего не происходит, а значит, работы у Володи будет не много, и он вполне сможет писать свои стихи дальше – если захочет.

К огромному удивлению семьи, драконовское решение привело Володю в неописуемый восторг. Он давно уже бредил Одессой, слыша очень много об этом городе в литературных кругах. Тем более, что в Одессе бывал сам Маяковский! Радовала Володю и перспектива жизни вдали от семьи. Он мечтал о самостоятельности и свободе и свято верил в то, что независимая жизнь принесет ему успех. А потому в назначенный день и час Володя Сосновский сел в поезд, чтобы отправиться в Одессу под теплое крыло дяди-начальника.

Он был так возбужден, что даже не мог спать. Под стук колес буквы складывались в слова. Захватив тетрадку и угольный карандаш, Володя пытался записывать то, что получалось.

Получалось не очень, но это не особо его печалило. Он свято верил в то, что вот в Одессе как раз и начнет писать великие стихи, которые никуда от него не денутся. Недаром он – Король слова!

А пока вдохновение не пришло, Володя выводил угольным карандашом корявые строчки. «Ты – желтая распухшая луна, я – твердый гвоздь, вонзающийся в желтую мякоть…» Потом зачеркивал, бормотал: «Нет, это пошло» и начинал по-новому: «Ты – зеленая луна, я – гвоздь над желтым светом расплавленной мякоти…»

Процесс невероятно увлекал, и Володя чувствовал огромный прилив сил. Поезд, стуча колесами, вез его к неизвестному одесскому будущему.

Жесткий валик царапал ткань, и Таня поняла, что скоро это будет заметно. Впрочем, на ткани купчихи ей было плевать. Известковая вода оставляла на пальцах белые разводы, и после стирки у Тани очень сильно болели руки. Эту боль было трудно унять.

В Одессе всегда не хватало воды. А потому процесс стирки превращался в мучительную и долгую процедуру, когда лохань заполнялась до предела бельем, а воду брали частично из редких колодцев, а частично – из источников-солончаков, вода из которых, не пригодная для стирки, разъедала и руки, и ткань.

Во дворе купчихиного дома, где был один-единственный колодец, четыре прачки расправлялись с бельем, многократно прополаскивая его в грязноватой воде корыта, а затем сбивая валиком на жестких досках, до того момента, как на длинных веревках, протянутых через весь двор, можно будет растянуть мокрую тяжелую ткань.

Время от времени на крыльце дома появлялась купчиха и неприязненно поглядывала на процесс стирки. Чаще всего лицо ее было раскрасневшимся от горячего чая и (как подозревала Таня) вечной сливянки, хранившейся в купчихиных погребах.

Купчиха была родом из центра России, именно оттуда она привезла с собой рецепт сливянки-водки, совсем не характерной для Одессы, почти не употребляемой в этих краях. Здесь, на Молдаванке, пили либо самогон местного разлива, который изготовляли самые настоящие мастера, либо просто чистую водку, либо горилку с перцем, которую продавали в окрестных лавках. Стоила она чуть дороже обычной водки, но пользовалась неизменным спросом почти у всех сословий, во всех дворах.

Но купчиха пила сливянку. И, появляясь на крыльце, чаще всего она держала в руке сдобную сахарную плюшку, крошки сладкой пудры с которой осыпались вниз и оседали на обширном купчихином животе. Купчиха была злой. Она выискивала на каждой вещи грязные пятна или выдернутые нитки. А если всего этого не было, просто так поднимала крик. И почти всегда не доплачивала пару копеек, стараясь не доплачивать особенно Тане. Если остальных троих прачек – толстых, опустившихся женщин из далекой сельской глубинки, приехавших в Одессу совсем недавно, по необходимости она вынуждена была терпеть, то местную Таню невзлюбила больше всех остальных и время от времени открыто выражала свою неприязнь.

Прачкам было под пятьдесят. Отупевшие, огрубевшие от тяжелой жизни, они ограничивались лишь несколькими словами, которые служили для них связующим звеном между купчихой и приказчиками грошовых лавок, которых было очень много в окрестностях. Оказавшись в Одессе недавно, они так и не пришли в себя от шумной и не похожей ни на что жизни, без предупреждения обрушившейся на них в их новых домах. Их мужья, дочери и сыновья работали на фабриках, которыми совсем недавно застроили все окрестности Одессы. Были прачки из числа сельских батрачек, которые вместе с мужьями после открытия на Молдаванке железной дороги хлынули в быстро разрастающийся город в поисках лучшей жизни. Но не нашли ничего лучше открывшихся перед ними бедняцких предместий, а потому надолго там застряли.

А Тане было восемнадцать. И одного этого было достаточно, чтобы купчиха возненавидела ее всем своим расчетливым сердцем. Тоненькая, изящная, с лучистыми карими глазами и медовым блеском темно-каштановых, почти черных волос Таня изъяснялась не только грамотно, но и разумно, чем разительно отличалась от обыкновенной жительницы городских предместий, вышедшей из низин городской бедноты. В разлете бровей, в гордой осанке ее тонкой фигуры, в надменном, но в то же время грациозном повороте головы было что-то такое, что поневоле приковывало к ней взгляды, заставляя всех чутко реагировать на ее присутствие. Сама же Таня не особо задумывалась о том, что так сильно отличается от всех остальных.

Итак, ей было 18 лет. Но в свои годы Таня чувствовала себя гораздо старше других прачек, работавших у купчихи. Два раза в неделю, по вторникам и четвергам, она стирала во дворе купчихи белье. Таня твердо знала, что купчиха ее не любит, а потому постоянно недоплачивает копейки. Копейки, которые были необходимы ей как воздух, как кровь, текущая в ее жилах, как сама жизнь.

Мечтать Таня не умела. Жизнь слишком рано отучила ее от этой пагубной привычки. Все девичьи мечты Тани закончились в один-единственный день – когда торговец полотном, владелец доходного дома по Старопортофранковской улице, выгнал ее с больной бабушкой из маленькой уютной квартирки во флигеле. И все было просто: за квартиру больше нечем было платить.

В этих совсем небольших, но уютных комнатах, выходящих в заросший кустами и деревьями дворик, прошло детство Тани. Там она прожила всю свою жизнь. Оттуда ходила в первые классы церковно-приходской школы. Там переживала сложный процесс взросления и первую любовь. В этом дворике весной отмечали ее день рождения.

Бабушка и соседка тетя Песя выносили во двор столы, и все соседи несли различную снедь, ароматы от которой сказочным облаком поднимались в воздух. И на всех хватало и фаршированной рыбы, и жареных цыплят, и медовых пряников, и слоеных пирожков, под которые до самой ночи пелись развеселые одесские песни. И подарки, целая гора подарков для маленькой Тани, сразу от всех соседей – разноцветные картинки из картона, которые можно было раскладывать в разные стороны, мягкие котята из шерсти, заводная утка, которая ездила по двору на огромных деревянных колесах, громыхая разбитым жестяным боком, и ленточки, и отрезы на платья, из которых бабушка шила потом самые невероятные, самые прекрасные наряды в мире…

Все закончилось год назад, ледяным днем ранней осени, когда с моря пришел ветер и накрапывал дождь, а торговец полотном с подсобным рабочим выбрасывали во двор из флигеля их вещи. И выцветшие дешевые ленты Тани, безвольно повиснув на кусте сирени, были похожи на непролитые слезы. Это были осколки детства. Они вонзились в разбитое сердце Тани и остались в нем незаживающими кровавыми ранами.

И за целый год, который они с бабушкой прожили в самом сердце Молдаванки, в совершенно другом районе, шрамы в Танином сердце не только не затянулись, но наоборот, стали заметнее и глубже. Несмотря на то, что комната, которую удалось снять Тане, была достаточно просторной, с каменными стенами (что для Молдаванки представляло настоящую роскошь) и двумя большими окнами, выходящими в темноватый двор, привыкнуть к своему новому жилищу она так и не смогла. Более того: Таня изо всех сил возненавидела его, при этом внешне стараясь никак не показывать этого, лишь загоняя эту ненависть как острую занозу в самые глубины своего сердца.

Молдаванка стала единственным местом, способным их приютить. Несмотря на бедность, людскую скученность и тесноту, это был самый знаменитый район Одессы. И конец Запорожской улицы, где Таня оказалась вместе с бабушкой, она знала прекрасно, ведь это было совсем близко от Госпитальной улицы, где находилась самая знаменитая больница Одессы – построенная в 1870 году Еврейская больница. А именно туда жизнь приводила Таню не раз.

Несмотря на славу, которую успел заслужить этот район Одессы, никто так никогда и не узнал, откуда возникло название Молдаванка – в месте, где молдаван, в общем-то, почти и не было.

Впервые в официальных документах Одессы Молдаванка появилась в плане 1814 года, где было упоминание о небольшом молдавском поселении в районе Косвенной улицы. Впрочем, наряду с этим упоминанием в плане тут же появилась приписка о том, что вместе с молдаванами это поселение населяют представители и других национальностей, в частности, украинцы, евреи и греки, которых по переписи было намного больше, чем самих молдаван.

В 1817 году, когда Одесса получила официальный статус «порто-франко», новый район сразу же стал невероятно многолюдным – в частности, благодаря трем большим удобным дорогам, которые соединяли Одессу с тремя соседними губерниями (к примеру, с Бессарабией), а также с важными для торговли и развития города районами сельской местности.

Неизвестно, как и когда это произошло, но остатки молдавских поселенцев полностью исчезли из нового района (в котором больше никто и никогда не слышал ни о каких молдаванах), а их место заняли представители самой отчаянной прослойки населения Одессы – морские контрабандисты, в лабиринтах Молдаванки устраивающие свои многочисленные склады.

Статус вольного города с процветающей торговлей привел к тому, что сюда в поисках легкой добычи сразу же хлынули проходимцы всех видов и мастей, любители веселой жизни и авантюристы. И в те годы не существовало добычи надежнее и богаче, чем контрабанда морем, все более процветавшая и развивавшаяся по мере укрепления и расширения морской торговли. Порт сразу стал центром торговой жизни Одессы. А контрабандисты – тенью этой процветающей жизни, оборотной стороной медали. Именно расцвет такой незаконной торговли морем и привел к тому, что новый район необычайно расширился и стал активно застраиваться.

На окраинах Молдаванки, располагавшихся ближе к центру города, сразу же стали открываться многочисленные трактиры, кабачки, дома терпимости и рынки, которые создали славу нового района как необычайно веселого и скандального места. Впрочем, так длилось недолго. Процветая и богатея, контрабандисты со временем переселялись с Молдаванки в другие районы города, а владельцы заведений переносили свой процветающий бизнес поближе к центру.

В 1826 году она окончательно вошла в пределы города, получив официальный статус района Одессы. Границы этого района каждый раз определялись по-разному – иногда они проходили по Балковской улице, иногда – заканчивались на Старопортофранковской. Но сердце Молдаванки – такие улицы, как Мясоедовская, Госпитальная, Запорожская, Сербская, Степовая, Косвенная, Малороссийская, – оставалось неизменным. Это сердце билось в своем особом ритме – часто совсем не в унисон с общим сердцем большого портового города.

Как уже упоминалось, примерно в середине XIX века по Молдаванке прошла железная дорога и были построены важные железнодорожные станции, что послужило толчком не только для развития промышленности и торговли, но и влило в знаменитый район так называемую «новую кровь». По железной дороге в город устремились толпы сельских батраков, которые покидали села в поисках лучшей городской доли. Оказавшись в пределах Молдаванки, они часто оставались там, постепенно превращая прежде процветающий район в место проживания городской бедноты.

Одесса переживала промышленный рост, и Молдаванку тут же окружили многочисленными артелями, заводами и фабриками, на которые и устраивались работать новоприбывшие в город из сельской местности. Так здесь возникла еще одна, рабочая, прослойка, которая стала со временем довольно многочисленной. В районе стало тесно.

Большая скученность населения привела к тому, что существующие дворы и дома стали достраиваться самым невероятным образом. Появились многочисленные пристройки, веранды, чердаки, разрастающиеся вширь и вглубь. К домам пристраивали хибарки из картона и фанеры, коридоры расширялись деревянными верандами, к каменным этажам пристраивали дополнительные этажи из досок и кирпичей. Всё это были жилища бедняков – узкие, бедные домики невероятной конфигурации, черные от копоти, громоздящиеся в переулках и дворах, утопающие в непролазной грязи.

Застройка Молдаванки никогда не контролировалась городскими властями. В этом районе попросту не существовало единого плана застройки. И такое хаотичное возведение строений привело к тому, что Молдаванка превратилась в самый настоящий лабиринт дворов. И ориентироваться в этом лабиринте не мог никто, кроме местных жителей.

Очень скоро к местным беднякам на Молдаванке добавились еще одни обитатели, которые сразу и прочно вписались в историю города и с тех пор всегда существовали рядом, бок о бок с местными жителями. Это были знаменитые одесские коты. Они быстро заполнили лабиринты улиц Молдаванки и сразу же стали королями каждого дворика и дома, чувствуя себя там воистину по-королевски. Щедрые хозяйки в любое время дня и ночи подкармливали всем чем угодно пушистых обитателей, навсегда воцарившихся в облюбованных местах.

Люди и коты не мыслили своего существования друг без друга, и часто в самой убогой хибарке или комнате жил кот (или даже несколько котов), которых щедро кормили всем двором.

Каждое утро на Молдаванке начиналось с непередаваемых диалогов, несущихся из открытых окон. Это было похоже на огромную разноцветную картину, почему-то повешенную вниз головой. Слова неслись отовсюду, и казалось – пестрая радуга встает над Молдаванкой.

– Мойше, а ну беги до кушать! Наче сказывся, шлимазл! Не наматывай язык на мои нервы! Мама хочет кушать, а не слушать!

– Мамаша, не скворчите зубами – юшка простынет!

– Засохни глазом, шоб уши не завяли! Шо за ребенок – не ребенок, а кладь шухеров! Швыдко до мене, мама делает бикицер!..

На первом этаже переговаривались две соседки:

– Ой, Софа, вы таки хозяйка, окна моете, а то уже соседям не видно!

– Фира, замолчи свой рот на уши и не делай мине в голове жопу! Лучше расскажи за Мончика, шо он сказал за того хранцуза?

– А шо Мончик мог сказать за того хранцуза? Это за везде он хранцуз, а в Одессе – еле-еле поц…

Вся жизнь Молдаванки проходила во дворе.

– Сема, где вы пошли? Я за шо спрашиваю? Сема, шо вы вцепились в эту рибу, как монах в первую брачную ночь? Обжирон не повод выставляться! Бедная риба удавилась от ужаса, увидев ваши гнилые зубы!

– Ой, Изя, не хипишите, не то подавитесь! Я таки не заговариваю за ваш склероз! Я бы мог посказать такое… Но эти слова просто не можут выйти из мой рот!

– Сема, ты имеешь миня за полного адиёта? Ви же халамидник, где вы взяли за такую шикарную риба?

– За Привоз цену унизили! Но ты не добежишь, бо ноги отвалятся, як холоймес на шухере!..

Коренные местные жители – потомки населения Молдаванки с самого ее возникновения – не спешили устраиваться на заводы и фабрики, предпочитая зарабатывать на жизнь совершенно другим. И несмотря на то что ремесло их было довольно опасным и очень рискованным, в то же время оно считалось почетным и вполне достойно воспринималось обществом.

А потому Молдаванка стала центром всевозможных мошенников, аферистов и воров, стремящихся заработать себе на жизнь с наибольшей выгодой и меньшими затратами, которые считали, что виселица и тюрьма это что-то вроде издержек опасного производства.

Очень скоро на Молдаванке выросло поколение молодых людей, считавших воровство, грабежи и разбой почетным ремеслом, вполне достойным права на существование. С пеленок навсегда отвергнув от себя страх перед наказанием и тюрьмой, в узких лабиринтах Молдаванки выросло отчаянное поколение головорезов. И даже матери не считали зазорным, если их сын делал, так сказать, карьеру в криминальном мире и благословляли сына-налетчика перед походом в налет или на разбой. В этом существовала суровая социальная справедливость.

Самые сообразительные и храбрые сколачивали банды, которые в центре города занимались налетами и нападали на зазевавшихся состоятельных прохожих, а также проворачивали всевозможные мошенничества и аферы. Единственной бедой была полная разобщенность таких банд. На каждой улице существовала своя банда, а в банде – свой собственный король. И все эти новоявленные короли Молдаванки без устали воевали между собой.

Но если у мужчин был хоть и небольшой, но выбор, то для женщин существовал только единственный путь. И по этому пути шли и городские, и приезжие жительницы сельской местности молодого возраста, до того момента, пока их жизнь не перечеркивал нож случайного бандита или не косила их неизлечимая болезнь.

Этот страшный путь, внешне выглядящий привлекательным и ярким в беспроглядной окружающей тьме, манил всех жительниц Молдаванки, едва они выходили из пеленок. И, как бабочки на огонь, они летели на яркий луч этого пути, даже не замечая того момента, когда привлекательный лучик превращался в адский огонь, заставляя сгорать в нем заживо, умирать в совсем молодом возрасте. Редкие же исключения – перешагнувшие 30-летний рубеж женщины были изуродованы хуже, чем ножами на фабрике. Превратившись в опустившихся, вечно пьяных старух, они занимались скупкой краденого, работали прислугой или доживали свой короткий век в какой-нибудь страшной дыре, к сожалению, так и не став предостережением для остальных.

Конвейер же ночных огней большого города работал с такой скоростью, что вышедших из строя из-за болезни или смерти тут же заменяли сотни новых, вливая в эти адские жернова свежую, еще молодую кровь.

Очень скоро Таня в попытках найти работу столкнулась с неизбежностью пойти по этому пути.

Первое, что пришло ей на ум, были швейные мастерские, в изобилии разбросанные по всему городу и на самой Молдаванке. Соседки в новом дворе просветили Таню, что такое количество мастерских обусловлено тем, что все они принимают краденую одежду у воров, перешивают, а затем отдают в хорошее ателье в центре, чтобы продать подороже. Таню совершенно не смутил этот факт – она уже поняла, что здесь каждый выкручивается, как может. И часто криминальный путь не самый плохой для того, чтобы выжить.

Решив не приближаться к дорогим мастерским центра (все равно ее туда бы не взяли, так как шила она не очень), Таня начала с ближайших от дома – на Запорожской и Сербской. Но в первых же трех мастерских ее сразу отправили к мадам Ривке на Госпитальную. Происходило одинаково странно: на пороге появлялась хозяйка, окидывала Таню с головы до ног недобрым, пронзительным взглядом и, ничуть не интересуясь ее умением шить, отправляла к Ривке на Госпитальную.

В конце концов Таня оказалась там, где лично встретилась с мадам Ривкой – щуплой, изворотливой особой лет пятидесяти с неестественно рыжими волосами. Раскудахтавшись как настоящая наседка (и опять же не спросив про умение Тани шить), мадам Ривка усадила ее в гостиной и предложила лимонад. От лимонада Таня отказалась. Мадам Ривка велела прийти часам к 10 утра да одеться понаряднее. Зачем – Таня не поняла.

Но ровно в 10, надев свою лучшую блузку с желтыми французскими кружевами, Таня уже сидела в гостиной мадам Ривки, где та заметила, что в своей блузке Таня похожа на гимназистку и что ей следует одеваться поярче, например, в красное. О шитье опять-таки не было сказано ни слова.

Таня все поняла около 11 часов, когда возле лавки мадам лихо остановился черный лакированный экипаж с двумя орловскими рысаками, стоящими немалые деньги. Все это Таня определила на глаз, выглянув в окно.

– Ты слышала за Яшку Чалого? – прищурилась мадам Ривка. – Это король Молдаванки. Он держит всю Госпитальную и часть Привоза. Там, внизу, его большой человек. Поедешь с ними за свое счастье. Они отвезут тебя в один дом, и, если ты понравишься, будешь получать очень хорошие деньги. Ты слышала за заведение Лейбмана на Николаевском бульваре? Это не заведение, а шик! Наматывай за уши, пока от шухера не отвалятся! Если все пройдет хорошо, заработаешь за такие деньги, что не раз вспомнишь добрым словом за бедную Ривку с Госпитальной! Разбогатеешь! Зуб даю. Шоб мине пусто было!

– А с чего вы взяли, что я туда поеду?

– Нет, вы только посмотрите за нее! Они мине делает химины куры! А куда еще тебе ехать? Я предлагаю тебе за заведение Лейбмана на Николаевском бульваре! А она нос воротит! Тоже мне, в пальте швицер! Да тебе просто повезло, что им новая девушка нужна!

– Я пришла не для этого, – вспыхнула Таня. – Я искала работу в швейной мастерской, а не в публичном доме!

– Нет, она твердо решила делать мине нервы! – Ривка даже руками выплеснула. – Засохни глазом, шоб уши не завяли! Зачем тогда ты за мине пришла? Разве ты не знаешь, что лучше меня никто не устроит девушку за хороший дом? Разве тебе это не сказали? Вся Молдаванка знает, что я работаю под Яшкой Чалым! А ты сидишь тут и делаешь мине нервы! Шото мине не нравятся за твои намерения, или как? Ты шо тут, круче Яшки Чалого?

– Я устраивалась шить, – стояла на своем Таня.

– Ой, как оно мине! Ты серьезно хочешь исколоть иголкой за эти нежные пальцы? И кому ты тогда будешь нужна? Тогда тебя не возьмет ни один приличный дом! Сгноишь себя в полтиничном заведении для солдатни! Не делай всякие глупости, поезжай за человеком Яшки, я за тебя, дуры, стараюсь! Не морочь мне модебэйцелы!

Таня решительно направилась к выходу. Мадам Ривка остановила ее у порога.

– А ну где стой! Ты девственница, или как?

– Какое ваше дело?

– Если так – совсем другие деньги, таки да! Шо ж ты не за то разговор начала?

Но Таня, не отвечая и больше не оборачиваясь, уже летела вниз по лестнице, слыша за собой жалобные причитания мадам Ривки, которая выла в голос, что бессовестная девка ввела ее в настоящий расход. Таня быстро шла по улице, и ее словно жгли нарядные кружева единственной выходной блузки, в которой она выглядела предательски хорошенькой, так что мужчины оборачивались ей вслед.

С тех пор Таню пытались продать все, кому не лень, на любом месте найденной ею работы. Очень скоро она поняла, что все швейные мастерские и галантерейные лавчонки не только перешивают и продают краденое, но и занимаются совсем другим, главным делом – торговлей живым товаром. А все остальное – просто прикрытие.

В каждом магазине, куда заходила Таня, приказчик вежливо сводил ее с хозяйкой, а уж та с ходу предлагала ей принимать мужчин – иногда прямо в кабинете за лавкой, иногда – в каком-нибудь заведении, в котором у хозяйки лавки были связи, а иногда – даже стоять на улице, рядом с самим магазином.

Никому не приходило в голову, что девушка ее возраста и внешности может хотеть заниматься чем-то другим. На Таню смотрели как на сумасшедшую, втолковывая все выгоды, которые принесет новое положение. Никто даже не догадывался, что и думать о таком она не могла. Намного привлекательнее панели для Тани выглядела веревочная петля – но даже на это она не имела никаких прав, так как оставить бабушку одну не могла.

Иногда предложения торговать собой поступали сразу же, в первые же минуты. Иногда Тане удавалось продержаться дольше – например, неделю, до того момента, как хозяева подступали к ней с этим предложением. Таня отказывалась. Ей платили заработанные гроши или не платили их вообще и выгоняли вон, внятно разъясняя, что считают ее чем-то вроде городской сумасшедшей. И действительно: в районе Молдаванки не было ни одной девушки, которая работала бы на фабрике, в магазине или швейной мастерской. Для девушек ее возраста, даже менее красивых, чем Таня, существовал только один выход – либо заведение, либо улица. Третьего было не дано.

Однажды Таня почти десять дней продержалась, работая официанткой в трактире на Косвенной, в районе Староконного рынка. За эти дни большую часть воров и мошенников она узнала в лицо. Королем района Староконки был Васька Жмырь, черноволосый цыган с выбитым передним зубом. В первый же день работы он попытался пристать к Тане, но она так повела себя с ним, что Васька тут же проникся к ней глубочайшим уважением и объявил себя кем-то вроде ее защитника. Но и он не оставлял попытки устроить для Тани «лучшую жизнь».

– Давай я устрою тебя за приличное заведение, – говорил Васька. – Хозяйку прижму к ногтю, работать будешь пару дней в неделю, клиентов сама выбирать. Заведешь хорошие деньги и бросишь все к чертовой матери. Решайся. Все делают гешефт, или как?

– Я – не все, – отрезала Таня, таская тяжелые подносы с едой, всем своим видом показывая, что не желает продолжать разговор. Но Васька не отставал.

– Погубишь ты себя. Красивая ведь, молодая девка. Себя погубишь! Как пить дать сгноишь! Не хочешь со мной – не надо! Другого найди! За такого фраера – шоб земля обломиться! Да ты должна вертеть мужиками, как куклами на веревочках, а ты крутишься здесь, как последняя дура. Спину рвешь. Да возьми ты себя в руки! Девчонки и похуже тебя такую карьеру делали. Есть шо посмотреть.

– Не хочу я такой карьеры! Не хочу – и всё.

– А хочешь – через пару лет сама за хозяйку станешь, выкупишь заведение, свои порядки заведешь, вроде как не тут. Подумай! Будем посмотреть!

– Нет. Не приставай ко мне, Васька. Обломись. Сказала нет – так нет.

– Шо, за любовь у тебя была несчастная? Из-за любви не хочешь? Да плюнь ты на него!

– Васька, отлезь! Не морочь мне голову!

– Пропадешь ты, как пить дать. Пропадешь, а хорошая ведь баба! – вздыхал Васька.

Через десять дней на спуске к Балковской банды Чалого и Жмыря делили очередной кусок территории. Произошла перестрелка, в ходе которой полегло много бандитов. Яшка Чалый был ранен, но выжил. Убит был Васька Жмырь. Узнав о смерти Васьки, Таня даже расплакалась, так как этот странный бандит, король рыночных карманников, конекрадов и воров, по-своему был ее другом. По крайней мере, его, так же, как и бабушку, беспокоил вопрос о Танином будущем – вопрос, который больше не волновал никого во всем мире.

Узнав о смерти Жмыря, Таня пошла в Преображенский собор, чтобы поставить за упокой свечку, и долго плакала в тишине собора, под строгими ликами темных святых со старинных икон. Тане казалось, что святые с икон смотрят на нее осуждающе и сурово – ведь она плачет о воре. Но Таня знала, что вором сделала Ваську жизнь, а под напускной грубостью бандита скрывалось золотое сердце.

После гибели Васьки банда распалась на две части. Одну часть поглотила банда короля с Пересыпи по кличке Сало, который пытался подмять под себя часть Молдаванки (по слухам, Сало с помощью своих доносчиков и стравил Чалого и Жмыря друг с другом).

Сало был жестоким, злобным типом, которого окружающие не любили и боялись. Почти сразу после гибели Васьки он явился к хозяину трактира, где работала Таня (раньше трактир был под Жмырем), и велел ему убираться, так как он, Сало, намерен забрать этот трактир себе и поставить в нем своих людей. Хозяин запротестовал, и через два дня был застрелен. После этого Сало прогнал весь персонал заведения – повара, вышибалу и трех официанток (в том числе и Таню), ничего им не заплатив. Так закончилась ее работа, которая опять-таки не принесла ничего, кроме новых разочарований и потерь.

Остатки банды Жмыря, не пошедшие под крыло Сала, влились в банду еще одного короля с Молдаванки – Корня. Тот сколотил свою банду недавно, был бандитом молодым, но энергичным, напористым, и только-только начал становиться на ноги. Корень жил на Запорожской, через два дома от Тани. Его банда могла похвалиться удачным нападением на почтовое отделение на Бугаевке и налетом на дом мясоторговца и колбасного короля Когана на Софиевской улице. Денег все это принесло не много, но имя Корня загремело по всей округе – особенно после того, как место Яшки Чалого, которого погнали из королей, занял авторитет по кличке Красавчик, который сразу же, после коронации, проиграл Корню в карты один из хороших домов в районе Привоза, долгие годы контролировавшийся Чалым.

Для короля нет ничего страшнее насмешек. После такого позора над Красавчиком стали смеяться, и он канул в лету, исчезнув с карты криминальной Молдаванки. Корень же, не занимающийся домами терпимости, перепродал контроль над домом авторитету по кличке Калина, который работал в районе Привоза, что еще больше подняло активы Корня среди тех, кто его знал.

После трактира Таня искала любую работу – в том числе и прислуги, но на Молдаванке мало кто держал в доме прислугу. Ну а в тех домах, где все же держали, все места были заняты. Таня съездила в центр города, на Ришельевскую, где находилось крупное агентство по найму прислуги. Услугами этого агентства пользовались все богатые дома Одессы. Но надменная конторщица отказалась даже записать данные Тани, заявив, что они не ставят людей на место без рекомендательных писем. А рекомендательных писем у Тани не было.

Тогда конторщица заявила, что слышала об одной вакансии в швейной мастерской – у мадам Ривки, на Госпитальной улице… И если Таня хочет, она может записать ей адрес…

Первый рабочий день Володи Сосновского превратился в ад. Место ему выделили в кабинете полицейского следователя по особо важным делам Полипина, в самом центре событий. Тот под личным контролем главного полицеймейстера подполковника Бочарова вел дело о трупе на решетке Горсада. И Володя Сосновский должен был учиться у него расследованию дела.

Егор Полипин был старый сыскарь, проработавший в уголовной полиции большую часть своих 50 лет и досконально знавший мелкую уголовную шушеру и ее крупных коронованных начальников с Молдаванки. Еще несколько лет назад он знал в лицо каждого карманника с Привоза, каждого «медвежатника» с Пересыпи, каждого фальшивомонетчика из порта, каждого налетчика с Молдаванки. Но тяжелое время, когда налеты окрасились в политические цвета, внесло свои коррективы в это доскональное знание старинной уголовной жизни.

– Теперь налеты стали идейными, – жаловался Полипин Володе Сосновскому, – теперь поди разбери, где действовал Котька Куцый с Молдаванки, а где – анархисты из черной сотни террора, анархии красных дьяволов и прочие жуткие политические организации с подобными устрашающими названиями.

– Та политика политикой, а не бей мине, киця, лапой, а то я тебе вдарю шляпой! – продолжал он. – Как было при государе императоре, так и будет за после него. Всем этим политическим нужно сделать одно – за деньги. И сделать их быстро – по системе бикицер. А они замолчат свой рот на уши и будут делать нам это… типа фраера на отмазке. Таки да за сюда систему бикицер.

– Чего? Какую систему? – моргал Володя.

– Ну по системе бикицер – так говорят в Одессе. Это значит – сделать быстро, за размах, типа грандиозный шухер. И вообще – за так говорят в Одессе. Учись, не то помрешь халамидником. А где потом – быстро рвать когти.

– Кому? – пугался Володя.

– Ну, рвать когти – в смысле бежать. Слушай сюда, за шо говорю. Не наматывай язык на мои нервы! Так вот: шо бомбу бросили в сахарозаводчика во время шухера… то есть налета, шо взорвали политический участок – за всем этим стоит только одно: деньги. А потому мы постоянно будем иметь за больную голову и море проблем. И вырванные годы, за которые химины куры покажутся за рай небесный…

Про больную голову Володя не переспросил, понадеялся, что понял. До него понемногу стал доходить одесский язык – конечно, частично: сразу всё ему было точно не понять…

– Тут – анархисты эти самые бомбу взрывают под почтой, а тут – торговка пирожками. Нате вам здрасьте! Ну шо она может сказать мне за эти свои пирожки! Это же как швицер в пальте – ни вашим, ни снова вашим. Не она же пальцы зарезала, или как? Так с чего я должен рвать рот, делать себе нервы и с утра ее допрашивать? Кто бы другой допросил… Нет! Все заняты политическими, а весь этот хипиш теперь на мою голову, – не останавливался Полипин.

– Хи… что? – моргал Володя.

– Хипиш. В смысле – шум, крик. Да не морочь мне модебэйцелы! Своими ушами дойдешь.

– Занятная бабенка! – Закончив отчет об опознании, Полипин бросил все бумаги и уселся на стол. – Таки да, занятная. Не удивлюсь, если она мужа грохнула. Есть у нее к тому все задатки. Тем более, его смерть очень ей выгодна: еще молодая, свободная, получает все миллионы. Есть шанс на хипиш.

– Неужели она могла убить таким способом? – удивился Володя.

– Ну, не сама, конечно. Наняла кого-нибудь. А тот и увлекся.

– А может, к этому причастны те бандиты, что их грабили? Разозлились из-за браслета?

– Как ты учился на юридическом? – усмехнулся Полипин. – Никакой логики! Они же не взяли браслет.

– Да просто в отместку, что он выставил их идиотами. Чернявый, к примеру, – настаивал Сосновский.

– Он не выставлял их за адиётов, – засмеялся Полипин. – Они хорошо заработали на нем. А насчет бандитов – ты прав, нужно узнать, чья работа. У меня есть свои каналы.

После этого их вызвал в свой кабинет Бочаров.

– С убийством Когана все ясно, – заявил он, – надо как можно скорей закрывать это дело и приступать к следующим.

– Что ясно?! – в один голос удивились Полипин и Володя.

– Дело это явно политической окраски. Теракт. Так и будем держать курс. Коган был богатым человеком, известным в городе. Таких людей не убивают просто так. Таких людей убивают, чтобы показать обществу, что с ним не считаются, не уважают его законы. И, оскверняя труп Когана, убийцы показывают, что оскверняют мир, к которому он принадлежал. Это политика чистейшей воды. Иного просто быть не может. Так рассуждают сейчас эти красные, которые будут поопасней любых бандитов. Или анархисты, которые устраивают теракты, – Коган вполне может быть делом их рук. Так что теперь вам ясно, в каком направлении работать: хватать политических и допрашивать с пристрастием. – Такая долгая речь не могла не сказаться на дыхании Бочарова. Сначала он замолчал, а потом тяжело задышал. Затем, справившись с собой, закончил: – Дело закроем, и все начальство в городе будет очень довольно.

– Я не согласен! – не выдержал Володя. – В этом чудовищном убийстве я не вижу вообще никаких идей! Зачем политическим убивать с такой жестокостью, а потом добавлять пальцы в какие-то мясные продукты, а внутренности оставлять под грудой мусора? Для теракта в этом нет никакого смысла! Это сделал психически больной человек – к тому же, очень опасный для общества. Мне кажется, он может убить еще раз.

– Психически больной! – фыркнул Бочаров. – А что я буду с этого иметь? Вы серьезно считаете, что я брошу лучшие силы полиции и всех жандармов на поиски психически больного человека? Зачем мне это? Я не получу от этого ни повышения, ни уважения в городе. Зато на фоне борьбы с политическим террором начальство без всяких сомнений позволит мне использовать все лучшие силы, и даже военных. Я заслужу славу в городе. А сколько пользы я принесу обществу, если в облавы будут попадаться члены всех этих банд, которые готовят теракты в городе! И на фоне таких блестящих перспектив я буду думать о каком-то психе, а тем более углубляться в то, что он отрезает пальцы? Да вы посмотрите, что происходит в городе! Город горит огнем! А вы мне предлагаете бросить все это и думать о психах? Нет, ловите красных, ловите анархистов, заполняйте камеры политическими и на этом фоне закрывайте дело Когана. Что молчишь, Полипин? Ты же опытный человек! – Бочаров, похоже, начал задыхаться.

– Я… – Полипин откашлялся, – я согласен с Владимиром… Политические тут ни при чем. Это псих, причем очень опасный. Если мы его не поймаем, он еще кого-нибудь убьет.

– Не городи чепухи, Полипин, – откашлялся Бочаров. – Таких убийств больше не будет. Нам показали всё, что хотели показать. Это чистейшей воды теракт, и второй раз его не повторят.

– Надо бы проследить контакты Когана, посмотреть, с кем он общался… – нерешительно подал голос Полипин.

Покладистость Бочарова никого не могла усыпить. И это было правдой. Через минуту раздалось:

– Ну, Володя человек молодой, неопытный, ничего не знает о нашем городе. А ты, Полипин, что? Хочешь вылететь у меня из полиции, или как? Какие контакты Когана?! Ты только попробуй! Когана этого вообще оставь в покое! На его месте мог быть кто угодно, любой известный богач. О другом думай. Надо устроить в городе политический террор, хватать студентов, криминалитет, интеллигенцию всякую, чтоб им неповадно было развивать здесь свои политические идеи! И главное – слушайте внимательно, это вас обоих касается! Говорить о деле Когана следует исключительно как о политическом теракте. Там, кстати, в приемной вас журналист дожидается, Пильский из «Одесских новостей». Шустрый, как… – Тут Бочаров замялся. Но ненадолго. – В общем, как фраер. Я обещал ему дать информацию по убийству в Горсаду. Теперь уже можно объявлять, что это Коган. Скажете, что это теракт, политическое убийство. Ты, Полипин, знаешь, что сказать. И учти: если что-то пойдет не так, ты у меня первый кандидат на вылет. А у тебя, между прочим, жена и пятеро детей. Где ты устроишься на работу в таком возрасте? Так что иди и хорошо подумай о своем будущем… И о том, что я сказал.

Пытаясь сосредоточиться, Володя сидел над заключением судебного медика, присланного из анатомического театра. Он внимательно вчитывался в каждую деталь.

Описание повреждений… Причина смерти… Судебный медик явно владел даром художественного слова, делая на полях приписки простым карандашом, понятно, что на черновике документа, предназначенного для следственной работы, поскольку оригинал уже находился в папке уголовного дела, предназначенной для Бочарова.

Причина смерти – колото-резаная рана в области шеи, нанесенная острым предметом, по всей видимости, заостренным ножом. Если по-простому, без всяких протоколов, Когану перерезали горло. На полях судебный медик сделал приписку: «Резал так глубоко, как будто хотел отрезать ему голову».

Это означало, что убийца нанес глубокую рану либо по каким-то своим, личным причинам, либо так сильно ненавидел Когана, что хотел по-настоящему отрезать ему голову, но что-то помешало ему в последний момент. Что? Не решился, передумал, не хватило физических сил, кто-то вспугнул? Нет, версия «кто-то вспугнул» исключается. Ведь тело где-то хранили, в тайном месте, целых пять дней. А затем – намеренно прицепили так, чтобы было видно, чтобы его нашли.

Да, но желание убийцы, чтобы тело нашли, никак не согласуется с изуродованным лицом. И еще вопрос: почему убийца изуродовал жертве лицо, но не снял с руки золотой браслет с инициалами, по которому легко опознать? Почему?

С самого раннего утра весть о страшном убийстве рядом с Балковской Тане принес Гека. Но уже раньше она услышала об этом в лавке, где покупала свечи и муку.

– И шо делается в городе, или как? Людей убивают почем зря! Ой, вэйз мир! – причитал лавочник. – Повесили на фонарном столбе! Это ж надо – человека повесить! Красные, наверное.

– Да замолчи ты! Ничего ты, старый дурень, не знаешь, – накинулась на лавочника его супруга, которая только что вернулась с Балковской, куда ходила посмотреть, как жандармы оцепили спуск. – Никакие это не красные, а Людоед! Весь город уже говорит за Людоеда!..

– Кто? – испуганно спросила Таня.

– Убийца такой. – Довольная, что есть кому рассказать страшную новость, лавочница заговорила тихо и доверчиво: – Говорят, он уже обглоданный труп на решетку Горсада повесил, а сам части этого трупа в разных кафе разбросал, в еду! А теперь вот второй труп, на Балковской. Люди говорят, такой же самый, как тот, первый. Делает это Людоед.

– Да почему же Людоед? – спросила Таня.

– Не знаю, – лавочница почти зашептала, – так люди говорят. Тот, что с Балковской, моряк был. Иностранец. Страшное дело! Там такой шухер… Мышь не проскочит! Жандармы всю округу оцепили, начальство понаехало, все высокие чины – у них на белых кителях всё золотые эполеты, красота! И столько их там, просто не сосчитать!

– Выдумываешь ты всё, старуха! – не выдержал наконец лавочник. – Какие эполеты с золотом? Тебе бы все языком болтать!

– Сам болтаешь, дурень старый! Даром я ходила посмотреть через весь город? Все наши пошли, и я пошла. Это люди говорят за Людоеда. Говорят, он еще отрезает им головы!

– Кому им? – ехидно прищурился лавочник.

– Своим жертвам, дурень! – парировала жена.

Ночь была темной. Уличное освещение отсутствовало полностью. Только крошечный фонарь над решеткой аптеки Гаевского и Поповского на Садовой отбрасывал тусклое желтое пятно на булыжники мостовой. Время от времени под порывами ветра фонарь раскачивался, и ржавая цепь, на которой он висел, издавала жалобный, пронзительный стон.

Полная, коренастая женщина средних лет в ворохе цветастых ситцевых юбок стояла под фонарем, вцепившись в решетку аптеки Гаевского обеими руками.

Для старожилов Одессы эта аптека была самым известным заведением в городе. Она существовала почти с самого его основания, и лекарств здесь всегда было множество. Но банковский кризис 1897 года, пошатнувший немало коммерческих заведений города, ударил и по знаменитой аптеке. И в 1898 году фармацевт Гаевский был вынужден взять себе компаньона – доктора Поповского, который оставил свою докторскую практику, чтобы заняться прибыльным аптечным делом.

С тех пор знаменитое фармацевтическое заведение стало называться аптекой Гаевского и Поповского, и уже в том же, 1898, году перебралось в одно из самых красивых строений Одессы – в дом Руссова на Садовой улице, напротив Соборной площади, где заняла весь первый этаж.

Со временем ассортимент аптеки расширился, в ней даже появился новый отдел косметических товаров, на которые в 1916 году, несмотря на войну, был особенно большой спрос. Но одновременно с продажей модных новинок аптека продолжала заниматься изготовлением собственных лекарств, а также предлагала желающим самые редкие импортные медикаменты. И потому большинство жителей Одессы, разного социального положения и уровня доходов, продолжали ходить именно в эту аптеку, где можно было купить лекарства по любой цене – и копеечные препараты для бедняков, и очень дорогие для богачей.

Когда-то эта аптека работала круглосуточно. Но обострение политической обстановки в городе после 1905 года и особенно страшные еврейские погромы, произошедшее в 1905–1907 годах, положили конец этой традиции. Аптеку стали на ночь запирать, закрывая дверь главного входа и окна витрины густой металлической решеткой – это была защита и от террористов, и от воров.

Однако память о том, что аптека работает круглосуточно, в городе была жива, поэтому время от времени местные жители забредали к дому Руссова и ночью. А бродяги и просто какие-то тени, выползающие на улицы с наступлением темноты, пробирались погреться под тусклым аптечным фонарем, который продолжал гореть всю ночь, следуя давней традиции – еще знаменитый герцог де Ришелье издал указ о том, что все аптеки и пункты больниц должны быть ярко освещены фонарем с наступлением ночи. К сожалению, новое время внесло свои коррективы, но что бы ни случалось в городе, каждую ночь фонарь аптеки продолжал гореть.

Так что редких в это время прохожих совсем не удивила фигура одинокой женщины, застывшей возле решетки аптеки. Впрочем, ночь была настолько холодной, что прохожих на улицах почти и не было. Даже конные жандармы не заглядывали в этот богатый район.

И действительно, в доме Руссова, находящемся близко к Дворянской, Преображенской, Дерибасовской улицам, жили большей частью богатые и знатные люди. А потому здесь редко бывали пьяные драки, свары или прочие беспорядки, которыми славились все остальные районы города.

Так уж случилось, что сын аптекаря Поповского в ту ночь возвращался в экипаже из гостей – со званого вечера в доме миллионера Анатра, закончившегося далеко за полночь. Он направился в особняк на Преображенской, который семья Поповских занимала с самого начала сотрудничества со знаменитой аптекой.

Ночью была изморозь, предвестница близких морозов, копыта лошади скользили на круглых булыжниках, а потому двухместный экипаж, управляемый кучером, двигался медленно.

Поповский, выпивший изрядное количество дорогого шампанского, мирно дремал в углу экипажа, как вдруг лошадь поскользнулась, и пассажир стукнулся лбом. Чертыхнувшись, молодой человек потер ушибленное место и высунулся было из экипажа, чтобы взглянуть, что произошло, как вдруг увидел, что проезжает как раз мимо отцовской аптеки, возле решетки которой кто-то стоит.

Как все богатые предприниматели, получающие большие деньги с коммерческого заведения, Поповский страшно боялся воров. Он уже управлял отцовской аптекой и страстно мечтал о все более растущих доходах, а воры означали не только досадную помеху в работе, но и прямой убыток. Аптеку грабили ночью уже несколько раз. И каждый раз воры взламывали дорогостоящую решетку, вводя хозяев аптеки в досадный, не предусмотренный расход.

А потому молодой Поповский, чью кровь заметно горячили еще не выветрившиеся пары шампанского, вытащил из кармана маленький пистолет, который всегда носил с собой, и велел кучеру ехать к аптеке. Он сам, лично, решил прогнать воров, проявив немыслимую лихость и героизм.

Надо сказать, что в обычных, так сказать, трезвых условиях молодой наследник аптечного дела никогда бы не осмелился на столь глупый поступок. Как минимум, он побежал бы за жандармами в соседний полицейский участок на Преображенской. Но в ту ночь обилие шампанского настолько изменило его поведение, что он решил проявить несвойственный ему героизм. Явной глупости воспротивился даже кучер, попытавшийся вмешаться, но воодушевленный приключением Поповский принялся размахивать пистолетом и кричать, что немедленно начнет стрелять. Причем прямо в спину кучера. Делать было нечего, и кучер, крестясь свободной рукой и шепча «Отче наш», повернул к аптеке.

Уже подъехав к месту Поповский разглядел, что возле решетки стоит женщина, похоже, пожилая. «Наводчица или пьянчужка», – решил про себя он, выпрыгивая из экипажа. Перепуганный трезвый кучер, которому категорически не нравились подобные происшествия в начале четвертого ночи, покорно следовал за Поповским.

– Эй, мадам! Аптека закрыта! – закричал молодой человек, размахивая пистолетом, – закрыта аптека, говорю! Приходите утром!

Но женщина не шевелилась. Во всей фигуре ее была какая-то странная, неестественная напряженность, особенно в раскинутых в разные стороны руках, которые прямо-таки вплелись в железные прутья решетки.

Протрезвевший Поповский оценил ситуацию: беспроглядная тьма вокруг и ни единой живой души, за исключением трясущегося кучера. Даже фонарь, казалось, горел более тускло, оставляя так мало света, что в нем ничего нельзя было разглядеть. Усилившийся порыв ветра качнул его, разбрасывая тусклые лучи света по сторонам, и в тот же самый момент раздался протяжный, пронзительный скрип, перевернувший Поповскому всю душу.

Он попятился. Скупые лучи осветили рисунок на ткани юбок женщины – это был тканный золотом набивной шелк, больше подходящий для обоев, чем для юбки. К тому же ткань была намотана как-то беспорядочно, небрежно. Подобной одежды Поповскому не доводилось видеть никогда. «Пьянчужка, в канаве вывалялась», – решил про себя он и повторил, правда, уже не так громко:

– Уходите, мадам!..

Никакой реакции на его слова не последовало. Неожиданно расхрабрившись, Поповский подошел ближе, и…

Руки, неестественно желтые руки были привязаны к решетке пеньковой веревкой. В тусклом свете отчетливо проступали витки пеньки. К тому же это была не юбка и не платье – человеческая фигура была просто вся, с ног до головы, замотана в ткань.

Поповский похолодел. Ткнул стволом револьвера в спину женщины. В тот же самый момент ее голова запрокинулась назад.

Отскочив назад, Поповский издал такой звук, который перебудил всех в округе. Оно и было понятно: у женщины было перерезано горло, причем так глубоко, что голова ее просто завалилась назад, на спину, держась на полоске кожи. И при ближайшем рассмотрении было понятно, что это вовсе не женщина, а мужчина, и к тому же пожилой мужчина, завернутый с ног до головы в яркую ткань, с руками, привязанными веревкой к решетке. А на руках… На обеих руках не было пальцев. Они были отрезаны по основание – на этих местах отчетливо виднелась черная, запекшаяся кровь.

Яркие лампочки гирлянды вспыхивали поочередно, создавая иллюзию бегущей волны. И отблески этого огня, падая на булыжники мостовой, превращались в фантастические тени. Эта гирлянда над входом притягивала взоры всех, кто гулял по Дерибасовской. Большинство из прохожих помимо своей воли подходили поглазеть на вечернее чудо. А когда световая волна добегала до своего конца, из небольшого отверстия внизу вылетала самая настоящая вспышка искр с дымом!.. Тогда среди гуляющих раздавались крики и аплодисменты. А вывеска кафе, первая световая реклама на Дерибасовской, установленная хитрым торговцем, увидевшим подобную диковинку за границей, стала местной достопримечательностью ночной улицы. И люди специально шли в конец Дерибасовской, чтобы на нее поглазеть.

Было около десяти часов вечера, но народу здесь было больше, чем днем. Оживленный, жизнерадостный шум, яркие ночные огни открытых всю ночь заведений, разношерстная, нарядная толпа гуляющих, фланирующих из конца улицы в конец, звуки музыки, вылетающие из раскрытых настежь дверей кафе-шантанов, звон бокалов с шампанским, цоканье лошадиных копыт по булыжникам мостовой – все это было похоже на яркую, сказочную карусель, бесконечно вращающуюся в потоке огней. И эта пестрая Дерибасовская, заполненная шумной толпой, и казалась самой жизнью.

Здесь были огни, люди, шум, постоянное движение, бесконечно меняющаяся атмосфера, непрерывное русло людского потока, оживленно загорающиеся ночные огни. О завтрашнем дне здесь невозможно было думать. Жизнь была только сейчас, только здесь она вспыхивала и пьянила, как глоток дорогого шампанского.

На Дерибасовской не было места унынию, скуке, тоске. Атмосфера постоянного праздника, звеня, дрожа, волнуя, захватывала, вела за собой, кружила голову. Это место было центром всех событий, происходящих в городе. А шум ночной улицы притягивал так, как притягивает мотылька пламя свечи. И без него все было пресным, серым и скучным.

Это удивительное свойство главной улицы Одессы было похоже на настоящую легенду, легенду вечного праздника заколдованного царства, который не заканчивается никогда. Дерибасовская была главной артерией, по которой текла буйная кровь южного города, артерией, благодаря которой он вечно оставался в памяти тех, кто впервые познакомился с ним.

И было понятно, почему день за днем, вечер за вечером стайки самых бедных жительниц предместий Одессы отправлялись на Дерибасовскую, чтобы влиться в шумную толпу и попытаться поймать пеструю жар-птицу удачи за хвост. Дерибасовская действовала как наркотик, и тот, кто хоть раз вкусил пьянящий ритм буйной ночной жизни, уже не мог без нее обойтись. Жизнь без выхода в это бурлящее море человеческих страстей становилось бесцветной и больше не приносила никакой радости. И это несмотря на все опасности, подстерегающие там.

Отчаянный уличный хулиган Косой, правая рука местного короля по прозвищу Щеголь, считал себя опытным бандитом, закосневшим в уличных боях с фараонами и дешевками из других банд. Подопечные Щеголя, девчонки с Дерибасовской, были для Косого пустым местом, никем, он и привык так обращаться с ними – грубо оборвать, неожиданно ударить в лицо.

А какое удовольствие доставляло ему по приказу Щеголя облить взбунтовавшейся девице лицо кислотой! Он был готов на всё и относился к уличным девицам, как к мусору. Да они и были для него не больше чем мусор, особенно после того, как, удовлетворив свои животные потребности, он грубо выталкивал их в шею, обратно на улицу, даже не дав одеться. Он привык быть таким. Ему страшно нравилось это ощущение власти над жалкими опустившимися существами. Так было всегда. Но только не теперь.

Теперь, тупо уставившись в потолок, он свесил с кровати свои босые грязные ноги, пытаясь собраться с мыслями.

Жизнь была к нему жестока. Косым его прозвали из-за шрама, уродующего почти все лицо, который он получил в уличной драке с бандой Зуба, когда все пошли друг на друга стенкой на стенку, а он (как назло) держался в первых рядах. Было это давно. Страшную резаную рану от палаша зашили нитками в Еврейской больнице и выбросили его обратно в жизнь – человека, потерявшего свое собственное имя, того, кто навсегда стал Косым. Он ненавидел это прозвище, но отныне его называли исключительно так. Он делал вид, что ему наплевать, что ему даже нравится, но в душе его каждый раз клокотал фонтан страшной ненависти, быстро переродившийся в адскую злобу, заставляющий его ненавидеть все живое и страшно всем мстить.

Если бы не увечье, возможно, он стал бы совершенно другим человеком, который жизнь свою в воровском мире построил бы по-другому. Не исключено, что он даже стал бы отважным, прославленным королем воров.

Но всё произошло так, как произошло, и рана навсегда изувечила его жизнь, превратив в подловатого, злобного бандита Косого, которого ничто не могло сбить с толку. Ничто. До этого страшного дня.

Появление настоящей классной дамы из женской гимназии в номерах шокировало даже видавшего виды Косого. И, опустив ноги с кровати, пытаясь унять шум и свинцовую тяжесть в голове, он пытался уяснить, что, собственно, случилось. Мысли выплывали рваными обрывками из темноты, не давая ощущения ясности. И если б он был бабой, одной из тех, с кем работал Щеголь, то, наверное, просто взвыл бы сейчас во весь голос.

Все дело, конечно, было в девчонке. Он вспомнил, как она шла по Дерибасовской – худенькая, костлявая, такая жалкая, что у него защемило сердце, так она была похожа на его покойную сестрицу, умершую в 14 лет от чахотки. Он вспомнил, как девчонка остановилась в свете уличного фонаря – пятно света тогда ярко осветило ее белокурые волосы. Она выглядела совсем юной и какой-то беспомощной, словно потерялась в этом мире, вдруг со всей силы обрушившемся на ее голову.

А еще вспомнил, как она прошла несколько шагов, остановилась возле витрины шикарной аптеки и принялась рассматривать выставленные в витрине флакончики духов. Ощущение этой беззащитности еще больше усилилось – за все время работы со Щеголем он, Косой, еще не видел такой жалкой проститутки. Может быть, именно потому, что она чем-то тронула его сердце, он подошел сзади и грубо развернул к себе за плечо.

– Ты! Пойдешь со мной!

Совсем рядом он увидел ее щенячьи, перепуганные глаза – ну точно как у щенка, который был у него в детстве, до того, как пьяный папаша не разбил ему голову строительным молотком. Эти глаза поразили его еще больше, и, пытаясь скрыть вдруг охватившую его слабость, Косой со злостью толкнул ее в плечо.

– Ты знаешь за меня, кто я такой? Я Косой, главный человек Щеголя. Ты пойдешь сегодня со мной. Ану пошла!

– Хорошо, – девчонка покорно наклонила голову и совсем по-детски шмыгнула носом (точно, как делала его сестра). И тут Косой не выдержал – заговорил с ней, хотя никогда не заговаривал прежде с девицами, которых брал для себя с улицы.

– Как тебя звать?

– Лиза.

– Ты новенькая, что ли? Не видал тебя раньше.

– Сегодня вышла в первый раз.

– Ну пошли.

Косой тащил за собой девчонку под локоть, не обращая никакого внимания на то, что она не поспевает за его широкими шагами. Так они оказались в гостинице «Бельвю».

В комнате, глупо став посреди комнаты, девчонка вдруг стала дрожать. Глаза ее наполнились слезами. И было это как-то жутко – настолько, что даже он, Косой, почувствовал себя мерзко.

– Чего дрожишь, как овца? Тебе холодно? – прикрикнул он на девчонку.

– Нет. Я… просто нервничаю немного. Давайте выпьем вина.

Выпить Косой был и сам не прочь, поэтому быстро заказал вино. А когда коридорный принес бутылку с двумя стаканами, вылакал прямо из горлышка половину бутылки. Опомнившись, протянул девчонке:

– На, попей тоже.

Она робко взяла бутылку и сделала неуверенный глоток. Затем закашлялась, поставила бутылку на стол.

– Ну все, хватит, – Косой с силой толкнул девчонку к кровати – так, что она едва удержалась на ногах, – раздевайся!

Он помнил, как девчонка начала расстегивать кофточку. После этого – всё, провал.

И вот теперь он сидел на кровати, полуголый, с мутной и тяжелой, ничего не соображающей головой, а над ним возвышалась самая настоящая классная дама – в пенсне, в черном форменном платье – и кричала визгливым голосом:

– Позор! Безобразие! Изнасиловать, избить 14-летнюю девочку! Я немедленно иду за полицией, за жандармами! Я дойду до главного полицмейстера! Меня знает весь город! С рук это тебе не сойдет!

За ее спиной маячил коренастый мужчина. Он сжал кулаки, что не сулило ему, Косому, ничего хорошего, ведь после того, когда ему изуродовали лицо, он больше не дрался. Он с удовольствием бил женщин – они не могли дать ему сдачи, но никогда больше не дрался с мужчинами.

Косой обвел комнату мутными глазами (впрочем, резкость зрения вернулась к нему достаточно быстро) и похолодел от ужаса. В маленьком закутке между шкафом и стеной сидела девчонка. Но в каком виде! Вся одежда на ней была разорвана, и она была вся в крови. Кровь была даже на разбросанных простынях кровати, а белокурые волосы девчонки почти насквозь промокли от крови. Она дрожала, а ее округлившиеся глаза застыли с таким выражением страха, что казалось, будто девчонка сошла с ума. Картина была страшной – даже для видавшего виды Косого.

– Это я сделал? Как же я такое сделал? – ничего не понимая, пробормотал он.

– Изнасиловать несовершеннолетнюю девочку! Я подниму весь город! Вот господин из соседнего номера, я позвала его на помощь! Он все видел! Он будет свидетелем!

– Ага, я за все видел, – радостно подтвердил мужской голос, вдруг показавшийся Косому знакомым, – я пойду свидетелем.

– А с чего она несовершеннолетняя? – запротестовал Косой. – Чего она делала на Дерибасовской? Шо за вырванные годы?

– Да она из гимназии сбежала, а я и другие учительницы отправились ее искать. Девочка больная, с головой у нее не порядок, она часто сбегала, а мы всегда ее отыскивали! Сбежала и в этот раз – и что же я нашла? Хорошо хоть, люди видели, как она заходила в эту гостиницу! Как же можно сделать такое с больным ребенком! Я немедленно иду в полицию! Тебе это с рук не сойдет!

Тем временем мужчина подошел к девочке и мягко, но решительно извлек ее из убежища. Девчонка при этом издала жалкий, протестующий писк. Она вся дрожала, изо рта у нее потекла пена. Девчонка была полуголой, и мужчина завернул ее в покрывало с кровати, которое валялось на полу.

– Дамочка, идите за полицией! И не бойтесь, я его покараулю! Он от меня не уйдет, гад!

– Да не делал я этого! – вяло запротестовал Косой, с ужасом понимая, что он ничего не помнит.

– Ану-ка покажи руки, девочка! – мужчина вдруг взял девчонку за руку и принялся что-то внимательно рассматривать на свету. – Это еще за что такое? Порезы на пальцах? Да у нее пальцы порезаны! Ты пытался отрезать ей пальцы!

– Людоед! – вдруг истерически завизжала классная дама, вмиг растеряв свою солидность. – Он Людоед! Помогите! Спасите! – и, бросившись к двери, попыталась застучать по ней кулаками, но мужчина перехватил кулаки на лету.

– Ану тихо! Если он Людоед, надо его связать и быстро бежать за жандармами! Сдадим Людоеда – получим награду, – мужчина говорил так внушительно, что дама сразу его послушалась.

– Да вы шо! – тут только до Косого дошло, в какую беду он попал. – Не Людоед я! Не делал я ничего такого! Люди добрые! Да вы шо!

– А ну цыц, гад, – отрезал мужчина, – а то я тебя кулаком успокою! Пусть в полиции разбираются, Людоед ты или не Людоед.

Угроза была страшной. Настолько страшной, что, несмотря на всю дурноту, Косой моментально вскочил на ноги. Беда, в которую он попал, оказалась не шуточной. Черт с ним, с изнасилованием несовершеннолетней, тюрьма, да и только, а в тюрьме он уже был. А вот обвинение в том, что он совершил эти убийства, – это уже конец, виселица. И никто не будет разбираться, он это сделал или не он.

По своим каналам Косой слышал, что в полиции с ума сходят, мечтая повесить убийства на кого угодно, даже лучше, если он будет из криминального мира. А коли его возьмут с такой уликой, как порезанные пальцы… Похолодев, Косой завопил:

– Я не Людоед! Ну хорошо, побил я девчонку, выпил лишнего, но я не Людоед!

– В полиции разберутся! – отрезала дама.

– Я вам денег дам! Я денег дам девчонке! – Косой бросился к своей одежде, валяющейся на полу, и вытащил из кармана штанов кошелек, – вот 300 рублей! Всё, что у меня есть!

– А шо? Вариант неплохой. Хочете грошей – не зажимайте себе ноги! Девочке они понадобятся на лечение, – подал голос мужчина. – А мне сколь-ко дашь? Шоб ты так жил, фраер, как прибедня- ешься!

– Еще триста! У меня есть, правда, я в банде Щеголя! Я отдам деньги, у меня есть.

Как бы нехотя дама взяла кошелек. Было видно, что в ней происходит мучительная борьба с собой. Но сумма была слишком большой, и в конце концов дама не выдержала. Схватив дрожащей рукой бумажник с деньгами, она обняла девушку за плечи и быстро вывела ее из комнаты.

– Молодец дамочка! – прокомментировал мужчина, – а где мои деньги? Или я тащу тебя в полицию? За вырванные годы здесь не тот фасон!

– Мы ко мне поедем, я всё отдам! – Косой стал одеваться.

Мужчина с угрожающим видом уставился на него. Он казался Косому все больше и больше знакомым, и наконец Косой, не выдержав, спросил:

– А я за тебя раньше не видел? Уж очень ты мне знаком!

– А ты посмотри внимательней – может, и узнаешь.

В памяти Косого вдруг отчетливо всплыло воспоминание: перестрелка в районе Пересыпи, Щеголь и его люди не участвуют, но Сало, который и устроил перестрелку, велел им прийти посмотреть, как он размажет банду… Корня!

– Ты Гека из банды Корня! Правая рука Корня! – вдруг выкрикнул Косой.

– Вижу, память к тебе возвращается, – усмехнулся Гека, – может, вспомнишь, в конце концов, за то, что ты Людоед?

– Слушай, Гека, мы же свои люди!

– Никогда такая мразь, как ты, своим не был! Мразь, которая бегает на побегушках у Сала! Ану живо поехали, не то сдам тебя со всеми потрохами! Да еще расскажу полиции, кто ты такой.

– А что ты делал в этой гостинице? – с подозрением спросил Косой.

– То же, что и ты, – развлекался с девочкой в соседней комнате, пока не услышал вопли девчонки, которую ты бил. Я отпустил свою девку, а тут появилась эта дама из гимназии, позвала на помощь… Интересно, ты Щеголю расскажешь, как облажался? Как я поимел тебя, как коня в пальте?

– Знаешь, а ведь тебе это с рук не сойдет, – Косой вперил в Геку тяжелый взгляд, – я ведь знаю, кто ты такой. Тебе боком всё это выйдет. Я тебе отплачу.

– Ой, от страха аж штаны намочил! Не бей мине, киця, лапой, а то я тебе вдарю шляпой! – засмеялся Гека. – Жалкая трусливая шавка, которая воюет с бабами, собирается мне мстить! Ужас! Лучше закрой рот и сделай мине ночь до вечера.

– Я тебе отомщу. Ты за дорого пожалеешь. Попомни мои слова.

– Твои слова в одно мое ухо влетели, а в другое вылетели. Шоб ты так жил, как я на это смеялся. Правду говорят – за дурною головою ноги через рот пропадают. Ану шевелись, пока я обратно взад не передумал!

Возле гостиницы их уже ждал извозчик. Ехали на Молдаванку долго. По дороге оба хранили молчание. Косой жил в жалкой хибаре на спуске на Балковскую. Увидев эту хибару, Гека задумчиво протянул:

– Смотри-ка! Тут, кажется, вторую жертву нашли. Иностранца.

– Я тут ни при чем! – огрызнулся Косой, – а вот ты…

– Ладно, двигай копытами! За эту песню я уже слышал.

Они вошли в покосившуюся хибару. Косой поднял дощатую половицу и достал жестяную коробку из- под чая.

– Вот, бери, всё, что у меня есть, – хмуро сказал он.

В коробке было 302 рубля 30 копеек. Копейки Гека забрал тоже, швырнув пустую коробку на пол.

– Теперь убирайся, – Косой сжал кулаки.

– Уберусь. А ты запомни следующее, и передай Щеголю. Пусть он не смеет соваться к Салу и искать с ним дела против Корня. Оба жестоко поплатятся за это. Всё. Я сказал.

И, толкнув Косого в плечо, Гека быстро вышел из хибары на улицу, где его ждал извозчик. Взглядом, полным ненависти и злобы, Косой смотрел ему вслед.

Деньги от Косого Гека привез в номер гостиницы «Бельвю», где вместе с Таней они пили заказанное шампанское, весело глядя друг на друга. Вернее, веселился один Гека. Таня, как всегда, была задумчива. Лизу, которая с успехом изображала изнасилованную гимназистку, Таня уже отправила домой.

Лиза улыбнулась только тогда, когда села в пролетку.

– У тебя потрясающе получилось сыграть! – говорила ей Таня, стараясь успокоить впечатлительную подругу.

– Я так тряслась от страха на самом деле, что мне ничего не стоило изобразить страх! – улыбнулась Лиза.

Это был ее первый выход в свет согласно Таниному плану. И третий – выход Тани, которая вместе с Гекой после банкира, на 400 рублей обработала пожилого поляка, приехавшего в Одессу по коммерческим делам и неплохо говорящего по-русски. Все прошло гладко – пробыв в городе достаточно долго, поляк прекрасно знал, кто такой Людоед, а потому испугать его не составило большого труда.

– Ты великолепно сыграла классную даму! – веселился Гека.

– Насмотрелась на них в гимназии. У меня была точно такая. С виду – солидная и серьезная, только тронь ее – и начнет истерить, а на самом деле обожала взятки и на все была готова ради денег.

– Поверить не могу, что ты училась в гимназии, – говорил Гека, – какая ты все-таки удивительная…

– Оставим в покое гимназию, – сказала Таня, – мне не дает покоя Косой. В этот раз все получилось очень плохо.

– Почему? За шо такое Косой?

– Косой знает, кто ты такой, и натравит Щеголя на Корня. Щеголь, конечно, быстро догадается, что это был хипиш. Щеголь трус и слабак, он побежит жаловаться Салу. И вот тогда Корню не поздоровится. И тебе тоже. Зря ты ему угрожал. На Молдаванке начнутся бесконечные войны. И мы не сможем дальше работать. И Щеголь, и Сало начнут на нас охоту. Что будем делать тогда?

– Пойдем к Корню. Он не откажет в помощи.

– Какая от Корня помощь? Помощь нужна ему самому! Нет, пока всё плохо, – Таня с сомнением покачала головой.

Подводы остановились. Вокруг не было ни души. Несмотря на то что хуторок находился совсем близко от города, казалось, ничто не напоминает о близости шумной портовой Одессы. Здесь было далекое, отсталое село с размытыми, ухабистыми дорогами, фруктовыми деревьями, облетевшими под зимним ветром, голыми полями и редкими землянками крестьян, в отдалении от основных дорог.

Подводы остановились. Все ждали распоряжения Сала. Нахмурившись, Сало смотрел по сторонам.

– Не нравится мне здесь, – он покачал головой, – чует мое сердце – какая-то засада. Не зря этот гаденыш сразу согласился на встречу. Нюхом чую – подвох.

– Да ты шо! – Адъютант и правая рука Сала, худой, востроносый парень со злыми глазами, выступающей вперед челюстью и острыми зубами, за что бы прозван Акулой, выпрыгнул из подводы. – Место ведь наше! Ты его предложил. Хорошее место – и город близко, и никто не встретится, и Жевахова гора под боком, чертово место, всем дает силу, так что не трусь, выходи. Не хипишись!

– Сядь, Акула! – прикрикнул Сало. – Если бы мозгов у тебя было столько, сколько зубов! Говорю, не нравится мне за всё это. Не должен был Корень соглашаться на эту встречу. Знает ведь, что его пришьют.

– У Корня мозгов сроду никогда не было, – усмехнулся Акула, – он сейчас на дне, трусит и делает всё, чтобы спасти свою шкуру. Он ни о чем таком и не думает. А с тобой-то что? Это же твоя Пересыпь! Здесь каждая собака знает, что король Сало! Так чего ты такой смурной?

– Не скворчи зубами – юшка простынет! Сон мне нехороший снился сегодня, – мрачно сказал Сало, – мамка моя покойная снилась. Сказала, что заберет с собой. Плохой сон. Нехороший. Я от него больной проснулся под утро. Совсем больной.

– Да ты что, баба, чтоб снам верить?! – Акула развел руками. – Это же просто так, съел, наверное, что-то не то… Разве кто-то имеет держать тебя за фраера?

– Ох, Акула, мозгов бы тебе побольше, а не одной юркости, – цены бы тебе не было! Эй, Зубёнок! – обернувшись, Сало кликнул мальчишку лет четырнадцати, со второй подводы. – Сбегай-ка на хутор, глянь, как там за что!

Мальчишка спрыгнул с подводы и быстро скрылся за поломанными воротами, ограждающими вход в разбитую хибару с большим двором, бывший хутор, который бандиты с Пересыпи использовали для своих встреч.

– Смотри, как голо вокруг, – Сало был настроен на мрачный лад, – деревья как мертвые. Темно. Холодно. И снег скоро выпадет.

– Конечно, выпадет, – Акула пожал плечами, – ведь конец ноября.

– Плохой был этот год, – продолжал Сало, – очень плохой, особенно конец его – смурной, пестрый. Все плохо вокруг, никто не знает, как быть. И здесь как не тут…

– Странный ты какой-то, – Акула нахмурился, – на себя не похож. Выпить бы тебе как следует, чтобы всю эту дурь из башки выбить!

– Это не дурь. Говорят, даже звери мрачными становятся перед смертью. А мы люди…

– Какая смерть? Бог с тобой! Вон сколько людей помирает. Солдаты бегут с фронта. Народ в деревнях с голоду мрет. А ты развел тут сопли – ну прямо баба на сносях! И чего это с тобой? Совсем под голову забесился?

– Плохой был этот 16-й год, – Сало покачал головой, – интересно, какой будет 17-й? Недаром все вокруг разбегались. Нам, конечно, оно привольно – грабим, кого хотим, делаем, чего хотим. Но вот что дальше будет… За это страшно подумать…

– Ты не о том думаешь! – рассердился Акула. – Надо думать, как быть с этим Корнем и его людьми!

– А чего за них думать? Всех мочить. Хватит с них разговоров. Молдаванка подо мной будет, быстро ее заберу. А там, глядишь, и Сало один король.

Вернулся Зубёнок и бодро отрапортовал, что все чисто. Сало велел своим людям выходить. Он приготовил засаду: его люди окружили дом по периметру. Трое спрятались на чердаке. По обеим сторонам от ворот тоже стали вооруженные бандиты. Сало не стал входить в дом, остался на пороге. Рядом с ним все время маячил Акула.

План был прост: когда в воротах хутора появятся Корень и его люди, по знаку Сала все откроют стрельбу. Бить будут на поражение. С Корнем и остатками его банды Сало решил покончить. После этого он решил выставить труп Корня на Молдаванке, на публичное обозрение, и тем самым объявить, что вся территория Корня окончательно переходит к нему, Салу, и что так будет всегда.

Труп же Геки Сало за деньги собирался передать Щеголю. Косой очень уж мечтал получить своего обидчика, и Сало (за вознаграждение, конечно) собирался выполнить его просьбу. Он не сомневался, что Гека будет с Корнем. Ведь он был единственным, кто свято хранил верность опальному авторитету, давным-давно утратившему свое могущество в вечных разборках, в которых всегда проигрывал.

Несмотря на то что в банде Корня в последнее время было довольно много людей, Сало даже не сомневался в том, что его-то люди положат эту так называемую банду в два счета. Люди Корня, которых набрали совсем недавно, были больше контрабандисты, моряки, умеющие лучше обращаться со снастями и веслами, чем с огнестрельным оружием.

Сало знал, что людей этих привел в банду Гека (опять-таки Гека, вечный камень преткновения!), который когда-то был моряком. Это он сагитировал их, не знающих ничего о криминальном мире, в котором злополучный Корень занимал теперь последнее место. Будь они поопытней, будь они коренными жителями Пересыпи или Молдаванки, в банду Корня не сунулись бы никогда.

Поэтому сколько бы людей ни привел с собой Корень, Салу было без разницы. Одним трупом больше, одним меньше – только и всего.

Он вышел во двор, прошел несколько шагов, посмотрел в нависшее свинцовое небо. Пистолет лежал в верхнем кармане, но Сало не стал его вынимать. Зачем? Ему-то стрелять не придется уж точно. Только его людям. Поэтому нет никакой необходимости держать ствол под рукой.

– Он опаздывает, – сзади снова замаячил Акула, – а говорил за то, что приедет вовремя.

– Приедет, куда он денется. Он ведь едет просить.

– Что просить? – не понял Акула.

– Жизнь, – усмехнулся Сало, – что еще у меня просят? Жизнь, одну ее. Только жизнь.

В этот самый момент один из людей, стоящих вдоль забора, откуда хорошо просматривался холм, закричал:

– Едут! С холма спускается подвода! И там Корень с Гекой, я отсюда вижу!

– Ну вот, пожалуйста вам здрасьте, – пожал плечами Сало, – что я сказал…

– Да уж… Ну что ж, устроим им достойные поминки! Забацаем грандиозный шухер! Свои люди были все-таки… – ухмыльнулся Акула.

И в этот самый момент… Дальше никто так и не понял, что именно произошло. Но вдруг раздался страшный, оглушительный грохот позади дома. А хрупкий, старый забор снес… черный широкий автомобиль, который на полном ходу врезался в гнилые доски и разнес их в щепы. Дверца автомобиля приоткрылась, было видно человеческую руку, швырнувшую в дом самодельную бомбу.

Строение взорвалось ярким пламенем. Грохот от взрыва был такой, что и Сало, и Акула свалились на землю. Их тут же присыпало землей и вихрем щепок из взорвавшихся стен дома.

Потом началась пальба. Из автомобиля выскочили несколько человек, которые открыли плотную стрельбу по людям Сала, окружавшим дом по периметру. И опытные бойцы, проведшие не один налет с оружием в руках, были положены в момент. За какую-то долю секунды все вокруг превратилось в пылающий ад самым неожиданным образом! Языки пламени, взметнувшиеся в небо из горящего дома, стрельба, крики людей – все слилось в единую какофонию страшного хаоса, который вдруг опустился на Сало и его людей как плотное покрывало, накрывшее их с головой, лишая зрения и слуха, смешивая с землей.

Когда через пару минут Сало все же решился приоткрыть глаза, то сразу почувствовал холодное дуло револьвера, приставленное к его затылку. И чей-то ехидный звонкий голос скомандовал:

– Ну, хлопец, подымайся, или как?

Когда Сало поднялся на ноги и осмотрелся (один из людей, устроивших пальбу, как раз и держал его на мушке), то понял, что у него больше нет ни банды, ни авторитета короля.

Дом догорал. Забор был разворочен. Трупы людей Сала лежали на земле вокруг. Те, кто сидел на чердаке, были взорваны вместе с домом. Он разглядел троих, оставшихся в живых. Их вели двое с оружием, словно на поводу, и они шли, низко опустив головы. Это был Зубёнок и два бандита, которые находились возле забора. Плюс Акула, который так же, под прицелом пистолета, стоял рядом с Салом – эти четверо составляли остаток некогда могущественной банды.

Центром происходящего действа был автомобиль – Сало никогда не видел таких. Ему вообще редко доводилось видеть настоящие автомобили, а потому, несмотря ни на что, рассматривал он его с огромным интересом.

Из автомобиля, в сопровождении еще одного человека, вышел, опираясь на трость, черноволосый молодой мужчина в дорогом костюме с немного раскосыми глазами. Сало огляделся с невероятным изумлением: четверо с оружием, которые перестреляли всех его людей, плюс эти двое – всего шестеро! Его банду уничтожили шесть человек! Сало вдруг почувствовал такую ненависть, что аж заскрипел зубами.

– Да ты их до корней сотри! – тут же отозвался ехидно тот, кто велел Салу встать, – это был еще совсем молодой пацан лет восемнадцати, уверенно держащий его на мушке.

Черноволосый в костюме подошел к Салу почти вплотную и с каким-то интересом, но без злобы, уставился ему в лицо.

– Кто ты такой? Что я за тебе сделал? – c ненавистью выкрикнул Сало.

– Я Миша, – спокойно ответил черноволосый, – будем познакомиться.

– Какой еще Миша?

– Для тебя – Миша Японец, за меня слышал?

– Ничего не слышал!

– Не страшно. Еще услышишь. И не только ты.

– Какого… – Сало грязно выругался, – ты это со мной сделал?

– Фи, как отвратительно! Никаких манер – сразу видно, Пересыпь! Что ж, придется перевоспитываться. Качать права тебе, деточка, здесь не тут…

– Какую комедию ты тут ломаешь? – внезапно Сало попытался на Японца наброситься, но тут же был подхвачен под руки его двумя людьми, а к его затылку снова приставили ствол.

– Мы можем говорить, когда тебя держат, как собаку на привязи, да еще и с пушкой у твоей глупой башки, – усмехнулся Японец, – а можем поговорить, как взрослые люди, у которых есть проблемы, и за эти проблемы нужно решить…

– Ты… – снова грязно выругался Сало и дернулся, пытаясь вырваться.

– Нет, все-таки лучше – как собаку на привязи, – вздохнул Японец.

– Что ты за меня хочешь?

– За тебя? Ничего. Просто дошли до меня слухи, что ты обижаешь моих людей. Видишь ли, я собираюсь стать королем, единственным здесь королем, и для этого мне нужны люди. У меня сейчас каждый человек на счету! А ты за ними охотишься, жизнь им портишь…

– За какие еще люди?

В разбитые ворота бывшего хутора в этот самый момент въехала телега и остановилась прямо возле Сала и Японца. Из телеги вышли Корень и Гека и с самыми серьезными лицами уставились на Сало.

– Да вот же они! – сказал Японец. – Знакомься, это мои друзья! Теперь – МОИ.

– Корень и Гека? – от удивления Сало даже забыл выругаться.

– Ну конечно! Вижу, ты начинаешь понимать ситуацию. Корень и Гека теперь работают со мной. И все люди Корня. Корень у них главный, но он под моим началом. Он мой человек. Так что теперь мы все работаем за вместе. И у тебя есть выбор: либо ты оставляешь в покое Корня и тихо работаешь на своей Пересыпи, но с каждого дела мне платишь проценты, либо… Ну, самый плохой вариант. Ответишь как кур в ощип! Ты понял?

– Да пошел ты…! Кто ты такой, чтобы я за тебе проценты платил! Ты… – зарычал Сало.

– Ответ закономерный, но неправильный, – усмехнулся Японец. – Видишь ли, я решил положить конец всей этой вражде. С нами и так все, кому не лень, враждуют. Такой хипиш понаустроили – ховайся, кто может! Зачем же нам воевать между собой? Зачем зубами скрестись? Жандармы с ума сходят, устраивая террор за город, войска в панике, дезертиры из армии составляют нам прямую конкуренцию, работая налеты, на подходе к Одессе уже гарцуют гайдамаки, которых полно за Киев, за Одессу, вот-вот высадятся иностранцы-союзники, анархисты взрывают бомбы, а мы еще за здесь будем воевать за промеж собой? Я решил всех поделить тихо-мирно. Каждый работает за свой район, никто друг друга не трогает, зубами не скворчит, если шухер – замолчал свой рот и на дно, а за порядком слежу я сам. Мы все объединяемся, и тоже становимся силой, которой не страшны ни войска, ни жандармы. Такая сила, шоб они так жили, как мы шикарно выглядеть будем!

– Он правильно говорит, – подал голос Корень.

– Да пошел ты! Ты еще будешь мне указывать! – окрысился Сало. – Ты ему за свою территорию отдал, что ли?

– Я теперь работаю с ним, и моя часть Молдаванки – его, – спокойно ответил Корень, а Гека молча кивнул головой.

– Ах ты…! – от ненависти Сало аж засопел.

– Мое слово уже было. Теперь мы ждем за твое слово, – сказал Японец.

Внезапно Сало как-то обмяк. Он снова оглядел уничтоженный хутор, своих мертвых людей, свинцовые тучи, нависающие над всем этим разгромом.

– Я должен подумать.

– Думай, но недолго. У нас здесь не Государственная дума.

– Отпустите меня.

Японец сделал знак, и Сало отпустили. Понуро уставившись в землю, он стоял и молчал. Акула мрачно наблюдал за ним. Японец подошел к Корню и Геке и о чем-то тихо, вполголоса, заговорил с ними.

Дальше все произошло так же быстро, как и разгром хутора. Сало метнулся в сторону Японца, выхватывая на ходу револьвер. Но мальчишка с ехидным голосом оказался быстрее. И не успел Сало вытащить револьвер из-под полы пиджака, как парень лихо выстрелил ему в голову, как раз в то самое место, куда с угрозой он уже несколько раз приставлял револьвер.

Пуля попала ровно в затылок. Широко раскинув руки в стороны, Сало свалился вниз, лицом в землю. Одним выстрелом он был убит наповал.

– Конец, – пробормотал Корень.

– Так я и думал, – сказал Японец и повернулся к Акуле, – теперь ты.

– Если ты не против, я возглавлю Пересыпь под тобою, – быстро отреагировал Акула.

– Ишь, какой ушлый! Мальчик с бикицером! А у тебя выйдет?

– Выйдет. Я был правой рукой Сала. Всегда знал, как делает он.

– Ну, если не будет за такие вот взбрыки… – Японец мрачно кивнул на труп Сала, лежащего почти возле его ног.

– Не будет. Я тебе обещаю. Слово Акулы, – при этом глаза Акулы злобно блеснули – чего, кажется, не заметил никто.

– Тогда забирай своих людей и уходите, – распорядился Японец, – этот хутор сожгут с трупами. Нечего, чтобы фараоны делали всем больную голову и вырванные годы. У нас и так нервы не в порядке.

Акула быстро подошел к Зубёнку и двум оставшимся людям и быстро увел их за собой.

– Есть еще Щеголь, – мрачно сказал Корень, наблюдая, как уходят Акула и теперь его люди.

– А что Щеголь? Пусть воюет со своими бабами! – усмехнулся Японец, так как слава Щеголя хорошо была известна во всех краях.

– Так-то оно так, – кивнул Корень, – но пусть наших не трогает.

– Не тронет. Слово Мишки Япончика, – Японец с какой-то брезгливостью отошел от трупа Сала. И повернулся к своим людям: – Майорчик, Гарик, приберите тут.

Затем снова обернулся к Геке и Корню:

– Седайте в авто. Подвезу до города. Да седайте смелее, оно не кусается! Небось такое и в глаза не видели?

Корень и Гека, чувствуя себя явно не в своей тарелке, с опаской пошли к машине.

Володя Сосновский скомкал письмо в руке и невидящими глазами уставился в одну точку. Отчаяние, страх, боль захватили его, завертели над бездной. А в душе вырастал крик из детства, который раздается всегда, когда рушится мир, – детское, полузабытое, нежное, идущее из самого сердца, из глубины, спасительно-защитное «Мамочка! Мама…»

Вечером, вернувшись из полицейского участка позже обычного, Володя не сразу обернулся на окрик швейцара, отворявшего ему дверь. «Вам письмо, барин» – и он протянул Сосновскому белый прямоугольник конверта. Разглядев обратный адрес (письмо было из дома, от отца), Володя нащупал в кармане мелочь, отблагодарил швейцара и быстро прошел через двор, в свой флигель.

Вихрь радости, светлых, приятных чувств охватывал Володю каждый раз, когда он получал письмо от родных. Раньше, особенно живя в Петербурге, долгое время под одной крышей с ними, Володя почему-то думал, что не любит и не понимает свою семью, что они совершенно чужие, даже посторонние люди.

Но разлука показала, что все это не так, и, долгое время находясь далеко от своих родных, Володя вдруг понял, что страшно любит их всех, со всеми проблемами, претензиями к жизни, недостатками, со всеми смешными и теплыми эпизодами из прошлого и даже скандалами, которые теперь, все без исключения, готов был им простить.

Он вдруг понял, что не только любит их, но и страшно тоскует по ним, и это чувство тоски особенно обострилось от того, что он увидел здесь, в Одессе, столкнувшись с проклятой работой, к которой так и не смог привыкнуть.

А потому радость, каждый раз радость сопутствовала получению письма из дома. Так было и в этот раз. Но… Но вдруг, уже подходя к ступенькам крыльца своего флигеля, Володя вдруг почувствовал укол тревоги. И вызвали его два обстоятельства – казалось бы, не страшные на первый взгляд. Во-первых, письмо было от отца, а обычно всегда писала ему мама. А во-вторых, на письме стоял адрес Москвы, а не дома в Санкт-Петербурге.

Нахмурившись, Володя быстро вошел в квартиру, прочно запер за собой дверь (эта привычка сразу появлялась у всех, кто изнутри сталкивался с криминальным миром Одессы), зашел в гостиную, включил лампу и достал письмо. Так и есть. Письмо написал отец, а на конверте был обратный адрес из Москвы.

Хмурясь, дрожащими руками Володя вскрыл конверт. Первые же строки письма мгновенно лишили его возможности дышать. От отца пришли ужасные вести. В столице стало опасно и страшно. Власть абсолютно беспомощна и уже не способна справиться с усиливающимися беспорядками. Войска взбунтовались. Солдаты-дезертиры массово покидают фронт и возвращаются в столицу, где устраивают грабежи и погромы. Грабят, бьют всех без разбору, нападают на все богатые дома. К ним присоединяются бастующие рабочие. В столице не работает ни один завод, ни одна фабрика. Беспорядки перерастают в уличные бои. Войска, оставшиеся верными императору, терпят массовые поражения. С каждым днем их становится все меньше и меньше, так как большая часть солдат переходит на сторону бунтовщиков. В уличных боях страдают горожане, в городе – разгром, полное разорение. Дома разбиты. Начался голод. Продукты стоят бешеных денег, и уже не по карману даже самым состоятельным.

После жестокого нападения, когда посреди ночи банда вооруженных дезертиров пыталась напасть на их особняк, Сосновским пришлось оставить его и перебраться в свой дом в Москве, тем более, что нападающие подожгли особняк и он получил серьезные повреждения. На следующее утро Сосновские, собрав наиболее ценные вещи, с верными людьми уехали в Москву. А верных людей осталось совсем мало. Большая часть из бывшей прислуги присоединилась к бунтовщикам, а прачка Аксинья, которая работала в доме Сосновских не один год, даже возглавила какой-то боевой штурмовой отряд. Именно она после отъезда хозяев привела в дом мародеров, которые разворотили и растащили всё, начиная от ламп, ковров, портьер и заканчивая паркетом, который выворотили из пола. Они разбили даже стекла и оконные рамы, и знаменитую мраморную лепнину, украшающую фасад особняка.

Но и в Москве все пошло плохо. В городе безвластие и голод точно такой же, как в Петербурге. Мама Володи заболела – эпидемия сыпного тифа. А медикаментов достать нельзя ни за какие деньги. Банки закрываются, деньги обесцениваются. Чтобы прокормиться, отец Володи тайком (чтобы мама не знала и не страдала) продает спекулянтам фамильные драгоценности и на эти деньги покупает продукты и те медикаменты, которые удается достать.

Старшая сестра Володи, Анна, которая была замужем за князем Григорьевым и вместе со своим мужем осталась в Петербурге, была убита вместе со всей семьей дезертирами-погромщиками.

Мама Володи не знает о смерти дочери, а он, отец, не знает, как об этом ей сказать.

Старший брат Володи, Александр, уехал с войсками на фронт, чтобы постараться справиться с бунтовщиками. И вот уже два месяца от него нет никаких известий, отец не знает, жив ли он.

Большинство знакомых Сосновских спешно покидают Россию и уезжают в Париж через Финляндию. Все уверены, что не сегодня-завтра императорская власть падет и в стране наступит полный хаос. К власти придут как раз те бунтовщики, которые нападают на богатые дома и убивают детей, – те самые, что убили Анну и ее семью.

По мнению отца Володи, бездарная политика императора, ввязавшегося в никому не нужную войну с Германией, усугубившую и без того тяжелое финансовое положение страны, и отсутствие разумных экономических реформ привели Россию к полной катастрофе. Привели к краху, дав почву для расцвета всех этих голодных бунтов, которые, в конце концов, сметут с лица земли не только императора и его семью, но и саму империю. И тогда всех ждут долгие годы бед и постоянных несчастий.

Отец Володи прекрасно понимает, что следует бежать в Париж, пока не стало слишком поздно, но куда он двинется с больной мамой?

Поэтому на фоне всех событий отец заклинает Володю, чтобы тот даже не вздумал приезжать сейчас домой! В Петербурге сейчас даже показываться нельзя. А до Москвы он не доедет: поезда останавливают и грабят банды дезертиров. Они же убивают всех, в ком заподозрят благородное происхождение. Володя может погибнуть в дороге. Поэтому пусть сидит в Одессе. А может, когда мама, дай Бог, поправится, они приедут к Володе в Одессу – говорят, там все же спокойнее.

Отец не знает, будет ли писать еще, так как почтовые поезда больше не ходят и почта не доставляется. Это письмо привезет Володе знакомый человек с оказией, который едет в Одессу по делам. Поэтому отец пишет все так подробно – знает, что Володя прочтет. Что же касается дедушки, то, несмотря на свой возраст, он жив, здоров и постоянно ругает императора за то, что тот ввязался в ненужную тяжелую войну.

Хотя письмо заканчивалось на такой оптимистической ноте (Володя сразу представил себе задорного, боевого дедушку), дочитав его до конца, он не смог удержаться от слез. Володя не мог даже представить, что его дома, его родного милого дома на Фонтанке больше нет, что он никогда туда не вернется…

В ту ночь он не сомкнул глаз. Расхаживал по комнате, постоянно перечитывая письмо, и всё видел перед собой лицо мамы. А к рассвету вдруг понял страшную истину – письмо шло слишком долго, и мамы уже нет в живых. Упав на кровать, Володя зарыдал, чувствуя, что в тот самый момент навсегда остановилось его сердце от такого непосильного горя, которое он не только никогда не сможет понять, он не сможет его пережить.

Утром он рассказал о письме Полипину и сказал, что хочет ехать домой.

– Слушай сюда, – сердито засопел Полипин, – не делай мине беременную голову! Ехать нельзя. Сейчас – никак. Твой отец прав. С поезда стащат – убьют на месте. Вон, под Одессой прямо и стащат, расшевелились там гайдамаки. И кому ты за это поможешь? Своей семье? Так они даже не узнают, что за тебя произошло. Труп выбросят где-нибудь в поле, воронье растащит – и делов. С концами. Оно тебе надо? Это тебе не шутки, не стишки писать. Так шо замолчи рот и сделай мине ночь до вечера. Сиди здесь, жди, пока всё утрясется.

– А оно утрясется?

– Может, и нет. Может, и не утрясется. Хочешь, скажу, что по большому секрету узнал? И дядька твой, Сосновский, и наш Бочаров собираются драпать из Одессы, сделать большие ноги. Сосновский драпанет, Бочаров сделает ноги, а кто же здесь останется? Ты только посмотри, что сейчас в Одессе происходит! Сало грохнули, Японец нехилую банду собирает. Каждый день происходит по тридцать ограблений, до десяти убийств! И все это среди бела дня! А Людоед этот один чего стоит? И что же со всем этим делать? Бросить на произвол судьбы? Махнуть ручкой – мол, не за меня базар? Не знаю, как ты, а я так не могу. Мы с тобой сейчас единственные представители законности и порядка. На нас люди надеются. Мы можем сдержать эту воровскую толпу, криминальный разгул. Я старый служака. Я больше тридцати лет служу в уголовном розыске. Почти всю жизнь ловлю воров и убийц. И знаешь, что я тебе скажу за всё это? Пусть хоть весь мир рушится, а я и дальше буду это делать. Потому что это моя работа. Ты, конечно, как хочешь. Как я понимаю, скоро власти совсем уж никакой не будет. Но я остаюсь, и остаюсь делать свое дело – ловить воров и бандитов, и поймать еще вот этого психа чертового, Людоеда. Это будет правильно, мне кажется, при любой власти, потому, что такой вот Людоед страшнее, чем любая власть. Власть приходит и уходит, меняется, и снова приходит новая. А псих-убийца остается, и страдает от него не власть, а люди. Кому-то ж надо его ловить. Поэтому пусть валят, а я остаюсь.

– Я остаюсь с тобой, – кивнул Володя, – будем ловить Людоеда вместе.

– Ты серьезно? – удивился Полипин. – Я думал, ты сделаешь ноги вместе со своим дядюшкой.

– Нет. И не подумаю. Кроме того, он меня не приглашал. Я даже не слышал о его отъезде. Так что пошел он к черту! Давай лучше о наших делах. Что ты сказал, Сало замочили?

– Точно. Грохнули. За бабу.

– Любовная история?

– Какая там любовь у этого зверья! Тут дело в одной хипишнице с Дерибасовской, которая сейчас наводит шухер на весь город. Хорошо бы ее, кстати, взять. Так вот: на девку эту пожаловался Салу Щеголь и попросил ее прижать к ногтю. Но оказалось, это не так просто сделать, потому что удачливую девку в свою банду живо захапал Японец, не желающий упустить прибыль, которую приносит такая стерва. Ну, Сало и полез на разборку, не зная, с кем имеет дело. Напоролся на людей Японца и получил пулю в голову. Вот так.

– Японец… Такой же кровожадный, как Сало!

– Упаси боже! Сало – это так, издержки производства. Не тот фасон. Просто тут иначе было нельзя. Японец мокрых дел не терпит. Он старается обходиться без мокрого. Уже объединил под собой все банды с Молдаванки, и они провозгласили его единственным настоящим королем. Простой народ за его обожает. Называют ласково и нежно – Мишка Япончик. Он не обижает простых людей. И хотя на его счету пока не так уж много громких дел, он быстро и уверенно идет в гору. Шоб мы так жили, как он не прибедняется!

– А хипишница? Что за девка?

– Да с Молдаванки. Говорят, работает со своим полюбовником. Она жертву обдуривает, а любовник такой хипиш устраивает, что жертва сама все бабки отдает.

– Есть приметы?

– В том-то и дело, что нет. Гримируется, собака. Из артисток, наверное. Сколько их таких развелось в городе, но эта – опаснее всех. И никто толком описать не может. Даже кликухи у нее нет. Темная лошадка. За таких вот, темных, и жди в первую очередь беды. Недаром Японец взял ее под свое покровительство. Чует, гад. Не хочешь вечером заглянуть в архив, девок всяких там посмотреть? Может, в картотеке за след отыщется?

– Я вечером иду на литературный вечер, – покачал Володя головой.

– Понял, стихи! Ладно. Занимайся пока своими стихами. Все равно она от нас никуда не уйдет.

Так же, как в первый раз, в комнате на Ришельевской дым клубился под потолком. И от шума разговоров не слышно было даже собственных шагов. Как всегда, пришло много людей, и Володя рассматривал уже знакомые лица.

Олеши не было. От журналиста Пильского, с которым Сосновский виделся несколько дней назад, давая информацию для очередного материала, он узнал, что тот пропил очередной гонорар и его выгнали с квартиры. Ночуя на улице, Олеша промерз, и сейчас находится в больнице, пытаясь лечить воспаление легких одновременно с приступами белой горячки, которая либо мучила его на самом деле, либо он ее искусно имитировал к вящему удовольствию всего медицинского персонала.

Все остальные лица были те же – Володя разглядел (вернее, сперва услышал) громогласного Ревенькова с новым миром и всех прочих, которые, не удосужившись толком расслушать слова собеседника, громко кричали свое во весь голос.

В этот раз говорили не о литературе. Говорили о войне. И сюда дошли страшные новости из Санкт-Петербурга. Прежний мир был похож на хрустальный шар, подвешенный над острыми камнями на тоненькой нити. И в любой момент эта нить могла оборваться, а шар – рухнуть вниз, на острые камни, и расколоться на самые мелкие куски.

С первых же слов о Петербурге сердце Володи мучительно сжалось и он весь покрылся словно бы защитной броней из железа, не позволяющей проникать внутрь, под нее, чужим словам. Для него Петербург был совсем не тем, чем для этих людей. И новости оттуда он пропускал через кровь своего сердца.

– А я считаю, что настоящий писатель обязательно должен побывать на войне, – говорил его знакомый Катаев, занимая место в центре возле стола, – война позволяет на все взглянуть другими глазами. Литература без войны немыслима. И если начнется серьезная заварушка, я обязательно поеду на фронт.

– Войну надо было давно прекращать! Посмотрите только, к чему это все привело! – грохнул кулаком по столу какой-то лысый толстяк, но его тут же оттерли в сторону, а под потолком загудел Ревеньков о разрушении старого мира, ему вторил хор прочих голосов.

– Володя! – обрадовался Катаев, протягивая ему руку. – Неужели в эти дни вы ничего не пишете о войне? Быть того не может! Ни за что не поверю.

– Ненавижу войну, – вырвалось у Володи, и так получилось, что эти слова вдруг попали в паузу и прозвучали в полной тишине.

– Вы это несерьезно, – усмехнулся Катаев, – как же вы собираетесь стать писателем?

– Писатель пишет о жизни, а война – это смерть. На войне писатели не нужны, – отрезал Володя, – тем более такие, которые призывают к войне.

Все заговорили одновременно, и какой-то жгучий брюнет подступил к Володе с кулаками:

– А как же патриотизм нашего оружия? Как же государь император? Как же долг отечеству и жизнь за царя?

– Да пошел он куда подальше, ваш император и царь! – вдруг выкрикнул Володя. – Нет никакого отечества, нет никакого долга! Есть кучка предавших всех крыс, которые бегут с тонущего корабля! Разве вы до сих пор ничего еще не поняли? Этими громогласными ненужными лозунгами нас бросили сюда на смерть! Не будет никакого нового мира! И старого больше не будет! Да прозрейте же наконец! Никакой доблести, только голод и боль. Будут уничтожены наши дома, а воспоминания детства сотрут с лица земли! Все будет перемолото адскими жерновами машины, для которой не существует вашего нового мира, вашей литературы да и вас – жалких кротов, копошащихся в земле. О какой войне вы говорите? Это будет не война, а сплошное убийство. И если вы думаете, что за ваши сопливые лозунги вас кто-то пощадит, то вы напрасно так думаете – вас никто не пощадит!..

Все начали кричать одновременно, обвиняя Володю во всех смертных грехах. «Красный! Анархист! Царский шпион! Сектант!» – своей речью, построенной довольно бессвязно, Володя почему-то успел насолить всем присутствующим. И они не могли простить ему того, что Володя высказал вслух то, о чем поневоле, не признаваясь себе, думал каждый из присутствующих.

Рядом с Володей возник Пильский, покровительственно потрепал его по плечу:

– Не обращайте на них внимания! Поорут и перейдут на другую тему. Тем более, знаете пословицу? Кому война, а кому мать родна.

– Я слышал, – устало вздохнул Володя.

– Печально, что на фоне всех этих событий мы больше не говорим о литературе. А знаете почему? На самом деле каждый из нас боится крушения старого мира и думает, как выжить в новом.

– Я не хочу выживать.

– Вам придется. Катаев, например, делает ставку на военную карьеру. Он довольно предприимчивый молодой человек, помяните мое слово – далеко пойдет! Победят красные – он пойдет в Красную армию и будет восхвалять красную власть. Победят белые – он пойдет в императорскую армию и будет петь хвалу царю и отечеству. А видите, вон сидит тихий такой молодой человек? Это Николай Корнейчуков. Так он уже сейчас сотрудничает и с белыми, и с красными газетами, чтобы успеть заранее подготовить свое будущее. Тоже, как и Катаев, далеко пойдет. А вам не надо принимать все это так близко к сердцу. Лучше живите своей собственной жизнью. Что вам до той войны?

– Как раз есть что, – мрачно сказал Володя, вспомнив, что именно солдаты-дезертиры разгромили его родной дом. Пильский словно прочитал его мысли.

– Что бы ни произошло, вы этого уже не исправите. Придется только принять и жить так, как будто прошлого у вас нет.

Но Володя не хотел так думать. И когда Пильский отошел, оставив его в одиночестве, он думал о своем новом прошлом – о глазах девушки по имени Таня, от которых он не мог отвести взгляд. Эти глаза разворотили всю его душу, но, несмотря на причиненный ущерб, сделали его настолько счастливым, что с этим Володя готов был перенести все, что угодно, – даже разговоры о войне.

– Не печальтесь. Я слышал всё, что вы говорили, – рядом с ним вдруг появился художник Грановский, которого Володя не разглядел в этой толпе, – вы говорили достаточно правильно. Многие думают о несостоятельности власти, но не решаются сказать.

– Что толку, – усмехнулся Володя, – теперь они думают, что я красный. А я ненавижу красных так же, как и белых. Вообще все цвета. Всё это цветовое разделение выдумали идиоты. В нем нет никакого смысла. Как и в этих вечерах здесь.

Грановский промолчал. Тут только Володя увидел, что художник выглядит осунувшимся и бледным, и у него очень усталый вид.

– Как ваши дела? – спросил Володя. – У вас всё хорошо?

– Честно говоря, не совсем. Матильда болела, и болела серьезно. Долгое время диагноз не мог определить ни один врач. Но наконец попался хороший специалист. Выписал ей специальную микстуру. Слава Богу, что в аптеке Гаевского ее делают. Ее надо покупать каждые два дня. Так и мотаюсь теперь – дом, мастерская, заказчики, аптека Гаевского. Хорошо хоть, Матильда идет на поправку. А то я тут с ума схожу.

– Ей лучше?

– Да, слава Богу.

– Я могу как-нибудь зайти к вам, навестить?

– Мы будем только рады. В последнее время у меня столько работы, что у нас почти не бывает гостей. А что слышно в вашем полицейском ведомстве? Поймали наконец Людоеда?

– К сожалению, нет.

– Понимаю. Вам сейчас не до этого. Город сходит с ума. Признаюсь вам по правде, как другу: и меня лихорадит. Всё думаю: а может, взять Матильду, да уехать отсюда? Но потом останавливаюсь – а вдруг это не выход? Вдруг ничего страшного не произойдет? А потом – снова думаю об отъезде. А вы что думаете?

– Не знаю. Город действительно сходит с ума. Каждый день у нас столько убийств и ограблений, что поимка Людоеда уже теряет свою остроту. Конечно, его надо поймать. Но никто из нас не знает, что будет дальше. Может быть всё, что угодно.

– Как это вы верно сказали – может быть всё, что угодно! – Грановский поднялся с места. – Что ж, мне пора. Боюсь надолго оставлять Матильду одну. Заезжайте к нам в любое время.

И, пожав руку Володе, он быстро исчез из комнаты на Ришельевской. Володя снова прислушался к голосам. Война, политика, безвластие, война, война. И каждый, не обращая внимания на собеседника, упорно говорил о своем.

Володя тихонько встал с дивана, в углу которого провел последний час, и незаметно вышел из комнаты. Его никто не останавливал.

Холодный ночной воздух взбодрил его мысли. Всю дорогу до дома он беспрерывно думал о Тане. Именно такую девушку Володя искал всю свою жизнь. Это была девушка его мечты, любовь с первого взгляда, уникальный подарок богов, даровавших бессмертие любви его душе! Млея от счастья, он летел как на крыльях, и путь ему освещало лицо Тани – сияющее перед ним в темноте.

Где-то в глухом углу утробно взвыла собака, а в нос ударила острая, тошнотворная вонь. Под ногами хлюпала жидкая грязь. Темнота была сплошной, как покрывало, без единого просвета. И в этой жуткой темноте вообще ничего нельзя было разглядеть. Володя не понимал, как Полипин ориентируется в этом мраке, как может свободно ступать в темноте, не боясь свернуть себе шею, свалившись в придорожную яму, застрять в дырявом заборе или вымазать форменный мундир какой-нибудь несмываемой грязью.

Без Полипина Володя давным-давно заблудился бы в этом мраке, не сделав и двух шагов. И даже с Полипиным он совершенно не ориентировался в этом странном и страшном месте, как дьявольское наваждение воспринимая убогие огоньки, светящиеся в жалких лачугах бедняков.

– Потерпи, скоро придем, – Полипин потащил его на какие-то жуткие мостки. Володя, конечно, оступился, плюхнул ногу в жидкую грязь, вымазал форменные штаны до колена и выругался сквозь зубы.

– Выкишивайся отсюдой! Шо ж ты хочешь, – вытащив Володю из грязи, Полипин усмехнулся, – Молдаванка не Дерибасовская. Тебе, кстати, это полезно. Нельзя жить в Одессе и ни разу не побывать на Молдаванке!

– Какого черта тут так темно?

– А зачем здесь свет? Все местные обитатели спокойно ориентируются без всякого света. Здесь живут бедняки, роскоши здесь нема.

В стене дома приоткрылась дверь, и оттуда вывалилась пьяная, галдящая компания – послышались крики, песни, пьяный смех.

– Люба моя дорогая, шо мы лясим-трясим? Подпольный кабачок, здесь таких полно, – прокомментировал Полипин, – на каждом шагу. Це не шмутки, це шара. И прячутся очень умело, поэтому облавы делать трудно. Здесь легко спрятаться и пересидеть, когда местность знаешь. Никто не найдет. Потому мы целуем замок и пролетаем, как фанера над Парижем. Шоб они были мне за это здоровы!

– Слушай, какого мы сюда идем? Почему нельзя было встретиться в центре города, в нормальном месте? – злился Володя.

– Не тошни на мои нервы! Странный ты, – фыркнул Полипин, – ни черта не смыслишь в сыскной работе. Это же осведомитель! Он прячется. Ему не с руки, чтобы его видели с нами в центре города. А на Молдаванке встретиться в самый раз. Вот и идем к нему на Молдаванку. Тем более, он сам нас позвал.

– А если нас там прирежут?

– Не прирежут. Это не в его интересах. Тем более, я давно знаю этого Косого. Он уже не первый раз мне на своих стучит. Много от него полезной информации. А я взамен закрываю глаза на кое-какие его делишки. Так что, видишь, выгодно обоим.

– А ты уверен, что информация ценная?

– Уверен. Иначе он бы нас к себе не позвал.

– Ты повтори еще раз, а? – попросил Володя. – А то я как-то после этих бессонных ночей…

– Шоб ты мне был здоров! – буркнул Полипин. – Я ведь тебе уже сто раз повторял! Ну ладно. Он сказал, что точно знает, кто такой Людоед и может нам его выдать. Он сам слышал, как этот тип хвастался своими подвигами. Он назовет имя. Имя, а не гембель!

– А этот Косой… Он кто?

– Из банды Щеголя, его правая рука. Все серьезные дела Щеголя на нем. Сейчас, после того, как Японец их всех построил и организовал, Щеголь лишился большей части своего влияния. Но все равно, человек он солидный, авторитетный. И девочками с Дерибасовской занимается только он. Японец дал ему на это полный карт-бланш.

– Выходит, он не связан с мокрухой?

– Никак не связан.

– Тогда с чего этот Косой…

– Косой часто трется промеж убийц. Слушает разные разговоры. И про Людоеда узнал случайно – по его словам. А может, его специально натравили Щеголь или Японец, чтобы сдать нам Людоеда. Ведь криминальный мир не любит таких. И этот псих убийца страшно мешает всем королям Молдаванки, особенно Японцу. Может, они его специально выследили и решили избавиться таким вот образом, через Косого. Не знаю. Их расчеты меня не интересуют. Но в любом случае, все это нам на руку.

Полипин свернул в какой-то убогий переулок, прошел два низеньких, почти вросших в землю, дома и остановился возле третьего, совсем уж жалкого на вид. Дверь была совершенно разбита, стены покосились, вместо стекла в окно была вставлена фанера. Осмотревшись вокруг, следователь коротко, отрывисто постучал в дверь. Раздался хриплый голос, приглашающий войти. Полипин с силой толкнул разбитую дверь, и они оказались в убогой лачуге. На стене висели рваные рыбацкие сети, посередине стоял стол, на нем – глиняный кувшин с двумя стаканами, зажженная свеча. За столом сидел Косой.

Володя разглядел ужасающий шрам, пересекающий все лицо, опущенное веко над вытекшим глазом, и внутренне содрогнулся. Похоже, этот человек был ужасен не только внешне, но и внутренне.

– Кого ты привел? – нахмурился Косой. – Я же сказал тебе одному приходить.

– Это друг. Он тоже ищет Людоеда.

– Сядь, – Косой ногой толкнул к Полипину табурет, – в ногах правды нет.

Полипин сел, Володя остался стоять за его спиной. В кармане шинели Володя предусмотрительно сжимал рукоятку револьвера.

– Ладно, Косой, выкладывай. С чем звал?

– Выпьешь?

– Ага, щас шнурки поглажу! Времени нет с тобой пить. Если знаешь чего – дело говори! А не тошни на мои нервы! И не делай мине погоду! Лучше сделай за себе базар!

– Деловой, значит? Ну, дело так дело. Верку Лысую с ожогами в Еврейскую вчера привезли, так ты уши-то закрой, что б она не говорила.

– Щас! Твоя работа?

– Ты сам сказал – дело! Ты уши закрой, если хочешь Людоеда поймать. И глазом засохни, шоб уши не завяли.

– Шоб ты мине был здоров! Ладно, не сопи ушами, як швицер замурзанный. За уши закрою. Но не за твой рот.

– Так вот, – Косой уперся локтями о стол и заговорщически понизил голос, – слышал я тут за один разговор… Один тип другому похвалялся, как легко человеку пальцы отрезать. Он, мол, делал, и не раз. Потом мы в кабаке оказались, выпили, а он и говорит – скажу, мол, тебе одну вещь, мне никто не поверит, а ты слушай. Все ищут Людоеда, а я и есть Людоед. Ну я ему – выкишивайся отсюдой, по будням не заливаю! Ну, смеяться начал – мол, брось заливать. А он нож вынул – такой длиннющий, и говорит: вот этим ножом как дашь по горлу, так голова будет держаться на одной полоске кожи. Я так делал, и не раз. И не швицер… Видно как сразу. Я протрезвел, спрашиваю – зачем ты это делаешь? А он говорит: мне за это деньги платят. Все они люди богатые, их родственники заказывают. Гроб с музыкой. И велят убить так, шоб никто не понял, шо это заказ. Ну, я и придумал за психа. И говорит: знаешь, сколько мне жена Когана денег отвалила? А дочка богатого грека Сарзаки? Ты себе и не представляешь даже! Шоб мы так жили, как они прибеднялись! Ну, я и спрашиваю: а за мальтийца-то, за иностранца кто заплатил? А он смеется – ты, говорит, совсем странный, кусок адиёта! Да помощник его заплатил, за то, что мальтиец раскрыл, как его помощник за деньги ворует! Скажешь, не повод убить? А я тебе скажу – еще какой! Этот же помощник и от капитана-мальтийца, и от хозяина деньги прятал. А как выплыви оно все на свет? Словом, рассказал мне все это. В том, что он Людоед, я и не сомневался ни минуты. Теперь вот решил рассказать.

– Кто?

– Из наших. Из криминала. В банде Корня, но Корень не давал ему развернуться. Держал как швицера замурзанного, погоду ему делал! Сейчас и Корень, и он под Японцем, вроде как его люди. Но Японец держит его еще хуже, совсем за шестерку. За такое кусок адиёта, шо гланды стошнят. Так шо повод убивать у него есть. Как раз тот фасон!

– Имя!

– Гека. Слыхал за него, небось? Человек Корня! Он комнату снимает на Госпитальной. Да, и еще. Это ведь он, Гека, с девками-хипишницами работает. Девка у него есть такая, по имени Лиза. Эта девка и к Японцу Корня устроила, и хипишами промышляет на Дерибасовской. Там такая – любой гембель мало не покажется! А придумал это всё он, Гека. Тварь опасная… Чистой воды фраер…

– А я за это знаю? Не верю я тебе. Шо-то не за то ты говоришь. Знаю я Геку. Не тот парадок. Он никогда не был мокрушником.

– Люди меняются, правда? А от чего ж не убить, если хорошие деньги? И я бы убил.

– Кто-то еще слышал за ваш разговор?

– Никто не слышал. Мы в отдельной каморке были. Там здесь не тут. И я ничего бы не услышал, не напои его. Я его как свинью напоил. Он совсем пить не умеет. Я ж говорю – швицер замурзанный… Я знал, что ты не поверишь. Никто бы не поверил. А ты вспомни, что он в доме Когана был и с женой его имел способ снюхаться. И сопоставь в голове.

– Шоб ты был мне здоров! – Полипин поднялся, оттолкнул табуретку. – Мы проверим. Зови, если что.

– Тут не проверять, тут хватать его надо! Смотри, опоздаешь. Поцелуешь замок. Он еще за кого-то убьет. И будет тебе на голове гембель…

Когда они вышли из вонючей лачуги на свежий воздух, Полипин остановился.

– Не верю я ему. Брешет. Заливает, як лясим-трясим. Шо-то тут не здесь.

– А по-моему, все сходится! – Володя был настроен более оптимистично. – Брать надо этого Геку – и всех дел! Бочаров от радости с ума сойдет.

– Ага, щас! Ты поучи ученого! – фыркнул Полипин. – Спешить не надо, а то таких дров можем наломать… Як два адиёта в четыре ряда!

– Совершенно непонятно, что за симпатию ты испытываешь к этим уголовникам, – рассердился Володя. – Хватать надо, а ты не хочешь!

– Не тошни на мои нервы! Я не сказал, что я не хочу за это! – огрызнулся Полипин. – Схватим в свое время. А пока – будем посмотреть.

От зажженного камина шло уютное согревающее тепло. Было тихо-тихо. Таня давно не помнила такие тихие ночи.

Встав с кровати, Гека помешал в камине дрова. Отблеск разгоревшегося пламени осветил его взъерошенные волосы. Несколько угольков, разгоревшись с треском, вылетели на дощатый пол, и, шипя, погасли там. Гека этого не заметил. Он был необычно тихим и спокойным, даже печальным – Таня никогда не видела его таким.

Но печаль так не вязалась с прежним его обликом, с яркой искринкой в задорных карих глазах!

Помешав дрова в камине, Гека опустился на край кровати и так неподвижно застыл, бессильно уронив между колен руки. Набросив на плечи теплую шаль, Таня присела рядом. Его молчание кололо ее в самое сердце.

– Что с тобой? – Таня ласково провела рукой по его взъерошенным волосам, пригладила их, словно непослушные птичьи перья. – Что тебя мучает? Ты все время молчишь.

Гека не ответил. Свежие дрова с треском занялись пламенем. Благосостояние, даже богатство, свалившееся на них, изменило привычки Тани, но совсем не изменило жизнь Геки. Таня переехала в большую и удобную квартиру на Дворянской, поселив с собой бабушку, Лизу и даже прислугу – бывшую сиделку Еврейской больницы, которая круглосуточно ухаживала за бабушкой. Вспомнив свою любовь к красивым нарядам и прежнюю яркую жизнь гимназистки, Таня снова превратилась в модную благородную барышню. Теперь по ее внешнему виду, по манере себя держать, по речи никто не угадал бы в ней бывшую жительницу Молдаванки. Перемены затронули в Таниной жизни всё. А Гека остался прежним.

Единственное, что позволил он себе на их деньги, – это снять более приличную квартиру, две хорошие комнаты с разными выходами, но там же, на Госпитальной улице, за три дома от того места, где жил раньше. Все остальное оставалось прежним. Гека прекрасно понимал, что Таня не станет жить с ним в одной квартире. Да это было и опасно, ведь все знали, что он бандит, и в случае его ареста сразу же арестовали бы Таню. Поэтому он вполне понимал решение Тани жить раздельно и встречаться тайком.

Но в глубине души это жестоко ранило его чувства, и каждый раз он погружался в свою печаль все больше и больше. Гека прекрасно понимал, что Таня ему не пара, что она не любит его так же сильно, как любит ее он. Что однажды настанет день (через месяц, через год, через три года), и Таня уйдет от него в другую жизнь. Он не ревновал. Он любил ее до такой степени, что сам мечтал о лучшем для нее будущем, но душа его болела. И в эту ночь Гека решил серьезно поговорить с Таней, хотя раньше любым способом оттягивал возможность такого разговора.

Он боялся услышать, что Таня его не любит и хочет уйти. И немного растерялся, услышав почти прямой вопрос.

– Не молчи! – В голосе Тани появилась не свойственная ей требовательность. – С тобой что-то происходит. Я хочу знать, что с тобой.

– Давай уедем, – Гека повернулся к ней, и у Тани мучительно заныло сердце от печального выражения его глаз. – Давай бросим всё и вместе уедем.

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу уехать.

– Из-за бабушки? Мы возьмем ее с собой. Или сначала устроимся на новом месте, а потом привезем ее – вместе с Лизой. Лиза пока присмотрит за ней. У нас же есть деньги. Мы можем уехать. Давай уедем теперь.

– Ты хочешь бросить всё?

– Да, хочу. Я не вор. Я ж не родился вором. Я много думал о том, кем бы я стал, если б по-другому сложилась моя жизнь. Если б меня научили читать и писать, если б у меня были родители, пусть даже самые бедные. Тогда я бы мог стать купцом, – да кем угодно, но только не вором! Я ведь никогда этого не хотел. Просто так сложилась жизнь. И я не хочу продолжать дальше.

– Я не понимаю.

– Давай уедем вместе и начнем новую жизнь! Поженимся. Поедем туда, где никто не знает, кто мы такие. Ради тебя я выучусь грамоте. Захочешь, стану ученым человеком. Буду плавать. Я всегда мечтал о море. Я выучусь и стану капитаном. Буду так зарабатывать, что ты всю жизнь будешь жить, как у Христа за пазухой! Сейчас вон что происходит. Мы можем взять все деньги и уехать. Нас никто не найдет.

– И куда мы поедем? – Таня нахмурилась.

– Да хоть куда! В Киев. В Петербург – там же есть флот. А хочешь – и до Константинополя как-то доберемся, мы и там проживем. Моряки же ж везде нужны.

– Ты не моряк. Ты налетчик и бандит. И в полиции имеется на тебя карточка.

– Ну что? Я стану моряком, и никто не будет знать, кем я был. А голодать ты не будешь, я тебе обещаю.

– Вот так всё бросить? Всё то, к чему мы шли?

– А к чему мы шли? К воровству и разбою! А если я хочу жить нормально? Если я больше не хочу быть вором?

– Ты говоришь так, пока у тебя есть деньги. Когда они закончатся, ты заговоришь по-другому.

– Нет. Я думаю об этом долго. Бедность я не боюсь.

– А я боюсь! Я не хочу снова стать бедной. И потом, есть бабушка – я должна думать о ней.

– Платья твои – это ради бабушки? И все эти ужимки, наче у благородной дамы, – тоже ради нее? – не сдержался Гека.

– Я уже была благородной дамой. И мне легче быть ею, чем прачкой с Молдаванки, которой ты меня встретил! – со злостью воскликнула Таня.

– Значит, ты не поедешь, – вздохнув, произнес Гека.

– Конечно, нет. Я слишком хорошо помню, через что я прошла. И если б не моя придумка, я бы ходила, как и все остальные девушки, по Дерибасовской, каждому встречному предлагая себя за рубль. Ты всё забыл, но я помню. И мне нужны деньги. Я уже не могу отказаться от них. Ты ведь это знаешь, правда? Ты знаешь, что я никуда не поеду! – почти кричала Таня.

Решающее слово было произнесено, и Гека замолчал. Он и раньше знал, чем закончится такой разговор, и тем не менее ему было горько.

Таня почувствовала угрызения совести.

– А вот ты можешь еще уехать, Гека. Ты можешь начать другую жизнь. Поезжай один. Без меня.

– Нет, – Гека печально вздохнул, – без тебя я никуда не поеду. Ты остаешься – и я остаюсь.

– Ты не должен этого делать. Я пойму, если ты уедешь.

– Должен. Я никуда без тебя. Я ж не смогу.

Внезапно в дверь заколотили кулаком. Таня и Гека буквально подскочили от неожиданности.

– Гека! – закричал из-за двери мальчишеский голос, – Гека, на Госпитальной фараоны!

Гека рывком оказался возле двери, распахнул ее. На пороге стоял его сосед, мальчонка лет двенадцати. Его можно было считать лучшим шпионом, который только может существовать, – маленький, юркий, он везде мог пролезть, все подслушать, и никто не обращал на него никакого внимания.

– Гека, на Госпитальной фараоны! Цельный отряд. Верхом и с оружием. Везут с собой «черный воронок». Похоже, будет облава. Люди велели тебе сказать. Я уже остальных предупредил. Тебе уходить надо.

– Молодец. Вот, держи! – Гека бросил мальчонке 10 копеек, и тот с восторгом умчался прочь.

Гека обернулся к Тане.

– Одевайся и немедленно уходи. Я выведу тебя через второй вход.

– А ты?

– Я остаюсь.

– Нет! – Таня вдруг почувствовала что-то очень плохое. – Идем со мной! Пересидишь облаву у меня!

– Да ты не бойся! – Гека ласково обнял Таню за плечи и подтолкнул к вещам, – это просто облава. Они сейчас на Молдаванку каждый день ездят. Это ж не значит, что они придут сюда за мной. Фараоны по трущобам рыщут, они не сунутся в приличный дом. Так что чего бояться? Пересижу тут. Я уже не одну облаву здесь пересидел.

– Тогда и я остаюсь с тобой.

– А вот тебе нужно уходить, чего рисковать задаром? Я в полиции лицо известное, все знают, что на мне ничего нет. Меня если заметут, то через сутки выпустят. А вот ты – лицо новое, тебя не знают, так что уходи быстрее.

Таня быстро оделась, и Гека повел ее ко второму входу, который выходил на совсем другую улицу. Возле двери Таня вырвалась.

– Нет! Я никуда не пойду!

– Таня, пожалуйста, – в глазах Геки была решимость, – ради меня. Я очень тебя прошу.

Таня вышла за дверь. Но вместо того чтобы через другую парадную выйти на улицу, поднялась на лестничный пролет этажом выше и застыла там, не сводя тревожных глаз с двери квартиры Геки. И вовремя. Отчетливо стал слышен цокот лошадиных копыт во дворе. А затем – грохот в дверь квартиры Геки.

Затаив дыхание, Таня дрожала всем телом. За Гекой все-таки пришли. Раздался шум, словно мебель переворачивали, затем крики. Громкие голоса… Таня сбежала вниз, к двери квартиры и стала слушать, прижавшись лицом к двери. Снова раздался грохот – похоже, жандармы переворачивали в квартире всё. Затем раздался страшный крик Геки:

– Да вы что?! Белены объелись?! Какой я вам Людоед?!

Снова – грохот мебели, крики Геки и звук ударов. Его били. Из глаз Тани закапали слезы. Нервы ее были настолько напряжены, что она с трудом могла все это переносить, и только чудом удержалась на месте, чтобы не ворваться в квартиру. До нее донеслись обрывки просто страшного диалога – это был крик на высоких тонах.

– Где нож?! Говорить, падаль!

– Нету у меня никакого ножа!

Снова – звуки сильных ударов и крик Геки.

– Где нож? Чем ты их резал?

– Никого я не резал! Нету у меня ножа!

Вдруг раздался голос, до боли знакомый Тане – это был голос ее соседа, Володи Сосновского, ее приятеля, не сводившего с нее телячьих влюбленных глаз. Таня вдруг вспомнила, что Володя занимается расследованием убийств Людоеда, и похолодела от ужаса… Они пришли сюда, подозревая, что Гека Людоед?! Но это же бред, абсурд! Гека и мухи не обидит! Он не способен никого убить! Он не…

– Здесь есть подвал? – Это был голос Володи.

– Нет здесь никакого подвала! Никого я не убивал! – Голос Геки, сорвавшийся на крик…

– Значит, в доме вход в катакомбы? – Голос Володи.

– Я не знаю, откуда мне знать!

– Где нож? – Другой голос – грубый, привыкший командовать. – Где ты его прячешь?

– Тебе лучше отдать нож, – спокойный голос Володи. – Мы знаем, что ты Людоед. Мы знаем про налет на дом Когана. Ты вполне был способен познакомиться с мальтийцем и с купцом Сарзаки. А насчет Татарского – вот оно, прямое доказательство!

– Да это ж просто визитная карточка, это ж ничего не доказывает! – закричал Гека. – Я ограбил его! Ночью ограбил, встретил на улице! Забрал бумажник, а визитка была там!

– Ограбил и убил!

– Никого я не убивал!

Банкир Татарский… Таня вдруг вспомнила их первую жертву. Значит, Людоед его убил. А потом из ее памяти выплыло убийственное воспоминание: бумажник, разложенный на столе в убогом гостиничном номере, и визитки Татарского, которые забрал Гека. Тогда они посмеялись, что ограбили банкира. Гека еще сказал, что в том банке страшная охрана. А Таня смеялась, что они справились сами и обвели всю охрану вокруг пальца. Она помнила, как дома Гека спрятал эти визитки в жестяную коробочку из-под чая, которая стояла на каминной полке. Тогда он пошутил, что хочет оставить визитки из бумажника на память, как трофей… Значит, они нашли карточки.

Таня едва не застонала от ужаса. В руках жандармов эти визитки стали прямым доказательством. Жутким доказательством того, что Гека Людоед.

– Последний раз спрашиваю, где нож? – Громкий, командный голос – не Володи.

– Лучше выдать его сразу, – это уже Володя, – мы ведь все равно найдем.

– Нет у меня никакого ножа! – По голосу Геки Таня поняла, что он в полном отчаянии.

– С кем ты его грабил?

– Один.

– Это ложь. Татарский не расхаживал по улицам в одиночку. Это был богатый человек, у него был собственный экипаж. Ты заманил его в ловушку и убил. Сколько тебе заплатили за его убийство?

– Я никого не убивал.

– Ладно. Упрямишься – дело твое. С тобой тогда будут говорить по-другому. Увести.

Снова раздался шум. Потом – звуки ударов. Похоже, Гека сопротивлялся, и жандармы снова его били. Потом шум смолк.

Вся дрожа, Таня выскользнула на улицу. Быстро завернула за угол и успела увидеть, как отряд жандармов заталкивал Геку в «черный воронок». Карету окружали конные жандармы. Пешие тащили Геку. Лицо его было в крови, а голова бессильно падала на грудь. Кровь капала из носа, из разбитых губ. Запрокинув лицо, Гека поднял голову и посмотрел наверх, в темное небо. Глаза его выражали мучительную тоску. У Тани вдруг пронеслась страшная мысль, что она видит его в последний раз.

Срочная записка от дяди была доставлена казенным курьером. И ранним утром, вместо того чтобы отправиться на службу, Володя поехал в особняк Сосновского, недоумевая, зачем его вызывают.

Дядя Володи был ранней пташкой. И когда Володю провели в кабинет, он был не только при полном параде, то есть в парадном мундире с орденами, но и весь в делах, в целом ворохе разложенных на столе бумаг.

– Должен закончить многое перед отъездом, – пояснил дядя, – через час собираю всех чиновников города на очередной разнос.

– Ты все-таки уезжаешь, – сказал Володя.

– Не туда, куда ты думаешь. Планы изменились. И я позвал тебя, чтобы это сказать.

– Значит, ты едешь не в Париж?

– Нет. Я возвращаюсь в Петербург. Мне предложили высокую должность – пост министра внутренних дел. И я согласился его занять.

– Но император…

– Императорская власть обречена и падет со дня на день. Но это и к лучшему. Будет назначено новое, совсем другое правительство, и при этом правительстве я сохраню свою должность.

– Ты знаешь больше, чем говоришь, – усмехнулся Володя, – и по этой причине изменил свои планы относительно Парижа.

– Возможно. Я скажу тебе одно: не всё еще потеряно. У нас есть шанс. И я собираюсь его использовать.

– У нас?

– У разумных людей, которые собираются свергнуть дряхлую, прогнившую систему власти. Никому не нужен бесхарактерный, ни на что не способный император. Не способный и дальше управлять страной. Есть группа людей, которые думают так же, как и я. И ради разумных перемен в обществе можно даже договориться с врагом.

– То есть с красными, – уточнил Володя.

– Я этого не сказал.

– Заговоры, сплошные заговоры… Ты не запутаешься в них сам? Лично я не хочу ничего про это слушать. Я так понимаю, что государственный переворот уже готов?

– Именно так, – дядя усмехнулся, – заговоры имеют смысл, если держишь правильное направление.

Володя предпочел промолчать. Он прекрасно знал, что его дядя умеет держать нос по ветру, и, конечно, не пропадет. Что отъезд в Париж был бы лучшим выходом для него при сохранении императорской власти, ведь рано или поздно делишками дяди в Одессе заинтересовались бы на самом высоком уровне.

Служа в полиции, Володя поневоле узнал о многих схемах получения взяток от городских чиновни- ков и богачей, в которых был замешан его дядя, о том, какой данью он обкладывал многих богатых людей в городе.

И вот теперь у дяди появился шанс сделать так, чтобы все сошло ему с рук. Императорская власть представляла собой колосса на глиняных ногах. Стоило его немного подтолкнуть, и он завалился бы намертво под собственной тяжестью. Очевидно, его дядя был среди тех, кто решил толкать. В данный момент это действительно было в его интересах – не только шанс занять высокую должность в государстве, но и скрыть собственные грехи в Одессе.

Володя прекрасно понимал это, а потому молчал. Дядя правильно истолковал его молчание.

– Вижу, ты понимаешь всё. Но я позвал тебя не только для того, чтобы рассказать о своих планах, но и по более серьезной причине. Видишь ли, я хочу, чтобы ты занял место Бочарова. Я смогу назначить тебя на этот пост. Но для этого у меня должен быть повод. И повод этот дашь мне ты, удачно закрыв дело об убийце Людоеде, о котором говорит весь город. Ты должен как можно скорее, до моего отъезда, оформить все бумаги, закрыть дело и передать его в суд.

– Я не хочу договариваться за спиной Бочарова… – запротестовал было Володя, но дядя его перебил:

– Бочаров все равно будет снят. Мне же спокойнее, если я назначу на его место своего человека. Ты уже знаешь эту работу. Поэтому ты – лучший вариант. Сделай так, как я говорю. Мы успеем все закрыть до твоего отъезда.

– Дело Людоеда… Это же чушь для такого высокого назначения! Особенно чушь, когда в городе каждый день теракты и происходит по 30 грабежей в сутки. Есть еще какая-то причина закрыть именно дело Людоеда?

– Ты проницательный, я в тебе не ошибся, – дядя недобро усмехнулся. – Меня просили закрыть это дело на самом высоком уровне. А вот кто – я не скажу.

– Кто-то из твоих заговорщиков. Кто-то из тех, кто с тобой в доле.

– Ты не забывайся! – Глаза дяди зло сверкнули. – Я ведь могу и передумать.

– А мне как-то все равно, – пожал Володя плечами. – Я не хочу на место Бочарова. Да и не будет этого места, если в городе начнется хаос. Как ты представляешь себе работу полиции в войне с отрядами красных, бандами с Молдаванки и всевозможными отрядами анархистов под всеми цветами радуги, которые станут рвать город на части?

– Ты преувеличиваешь. Этого не произойдет.

– Мои родители бежали из Петербурга. Толпа дезертиров разгромила наш особняк. Мама умирает без лекарств в Москве, и ты будешь мне говорить о том, что это к лучшему? Говорить о каких-то там должностях?

– Все не так мрачно, как тебе кажется. Просто закрой это дело. Сделай так, как я прошу. Вы ведь уже арестовали кого-то, кажется? Бандита с Молдаванки?

– Бандита с Молдаванки, – кивнул Володя.

– Так в чем же дело?

– Мы не уверены, что он Людоед.

– Что это за чушь? – удивился Сосновский.

– Это правда. Мы взяли бандита, но он не Людоед.

– А кому какая разница? Кто вообще будет в этом разбираться? Закройте все бумаги, и пусть бандита повесят! Одним больше, одним меньше… Кто станет думать о бандите?

– Я так не могу, – покачал Володя головой.

– Да ты смеешься, что ли? – вспыхнул дядя. – Кому какое дело до очередной бандитской шавки? Кому нужна его жизнь? Все равно его через неделю пристрелят в очередной бандитской разборке. Кто станет жалеть о такой никчемной твари? А делу польза. Дело Людоеда будет закрыто, и все успокоятся. Неужели это так тяжело сделать?

Володя поднялся с места.

– Мне пора на службу.

– Ты слушал то, что я говорил? – Сосновский тоже встал.

– Я не знаю. Раньше, еще месяца два назад, я бы слушал. Но только не теперь.

– Ты рискуешь своим будущим. Какая обида для семьи!

– Ты ничего не понимаешь. У тебя есть глаза, но ты не видишь. Мне тебя жаль.

– Ты странный. Ты всегда был странным. Я жалел брата, что у него родился настолько больной ребенок…

– Давай останемся каждый при своих интересах. Я – при своих странностях. Ты – при своей новой должности.

– А Людоед – в тюрьме, – закончил Сосновский.

Володя пожал плечами и ушел из особняка дяди. Этот последний разговор означал полный, окончательный разрыв. Не с семьей, нет – дядя никогда не был его семьей. Он не любил его, и общался с ним редко. А с прошлым миром, к которому когда-то он принадлежал.

Уходя из особняка дяди, Володя уходил из старого мира в мир новый, который для себя пока не нашел.

Своим ключом Таня открыла дверь квартиры Геки. Она не опасалась повторного визита полиции. Стояла глубокая ночь.

«Найти настоящего Людоеда» – Таня думала только об этом, когда, после встречи с Японцем, вновь села в пролетку вместе с Корнем, чтобы вернуться обратно на Молдаванку, в дом Геки. Она чувствовала, что должна поехать именно туда. Другого выхода у нее не было.

– Как думаешь, Японец поможет? – спросил Корень с надеждой, но Таня решительно покачала головой:

– Нет. Я думаю, нет.

– Значит, по-твоему, Гека погиб?

– Нет.

– Что за тогда? – удивился Корень.

– Людоед. Его надо достать хоть из-под земли.

– И кто это будет делать?

– Я сделаю.

– Ты? Не смеши мои тапочки! – Корень раздраженно отвернулся.

– Я сделаю. Ты увидишь, – твердо повторила Таня.

– Горе помутило твой разум. Бабы не ищут психов убийц по всему городу! Здесь такого не стояло, шоб таки лежать!

– Я найду, – стояла Таня на своем.

– Перестань болтать глупости и не сходи с ума, – махнул рукой Корень. – Ты имеешь меня за полного адиёта? Иначе Гека мне никогда не простит, что я за тобой не присмотрел. Надо сидеть тихо и ждать вестей от Японца. Унизь за свой хипиш!

Но Таня не собиралась сидеть тихо и ждать. Она твердо знала: для того, чтобы спасти Геку, она сделает многое. А Корню совсем не обязательно об этом знать. Таня приняла решение. И потому ехала в квартиру Геки.

Свой путь к Людоеду она должна была найти именно там. Корень высадил ее у самых дверей квартиры, даже подождал, пока она открыла дверь ключом.

– Может, мне пойти с тобой? – предложил он.

– Спасибо, не надо. Я хочу побыть одна.

– А если снова нагрянет полиция?

– В три часа ночи? Они уже были здесь. Зачем им возвращаться?

Таня тщательно заперла дверь. Сквозь окно она видела, как Корень уходил через двор. В квартире стояла пугающая тишина. Толстый рыжий кот вышел на середину двора, лег мордой к воротам и стал умываться, поглядывая на окна квартиры Геки. Таня вспомнила, что Гека кормил всех дворовых котов.

Кто теперь будет их кормить? Боль ударила в сердце острым ножом. Таня даже закусила губы от боли. Но нужно было держать себя в руках. Она вошла в гостиную и включила свет.

В комнате был полный разгром. Содержимое шкафов выворотили на пол, мебель сдвинули и что-то сломали. Разбили зеркало над камином, оторвали дверцу буфета. На полу валялись осколки разбитой посуды. В комнате был не обыск, а погром.

Но самое страшное было на полу, возле перевернутого стола. Там, на светлом паркете, были отчетливо видны уже засохшие следы крови. Крови Геки – страшные пятна, жестокие свидетели того, что произошло.

В спальне было то же самое. Постельное белье выворотили на середину комнаты. Распороли подушку, и на полу везде валялся пух. Сломали красивое кресло, которое всегда стояло возле кровати – отломали ножки и вспороли обивку. Сначала Таня удивилась: что могли искать так? Потом поняла – нож. Они перевернули всю квартиру, чтобы найти орудие убийства. И ничего не нашли.

Бедный Гека… Как он вернется сюда? И вернется ли? Сдерживая слезы, Таня подошла к полке над камином. Там Гека хранил различные мелочи, в том числе и визитки Татарского, которые нашли полицейские.

На полке все было перевернуто. Таня с горечью перебирала жалкие сокровища Геки. Сломанный медный подсвечник на тонкой ножке. Плюшевая собачка с одним оторванным ухом. Вместо глаз у нее были пуговицы. Дешевая детская игрушка. Где Гека ее взял? И зачем хранил? Было что-то до горечи трогательное в этих старых вещах. И, прикасаясь к ним, Таня ранила свою душу. Но не прикасаться не могла.

Дешевый бумажный цветок из пожелтевшего картона. Настоящий морской компас. Перочинный нож с лезвием, которое выдвигалось само. Медный крестик на простой веревочке. Таня вдруг вспомнила, что Гека никогда не носил крестика и не верил в Бога. Потому лежал старый крестик на каминной полке – просто дань традиции, не больше.

Маленькая деревянная лошадка с шерстяным седлом. Краска облупилась, а из седла, траченного молью, вылезли нитки. Стоило немного нажать лошадке на шею, и она начинала забавно двигать головой, словно кланялась. Цирковая лошадка, трогательная детская игрушка. Почему эта лошадка была у Геки? Почему этот бандит, налетчик с Молдаванки, хранил на каминной полке старую детскую игрушку и кормил всех окрестных котов?

В этих мелочах была видна душа Геки. Душа того человека, которым он мог стать, но не стал. И револьвер в его кошмарной, отчаянной жизни отлично уживался с детской лошадкой, словно судьбу его слепил какой-то жестокий бог в час помрачения рассудка, в час торжества зла. И отправил в мир, в котором все было перевернуто с ног на голову, где с легкостью можно было стрелять в людей и одновременно кормить уличных котов.

Слезы текли по щекам Тани, и она уже не могла их сдержать. Она плакала не только о Геке. Она плакала и о себе тоже, и обо всех остальных, чья страшная судьба была слеплена в этот жестокий час. Таня оплакивала осколки разбитого мира, ранившие не только ее и Геку, гибель которого наполняла жизнь новым, неведомым злом.

Слезы больно обжигали щеки, и Таня уже не смахивала их рукой. Капая вниз, они оставляли темные точки на каминной полке, и в тусклом свете были похожи на капли крови, которая пролилась здесь.

Жестяная коробочка из-под чая упала с полки и застряла между камином и стеной. Таня обнаружила ее не сразу. А обнаружив, вытащила с трудом, оцарапав пальцы. В коробочке были различные визитки, чеки, карточки банков и прочее, что Гека относил либо к документам, либо к трофеям. Там же были и визитные карточки из бумажника Татарского.

Полицейские забрали только одну карточку – как вещественное доказательство, но там были еще. Из-под всякого хлама Таня вытащила целую стопку и принялась внимательно их рассматривать. Все карточки были одинаковыми, она уже их видела. Аккуратно, в ряд разложив их на каминной полке, она принялась внимательно их изучать.

Внезапно ей показалось, что одна из них отличается от остальных. В правом верхнем углу картонного прямоугольника Таня разглядела маленький треугольник красного цвета, какую-то странную печать. Она взяла карточку в руки, поднесла к глазам – действительно, в правом верхнем углу было нечто вроде печати. Странный отличительный знак.

На обороте карточки ничего не было, но поверхность на ощупь отличалась от той, где был текст. Таня несколько раз провела пальцами – бумага была более шершавой, зернистой, словно состоящей из каких-то особых волокон. Ничего общего с другими карточками – Таня специально прощупала остальные, чтобы сравнить.

В голову ей пришла одна мысль. Когда-то в гимназии она увлекалась историей Древнего мира. Особенно ее заинтересовал рассказ о древних египетских папирусах, на которых жрецы прятали тайные письмена, пользуясь соком особых растений. Не долго думая, Таня зажгла свечу и поднесла карточку к тоненькому фитильку огня шершавой стороной.

Вначале ничего не произошло, только запахло паленой бумагой, и Таня испугалась, что карточка загорится. Но потом вдруг… Таня не поверила своим глазам, когда на обратной стороне картона стали проступать черные буквы. А вскоре проступил и весь текст. Впрочем, он состоял всего из двух слов, никак не добавляющих ясность. Но это было уже что-то.

Таня внимательно смотрела на два слова, проступившие на обратной стороне карточки: КЛУБ АНУБИС. Большими печатными буквами – КЛУБ АНУБИС. Ничего больше.

Спрятав драгоценную карточку во внутренний карман, Таня быстро проверила и все остальные. Но больше ничего подобного на карточках не было. Эта была единственной, дающей хоть какой-то ключ.

Больше в квартире делать было нечего. Таня аккуратно сложила в бумажный пакет сокровища Геки, чтобы забрать их с собой, – плюшевую собачку, деревянную лошадку, перочинный нож и морской компас. И ушла навсегда, закрыв дверь в свое прошлое ключом.

Первые лучи раннего зимнего солнца освещали пустынную Дерибасовскую. Было около восьми утра. В этот час даже самые поздние пташки уже покинули места своих ночных развлечений. В гостиницах отсыпались весело проведшие ночь постояльцы. Уличные девицы давно исчезли в своих жалких домах в пригородах Одессы и на Молдаванке. А многочисленные кафе и рестораны были закрыты, и только кое-где возле дверей валялись ленты разноцветного серпантина да пустые бутылки из-под шампанского.

В восемь утра Дерибасовская была тиха и безжизненна, как певичка из кафе-шантана, которую ненароком разбудили в этот неподходящий час.

День обещал быть погожим и ясным. Светлые лучи зимнего солнца золотили крыши домов. По улице прогарцевал отряд конных жандармов, направляясь в свои казармы. А кое-где сонные приказчики дорогих магазинов раскрывали ставни и протирали тряпками стекла витрин, стараясь в наиболее выгодном свете представить свой товар. Был канун Нового года, и дорогие магазины на Дерибасовской работали с раннего утра до поздней ночи, многочисленными скидками и разнообразными товарами стараясь привлечь как можно больше покупателей. Несмотря на ранний час, на Дерибасовской начиналась жизнь.

Лошади конных жандармов громко фыркали и стучали металлическими подковами по булыжникам мостовой. Отряд разделился на две части. Одна свернула с Дерибасовской, отправляясь в казармы, другая же осталась на углу Екатерининской, ожидая распоряжений начальства. Начальник отъехал немного вперед, вглядываясь вдаль.

На Дерибасовской стали появляться люди. Приказчик ювелирного сражался со ставнями, пытаясь раскрыть окна магазина. Появился чистильщик обуви – старик с деревянной ногой. Громко ею стуча, он уселся на принесенный с собой ящик и принялся расставлять баночки с ваксой. Два студента в форменных фуражках с эмблемой Новороссийского университета остановились возле уже открытого книжного магазина и принялись рассматривать дорогие подарочные фолианты в переплетах из натуральной кожи, выставленные в витрине. На Дерибасовской начинался день.

Командир конного отряда жандармов не смотрел на эти мелочи. Все это было настолько обыденно, повторялось так часто, почти каждый день, что он вообще не видел ни чистильщика обуви, ни студентов, ни редких прохожих, быстро шагающих по улице. Ожидая чего-то, он всматривался вдаль.

А вскоре на Дерибасовской показалось то, чего он так ждал, – экипаж, запряженный парой вороных лошадей, который по обеим сторонам сопровождали два гарцующих жандарма. В экипаже ехал на службу начальник полиции, главный полицмейстер Одессы полковник Бочаров. Конные жандармы ждали его экипаж на углу Екатерининской, чтобы потом сопровождать дальше, на Ланжероновскую.

Увидев экипаж, командир отряда дал сигнал своим людям ехать навстречу. И жандармы медленно двинулись с места, придерживая фыркающих лошадей.

Дальше все произошло молниеносно и так четко, что жандармы оказались совершенно не готовы к такому развитию событий. Чистильщик обуви открыл крышку ящика. Один из студентов быстро вынул из ящика круглый предмет, передал второму. Второй бросился вперед.

Поравнявшись с экипажем Бочарова, он швырнул предмет внутрь экипажа. Взрыв был страшным. Из окон ближайших домов вылетели стекла. Вопли людей смешались с предсмертным хрипом лошадей, которые бились в жуткой агонии на булыжниках мостовой. Раненые жандармы захлебывались кровью. Из искореженного, горящего экипажа валил дым. Шум, крики – все смешалось. Жандармы открыли стрельбу.

Двое студентов и чистильщик обуви, оказавшийся молодым, здоровым парнем, бросились в ближайшую подворотню и скрылись в лабиринте дворов. Эти дворы были такими запутанными и узкими, что в них нельзя было проехать на лошади. Прежде чем отправиться в погоню, жандармы вынуждены были спешиться, и тем потеряли драгоценное время. Организаторам теракта удалось ускользнуть. Вдогонку жандармы открыли стрельбу, насквозь простреливая дворы. Им аккомпанировали людские крики.

Стеклянная витрина ювелирного магазина была разбита вдребезги, и приказчик лежал с пулей в груди, став случайной, никому не нужной жертвой этого страшного теракта. Экипаж догорал. Кровь растеклась по булыжникам мостовой. Вокруг взорванного экипажа стала собираться толпа. Бочаров был мертв – разорван самодельной бомбой на куски. Вместе с ним погибли четверо жандармов.

Когда Володя и Полипин приехали в полицейский участок, все вокруг кипело, как растревоженный улей. Все только и обсуждали подробности того, что произошло этим утром на Дерибасовской. Одни считали, что теракт – дело рук красных, вторые были твердо уверены, что это анархисты, а третьи подозревали в организации теракта уголовников из криминального мира, считая, что к взрыву могла быть причастна банда Японца, который в последнее время не ладил с Бочаровым.

Впрочем, сторонники бандитского следа были самыми малочисленными. Дело в том, что теракт был организован блестяще, все было рассчитано точно, как часы. Знали время, маршрут, по которому Бочаров всегда ездил на работу, рассчитали момент, когда к экипажу не успели присоединиться жандармы из другого отряда. Исполнители находились каждый на своем месте, действовали синхронно и так же организованно и быстро сумели уйти от жандармов.

Здесь чувствовалась явно политическая организация, потому что бандиты никогда не были так четко организованы, несмотря на все старания Японца. Они действовали большей частью импульсивно, хаотично, а не настолько продуманно. А тут было рассчитано все, даже нужная доза взрывчатки, превратившей в кровавое месиво начальника полиции и сопровождающих его людей.

К полудню стало известно, что ответственность за взрыв взяла на себя анархистская организация «Черные дьяволы». А на место Бочарова почти сразу же был назначен его заместитель, подполковник Гиршфельд. Он собрал своих подчиненных в большом кабинете Бочарова, из которого еще не успели вынести личные вещи убитого. И первым распоряжением нового начальника полиции было перевести убийцу Людоеда из камеры в следственном управлении в Тюремный замок на Люстдорфской дороге, в одиночку, где в полной изоляции он должен был дожидаться решения суда. А Полипину и Володе Сосновскому было приказано готовить все документы по делу Людоеда в суд, который должен был состояться через две недели. Гиршфельд рассуждал так же, как Бочаров:

– Чем скорее Людоеда повесят, тем лучше. И в городе станет намного спокойнее.

Вторым распоряжением новый начальник полиции вызвал из воинской части отряд солдат и отправил карательную облаву на Молдаванку. Отряд возглавил один из его верных подчиненных. Было велено хватать всех без разбору, а солдатам разрешено открывать огонь на поражение.

– Чем больше перестреляем этой сволочи, тем лучше.

Молдаванка надолго запомнила тот страшный кровавый день самого конца декабря. Солдаты и жандармы забегали в лабиринты дворов, открывая беспорядочную стрельбу по переплетениям построенных одна над другой лачуг, которые часто были из простой фанеры. Жалкие стены убогих жилищ были изрешечены пулями насквозь. Пули не щадили никого – ни женщин, ни детей, ни толстых котов.

Звуки стрельбы, крики и проклятия, стоны раненых, хрипы умирающих витали над Молдаванкой. А по грязным переулкам, смешиваясь с землей, текла человеческая кровь.

Жандармы и солдаты хватали всех, кто попадался на их пути, не делая исключения ни для кого. По тем же, кто пытался убежать, открывали в спину огонь. Жители прятались в погреба и подвалы, забирая с собою детей, но солдаты находили их и там.

Двор Еврейской больницы был переполнен ранеными. Дети, женщины, старики лежали прямо на земле, и весь персонал больницы сбился с ног, оказывая им помощь. Доктор Петровский двое суток не спал и не ел ничего, лишь пил воду, стараясь в первую очередь оперировать раненых детей. Но многие маленькие пациенты, так и не дождавшись помощи, умирали во дворе, на земле.

Стон и крик стоял над расстрелянной Молдаванкой. Все камеры следственного управления, всех полицейских участков и Тюремного замка на Люстдорфской дороге были переполнены. Теснота была такая, что в одной камере тюрьмы могло находиться до ста человек. Люди не могли ни сесть, ни лечь, они стояли сутками, тесно прижавшись друг к другу.

В кабинете, не скрывая слез, плакал Полипин, который ездил с отрядом солдат и видел страшный погром, устроенный на Молдаванке. Напрасно Володя ссылался на приказ из Петербурга, которым руководствовался Гиршфельд, устраивая резню, – приказ о зачистке Одессы от бандитского элемента путем военного террора.

– Никогда, никогда такого не было за Одессу! – плакал Полипин. – Они стреляли в женщин, в детей… Женщину с маленьким ребенком застрелили в спину… ну какие дети бандиты… будь эти прокляты… прокляты… за них теперь город будет залит кровью… никогда в Одессе не было такой жестокости… Никогда, даже в самое жуткое время… мы ведь жили мирно даже с бандитами, а теперь… теперь…

Напрасно Володя пытался отпаивать его водой. Полипин плакал, и Володя не мог переносить его слезы.

– Всё, это война, – говорил Полипин, – Молдаванка теперь точно пойдет войной. Теперь вооружатся даже те, кто не брал в руки оружие. Они вооружатся и пойдут на нас. Если раньше с жандармами договаривались, то теперь будут убивать. И правильно будут делать. Кто их осудит?

Карательную облаву прекратили через сутки, когда больше некуда было помещать арестованных, а число погибших нельзя было и сосчитать. Город стонал от пережитого ужаса, а страшные подробности передавали исключительно шепотом.

Все банды Молдаванки, объединившись, направили свои усилия на помощь раненым, пострадавшим в карательной операции, и на поддержание сил тех, кто попал в страшное заточение. Часть выкупали, всем передавали еду и лекарства.

Сбившись с ног, под руководством доктора Петровского Таня ухаживала за ранеными в Еврейской больнице, сменив свой элегантный наряд на передник сестры милосердия. Почти несколько дней она не видела Володю.

Если Таня все время проводила в больнице, то Володя дневал и ночевал в полицейском участке, бесконечно допрашивая задержанных. В атмосфере ужаса город забыл о Людоеде, который, по распоряжению Гиршфельда, был переведен в Тюремный замок. И, несмотря на страшную скученность в тюрьме, держали его в одиночке.

Корню удалось выжить во время облавы, как и большей части его банды. Как только в начале Молдаванки раздались выстрелы, он быстро собрал своих людей и увел в секретное убежище в катакомбах на берегу моря. Там они пересидели самые страшные сутки расстрела. Таня же не пострадала – она жила на Дворянской, в богатом районе, а не на Молдаванке, подвергшейся нападению. Но бывшие подруги ее, Катя и Циля, были ранены, так как был расстрелян и их двор.

Все лекарства раненым в больнице и передачи заключенным в тюрьму были за счет Японца. Он спасал людей изо всех сил, и многие выжили благодаря этому. Но ужас, сгустившийся над городом, поверг всех в бездну горя.

И даже самые кровожадные представители общественности, постоянно требующие расправы над бандитами, были потрясены той жестокостью, с которой полиция и жандармы расправились с простыми людьми, чаще всего не виновными ни в чем, кроме бедности и несправедливости того мира, который отныне стал их кровным врагом.

Новый, 1917 год наступал в атмосфере всеобщей тревоги и страха. Город словно замер в ожидании судьбоносных перемен. Даже улицы стали более пустынными, чем прежде. Жизнь бурлила только на Дерибасовской и на нескольких центральных улицах. В остальных же районах города, теперь даже на Молдаванке, никто не решался выходить с наступлением темноты.

Новый год Таня встречала вместе с Лизой и бабушкой, запершись в своей квартире на Дворянской. Бабушка так и не пришла в сознание – находясь в вечном лекарственном полусне, она не видела Таню, не знала, что наступила новогодняя ночь. Вместе с Лизой Таня выпила шампанское и едва попробовала приготовленный подругой салат. Затем ушла к себе и долго сидела в кровати, обхватив руками колени. Она думала, как поймать Людоеда, как сделать, чтобы вышел из тюрьмы Гека, думала до тех пор, пока ее не свалило тяжелое, без снов, забытье.

Володя встречал Новый год на литературном вечере в квартире журналиста Пильского на Ришельевской. Было очень много людей и очень много дешевого вина. Присутствовали почти все его знакомые – даже Олешу выпустили из больницы. Немного окрепнув, он пил вино стаканами и вместе с Ровеньковым кричал о разрушении старого мира, а также свое, личное, что деньги – мусор. Никто не говорил о литературе.

Володя больше не произносил речей. Он вообще ни с кем не говорил. В этот вечер среди собравшихся не было Грановского (очевидно, он с женой встречал Новый год в другом месте). А ни с кем, кроме художника, Володя общаться не хотел.

Поэтому всю новогоднюю ночь он просидел в уголке комнаты, на черном клеенчатом диване, пил мелкими глотками кислое вино и молчал, глядя на огонь камина, который сам же и разжег. Он ушел рано, около трех ночи, и долго шел по притихшему, холодному городу, глядя на свинцовое, черное, тяжелое небо, обещающее снег.

А в доме сахарозаводчика миллионера Гепнера встречали новый, 1917 год необычайно весело. Было много веселой музыки и шампанского. Бальный зал на первом этаже был залит огнями.

Конечно, новогоднему торжеству у Гепнера было далеко до дня рождения графа Чарторыйского, да и публика собралась здесь попроще. Это были в основном денежные мешки – хитрые, предприимчивые, очень оборотистые люди, сумевшие на войне, кризисе и голоде сколотить миллионы. Все это были люди одного круга, и разговоры их даже в новогоднюю ночь вращались исключительно вокруг двух тем – биржа с куплей-продажей и вечные прибыли, позволяющие делать миллионы, еще миллионы и снова миллионы на сомнительной, нечестной игре под названием «крах старой жизни».

Старый мир рушился, ничем не поддерживаемый, во все стороны, а эти люди удачно зарабатывали деньги на этом разрушении, подтверждая истину о том, что большие деньги чаще всего зарабатываются на крушении прежней цивилизации.

Праздновали весело. Было много шампанского и вкусной еды. Шеф-повар, не из Парижа, а местный, одесский, постарался на славу, и блюда на новогоднем столе Гепнера меняли одно за другим. В полночь гости дружно выпили шампанское, прокричали «ура» и запустили под потолок серпантин. Потом одни принялись плясать под веселую музыку, а другие – забились по углам комнаты и посвятили себя все тому же, что было всегда, – биржи, прибыли, прибыли, биржи.

Мало кто заметил, как распахнулась парадная дверь особняка Гепнера, а прислугу заперли в кухне. В бальный зал вошла группа одетых в кожанки мужчин с револьверами в руках.

По знаку главаря, элегантного молодого человека в котелке и фраке, маэстро, руководящий праздничным оркестром, велел музыкантам прекратить играть, и наступила тишина. По всему периметру зал был окружен, возле двери выставлена охрана, а револьверы были нацелены на собравшихся в зале гостей.

– Ша! Прошу минуточку вашего внимания, господа хорошие! Слушайте сюда. – Вперед выступил молодой человек, и в зале моментально повисло совершенно гнетущее молчание. Даже дамы позабыли упасть в обморок, и внимательно следили за происходящим.

– Мы очень извиняемся, мы люди бедные, а вы богатые, едите и выпиваете, а на Молдаванке есть нечего. Так что вы должны заплатить за то, чтобы на Молдаванке тоже праздновали Новый год. Постарайтесь вести себя примерно, и всем будет хорошо. Мы люди добрые, пешком до дома идти не будете. Всем гостям в честь Нового года оставим по 10 рублей на извозчика. А пока прошу делать пожертвования для пролетарской Молдаванки.

После этого двое налетчиков принялись обходить гостей. Один собирал в мешок деньги из бумажников и драгоценности, другой же для острастки наставлял пистолет. Но непокорных не было. Под дулом пистолета дамы быстро избавлялись от драгоценностей, а мужчины, все как один, вынимали бумажники.

Разглядев в толпе гостей известного одесского врача, молодой человек тут же велел своим людям вернуть ему бумажник.

– Артистов и врачей не трогаем. Вы люди святых профессий. Уважаем и оставляем в покое.

Хозяину же дому миллионеру Гепнеру велел пройти с ним в кабинет.

– Вечер так приятно начался, так сделайте, чтобы он хорошо закончился. И не делайте мне нервы, мне и без вас есть кому их портить, – сказал он.

Молодой человек заставил Гепнера открыть сейф и забрал всё, что в нем было, – один миллион сто тысяч рублей. Гепнер заломил руки:

– Что вы делаете! Что же вы делаете! Мои дети умрут с голода!

– Ну, не прибедняйтесь! Вы очень скоро заработаете еще больше. Даже во время революции, месье Гепнер, люди не перестанут есть сладкое. Так что очень быстро вы заработаете себе еще один миллион.

– Но чем я заплачу рабочим? Их дети умрут с голода!

– Да что вы прицепились ко мне с вашими детями! Вы же платите рабочим копейки – удивительно, как они до сих пор не умерли с голоду! Платили бы людям нормально, не хранили бы в сейфе миллион, и тогда мы не пришли бы вас грабить! Так что вы сами виноваты.

– Я разорен… полностью разорен…

– Месье Гепнер, я забрал не сахар на вашем заводе, а всего лишь миллион рублей из вашего сейфа. И не надо рассказывать мне сказки, что вы заработали этот миллион честным образом, уплатив зарплату рабочим перед Новым годом и отвалив в казну все налоги. У меня уши отвалятся вас слушать! Ну, раз у вас такое чувствительное сердце, так и быть, чтобы все ваши дети не умерли с голоду, сто тысяч я вам оставлю. И учтите: это не вам, а вашим детям на молоко!

Молодой человек положил обратно в сейф две пачки по 50 тысяч рублей.

– В отличие от вас, месье Гепнер, я никогда не забираю у человека последнее. Помните об этом. Нет, провожать не надо. Продолжайте праздновать. Мы найдем выход сами.

Налетчики ушли так же внезапно и быстро, как появились. К утру вся Одесса только и говорила о том, как в новогоднюю ночь Мишка Японец ограбил сахарозаводчика Гепнера, забрав у него один миллион рублей.

Тюремный замок на Люстдорфской дороге высился напротив Второго Христианского кладбища, и место это считалось самым плохим во всем городе.

Высокие стены из темно-красного кирпича навевали уныние и тоску, а густые решетки только подчеркивали безнадежность положения тех, кто находился за ними.

Здесь повсюду были жандармы. Смотровые вышки, расставленные по периметру вокруг тюрьмы, обеспечивали полный обзор местности на много километров вокруг. Люди сторонились страшного места, так что прохожих почти не было. Лишь раз в месяц в мрачной стене из темного кирпича открывалась дверь, и возле этой двери выстраивалась очередь. В тюрьму принимали передачи. И не было ничего страшнее этой безнадежной, притихшей очереди.

Вот в такой очереди возле Тюремного замка стояли Таня и Корень. Они принесли передачу Геке. Для обоих прийти к тюрьме было смертельным риском. Особенно страшно рисковала Таня, ведь сыскная полиция до сих пор искала подельницу Геки, хипишницу с Дерибасовской, хотя эта знаменитая хипишница не появлялась на Дерибасовской уже не один месяц. Сыскари по обрывкам куцых розыскных данных составили ее предполагаемый портрет.

В нем фигурировала высокая худая девица с длинными рыжими волосами и едва заметным шрамом на левой щеке, разговаривающая с легким иностранным акцентом, – то есть полная противоположность Тане. Но следовало отдать должное розыскной деятельности полиции – именно в таком виде Таня участвовала в двух последних своих «налетах» (до ареста Геки). А рыжий парик с длинными волосами до сих пор пылился под Таниной кроватью – она все собиралась его сжечь, да как-то руки не ходили.

В очередь Таня оделась, как бедная крестьянка, завернув голову в уродливый пуховый платок. Она играла старую и некрасивую жену Корня, который тоже был загримирован под крестьянина. Гримом Таня даже дорисовала себе морщины. Получилось убедительно, никто не узнал бы ее так. Она не узнавала саму себя, ни внутренне, ни внешне, и с ходу сразу поддалась острому чувству безнадежной тоски, исходящей от тюремных стен.

Ни Тане, ни Корню не светило свидание с Гекой: Людоеду все свидания были запрещены. Все, что они могли, только оставить немного продуктов как разрешенную передачу, хотя и не были уверены в том, что до Геки эти продукты дойдут.

Корень тоже рисковал, появляясь возле тюрьмы. Многие жандармы знали в лицо одного из королей Молдаванки, и достаточно было лишь подозрения, чтобы Корень оказался на соседних нарах с Гекой. Особенно теперь, когда людей отправляли в тюрьму без малейших оснований для ареста – просто так, ни за что.

Но Корень считал Геку своим братом, и поэтому без малейших колебаний пожертвовал бы своей жизнью, если б этим мог его спасти. Однако жизнь его была не нужна.

Поэтому, когда стал известен день приема передач в городской тюрьме, и Таня, и Корень без малейших сомнений отправились туда. К тому моменту они были единственными в мире людьми, кого волновала и тревожила скромная судьба Геки. Его успели позабыть в преступной среде – таков жестокий криминальный мир.

Для того, чтобы изменить внешность, Корень даже отращивал усы и бороду. Таня помогла ему выкрасить волосы в другой цвет. Она же придумала легенду для жандармов, если вдруг их спросят, кто они такие, эти двое крестьян, передающих передачу выросшему в приюте сироте Геке.

– Дальние родственники со стороны отца, который умер до рождения Геки. А мать выбросила ребенка в приют, – твердила легенду Таня. – Мы знали о судьбе мальчика, но забрать к себе не могли, так как едва сводим концы с концами. Мы – крестьяне из Бессарабии, живем в Аккерманском уезде. Ты – жалкий подсобный рабочий, работаешь всю жизнь на местного барина, я – твоя жена, и у нас семеро детей. Мы еле-еле сводим концы с концами, но Геке принесли, что могли.

Корень назубок выучил легенду. По легенде передача, которую подготовили они для тюрьмы, тоже была скромной. Мешочек отварной картошки, кусок сала, завернутый в чистую тряпицу, краюха хлеба, кружок кровяной колбасы. При виде этой скромной крестьянской еды у Тани разрывалось сердце. Она готова была накупить для Геки самые дорогие деликатесы из лучших магазинов – рябчиков, балык, шампанское, паюсную икру… Но это было невозможно. А потому приходилось играть свою роль.

Когда они еще до рассвета заняли место в конце уже длинной очереди (люди стояли там с вечера и всю ночь проводили под стеной, ожидая, когда раскроются двери тюрьмы), Таня с удовлетворением отметила, что они с Корнем ничем не отличаются от всех прочих, находящихся здесь. Это была очередь из крестьян и городской бедноты, самых обездоленных и несчастных людей, и без того горькая доля которых стала еще ужасней и горше.

Корень страшно нервничал (любой вор жутко нервничает при виде тюрьмы), но Таня все время пожимала ему руку и в конце концов заставила успокоиться. К полудню, когда они отстояли уже больше семи часов, небо затянуло тучами и начал идти мелкий, колючий снег, сделавший пребывание людей в этой очереди еще более тягостным.

– Это за что… Опилки под шкурой… – Корень усмехнулся, оглядывая мрачные стены тюрьмы, – он в приюте выжил… А здесь и подавно выживет… Не сломается.

– Разве приют был хуже тюрьмы? – спросила Таня, имеющая обо всем этом очень отдаленное представление.

– Да уж похуже, – Корень опустил глаза вниз, лицо его стало мрачным. – Многие не выжили. Ни за сейчас, ни тогда… Ад как за картинку на старой церкви… Только за похуже будет. Голод, побои, болезни… Но мы с Гекой были самые стойкие. Кишки у этих падл слипнутся нам хребет перебить было… Мы с ним больше чем братья. Мы выжили. И сейчас выживем. Не дождутся.

– Приют в Одессе был?

– В Одессе. На Пересыпи – для детей бедняков. Голь перекатная, одни босяки. Мы даже не помним, когда туда попали. Кажется, всегда были там. И как научились ходить, так сразу унижения и боль. Нас били за шкуру так, что неба не взвидешь. Больше ничего не было. Еще голод – жрать страсть как хотелось, а за нечего было. Такой страшный, что я даже не знаю, что хуже – голод или вечная боль.

Корень замолчал. Таня слушала его, затаив дыхание, и на лице ее отразился такой ужас, что Корень пояснил:

– У нас воспитателем работал главный палач городской тюрьмы. Один на весь приют воспитатель. Падла захребетная. Заместь души дырявая шкура. И это так, не холоймес… Подрабатывал в приюте, значит. Воспитывал он так: каждый день нас порол розгами. А чтобы было больней, специально вымачивал их в соленом растворе. А если не хотел возиться с розгами, просто бил кулаком в голову. Бил так, шо свет темнел. Многие умирали с первого раза. Души, за так говорят, залетали до Бога. А я выжил. И Гека выжил тоже. Нам хребет не перебить. Никто больше, ни за какую жисть. Я не знаю, кто назначил палача воспитателем в детский приют… Да эти жирные, падлы захребетные, шо бумажки за деньги подмахивают – благотворители хреновы, сучье племя… Ладно мы, пацаны. Он точно так же порол и девочек. Пока одну не запорол насмерть. Она умерла. После этого ему запретили бить розгами девочек. Но недаром говорят, что за черную голову всем другим боком рожа вылезет. Он другое смикитрил, шкура подзаборная. Другое наказание, в смысле. Стал резать девчонкам пальцы ножом. За такое в жисть не запредставишь! Чуть что – бил ножом по пальцам, некоторые ходили все в шрамах. А одной даже отрезал пальцы совсем. Силу не рассчитал, пьяный был. Взял – и на руке пальцы отрезал.

– Матерь Божья… – только и могла выдохнуть Таня. Лишь теперь она начинала понимать, через какой ад прошел Гена.

– Это за девчонок он ножом зарезал потому, что они нежные, значит, – горько усмехнулся Корень, – а для нас, мальчишек, все оставалось прежним – розги и удары кулаком в голову. Жисть за две копейки, да и то даром… И никто с него не спрашивал, если в приюте среди детей кто умирал. Подумаешь… Шо за Богу душу, шо за черта… Сразу списывали… А его даже хвалили за то, что дисциплина у него хорошая. Выучил, значит, сопли за юшку наматывать… Я когда взрослым стал, думал, найду гада и удавлю. Кишки вырву падле. Таких опилок под шкуру насыплю – вовек задавиться будет. И за девчонку ту насмерть забитую, и за нас с Гекой. А потом как-то поостыл. Подумал – задавлю этого, другой будет. Не до него потом было. Хотелось все поскорее забыть.

– Забыл?

– Нет, не забыл. Мне до сих пор по ночам кошмары снятся, словно я в приюте. Не поверишь ни в жисть, но после этих снов просыпаюсь весь облитый как за холодный пот.

– Мне страшно… – Таня чуть не плакала.

– А знаешь, что самое страшное? – Голос Корня задрожал от гнева. – Я только потом за это узнал, да как случайно узнал! Гроши на приют постоянно выделялись так называемыми благотворителями хреновыми, попечителями из отцов города, этими шкурами дырявыми, шо нам опилки под душу засыпали, шо душу за Богу отправили как на холоймес, жертвовали деньги на этот приют, устраивали всякие там благотворительные балы среди богатых, ну, за такое, як великий гембель. А до нас эти гроши не доходили – шо мы, босота! Их за сразу тырили чиновники и руководство приюта! Деньги, на которые нас должны были кормить и учить! Мы голодали ни в жисть, нас кормили подгоревшей овсянкой да гнилой картошкой, животы к хребту враз присохли. А воспитателем был палач городской тюрьмы! Гембель творил за меньшую зарплату потому, что еще за одну он захапал в тюрьме! Вот так они экономили, чертово племя! Я когда узнал за все это, думал, ума решусь, душа за шкуру заедет. Потому, наверное, с легкостью и пошел в бандиты – чтобы грабить всю эту ворующую сволочь. Поступать за них так же, как они за нас, понимаешь?

Таня кивнула. Она очень хорошо понимала Корня. Ее тоже душила ненависть к тем, кто заставил ее ступить на скользкий путь, превратиться из воспитанной гимназистки в бандитку и воровку. Поэтому она вполне могла понять Корня, Геку и таких, как они. Все они не были рождены ворами и бандитами. Все они стали ворами и бандитами из-за равнодушия общества и человеческой жестокости.

– Он и сейчас есть, за этот приют, – с тоской подняв глаза вверх, Корень смотрел в тяжелое свинцовое небо, – там и за сейчас бьют детей, души наизнанку выворачивают и морят их голодом, тыря деньги. И когда я думаю об этом, я начинаю понимать, что нет никакого Бога. Его попросту нет. Есть только хаос – бессмысленный и жестокий.

Таня снова кивнула. Гека никогда не носил крестик. Теперь она поняла, почему.

Подошла их очередь. Таня даже вспотела от страха. Но никто их ни о чем не спросил. Усталый пожилой жандарм записал только фамилию того, кому предназначалась передача, и, открыв свертки, внимательно все изучил, прощупав содержимое. После этого снова завязал веревкой мешок, свалил его с запиской фамилии заключенного к стене, где было очень много других мешков, и заставил заплатить рубль тюремного сбора. Для бедных крестьян сумма эта была бы непомерно высокой. Таня поняла, что передачи тех, кто не может заплатить, жандармы оставляют себе, а потом делят продукты между собой. Но Таня и Корень, к неудовольствию жандарма, заплатили рубль. Он заставил их расписаться в огромной конторской книге (как настоящий крестьянин, Корень поставил крестик), после чего злобно рявкнул:

– Следующий!

Оказавшись в тюремном дворе, окруженном смотровыми вышками, Таня с Корнем очень быстро пошли обратно, стремясь поскорее уйти из страшного места. По дороге все оглядывалась назад. Там, в казематах этой страшной крепости, томился Гека, и Тане все чудился его голос, зовущий ее по имени.

Сумерки сгустились над городом, и в уютном ресторане французской кухни на Преображенской официанты зажгли затененные лампы. Несмотря на середину недели, столики были заняты почти все. Этот ресторан в Одессе любили, он привлекал хорошими ценами и вкусной кухней.

В отдельном кабинете, выходящем в общий зал, ужинали важные чины. Двое были заместителями начальника сыскной полиции Гиршфельда, а третий имел отношение к военному гарнизону и подчинялся непосредственно Сосновскому. Вечер был таким приятным, что за совместным ужином даже не говорили о делах.

В общем зале элегантный пианист играл на рояле ноктюрн Шопена. Музыка звучала не громко, являлась отличным дополнением к чудесной атмосфере ресторана.

В какой-то момент в зале появилась молоденькая цветочница. Девушка в старой шляпке, почти полностью скрывающей лицо, держала в руках огромную плетеную корзину, полную фиалок и роз. Она достаточно долго ходила по улице, предлагая свой нежный товар прохожим и заглядывая в большие окна ресторана. Наконец швейцар ресторана сжалился над ней и позволил войти внутрь.

– Купите цветы, господа! Розы и фиалки, за теплицу.

Кто-то купил букетик. Девушка заглянула и в отдельный кабинет, где ужинали важные чины.

– Цветы, господа! Не желаете приобрести?

Покупать цветы господа не выразили ни малейшего желания, и девушка, печально вздохнув, вернулась в общий зал. Кабинет не был отделен от общего зала дверью, вместо нее была изящная арка над проходом, закрытая матерчатой шторой. Но сейчас штора была отодвинута в сторону.

Девушка отошла к центру общего зала, остановилась напротив арки и вынула из корзины какой-то круглый предмет, завернутый в темную тряпку. Никто не обращал никакого внимания на ее действия. Посетители ресторана продолжали ужинать и слушать рояль, негромко переговариваясь.

Внезапно девушка размахнулась, точно, с прицелом, бросила этот предмет в отдельный кабинет и ринулась к выходу. Она уже успела выбежать на улицу, когда раздался взрыв. Посетители в кабинете были разнесены в клочья. В ресторане начался пожар. С дикими воплями люди начали выбегать из зала.

Но на этом кошмар не закончился. По посетителям ресторана, пытавшимся спастись от взрыва и огня, открыли стрельбу. Со всех сторон раздавалась пальба – стреляли револьверы и ружья. Поддавшиеся панике, обезумевшие от страха люди стали легкой добычей. Мостовая и тротуар были усеяны трупами. Кровь стекала в дождевую канаву, смешиваясь с подтаявшим снегом.

Все было кончено очень быстро. Большинство посетителей ресторана были расстреляны при выходе, многие были ранены. Они лежали на земле вперемежку с убитыми, а из соседних домов выбегали люди. В Одессе продолжался ад.

В январе выпал снег. Но город не долго оставался под чистым белым покрывалом. Снег шел всю ночь, но уже к утру превратился в грязное месиво, затоптанное множеством ног, во многих районах Одессы покрытое кровавыми потеками. Все чаще и чаще в городе проливалась кровь. И для Володи наступили страшные бессонные ночи, когда и дело Людоеда, и даже Таня отступили на второй план.

Круговорот адской машины военного времени захватил его, закружил с головой. И все вдруг стало каким-то кошмаром, пролетающим быстро-быстро, словно на ускоренной пленке в иллюзионе.

Несколько раз Володя участвовал в ночных перестрелках, и это произвело на него такое тяжелое впечатление, что он едва не заболел. Он, поэт и гуманист, всегда пытающийся воспеть человеческую жизнь как высшую ценность, держал оружие в руках и стрелял в темноту. А там, в темноте, освещенной тусклыми вспышками от оружейных пуль, слышались людские крики и были люди, настоящие, живые люди, а не картинки в книжках. Стрелять Володю научили очень быстро, по-походному, но он не прицеливался, а просто так стрелял в темноту. И молился про себя о том, чтобы его пули ни в кого не попали.

Кошмар закружил все настолько, что Володе самому было трудно разобраться, кто в кого стрелял. Вооруженных отрядов было так много, что он буквально сбился со счета. Они окружали Одессу со всех сторон, и соблюдать подобие мирной спокойной жизни в городе было бы жестокой насмешкой.

В дополнение ко всему стало плохо с продуктами. В магазинах и на Привозе поднялись цены, что стало еще одним поводом для недовольства горожан.

В эти дни Володя редко видел Таню, но постоянно думал о ней. Очень часто, совсем отупев от перестрелок и длинных допросов, он откидывался назад на кресле в своем кабинете и, на секунду закрыв глаза, представлял себе ее лицо. Только это не давало ему сойти с ума от реальности, вдруг оказавшейся такой жестокой.

Стрельба в разных районах города звучала каждую ночь. И очень часто, по утрам, отправляясь на службу в полицейский участок, Володя видел на снегу красные отпечатки того ужаса, который происходил здесь ночью. Они были повсюду – на Дворянской, на Садовой, на Дерибасовской, на Соборной площади, и казалось, что город задыхается в кровавом тумане, в котором белый снег больше всего напоминал саван.

В эти страшные, смутные дни из Одессы навсегда уехал дядя Володи. Он не попрощался перед отъездом в Петербург, и Володя понял, что разорваны все связи семьи Сосновских. Отныне каждый оставался предоставлен себе, каждый выживал, как мог. И Володя понял, что дядя спасая свою шкуру попросту бросил его. Впрочем, ему было на это плевать, и предательство дяди сильно Володю не задело.

Новый губернатор был назначен из Петербурга, но до Одессы пока не доехал. Его ждали со дня на день. А пока вся власть в городе неофициально перешла к городскому голове Пеликану, жандармскому управлению и сыскной полиции. Они руководствовались только силой, и обстановка в городе еще больше накалилась.

Писем от отца не было. Впрочем, письма вообще перестали приходить, так как поезда обстреливались. Володя был твердо уверен, что мама умерла. А молчание отца наталкивало на такие же мрачные мысли о нем. И это горе от потери родных постоянно терзало его душу.

Вскоре в Одессе стали обстреливать и подрывать полицейские участки. Пострадал и участок, где работал Володя, поэтому его кабинет перевели в главное управление городской сыскной полиции, в котором усилили охрану. Там они с Полипиным и работали.

По приказу Гиршфельда главной задачей становилось подавление гражданского сопротивления военными методами. Это означало открытый террор в городе и стрельбу без предупреждения. Из военного гарнизона выделялись специальные отряды, которые должны были патрулировать улицы.

Вторым приоритетным заданием Гиршфельд назвал полную ликвидацию уличных банд. Для этого применялся опять-таки метод военного террора. По законам военного времени предлагалось проводить короткий трибунал и сразу расстреливать всех, кого полиция заподозрит в причастности к криминальным бандам.

– Расстреливать на месте всех! Протоколы напишем потом, – говорил Гиршфельд, – только так мы покончим со всей этой нечистью, со всеми этими королями Молдаванки, которые возомнили себя законной властью в городе!

Полиции совместно с жандармами предлагалось устроить такой кровавый террор, чтобы больше никто не смел выходить с грабежами и стрельбой на улицы. Все это говорилось абсолютно безаппеляционным тоном, и Володе хотелось схватиться за голову. Он уже понимал, что грабежи не прекратятся до тех пор, пока в городе не прекратится голод, ведь большая часть населения Одессы и абсолютно вся Молдаванка живет в такой нищете и отчаянии, что для многих семей вооруженный грабеж часто единственная возможность выжить.

Но, похоже, в полиции никто не собирался это понимать. Город уже захлебывался от кровавого террора с обеих сторон – жандармы уничтожали криминалитет, а уличные банды с Молдаванки, в свою очередь, уничтожали жандармов.

Ну а Полипину и Володе было дано личное распоряжение Гиршфельда подготовить все документы по делу Ивана Гекатова, так называемого Людоеда, на суд, который должен был состояться в феврале.

– Дата суда уже назначена, – сказал Гиршфельд, – и нет никакого сомнения, что приговором будет повешение. Я не потерплю никаких проволочек. Мы должны показать всему городу, что боремся с преступностью не только на словах, но и на деле. Людоед должен быть повешен. И повешен до того момента, когда в городе начнутся серьезные уличные бои. Суд назначен на 25 февраля, и до 15 февраля дело должно быть полностью закрыто. Я жду от вас все документы, оформленные, как полагается по закону. Учтите: поблажек больше не будет, никому, ни по какому поводу. Будет проволочка – оба пойдете под военный трибунал.

Так Гиршфельд намекал на изменившееся положение Володи, который больше не был племянником губернатора, а стал одним из рядовых полицейских офицеров.

Вечером, впервые за столько дней, Володя зашел к Тане. Но ее дома не было. Дверь открыла Лиза и, смущаясь, сказала, что Таня пошла навестить свою подругу детства, но очень скоро придет. Володя вернулся к себе и стал писать стихи, и писал их до тех пор, пока Таня не постучала в его дверь. Разрумянившись на морозе, она была невероятно красивой, и Володя понял, как страшно по ней скучал.

Пытаясь согреть, он взял ее руки в свои и нежно поцеловал ее пальцы – самые прекрасные на свете. Таня засмеялась и отняла руки.

– Ты заставишь меня жалеть, что я пришла к тебе, – кокетливо сказала она.

– Никогда на свете! Просто… Я так сильно скучал.

– Я тоже.

Внезапно Володя понял, что ее слова – не пустой звук. В глазах Тани появилось что-то новое, они сияли как огромные далекие звезды, отражая в себе целый мир. И в этом мире центральной фигурой был он, Володя. Впервые он понял, что Таня смотрит на него не просто так, что он дорог ей, дорог по-настоящему, и это внезапное открытие вдруг наполнило его душу таким ликованием, что он едва не потерял сознание от этого внезапного счастья.

Дальше все произошло как-то очень естественно и быстро. Огромные глаза Тани вдруг оказались совсем близко от его лица, а губы впились в его губы с такой силой, что от сладости и страсти этого поцелуя у него свело дыхание. Никогда в жизни никто его так не целовал! Безумная любовь к Тане превратилась в сияющий костер страсти, и эта страсть захватывала его целиком.

– Не надо было сюда приходить, – Таня отстранилась от него, волосы ее были растрепаны.

– Но я люблю тебя! Я так сильно люблю тебя… – голос Володи дрожал.

– Я знаю. Ты тоже мне очень дорог.

– Ты любишь меня? Скажи! Ты тоже меня любишь?

– Люблю, – ответила Таня тихо, и Володя вдруг почувствовал какой-то страх, который не мог объяснить. В этом слове, которое должно было наполнить его небывалым счастьем, вдруг послышалась какая-то угроза…

– Мне лучше уйти. – Она направилась к двери так быстро, что Володя с трудом удержал ее за руку.

– Ты хочешь уйти потому, что призналась мне в любви? – спросил он.

– Все так сложно, ты не поймешь. – Таня не смотрела на него.

– Таня! – воскликнул Володя.

– Зачем ты приходил ко мне? – внезапно перевела она разговор.

Тут только Володя вспомнил, что собирался ей сообщить.

– Определена дата суда над Людоедом – 25 февраля.

– Что? – В глазах Тани вдруг сверкнуло такое пламя, что Володя даже отступил на шаг. – Разве его не выпустят?

– Нет, конечно. После суда его повесят.

– Но он не Людоед!

– Это уже не имеет никакого значения. Дело должно быть закрыто.

– Боже… Это ужасно… – Таня вдруг издала какой-то горловой всхлип и быстро выбежала из квартиры. Все это показалось Володе таким странным, что он даже не стал ее удерживать.

Камни полетели сразу со всех сторон. Осколки стекла рассыпались по паркету, образуя причудливую стеклянную лужу.

– На пол! Быстро! – Громкий голос Полипина вырвал Сосновского из оцепенения, заставил действовать быстро. Подчиняясь, он упал на пол, закрывая голову руками. И вовремя: выстрелы последовали за камнями почти сразу. Пули ударили в стену и срикошетили в письменный стол. Перевернув, Володя выставил его как щит между собою и окном.

Там, за окнами, бушевала толпа. Володя чувствовал зловещее дыхание этого монстра, вырвавшегося наружу и поражающего все вокруг адским огнем. Все смешалось в какой-то единый звук разрушения, и Володе вдруг подумалось, что настоящее разрушение должно быть именно таким – крики взбешенных, разъяренных людей, громкие звуки выстрелов, грохот разбитого стекла, и над всем этим – черная обреченность, как облако, повисшая в воздухе. Обреченность и для тех, кто прячется в этих ненадежных стенах, и для тех, кто собрался за ними.

Толпа намеревалась разгромить управление полиции и перебить всех, кто находился внутри. Когда первые камни полетели в окна, Володя и Полипин работали в одной из комнат полицейского управления.

Они почти не разговаривали после трагической гибели Людоеда. Эта страшная смерть произвела на Володю настолько тяжелое впечатление, что он даже собрался уходить из полиции. Но это было до февральского переворота. Потом в городе начался ад.

Грохот усилился – вместе с криками. Можно было определить, что толпа становится больше. Стреляли целенаправленно, в окна, и были отчетливо слышны вопли тех, в кого попали пули, – в управлении было полно людей.

В воздухе запахло гарью.

– Они бросают зажигательные смеси, – сказал Полипин, – надо быстрее убираться отсюда.

– Как мы уйдем? – от ужаса Володя почти кричал.

– Попробуем выбраться через двор. Нужно пробираться к коридору. Будем отстреливаться.

Полипин вытащил оружие и наугад выпустил несколько пуль в окно, прячась за столом, перевернутым Володей. Револьвер в руках Сосновского дрожал. Он никак не решался приподняться над столом и выстрелить. Со стороны окна раздались громкие крики – похоже, нападающие собирались идти на штурм.

– Пробирайся в коридор, я прикрою! – крикнул Полипин. Володе не надо было повторять дважды. Рывком он откатился назад и ударом ноги распахнул дверь, выстрелил наугад в сторону окна. Ползком, по битому стеклу Володя пробирался к выходу в коридор. Осколки стекла ранили его руки, но он не обращал внимания на порезы. Крики усилились. Начался штурм.

Нападавших было много. Володя видел, как в темнеющем проеме окна появился какой-то бандит. Полипин выстрелил в него почти в упор. Раскинув руки в стороны, с воплем бандит рухнул вниз. Но на его месте тут же появились двое других.

Володя был уже в коридоре, когда Полипин приподнялся над столом, прицеливаясь в залезавшего в окно бандита. Грянули выстрелы. Комната заполнилась пороховым дымом. Происшедшее потом Володя запомнил на всю жизнь.

Он был красив и горд, этот старый офицер сыскной полиции, принявший смерть с оружием в руке. Володя никогда не видел в фигуре Полипина столько красоты и достоинства. Это было предсмертное, пугающее мужество. Грянули выстрелы. На спине Полипина расплылись багровые цветы – пули прошили его насквозь. Медленно, все еще сжимая в руках оружие, он стал оседать вниз.

Бандиты были уже в комнате. Один, маленький, белобрысый, в упор прицелился в Володю. Глядя прямо ему в глаза, Сосновский бросил свое оружие в сторону на пол. Бандиты схватили его, швырнули в стену лицом, заломили ему руки, грубо обыскали, пытаясь отыскать оружие, но оружия не было.

Ругаясь, бандиты потащили Володю во двор. В дверях ему удалось обернуться. Последним, что он увидел, были широко раскрытые, направленные ввысь, мертвые глаза Полипина. В них не было ни страха, ни горечи, только спокойствие и удивление при виде неожиданной, внезапно настигшей его смерти.

Оставшихся в живых полицейских выволокли во двор. Их было достаточно много, но еще больше было нападавших – мужчин и женщин с разными лицами, выражавшими почти одинаковую агрессию и свирепость. Крики нескрываемой ненависти заглушили все вокруг.

Полицейских выстроили в ряд, и Володе вдруг показалось, что в толпе бандитов он видит Таню. Нет, это было невозможно. Что могла Таня делать здесь, в окружении уличных банд?

Во дворе в сопровождении вооруженной свиты появился молодой темноволосый человек с раскосыми глазами. Бандиты расступались перед ним, а по толпе, только что жаждущей крови, тут же пронеслось:

– Японец… Король…

Он двигался вдоль ряда бывших полицейских, заглядывая в глаза каждому. Наконец остановился:

– На ваших руках море крови. Целое море людской крови! Так вам и жить дальше с этим. Но на моих руках крови не будет. Убирайтесь!

Полицейские пошли через двор, сопровождаемые насмешливыми криками и улюлюканьем толпы. Володе вдруг снова показалось, что он видит Таню, но он тут же отогнал видение. Сосновский навсегда уходил из здания полицейского управления, из прошлой жизни. Он больше не служил в полиции.

Японец, несколько его адъютантов, Корень и Таня, которая все время была в толпе нападающих, шли по коридорам бывшего полицейского управления. Пожар уже был потушен, но в воздухе невыносимо воняло гарью. Здание не горело, но во дворе люди Японца жгли все полицейские документы, обнаруженные в здании. Из одной двери высунулся Гарик, личный адъютант Японца:

– Нашли! Он там!

Все вошли в комнату, где рядом с перевернутым столом лежал мертвый следователь Полипин.

– Это он, – сказал Японец Тане, останавливаясь над телом, – он велел его арестовать. Полипин. Вел дело Людоеда.

Таня решительно шагнула вперед, остановилась и изо всех сил плюнула в мертвое лицо.

– Почему? – закричала она, повернувшись к Японцу, – почему ты не убил его раньше?

Затем, издав короткое, болезненное рыдание, быстро выбежала из комнаты. Мужчины с горечью смотрели ей вслед.

7 и 8 марта 1917 года, после массового разгрома полицейских участков и жандармских управ в Одессе, когда погибло очень большое количество жандармов и сотрудников полиции, новая власть, назначенная Временным правительством, приняла экстренные меры. Были посажены под арест городской голова Борис Пеликан, начальник сыскной полиции Гиршфельд и все его заместители – всего 14 человек. Жандармское управление и полиция были расформированы. Появилась народная милиция, ее главой стал профессор Новороссийского университета Завьялов. Но чистки и аресты не коснулись многих бывших полицейских. Тем из них, кто не был запятнан в массовых расстрелах гражданского населения и погромах на Молдаванке, было предложено вернуться обратно, уже в ряды милиции, и охранять правопорядок в городе. Новой милиции требовались сотрудники, которые имели опыт в борьбе с мародерством, грабежами и налетами. Володе также поступило подобное предложение.

Он лично встретился с Завьяловым – человеком интеллигентным, но решительным. Как и вся прогрессивная одесская общественность, Завьялов осуждал жестокий террор, развязанный бывшими жандармами и полицией, когда без суда и следствия, по малейшему подозрению, расстреливали людей.

– У вас серьезная слава, – говорил Завьялов Володе, – вы арестовали жестокого убийцу Людоеда, что само по себе праздник. Почему бы вам снова не послужить людям? Мы должны остановить грабежи и разбой.

Завьялов говорил разумно и решительно, но перед глазами Володи все стояло мертвое лицо Полипина. Не отказываясь сразу, он обещал подумать. Но, выйдя из кабинета Завьялова, понял, что не вернется ко всему этому никогда. Володя еще не знал, чем будет заниматься, но всех этих политических игр, сопровождаемых кровью и стрельбой, больше не хотел. Он найдет себе занятие. Может, отыщет Людоеда. Хотя бы ради памяти Полипина. И ради азарта охотника, не выследившего свою дичь и продолжающего идти по следу.

Увидев Таню через весь этот тяжелый промежуток времени, Володя был поражен. Она похудела, осунулась, а по лицу ее время от времени пробегали какие-то мрачные тени.

– Я болела, – прокомментировала Таня его вежливое недоумение (Володя был слишком хорошо воспитан, чтобы спросить прямо, что произошло), – меня неожиданно подкосила испанка. Это ужасная болезнь! Я до сих пор не пришла в себя. Теперь, когда ты стал гражданским, самое время заняться поисками Людоеда. Надеюсь, ты по-прежнему настроен его найти?

– Более чем, – Володя горько улыбнулся, – хотя теперь это уже не имеет никакого значения.

– Это имеет значение для нас, – без тени улыбки сказала Таня. – Надеюсь, ты в курсе, что завтра вечером состоится вторая игра?

Игру, назначенную на конец февраля, из-за политических волнений перенесли на середину марта, и Володя получил специальное уведомление об этом на фирменном бланке китайской чайной «Зеленый дракон». Он воспользовался им как предлогом, чтобы в очередной раз прийти к Тане.

Они разговаривали в гостиной, когда мимо них вдруг прошла женщина в форме медицинской сиделки, неся в руках металлический поднос для шприцев.

– У меня гостит пожилая родственница из Киева, – объяснила Таня. – Она только приехала и слегла. Сердце. Серьезная болезнь. Пришлось нанять сиделку, чтобы она за ней постоянно ухаживала.

– Ты ангел, – сказал Володя, – у тебя золотое сердце.

Но Таня нахмурилась, а в глазах ее сверкнули молнии – она контролировала себя все хуже и хуже, и нервы часто ее подводили.

– Я знаю, что произошло с Людоедом… Вернее, арестованным, как Людоед, – поправила себя Таня. – Я была возле здания суда и даже отдаленно видела взрыв. И там же, у здания суда, в толпе, я услышала одну очень интересную вещь, которая не дает мне покоя. Я услышала рассказ об убийце, который жил в Одессе раньше, об Одиноком Волке. Говорили, что он убивал своих жертв в точности так, как Людоед.

– Как интересно, что ты об этом заговорила! – встрепенулся Володя. – Я даже изучал это дело, специально поднял в архиве! Илья Кодыма, по прозвищу Одинокий Волк, убивал своих жертв действительно так, как Людоед.

И Володя рассказал ей всё, что знал об этом деле. Таня слушала очень внимательно, не перебивая.

– Ты сказал, что у Одинокого Волка была семья. Что же с ней стало?

– Жена умерла, а детей отправили в приют.

– Детей? Их было несколько?

– Я не знаю. Я не искал таких подробностей, – ответил Володя. – Ты думаешь, Людоед имеет какое-то отношение к Одинокому Волку? – удивился он. – Разве такое передается по наследству?

– Но ведь это выглядит логично, не правда ли? – взволнованно произнесла Таня. – Гораздо логичнее, чем все наши предположения, что были до того. Если кто-то из детей Ильи Кодымы выжил, то он вполне может унаследовать больную психику отца. Мы должны узнать, что произошло с детьми. В архиве есть документы?

– Мы можем попробовать их достать.

Проникнуть в архив Володе удалось без труда – он практически не охранялся. Барышня, работающая там прежде, осталась служить в архиве и была уверена, что Володя так же служит в полиции, которая теперь называется по-новому. На следующий день Володя снова был у Тани.

– Очень скупые документы. В них сказано, что двое малолетних детей Ильи Кодымы, 5 и 7 лет, были отправлены в приют на Пересыпи под фамилией Кодыма.

– Двое малолетних детей… – задумчиво повторила Таня. А увидев адрес, вздрогнула всем телом: это был адрес того самого приюта, о котором рассказывал Корень и где главным воспитателем работал палач городской тюрьмы.

Чтобы получить информацию от директора приюта, Таня смело использовала самый простой и понятный способ – взятку, уверенно вложив ему в руку крупные денежные купюры.

– Не знаю, зачем ворошить прошлое… – Но деньги действовали завораживающе, и директор приюта не мог отказать. Он поднял архивные документы.

– Вот, двое детей, Кодыма, 5 и 7 лет. Были доставлены по решению городского суда.

– Когда они вышли из приюта?

– Сейчас посмотрим… – Директор принялся листать толстые архивные книги, – смотрите, интересный документ. Лукерья Кодыма, умерла в приюте в возрасте 8 лет.

– От чего она умерла? – в лоб спросила Таня.

– Ну… – растерялся директор, – болезнь, мало ли от чего умирают дети…

– Ее забили насмерть, – выпалила Таня, вспомнив рассказ Корня. – Это девочка из женского отделения, которую розгами запороли насмерть! Ваш воспитатель, палач городской тюрьмы!

Таня почти физически ощущала, как дрожит рядом с ней Володя, как от страшных ее слов у него поднимаются дыбом волосы.

– Откуда вы знаете? Это несчастный случай! – воскликнул директор.

– Значит, я права, – горько сказала Таня.

– Это была дочь убийцы – кто должен был с ней церемониться? – попытался защититься он. – Но после этого… несчастного случая… я лично запретил применять в женском отделении розги!

– А второй ребенок? Кто это был? Что стало с ним?

– Сейчас поищу упоминание в документах, – директор снова начал листать книги. – Вот запись. П. Кодыма, выпуск. Очевидно, покинул приют в возрасте 16 лет. Записано так.

– П. Кодыма? Как его имя?

– Я не знаю. Надо спросить. Я сейчас, – директор быстро выскользнул за дверь.

– Таня… – начал было Володя дрожащим голосом, но Таня резко перебила его:

– Молчи. Не сейчас.

Вернулся директор очень быстро. Похоже, Тане удалось здорово его напугать.

– Я выяснил имя. Кажется, Паша, – выдохнул он, – его звали Паша.

– Сын… – прошептала Таня, – вторым, пятилетним, ребенком был сын.

– Нужно думать. Что мы знаем о месте, где расположена Карантинная гавань? – Таня и Володя сидели за столом в его комнате, чертили план Карантинной гавани и опиумной курильни, где происходили собрания клуба.

– Знаем только одно, – Володя пожал плечами, – что это порт. Может ли быть лабиринт под портом?

– Тут надо понять, что для них значит слово «лабиринт». Как по мне, так лабиринт означает только одно – катакомбы. Вся Одесса, по крайней мере, большая часть побережья и центр, стоит на кабакомбах. А катакомбы это действительно лабиринт, который имеет выходы на побережье, но только не в порт. В порту слишком много строительства, укрепления для захода тяжелых кораблей. Плюс – торговые склады и военная гавань. Под портом нет катакомб.

– Ты хочешь сказать, что вход в лабиринт находится не в курильне?

– Именно. Курильня – это просто антураж, декорация. Вход находится в другом месте. Что происходит потом? Предположим, жертву заводят в катакомбы и дают какую-то подсказку – допустим, примитивную карту. И она должна идти по определенному маршруту. Но из катакомб жертва не выходит, потому что где-то по дороге ее встречает убийца. Значит, Людоед – это либо сам хозяин клуба, либо человек, очень близко приближенный к нему, тот, кто досконально изучил всю структуру лабиринта, все выходы и ходы. Да, всё сходится. В катакомбах холодно, там всегда низкая температура воздуха, и в зимнее время года становится только холоднее. Значит, там можно хранить труп.

– Как утверждал врач, тела хранились в холодном месте около недели, – сказал Володя.

– Ну да, – продолжала Таня оживленно, – все сходится. Тело прятали в катакомбах, поблизости от того места, где Людоед убивал своих жертв. Поэтому нигде не было свежих следов крови. Кровь оставалась на месте убийства. А потом Людоед отвозил труп и подбрасывал так, чтобы его нашли.

– В смысле отвозил? В экипаже, что ли?

– Точно. Наш Людоед богатый человек, у него есть собственный экипаж. И он умело им пользуется. К тому же есть еще один момент. Чаще всего жертвы и части тел находили в центре. Значит, центр города – это место, которое Людоед лучше всего знает.

– Людоед живет в центре, – начал перечислять Володя. – Он богатый человек, у него свой экипаж, в любое время суток он передвигается по городу, он владелец клуба Анубис или лицо, приближенное к владельцу, и его настоящее имя Павел Кодыма – все так?

– Все верно. Теоретически мы нашли Людоеда, – усмехнулась Таня. – Хотя насчет его имени – это просто догадка, не факт. Осталось только найти вход в лабиринт.

– Ты сказала, у тебя есть мысль.

– Есть. Я думаю, вход спрятан в приюте повешенных на побережье, в заброшенном доме. Помнишь, что говорил рыбак? Что время от времени в доме раздаются странные голоса и видны блуждающие огни. Значит, они идут туда. И это происходит не очень часто. Если предположить, что человек, который вытянул ухо, пятый обладатель выигрышного знака, то между Татарским и им появляется большой временной промежуток. Людоед или затаился, или кто-то из тех, кто работает в клубе, заподозрил неладное. В любом случае Людоед просто взял паузу, но не собирается останавливаться. Он решил продолжить. И мы должны спешить.

– А если это ошибка, и вход не там? – Володя задал это вопрос не Тане, а, похоже, себе.

– Мы должны попробовать, осмотреть это место. За день до того, как туда приведут пятую жертву. Мы займем его место.

Таня, в отличие от Сосновского, не сомневалась.

Пули ударили в стену, рикошетом отскочили от металлических ворот. Выстрелы были повсюду. Огненные всполохи в темноте напоминали крошечные яркие цветы, которые, загораясь, гасли тут же, в снегу. Страшные цветы смерти…

На Коблевской шел уличный бой, и едва Володя и Таня выбрались из квартиры Грановского, как чуть не угодили под обстрел. Вдоль мостовой кто-то перевернул доски, бревна, соорудив примитивные баррикады.

Воздух был наполнен гарью. Поодаль горели костры. Черный дым стлался по земле, обволакивал ноздри. Выстрелы раздавались везде. Быстро схватив Таню за плечи, Володя толкнул ее к ближайшему подъезду, где она тут же прижалась к стене. По мраморной лестнице подъезда бежали какие-то люди, на ходу доставая оружие, не обращая на Володю и Таню никакого внимания.

Все это казалось страшным сном – холод этой нескончаемой ночи, ужас открывшейся правды о Людоеде и вот теперь выстрелы и смерть в темноте, где люди стреляют в других людей, где прежние друзья и братья превратились во врагов, и никто больше не разберет, где ложь, а где истина. Да и какой смысл в этой истине, если она залита кровью.

– Мне страшно… – прошептала Таня.

– Не бойся. Я выведу тебя отсюда, – отозвался Володя, совсем не понимая, что Таня боится не выстрелов, а совсем другого.

– Новая полиция воюет с бандами, – Володя выглянул из подъезда, – решили всерьез поприжать эту сволочь. И правильно. Сейчас не место разбою.

– Что ты будешь делать теперь? – спросила Таня, вслед за Володей выглядывая из подъезда.

– Доведу тебя до дома, чтобы быть уверенным в твоей безопасности.

– Я не об этом. Что ты будешь делать теперь?

– Я не знаю, – Володя обернулся, испытующе глядя на Таню, – я ничего не знаю. Все, что я могу, только думать о тебе.

Выстрелы чуть стихли, и, крепко взяв Таню за руку, Володя скомандовал:

– Пошли.

Город, разоренный ночной уличной войной, был страшен. Возле самого дома они споткнулись о труп. Молодой мужчина с длинной черной бородой лежал на спине, на снегу, уставившись застывшими глазами в черное небо, а из шеи его стекала на снег черная кровь. И в глазах его почему-то застыл не страх, не отчаяние, не боль, а только бесконечное удивление, то самое удивление, которое Володя увидел в глазах Полипина. Так была страшна неожиданная, бессмысленная, внезапная смерть…

Костры догорали. Из ближайших подворотен выходили какие-то люди, собирались возле костров, коротко, обрывисто переговаривались между собой. В руках у всех было оружие. Блики пламени плясали на ружейных стволах, на темных рукоятках револьверов, по-простецки заткнутых за пояс. Воздух был насыщен тревогой, исходящей от этих напряженных людей. В отдалении, дальше по улице, виднелись трупы.

– Полиция, похоже, отступила, – Володя держал револьвер в руках, – а это бандиты. Мы должны уходить как можно скорей, пока они не заметили нас. Это слишком серьезно, но ты не бойся.

– Я не боюсь, – Таня пожала плечами, ей вдруг стало смешно. Слишком много страшного видела она в своей жизни, чтобы испугаться этих черных, застывших фигур, стреляющих в ночной темноте.

От ближайшего костра отделились трое мужчин и быстро пошли в их сторону. Володя вскинул в руке револьвер.

– Не подходи! Буду стрелять!

– Да постой же ты! Таня… – раздался знакомый голос.

– Не стреляй, – Таня быстро опустила руку Володи вниз, едва не выбив у него револьвер. – Не стреляй! Опусти оружие!

– Таня, но это же бандиты!.. – воскликнул он.

Но их уже окружили трое мужчин, и один из них фамильярно, по-дружески схватил Таню за руку.

– Где ты пошла? Мы ищем тебя за весь город! – Это был Корень, а вместе с ним – двое его людей.

– Корень, почему была стрельба? – спросила Таня.

– А, за цей гембель не стоит простужаться! Угодили в засаду. Случайно. Два адиёта в четыре ряда! Но мы быстро отбились, как мышь от цугундера.

– Наши все целы? – Таня говорила быстро, по-деловому, боясь посмотреть на Володю, глаза которого все шире распахивались от удивления… и ужаса.

– Вроде слава богу, за все. Зуб ранен.

– Отвезли в больницу?

– Да за сейчас! Сейчас что-нибудь найдем – чи лошадь гнилую, чи за пролетку какую. Он в руку ранен, не тяжело. Свинота не оцинкованная, полез, как фраер, на ножи! Круче на ушах хотел стать. До больницы дотянет. Ты лучше скажи, где ты пошла? За тебя срочно хочет видеть Японец.

– Зачем?

– А я за это знаю? Он мине за це не сказал. Тут за такое дело… Японец собирается идти на штурм тюрьмы.

– Что?

– Эти слова не можут выйти из мой рот. Но гембель дойдет порядочный. Японец собирается тюрьму открыть. Взять штурмом. Много его людей попалось в облаву. И наших тоже. Чтобы всех выпустить. Говорит, чтобы и ты пришла. Опасно не будет. Шухер будет. Грандиозный! – Корень засмеялся.

– Корень! Ты что, забыл историю с Салом? – воскликнула Таня. – Вас же перестреляют, как цыплят!

– За это было давно. Теперь мы умеем держать в руках оружие. Кто прихочет держать мине за фраера? Той як выкишиться отсюдой – пятки не успеет причесать!

– Ты не можешь пойти! Ты не налетчик! – настаивала девушка.

– Был когда-то. Да у Японца штурмовые отряды есть, я теперь там. И я не могу не пойти. Ради Геки.

– Гека мертв! Ты думаешь, он бы этого хотел? Он бы хотел, чтобы ты вот так глупо умер, при штурме? – Таня смотрела Корню прямо в глаза.

– Це не шмутки, це шара. Мы пойдем, – твердо ответил он. – А ты с Японцем поговори. Он велел тебя позвать. Он тебе еще что-то сказать хочет, помимо этого.

– Что?

– А я за это знаю? Мне он не передавал. Сама узнаешь, если захочешь. Да, еще новость, все собираюсь тебе сказать. Косому горло перерезали. И Щеголю тоже. Концы!

– Давно пора было это сделать. – Глаза Тани злобно сверкнули. – Лучше бы это произошло пару месяцев назад.

– Так ты пойдешь к Японцу? – спросил Корень.

– Пойду. Чуть позже, – кивнула Таня.

– Тебе не холодно в ногах? Давай я за тебя домой доведу, – вдруг забеспокоился он.

– Я сама. Все будет в порядке, – улыбнулась Таня.

Она пожала Корню руки, и все трое бандитов шагнули в темноту, к тревоге, гари, кострам, к вооруженным людям. Только теперь Таня обернулась к Володе, и ее поразило выражение его глаз, то, как он на нее смотрел.

– Ты… ты такая же, как эти отродья! – Володя отшатнулся от нее. – Ты бандитка!..

– Всё верно, – Таня слишком устала, чтобы изворачиваться и лгать, и решила – будь что будет – говорить правду. – Эти люди – они такие же, как и я. Я в банде Корня.

– В банде Корня?! – Володя не мог поверить.

– Это был Корень. Но ты, конечно, его узнал. Видел заполненную карточку. Все правильно.

– Ты воровка?

– Почти. Слышал о знаменитой хипишнице с Дерибасовской? Вы искали ее, но не нашли.

– Ты хочешь сказать… – Володя не мог больше говорить.

– Да. Хочу, – твердо произнесла Таня. – Я это придумала. Я это делала. Но я заплатила за всё страшную цену. И я не воровка.

– А кто? – Глаза Володи вдруг стали чужими. Он смотрел на нее так, как смотрят на неприятное, омерзительное насекомое – с презрением, ненавистью и таким глубоким отвращением, что Таня испытала от этого почти физическую боль, словно он ударил ее ножом в сердце.

– Володя, я давно хотела тебе всё рассказать. Эта ложь убивала меня тоже… – Таня попыталась подойти к нему, прикоснуться рукой, но он отшатнулся от нее, словно она была прокаженной.

– Не подходи ко мне!

– Ты же ничего не знаешь! Я расскажу тебе всё, – умоляла Таня.

– А я и не хочу знать. Я уже давно всё понял. Я давно догадывался, что в тебе что-то не так. Ты вела себя не так, как ведут себя приличные барышни. Но я даже не предполагал такое… Какого же дурака ты из меня сделала! – Володя схватился за голову.

– Нет, это не так. У меня не было другого выхода. Я не воровка. Я не хотела становиться такой. Я должна была спасти одного близкого человека, я сделала это ради того, чтобы спасти человека, который посвятил мне всю свою жизнь…

– Мне всё равно, ради чего ты это сделала. Для той грязи, в которой ты оказалась, нет и не может быть никаких оправданий. Я больше не хочу тебя видеть. Убирайся к своим бандитам. – Голос Володи уже не дрожал, и слова его звучали твердо и резко.

– Володя, пожалуйста… – Таня вдруг почувствовала, как текут по ее щекам раскаленные, мучительно едкие слезы. – Выслушай меня… Хотя бы выслушай… Я же люблю тебя… Я люблю тебя… Это правда…

– Я не могу любить бандитку и воровку. Мне казалось, что я тебя люблю. Но теперь ты вызываешь у меня только отвращение.

– Володя, нет! Пожалуйста, не говори так! Я же знаю – ты меня любишь!

– Это просто смешно! На каком еще языке сказать, что ты вызываешь у меня омерзение? Убирайся к своим бандитам! Тебе место среди самых подонков. Там и сиди, там и говори о любви, если такие, как ты, умеют любить.

– Пожалуйста… Я люблю тебя… – Таня захлебывалась рыданиями, она уже не могла их сдержать. Ей вдруг захотелось упасть в снег, схватить его за ноги. Но только последние остатки человеческого достоинства и гордости удерживали ее от этого унижения. Своими жестокими словами Володя разбивал ее сердце.

Она пережила смерть Геки, но сердце ее не было разбито. Оно разбивалось теперь, в этой страшной ночи, когда вдруг ясно и отчетливо Таня поняла, как любит Володю, любит страшно, отчаянно, любит больше собственной жизни. Она хотела бы сейчас умереть, только чтобы вызвать хоть какую-то теплоту в его глазах. Но краем уходящего сознания понимала, что и смерть ее будет бесполезной и вызовет у него только холод и отвращение.

– Я люблю тебя… – Как утопающий, хватаясь за последнюю соломинку, Таня повторяла эти страшные слова, которые становились ее собственным приговором.

Володя смотрел на нее холодно и зло.

– А я тебя нет. Я не могу любить воровку. Между нами не может быть ничего общего.

– Пожалуйста, не уходи так! Не бросай меня здесь! – Таня рыдала в голос так громко, что на них уже оборачивались. – Не делай этого! Не поступай так жестоко! Даже у осужденных на смерть есть последнее слово!

– Прекрати ломать эту дешевую комедию! Мне противно на тебя смотреть. Ты действительно жалкая тварь, утратившая последние крохи достоинства.

– Я не жалкая тварь! – Все еще рыдая, Таня выпрямилась во весь рост и гордо подняла голову. – Ты не смеешь говорить со мной так! Это ты жалок, это ты не имеешь ни доброты, ни понимания! Бессердечный, эгоистичный, ты не способен разглядеть вокруг ничего, даже собственной глупости!

– Смешно! Жаль, что я не служу в полиции. Я бы отправил тебя на каторгу, – холодно произнес Сосновский.

– Да, ты бы это сделал, не сомневаюсь. Точно так же убил бы, как убил Геку.

– Геку? Ты была знакома с этим бандитом?

– Гека был моим единственным другом. Он был лучше, чем ты. В отличие от тебя, у него было понимание, доброта и человечность.

Володя развернулся и быстро пошел прочь, в темноту. Таня больше не могла его удерживать. Она осталась одна. Костры догорали, темнота становилась все гуще и гуще. Все еще продолжая плакать, она побрела прочь, с болью чувствуя, как вместе со слезами вытекают капли крови из ее израненного сердца.

Дом был тих, пуст, погружен в темноту. Часть богатых жильцов убежала из своих квартир, а другие попрятались по углам, опасаясь близкой ночной перестрелки.

Дверь ей открыла Лиза – бледная как смерть. Глаза ее были заплаканы, а волосы всклокочены.

– Где ты ходишь? Я с ног сбилась, разыскивая тебя, – Лиза выросла перед ней, как тень. – Бабушка…

Дыхание Тани остановилось. Она бросилась в комнату. Бабушка лежала на спине. Руки ее были красиво сложены на груди, а застывшее лицо казалось удивительно спокойным. Ее заострившиеся черты покрывала вечная красота, и никогда еще бабушка не казалась такой прекрасной. На столе, возле иконки, горела тоненькая свеча.

Таня как подкошенная рухнула на колени рядом с кроватью. Целовала ее руки, пытаясь согреть. Но руки бабушки были холодны как лед, а глаза закрыты. Щеки ее покрывала восковая бледность – признак страшного странствия в другой из миров.

– Она умерла почти сразу, как только ты вчера ушла. Очень тихо. На минутку пришла в сознание. Глаза ее были открыты, она посмотрела на меня, не узнавая, и тихонько так прошептала: «Таня…» Потом глянула, словно пытаясь понять, ты это или нет, вздохнула и вытянулась. Я священника из соседней церкви позвала. Он ее отпел. Потом мы ее переодели. Тихо так, спокойно умерла. Тебя звала. Любила она тебя, больше всего на свете…

Эта жуткая ночь жестоких потерь заканчивалась такой страшной потерей, по сравнению с которой все остальное казалось незначительным, не существующим. Таня очень хотела потерять сознание и отключиться от этой черной боли, но не могла. Она оставалась жить дальше – с разбитым сердцем и вдруг рухнувшим миром, состоящим только из мучительной боли. Боли, которую, как живое существо, она вечно будет обречена носить с собой.