Бывает, что в каком-то порту некоторое время стоят два корабля, а затем уходят в дальние моря. Проходят годы, а может быть, и десятилетия, и затем они случайно встретятся в совсем другом порту. Оба капитана тщательно осмотрят друг на друга, интересуясь, что сделало время с давним товарищем, какие места он посетил, какие с ним произошли приключения, какие потери он понёс и какие выгоды приобрёл. Так и случилось, когда Ланни Бэдд увидел профессора Олстона в холле одного из роскошных отелей Нью-Йорка. "Давно не виделись", — сказал он, потому что тогда было модным быть китайцем. При встрече с друзьями нужно было сказать: "По словам Конфуция", а потом можно было нести полную чушь или что ещё можно было придумать.

"На самом деле, профессор" — серьезно продолжал Ланни, — "мне стыдно, что я потерял связь с вами. Вы не можете себе представить, какую важную роль вы сыграли в моей жизни".

''Почти восемнадцать лет без нескольких дней, как мы расстались в Париже", — вычислил собеседник.

"И почти половина моей жизни с тех пор", — добавил Ланни.

Олстон все еще думал о нем, как о юноше, и сейчас увидел, что прошедшие годы благожелательно обошлись с ним. На его правильных и приятных чертах лица не было никаких следов забот, а в волнистых каштановых волосах и аккуратно подстриженных усах не было и намека на седину. Ланни был одет с иголочки и отличался легкостью в разговоре, которая приобретается с самого раннего детства, когда все бывает так, как должно быть. Когда всё делаешь настолько правильно, что не можешь быть неправильным, даже если захочешь, что люди будут считать милой эксцентричностью.

А Ланни видел довольно хилого маленького джентльмена с полностью седыми волосами, в очках в роговой оправе и льняном костюме, которой быстро становится мятым. "Чарли" Олстон никогда не делал ничего правильно. В колледже он был "зубрилой", так отец Ланни называл его, и он никогда не будет свободен от подозрения, что люди, которые всегда были правы, следят за ним. Он был добрым, а также мудрым старым джентльменом, и это в какой-то степени немного скрадывает другие недостатки, но не полностью, как считает весь светский мир. Ланни вспомнил, что Чарльз Т. Олстон был одним из активных деятелей Нового курса. Поэтому, возможно, он уже не преподаёт в колледже.

"Я слышал о вас окольным путём", — сказал Олстон, не уточняя каким. Возможно, это было из газет, бывший географ добавил: "Я надеюсь, что ваш развод не слишком повредил вам".

"Моя бывшая жена переместилась вверх по социальной лестнице, а я был одной из ступенек". — Ланни сказал это с улыбкой. На самом деле он так не думал, потому что был доволен своим положением на социальной лестнице, присущим внуку владельца Оружейных заводов Бэдд и сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.

"Что вы делаете в этой жизни?" — пожелал знать пожилой человек. Это была увертюра, которая требовала искреннего ответа. "Вы свободны в течение следующего часа или двух?" — спросил Ланни и сообщил, что в это время он должен осмотреть коллекцию современной живописи, которая, возможно, в ближайшее время выйдет на рынок. "Вот так я зарабатываю себе на жизнь. Есть люди, которые настолько наивны, что верят моим суждениям, сколько стоят картины, и это дает мне возможность проводить остальную часть моего времени в безделье и тунеядстве". — он сказал это, опять улыбаясь.

Бывший географ ответил, что был бы рад осмотреть произведения искусства под руководством такого авторитета, и они вышли из гостиницы и взяли такси. Через несколько минут езды они вышли перед одним из таких заведений на Парк-авеню, где нужно либо владеть квартирой, либо платить несколько тысяч долларов в месяц арендной платы. Персонаж, который, мог бы быть одним из гренадеров Фридриха Великого, открыл для них дверь такси. Служащий с бутоньеркой спросил имя Ланни. Молодая женщина с блестящими красными губами произнесла его по телефону. Мальчик-лифтёр с несколькими рядами пуговиц вознёс их к небу. А пожилой сторож провёл их в ярус комнат, который, по-видимому, окружал всё здание и давал возможность окинуть соколиным взором остров Манхэттен и его окрестности.

В середине лета семья была в отъезде. Мебель была покрыта чехлами жёлто-коричневого цвета, шторы опущены, но сторож поднял одну, и посетители могли полюбоваться розарием в пентхаусе. Затем они прогулялись из комнаты в комнату, рассматривая картины, каждая из которых имела отдельный "осветитель", который включал сторож. Они постояли некоторое время в тишине, после чего Ланни Бэдд начал одну из своих хорошо подготовленных лекций. Этому искусству он научился, чтобы производить впечатление на самых эксклюзивных людей, тех, кто является дважды элитой, обладающей как богатством, так и культурой.

— Обратите внимание на аристократическую ауру, которой Сарджент окружает свою модель. Вы видите, что голова несколько пропорционально меньше остальных размеров леди. Миссис Уинстед в действительности не была такой, могу вас заверить, потому что я ее знал. И здесь не было никакого просчета художника. Потому что его я знал еще лучше, наблюдая за ним в горах и долинах вокруг дома моей матери на Ривьере. И могу свидетельствовать, что он был в состоянии точно воспроизвести все пропорции, когда считал, что это желательно. Но его целью было выбрать наиболее характерные особенности своего объекта и довести их до вашего внимания. Он бы сказал, если вы хотите буквальной точности, то фотограф для вас сделает это в доли секунды. Но дело художника изобразить душу своего объекта.

"Не полностью игнорируя мнения объекта о своей душе", — заметил Олстон со следами улыбки.

"Конечно", — согласился другой. — "Еще во времена древнего Египта художники научились изображать хозяина выше и внушительнее его рабов. Только в последнее время, начиная, возможно, с Гойи, художники отважились смешивать следы юмора с их подобострастием".

— Можете ли вы сказать, что здесь был такой же случай?

— Это была печальная леди, как вы можете понять. Они были чрезвычайно богаты и, соответственно, горделивы. Они жили в огромном поместье, и их две прекрасные дочери были воспитаны в большой строгости и сопровождались компаньонкой во всех их передвижениях. В результате, одна из них сбежала с красивым слугой, а другая вышла замуж ещё хуже. Надменный старый отец отказался их видеть. Он был одним из моих клиентов, и я имел возможность наблюдать его печаль, несмотря на его усилия её скрыть. Я не сомневаюсь, что Джон Сарджент, добрый человек, несмотря на всю его резкость, подумал, что есть способ принести на мгновенье счастье миссис Уинстед без большого вреда искусству. В последние годы жизни он устал от такой благотворительности и отказался писать богатых вообще.

"Чарли" Олстон понял, что это был тот же просвещённый и не по годам развитый Ланни Бэдд, который сопровождал его на Парижской мирной конференции и прошёл с ним тяжелые шестимесячные испытания. Юноша, который прожил большую часть своей жизни в Европе. Который не только мог болтать по-французски, но знал его тонкие нюансы, арго и даже плохие слова. Кто знал обычаи и этикет, известных личностей и дипломатические увертки. Кто мог стоять за спинкой кресла "эксперта" во время официальной сессии и шептать ему на ухо подсказки, указывать пункты в документе или написать правильное слово на листке бумаги. Таким образом, делая бывшего крестьянского парня из штата Индиана менее уязвимым в присутствии вековых и супер-элегантных коварств Европы.

И сейчас Ланни Бэдд был тем же самым, только старше. Он прожил почти два десятилетия между Европой и Америкой, встречая известных личностей из всех стран и научившись вести себя во всех ситуациях. Искусство для него не просто искусство. Это история и социальные науки, психология и человеческая природа, даже сплетни, если принимать искусство таким образом. Нужно привыкнуть к тому, что он действительно знал "сильных мира сего", и к тому, что когда он упоминал их, то делал это не из-за тщеславия, а просто пытался сделать себе приятное.

— Здесь вы видите интересное противопоставление, профессор, работу Джона и рядом работу Брокхерста с одним тем же сюжетом. Это как если бы наш хозяин желал решить вопрос, кто является лучшим художником, или, возможно, спровоцировать бесконечное соревнование. Это одна из ранних работ Огастеса Джона. Бедняга, он не бережно относится к себе, и его работы не улучшаются. Джеральд Брокхерст технически умелый художник, но я полагаю, что он сам бы признал превосходство Джона в его лучших проявлениях. Успех Брокхерста можно отнести к его твердой линии и его цвету. Обе эти характеристики усилились с годами, и, я уверен, что именно поэтому его только что выбрали нарисовать портрет моей бывшей жены. Она стала леди Уикторп, как вы, возможно, знаете. И сейчас она занята ремонтом замка, чьи бывшие владельцы были написаны кистью Гейнсборо. Ирма будет в восторге от портрета, на котором она будет выглядеть, как кинозвезда.

Так что еще раз бывший географ убедился, что искусство было также психологией и даже сплетней!

"У вас есть дети?" — он чувствовал, что может задать такой вопрос.

"Одна дочь", — был ответ. — "Ей семь, она достаточно взрослая, чтобы понять, как увлекательно жить в старинном замке, и как впечатляют дворянские титулы. Обязанностью ее матери будет выдать её замуж за самого титулованного".

— А вы, Ланни?

— Я отец, и удостоен настоящей чести, мне разрешили посещать ребенка, когда я захочу. Принимается как должное, что я не буду делать или говорить то, что может разрушить волшебную сказку, в которой воспитывается малыш.

Когда горячее медное солнце утонуло в длинных каменных ущельях острова Манхэттен, два друга пошли назад к гостинице, где они встретились. Ланни там снимал номер и пригласил друга. Он заказал еду, и когда её подали и официант удалился, они долго сидели за кофе со льдом и разговором. Как много воспоминаний они должны были воскресить и как много вопросов задать! Сколько людей, с которыми они работали на мирной конференции. Где они сейчас, и что с ними случилось? Многие умерли, а другие уже выпали из поля зрения. Олстон говорил о тех, кого знал. Что они сейчас думают о своей прошлой работе? Ланни был одним из диссидентов и зашел так далеко, что оставил свою скромную работу в знак протеста против позорного урегулирования. Грустное удовлетворение знать, что ты был прав, и что худшие бедствия, предсказанные тобой, в настоящее время висят над миром, в котором ты живёшь!

Лучше говорить о самых проницательных из них, о тех, кто был достаточно смел, чтобы выступить против слепых безумств и необузданной жадности. Красный дядя Ланни, которые до сих пор жил в Париже — и был теперь député de la république française, и несколько раз его тирады цитировались в новостных рассылках в Америку. Ланни вспомнил, как привёл Олстона и полковника Хауса к своему дяде в его парижский многоквартирный дом. Этот визит был слабой попыткой президента Вильсона привести англичан и французов к какому-то компромиссу с Советами. "Как мой отец не хотел видеть меня рядом с этой опасной Красной овцой в семье моей матери!" — заметил Ланни. — "Мой отец до сих пор чувствует то же самое".

Они немного поговорили о Робби Бэдде. Олстон рассказал с юмором о годах обучения в колледже, когда он смотрел с благоговением на изумительного плутократического сына владельца Оружейных заводов Бэдд. Тот носил толстые белые свитера с высоким горлом, на каждом из которых была синяя буква Y, и, выходя на футбольное поле, получал оглушительные приветствия. Олстону, напротив, приходилось зарабатывать себе на жизнь, работая официантом в студенческой столовой, и поэтому он никогда не был "принят" в светское братство. Ланни сказал: "Робби не так резок сейчас, он научился уважать образование и, даже смирился с тем, что один из его сыновей играет на пианино и смотрит на картины вместо того, чтобы помогать ему в производстве военных самолетов".

"А ваша мать?" — спросил пожилой человек. Когда ему сообщили, что она все еще процветает, он сказал: "Я действительно думал, что она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел".

"Она, конечно, котировалась", — ответил сын. — "Теперь она принимает с сожалением тот факт, что находится на шестом десятке, а с семилетней внучкой не может отрицать этого".

Бывшего географа удалось уговорить рассказать о себе. Он произвел впечатление на своих коллег в Париже, и ему был предложен пост в Вашингтоне. Там среди его знакомых оказался тогдашний помощник министра военно-морского флота, высокий, крепкий молодой человек со способностями и амбициями, у которого оказалась слабость к профессорам. "Он любит держать их при себе", — сказал Олстон, — "он считает, что они много знают, и что их знания должны быть использованы. Новая идея в американской общественный жизни, как вы знаете".

"Это то, что нестерпимо раздражает Робби", — ответил сын Робби.

— Когда ФДР[3]стал губернатором штата Нью-Йорк, он пригласил меня приехать в Олбани и занять незначительный пост, без особых обязанностей, но так, чтобы я мог иметь зарплату и быть всегда под рукой для консультаций по проблемам, с которыми не справиться одному человеку. Странная судьба для географа, но вы помните, как это было в Париже, мы все должны были быть политиками и дипломатами, лингвистами, этнографами, правоведами или так или иначе мы должны были ими прикидываться. То же самое происходит в правительстве, вы должны изучить человеческую природу и социальные силы, которые окружают вас, и применять здравый смысл к любым возникающим проблемам. ФДР, казалось, думал, что я был достаточно успешным в этом, и он взял меня в Вашингтон, и теперь я один из тех "бюрократов", к которым ваш отец, без сомнения, испытывает антипатию.

"Не попадайтесь ему на глаза!" — с усмешкой воскликнул Ланни.

— Я на самом деле являюсь человеком для особых поручений. У меня есть подчиненный, который достаточно хорошо управляет моим офисом, а я всё время в распоряжении президента, чтобы понять, если я могу, что ему нужно знать, и распутать ситуацию, если кто-нибудь это в состоянии сделать. Когда две важничающих личности впадают в раж и скандалят, я спокойно иду и убеждаю их, что республиканцы единственные люди, кто выиграет за счет их плохого поведения. Это самая неприятная и разрушающая все иллюзии работа. Я от неё страдаю и то и дело решаю, что это должно быть в последний раз, но возникают больше неприятностей, и я прошу прощения у перегруженной исполнительной власти, который пытается сохранить слепой мир от погружения в пропасть.

— Вы думаете, что всё так плохо, профессор Олстон?

— Я думаю, что это так плохо, как это возможно. А как вы думаете, Ланни?

— Вы имеете в виду эту страну или Европу?

— Это все один мир. Это я узнал, как географ, и я очень боюсь, что американскому народу это придется узнать с кровью и слезами. Это было летом 1937 года.

Ланни, слушая это, размышлял. Его мысль была: "А что я должен рассказать?" Он всегда сдерживал порыв быть откровенным с кем-либо. Всегда приходится ставить ограничения для себя. Теперь он осторожно начал:

"Вы помните, профессор Олстон, что я был на вашей службе ярым молодым реформатором. Я не бросил это даже после Версаля. Я имел обыкновение посещать одну за другой международные конференции. Полагаю, что я посетил их дюжину, встречаясь с государственными деятелями и газетчиками, и служил им в качестве посредника. Я привык собирать всякую, в том числе и конфиденциальную, информацию, которую считал необходимой довести до общественности, и принести мир и добро, чувство товарищества несчастному старому континенту, где я родился. Но в последние годы я был вынужден от этого отказаться. Я восстановил против себя всех, кого знал, разбил свой дом, это было, как плеваться против урагана. Вы должны понять, я создал себе репутацию эксперта в области искусства и принял участие в создании больших коллекций, которые, я считаю, будут завещаны общественным учреждениям, и, таким образом, будут способствовать распространению культуры. Я убедил себя, что это настоящее служение, и что вкус в искусстве не только фантазия, но важное социальное влияние".

— Да, Ланни, конечно. Но вы не можете также не иметь политических взглядов и не оказывать влияние на людей?

— Это было бы трудно, почти невозможно. Я потерял бы клиентов, для которых я покупаю картины. В своих взглядах они консервативны, если не сказать ретроградны. Я встречаюсь с ними, потому что живу в мире моего отца и моей матери, и даже там я бы не приобрёл клиентов, если бы неосторожно относился к вопросам, которые в настоящее время возбуждают умы каждого. Я не сомневаюсь, что вы знаете, как богатые и светские люди бранят и порочат Рузвельта.

— Он пытается спасти их, а они этого не понимают.

— И не поймут. Каждый мужчина из них является Людовиком Шестнадцатым, а каждая женщина Марией-Антуанеттой, настойчиво стремящимися на плаху. Я нажил себе врагов, указывая им на это. Но теперь я научился разговаривать с ними и отвечать на их вопросы, что я аполитичный человек, живущий в мире искусства. Они принимают это, как моё профессиональное кредо, и предполагают, что я стремлюсь к деньгам, как и все остальные. Вы видите, что я веду своего рода двойную жизнь. Я говорю откровенно только с полудюжиной верных друзей. Я хотел бы иметь вас в качестве одного из них, если вы согласны. Но вы должны мне обещать, что не будете говорить никому обо мне.

— Я использую много способов, чтобы не попасть в газеты, Ланни, так что я могу понять вашу позицию.

— Конечно, сможете, когда услышите, что один из моих самых платежеспособных клиентов Герман Вильгельм Геринг.

— Какой ужас, Ланни!

— Вы можете вспомнить, как я вам рассказывал о своём друге детства Курте Мейснере, который стал артиллерийским офицером немецкой армии. Теперь я могу рассказать вам то, что не мог рассказать, когда был вашим секретарём. Я столкнулся с Куртом на улице в Париже. Там он выполнял функции секретного агента германского генерального штаба. Моя мать и я приютили его и спасли его от французской полиции. Затем он жил в нашем доме на Ривьере восемь лет, и стал хорошо известным пианистом и композитором. Потом он вернулся в Германию и сделался нацистом, через него я познакомился со многими из тех, кто сейчас занимает высокие посты в партии, в том числе и с фюрером, чьим любимчиком по-прежнему остаётся Курт. Вы видите мою ситуацию. Я мог бы рассказать своему другу детства, что я действительно думаю о его партии и его деле, но, тогда мне пришлось бы порвать с ним. Или я мог окраситься в цвета Коричневого дома и слушать то, что они мне рассказывают. Что даёт мне шанс использовать это когда-нибудь. Так что я играл Бетховена для 'Ади', так самые близкие Гитлера называют его, а генерал Геринг считает меня своим весёлым компаньоном, приглашая меня к себе в охотничий домик, и накачивает меня спиртным для получения информации о внешнем мире. Я рассказываю ему то, что он уже знает, и я для него нахожу покупателей на картины, которые он похитил у богатых евреев своего третьего рейха. Мой отец ездит к нему и сдает в лизинг свои авиационные патенты толстому Exzellenz, и они стараются изо всех сил перехитрить друг друга и добродушно смеются, когда терпят неудачу. Geschäft ist Geschäft.

— Это страшно, отдать нацистам господство в воздухе над Европой, Ланни.

— Не думайте, что я не предупреждал своего отца и не умолял его изменить его деловую политику. Но он отвечал, что он сначала пошел к англичанам и французам, а те не заплатили ему достаточно, чтобы он смог обеспечить свой завод работой. 'Могу ли я винить нацистов, у которых есть мозги и предвидение?' — спросил он, и был слишком вежлив, чтобы не добавить: 'Зачем искусствоведу пытаться определять судьбу народов?' Робби настаивает на том, что он верит в свободу торговли, и цитирует правила истинного оружейника Эндрю Андершафта. Но, увы, когда я пытался применить эти правила, то они не сработали. Мой отец не позволит, прямо или косвенно, демократически избранному правительству народа Испании приобрести Бэдд-Эрлинг Р9 за наличные на блюдечке.

— Вы знаете Испанию, Ланни?

— Не так хорошо, как я знаю Францию, Германию и Англию, но я посетил её три раза в прошлом году. Каждый раз я привозил оттуда картины, но я и встречался и беседовал с самыми разными людьми, и много увидел. Я видел подавление мятежа Франко в Барселоне и прибытие Интернациональной бригады для обороны Мадрида.

— Как вы думаете, какой будет исход этой борьбы?

— Народ, безусловно, будет раздавлен, если мы продолжим не позволять им покупать оружие, хотя мы разрешаем итальянцам и немцам отправлять Франко все, что он попросит. Я не могу понять, дипломатии нашей страны, и я хочу, чтобы вы рассказали бы мне, почему это происходит, и что это значит?

— Ответ на этот вопрос совсем не прост. Есть так много сил, некоторые тянут в одну сторону, а другие в другую.

Но сам президент, профессор Олстон! Он является главой правительства и несет ответственность за его политику. Неужели он не видит, что он делает с Европой, когда позволяет нацистам и фашистам объединиться и убивать демократически выбранное народное правительство?

— Президент не правитель Европы, Ланни.

— Нет, но он является главой нашего правительства и должен управлять им и иметь мнение о нашей внешней политике. Почему он отменил, что было международным правом с самого начала. Оно разрешало любому законному правительству приобретать оружие для своей защиты? Почему он пошел в Конгресс и потребовал продление эмбарго на поставки оружия и применение его к испанской гражданской войне? Почему он пошел на поддержку фарса невмешательству после того, как он целый год мог видеть, что это означает. Мы сохраняем лояльность Гитлеру и Муссолини, в то время как они не лояльны никому в мире?

Бывший географ смотрел в пару серьезных карих глаз, слушая всегда хорошо поставленный голос, даже когда в нём слышалось беспокойство. И глаза и голос были такими же, какими он наблюдал их в конференц-залах отеля Крийон, где внук владельца Оружейных заводов Бэдд очень старался уберечь район Штубендорф, дом своего друга Курта Мейснера, от передачи полякам. Теперь вот это был Ланни лета 1937 года, почти в два раза старше, но по-прежнему ставит сложные вопросы простыми совами. Или, по крайней мере, так казалось "человеку" высоких государственных дел. Почему президент Рузвельт не видел? Почему он не делает этого? "Человек" высоких государственных дел слышит такие вопросы каждый день и большую часть ночи. И, возможно, он не знает ответа, или, возможно, был не вправе дать ответ.

Олстон слушал, пока этот друг не закончил изливать свои вопросы. Затем после паузы и с улыбкой он спросил: "Почему бы вам не спросить у него самого, Ланни?"

— Я никогда не имел такой возможности, профессор.

— Вы могли бы получить такую возможность довольно легко, если бы захотели.

Молодой человек был поражен. — "Вы думаете, что он потратит время на разговор со мной?"

— Он большой любитель поговорить. Кроме того, он любит встречаться с людьми, всякими, даже с теми, кто не согласен с ним.

"Я не думал об этом", — ответил Ланни. Но он размышлял, пока говорил. — "Я понимаю, что для меня это было бы большой честью, но я мог бы попасть в газеты, а потом, что бы сказал Робби?"

Он остановился, а другой засмеялся. — "А вы могли бы придти продать ему картину. Он мог бы действительно купить одну, чтобы подтвердить причину вашего прихода!" Потом он объяснил более серьезно, что президент был в Крум Элбоу, в доме своей матери в Гайд-парке, который не был под столь пристальным вниманием газетных ищеек. — "Они устроили свою штаб-квартиру в Покипси, на некотором расстоянии от усадьбы, и они не подвергают ее такой осаде, как Белый дом. Президент может легко поручить своему секретарю не включать ваше имя в ежедневный список посетителей. Это может оказаться полезным для него, так как вполне возможно, что он захочет сказать что-то конфиденциальное другу Гитлера и Геринга".

Правильному человеку не надо много времени, чтобы договориться о встрече, когда под рукой есть телефон. На следующий день сразу после полудня Ланни покинул свой отель за рулем спортивного автомобиля, который поступал в его распоряжении при посещении дома его отца в штате Коннектикут. Его маршрут лежал через Центральный парк и до Риверсайд-драйв. Через большой высокий мост, с которого был захватывающий вид. Затем вверх по долине реки Гудзон, известной в истории и по легендам. Здесь был повешен майор Андре, а генерал Арнольд сбежал, избежав повешения. Здесь загадочные голландцы играли в кегли в ночное время, тем самым вызывая гром, и Рип Ван Винкль предвидел Фрейда с его "бегством от реальности".

Голландские поселенцы переселились в эту широкую долину, приобретя большие участки у индейцев за яркие ткани, стеклянные бусы и другие сокровища. Войны и революции оставили их в покое, и теперь их потомки десятого поколения стали фермерами-джентльменами, живущими в горделивом досуге и голосующими за республиканцев. Иногда в каждой овчарне появляется черная овца, так и в этом степенном голландском графстве проживала семья демократических Рузвельтов, на которых их родственники и соседи смотрели с ужасом, называя главу их семьи, как "Тот человек". Нацисты изменили его имя на Розенфельд и объявили, что он был евреем. Миллионы достойных немцев в это поверили, и герр доктор Йозеф Геббельс, который выдумал эту историю, со смехом рассказал об этом Ланни Бэдду.

Хорошо мощеная дорога шла вдоль края холмов, то теряя из виду реку, а затем снова открывая захватывающий вид. Каждые несколько километров возникала деревня с домами, окруженными лужайками и затененными старыми деревьями. Перед сельским магазином стояли автомобили и сидели бездельники, жующие недокуренные сигары, строгающие палочки, обсуждающие своих соседей и деяния своих политиков. В жаре середины лета во второй половине дня стоит тишина. Только гудят пчелы и двигатели автомобилей, превышающие скорость, разрешенную законом, на привычные двадцать километров.

Когда Ланни достиг маленького селения под названием Гайд-парк, то обнаружил, что приехал раньше назначенного времени, и остановился в тенистом месте, перебирая в уме уже в десятый раз, что он собирался сказать человеку, который держал судьбу испанской демократии в своих руках. Даст ли ему этот занятый человек время, чтобы высказать все? Это было первое, что надо было выяснить. С весны 1919 года время от времени Ланни Бэдд пытался изменить историю в промежутках между игрой на фортепиано, разглядыванием картин и времяпровождением со светскими друзьями своих родителей.

Старые голландские фермы тянулись более километра от шоссе к обрывам, которые обрамляли реку. У каждой из них были свои собственные ворота и домик, возможно, привратника. Ланни ехал медленно, пока он не подъехал к воротам с караульной будкой и двумя национальными гвардейцами на страже.

Он остановился и назвал свое имя тому, кто вышел вперед. Тот кивнул, и Ланни проехал дальше до длинного затенённого деревьями проспекта такого, как и тысячи других, ведущих к особнякам, которые он посещал в ходе своей жизни плейбоя. По стандартам плейбоя этот особняк был скромным. Двухэтажное строение из дерева с штукатуркой с башнями. Для действительно богатых людей такой дом был бы не достаточно большим или элегантным.

Ланни припарковал свой автомобиль в тенистом месте на круговой подъездной аллее. Цветной дворецкий открыл дверь, прежде чем он позвонил, а секретарь женщина вышла к нему навстречу в фойе. Когда он назвал свое имя, она провела его без задержки по коридору и по полудюжине лестниц с пандусом рядом. Они вошли в библиотеку, просторную комнату, которая выглядела удобной и часто используемой. Книги были в основном законодательными публикациями. Напротив одной из стен стояли мраморная Крылатая Победа и модель корабля под стеклом, на спинке мягкого кресла висела женская швейная сумка. Всё это Ланни Бэдд быстро охватил привычным взглядом. Затем он увидел большой двухтумбовый стол у камина, а за ним сидящего лицом к нему — Того человека!

Крупный человек с большой головой, мощными плечами и руками в белой шёлковой рубашке с открытым горлом. Уже в зрелом возрасте он был поражен страшной болезнью под названием полиомиелит, в результате чего у него высохли ноги. Он должен был носить шины, и в общественных местах появлялся, опираясь на руку сильного спутника. В своем доме он пользовался инвалидным креслом, что объясняло наличие пандуса, ведущего в библиотеку. Такой удар сокрушил бы большинство людей. Но тот, кто имел смелость бросить вызов своей судьбе, силой воли настойчиво и постоянно тренировать свои усохшие мышцы, такой человек может выйти из тяжелого испытания сильнее и более уверенным в себе. Многие люди сомневались, может ли человек с такими физическими недостатками выдержать напряжение, которое должность Президента налагает на своих жертв. Но ФДР удалось наслаждаться работой. Он был бодр, жизнерадостен, отпускал шутки, смотрел кино, разглядывал почтовые марки, а не лежал без сна в ночное время, пытаясь решить проблемы государства.

Он сидел в большом кожаном кресле и сердечно поприветствовал рукой и радушной улыбкой. Ланни должен был подвергнуться воздействию знаменитого "шарма Рузвельта" и задался вопросом: "Что его шарм сделает со мной?" На старом континенте, где он вырос, Ланни сталкивался с шармом различного рода. Чаще фальшивым, иногда опасным, и он научился их различать. Он сразу же увидел, что здесь был человек, искренне заинтересованный в людях и в том, что они ему должны были принести. На его столе в непосредственной досягаемости была пачка документов сантиметров тридцать вышины. С ней было трудно расправиться. Но когда приходил кто-то, вроде внука Бэддов, повидавшего весь культурный мир и знавшего его элиту, кто-то, кто радостно относится к собственной жизни, как ФДР, и так же разделяет и его убеждения в пользу "забытого человека", то лицо Президента сияет и его глаза блестят так, как будто он выпил бокал или два шампанского. "Вы двое созданы друг для друга", — так Олстон сказал каждому из них.

Они поговорили о бывшем географе. Президент сказал, что он нашел его весьма полезным человеком, и Ланни ответил: "Я сделал это открытие, когда я был еще юношей". Он рассказал о себе, как юношей, который даже не окончил подготовительную школу, внезапно погрузился в котел с горячей враждой старой Европы. Все, кто был связан с американской мирной делегацией, даже секретарь-переводчик, так или иначе, были ответственны за национальные интересы, расовые интересы, интересы бизнеса. С помощью отца Ланни узнал реальные силы, стоящие за этой конференцией. Большие картели, которые контролировали сталь и уголь, транспорт и банковское дело и прежде всего вооружения по всей Европе. Они владели газетами в различных столицах, оплачивали политических агентов и двигали правительства, как свои пешки. Штиннес и Тиссен в Германии, Шнейдер и де Вандели во Франции, Детердинг в Голландии, Захаров во всех странах от Греции до Англии. Это были люди, у которых были собственные цели, и которые сокрушили сердце Вудро Вильсона.

Захаров, оружейный король и "человек-загадка Европы" для Ланни загадкой не был. Он рассказал, как этот командор английского ордена Бани и кавалер французского ордена Почетного легиона пытался купить молодого американского секретаря, предлагая ему самые заманчивые взятки, чтобы тот изменил оказанному ему доверию и раскрыл секреты миротворцев. Позже, не будучи полностью доволен договорами, Захаров субсидировал частную войну греков против турок. Ланни рассказал, как, с помощью Робби Бэдда, он пытался купить большевиков на Генуэзской конференции. И как в присутствии Ланни он сжег свои дневники и личные документы и таким образом устроил пожар в дымовой трубе своего парижского особняка. Когда умерла его любимая жена, этот оружейный король Европы стал нанимать спиритических медиумов. Ланни привёл к нему одну. Но на сеансе появилась, вместо желанной жены, орда ругавшихся солдат. Среди них был тот, кто провозгласил себя Неизвестным солдатом, похороненным под Триумфальной аркой. Он объявил себя евреем, что наверняка огорчило бы антисемитскую военщину Франции.

Президент, который огорчил многочисленные антисемитские клики своей собственной страны, слушал это с явным удовольствием и заметил: "Это сказки из арабских ночей, я приказываю вам приходить и рассказать мне все тысячу и одну из них".

"Под угрозой, чтобы мне отрубили голову?" — спросил посетитель, и они вместе посмеялись.

Тот, кто изучал социальные науки во Франции, не откажется от разговоров. У Франклина Д. Рузвельта были свои собственные приключения из арабских ночей, и Ланни позволил ему рассказать о них. "У нас есть тоже денежные мешки по эту сторону океана", — начал он. — "Они твёрдо знают, что они хотят, и сильно шокированы, не получая этого от меня. В предыдущей администрации, как вы, несомненно, знаете, они не были совсем без влияния".

— Конечно, знаю, мистер президент.

— Вы бы посмеялись, услышав об усилиях, которые они предприняли, чтобы загнать меня в ловушку, после того, как я был избран, и прежде, чем введён в должность. Страна находилась в самом разгаре паники, и если бы я только согласился бы встретиться с мистером Гувером и дал бы ему некоторое представление о том, что я собирался сделать! План был таков. Я должен взять на себя всю ответственность за панику, вместо моего предшественника. Но я позволил ему вплоть до самого последнего момента отвечать за всё.

— Потребовалось самообладание, и я восхищался вашим.

— Вы не можете себе представить, какое было давление. Оно никогда не ослабевало, и до сих пор не ослабело. Они убедили меня поучаствовать в мировой экономической конференции в Лондоне сразу после инаугурации. Если вы помните, идея заключалась в том, чтобы сохранить золотой стандарт и зафиксировать все валюты на существовавших тогда уровнях. Франция и Великобритания уже девальвировали свои валюты и хотели сохранить доллар на прежнем уровне, чтобы они могли захватить себе всю мировую торговлю. Когда я понял это, я перевернул шахматную доску, и не думаю, что меня когда-либо простят за это. Вы, несомненно, знаете все истории, которые они говорят обо мне.

— Прямо из первых рук.

— Предполагалось, что я все время в стельку пьян, и, несмотря на мои физические недостатки, содержу большой гарем.

— Вы слышали, как один психиатр, который умер и отправился на небеса, и был приглашен подвергнуть психоанализу Бога?

— Нет, а что это связано со мной?

— Святой Петр объяснил, что Бог страдает манией величия, он думает, что он Франклин Д. Рузвельт.

Президент запрокинул голову и от души расхохотался. Он вкладывал всю душу в своё восхищение шуткой, и это было приятно наблюдать. Ланни вспомнил, что Авраам Линкольн искал такого же облегчения от слишком многих забот.

"Только сейчас", — сказал глава исполнительной власти, — "Я нахожусь в разгаре самого жаркого боя по реформированию Верховного суда. Эти девять старых господ в их торжественных черных мантиях блокировали одну за другой наши меры Нового курса. Всё будущее нашей программы зависит от моих усилий, чтобы разорвать эту удавку. Я призвал к увеличению числа судей, и это называется "утрамбовкой суда" и считается вышибанием клина для большевизма. Враги этого плана будут делать или говорить всё возможное". Президент рассказал кое-что о том, что они сделали, и после рассказа о проделках Сената он спросил: "Что вы думаете об этом?"

Ланни сказал: "Я думаю, что это показывает, что вы почти такой же неблагоразумный, как и предыдущий Рузвельт". Это вызвало еще один взрыв смеха, и после этого они стали друзьями.

Сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт решил, что настало время, чтобы поднять вопрос, который был близок его сердцу. Опасность для демократических стран, связанная с нацистко-фашистской подготовкой к войне, и теперешняя демонстрация их программы на Пиренейском полуострове. Ланни рассказал о своих поездках в Испанию, и о том, что он там узнал.

— Это называется "гражданской войной", мистер Президент, но ничего подобного. Это подавление свободного народа итальянским и немецким диктаторами. Их цель состоит в том, чтобы испытать свои новые танки и самолеты, а также создать аэродромы и базы подводных лодок для нападения на транспорты свободных наций, когда начнется настоящая война.

Ланни описал испанские правящие классы. — "Я играл в теннис с королем Альфонсо, я знаю их компанию на Ривьере, и я встречал многих того же рода в Париже и Лондоне, и в самой Испании. Я считаю, что они самые невежественные, самодовольные и высокомерные аристократы в Европе. Младшие из них научились управлять автомобилем, а некоторые из них даже летать, но это всё, что связывает их с чем-нибудь современным. Я бы с трудом перечислил полдюжины из них, кто прочитал одну книгу. Для них интерес представляют игра в поло, стрельба по домашним голубям, азартные игры и погоня за женщинами. Они суеверны, и в то же время крайне циничны. О правительстве они ничего не знают, а если их человек Франко выиграет эту войну, они превратит страну в рай для Хуана Марца и спекулянтов, вроде него, и темницу для каждого просвещенного мужчины и женщины".

— У меня нет оснований сомневаться в вашем мнении, мистер Бэдд. Если бы я мог, то правительства во многих частях мира сменились бы. Но я не правитель какой-либо части Европы.

— Я считаю, сэр, что у вас есть, что сказать по этому поводу. Это имеет огромное значение для правительства испанского народа. Я слышал, что до этого года неизменным правилом в международных делах было, что любое законное правительство имеет право на закупку оружия для своей защиты. Это правило было отменено в январе прошлого года, и это были вы, кто призвал Конгресс сделать это. Я не мог понять это тогда, и я понимаю еще меньше теперь, когда вы видите, что это означает смерть одного из самых просвещенных и прогрессивных правительств.

Это был вызов, сознательно смелый вызов. Ланни весь затаил дыхание, ожидая реакции великого человека, сидящего перед ним.

Великий человек помедлил, чтобы подумать, зажег сигарету в длинном тонком мундштуке. Улыбка засветилась в его голубых глазах, и гениальные черты приняли серьёзное выражение. — "Мистер Бэдд, вы спрашиваете меня, какое было и остаётся самое болезненное решение в моей жизни. Меня называют диктатором, но вы знаете, что такая роль далека от моих желаний и моих мыслей. Я должным образом избран главой исполнительной власти великой демократической страны, я поклялся поддерживать правительство, удовлетворять общественное мнение, и я могу делать только то, что люди разрешат мне".

— Конечно, мистер президент, но иногда вы можете вести людей.

— До определенного момента, но не за его пределами. Я могу предложить им одну или две новых идеи зараз. Если я иду слишком быстро или слишком далеко, то теряю контакт с ними, и не в силах выполнить любую из задач, которые я хочу. Постоянным вопросом моей жизни должно быть: 'Как быстро я могу двигаться? Как далеко общественность будет следовать за мной? Осмелюсь я сделать это? Осмелюсь я сделать то?' Таково искусство управления в демократическом обществе, мистер Бэдд. Часто это не кажется героическим, но это лучший способ, который я знаю. Это медленно, но это точно".

Президент сделал пару затяжек из длинного тонкого мундштука. В то же время, наблюдая за своим слушателем, стремившимся увидеть действие своих слов. Он продолжал: "Зовите меня государственным деятелем или политиком, факт остается фактом, что я должен оставаться во власти, или я ничего не добьюсь. И я не работаю в вакууме, а в совокупности обстоятельств, которые я не могу изменить. Я глава Демократической партии летом 1937 года. Вы знаете что-либо об этой партии?"

"Я боюсь, что не знаю свою собственную страну, как должен", — ответил этот американец, родившийся и воспитанный вдали от родины.

— В моих мыслях я сравниваю себя с человеком, правящим тремя лошадьми. В старые времена в России была такая упряжка тройка. Я не могу никуда двинуться, если не смогу убедить трех лошадей везти меня. Если кто-нибудь из них заупрямится, тройка станет. Одна из этих лошадей молода и необузданна. Это группы моего Нового курса, поддержанные организованными рабочими и им сочувствующими интеллектуалами. Они хотят скакать все время, и эту лошадь я должен сдерживать удилами. Вторая намного старше и склонна быть упрямой, это мой блок южных штатов. Эти штаты, находятся в ведении землевладельческой аристократии и новых промышленников, чьё политическое мышление все еще находится в допрофзоюзной стадии. Бедные, будь то белые или черные, в значительной степени лишены прав избирательным налогом. Поэтому большинство конгрессменов и сенаторов с Юга всегда ищут причину покинуть Новый курс. Прямо сейчас они нашли причину в программе "утрамбовки суда". Я полагаю, вы прочитали некоторые из их высказываний.

— Естественно.

— И тогда моя третья лошадь, нервный и пугливый скакун, который я редко осмеливается упомянуть по имени. Рассматривайте, пожалуйста, данное мною имя конфиденциально.

— Конечно, мистер президент.

— Мой Римско-католический боевой конь. В этой стране двадцать миллионов католиков, и большая часть из них думает и голосует, как советует им Церковь. Это особенно верно в отношении тех, у кого иностранные корни, ирландцев, итальянцев, немцев, поляков. Они многочисленны в наших крупных городах, Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго, Сент-Луисе и Сан-Франциско, и их голоса определяет любые близкие выборы. Им сказали, что генерал Франко защищает их веру против атеистических красных.

— То, что им говорят, является пропагандой Франко, и, главным образом, ложью.

— Это может быть и так, но будут ли они верить тому, что говорит протестант? Я должен иметь их поддержку моей внутренней программы. Вот где я.

Это все, что сказал президент. Но Ланни позже узнал от профессора Олстона, что главы иерархии пришли в Вашингтон и говорили "прямо, без всяких обиняков". Другими словами, количеством голосов. Они сказали: "Либо вы не дадите оружия испанским красным, или иначе мы провалим вашу партию". Они могли бы в следующем году избрать республиканцев в Конгресс и свести на нет план ФДР реформы Верховного суда. Они угрожали сделать это много раз.

"Мистер Рузвельт", — заметил посетитель, — "ваш рассказ почти идентичен тому, что Леон Блюм рассказывал мне. Он вышел на выборы с программой внутренних реформ, и очень гордится тем, что довёл их все до конца. Но он был вынужден заплатить цену, которую требовали реакционеры, не оказывать никакой помощи Испании. Я напрасно предупреждал его, что ничего хорошего не выйдет из его национализации военной промышленности Франции, в то время как Гитлеру разрешается вооружаться и готовиться сокрушить его. Что станет с Францией, когда у неё в тылу окажется фашистская Испания, а на Атлантике и Средиземном море базы немецких подводных лодок?"

— Опасность для Франции достаточно ясна, потому что Гитлер находится по ту сторону границы. Но этот аргумент нельзя использовать с американцами, находящихся в пяти тысячах километров от неприятностей. Поверьте, мистер Бэдд, у основной массы нашего народа есть только одна мысль по отношению к европейскому беспорядку, они хотят держаться подальше от него. У них нет сослагательного наклонения на эту тему, они просто говорят: 'Пусть Европа катится к чёрту, но оставит нас в покое'. Они приходят в ярость при мысли о том, что может произойти что-нибудь похожее, как, например, потопление американского судна, перевозящего вооружение кому-либо из сторон в испанской войне.

— Будут ли они чувствовать себя так же, мистер президент, когда они увидят рейхсвер, вступающий в Париж, и бомбардировщики генерала Геринга, уничтожающие Лондон?

Американский народ поверит в то, что он увидит, а пока нет никакого смысла ни вам, ни мне пытаться рассказывать им об этом. Я могу сказать Конгрессу: Сейчас опасные времена, и мы должны иметь корабли и самолеты, чтобы защитить себя, и мне ничего за это не будет. Но если я скажу хоть одно слово о защите интересов какой-либо другой страны или группы, то поднимется такой шторм, который сдует меня. Поверьте, я знаю голос моего хозяина, и когда я его слышу, у меня нет выбора, кроме как подчиниться. Если вы хотите сохранить Испанию, убедите ваших французских друзей пошевелиться. Или еще лучше, убедите мистера Чемберлена и его кабинет, настоящих авторов и проводников политики невмешательства. Если англичане не видят, что это их война, безусловно, никто не может просить меня взять её на мои плечи.

И на этом всё кончилось. Ланни уж собирался встать и откланяться, но у его хозяина были какие-то мысли в голове, и он резко сказал: "Чарли Олстон рассказал мне много о вас, мистер Бэдд, все только хорошее, он думает, что я должен использовать ваши способности".

Ланни совсем не удивился. Он догадался, что было на душе его прежнего работодателя. Он сказал: "Я боюсь, сэр, у меня не хватит подготовки, чтобы быть кому-нибудь по-настоящему полезным".

— Очень немногие из нас имели подготовку к той работе, какую мы выполняем, мистер Бэдд. Это все слишком ново. Мы должны учиться во время работы, мы делаем вещи и смотрим, что получается.

"Мистер Рузвельт", — искренне сказал взрослый плейбой, — "вы делаете мне комплимент, и я не хотел бы, оказаться недостойным его. Я верю всем своим сердцем тому, что вы делаете, и хотел бы быть полезным для вас. Но у меня есть обязательства, которые заставляют меня вернуться в Европу и делают невозможным вести размеренный образ жизни".

— Есть вещи, которые вы могли бы сделать для меня в Европе, и они не будут слишком размеренными.

Наступило молчание, Ланни сильно задумался. Он огляделся, чтобы убедиться, что они были одни в комнате, а затем, понизив голос, сказал: "В моей собственной жизни существует кое-что, о чём я должен рассказать вам, прежде чем я мог поступить к вам на любую службу. Это настолько большой секрет, что я не рассказал об этом профессору Олстону, я не рассказал даже своим родителям, которых я очень люблю, это касается не только моей собственной жизни, но жизни многих других могут зависеть от этого".

— Я привык получать секретную информацию, мистер Бэдд, и вы можете быть уверены, что я умею хранить её.

— Но эта никогда не должна, ни при каких обстоятельствах, стать известной даже намеком любому другому лицу.

— Я обещаю, если, конечно, это не противоречит интересам Соединенных Штатов.

— Ничего подобного. Много лет назад я встретил в Берлине молодую пару, художников и также убеждённых социал-демократов, работающих за свободу и просвещение своей страны. Когда пришли нацисты, эта пара ушла в так называемое подполье. Мужчина был схвачен, и без сомнения, погиб много лет назад. Женщина продолжала свою опасную работу в Берлине, и я временами снабжал её деньгами, которые зарабатывал в качестве комиссионных от сделок с картинами. Когда гестапо схватило всех её коллег и вышло на ее след, мне удалось переправить ее через границу. Через год или чуть позже мы тайно поженились в Англии. Вы можете видеть, как это довлеет над моей жизнью, и делает невозможным для меня быть размеренным.

— Вы имеете в виду, что она продолжает до сих пор заниматься этой деятельностью?

— Ничто не может заставить ее остановиться. Я рыщу по Европе, покупаю картины для американских клиентов и зарабатываю деньги, которые отдаю ей. Я не вхожу в подробности о том, что она делает. Речь идет о доставке истины в страну, которая попала в руки отца лжи[4].

— Я вполне понимаю, мистер Бэдд, и, естественно, я сочувствую такой деятельности.

— Я использую социальное положение моей матери и отца, а также их друзей. И, конечно же, репутацию, которую мне удалось создать, как эксперта в области искусства. Это дает мне законные основания для выезда в любую другую страну, встречи с видными деятелями, и возможности слышать то, что говорят инсайдеры. Я посетил Гитлера в Коричневом доме в Мюнхене и в его резиденции Берхтесгаден. Я бывал на охоте с генералом Герингом. Он пытался нанять меня в качестве своего секретного агента. Как я уже рассказывал профессору Олстону, я отказался брать его деньги, но обещал рассказывать ему новости по дружбе. То, что я ему говорю, я уверен, что он уже знает, или, что не принесёт никакого особого вреда.

— Потрясающе, мистер Бэдд! Может быть стоит, чтобы вы время от времени посещали меня и рассказывали мне, что вы узнали от генерала Геринга?

— Я думал об этом, сэр, что я боюсь, что это может убить мои возможности в Германии, и поставить гестапо на мой след. Вы живете в центре внимания. И потому что я был до недавнего времени женат на очень богатой женщине, мне тоже была уделена большая доля внимания. Многие журналисты знают меня, и как я мог бы прийти в Белый дом, не возбуждая их любопытства? Мне не нужно вам рассказывать, что посольство Германии кишит шпионами, и всё интересное сразу передаётся кодом по телеграфу в Берлин.

— Все это так, но ведь и мне часто приходится действовать тайно, и у меня есть способы обеспечить это. Существует так называемая "социальная дверь" в Белый дом, и мои друзья могут часто проскользнуть незамеченными. Кроме того, у меня есть среди моих личных телохранителей человек, которого я знаю с самого его детства и которому я доверяю. Он не будет знать ваше имя. Мы выберем кодовое слово, и в любое время, как вы свяжитесь с ним, назвав это слово, он будет сообщать мне об этом, а я установлю время, когда он может привести вас ко мне. Вы будете называться "АП", то есть, "Агент Президента" и будет иметь номер. Я считаю, что следующий номер 103.

— Очень хорошо, мистер президент. Если вы чувствуете, что я могу быть вам полезен в этом качестве, я сделаю все возможное.

— Ведите счет расходов, он будет компенсирован из моего секретного фонда.

— Нет, этого не нужно, я могу заработать много денег. Я должен делать это, потому что это мой камуфляж.

— Но вы хотели бы использовать деньги для вашего дела, не так ли?

— Я иногда зарабатываю больше, чем может безопасно потратить моя жена и ее коллеги, а также то, что я делаю для вас, ничего не добавит к моим расходам. Позвольте мне быть одним из ваших служащих с окладом один доллар в год.

ФДР нажал кнопку на своем столе, и появилась женщина-секретарь. "Мисси", — сказал он, — "Я хочу немедленно поговорить с Гасом". Когда женщина ушла, он сказал Ланни: "Выберите кодовое имя. Необычное, но легко запоминаемое".

Посетитель подумал. — "Как насчет Захарова?"

"Отлично!" — с усмешкой сказал другой. — "Как долго вы планируете пробыть в этой стране?"

— Пару недель. Я здесь, чтобы пообщаться с моими клиентами.

— Вы сможете увидеть меня снова, прежде чем уедете?

— Конечно, если вы хотите.

— Я хочу продумать список вопросов для вас, а также информацию, которую вы захотите попытаться получить для меня.

— Вы обязательно услышите обо мне.

В комнату вошел моложавый человек, походивший на футбольного защитника. "Гас", — сказал президент, — "этот джентльмен особый друг, которого мне придется временами видеть. Посмотри на него внимательно, чтобы узнать его, когда будешь встречаться с ним. Ты не будешь знать его имени. Мы выбрали кодовое имя, которое он будет использовать по телефону, по почте или по телеграфу. Это имя Захаров. Крепко запомни его".

— Захаров. O.K., Шеф.

— Всякий раз, когда он позвонит или даст телеграмму, ты укажешь время и место, где он может встретить тебя через несколько часов. А потом доложишь мне, и я назначу встречу, на которую ты приведешь его ко мне. Никто еще не должен знать о нем ничего, и ты не будешь упоминать о нём ни при каких обстоятельствах. Это ясно?

— O.K., Шеф.

— Дай ему свои телефонные номера в Вашингтоне и в Покипси, и в любом другом месте, где он может тебя найти. Затем, обращаясь к своему гостю: "Не смогли бы позвонить через неделю или две?"

"Конечно", — ответил Ланни.

— Его зовут Гас Геннерич, и он был нью-йоркским полицейским. Поговорите с ним немного, чтобы он мог узнать ваш голос по телефону.

Ланни обратился к бывшему полицейскому, который не сводил с него глаз ни на минуту. "Мистер Геннерич, я только что провёл пару самых интересных часов моей жизни. Я встретился с великим и мудрым человеком, которому мы можем доверять. Он делает работу для всех нас, и мы должны быть готовы защитить его даже ценой нашей жизни. Я уверен, что вы согласны с этим".

— Конечно, сэр.

— Имя, о котором мы договорились, принадлежало греческому крестьянскому мальчику, который родился в турецкой деревне, и который стал одно время самым богатым человеком в мире. Его называли оружейным королём Европы, и он был воплощением всего того, что мы в Америке не любим и чему не доверяем. З-А-Х-А-Р-О-В, с ударением на первом слоге. Вы полагаете, что теперь узнаете меня и мой голос?

— Полагаю, узнаю.

Ланни вынул записную книжку и записал телефонные номера, которые дал ему человек. Президент сказал: "Это все, Гас", и человек вышел.

"Мистер президент", — заявил Ланни, — "Вы оказали мне большую честь, и я ценю это".

"Многие из моих друзей называют меня "губернатор", — ответил другой. — "Это легче произносить, и напоминает мне о тех днях, когда у меня была нагрузка в сорок восемь раз меньше, чем сейчас. Могу ли я последовать примеру Чарли Олстона и звать вас Ланни?"

— Конечно, можете. И будьте уверенны, что если вы дадите мне поручение, я сделаю все от меня зависящее, чтобы выполнить его. Если я не ошибаюсь, нас ждут тяжёлые и опасные времена, и вам будут нужны люди, которым вы можете доверять.

— Мне они нужны прямо сейчас, Ланни, и если вы знаете кого-нибудь, расскажите мне о них. Я хотел бы пригласить вас остаться и выпить кофе с нами. Что является своего рода правилом в нашей семье, и вы встретили бы мою мать и несколько моих секретарей. Но с учетом планов, которые мы обсудили, я думаю, что вам лучше просто спокойно уйти.

— Я понимаю, губернатор.

— Не забудьте позвонить Гасу через неделю или две, а я за это время хорошо подумаю. До свидания и удачи вам.

Ланни вышел и сел в машину и уехал, говоря себе: "Чёрти что! А ведь я попал под шарм Рузвельта!"

Ланни отправился в одну из тех автомобильных поездок, в которых он объединил бизнес с удовольствием, направляясь на север вверх по долине реки Гудзон и по долине её притока Мохок. Он научился водить автомобиль ещё мальчиком и любил нежное мурлыканье хорошо ухоженного двигателя. Он наслаждался разнообразием проносившихся мимо пейзажей. Его подсознание было заполнено присутствием природы, хотя в то же время его мысли были заняты личными проблемами или судьбами мира. По настроению он мог включить маленькое радио в автомобиле, техническое изобретение, с помощью которого музыка приходила в миллионы домов и достигала путешественников на всех мировых трассах.

Ланни Бэдд научился пользоваться этими результатами ума и воображения, которые стоят очень мало и никому не причиняют вреда. Он научился заботиться о себе в этом мире, который часто бывал опасным. Он понял, что мог делать, и старался не огорчаться по-пустому. Мир был жестким и упрямым и изменялся очень медленно. Только теперь он, видимо, становился хуже, прежде чем стать лучше. Иисус, который жил во времена не столь отличающиеся, сказал своим ученикам: "Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби".

В багажнике автомобиля Ланни была картотека с сотнями картин с их ценами, а также пара пакетов с фотографиями. Он был тем, кого англичане называют "коробейником", а американцы "разносчиком". Но такого исключительного экземпляра никогда не встречали ни в одной из этих стран. Он проедет несколько тысяч километров и посетит только полдюжины клиентов, каждый из которых приглашал его в любое время, когда ему будет удобно. Но он всегда звонил по телефону, чтобы убедиться, что его визит будет приятным. Он прибудет в загородное поместье, слуги займутся его багажом. А он проведёт ночь или уик-энд, показав себя самым интересным гостем. Он расскажет о зарубежных великих мира сего и о том, что они делают и говорят. Он осмотрит художественные сокровища своего хозяина и точно и профессионально скажет, что думает. Он обязательно задержится перед последним сокровищем, которое купил для этого клиента, спрашивая, как оно "себя ведёт", что означает, по-прежнему ли клиент находит удовольствие, глядя на него. Если почувствует какую-либо неопределенность в тоне ответа, Ланни скажет: "Вы знаете, я, вероятно, смогу найти предложение на эту картину".

Когда придёт время приступить к бизнесу и рассказать этому клиенту, что хочет предложить этот "коробейник" или "разносчик", то для клиента припасён один специальный предмет, на который натолкнулся Ланни в каком-то старом замке на Рейне или в шато на Луаре. Что-то, что заставит его воскликнуть: "Это принадлежит к коллекции Тафта" или что это в этом роде. Иногда он приезжал на автомобиле-универсале своего отца, привозя картину с собой. Если он приезжал раньше своего хозяина, то брал на себя смелость, прося дворецкого снять картину с площадки парадной лестницы и повесить туда новое сокровище, так чтобы, когда хозяин пришел, в его глаза бросилась неземная красота.

Такова была практика Ланни, чтобы позволить работе говорить самой за себя. Никогда, никогда никто не мог сказать, что он пытался заставить совершить покупку или демонстрировал что-либо кроме критической беспристрастности. — "Будьте уверены, эта работа найдёт себе дом, прежде чем я вернусь в штат Коннектикут". И хозяин будет знать, что это правда, в Америке снова появились деньги. Немногие счастливчики захлёбывались дивидендами, и они не знали, что делать с ними. Если собирать старых мастеров, то нужен эксперт, который предложил бы картины на выбор. Но тогда надо заработать его уважение: то есть, быстро сесть и выписать чек на двадцать, или сорок, или, возможно, сотню тысяч долларов.

Всю свою жизнь Ланни Бэдд учился, как обращаться с богатыми и могущественными. В раннем детстве он наблюдал, как это делали его отец и мать. В те дни Робби продавал орудия убийства. Генералы и министры были его клиентами, а принцессы и графини обхаживали, уговаривали и "затаскивали их", конечно, всё за отдельную плату. В начале своих двадцатых, Ланни выбрал свой собственный путь. Суммы были меньше, но методы были теми же, как и психология жертв. Чрезмерно богатые были так же пугливы, как дикие птицы. Все охотились на них, и при малейшем намеке на опасность они сразу поднимались на крыло. Они были аномально чувствительны, и с ними нужно было обращаться, как если бы они были сделаны из мокрой папиросной бумаги. Они впитывают лесть, как губки, но только такого сорта, какая убедила бы их, что они были выше всякой лести. Каждый клиент был отдельной проблемой, А любовь к прекрасному искусству и любовь к такому замечательному самому себе были завязаны в очень сложный узел.

В конце этого путешествия был Питтсбург, где друг Ланни Гарри Мерчисон производил и продавал огромные количества зеркального стекла. Он всегда интересовался последними новостями о разрушении остеклений в Европе. Гарри прибавлял в весе около полкило ежегодно после начала Первой мировой войны, когда он попытался стать отчимом Ланни Бэдда. Теперь он был женат на своей бывшей секретарше, и Ланни никогда не уставал наблюдать скорость и уверенность, с которой американские женщины приобретают уверенность в социальной жизни. Адела Мерчисон была теперь величавой матроной, уверенной в себе и в своём руководстве культурной жизнью своего родного задымлённого города. Ланни снабжал её профессиональной лексикой по искусству, и каждый раз после его посещения она приобретала свежий запас информации, с помощью которой производила впечатление на своих друзей. Она была готова щедро платить, и когда Гарри возражал: "Куда тебе ещё одна картина?", она отвечала: "Я слышала, как ты говорил, что пароход никогда не бывает настолько переполнен, чтобы не нашлось место еще для одного пассажира".

Адела находилась в их поместье в Адирондаке, и Гарри сказал: "Я приобрёл себе голубиные крылья и летаю к своей любимой каждые выходные". Он пригласил Ланни полететь вместе, и когда Ланни объяснил, что у него были срочные дела в Вашингтоне, его друг возразил: "Я доставлю тебя в Вашингтон в понедельник утром, прежде чем я вернусь сюда". Когда Ланни спросил о своей машине, Гарри предложил, чтобы его человек отвёл её в Вашингтон. Когда богатые хотят что-то, то они получают это.

Голубь Гарри оказался комфортабельным частным самолетом с местами для пилота и трех пассажиров. Он поднялся с аэродрома Питтсбурга сразу после окончания рабочего дня и мягко приземлился на аэродроме в Лейк-Плэсид до захода солнца. Секретарь Гарри позвонил, объявив об их прилёте, и Адела ждала их сама за рулем автомобиля. Они проехали через сосновые леса с острыми запахами и добрались до того, что называлось "лагерем", довольно роскошного особняка на отдаленном маленьком озере. Они поужинали, съев блюдо жареных форелевых окуней, которые плавали в этих синих водах всего пару часов назад.

Пара засыпала гостя вопросами — Гарри о перспективах разрушений остеклений в Европе, а Адела о друзьях, которых он встречал, и о картинах, которые он обнаружил на этом несчастном, но интересном старом континенте.

До этого Мерчисоны посмотрели пьесу о королеве Елизавете и графе Лестере, и Ланни понял, что воображение Аделы было захвачено блестящей и своевольной фигурой любовника королевы. "Я могу рассказать вам, где вы можете получить портрет его жены", — заметил Ланни, — "несчастной Эми Робсарт. Она вышла замуж, когда они оба были детьми, и она умерла, упав с лестницы. Там шептались, что кто-то сбросил ее вниз, чтобы ее муж мог жениться на королеве".

"Это хорошая картина?" — спросила леди зеркального стекла.

— Художники того времени не считались лучшими. Картина принадлежит кисти Марка Гаррарда, имя которого англичане пишут Marcus Gheeraerts. Я не смогу доказать атрибуцию, но это интересная работа. Художник, видимо, был больше озабочен изысканной и усыпанной драгоценными камнями одеждой модели, чем с ее характером. Все эти тюдорские дамы были настолько зажаты в своих корсетах, что нам трудно представить, как они могли жить.

— Где картина?

— Она в замке Сэндхэйвен. Жена хозяина моя старая любовь Розмэри. Никто из них не испытывает привязанность к картинам, и каждый раз, когда Берти попадает в долги, она приглашает меня к чаю и переводит разговор к ценам на старых мастеров.

Так вёл Ланни свои дела, имея одну картотеку картин, а другую клиентов, сопоставляя корточки из одной картотеки с карточкой из другой. Адела сразу же загорелась. Она встречалась с Розмэри Codwilliger, произносится Кулливер, и её поразил замок. И теперь она задавала вопросы о них обоих, а уже потом о несчастной Эми Робсарт. Ланни сказал: "Вы можете прочитать все о ней в романе Кенилворт Вальтера Скотта". Он знал, что это будет хитом, потому что Аделе хотелось иметь истории о своих картинах, которыми она могла бы заинтересовать и впечатлить людей.

"Почём, вы думаете, можно её купить?" — хотела бы знать она. И он сказал ей, что цену не запрашивал, но полагает, что-то меньше, чем за тысячу фунтов.

— Я не буду запрашивать телеграммой, потому что это может звучать, что вы очень заинтересованы. Я отплываю в Англию в конце недели, и загляну к Розмэри. Прогуляюсь по галерее и тактично осведомлюсь. Семья Робсарт была связана с семьёй Берти, я не помню как, и он, вероятно, тоже.

"Вы продали нам так много мужчин", — заметила Адела, ссылаясь на своих двух Гойя и на двойного Веласкеса, подозреваемого, что он принадлежал кисти дель Мазо. "Пришло время найти мне женщину. Она действительно красивая?"

"Милая и довольно трогательная", — ответил тонкий эксперт. — "Я пошлю вам фотографию, и вы можете решить, хотите ли вы иметь эту даму в вашем доме".

Вот так Ланни делал деньги для подпольного антинацистского движения в Германии. Вот так Адела обеспечивала свидания с очаровательным человеком, который облегчал задымлённую атмосферу этого города, где она родилась, и где поднялась из самых низов до самой вершины социальной лестницы.

Приземлившись в аэропорту Вашингтона в понедельник утром, Ланни позвонил по телефону и произнёс пароль. "Гас" сказал ему, чтобы тот перезвонил в полдень. И когда он выполнил этот приказ, то получил следующий, быть на определенной улице без четверти десять вечера. Шёл дождь, и Ланни стоял в калошах и с зонтиком, наблюдая за быстрым движением, находясь достаточно далеко от тротуара, чтобы не быть слишком сильно забрызганным. Подкатил автомобиль, и телохранитель президента выглянул и кивнул.

"Не очень приятная ночь", — заметил Ланни, когда он влез в автомобиль, а другой ответил: "Ещё бы". Вот и весь разговор. Они подкатили к Пенсильвания авеню и вошли в "социальную дверь" стосорокалетнего здания, в котором размещались все президенты Соединенных Штатов, кроме первого. У ворот там не было, видимо, никакой охраны. У двери, которая была главной передней дверью под белыми колоннами, охранник посмотрел на Гаса и сказал: "Привет". Избегая лифта, они прошли вверх на полтора пролёта по довольно узкой покрытой красным ковром лестнице. Пожилой негр слуга пропустил их, говоря: "Добрый вечер, Миста Гт с". Они остановились у одной из дверей, которая была приоткрыта. Гас осторожно постучал, и теплый голос, который узнал весь мир по радио, произнёс: "Проходите".

Президент лежал в постели, в пижаме из синего шёлка и поверх неё в вязанном синем свитере с V-образным вырезом. Его голова лежала на высоких подушках с лампой для чтения за левом плечом и "детективным романом", лежащем на пледе, накрывавшем его. "Добрый вечер", — сказал он своему посетителю, не называя его по имени. Затем, обратившись к другому человеку: "Спасибо, Гас". Потом президент добавил: "Закройте дверь, пожалуйста". Таким образом, два конспиратора остались одни. Ланни взял стул у кровати, а другой слегка кашлянул и потянулся за носовым платком. "Я должно быть простудился", — сказал он. — "Я подозреваю, что начинаю хлюпать всякий раз, когда у меня утомительный график, как сегодня".

"Я надеюсь, что я не являюсь частью причины", — улыбаясь, ответил Ланни.

— Для Вас я освободил себе вечер. У вас было время подумать о предмете наших переговоров?

— Я большую часть времени провёл за рулём, и я думал об этом постоянно.

— Само собой разумеется, Ланни, у меня не было так много времени, но я выбрал несколько вещей, о которых я хочу вас спросить.

"Давайте!" — ответил другой. И без дальнейших предварительных переговоров они перешли к делу.

ФДР начал: "В практику наших ведущих американских промышленников вошли секретные сделки с крупными европейскими картелями, в результате чего они делятся технологическими процессами и изобретениями на строго монопольной основе. Это с социальной точки зрения весьма нежелательная практика. Я не уверен, что я могу или должен что-то сделать. Но, кажется, совершенно ясно, что с угрозой войны правительство должно получить всю возможную информацию по этому вопросу. Вы случайно не знаете об этом?"

— Я слышал, как мой отец обсуждал это со своими друзьями и коллегами. Я знаю, что такие сделки были заключены с И. Г. Фарбениндустри и с АЕГ, крупным электрическим трестом Германии. Мне сказали, что у Дюпонов есть такие сделки, а также у известной ведущей компании Стандард ойл оф Нью-Джерси, я считаю, что они связаны с искусственным каучуком.

"Я не предлагаю, что вы должны заниматься детективной работой", — пояснил президент. — "Это дело нашей разведки, и, как правило, они получают то, что они ищут. Но часто мы можем сэкономить много времени и затраченных усилий, если мы знаем, где лежит клад и где начать копать. Случайное замечание одного из инсайдеров может стоить больше, чем тонны документов".

"Совершенно верно", — ответил другой. — "Я слышал подобные высказывания, и могу легко принять их к сведению. Мой отец свободно говорит со мной и рассказывает мне, что тот или другой говорил ему. Я могу присутствовать на таких беседах. Единственная причина, почему я там не присутствую, заключается в том, что я не люблю разговоры, как делать деньги, даже в самых больших количествах".

— Собираетесь ли вы рассказать своему отцу об этих встречах со мной?

— Я не буду никому не рассказывать об этом, даже моей жене. От этого не будет никакой пользы. Мудрейший и самый верный человек может случайно дать намек. В случае моего отца, он очень озлоблен против вашей политики: налоги на доходы по высшим ставкам, и то, что он называет "подачками", пособие по безработице, и ваша "утрамбовка суда", длинный список. Только что Конгресс производственных профсоюзов проник на его завод и угрожает сидячей забастовкой, и это доставляет ему боль. Если бы я сказал ему, что встретил вас, это стало бы поводом длительного спора, каждое слово из которого я уже знаю наизусть. Мой отец добрый и щедрый человек, и имеет чувство юмора. Вы, губернатор, нашли бы в нём очень хорошую компанию, если бы это не касалось политики и ваших угроз его контролю над тем, что он считает своим личным делом.

"Это то, что я часто замечал", — заметил "губернатор" с грустной улыбкой. — "Консерваторы имеют лучшие манеры и с ними легко проводить время".

— Я размышлял об этом. У них есть все, что они хотят. В то время как сторонники социальных перемен склонны быть фанатичными и недалёкими, а иногда их мотивация основана на почве ревности, одним из подлых качеств. Консерваторы имеют всю общину за ними, и они подчиняются своим правилам, что обеспечивает им спокойствие и приятные чувства. Радикалы, напротив, должны создать свои собственные правила. Они делают много ошибок и пытаются создать настроение для себя и для других людей.

Всё было, как говорил Олстон. Эти двое были "созданы друг для друга". Оба выросли в комфорте и почти в роскоши, не зная лишений. Оба были щедры по своей природе и мечтали о более добром мире. Обоих постигли разочарования и потеря иллюзий, но оба были упрямы и не так легко отказывались от своей мечты. Теперь оба в душе сильно злились, но улыбались, потому что это было "спортивно". Кроме того, они оба любили поговорить и были склонны касаться философии и литературы и много чего ещё. Но времени было мало, и они и вернулись к делу.

Ланни рассказал о своих парижских друзьях, де Брюинах, с которыми он был связан особым французским способом. Дени был ведущим финансистом и становился все богаче. Его двоюродный брат был выбран в руководящий совет всемогущего Банка Франции, а потом Леон Блюм убрал частный контроль над этим учреждением. Ланни мог услышать все секреты Франции в гостиной Дени. Он мог встретить Лаваля, Боннэ, Тардьё — любого другого из этих бестий.

Он рассказал о своем друге Курте Мейснере, который стал одним из главных нацистских агентов в Париже. Выдающийся немецкий музыкант и композитор, Курт имел доступ в высшие круга, и везде, где он был, он убедительно говорил о проблемах двух стран. Почему французы позволяют англичанам использовать себя, как пешек, в их политике сохранения разделения континента? Разве не проще пожать друг другу руки через Рейн, чем через Ла-Манш? Франция и Германия представляют две самые высокие в мире культуры, и почему бы им не объединиться? А зачем воспитанные французы высокого социального положения позволяют править собой демагогам и евреям, накипью, поднявшейся из кипящего котла социальной ненависти? Гитлер является человеком, который решил проблему профсоюзов, и его решение подходит для всех стран. Гитлер был единственным врагом большевизма. Какое может быть самое большое преступление против истинных интересов французской культуры, чем разрешение демагогам евреям втянуть их в союз с Россией, заклятым врагом всей культуры и даже всей цивилизации?

Так думают французы, особенно богатые молодые французы, jeunesse dorée, после бесед с Куртом Мейснером в гостиных. Ланни сказал: "Я никогда не могу быть уверен, насколько сейчас Курт доверяет мне. Он скрытен, но я наблюдаю за ним через умы его жертв. И я знаю, что он будет стоить нацистам армейского корпуса, когда начинается их вторжение".

— Когда оно начнется, Ланни?

— В тот же день, когда они будут готовы. Порох стареет, самолеты перестают отвечать современным требованиям, так зачем ещё ждать после того, как ваша техника готова действовать?

— Вы уверены, что Гитлер намерен начать войну?

— Многие из моих друзей не могут поверить в это, и я представил им эту проблему так: Человек, который беден и голодает, тратит все свое время и труд, чтобы построить велосипед. Что вы можете предположить о его целях? Думаете ли вы, что он намерен плавать по морю? Или играть музыку? Или дать своим друзьям банкет? Нет, потому что нельзя плавать на велосипеде, нельзя играть мелодии на нем и кушать его. Велосипед хорош только для одной вещи, чтобы ездить на велосипеде, каждая его часть сделана для этого, и ни одну его часть не нельзя использовать ни для чего-нибудь другого.

Ланни рассказал о беседах со своим клиентом и гостеприимным хозяином, главой Люфтваффе. Герман Геринг имел много желаний, но занимался только одним делом, готовил войну с воздуха. Ланни описал огромное новое офисное здание ВВС в Берлине, с тремя тысячами кабинетов. Он рассказал об аэропортах с ангарами, скрытыми под землей. Робби Бэдд посетил один такой в Кладове и был потрясен его совершенством. А его сын суммировал: "Робби считает, что толстый генерал совершает серьезную ошибку, строя самолеты-истребители малой дальности, когда он должен иметь бомбардировщики, чтобы поставить Англию на колени. Но Герман только смеется и не обращает внимания. А это означает, что планирует высадить войска на берег в Англии и использовать английские аэродромы для своих самолётов".

— Как он может это сделать, когда англичане контролируют моря?

— Он планирует воздушный десант, а подводные лодки и пикирующие бомбардировщики расправятся с британским флотом. Он полагает, что переправить войска через тридцать километров водной преграды не займет много времени, а у них есть специалисты и оружие, которых никогда и никто не видел в мире прежде.

— Отчеты, которые я получаю, сильно отличаются от того, что вы говорите, Ланни. Я очень хотел бы знать действительную численность немецких ВВС. Я имею в виду реальные самолеты первой линии различных типов.

— Я думаю, что мой отец довольно точно знает эти цифры. Но вы должны иметь в виду, губернатор, что на данном этапе главным является не столько количество самолётов, а качество станков, сборочных приспособлений и матриц, запасы алюминия, резины и так далее. Гитлер ещё не готов к войне и не будет в течение двух или трех лет. Между тем он будет блефовать, но готов отступить перед любым сильным движением Великобритании или Франции.

— Англичане говорят мне, что не осмелятся двинуться, потому что они не готовы.

— Это заявление общественных деятелей, которые потеряли привычку действовать. Военные расходы в Германии в настоящее время превышают два с половиной раза военные расходы Британии. Что можно сделать, чтобы задержать, когда вы так отстали?

Дважды Ланни собирался уйти, но президент не позволял ему. "Я засну позднее", — сказал он. Затем, улыбаясь, как школьник, прогулявший школу: "Я простужен и не смогу вести приём". Он зажигал одну сигарету за другой в длинном тонком мундштуке, это была, конечно, не терапевтическая процедура, и продолжал задавать вопросы о старом континенте, который так плохо управлял своими делами и, возможно, вновь обратится к Америке за помощью. ФД здесь обнаружил своё второе я, которое жило за границей и знало всех тех людей, которые были там в заголовках газет. Это было, как будто утренняя газета ожила, и люди вышли из неё и стали говорить.

"Расскажите мне про Гитлера", — попросил президент. Ланни описал странное чудо, полу-гения, полусумасшедшего, который сумел заразить своей психической болезнью целое поколение немецкой молодежи.

— Несколько лет назад я заметил вслух своей знакомой: "С ними будет нельзя ничего сделать, кроме как убить их". Замечание ужаснуло ее так, что я обещал никогда не повторять это снова. Но это действительно так. Они представляют собой слепых фанатиков, марширующих, поющих, кричащих о своем желании покорить другие народы. Это их судьба, данная Богом, и у них в головах нет места для какой-либо другой идеи. У них есть песня: "Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра весь мир". Немецкое слово принадлежит звучит, как gehört, в то время как слово hört означает слышит. Так что в Германии они поют "нам принадлежит", а за рубежом они поют "слышит нас", что звучит менее тревожно. Это характерный нацистский приём. Гитлер написал в своей книге, что можно заставить поверить в любую ложь, если повторять её достаточно часто, и особенно если это большая ложь. Потому что люди скажут, что никто не осмелится так бессовестно лгать. Не будет преувеличением сказать, что он превратил Германию в штаб-квартиру Лжи. Он говорит так много и так часто, что никто в его стране не имеет никакой возможности отличить истину ото лжи.

Ланни описал фюрера в первые дни его движения, вышедшего на трибуну в переполненной пивной в Мюнхене. Живой образ Чарли Чаплина с его крошечными темными усиками и неподходящими штанами. В те времена он всегда носил ржавый коричневый плащ. Он был пролетарским вождём, трибуном и другом простого человека. "Люди здесь делают серьезную ошибку", — сказал Ланни. — "Они думают, что нацизм реакционное движение, инструмент капиталистического класса подавления профдвижения и коммунистов. Но нацизм революционное движение, только так любое движение может получить власть в настоящее время. Гитлер обещал перераспределение помещичьей земли без компенсации, отмены того, что он назвал "процентным рабством", всю программу популистского бунта".

— У нас есть такой человек в этой стране — Хьюи Лонг.

— Мне жаль, что я не встретился с ним.

— Поверьте мне, я встречался! Он все подготовил, чтобы стать моим преемником. Однажды он меня разбудил в час ночи, устроив скандал по телефону из Батон-Руж по поводу назначения, которое ему не нравилось. Я отказался отменить его, и он стал после этого навсегда моим смертельным врагом.

"Появятся и другие, подобные ему", — ответил Ланни, — "если мы не решим проблему бедности рядом с изобилием. Немецкие средние классы, маленькие люди, как Гитлер, были разорены, и он предложил им золотой век, а также козла отпущения в лице евреев. Когда он получил голоса, то принёс их крупным промышленникам и продал их за большие деньги на кампанию".

Этот аспект движения для Ланни не представлял секрета, потому что его отец, сам стальной бизнесмен в те дни, слышал, как немецкие стальные магнаты говорили о суммах, которые они передавали своим новым политическим боссам. — "Только Тиссен передал пять миллионов марок".

"И теперь он очень недоволен, мне сказали", — заметил президент.

— Не позволяйте себя дурачить. Гитлер дикая лошадь, закусившая удила, но он скачет в направлении, куда хотят крупные промышленники. Они находят, что это дикая скачка, но они ожидают, что прибудут к месту назначения, интеграции промышленности континента под их контролем из Берлина.

— Контроль со стороны банды Гитлера?

— Но по правилам большой деловой игры. Крупный промышленник хочет выпускать неограниченное количество товаров и иметь неограниченный рынок для них по "справедливой" цене, то есть по цене, которая позволит ему получить прибыль и реинвестировать эту прибыль в свои заводы и выпускать больше товаров, и так далее, снова и снова. Он называет это "оборотом", и до тех пор, как он может это делать, он счастлив. Такова ситуация в Германии для каждого человека, который может производить военные товары. И для каждого работника, который имеет какую-либо квалификацию. Естественно, все они думают, что это herrlich, и что фюрер, который принес это, является своего рода волшебником или посланцем небес.

— Действительно Гитлер направляет всем?

— Это делают технические специалисты немецкой промышленности, а также офицеры генерального штаба вермахта. Они, вероятно, наиболее хорошо подготовленные военные в мире, и, конечно, это herlich для них. В первый раз вся немецкая промышленность, капитал и рабочая сила, делают именно то, что они, члены Herrenklub, приказывают. Эмиль Мейснер, брат Курта, является членом этого клуба. Он сомневался в Шикльгрубере, демагоге, но теперь он поклоняется Гитлеру, священному хозяину немецкой судьбы. Я видел, как Эмиль из лейтенанта стал генералом менее чем за двадцать пять лет. И сегодня он, вероятно, самый счастливый человек, которого я знаю. У него есть все, что он хочет. Коммунисты, социалисты, демократы и пацифисты все мертвы или в концентрационных лагерях. Каждый хороший немец усердно работает, живя экономно и вкладывая свои сбережения в государственные облигации. А все деньги мастер Шахт может вкладывать в создание того велосипеда, о котором я рассказывал вам некоторое время назад, машины, на которой немецкая армия собирается катить к мировому господству.

— Вы рисуете страшную картину, Ланни.

— Я уверяю вас, губернатор, я не художник. Я всего лишь переносчик картин. Когда я нахожу ту, которая мне кажется стоит внимания, я привожу её в эту страну и показываю её своим друзьям. Для вас важно увидеть на этой картине, как немецкая военная машина проходит испытания в Испании. Гитлер посылает туда посменно своих танкистов, артиллеристов, и прежде всего своих лётчиков. Никто не остается там больше, чем на три или четыре месяца. Этого достаточно, чтобы узнать новые способы быстрой и смертельной механизированной войны. Затем они возвращаются в Германию и рассказывают обо всём своим начальникам и учат сотни других на полигонах Фатерланда. Итальянцы делают то же самое, но они не так хороши. Они не любят воевать, и никто не может их заставить. Но нацисты совсем другое, и в результате они будут иметь самую большую армию обученных и энергичных профессионалов, в то время как все остальные страны, за исключением, возможно, японцев, будут неумелыми любителями. Нацисты тренируют своих штурмовиков прямо здесь, в Америке. Я видел их в Нью-Йорке, и они могут делать то же самое даже в Вашингтоне. Вы говорите мне, что вы не можете предотвратить то, что происходит в Испании. Но, губернатор, конечно, вы должны быть в состоянии сделать что-то в Америке.

Президент заявил: "Я думаю, что смогу заверить вас, что мы не упустим эту часть нашего долга".

Великий человек выпустил своего посетителя только после двух часов ночи. Последнее, что он сказал: "Делайте ваши отчеты как можно короче. Один человек прислал мне очень длинный, и когда он спросил, читал ли я его, я сказал ему, что я был не в состоянии его поднять!"

Он нажал кнопку и сказал своему цветному слуге вызвать Гаса Геннерича. Человек быстро пришел и вывел Ланни из здания через ту же самую дверь, в которую они вошли. Дождь прекратился, вышла луна, и Ланни сказал: "Будет хороший день". Ответ был: "Похоже на то". Очевидно, что бывший полицейский не считал своим долгом поддерживать разговор с агентами президента. Он отвёз Ланни в его отель.

Намного позже в то же утро искусствовед, превратившийся из секретного агента, появился на переполненном шоссе в Балтимор. Он достиг Нью-Йорка до захода солнца по Эстакаде генерала Пулавского и пересек мост Джорджа Вашингтона. Он направлялся в Ньюкасл, штат Коннектикут, и уже зарезервировал место на пароме, желая провести как можно больше времени со своим отцом.

Он позвонил, что он приедет, и как всегда для него был теплый прием. Он спрятал глубоко в карман свои "розовые" идеи и позволил себе о них забыть. Он хранил свой второй брак в тайне. И для своей мачехи, сводных братьев и их семей он был искусствоведом и человеком мира, любителем музыки и другом известных и важных людей. Он не упомянул, что Франклин Д. Рузвельт был добавлен в этот список. Вместо этого он рассказывал о своих художественных приключениях, и особенно с Мерчисонами, которых Робби знал. А полёт в Адирондак на уик-энд был решительно шикарным событием, и двоюродный племянник Ланни, Роберт Бэдд III, пропищал: "Почему бы вам не построить нам пассажирские самолеты, дедушка?"

Дедушке было шестьдесят три года, возраст, при котором большинство людей думают о пенсии. Но Робби Бэдд только готовился покорить мир с помощью воздуха над ним. Предварительно он несколько раз победил себя. В юности он был "сумасбродом", или таким его считал отец, строгий пуританин. Ланни был продуктом этого сумасбродства, и в результате на него еще смотрело косо старшее поколение Бэддов. Они были долговечным и злопамятным племенем. Опять же, десять лет тому назад Робби крупно "играл на бирже" и пил гораздо больше, чем для него было нужно, из-за стрессов, а также от горечи в его сердце против отца и старшего брата.

Но теперь с этим покончено. Отца Робби больше нет, и Робби самостоятелен с колоссальными надеждами. Он порвал с Оружейными заводами Бэдд, которые были захвачены толпой с Уолл-стрита и производили, в основном, металлические изделия. Робби бредил мечтой, что когда-нибудь новая фирма, его детище, будет иметь больший оборот и платить более высокие дивиденды, чем семейная фирма, которая была отобрана у них.

Робби Бэдд жил, дышал, ел и разговаривал только о самолетах: балки, шпангоуты, винты, стабилизаторы и антиобледенители — целый новый словарь, который члены его семьи были обязаны выучить. Добросовестная жена Робби, которая страдала, наблюдая его слабости, и даже жалуясь об этом Ланни, теперь разделяла его высокие амбиции и делала все, чтобы поощрить и помочь ему: приглашала инженеров завода на обед и даже изучала сугубо технические отчеты, определявшие устарелость В-EP10 и ожидаемое превосходство B-EP11.

Робби Бэдд, игравший в футбол и в поло, теперь перешёл на гольф и прибавил двадцать килограммов и чувство собственного достоинства. Его седые волосы стали частью его образа. Его поведение стало сердечным, и он любил поговорить, при условии, что говорил с человеком, который любил слушать то, о чём Робби любил говорить. Если его предоставить самому себе, то он мог бы выглядеть грязнулей, но его жена держала его в порядке, убирая старую одежду, заменяя её новой и безупречной. Она держала его дом таким же образом, убирая сигарные окурки и пепельницы, а также стаканы с недопитым виски. Дом был большой и элегантный, но немного наводил на мысль о пуританской молельне со стенами с обоями и мебелью вкуса праотцев Эстер. На стенах гостиной висели несколько картин Арнольда Бёклина, которые Ланни нашёл в Германии, зная, что они порадуют его мачеху, потому что они воплощали или должны были воплотить философские идеи.

Ланни прибыл в этот дом с секретным поручением. Он должен вызвать своего отца на разговор и осторожно подвести его к предметам, которые были в списке для того человека в Белом доме — кто был для Робби огорчением и воплощением всех злых и пагубных тенденций этого времени. Ланни не должен сделать ошибку, показывая слишком много интереса к какой-либо одной теме. Он должен позволить своему отцу свободно вести разговор. Нельзя делать никаких заметок. Все имена и цифры Ланни должен сохранить в памяти, уйти в свою комнату и кратко набросать их, а затем вернуться за другой порцией информации.

Казалось подло шпионить за своим отцом. Но Ланни не собирался ничего сообщать, что могло нанести вред Робби. Он собирался вредить только делу, которое Робби считал своим собственным. Получение большей прибыли для предпринимателей по всей земле. Также поддержание автократического контроля над промышленностью, который Робби считал необходимым для её прогресса, а Ланни считал угрозой для политического, социального и интеллектуального развития. Не было никакого смысла спорить, нет смысла пытаться примирить или объяснить две противоположные точки зрения. Никто не мог сказать, Робби Бэдду, что рабочие имели какие-либо способности или какие-либо права вмешиваться в управление промышленностью. Робби считал, что рабочие были тем, кем были, и должны получать ровно столько, сколько они стоят. Робби действительно не считал их компетентными говорить что-либо, но он примирился с этой системой, обнаружив, что он мог совершать сделки с политическими боссами в своем городе, округе и штате. Он не мог контролировать президента или конгресс, несмотря на дорогостоящие усилия совместно с другими республиканскими крупными бизнесменами. Они старались изо всех сил, но несколько месяцев назад получили сокрушительное поражение. Теперь каждый раз, когда Робби думал об этом, он бывал вне себя от ярости так, что у него опасно повышалось давление. Ланни должен был сказать себе: "Я предатель идей моей семьи, я змея подколодная, тайный враг". Он должен был сказать то же самое в доме своей бывшей жены и ее друзей в Англии, и большинству светских дам и господ, которые приходили в дом его матери на Французской Ривьере. Но он принимал позу любителя искусства и обитателя башни из слоновой кости, для которого политика была низменным занятием, недостойным джентльмена. Он должен был прислушаться к выражению самых реакционных взглядов, и если кто-то задавал ему прямой вопрос: "Что вы думаете об этом, мистер Бэдд — или герр Бэдд, или месье Бэдд в зависимости от обстоятельств — он должен был быть готов к игривому ответу, что в светском обществе можно было принять за остроту: "Ну, всяким людям удается получать выгоду от политики, и я полагаю, что мы не должны быть слишком удивлены, если рабочие не попытаются сделать то же самое".

Ланни осталось только спросить своего отца, как дела на заводе. Его отец ответил ему, что они только что установили "сопряжённые кондукторы" для новой модели. Ланни заинтересовался этой странной формой производственного процесса, в результате Робби предложил показать ему эти новейшие устройства. На следующее утро он проводил его через этот большой завод, который возник в течение нескольких месяцев на месте, где недавно было болото, рассадник москитов. Они смотрели вниз с балкона на огромное помещение, которое выглядело, как джунгли сложных машин, каждая из которых выбивала и выколачивала свою индивидуальную мелодию. Ланни, конечно, знал, что каждая машина была помещена на место, которое инженеры определили с точностью до миллиметра. Он понимал, работа этих машин определялась в ряде случаев с точностью до микрона. Лучшие часы никогда не производились с такой же точностью, как эти изделия из стали, алюминия, магния и чего ещё. Они здесь штамповались, шлифовались и полировались на фоне такого разнообразия звуков, которые сливались в один бесконечный гул, который, как был уверен Ланни, уши рабочих вскоре перестали замечать.

Дальше росла линия, на которой рождались быстрые и смертоносные истребители, которые могли пронзить километр воздуха за десять секунд или меньше. Но на этой сборочной линии не было столько самолётов, сколько Робби надеялся увидеть, и линия не двигалась достаточно быстро, чтобы доставить ему удовольствие. Он упорно цеплялся за веру, что старая Европа вскоре вступит в войну, и тогда всем будут нужны истребители Бэдд-Эрлинг. Перед глазами Робби стоял Париж в конце июля 1914 года, и Ланни был там, желая помочь всеми своими мальчишескими силами. Никто из них ничего не забыл об этом, и теперь они могли разговаривать друг с другом без обиняков. Робби сказал: "Бог знает, что я не хочу этого, но она скоро начнётся". Ланни задался вопросом: Было ли это по-человечески ставить на кон всё своё состояние, не надеясь выиграть?

Внутри этого завода был порядок, но снаружи был хаос. Ланни прошел через слепленные на скорую руку коттеджи и уродливые лачуги, заправочные станции, киоски с газировкой и "закусочные", разбросанные по главной дороге. Они появились там, потому что так хотел Робби Бэдд. Робби не боялся хаоса, но видел опасность в любом порядке, кроме своего собственного. Сердце Ланни болело, потому что в Англии он видел города в садах, а в Вене красивые кварталы жилых домов рабочих, построенных социалистическим муниципалитетом. Почему нельзя было иметь что-то в этом роде в Коннектикуте?

Но у Робби Бэдда был Бог под названием Индивидуализм, и этот уродливый кошмар был Его храмом. Робби не хотел ни правительства, ни рабочего движения любого рода в пределах или вблизи своего места. Если бы он был в силах, он запретил бы навсегда все митинги и организации любого рода. Но теперь Конгресс производственных профсоюзов, наиболее радикальное массовое движение, проник на его завод, и Робби выходил из себя, считая его измены и заговоры. Тем не менее, движение было поддержано властью правительства Соединенных Штатов или того, как Робби предпочитал называть его, бандой политических авантюристов, уголовников, которые захватили правительства и использовали его, чтобы вести войну мести против тех, кто владел собственностью и нес ответственность за промышленность. Нельзя было сомневаться в совершенной искренности мнения Робби Бэдда о "Новом курсе"!

В промежутках между тирадами Ланни собрал сведения о соглашениях, существующих между И. Г. Фарбен, крупным немецким химическим трестом, и Стандарт Ойл Компани оф Нью-Джерси, по совместному использованию, обмену патентами и техническими секретами в производстве искусственного каучука из нефти. Он узнал о подобных сделках в других отраслях промышленности, а также получил имена лиц, имевших такие секреты за пазухой или их сейфах. Ланни спрашивал: "Ты действительно знаешь это, Робби?" А его отец отвечал: "Тиссен сказал мне сам" — или, возможно, это был Крупп фон Болен, или один из де Ванделей или Дюпонов. Как ни странно, Робби Бэдд сам имел такую же договоренность с Герингом. Робби имел своих людей на заводах Геринга и жирный Exzellenz имел своих в Ньюкасле. В этом Ланни мог быть уверен, потому что он встречал их сам. Но он не собирался упоминать этого в своих докладах ФДР. Президент согласился со своим новым секретным агентом, что лучше иметь авиационный завод, скрытый на одной из судоходных рек штата Коннектикут, и американских техников и рабочих, приобретающих "ноу-хау" в этой жизненно важной отрасли промышленности.

Также Ланни получил информацию относительно нынешнего состояния люфтваффе. Некоторую от Робби, а другую от тех нацистских техников, которые знали о связях молодого Бэдда в Гилерлэнде, и думали о нем, как о друге своего дела. Он говорил по-немецки свободно и мог рассказать им о посещении Каринхалле и Берхтесгадена. Их распирало от гордости за достижения своего Третьего рейха. И разве не естественно, что эти достижения должны быть доведены до Ланни?

Выслушав всё, исследователь удалится в комнату, которая принадлежала ему со времени его первого визита двадцать лет назад. Он достанет свою маленькую портативную машинку и напечатает отчет, не забывая при этом сделать его коротким. Запечатает его в конверт с пометкой "№ 103" и поместит его в другой конверт, адресованный Гасу Геннеричу в гостиницу в Вашингтоне.

Задачи решены, Ланни был свободен и мог наслаждаться жизнью. Рано утром он попрощался с семьёй своего отца и проехал полпути в Нью-Йорк, остановившись в доме Гансибесс, так он называл свою сводную сестру и ее мужа, скрипача. Ганси Робин давал концерт для группы рабочих в Нью-Йорке в тот же вечер, а пароход Ланни отплывал в полночь. Так что все хорошо совпадало. Ланни привезёт музыкантов, после концерта они проводят его, а Бесс приведёт машину обратно в дом ее отца на следующее утро.

У Гансибесс был мальчик, которому был год. Они назвали его Фредди, в память его дяди, которого убили нацисты. Он приходился Ланни полуеврейским сводным племянником, с прекрасными темными глазами и волосами своего отца, которого Ланни называл пастушком из древней Иудеи. Племянник учился ковылять и каждый день говорил новые слова. Его родители были в состоянии постоянного восхищения. Его бабушка пришла из своего дома пообедать и встретиться с обожаемым Ланни и указать на качества чудо-ребенка, которые в противном случае могли бы не заметить. Ганси сочинял сонату, и он и Бесс играл первое движение для своего гостя, а Бесс отметила те особенности в ней, которые ее муж слишком застенчиво забыл упомянуть.

Во второй половине дня дед вернулся из города. Йоханнес Робин, ранее Рабинович, по-прежнему делал деньги, хотя и в гораздо более скромных масштабах, чем в тех, в которых он делал их в Германии. На нём лежала часть ответственности за работу большого завода Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Он ведал офисом продаж в Нью-Йорке и летал во Францию, Голландию, Турцию, в Южную или Центральную Америку, Канаду. Бэдд-Эрлинг выпускал не только истребители, но и многоцелевые самолёты, перевозящие грузы для шахт в высоких Андах и для старателей в далекой северной пустыне. Йоханнес ничего не продавал нацистам или фашистам. Он оставил это своему давнему партнеру, Робби, у которого был более крепкий желудок. Йоханнес был неутомим в чтении газет и технических журналов, наблюдая за крупными предприятиями, которые, возможно, никогда не понимали, как они могли бы ускорить свою работу за счет использования самолетов.

Йоханнес Робин значительно изменился. Он перестал быть жадным и довольно эгоистичным человеком, которого Ланни Бэдд случайно встретил в железнодорожном поезде в Европе почти четверть века назад. Теперь он был покорен и унижен. Доволен, что остался живым и вывез своих близких прочь из смертельного опасного мира в этот безопасный угол. Его больше не беспокоит, что оставшийся в живых сын и жена сына называли себя отъявленными Красными. Йоханнес стал бы анархистом, если бы считал, что это поможет обрушить правосудие на головы тех нацистских варваров, которые убили его сына и почти не убили его самого. Ланни не нужно было прибегать к увёрткам, чтобы получить информацию от бывшего Schieber о секретах европейских haute finance и их сделках с новыми хозяевами Германии. Йоханнес предоставил её в колоссальных объёмах и был бы очень рад, если бы он знал, как её используют.

Ланни привёз их на концерт, который проходил в зале на Ист-Сайде. Концерт проводился с целью собрать средства для помощи евреям, бежавшим из Гитлерлэнда в приграничные страны. Зал был полностью забит евреями и еврейками, старыми, но в большинстве молодыми, бородатыми, но в большинстве гладко выбритыми, хорошо одетыми, но в большинстве бедно. Евреями всех видов и размеров, но в основном низкорослыми. Евреями с темными вьющимися волосами, иногда рыжими. Евреями с еврейскими носами, но многих можно было принять за русских, или поляков, или венгров, или итальянцев, или испанцев. Они смешались со всеми европейскими племенами за тысячу лет, но, увы, это не принесло им никакой пользы. Когда-то давно, очень давно, группа благочестивых евреев в фанатичном настроении призвала к убийству другого благочестивого еврея. По странной причуде судьбы потомки помнили убитого, но забыли, что он был евреем. Он был Богом, и только те, кто призывал к его смерти, были евреями. Теперь в трущобах переполненного острова Манхэттен буйные маленькие ирландские мальчики и буйные маленькие итальянские мальчики пугали маленьких еврейских мальчиков, крича: "Убийцы Христа".

В Германии эта ненависть стала психическим заболеванием, а избиение евреев заменой социального прогресса. Так что на лицах этой толпы было горе, и они пришли сюда, как в синагогу. Это была толпа рабочих, и большинство из них порвали с их древней верой, но массовые пытки и унижения привели их обратно к Ковчегу их завета. Ганси Робин, высокий и темноволосый, возможно, вышедший из одной из книг Ветхого Завета, стоял перед ними, печальный похожий на священнослужителя, и играл еврейские мелодии, которые он любил: Kol Nidre и Hebrew Prayer Ахрона, и Nigun Эрнеста Блоха из сюиты Baal Shem. Все слушали заворожено, многие рыдали, и слезы текли по их щекам. Это были люди, которые не делали секрета из своих бед. В старые времена они разодрали бы свои одежды и причитали бы, надев мешковину и сидя в своих дворах, посыпав головы пеплом. "Всякий день посрамление мое предо мною, и стыд покрывает лице мое… Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя… Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою"[6].

Ганси аккомпанировала его жена, которая была внучкой пуритан, и, таким образом, большую часть её нравственного существа была получена из этих древних еврейских писаний. Что касается Ланни, то он прожил большую часть своей жизни на Юге Франции. Он любил смеяться, петь и танцевать, и ему трудно было сетовать и терзать свою душу. Но он посвятил себя евреям, разрешив брак своей единокровной сестры, помогая тем самым принести в мир полуеврейского ребенка. Он подружился с братом Ганси Фредди Робином, а при попытках спасти Фредди попал в нацистское подземелье и видел там пожилого еврея забитого почти до смерти. Так Ланни в душе был привязан к этой несчастной нации. Он должен был слушать их музыку и разделять их муки, стоять у их Стены Плача и подниматься на вершину их Голгофы.

Существовали еще страны в мире, где евреев не пытали и не унижали. Где они были гражданами и свободными мужчинами и женщинами. Одной из них была Америка, а другой Советский Союз, который Ганси и Бесс посетили несколько раз. Всякий раз, когда они играли для рабочих, они делали это часто, пара всегда в конце играла Интернационал. Всегда аудитория вставала и разражалась приветствиями. Даже те, кто не были коммунистами, ибо, независимо от их убеждений, они знали, что этот гимн означал борьбу против угнетателей. Эти нью-йоркские евреи хотели воевать с гитлеризмом любым и всяким оружием, до которого они могли дотянуться.

После того, как Ганси обменялся рукопожатиями с одной или двумя сотнями рабочих, трое пошли к своей машине, и Ланни привёз их на запад к причалу, где большой пароход ждал своих пассажиров. У них был час или около того для заключительного разговора. Прозвучал громкий свисток, и два музыканта сошли на пристань и наблюдали за пароходом, буксируемым по реке. Большая гавань, и, на полпути из неё, высилась статуя Свободы с ее пылающим факелом. Ланни впервые увидел ее в разгар Первой мировой войны, и она радушно принимала его на земле его отцов. Позже покидая Нью-Йорк во время паники на Уолл-стрите, он подумал, что она пьяна. Теперь она изменилась, но была печальна, потому что на нее мало кто смотрел, а думали о ней ещё меньше. Ей может быть хотелось отослать сообщение обратно на родину во Францию, которая столкнулась с темным и неопределенным будущим. Ее факел колыхался в клочьях тумана, и это могло бы быть сигналом.

Но Ланни Бэдда не было на палубе, чтобы увидеть этот сигнал. Он заперся в своей каюте, выстукивая на своей маленькой портативной машинке сообщение по информации, которую получил от Йоханнеса Робина. Сообщение будет запечатано и с пометкой "№ 103", будет отослано на маленькой лодке, которая увезёт лоцмана на берег.

Ирма Барнс, прежде миссис Ланни Бэдд, а теперь графиня Уикторп, наконец-то нашла способ потратить настоящие деньги. Она была ограничена в течение многих лет, потому что Ланни не думал о расходах, а предпочитал жить на маленькой старой вилле на берегу Средиземного моря. В настоящее время Ирма занималась модернизацией одного из самых известных английских замков, тех которые относились к временам Тюдоров. Она убрала почти всё, кроме стен и полов, и установила там все удобства, которые могла придумать, или которые мог предложить энергичный молодой архитектор, которого она нашла в ночном клубе в Нью-Йорке. Замок Уикторп должен был продемонстрировать английским высшим классам, чего им не хватало все эти годы. Она ходила каждый день наблюдать за работой и воображала себе роскошные развлечения, которые она собиралась устроить, когда замок будет готов. Тем временем семья жила в коттедже Уикторп, примыкающем к замку. Она арендовала его несколько лет назад и жила там с Ланни. Удобное расположение, поскольку оно позволило ей познакомиться со своим вторым мужем, прежде чем порвать с ее первым.

Ирма венчала свою карьеру, войдя в английскую аристократию. Все показывали ей свою почтительность, слуги обратился к ней как "моя леди", и все это было восхитительно. Она собиралась принести наследника графства. По крайней мере, у нее было пятьдесят процентов шанса сделать это, и она молилась за удачу. В то же время у нее был ее портрет, написанный Джеральдом Брокхерстом, художником, хорошо зарекомендовавшим себя и соответствующим образом оплачивавшийся. Каждое утро один час она сидела, позируя ему. Не будучи болтливой, она сидела, по большей части молча, рассматривая, нужно ли оставить оружейную замка в его нынешнем мрачном состоянии, или отделать её батиком или чем-либо более веселым.

Дочь Парамаунта Барнса была счастлива. Она несла ответственность за огромное состояние, упавшее на ее плечи в детстве. И теперь, наконец, она чувствовала, что она правильно использует его. Ее муж занимал важный пост в министерстве иностранных дел, он был профессиональным чиновником, несмотря на своё графство, что было из ряда вон выходящим случаем. Он упорно трудился и серьезно относился к своим обязанностям защитить будущее Британской империи в необычно трудные времена. Его жена поможет ему своим великолепием, но в то же время с чувством собственного достоинства. Она поможет его усилению его влияния, а также получить повышение. Седди не мог стать премьер-министром, но он мог бы стать вице-королем Индии. Мэри Лейтер сделала это, так почему не Ирма Барнс? В любом случае она будет способствовать сохранению древней благородной традиции и держать под контролем силы недовольства, которые подрывали собственность и религию в Англии, как и везде. Ирма было всего двадцать семь лет, но она прожила очень много, так что она считала. Она подошла близко к тем сатанинским силам и была потрясена до глубины ее безмятежного существа. Она ненавидела их и знала, что собиралась посвятить своё влияние, социальное, политическое, а также финансовое для борьбы с ними.

В разгар этих трудов и планирования пришла радиограмма от её бывшего мужа с борта судна. "Прибываю послезавтра Могу ли увидеть Фрэнсис Ответить Дорчестер Отель Привет Ланни". Кратко и по существу. Вежливость вне критики, но Ирма знала, что внутри бархатной перчатки был бронированный кулак. Ланни имел пятьдесят процентов права на ребенка Ирмы. Он может претендовать на пятьдесят процентов времени малышки и ее воспитания. Он мог приезжать к ней, когда ему вздумается, и ничто не должно раздражать его. Если будет какой-либо намек на дисгармонию, он может предложить взять ребенка с ним, и это принесло бы Ирме и ее матери душевное страдание. По правде говоря, "ребенок стоимостью в двадцать три миллиона долларов", как газеты называли ее, уже не был так богат. Состояние Ирмы уменьшила депрессия, и она оставила оставшееся своему новому мужу и их будущему потомству. Но похитители могли не знать этого. И хотя говорили, что их не было в Англии, но что могло помешать отцу ребенка взять ее во Францию, где она родилась, или в Нью-Йорк, где родилась сама Ирма? Нет такого закона, который юристы Ирмы могли найти для нее!

Ирма действительно знала своего бывшего мужа. Она знала, что он называл себя "розовым", используя это слово шутя. Сама Ирма отказывалась признавать оттенки. Она называла его в своем сердце "красным" и, как правило, с прилагательным "отъявленный". Никакое лицедейство с его стороны, ни слова об искусстве ради искусства или о башне из слоновой кости не могли обмануть бывшую жену Ланни. Она была уверена, что все политические факты, которые Ланни может услышать из уст ее высокопоставленных гостей, он передаст своему другу Рику, озлобленному и агрессивному левому драматургу и журналисту.

Но что может сделать Ирма? Она согласилась с Ланни при их расставании, что она не будет упоминать его политические взгляды как причину их разрыва. Она предоставила это взамен за обещание Ланни не знакомить ребенка с его идеями. Ирма посвятила свою мать в секрет, но Фанни Барнс очень мало заботила безопасность Британской империи, её заботили свои прерогативы, как бабушки. Фанни считала, что её дочь не должна делать ни малейшей вещи, которые могли раздражать Ланни и заставить его передать все прерогативы другой бабушке. Ланни был социально приемлем, не так ли? Он умел нравиться людям, и большинству друзей Ирмы он нравился. Ладно, пусть он приезжает в качестве гостя, и будем относиться к нему, как к любому другому гостю.

В Америке было "спортивным" легко принимать развод и оставаться друзьями. И Ирма, как американка, будет так и делать. Никто, за исключением, возможно приходского священника прихода Уикторп не будет шокирован встретить первого мужа ее светлости за обедом в её доме. Но Фанни Барнс увела бы священника прочь и объяснила бы ему, как надо демонстрировать истинный христианский дух. Если Ланни притворится, что разделяет идеи других гостей, то это будет его уступкой гармонии, его усилием не вызывать смущений. Ради бога, пусть его, и не говори ни слова, даже не морщись, но заставь его почувствовать, что он является самой ценной персоной!

Так Ланни будет иметь коттедж на территории замка. Слуги будут обслуживать его и готовить ему еду. И если невинный ребенок захочет, чтобы он пришел на обед с ней, ее матерью и бабушкой, то её желание будет удовлетворено. Ланни будет развлекать их новостями о семье Бэдд, которую Ирма хорошо знает, и о заводе Бэдд-Эрлинг, где у Ирмы есть пакет акций в миллион долларов. Ланни будет играть на фортепиано для своей дочери, танцевать с нею фарандолу, которой научил ее в Провансе, и ездить с ней верхом на лошадях по территории усадьбы, конечно же с грумом, следующим за ними.

Семилетняя Фрэнсис Барнс Бэдд была счастливым ребенком, здоровым, как ее двое родителей. У нее были темно-карие глаза и пышные темно-каштановые волосы, как у ее матери. Её крепкое и активное тело стремилось к всякого рода играм, но не так много к умственным занятиям, опять-таки, как и ее мать. Она обожала отца, который приезжал к ней, как принц из сказки, всегда с рассказами о приключениях, музыкой, танцами и играми. Её охраняли от всякой злой мысли о разрыве между ее родителями, или о том, что необычно иметь двух отцов.

Она была воплощением шести лет брака, со своими радостями и печалями. Ланни мог выбросить все это из своих мыслей, когда он был в занятом мире, но когда он пришел сюда, всё было перед его глазами. Имея творческий темперамент, он размышлял: "Мог ли я спасти этот брак и должен был ли я?" Шесть лет совместного опыта нельзя выбросить из его души. Он задался вопросом: "Мог бы я быть более терпимым? Мог ли я сделать больше скидок на её молодость, а также на окружающую среду, которая сделала ее отличной от меня?" Он задался вопросом: "Есть ли у неё такие мысли, вспоминает ли она наше старое счастье?" Он, конечно, никогда не задал бы таких вопросов вслух, это было бы нарушением хорошего тона, вторжением в ее новую жизнь.

Он приехал не к Ирме, а увидеть Френсис. Он будет играть с ребенком, отдаст себя целиком ей. Но как он мог не видеть мать в ребенке? У него начали появляться его "розовые" мысли о своем потомстве. Бедная маленькая богатая девочка! В один прекрасный день она поймёт, что была отделена от других детей. И то, что должно было быть большой удачей, на самом деле было аномалией и бременем. Она обнаружит, что друзья могут быть корыстными и коварными, а эта любовь не всегда было тем, чем она притворялась быть. Она раскроет секретную войну в сердцах своих матери и отца, и что эта война пройдёт по всей земле и разделит все человеческое общество бездной глубже, чем Большой Каньон в Колорадо, или те, которые лежат на дне океана. Матери Фрэнсис нравилось жить на своей собственной стороне социальной пропасти, в то время как отец Фрэнсис настаивал на переходе от одной стороны на другую и обратно. На самом нестабильном, нервном и мучительном виде жизни. Но он никогда не должен позволить ребенку узнать об этом, ибо это растревожит ее мысли, и будет пропагандой его идей!

Вечером Ланни будет приглашен в дом, который в течение года или двух был его домом и Ирмы. Возможно, было бы тактично отказаться, но у него там были свои тайные цели. Он знал Седди с детства и друга Седди, его коллегу в министерстве иностранных дел, Джеральда Олбани, который жил рядом. Они знали, что взгляды Ланни отдавали когда-то розовым оттенком, но они привыкли к этому в своих собственных рядах. Они приняли это как само собой разумеющееся, так, как люди, имеющие опыт, знают, как трудно изменить характер людей и народов. Когда Ланни сказал, что он решил оставить политику экспертам, они восприняли, что он имел в виду их, и договоренность была достигнута.

Таким образом, они свободно говорили о проблемах, стоящих перед Британской империей. Они придерживались "линии", которую Ланни прекрасно понимал: британские правительства менялись, но внешняя политика никогда, и именно поэтому Британия правила морями в течение четырех столетий. Если в ходе беседы американский гость выскажет предположение, что для старой леди пора бы подумать о воздухе над морями, то это будет воспринято по-доброму, так как было хорошо известно, что отец Ланни имел на продажу самолеты, и можно было бы предположить, что его сын был заинтересован в бизнесе. На коммерсантов теперь не смотрели свысока, как это было в старой Англии. Ибо, в конце концов, шёл промышленный век, а бизнес и политика были довольно перемешаны. Недавний премьер-министр, мистер Стэнли Болдуин, производил железо, а нынешний премьер-министр, мистер Чемберлен, производил вооружения в Бирмингеме.

Вот такая существовала в это время своеобразная ситуация во внутреннем святилище британского правительства. "Интеллидженс сервис", наиболее секретная из всех организаций, в каждом своём отчете не уставала докладывать, что ВВС Германии опережают британские. Кроме того, что германский флот не держит обещанное слово ограничить своё строительство до одной трети британского. Премьер-министр Чемберлен, который верил в бизнес и называл его миролюбием, решил эту задачу, убрав отчеты прочь и забыв их навсегда. Но Энтони Иден, министр иностранных дел, был на тропе войны против этого курса, а сэр Роберт Ванситарт, самый высший постоянный сотрудник Министерства иностранных дел, поддерживал его.

Джеральд Олбани, воплощение приличий, вероятно, не упомянул бы эту деликатную тему в присутствии американца, но Ланни заявил, что слышал об этом. И тогда они продолжили разговор. Седди заявил, что проблема заключалась в неспособности некоторых государственных деятелей откровенно признать тот факт, что Гитлер превратил Германию в великую державу, и что она снова имеет право подавать свой полный голос в советах Европы. Ирма поддержала его, выступая с новой самоуверенностью, пришедшей к ней с её титулом. Это была ее идея, что ее новая страна должна заключить джентльменское соглашение с Гитлером, охватывающее все проблемы Европы, и должна использовать его в качестве рычага, чтобы заставить Францию разорвать российский альянс. Таким образом, и только так, может быть там снова достигнута безопасность для собственности и религии. Ланни, слушая ее эмоциональные фразы, подумал: "Она в душе все еще спорит со мной!"

Основным принципом британской политики в течение нескольких столетий было поддержание баланса сил на континенте, и борьба с любой страной, которая пыталась получить господство там. До Первой мировой войны такой страной была Германия. После этой войны ею стала Франция, которая накопила огромный золотой запас и использовала его на постройку "Малой Антанты" в Центральной Европе и требовала свою долю нефти на Ближнем Востоке. Таким образом, для британцев стало необходимым дать деньги Германии и использовать её в качестве противовеса. В настоящее время многие в Великобритании думали, что противовес стал опасно тяжелым, и что Франции необходимо вновь дать поддержку, которую она настойчиво просила, и за которой год назад напрасно приезжал Леон Блюм.

Проблема осложнялась подъёмом России, которую большинство британских государственных деятелей списала, как изгоя, после 1917 года. Россия теперь имела союз с Францией, но не знала, стоит ли доверять ему или нет. А англичане не знали, что думали по этому поводу французы, и нужно было ли их поощрять или саботировать. Французская политика, в отличие от английской, менялась с правительством, и это было плохо для французов, а также для их друзей и покровителей. Многие люди в Великобритании заняли позицию, что вопрос о России был не только политическим вопросом, а нравственным. Они отказывались "пожать руку убийце". Джеральд Олбани, сын священнослужителя, был среди них. Но Седди осторожничал, говоря, что в управлении государством не всегда можно ориентироваться на свои моральные и религиозные идеи. — "Нам пришлось бы плохо в начале последней войны, если бы мы не имели помощь России, и, конечно, руки царя были достаточно запятнаны кровью".

Четырнадцатый граф Уикторп был в возрасте Ланни, и все соглашались с тем, что перед ним лежала блестящая карьера. Он был высок и хорош собой, с восхитительными розовыми щеками и небольшими светлыми усами, о которых он заботился. Он был спокоен и серьезен, хороший слушатель и медленный оратор. Он считал себя современным и демократичным, а это означало, что в своем собственном окружении он не требовал должной почтительности своему рангу. В своих отношениях с подчинёнными ему никогда не приходило в голову, что его слова не будут приняты к немедленному исполнению.

Он хорошо знал Ланни, и принимал его свободное и непринуждённое поведение на том основании, что все американцы были такими. Когда он встретил жену Ланни на одном из международных конгрессов, у него появилась мысль, что она сделала плохой выбор, и её было жалко. Он задался вопросом, понимала ли она это, и вскоре решил, что она должна была это понять. Он знал об американских обычаях легких разводов, но эта идея была ему противна, и он вёл себя корректно с женой своего друга в течение всего периода, пока они арендовали коттедж и посещали его замок.

Только тогда, когда он услышал новость, что Ирма отправилась в Рино получить развод, он позволил себе думать о ней серьезно. Очевидно, он ей нравился, и, видимо, ей нравилась мысль о том, чтобы быть графиней. Его не вдохновляла идея иметь подержанную жену или быть отчимом. Но, с другой стороны, ему нравилась идея избавиться от долгов и сохранить свое громадное имущество, несмотря на возмутительно высокие налоги. Он умудрялся получить дипломатическое поручение от МИДа и предложил цветущей соломенной вдове стать его невестой с такой же серьезной вежливостью, как если бы это было предложение возглавить грандиозный танец в бальном зале. Она была очень великодушной. Опекуны ее состояния сели с юристом его светлости и задали все необходимые вопросы, и согласились на все. Вся процедурв была не более чем обычным составлением довольно сложного документа.

Из-за нехватки места в коттедже в выходные дни гостей было мало. Но в вечернее время заезжали друзья, и заходила речь о проблемах мира. Только теперь это была Испания, которая была похожа на кучу петард, взрывающихся в непосредственной близости от пороховой бочки. И никто не мог сказать, как полетят искры, и когда вся Европа может взорваться. Издатель газет, маленький человек, который сам был похож на кучу взрывающихся петард, настаивал, чтобы Уикторп убедил друзей в кабинете и без дальнейших задержек добился признания генерала Франко в качестве воюющей стороны. Ланни, который информировал президента Рузвельта о том, что правительства Англии и Франции потворствовали уничтожению испанского народного правительства, теперь слышал, как этот могущественный британский издатель утверждал, что правительства Англии и Франции покровительствуют испанскому красному правительству так возмутительно, что вынудят Италию и Германию вступить в войну против них. "Она придет, и мы будем виноваты в этом", — заявил лорд Бивербрук, который был когда-то простым Максом Айткеном, канадским учредителем компании. Он сделал миллион фунтов там, и теперь владел The Daily Express и Evening Standard, и его состояния ума заставляло читателей думать, что большевики вели осаду этого ценного имущества. Почти год назад различные правительства сформировали то, что было названо "Комитетом по невмешательству". Он собирался в Лондоне, и провел что-то вроде семидесяти сессий, каждую из них в ожесточенных перепалках. Итальянцев и немцев, которые вмешивались в Испании с первого часа, подразумевали в намерениях на вмешательство, в то время как они постоянно отрицали, что когда-либо думали о таком злонамеренном действии. Ланни слышал историю о кентуккийском полковнике, который избил человека, и когда его спросили: "он назвал вас лжецом?" Тот ответил: "Хуже того, он доказал это". Такова была ситуация этого комитета, который отказался принимать жалобы от физических лиц, но не смог помешать представителям советского правительства доказать, что итальянцы и немцы систематически посылали войска и военные материалы генералу Франко. Тогда итальянские и немецкие делегаты пришли в ярость и дрались за их долю в войне в Лондоне.

Немецкий крейсер у берегов Северной Африки подвергся нападению со стороны того, что Берлин назвал "испано-большевистской подводной лодкой''. Берлин теперь требовал, чтобы Англия и Франция участвовали в военно-морской демонстрации в Валенсии. Франция, патрулируя французскую границу с Испанией, потребовала, чтобы Португалия патрулировала свои границы, через которые Италия и Германия вели свои поставки. Когда Португалия отказалась, Франция вывела свои патрульных и оставила все дороги, ведущие в Испанию, открытыми. Вот так это пошло. Один кризис за другим, и нет способа остановить их. Всем было очевидно, что Франко в одиночку не мог победить свой народ. И если "невмешательство" будет фактически исполнено, то фашисты будут разгромлены. Италия и Германия были тверды, чтобы этого не произошло. Любой ценой их человек должен победить.

Что хотят англичане? Им было трудно определиться. Все варианты были болезненными. Очевидно, что они не могли позволить красным создать себе крепость на атлантическом побережье и взять всю Европу в клещи. Англичане владели значительной собственностью в Испании, например, медными рудниками на Рио Тинто, незаменимыми в производстве вооружения. И, конечно, они не хотели забастовок и красных комиссаров на этих рудниках. С другой стороны, может быть смертельно опасно в военное время иметь немецкие подводные лодки, базирующиеся на Атлантике, и Францию, заключенную в нацистские клещи. В целом, казалось, что лучше, чтобы обе стороны дрались друг с другом, пока не исчерпывают сил, а затем можно было бы создать компромиссное правительство, которому англичане могли бы кредитовать деньги. Единственной проблемой было, что ни одна из сторон не была готова признать, что её силы исчерпаны. Это была война на смерть, которая была плоха для торговли и всякого рода инвестиций.

На Даунинг-стрит, возникал один кризис за другим, и люди стали терять самообладание. Даже в самых эксклюзивных гостиных, среди английских леди и джентльменов, были замечены признаки невоспитанности. Среди гостей в коттедже Уикторпа был автор романов, очень популярных в интеллектуальных кругах Лондона. Он отличался легкомысленным поведением и был великим ловеласом, несмотря на растущую лысину. В своих взглядах он был практически фашистом, и не обижался на такое определение. Ланни встречал его на разных приёмах и вечеринках, и знал, что он был доверенным лицом его фашистского зятя Витторио ди Сан-Джироламо. Когда Джеральд Олбани заметил, что проблема была в том, что никто не может доверять слову Муссолини, "такому приставале", этот романист взорвался. — "Боже мой, в каком мире, вы думаете, вы живете? Вы воображаете, что вы можете иметь дело с этими итальянскими красными, как с учениками вашего класса воскресной школы? Они анархисты, бросающие бомбы, головорезы, и прежде чем Муссолини успокоил их, они захватили половину заводов в Италии. Вы думаете, что вы знаете, как иметь дело с людьми такого сорта? И когда вы должны будете найти людей, чтобы сделать ту же работу в Англии, вы думаете, что они будут вежливыми прихожанами, как вы сами?"

"Я не говорю Муссолини, как управлять Италией", — мягко ответил человек из министерства иностранных дел. — "Но когда он просит права блокировать испанские порты и задерживать британские корабли, выходящие из них, то я, естественно, должен учитывать то, что он предлагает взамен, и могу ли я верить тому, что он мне обещает".

"Все, что я могу сказать", — ответил романист, — "когда в вашем доме убийца, и вы вызвали полицию, то ожидаете, что они сначала начнут стрелять, а уже потом представлять свои документы".

Ланни Бэдд будет слушать и мало говорить. Только иногда задаст точный вопрос, чтобы направить разговор, когда это можно будет сделать. Он запомнит детали, которые могут иметь важное значение. Характер государственных деятелей и их тайные цели. Позиции крупных промышленников, состояние известных движений, военные приготовления той или иной страны. Уединившись в своей комнате, он напечатает информацию и адресует её Гасу Геннеричу, не отправляя письмо с другой почтой, идущей из замка, а сохраняя его, чтобы бросить его в обычный почтовый ящик.

Сделав это, он почувствует удовлетворение, которое сменится депрессией. Он попал под обаяние Рузвельта, но чары действовали не всё время. Профессор Олстон предупредил его, что у ФДР был "впечатлительный" темперамент. Он был полон сочувствия к Испании, слушая рассказ Ланни, но так может случиться, что на следующий день к нему придёт высокий иерарх Святой Церкви, и он услышит рассказы о монахинях, политых маслом и сожженных испанскими красными? И должен ли он верить этим историям, во всяком случае, пусть прелат уйдёт в надежде, что он им поверил.

Во всяком случае, даже с самыми лучшими намерениями, мог ли он поглотить все факты, поступившие к нему? Какой мозг должен был бы быть в этой большой голове, чтобы классифицировать и сохранить их все! Президент Соединенных Штатов должен иметь сотни людей, работающих для него и приносящих ему информацию. Тысячи должны посылать ему по собственной инициативе. Куда все это идёт? Кто всё это читает и учитывает? Ланни представил, как Гас приносит его доклады и добавляет их к стопке на столе. А через несколько минут на них ложится что-то еще. И обнаружат ли их когда-либо снова? Ланни придется вернуться и выяснить, слышал ли о них ФДР когда-либо, или они затерялись в архивах! Но предположим, что великий человек окажется слишком занятым, чтобы его увидеть, что тогда станет с искусствоведом с яркой мечтой изменения мировой истории?

"Не надейтесь на князей", — советовал автор псалмов, а Ланни не обращал внимания на предупреждения. В те давние времена князья должны были принимать меры, чтобы удержать других князей от отравления себя. Самый надежный путь был отравить их самих в первую очередь. Но в настоящее время князья должны были думать о привлечении средств на избирательные кампании и как переизбраться, сохранив контроль над Конгрессом в годы, когда не проводятся всеобщие или президентские выборы, и о других таких же вопросах. Они хотели сделать мир безопасным для демократии, и в то же время удержать страну от войны. Когда они обнаружили, что эти цели были несовместимы, они находились в затруднительном положении, и что тогда, если их слова в один прекрасный день противоречили словам предыдущего дня, и, если их действия не всегда были в соответствии с предвыборной платформой их партии?

Ланни уже узнал, что благосклонность князей является очень заманчивой вещью. Князья могут действовать, в то время как искусствоведы не могут ничего, кроме разговоров в гостиных. От бесперспективности и от вещей, идущих неправильным путём, приходит усталость. Если бы только был кто-то, кто мог бы сделать что-то, и сделал бы это! Это была мысль, которая беспокоила Ланни более половины его жизни, с тех пор, как он увидел мировую войну, разразившуюся над испуганным человечеством. Теперь он увидел, как готовится разразиться следующая. Чёрные грозовые тучи на горизонте быстро катятся вверх, закрывая солнечный свет. А идущие люди не обращают внимания, как будто бы они идут во сне. Как если бы они ослепли и не могли видеть темноту, оглохли и не могли услышать грохота тех пушек и бомб в Испании, отказались от сравнений и иметь дело с простыми фактами. Внук Бэддов прочувствовал близко первую мировую войну, видя осколки бомб, падающих рядом с ним, и сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт уже был достаточно близок ко второй, увидев дома, разрушенные снарядами, и услышав свист пуль рядом с собой. Как он мог не нервничать по поводу перспектив?

Ланни не мог быть в Англии, и не посетить Плёс, один из его полдюжины домов. Прекрасная вещь иметь друзей, и знать, что ты их хорошо выбрал, что не придется рвать драгоценные связи и калечить свою жизнь. Важно знать, что брак не изменит твоего друга, ни политических взглядов, ни характера. Приятно видеть, как растут семьи, и все всегда остаются прежними. Видеть традиции выживания и передачи их новым поколениям. Видеть расширение знаний и не убывающую лояльность. Если у вас есть друг, которого испытали, то он прикован к вашему сердцу стальными цепями.

Сэру Альфреду Помрой-Нилсону, баронету, шёл восьмой десяток, но он был энергичен, как всегда, и интересовался тем, что в мире вокруг него идет не так. Он заполнил две комнаты своего беспорядочно построенного из старого красного кирпича дома оригинальными документами о современной английской драме, и все еще мечтал, что сможет найти кого-нибудь, кто бы помог ему оплатить расходы по созданию этой необычной коллекции. Его жена не так давно умерла, но у него было трое детей и в два раза больше внуков, живущих в Англии, и послушно навещавших его время от времени. Его старший сын, Рик, жил со своей семьей в Плёсе. Нина вела дом, задача не такая уж сложная, так как слуг было много. В 1937 году, как и в 1914 году, молодые люди танцевали и пели повсюду, играли в теннис, катались на лодках по Темзе, а вечером, сидя при лунном свете, слушая далекую музыку, испытывали острые ощущения, подобные которых, они были уверены, никогда раньше не было на свете. Как всегда, они считали себя уникальным, оригинальным и жизненно значимым поколением. Они были почтительны к старшим, у которых были финансовые рычаги, но немного жалели их, как отсталых и несовременных, предпочитавших Бетховена горячему джазу, и Теннисона и Браунинга Одену и Спендеру.

Рик не годился для катания на лодке из-за своего колена, которое он повредил, помогая спасти Англию. Но его старший сын был дома в отпуске из Оксфорда. Длинные ноги и аппетит Альфи были в порядке, несмотря на месяцы, проведённые в темнице Франко. Ланни увидел его первый раз с момента их расставания на правом берегу реки Тахо несколько месяцев назад. На самом деле Ланни и тогда не видел его. Просто темная фигура вылезла из лодки и, карабкаясь вверх по берегу, смещала вниз камни Португалии. Конечно, Альфи написал, выражая свою благодарность, более пылко, чем он мог сделать это теперь, когда оказался лицом к лицу со своим спасителем. Но ему удалось вымолвить: "Я никогда не забуду этого, Ланни, и будь уверен, что если у меня когда-либо будет шанс сделать то же самое, то я это сделаю".

"Я надеюсь, что я никогда не буду в таком затруднительном положении", — ответил друг семьи. — "Но если буду, то позову на помощь".

"И будьте уверены, что я собираюсь заработать эти деньги и вернуть их обратно", — добавил юноша.

— Это был вклад в наше дело, Альфи, и вы и я будем поступать так и дальше, я не сомневаюсь.

"Вы полностью сделаете этот вклад, когда я верну его вам обратно", — заявил внук баронета. Он больше ничего не сказал, потому что предмет денег не довлел над ним. Рик уже выслал часть выкупа своего отрока из фашистского подземелья, но Ланни вернул его, зная, что большая семья была в долгах и не может выйти из них, а Рик намеренно отказывается писать "халтуру", так он называл пьесы, которые любили смотреть его богатые друзья.

Ланни сказал: "Я наткнулся на кое-что интересное в Штатах. Как реализовать некоторые из наших идей. Но я обещал не говорить об этом".

"Все в порядке", — ответил Рик; — "Если это секрет, чем меньше его знают, тем лучше".

— Там нет ничего, что помешает передавать тебе информацию, как всегда", — добавил гость. Он рассказал некоторые новости из своего дома в Коннектикуте, и кое-что из услышанного в коттедже Уикторпа.

"Бобр[8] воинствен и в частной жизни, и публично", — прокомментировал драматург. — "Они называют его непостоянным, но ты заметил, что он никогда не отклоняется от верности своему богатству".

"И имперской свободной торговле", — добавил Альфи. Это была схема торговли частей Британской империи друг с другом, исключавшая остальной мир. "Бобр" был неутомим в пропаганде этой схемы до сих пор со времён его канадских дней.

"Все равно", — ответил отец. — "Это означает, что жадность и ревность продолжают править миром, и люди тратят свою сущность, строя заборы, чтобы отгородиться от всего остального мира".

Эрик Вивиан Помрой-Нилсон был разочарованным человеком. Он был всего лишь на пару лет старше Ланни, но в его волнистых темных волосах уже была седина, а на лбу морщины. Он заработал успех, как драматург, но это было случайностью, поэтому он объявил, что вряд ли успех придёт снова. У него были свои идеи о том, что было прилично, и он следовал им, даже если он видел, что весь мир шёл другим путём. Он, надрываясь, собирал материал и превращал его во вдумчивого статью, а затем продавал её одному из еженедельников за пять или шесть фунтов. Он мог бы получить в десять раз больше от одного из столпов прессы, Бивербрука, или Ротермира, или Астора, на одном условии, что он будет писать то, что ему скажут они, вместо того, во что он верил.

Альфи был высок, как его отец, но более тонок, и у него были темные волнистые волосы. Его черты лица были тонкими и нежными. Он впитал идеи своего отца и отчаянно следовал им. Он доказал это, поехав в Испанию, чтобы бороться в воздухе за народное дело. Теперь он находился под честным словом, и не мог поехать в Испанию снова. Он принял эту идею закона, как карьеру, и Ланни знал, что это было средством погашения его долга. Ланни не думал, что этот идеалистический парень будет когда-нибудь делать деньги в любой области, но он пусть сначала Альфи закончит колледж Магдалины, произносится, как Модлин.

Внук Бэддов привык игриво называть себя земноводным. Одним из тех доисторических ящеров, чьи предки всегда жили в воде, но которые теперь вылезли на скалы и мучительно учатся дышать настоящим воздухом, а не воздухом, растворённым в воде. Ящер Ланни, по его словам, справлялся с этим. Но то и дело его усилия становились слишком большими, и он был вынужден соскользнуть обратно в среду, которая была его родным домом.

Под этой средой он имел в виду мир моды и развлечений. Это был мир, где каждый имел, или во всяком случае предполагал иметь все деньги, которые он, возможно, хотел иметь. Это был мир "праздного класса'', и люди в нем гордились тем, что они никогда ничего не делали и не умели делать что-нибудь полезное. Чем дальше они могли проследить своих предков, которые никогда ничего не делали, тем более утончёнными они считались. Для них мир предоставил такую роскошь, какую смогла разработать изобретательность людей: вкусную пищу и редкие вина, с опытными поварами для её приготовления и вышколенными слугами, чтобы всё им подать, мягкие и деликатные ткани, скроенные в манере, понятной лишь посвящённым, быстрые автомобили, стремительно скользящие яхты. Всё не только для физического удовлетворения, но и для интеллектуального, нравственного и эстетического, отличную музыку, литературу и искусство. В общем, все нежные и грациозные вещи, которые жизнь могла предложить. Лучшие экземпляры этого праздного класса были поистине восхитительными компаньонами.

Ящер Ланни вылез из этого приятного теплого океана на твердые скалы, которые назывались "реальностью" в разреженной и холодной атмосфере, известной как "социальные реформы". Здесь люди спали в неудобных кроватях, ели плохую и скверно приготовленную пищу и носили некачественную одежду. Им часто не хватало денег, и они вынуждены были занимать их у кого-то, кто их имел. Что обычно означало ящера Ланни. Они тяжело работали и имели мало развлечений. Были часто озлоблены, и им трудно было угодить. Они ревновали, и не просто к праздным богачам, но иногда, увы, к их собственным товарищам, чьи труды завоевали слишком большую признательность. Они играли мало, но учились и много читали. Они были склонны гордиться своими знаниями и изобрели свой собственный жаргон, чтобы оттолкнуть непосвященных, а не просветить их.

Короче говоря, для дыхания это была трудная атмосфера, и у ящера начиналось головокружение, и он стремился обратно в свой прежний дом. Легко было соскользнуть обратно в океан удовольствий, оттуда он получал свою пищу. Он должен был возвращаться по так называемым "бизнес-причинам". И его друзья реформаторы были рады получать то, что он приносил оттуда. В результате Ланни был одним из тех существ, которые имеют как жабры, так и легкие, и проводил свое время, плескаясь в приливных водах. Находясь в волнах и ударяясь о скалы, и он никогда не был уверен, кем он является или кому принадлежит.

В этом мире моды и удовольствий одним из заметных занятий стала физическая любовь. Для этих элегантных дам и джентльменов любовь была игрой. Чем-то, что можно культивировать и с чем можно экспериментировать, всегда, конечно, утонченными и элегантными способами. Это было тем, чем проникнуты их существа, как благоуханием проникнут воздух, как тихой музыкой, слышимой издалека, но в то же время необходимой, как еда, сон или беседа. Светские дамы продуманно готовились к практике этого благодатного искусства. Их костюмы были тщательно разработаны для его стимулирования и предложения, точно раскрывая нужную часть своих "чар". В разных странах сильно различались идеи того, что было допустимо. Но в тех, что на Западе, было принято показывать лицо, руки, плечи и верхнюю часть груди. В последние годы в этот список была добавлена вся спина вниз до пояса. Когда стимулирование стало терпеть неудачу, демонстрация должна была быть увеличена.

Такого же рода изменения наблюдались в танце. Чуть более ста лет назад англичане считали, что грубо неприлично стоять с дамой лицом к лицу, положив одну руку на талию, чтобы легко удержать её при движении в танце. Лорд Байрон, не ханжа, написал яростное протест против гнусной новой процедуры, известной как "вальсирование". Теперь эта практика стала обыденным явлением и потеряла своё очарование. Она перестала быть дразнящей и не могла заинтересовать кого-либо. Танцы стали еще более очевидной формой любовной игры, способом возбуждения самого основного из всех инстинктов, предложения самого универсального удовольствия.

Размышления на эту тему любви и любовных ласк проходили на ум Ланни Бэдду по той причине, что он обещал своему другу Аделе получить цену на картину в прекрасном доме эпохи английских королей Георгов своей старой возлюбленной Розмэри. Она была на год старше Ланни, а это означало, что она была в возрасте, считавшемся "опасным" для женщин, а, следовательно, не совсем безопасным для мужчин. Ланни сознательно от нее держался подальше, но теперь дела привели его к ней. Он мог угадать все ее мысли, потому что он знал ее так хорошо, как можно было знать женщину. Она была его первой любовью, и воспоминания о ней наполняли его. Она сидела с ним на берегу реки в Плёсе, и на берегу моря в Бьенвеню, имении его матери. Она проехала с ним по Франции и Германии, и проплыла на яхте Бесси Бэдд весь путь к Лофотенским островам.

Она была нежной и доброй и привыкла к его эксцентричности. Когда пришло время ей выходить замуж, она решила, что её семейная обязанность выбрать члена своего собственного класса. По крайней мере, это то, что она сказала Ланни, хотя он подозревал, что ей хотелось стать графиней, и наслаждаться этим титулом. Во всяком случае, она не хотела причинить ему боль, и не понимала, почему ему должно быть больно. Дамы ее класса делали такие браки по расчёту, или по-французски mariage de convenance. Они рожали детей, а затем считали свой долг выполненным. После этого они могут быть свободными, если того пожелают, и, как правило, они так и делали. Берти, граф, делал всё, что хотел. В течение многих лет Розмэри была уверена, что он будет играть честно, и не будет возражать против того, что она делала, при условии, если она будет соблюдать разумную осмотрительность. Такова была жизнь в светском мире, и если это не нравится, то можете держаться подальше от него.

Розмэри и Ланни были счастливы в течение нескольких лет, а затем с интервалом в десять лет, еще один или два года. Почему бы не попробовать в третий раз? Она знала, что он был разведен, и она будет откровенной и просто "предложит" ему. И что он собирается ответить? Он не мог сказать: "Я снова женился". Это была тайна, которую знали только три человека, Рик, Нина и ФДР. Он не мог быть таинственным и сказать: "Сожалею, дорогая". Розмэри могла бы спросить: "Есть другая женщина?" И если бы он был хоть немного расплывчат об этом, то она сделает свой собственный вывод. Она знала многих его друзей, и было современно говорить откровенно о своей сексуальной жизни и жизни других. Могли бы пойти разговоры: "Ланни Бэдд имеет другую женщину, а кто она?" Все стали бы наблюдать за ним, и чем дольше он держал секрет, тем горячее станет их любопытство. Светские друзья не простили бы ему знак недоверия и стали подозревать, что за этим кроется что-то постыдное.

С другой стороны, если бы он сказал: "Ты больше не интересна мне, Розмэри", то нестерпимо оскорбил бы её. Он не мог сказать: "У меня теперь другая мораль", ибо она поймёт, что это отговорка, или же у неё возникнет любопытство, что за новая мораль и откуда она взялась. Он думал, не сказать ли ей, что чувствует себя плохо, но он знал, что его внешний вид противоречит этому. Короче говоря, он не мог придумать, что сказать, и должен был оставить это вдохновению момента. Опасная вещь для благожелательного человека.

Розмэри заботилась о себе, как это хорошо умели делать дамы ее мира. Она не выглядела на свой возраст. Немного "почтенная", но никак не "раскормленная". Ланни знал, что это означало героическое сидение на диете. Жертва меньшим удовольствием ради большего. У неё всегда были пышные прямые льняные волосы. Она презирала короткую стрижку, когда на короткие волосы была мода, а теперь презирала завивку в эпоху увлечения "перманентом". Она была тем, чем ее сделала природа, доверяя ей и с полным основанием на это.

Она приняла его в своей гостиной, недавно отделанной бледно-голубым шелком. Окна были открыты, и нежный ветерок шевелил занавески. Птица пела на ветке совсем рядом с окном. "Она здесь питается хлебными крошками", — сказала Розмэри. "О, Ланни", — добавила она, — "так приятно видеть тебя! Почему ты не бываешь здесь чаще?"

Это была заявка с самого начала, и он решил уклониться. — "Эта птица должна преодолевать большие расстояния за её хлебными крошками. Я только что вернулся из Америки". Он поговорил о Робби Бэдде, который всегда был ее другом, и который передавал ей приветы. Он рассказал новости о семье Робинов, о своей матери и других общих знакомых. Такой разговор ей нравился. Она могла бы проявить интерес к общим идеям, если её вынуждали. Но она обнаружила, что это довольно утомительно, и редко делала это, если другой человек оставлял их наедине. Она рассказала ему о Берти, который был на рыбалке в Шотландии, и о своих детях, которые стали почти взрослыми, лишая их мать последней надежды скрыть свой возраст.

Некоторое время спустя он спросил: "У вас не осталось больше картин, от которых вы хотели бы избавиться?"

— О, Ланни, ты заставляешь меня говорить о противных деловых вещах! Но она вновь без труда смирилась, и они пошли в галерею. Она отметила, что Берти всегда тратит больше, чем получает. Женщины всегда "тащат из него" подарки. Когда Ланни подошел к несчастной Эми Робсарт, то посмотрел на нее некоторое время, а потом сказал: "Я знаю женщину в Штатах, которые могла бы заинтересоваться ею, если бы на неё была бы разумная цена. Женщина читает Кенилворт.

Возможно, Розмэри никогда не слышала об этом романе, но она не будет слишком нескладной, чтобы обнаружить это. — "А сколько это стоит, Ланни?"

— Я не могу тебе сказать это, потому что я получаю комиссию от покупателя, и я должен представлять ее интересы.

— Я знаю, Ланни, но ты мой друг, а я должна обратиться к тому, кому я могу доверять. Скажи, что ты был бы готов заплатить, если бы покупал картину у дилера.

— Господь с тобою, дорогая, я заплатил бы меньшую сумму, на которую согласился бы дилер, а дилер запрашивал наибольшую, которую, по его мнению, я мог заплатить. На картины действительно нет фиксированных цен.

— Скажи мне самую высокую цену, которую ты мог бы рекомендовать, как справедливую, своему клиенту.

— Ну, если бы ты назвала мне восемьсот фунтов, то я чувствовал бы, что смогу порекомендовать клиенту взять её, если предположить, что человек хотел бы такую картину.

— Это очень старая вещь, Ланни.

— Я знаю, но старые дома Англии полны старых картин, а если у них нет хорошо известного имени, то они просто диковинки. У меня есть серьезные сомнения в том, что это Гаррард, как это предполагается. И я не буду предлагать эту картину, как принадлежащую его кисти.

— Я должна буду телеграфировать Берти, ты знаешь, что это его собственность.

"Конечно" — Ланни знал, что Розмэри получала десять процентов комиссионных за ее ловкость в проведении таких сделок. Это не беспокоило Ланни.

Они вернулись в гостиную, и после того, как был доставлен чай, они снова были одни. Она выглядела прекрасно в японском шелковом платье, надеваемом к чаю, которое соответствовало бледно-голубому цвету ее комнаты. На нём были вышиты золотые цапли и заросли бамбука. Он не был уверен, что должен смотреть на нее. Но, конечно, это было сделано для него. Внезапно она воскликнула: "Ланни, мы когда-то были так счастливы! Не попробывать ли нам снова?"

Всё было, "просто и понятно", как он ожидал и боялся. "Дорогая", — ответил он — "Я нахожусь в таком же положении, как и ты, когда была молода. Я должен думать о моих родителях. Моя мать так хочет, чтобы я угомонился. А я сделал ее настолько несчастной своими эскападами. Мой разрыв с Ирмой нанёс ей удар".

Это была "копчёная сельдь[9]", ловко вытащенная при чрезвычайной ситуации. Розмэри спросила: "Что случилось между тобой и Ирмой, Ланни?"

— Ну, ты знаешь, как это. Ирма хочет одной жизни, а я хочу другой. Я думаю, что ты имела дело с этим. Она увидела, как ты высоко взлетела, и захотела на ту же жёрдочку. Теперь она попал туда, и я надеюсь, что она испытывает удовольствие, которого ожидала.

— Она, вероятно, найдёт это не таким романтичным, как она это себе представляла. Ты думаешь, когда-нибудь вернуться к ней, Ланни?

— Я совершенно уверен, что с этим всё покончено. Моя мать умоляет меня найти правильную жену и держаться за неё. Но ты знаешь мои привычки. Я никогда не оставался очень долго в одном месте, и я боюсь, что будет трудно найти жену, которая сможет меня терпеть.

Вторая копчёная сельдь порождается вдохновением! Она сработала даже лучше, чем первая. "Почему ты не дашь мне попробовать найти тебе жену?" — спросила его старая возлюбленная.

— Господь с тобою, дорогая, как я мог бы остаться здесь так долго? У меня сейчас картинный бизнес в Париже, и после того, я должен ехать в Германию.

Ей было забавно говорить о нем и о той женщине, которая может сделать его счастливым. Пока это была не замужняя женщина, это было безопасной темой разговора, в то время как он пил чай. Когда он прощался, она сказала: "Я дам тебе знать о картине, а также о жене!" Затем она добавила: "Ты был бы поражён, если бы знал, как много я думаю о тебе, Ланни. Приходи снова скорее!" Ей всегда было трудно, не получить то, чего она хотела.

Раз в неделю, пока Ланни путешествовал, он писал письмо своей жене в Париж. У нее было несколько имен. Теперь её звали Жанна Вайль, что по-французски звучит как, Вэй. Предполагалось, что она должна была быть из Женевы, и Ланни достал ей книгу, чтобы она могла прочитать об этом старом городе часовщиков и менял. Не говоря уже о Лиге Наций, которая бессильно цеплялась за жизнь в великолепном дворце, недавно для неё построенном, и который Рик в своей статье назвал мавзолеем. Труди занимала небольшую студию на Монмартре и делала зарисовки, которые продавались на комиссионной основе собственником табачного магазина под боком. Она жила на вырученные деньги, рассказывая о своей работе консьержке и окружающим, сохраняя тем самым необходимую маскировку.

Письма Ланни приходили к ней всегда в дешевых конвертах с адресом, написанным от руки, и ничто в них не привлекало внимания. Содержимое было составлено таким образом, чтобы любой нацистский агент в Париже, прочитав его, не смог ничего не узнать, кроме того, что человек по имени Пол чувствовал себя хорошо, и что он заработал столько-то франков, и собирается быть в Стамбуле такого-то числа. Город на Босфоре был кодом для Парижа, а франки должны были быть умножены на тридцать. То есть, имелись в виду доллары. Труди узнавала из писем, на что могли рассчитывать ее подпольные друзья. Ланни никогда не посылал ей радиограммы или даже телеграммы. Он никогда не оставлял свою машину возле её места и не входил в здание, не приняв тщательно продуманных мер предосторожности. Нацистские агенты однажды нашли ее в Париже, и они не смогут найти ее снова при таких мерах предосторожности. Она больше не имела никаких контактов с другими беженцами, за исключением одного человека, которого она встречала в ночное время и кому вручала деньги и ее случайные писания.

Труди Шульц была одним из тех людей, которые, по немецкой поэме, процитированной Ланни, "принадлежат смерти". Когда он уходил от нее, то никогда не мог знать, увидит ли ее снова. Когда он получал сообщение от нее, говорившее, что с ней всё в порядке, он не мог быть в этом полностью уверен, по той причине, что прошло уже несколько дней или недель, и он никогда не мог знать, что могло произойти в этом промежутке.

Как мог мужчина любить такую женщину? Первое, что нужно сказать, что, несмотря на то, что он чрезвычайно невнимателен к своим собственным интересам и душевному спокойствию, он её не любил. Ланни попал в это положение из-за той слабости, о которой так сильно сокрушались его мать и отец и все их друзья. Его сентиментальность заставляла его жалеть неудачников и очень старательных, попавших в бедствия, которые были в мире долгое время, и которые не мог изменить человек. Гитлер захватил Германию, а его мерзкие нацисты избивали и пытали бедных евреев и других, кто выступал против них. Можно было пожалеть жертву этого террора и помочь бедняге снова встать на ноги. Но когда дело дошло до объявления частной войны против гитлеровцев и организации их свержения, то Дон Кихот с ветряными мельницами был разумным гражданином по сравнению с таким человеком.

Но этот искусствовед встрял в это. Он пошел и женился на подпольщице, чтобы забрать ее в Америку, если бы только он мог убедить ее уехать. Но до сих пор у него не было смелости, даже чтобы попробовать! Действительно любил ли он? Может ли мужчина действительно любить женщину, которая привела его к такой жизни. Женщину, давшую ему лишь маленькие обрывки радости, и никакого комфорта или душевного спокойствия? Ланни не рассказал о ней ни одному из своих светских друзей, но он мог вообразить их комментарии. — "Боже мой, мужчина мог бы с таким же успехом влюбиться в циркулярную пилу!" Женщина, которую он не мог держать в своих объятиях, без мысли о том, что банда головорезов может ворваться в дверь и убить их обоих! О ком он не мог думать, когда он был далеко от нее, не видя её голой, растянутой на столе, забитой тонкими стальными прутьями! Было неприлично даже знать о таких вещах!

Труди предвидел все это. Она прямо предупреждала его об этом много раз. Она не хотела выходить за него замуж, она не хотела даже жить с ним. Она настаивала на том, что вещи, которые она видела и испытала, не позволят ей когда-нибудь снова стать нормальной женщиной и дать счастье мужчине. Но он думал, что он может дать счастье ей. Он утверждал, что мужчины, уходящие на войну, жадно цепляются за радости любви перед отъездом, и почему это не могло быть так же с женщиной солдатом? Было ли это потому, что мужчины, естественно, более эгоистичны? Или потому, что женщины не предназначены быть солдатами, и в меньшей степени способны выдержать напряжение принадлежности к смерти? Wir sind all des Todes Eigen!

Он мог быть уверен, что дал ей много счастья. Он забирал ее на тёмных углах улиц и вывозил ее из города в безопасную местность. Они останавливались в маленьких гостиницах, и он видел, что она ела нормальную пищу. Он дал ей любовь, для ума и души, а также для тела. Он сохранил в ней веру и помог возродить её смелость. Да, она иногда говорила, что не могла бы жить без него. Но даже тогда, когда она сказала это, ее черты затемняло облако, и она умолкала. Он будет знать, что она думает о своих товарищах, попавших в лапы немецких тайной полиции, и об ужасах, которые даже в этот момент совершались в них.

Действительно ли Ланни Бэдд любил Труди Шульц, она же Мюллер, она же Корнмалер, она же Корнинг, она же Вайль, et alia, или он просто жалел ее и был полон уважения к ее интеллекту и целостности характера? Это был вопрос, который он задавал себе, задача, которою он пытался решить в своей собственной душе. Он никогда не мог полностью любить ее, потому что она была существом твердых скал и разреженной холодной атмосферы, в то время как он играл в теплом ласковом океане удовольствий. Труди никогда не могла дать ему то, что дала Розмэри, или Мари де Брюин, или Ирма Барнс. Все они были "леди". Они умели одеваться, танцевать, говорить и вести себя в светском мире. Они знали, как "очаровать" своего мужчину. Труди, хотя и вышла из немецкого среднего класса, добровольно присоединились к рабочим, чтобы помочь им. Её имя и фамилия были очень простыми. Фамилию Шульц носили мясники или бакалейщики, а Труди было имя для горничной.

Труди была студенткой художницей большого таланта и упорно трудилась, чтобы развивать его. Все немцы упорно трудились, занимались ли они делом Бога или дьявола. Труди вела спартанскую жизнь со времени, когда её впервые встретил Ланни в Берлине. Она была твёрдой в своих моральных суждениях, даже по меркам социал-демократического движения, к которому она принадлежала. Она не возвеличивала самопожертвование, как идеал, но принимала его, как необходимость для своего времени и обстоятельств. Рабочие не могли получить свободу и справедливость без больших жертв, и те, кто стремился направлять их, должны быть готовы полностью посвятить себя своему делу, а не удовольствиям.

Где-то внутри Ланни Бэдда колокол звонил каждый раз, когда он об этом думал. Громадный гонг вибрирующих тонов, от которых мурашки бежали по всему телу. Да, это было способом говорить, способом жить. Способом, который был честным и порядочным, справедливым к своим ближним. Это был способ заплатить долг, который задолжал цивилизованный человек и наследник культуры, не живший диким, грязным и больным в хижине со свиньями и курами. Ланни чувствовал высокое расположение к Труди с самого первого часа. Она возобновила его недоверие к светскому миру и всем его верованиям и обычаям. Ланни сказал: "Да, я знаю, что я паразит, мы все паразиты, я должен выйти оттуда и сделать что-то полезное".

Но беда была в том, что обстоятельства не позволяли Ланни выйти. Раз за разом, когда возникало что-то, что он мог сделать для дела, он мог это сделать, только оставаясь в мире праздного класса в роли плейбоя, искусствоведа, удачливого бизнесмена. Потребовались деньги и хитроумные действия, чтобы вызволить Фредди Робина из фашистского застенка и снова, чтобы выручить Альфи из подземелья Франко. Даже Труди не хотела, чтобы Ланни порвал со своей семьей и своими богатыми друзьями. Нет, для подполья нужны были деньги для бумаги, печатных машин и радиоламп и чего ещё. И Ланни был готов даже продавать картины генерала Геринга, чтобы добыть им деньги.

Так, в то время, как другие люди подвергались пыткам в тюрьмах или страдали от голода в концлагерях, у Ланни Бэдда был приятный долг путешествовать первым классом на пароходах или самолетах, проживать в гостиницах де люкс, обедать у самых богатых и высокопоставленных лиц. Скука была худшим из лишений, которые ему пришлось перенести, если не считать, что ему приходилось делать большую часть своей жизни, искусно лгать, наблюдая за каждым своим словом и каждым выражением лица из-за страха раскрыть свои истинные чувства. Что бы вы ни делали в этом haut monde, вы всегда должны улыбаться и выглядеть беззаботным. И вы всегда должны соглашаться, что возмутители столь совершенного общественного порядка должны быть подавлены твердой рукой.

Ланни выбросил из мыслей все свои сомнения и запер их на замок. Он был на пути к своей возлюбленной. Он страстно стремился к ней, и его мысли были заняты интересными вещами, которые он должен был ей рассказать. У неё редко бывало много новостей для него, а он был посланником богов, пришедший с горы Олимп и других их прибежищ, загруженный последними главами международной мифологии.

Он доехал на такси до своего обычного отеля и оставил там свои вещи. Вызвал свою машину из гаража, где она хранилась, и доехал до места в трёх или четырёх кварталах от скромного жилища своей жены. Консьержка, которая открыла ему дверь, его знала, получая от него время от времени надлежащие чаевые. "Мистер Харрис", таким именем он назвался. В её исполнении оно звучало, как "Monsieur Arreece". Теперь женщина смотрела на него с беспокойством и покачала головой. — "Helas, monsieur, mademoiselle est partie".

"Partie!" — воскликнул Ланни. — "Когда?"

— Я не знаю, месье. Должно быть, она вышла и не вернулась. Это было почти неделю назад.

— Ее дверь заперта?

— Она была заперта, месье. Но вчера я встревожилась и уведомила полицию. Они вызвали слесаря и открыли дверь, но там не было никаких признаков ее. Видимо, ничего не было нарушено.

— У них нет никаких следов от нее?

— Нет, месье, у них нет ничего.

Ланни не мог сказать, что он был удивлен, потому что они обсуждали такой случай много раз с Труди. Она сказала: "Уходи. Не вмешивайся. Если я жива, то дам тебе знать". У нее был адрес его матери в Жуан-ле-Пен, адрес его отца в штате Коннектикут, адрес его лучшего друга в Англии. У него не было никакого способа найти её. Но она всегда могла найти его.

"Что же говорит полиция?" — спросил он.

— Они задавали много вопросов, мсье. Я сказала им, что был американский джентльмен, который иногда навещал мадемуазель. Они сказали мне, если вы снова появитесь, то я должна их уведомить.

— Из этого не выйдет ничего хорошего. Я не слышал ничего от мадемуазель, и я ничего не смогу им сказать.

— Mais, Monsieur Arreece! Для меня не подчинение полиции серьезное дело.

"Никто не будет знать, что я был здесь", — ответил посетитель. Он вынул сто франков, которые считал разумным размером для лечения такого беспокойства. — "Вы ничего не говорите, и я ничего не скажу, и всё будет O.K." Все французы знали эти две буквы.

— Mais sa propriété, monsieur; ses articles!

Ланни знал, что у Труди не было много вещей. Несколько полочек мебели и несколько предметов одежды, годящихся только для самых бедных. Она никогда не хранила писем или клочка бумаги. Когда она писала что-то для подполья, то сразу убирала написанное прочь или отсылала. Единственное, что у неё могло быть, это несколько рисунков, и Ланни хотел бы их забрать, но он не осмеливался брать на себя риск. Он не мог доверять французской полиции в любом вопросе, касающихся левых беженцев. Кроме того, у них были записи его собственного далекого прошлого, в которых ему не хотелось, чтобы они копались.

Он вынул еще одну купюру и передал ее консьержке. "Подержите её вещи некоторое время", — сказал он. — "Если она вернется, она вам заплатит. Merci et bonjour". Он отвернулся и покинул этот район, чтобы туда никогда не вернуться.

Первым делом Ланни позвонил своей матери по телефону. Не проходили ли письма от его друга? Это слово на английском языке не подразумевает пол, но Бьюти знала, кого он имел в виду. Её острые глаза не смогли не заметить еженедельных писем, которые она послушно пересылала в соответствии с просьбой сына. Она допросила Ланни, и ей удалось получить несколько деталей, но не все, какие она хотела. Теперь она сказала ему, что не было никакого письма. Он пытался спрятать тревогу в своём голосе. Нет смысла беспокоить ее. — "Если придёт письмо, пожалуйста, позвони мне сразу в отель".

Он позвонил Рику, с теми же результатами. Там ничего не было. Он ничего и не ожидал, так как сообщил Труди, что был на пути в "Стамбул". Рику он мог сказать: "Она исчезла, я опасаюсь худшего". Ничего больше по телефону.

Рик всё понимал. Он знал, что означает для его друга неизвестность. — "Если мы можем помочь, дай нам знать, и мы сразу приедем". Но, конечно, не никакой помощи не требовалось. "Помоги тебе Бог, старина!" — воскликнул англичанин. Он не верил в Бога, но он должен был сказать что-то, что отличалось бы от обычного.

Ланни и Труди обговорили эту проблему заранее. Она просила, а он пообещал, что в случае ее исчезновения, он будет сидеть тихо. Если у неё будет возможность, она свяжется с ним. Кроме того, что он никогда не будет ничего делать, что могло бы раскрыть его связь с ней, и, таким образом, подвергнуть опасности его способность служить их делу. Он принял ее суровую формулу, что в этой войне, дело было все, а личность ничто. Таков был собственный закон нацистов, а антифашисты должны были им соответствовать в целеустремленности.

Муж сопоставлял снова и снова в уме все обстоятельства, которые относились к этому случаю. Нацисты были агрессивны по всей Европе. Они интриговали и обманывали, соблазняли и развращали. Подрывали мощь своих противников и поддерживали своих сторонников. Для них не существовал ни один закон, ни Божий, ни человеческий, только результат. Когда они пытались завязать дружбу с лицами высокого социального положения, они посылали к ним прекрасных музыкантов таких, как Курт Мейснер, способных играть Бетховена и даже сочинять Бетховена и говорить на возвышенном языке международной культурной солидарности. Когда речь шла о ведущих банкирах и промышленниках, они послали финансовых гениев таких, как Ялмар Шахт, чтобы показать, как Германия решила проблему безработицы и кризиса, как процветает немецкий большой бизнес, как никогда не процветал никто другой, даже в Америке во время бума. Не было больше никаких профсоюзов и никаких забастовок, никакой классовой войны, никаких политических демагогов, призывающих к шантажу. Когда речь шла о газетах Франции, которые всегда можно было купить за самую высокую цену, они посылали Отто Абеца с неограниченными возможностями расходов и портфелем правдоподобных передовиц, написанных в самом изящном парижском стиле, о преимуществах постоянной дружбы между Францией и Германией, и об измене европейской культуре участвующих в союзе с большевизмом.

Париж был полон беженцев из Германии и Италии. Главным образом, евреев, но и социалистов, коммунистов, демократов, либералов, пацифистов и всякого рода идеалистов. Все ссорились между собой, как они это делали в домашних условиях. Все настаивали на том, что их путь был единственно правильным способом борьбы с фашизмом и нацизмом. Эти беженцы получали контрабандой новости из Германии и Италии и доставляли информацию обратно в форме, что они называли "литературой": газет, брошюр, листовок. И, конечно, их враги с яростью с ними боролись. У гитлеровцев в Париже было их маленькое гестапо, а у Муссолини его маленькое OVRA. У доктор Геббельса был его Личный отдел Б, а СС имели свой Braune Haus. Немецкие агенты появлялись под разного рода личиной: ученых и журналистов, учителей музыки и языков, студентов, коммивояжеров, импортеров, рабочих, даже беженцев. Агентов обучали изображать из себя леваков. Их направляли в концентрационные лагеря в Германии и били там, так чтобы другие заключенные видели это. Подполье получало информацию, что они были в порядке. Тогда они могли "сбежать" в Париж, и хорошо принимались антинацистскими группами. А там сбежавшие собирали имена и адреса "товарищей" как у себя дома, так и за рубежом. Первых расстреливали, а последних запугивали и подавляли любыми мерами.

Как относилась французская полиция к этой иностранной гражданской войне, происходящей у них под носом? Французская полиция представляла собственников, как и полиции во всем мире. Среди французов были те, кто разделял те же идеи, что и беженцы, и они вели себя таким же образом. Правоохранительные органы рассматривали их, как нарушителей общественного порядка и потенциальных преступников. Но они получали защиту, потому, что имели тесные связи с профсоюзами и влияли на большое количество избирателей. Глава парижской полиции, пресловутый Шиапп, был во всех отношениях фашистом, открыто симпатизирующий Огненным крестам и другим местным организациям, и, возможно, Кагулярам, "людям в капюшонах", бандам убийц по образцу чернорубашечников и штурмовиков. Нацисты помогали субсидировать эти группы во Франции и заводили друзей и тайных представителей в Сюртэ Женераль и Дёзьем бюро.

Конечно, существуют пределы того, что можно, а что нельзя, в якобы свободной республике. Если досаждали известным беженцам, то случался скандал. У коммунистов и социалистов были свои газеты, выходившие большими тиражами, а им нравились сюжеты с мучениками. Как раз месяц или два назад Муссолини организовал убийство двух своих ведущих противников среди беженцев, Карло и Нелли Розелли, редакторов антифашистской газеты, выходящей на итальянском языке в Париже. Их похитили и забили до смерти в лесу. Тем же методом, который был использован в Риме, чтобы избавиться от социалистического редактора Маттеотти, вскоре после того, как дуче захватил власть. Ланни был там в то время, и его усилия рассказать внешнему миру об этом, послужили причиной его изгнания из новой Римской империи. Теперь газеты Парижа была полны историей Розелли, которая даже достигла Коннектикута. Это была плохая реклама, как для фашизма, так и для Франции. Она встревожила внешний мир, и полиция, конечно, больше не хотела этого.

Ланни был в состоянии устроить еще один случай Розелли, просто позвонив любому из американских газетчиков, которых он знал в Париже. История домчится до самых удалённых уголков земли и появится на первых страницах везде, где был grand monde и пролетариат, которые любили читать об этом. АМЕРИКАНСКИЙ СОЦИАЛИСТ ЗАЯВИЛ ОБ ИСЧЕЗНОВЕНИИ СВОЕЙ ТАЙНОЙ ЖЕНЫ. В ПОХИЩЕНИИ ПОДОЗРЕВАЮТ НАЦИСТОВ. Никакие местные убийства или даже начало мировой войны не затмит этой новости. Она затронет Оружейные заводы Бэдд и Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, Дж. Парамаунта Барнса, Ирму, Фрэнсис и четырнадцатого графа Уикторпа. В сиянии такого внимания французской полиции придётся заняться этим делом, и она, возможно, сможет найти то, что осталось от Труди Шульц, она же Мюллер, она же Корнмалер, она же Корнинг, она же Вайль, произносится как Вэй. Но что станет с картинным бизнесом, а также с доступом Ланни к высокопоставленным личностям двух континентов? Как ему выполнить свою новую работу в качестве агента Президента 103? Очевидно, что все будет fini, kaput, и разнесено в пух и прах. Для нацистов это будет крупная победа. Конечно, они на самом деле хотели получить не Труди, а узнать, где она получала деньги.

Если она была у них, то они захватили ее именно по этой причине. И они будут работать прямо сейчас, чтобы вытащить из неё этот секрет. Она много раз говорила, что она умрет, ничего не сказав. Это был первый долг каждого конспиратора, первый обет, который все они приняли. Но кто мог сказать, что будет делать человек под самыми жестокими пытками, которые может изобрести современная наука? Кто бы мог сказать, могла ли она крикнуть имя Ланни в бреду? Кто мог быть уверен, что её нельзя загипнотизировать и сказать ей, что она говорит со своим возлюбленным? Многое может случиться, и у Ланни Бэдда было много времени, чтобы представить всё это.

Если под пытками удастся вырвать тайну, то вряд ли они будут похищать сына Бэдда-Эрлинга, но они могут избить его темной ночью, и это было бы обычным случаем грабежа. Они могли бы устроить падение его автомобиля с дороги при превышении скорости, и это было бы уроком для других лихачей.

Несчастный муж вернулся в свой отель и спросил, не звонили ли ему. Затем зашел в свой номер и сел. Когда он устал сидеть, то встал и стал мерить пол шагами. Он не хотел выходить на улицу, потому что Труди могла позвонить по телефону. Ведь однажды она так сделала, позвонив в этот же самый отель, когда странные люди пошли за ней на улице, и Ланни пришлось быстро придумать и сказать, как ей ускользнуть от них.

Ждать. Просто ждать. Когда человек лишен всех своих чувств и всех сил, но который ещё сохраняет свое сознание, который знает, что происходит что-то ужасное, но не может понять, что это такое, и ничего не может с этим сделать. Он не хотел есть, он не хотел читать, он не хотел никого видеть. Его мысли были полностью заняты Труди. Ее образ стоял перед ним. Эти тонкие изящные точеные черты лица, выражавшие интеллект, чуткость и моральное рвение. Она была святой. Он часто говорил это ей, поддразнивая, потому что ей не нравилось это слово из-за его церковного значения. Но религия принимает различные формы. Рождались новые конфессии, отвергая избитые конфессии прошлого. Труди была святой новой религии человечности, солидарности, сотрудничества и справедливости. Ее образ напоминал образ раннего христианского мученика с дрожащими веками и потом муки на лбу. Скандинавская мученица со светлыми волосами и голубыми глазами. У него не было ее фотографии. Единственная, которую она ему позволила сделать, была помещена в запечатанный конверт вместе с их свидетельством о браке, и отправлена Робби Бэдду с просьбой хранить в сейфе и открыть только в случае смерти Ланни.

Но Ланни были не нужны никакие фотографии. Он был искусствоведом с наметанным глазом и памятью. Он знал каждую деталь ее лица и тела. Он знал их формы и цвет, он помнил их живыми, выражавшими её ум и характер. Он приехал в Париж со своими чувствами, согретыми мыслями об ее объятиях. Теперь он ходил по гостиничному номеру, как дикое животное в клетке, его мучила мысль о ее мучениях. У него было живое воображение, но на эту тему оно ему было не нужно. Он мысленно вернулся в тот застенок в подвале Колубус Хаус в Берлине, с его полом, скользким и вонючим от несвежей крови. Он увидел тяжелую деревянную скамью со старым еврейским банкиром, "еврейско-большевистским плутократом", такова была нацистская формулировка, лежащим голым на толстом животе, и по его дряблым белым ягодицам били тонкие стальные прутья. Ланни слышал свист четырех прутьев, как ветра в дымоходе в штормовую ночь. Слышал крики, стоны, бормотание пытаемого старика.

Так спокойно, методично, автоматически нацисты избивали людей. Они делали это с длинным потоком мужчин и женщин, один за другим, пока мучители не обливались потом, пока мучители не выбивались из сил и должны были быть заменены. Жертвы падали без сознания, их оттаскивали и бросали в другую комнату, иногда друг на друга. Оптовая процедура, массовое производство страдания, с намерением терроризировать всю Германию, а затем и весь европейский континент. Heute gehört uns Deutschland, morgen die ganze Welt!

Они требовали от своих выдающихся физиологов и психологов рассказать им, как унизить людей и утратить их достоинство, сломить их волю и подчинить их национал-социалистической воле. Они построили камеры из бетона с тщательно разработанной формой, чтобы там человек не мог встать, или сесть, или лежать без острых углов, упирающихся в различные части его тела. Они бросали человека туда и оставляли его там в течение нескольких дней, или в течение нескольких недель. Они приводили человека в допросную камеру и привязывали его к стулу, направляя в его глаза яркий свет. Там его допрашивали, меняя инквизиторов, не давая ему ни минуты покоя в течение нескольких дней и ночей. В перерывах они жгли его плоть сигаретами или загоняли щепки под ногти, чтобы оживить его и сделать его более внимательным. Они научно установили точное количество тепла и влаги, которые позволят снизить человеческую волю до беспомощности и сделают его разум податливым.

Теперь где-то у них должна быть Труди Шульц, и ее подвергали такого рода тяжким испытаниям. Несомненно, они должны были ее изнасиловать, почему нет? Это был еще один способ шокировать и потрясти женщину, еще один способ подчинить ее себе, еще один способ, чтобы произвести на нее впечатление мощи и величия Neue Ordnung. Они сделали своего рода церемонию из этого. Фредди и Труди так описывали такие сцены. Штурмовики в их блестящих черных сапогах и блестящих кожаных ремнях выстраивались в ожидании своей очереди, весело пританцовывая, с хохотом отпуская шутки. Женщины жертвы, также ожидающие своей очереди, вынуждены наблюдать непередаваемые непристойности, иногда падали в обморок от ужаса. Но ведра воды обрушивались на них, чтобы они ничего не могли пропустить.

Если все это не заставит их говорить, то привезут их близких и будут пытать перед их глазами. Сначала ребенка, а на другой день старую мать или отца. "Nun, sag'! Wer ist's, was ist's?" Все, что инквизитор хотел знать. От Труди хотели получить всего две вещи: "Кто дал деньги?" и "Кто получил их от тебя?" Возможно, они уже знали последнего. Возможно, это был тот, от которого они получили Труди. Или, возможно, они будут делать вид. Они скажут ей, что ее товарищи предали ее, и почему она должна продолжать жалеть их? У них есть бесконечная цепь способов, психологических, а также физических. Они никогда не отстанут, пока не узнают, кто дал деньги на сотни тысяч антифашистских листовок и брошюр, ввезенных незаконно в Нацилэнд.

Такие методы существовали в нацистской Германии. Могут ли они применяться в Париже для немецких беженцев? Камрады Труди сообщили ей, что прусский дворянин, связанный с посольством, богатый человек, всегда проживавший в прекрасных замках, арендовал в окрестностях Парижа историческое шато с великолепной территорией и высоким зубчатым забором вокруг неё. Ни одно шато с такой претенциозностью не могло бы существовать без винных погребов. И в этом месте нацистские агенты могли проводить свои операции под прикрытием дипломатического иммунитета. Конечно, они не могли делать это в массовом масштабе, но они могли бы провести особую операцию, а её одной было достаточно для фантазии Ланни.

Он сказал себе, что не сможет этого выдержать. Но он должен был выдержать это. А что еще ему оставалось делать? Он возобновит свой действующий на нервы опыт ожидания неприятностей. Он столкнулся с ним впервые, когда нацисты захватили семью Робинов в Берлине, а Ланни и его друзья были в Кале, ожидая прибытия яхты Бесси Бэдд. Потом снова в Берлине, с бесконечным ожиданием телефонного звонка Фредди Робина, которого так и не дождался. То же самое несколько раз с Труди в Берлине. И теперь снова. Он не должен видеть ни одного из своих друзей, потому что он не мог доверить им свой секрет и не мог скрыть своего волнения. Он не будет заниматься бизнесом. Какой смысл делать деньги, если не было Труди, и некому было их использовать?

Раскаяние охватило его, потому что он позволил этой женщине пойти навстречу своей ужасной судьбе. Он должен был уберечь ее от всех опасностей. Но что он мог сделать, не разрушив ее спокойствия и не нарушив ее здоровья? Он знал, чем она занимается, прежде чем связал с ней свою жизнь. А что он мог предложить ей, кроме эгоизма, который вызвал бы стыд у них обоих? Верные товарищи были в лапах врага. Многие из них убиты, другие переносят все немыслимые страдания. Фредди Робин и Ланни помогали содержать социалистическую школу в Берлине. В старые беззаботные времена они дали обет своему делу и его сторонникам. Труди и ее бывший муж были среди них, и память Ланни сохранила имена и лица людей, которых он встречал там, студентов, преподавателей, гостей. Большинство из них теперь расплачиваются, и Ланни, и Труди должны оказывать им поддержку и помощь, какую только можно. Как можно свергнуть нацистского монстра, если те, кто имел оружие, поджав хвост, убегут с поля боя?

Сама идея сделать это стала бы унижением. Это была буржуазная идея, рожденная примитивным эгоизмом и вскормленная системой конкурентной жадности. Человек человеку волк! Думай о себе! Каждый сам для себя, и к черту неудачников! Таковы были максимы делового мира. Позор человечности, отрицание отцовства Бога и братства людей. Как мог бы Ланни сказать своей жене: "Уезжай со мной и забудь наших товарищей и их нужды. У меня есть деньги, и мы можем потратить их на себя и быть счастливыми вместе".

Такие идеи принадлежали тому, что называло себя Le grand monde, le haut monde, le monde d' élite, все по-французски, на языке элегантности и коррупции. Ланни стал ненавидеть этот мир, и теперь он ненавидел себя, потому что он родился в нём и был плоть от его плоти. Совесть мучила его, потому что он не был достаточно хорош для Труди. Потому что иногда, а на самом деле часто, он задавал себе вопрос, а не вступил ли он в неудачный брак. А не лучше бы иметь жену, которая знала, как одеваться, и могла пойти на ужин в светском обществе и вести вежливый разговор с его элегантными друзьями. Да, иногда его на самом деле тяготила героическая жизнь и самопожертвование! Иногда он хотел заняться любовью со своей женой, когда она хотела поговорить о своих товарищах и об их страданиях и нуждах! Много раз он был слишком человечным, и он должен был настойчиво лгать, чтобы не позволить своей суперчеловечной жене выяснить это.

Что ж, теперь у него не было жены. Теперь он мог свободно скользнуть обратно в теплый океан удовольствий. Он мог забыть Труди Шульц и пусть Розмэри и его мать найдут ему правильную прелесть, отлично "вылощенную" в дорогостоящей школе и подготовленную к замужеству и жизни в светском обществе. Он сидел с сжатыми руками, и слезы текли по его щекам, обещая, никогда не изменять своим идеалам. Нет, он будет верным Труди, или, во всяком случае, памяти о Труди, и ее делу. Он сдвинет небо и землю, чтобы помочь ей. Но когда эта высокопарная фраза пришла к нему на ум, он понял, что у него не было ни рычага, никакой точки опоры, чтобы переместить даже малую часть земли. Он сидит в гостиничном номере и ждёт телефонного звонка, которого никогда не будет. Он тщетно пытался думать о человеке, который мог бы ему реально помочь. Те, кто хотел, был не в состоянии, а тем, кто даже мог бы, он не мог доверить свой секрет.

Труди заставила своего мужа предвидеть эту ситуацию и выработать план своих действий. "В один прекрасный день они схватят меня", — сказала она. — "В конце концов, они схватят нас всех". Она дала ему имя и адрес немецкого учителя игры на кларнете среднего возраста. Он был посредником в превращении комиссий по продажам картин в антифашистскую литературу. Профессор Адлер было не его настоящим именем, но под этим именем он жил и работал в Париже. Он получил мизерные суммы за свои уроки, и он жил на них, чтобы не возбуждать никаких подозрений. Если бы Труди вдруг исчезла, то Ланни не должен ни в коем случае появляться рядом с чердаком, где жил этот музыкант. Он должен отправить ему записку вместе с одним из рисунков Труди в качестве пароля и назначить ему место для встречи на улице в ночное время. Этот учитель музыки ничего не знал, где и как Труди получала большие суммы денег. Но в случае её исчезновения, ему сказали, что он получит письмо, которое позволит ему войти в контакт с источником денег. Так было построено подполье из обособленных групп, каждая из которых имела контакт не более чем с одной или двумя другими.

Ланни спросил: "А что, если они схватят профессора?" и ответ Труди был: "Я знаю другого человека, но мне не разрешают раскрыть его. Если они схватят одновременно нас обоих, Адлера и меня, то ты сам решишь, как установить контакт с французскими товарищами, кому сможешь доверять, и давать ли им деньги на пропаганду здесь". Она добавила: "Бог знает, как они нуждаются в этом. Они находятся на той же стадии, как мы, немцы, были год или два до прихода Гитлера!".

Ланни провел большую часть своего времени в гостиничном номере, и всякий раз, когда звонил телефон, его сердце выскакивала из груди. Звонили друзья, приглашая его, и он оправдывался, что занят бизнесом. Когда были деловые звонки, он оправдывался социальными обязательствами. Но он не слышал того голоса, который хотел услышать. Его предчувствие сказало ему, что он никогда не услышит его снова. Почему она не может позвонить, только потому, что она находится в руках врагов. И если она была в их руках, какой у нее шанс был убежать? Он выходил на улицу и ходил там, неожиданно поворачивая за углы и глядя в витрины магазинов, чтобы выявить слежку. Но на хорошо одетого и молодо выглядевшего американца обратили внимание только дамы trottoir.

Через четыре дня он не мог больше ждать и написал на своей машинке роковую записку, текст которой он и Труди согласовали прежде. Он попросил профессора Адлера быть на тёмном углу улицы на Монмартре в десять часов следующего вечера с голубым цветком в петлице. Письмо было подписано "Туанетта" в надежде, что, если оно попадёт в руки врага, то может быть принято за назначение свидания. В назначенный час Ланни подошел к месту, приняв все меры предосторожности, убедившись, что за ним нет слежки. Он прошел мимо места, ища небольшого немца с преждевременно седыми волосами и голубым цветком. Конечно же, есть шанс, что там может быть нацистский агент, занявший место музыканта. Но и этот шанс нельзя упускать.

Тем не менее, там не было никого, похожего на учителя игры на кларнете. Ланни прошел назначенный угол несколько раз, а потом, думая, что музыкант мог ошибиться местом, обследовал и другие углы, но тщетно. Он вернулся к себе в гостиницу и написал еще одну записку, назначив еще одну встречу на следующий вечер. Он снова был там и прошелся по всем углам, как и раньше, не видя голубых цветов и никого, кто был похож на музыканта или агента гестапо. Ланни встречался с ними обоими. Его послания, несомненно, попали в отдел недоставленных писем и были сожжены, вместе с тысячами других попыток назначить свидание.

Теперь Ланни мог бы сказать себе, что он сделал все, что мог. Он мог бы поставить точку в конце этой главы своей жизни и закрыть книгу. Но сам факт того, что он не любил Труди, так искренне, как ему следовало бы любить ее, привязал его к ее памяти. Теперь, когда это было слишком поздно, он действительно жаждал жить героической, святой жизнью! Тот факт, что он держал мученицу в своих объятиях, отравил его мысли о светском обществе, которое манило его из Ривьеры, Биаррица, Зальцбурга, Давоса и других мест, где могли находиться в конце лета друзья его матери.

День и ночь его ум был поглощен одной мыслью: "Как я могу спасти ее?" Его здравый смысл подсказывал, что шансы минимальны и всё время уменьшаются. Что они могут делать с таким пленником? Привести её в состояние наркотического сна с помощью хлороформа и бросить ее тело в Сену. Она будет походить на одну из тех несчастных, кто каждую ночь заканчивают свои несчастья во всех крупных столицах несчастного мира. Или посадить ее в закрытую машину и отвезти ее ночью к границе. Скажем в Страсбург, где был мост, который Ланни хорошо знал, одна половина Франция, а другая половина Германия, единственная общая вещь шлагбаум с черными и белыми полосами. При дипломатическом иммунитете, которым пользовались нацисты и бессовестно им злоупотребляли, машину нельзя было бы досмотреть. Пленник с кляпом во рту, возможно, в бессознательном состоянии и скрытый под пледом, будет благополучно возвращён в страну своего происхождения.

Кто бы мог помочь Ланни Бэдду? Первым пришёл ему на ум его могущественный отец. Робби говорил, что собирается в Германию в скором времени. Если бы Ланни телеграфировал: "У меня серьезные неприятности, пожалуйста, немедленно приезжай", Робби сел бы на первый пароход. Если бы Ланни добавил: "Привези Боба Смита", Робби понял бы, что проблема была серьезной. Он поставил бы кого-то другого отвечать за свою службу безопасности на заводе владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и привез с собой экс-ковбоя из Техаса. Боб был уже в годах, но он все еще мог подбросить в воздух серебряный доллар и сбить его выстрелом из пистолета. Он выполнил много видов конфиденциальных поручений Робби во Франции, в том числе охрану малышки Френсис. Он научился говорить на профессиональном жаргоне, а также знал много разных людей, в том числе шпиков, как в Париже, так и на Ривьере.

Если Робби сказал бы: "Боб, я хочу знать все о Шато-де-Белкур, который занимает немецкий граф Герценберг в департаменте Сена и Уаза, и где, я понимаю, у них есть пленница", Боб сказал бы: "Хорошо, босс, я посмотрю, что можно сделать". Робби вручил бы ему пачку новых банкнот достоинством в тысячу франков, и добавил: "Не тратить их, не разменяв, они могут быть помечены". Боб усмехнулся бы и сказал: "Я не лох, босс", и этого было бы достаточно. Ланни был бы готов держать пари, что до конца недели Боб Смит споил бы одного из слуг графа, и может быть прямо в людской замка.

Ланни, обладавший богатым воображением, вообразил весь этот эпизод. Включив в свою телеграмму просьбу отцу, привезти с собой запечатанное письмо из сейфа, Ланни открыл бы письмо и показал свидетельство о браке и фотографию Труди. Робби, который был воспитан в Новой Англии, где святых и подвижников не меряно, посмотрел бы на фотографию, все это в воображении Ланни, конечно, и понял на какую женщину запал его восприимчивый сын. Он понял без слов, какой опасности подвергалась жена сына. Потому что он был в Германии и знал нацистов, и слышал историю Йоханнеса Робина от самого Йоханнеса, и историю Фредди от Ланни. У него был готов ответ еще до того, как его сын закончил с изложением ситуации. "Да, сынок. Всё выглядит довольно скверным, но я сделаю для вас всё, что смогу. Но вы должны понимать, что это последняя соломинка, и я не шевельну пальцем, если вы не дадите мне слово, что вы оба, ты и твоя жена, угомонитесь и откажетесь от всех радикальных видов деятельности раз и навсегда".

И, конечно, Ланни не мог такого обещать. Труди никогда бы не дала такого обещания, и не признала бы права Ланни сделать это за нее. Что касается самого Ланни, то он оставил одну жену из-за своего нежелания дать такое же обещание, и теперь, судя по всему, ему придется отказаться от другой. Он сказал: "Мне очень жаль, Робби, но так не пойдёт". Отец спросил: "Тогда кого чёрта ты заставил меня пересекать океан?" Ланни ответил: "Я не заставлял". Так Ланни бесплодно закончил этот полёт своего воображения!

Мысли растерянного мужа обратились к Леону Блюму, который перестал быть премьером Франции пару месяцев назад, но стал вице-премьером, и, следовательно, по-прежнему был связан капризами кабинета. Ланни вёл с Блюмом много таких же разговоров, как в последнее время с Рузвельтом. То есть, он требовал у Блюма действий по вопросу испанской войны. А слышал защитную реакцию социалиста, бывшего у власти только с молчаливого согласия капиталистических политиков, пацифиста и гуманиста, оказавшегося лицом к лицу с многоглавой гидрой войны, еврея, который видел, как антисемитизм окружает его, как искусственная чума, и кто ставил под сомнение своё право возложить дополнительное бремя на свою перегруженную партию.

Но Блюм был по-прежнему лидером этой партии и до сих пор мечтает о справедливости в безумном и жадном мире. А еще стремится к миру с двумя сумасшедшими диктаторами, планирующими войну. В частной жизни он мог быть другом и мудрым советником. Если Ланни пойдёт к нему на квартиру и расскажет ему свою мучительную историю, то Блюм сохранит всё в тайне и сможет дать полезные советы. Он мог бы назвать несколько надежных полицейских агентов, которые знали все входы и выходы в Париже и могли работать против нацистов. Конечно, это будет стоить денег, но Ланни не возражал. Деньги, которые он привез с собой, жгли ему руки. Ему казалось, что он никогда не найдёт им применения, если не сможет спасти Труди. Но чем больше он думал над этим планом, тем меньше он верил, что полицейские смогут сохранить тайну, которую Ланни придётся им доверить. Рано или поздно будет течь. И во всяком случае, Ланни будет всегда бояться этого и больше не отважится отправиться в Нацилэнд выполнять свою работу. Он пообещал Труди, что никогда ни при каких обстоятельствах не поставит под угрозу ту привилегию, которой он пользовался. А сейчас, когда он стал "агентом президента", он должен был больше, чем никогда, стремиться к сохранению этой привилегии.

Таким образом, таким человеком должен стать кто-то из товарищей, и предпочтительно из подполья. Образ такого человека возник у Ланни в мозгу. И он представил себе сцену, когда он три года назад сидел в маленькой спальне на втором этаже рабочего дома, находившегося в районе Лаймхаус Лондона. Тогда он разговаривал шепотом с немецким моряком с круглой бритой головой и типичной прусской шеей, которая прямо переходила в спину. Плотный с сильными руками парень, этот Бернхардт Монк, и Ланни подозревал его. Но Труди направила его из Берлина, а Ланни дал ему деньги на работу Труди, и с тех пор ничего с Ланни не случилось. Вряд ли такое было возможно, если бы Монк был шпионом нацистов. Менее года назад Ланни видел его марширующим во главе роты Интернациональной бригады в тот вечно славный день, когда бригада вошла в Мадрид и остановила мавров Франко у маленькой речушки Мансанарес. Конечно, никто не участвовал бы в такой смертельной схватке, если бы не верил в дело, за которое боролся!

С тех пор там было много схваток. И был ли Монк еще жив? Если да, то, возможно, он смог бы получить отпуск, а Ланни мог бы привезти его в Париж и поставить ему задачу, тайно встречаясь с ним и направляя его усилия. Ланни мог узнать о нем через Рауля Пальма, своего испанского друга, который, на протяжении многих лет руководил рабочей школой в Каннах, и который теперь был в Валенсии с правительством лоялистов. Одно из писем, которые ждали Ланни в Париже, было от Рауля, говорившее о новостях и умолявшее его убедить британское правительство снять эмбарго, чтобы осажденная Испания могла бы приобретать оружие. Вот такую маленькую вещь просит отставной директор школы у своего друга, находящегося среди правящих классов мира!

Если бы не было войны и цензуры, Ланни позвонил бы Раулю по телефону и спросил бы его о местонахождении капитана Герцога, имя, под которым Монк находился в Испании. Но условия, а они были таковы, не позволяли использовать ни почту, ни телеграф, ни телефон для решения этого вопроса. Ланни нужно было поехать в Испанию. Но его беспокоил вопрос, предположим, что он поехал бы, но в то же время Труди переправила бы письмо к нему, или попыталась связаться с ним его по телефону в этом отеле!

Ланни не мог заснуть. Он ходил по своей комнате, мучая себя мыслями о своей жене в Шато-де-Белкур. Он забывал поесть. Затем решал, что должен поесть, и заказывал еду, но обнаружил, что она потеряла свой вкус. Он вышел на улицу и бродил ранним утром по мостовым Парижа. Затем вернулся и лег на кровать, не раздеваясь. Он утомил своё тело, но не свой разум, и лежал с закрытыми глазами, думая об ужасах, происходящих с Труди.

Возможно, он задремал, а потом проснулся? В этом он никогда не будет уверен. Люди потом скажут ему, что, возможно, он спал все время. Но он знал, что он не спал и полностью владел всеми своими чувствами и ощущениями. Он почувствовал странное чувство и медленно открыл глаза. Там у его кровати появился свет, своего рода облачный столб, настолько слабый, что он не мог быть уверен, что это не первый проблеск рассвета, поступающий из окна. Но рассвет не собирается в одном месте и не начинает дрожать. У Ланни мелькнула мысль: "Это происходит снова!"

Это ждало двадцать лет, чтобы случиться снова. Двадцать лет назад в тот же самый месяц Ланни лежал в постели в доме своего отца и почувствовал то же самое чувство, и видел, как столб света превращался в Рика, который вёл воздушные бои над Францией. Это стало одним из самых ярких воспоминаний всей жизни Ланни. Этого он никогда не мог забыть, даже если бы он жил столько же лет, как Мафусаил. Сотни раз он задавался вопросом, когда это случится снова, но это никогда не случалось.

На этот раз это была Труди. Она стояла там в полный рост, неотчётливая, но в остальном, как в реальной жизни. На ней было простое голубое ситцевое платье, которое хорошо помнил Ланни. Платье, за которое она заплатила около двадцати пяти франков, менее одного доллара. Её светлые волосы убраны со лба и заплетены в две косы, хотя Ланни не мог видеть их, потому что она стояла перед ним и не шевелилась. Она была в метре от кровати, глядя на него слегка сверху. Её лицо было бледным и выражало нежность, печаль, если не сказать горе.

Когда это случилось с Ланни в первый раз, он был юношей, совершенно несведущим в странной области паранормальных явлений. Чувство горя потрясло его, и он подумал: "Рик умер". Но за двадцать лет он прочитал много книг на эту тему и провёл серию экспериментов с различными медиумами, взвешивая доказательства и рассматривая одну гипотезу за другой. Он знал, что "привидения" или "фантомы" являлись людям с самого начала истории человечества. Что они означают и как они возникают? В уме смотрящего или исходят от того, кого видят? Являются ли они галлюцинациями? Если да, то почему они так часто соответствуют фактам, которые зритель не мог знать? Если говорить, что они являются "галлюцинацией, индуцируемой телепатически", то нужно решить, что имеется в виду под термином телепатия, и как она работает. В противном случае это будет просто жонглированием длинным словом.

Двадцать лет назад Ланни сказал: "Рик умер!" Но Рик не умер. Рик лежал на поле боя, сильно пострадавший и близкий к смерти. У привидения была кровоточащая рана на лбу. И у Рика по сей день остался шрам от этой раны. Рик был во Франции, а Ланни в штате Коннектикут. Обстоятельство, которое требовало больше объяснений, чем любой из них когда-либо был в состоянии найти в какой-либо книге. Теперь Ланни смотрел на этот образ своей жены и видел, что у нее не было никакой раны. Просто выражение бесконечной печали. Она, конечно, чувствовала печаль, потому что она была в разлуке с ним, и знала, что он будет страдать из-за нее. Что будет забывать поесть и не сможет спать.

Видение Рика внушило молодому Ланни Бэдду трепет. В течение двадцати лет с тех пор он думал: "Если я увижу когда-нибудь другое видение, как я буду вести себя?" Он решил, что у него не будет ни малейшего страха или волнения, только научное любопытство. Он использует каждый момент времени наилучшим образом, как астроном во время затмения Солнца. Астроном готовится в течение многих лет и проедет половину мира только для того, чтобы наблюдать затмение всего несколько секунд. Теперь у Ланни были секунды, и он чувствовал, что трепещет и даже был испуган. Труди, конечно, никогда бы не смогла причинить ему боль. Но Труди пришла из другого мира, Труди представляла собой прорыв тех завес, которые скрывают человечество от своей судьбы и прячут тайны, которые могут быть совсем невыносимыми. Ланни чувствовал, что его кожа покрылась мурашками. Он не мог знать, стали ли его волосы дыбом, но он чувствовал там своего рода щекотку. Он пристально вглядывался, и в то же время за несколько секунд у него промелькнули мысли, над которыми он размышлял двадцать лет.

В прошлом он обратился к Рику, и привидение растворилось. Он решил, что в следующий раз не будет говорить. Но обнаружил, что трудно сопротивляться потребности говорить. Лежать, глядя на свою жену и видеть, как она глядит на тебя, было не нормально. Это противоречило любви. Он был знаком с идеей передачи мыслей без слов, поэтому он решил попробовать. Он сказал: "Труди!" шевеля губами, но не делая никаких звуков. Ему показалось, что привидение слегка наклонилось вперед и повернуло голову, словно пытаясь услышать. Он снова сказал беззвучно: "Труди!" И возможно, что ее губы задвигались. Разговаривала ли она с ним без звука? Он не умел читать по губам, но он представлял себе, что она произносит его имя. Потом, когда он попробовал эксперимент, то обнаружил, что слово "Ланни" произносится не губами, а языком.

"Что мне делать, Труди?" — подумал он. Обманул ли он себя, когда представил себе, что она ответила: "Делай, что я тебе сказала". Достаточно очевидно, что она могла так сказать. Любая жена, живая или мертвая, сказала бы так мужу, если бы она думала, что он вдруг прислушается. А мог он себе представить, что услышал: "Говори со мной мысленно"? Это тоже было могло быть с мужем, который в течение двадцати лет рассуждал о паранормальных явлениях, посещал медиумов, убеждая своих друзей делать то же самое, и ведя сложные записи важных сообщений.

Во всяком случае, всё это было в мыслях Ланни и оставалось там, в то время как привидение медленно растворялось в утреннем свете. У Ланни выступил пот на лбу и появился озноб, что было не нормально в Париже в конце лета. У него осталось почти непреодолимое убеждение, что там была Труди. По крайней мере, какая-то часть Труди, или что-то от нее, и в это она заставила его поверить. Ничто, что он прочитал или продумал, не могло склонить его к "спиритизму", но теперь он думает: "Предположим, что это может быть!" И снова: "Предположим, нацисты не могли убить ее!" Ланни вспомнил о встрече в Эммаусе, так жизненно изображённой Рембрандтом. — "Он же сказал им: и отчего вы печальны?… И сказал им: вот то, о чем Я вам говорил, еще быв с вами, что надлежит исполниться всему".[11]

После этого опыта Ланни не узнал о привидениях ничего больше, чем он знал до этого. Была ли это Труди, её тело, ум или душа, или это было его собственное подсознание, создавшее синтез из десяти тысяч воспоминаний о Труди? Он никогда не мог бы ответить. Но эмоционально, Труди была там. Она для него превратила себя в реальность. Она перевела его десять тысяч воспоминаний в активную жизнь. И, кроме того, она дала ему инструкцию.

Ланни всегда, с самого раннего детства, принадлежал женщинам. Своего отца он видел редко. Его личность формировала его красивая и добрая мать, и когда она уезжала, чтобы погрузиться в вихрь светской жизни, она оставляла ребенка со служанками женщинами. Потом она возвращалась в облаках славы. И она и ее подруги, ослепительные и очаровательные создания, райские птицы, чей разговор напоминал заведенный граммофон, установленный на максимальной скорости, превратили яркого маленького мальчика в домашнюю зверушку. И он смотрел, как они прихорашивались и чистили пёрышки перед своими набегами в мужской мир. Ланни впитывал слова, которые никогда бы не были сказаны, если бы веселые дамы догадались, что ребенок мог их понять.

Потом в его жизнь пришла Розмэри. Вторая мать, но больше, чем мать, посвятившая его в тайны любви. Она была мягкой и доброй, все они всегда были с Ланни такими, потому что он был таким же с ними. Она могла бы остаться с ним на всю жизнь, только мир не позволил этого ей. Мир был гораздо более мощным, чем любой человек. Он был строгим и суровым и имел на всех свои виды, которым следовало подчиняться. Le grand monde, le haut monde, le monde d' élite, — Ланни слышал эти фразы из детства, и у него ушло много лет, чтобы понять этот monde, как он возник, и из чего, был получен его подавляющий авторитет.

Затем пришла Мари де Брюин, одно из созданий и представительниц этого мира. Дама высокого положения в Париже, она была его amie во французском стиле и справлялась с ним с тактом женщины, которая интеллектуально принимает превосходство мужского существа и не допускает мысли даже самой себе, что она управляет жизнью мужчины, которого любит. Всякий раз, когда Ланни делал или сказал что-нибудь, что не отвечало обычаям класса Мари, она не ругалась, она даже не упоминала об этом. Она просто становилась несчастной. И когда Ланни наблюдал это, то решал, что вряд ли стоит делать такие запретные вещи или говорить, или даже думать о них.

А потом Ирма Барнс, которая вышла из так называемого "Нового" мира, и она не обращала внимания на обычаи, которые ограничивали женщин аристократической Франции. Ирма никогда не колебалась сказать, что она думает. И совсем не рассматривала себя принадлежностью мужского существа. Она принимала как должное, что это существо предназначалось для танцев с ней, и было средством от скуки. Но она была безмятежной и покладистой. Из своего сверхизобилия она была готова уделить Ланни все, что он мог бы захотеть. И ее единственной жалобой было, что он в достаточной мере не использовал свои возможности. То, что разбило их брак, был черный кризис, который теперь сгущался над их миром. Нельзя жить вместе и изо дня в день не задавать вопросов. Надо было выбрать стороны, и Ланни принял сторону, противоположную своей жены.

Вот так Труди пришла в его жизнь. Она представляла другую сторону его натуры, сторону которою Ирма не могла и не хотела терпеть. Доверчивая и сердобольная сторона, которая извинялась за то, что называла себя "социальной справедливостью", но Ирма называла её классовой завистью и простым организованным грабежом. Но у Труди, как у Мари де Брюин, были символ веры, набор убеждений и кодекс поведения, от которых было немыслимо отклониться. По мнению Труди, рабочие всего мира боролись, чтобы освободить себя от векового рабства и построить кооперативное общество, свободное от эксплуатации и войны. Эти усилия требовали максимальной лояльности и посвящения, и любые послабления являлись формой морального разложения. Труди удалось управлять своим вновь приобретенным мужчиной во многом таким же образом, как и Мари. Она никогда не бранилась и не придиралась, но Ланни мог видеть грусть на ее лице и быстро убрать злые слова и подавить злые склонности, полученные им от своего воспитания в праздном классе. И это так мешало ему стать искренним защитником угнетенных.

И теперь из мира духов, если это было он, Труди возобновила свой контроль над впечатлительным Ланни Бэддом. Родилась новая религия и новый мученик молвил: "Я с вами во все дни до скончания века[12]". Новый евангелист проповедовал: "Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить. Противостойте ему твердою верою, зная, что такие же страдания случаются и с братьями вашими в мире"[13]. Этот мир, казалось, изменился очень мало за девятнадцать столетий. Та же человеческая слабость противостояла пугающим задачам, и должны делаться те же моральные усилия, и устанавливаться те же запреты, снова и снова, мир без конца, аминь.

Не говоря ни слова, Труди сказала все, что она хотела сказать Ланни. Или хотела бы сказать, если бы это было настоящей Труди, а не порождением подсознания Ланни! Подсознание Ланни знало Труди очень хорошо и без труда придумает все слова для нее. Так что теперь всю оставшуюся жизнь Ланни Труди будет стоять у его кровати, спрашивая: "Что ты сделал для дела сегодня? А твои действия приблизили рабочих к свободе от эксплуатации и от войны? Ты действительно думал об этом или только приятно проводил время, как в прошлом?" Бессознательно, автоматически на ум Ланни приходили эти увещевания, похожие на те, которые он прочитал в отрочестве и которые его пуританский дед в Коннектикуте вдалбливал в классе Библии воскресной школы. "Итак умоляю вас, братия, милосердием Божиим, представьте тела ваши в жертву живую, святую, благоугодную Богу, для разумного служения вашего, и не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная."и так далее. "в усердии не ослабевайте; духом пламенейте; Господу служите; утешайтесь надеждою; в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны; принимайте участие в нуждах святых "[14]. Это последнее слово должно быть заменено, потому что их больше не называют святыми, а товарищами и соратниками. Их необходимость была точно такой же, и Ланни был одним из "участников в нуждах" к бесконечному раздражению своей матери и ее друзей, Розмэри, Мари и Ирмы. Каждая в свою очередь негодовали по поводу прихода сброда и швали в их дом, потока писем с просьбами, левых изданий с явными подстрекательствами и непристойно горьких карикатур.

Эти попрошайки и письма перестали приходить в последние годы. Ланни притворялся, что потерял интерес к "делу", и делился своими настоящими мыслями только с полудюжиной друзей. Труди прямо сейчас заклинала его: "Свяжись с подпольем снова, и дай им деньги, чтобы продолжить работу. Не пытайся спасти меня, потому мне нельзя помочь. Не трать свое время на скорбь или сожаления, потому что то, что произошло, не изменишь, а твой долг лежит в будущем".

Да, он слышал все это и знал наизусть. Труди говорила это, и он согласился, и теперь должен подчиниться ее строгому указанию. Он не собирался рассказывать ей о президенте Рузвельте. Но из этой призрачной встречи он узнал, что может рассказать ей, и она ответила: "Для тебя это действительно важная вещь. Если сумеешь убедить Того Человека и привести его к нам, то это будет самая большая заслуга для дела".

"Но можем ли мы доверять ему? Сделает ли он действительно что-нибудь, чтобы помочь нам?" — так он спросил, колеблясь в душе.

— Никто в этом не может быть уверен. Может быть, он сам не знает, что делать. Ты можешь открыть ему глаза. Наблюдай за ним и посмотри, как он использует твою работу.

Всё, что сказало привидение Труди, имело поразительное сходство с тем, что думал сам Ланни. Но это не доказывало, что собственные мысли Ланни рождали похожие мысли Труди. Она так мыслила в течение года брака и несколько лет, предшествующих браку. Она вряд ли отказалась бы от них теперь, когда она была в мире духов, или она была в этом мире? Где она была, и кем она была? Узнай, если сможешь!

Ланни вернулся в свою жизнь там, где он её оставил. Золтан Кертежи, венгерский искусствовед, который научил его своему ремеслу, был в Зальцбурге на фестивале и теперь прибыл в Париж. Ланни обедал с ним в его квартире, и за столом они говорили о делах. Какие картины они купили или продали, или какие имели заказы на покупку или продажу, и какие цены были уплачены или предложены. Случалось так, что Золтан знал, что искал Ланни, либо наоборот. Они помогали друг другу, и могли спорить по поводу доли в прибыли, но переходя на обычную процедуру, когда получатель настаивал на том, что он на самом деле не заработал так много. Ланни никогда не говорил своему другу, что он делает со своими деньгами, а друг должен был догадаться, что тот отдаёт их на какие-то цели.

Они говорили о политике. Золтан презирал этот гнусный мир, но сейчас было столько убийств в воздухе Европы, что их запах достиг даже обитателя самой высокой башни из слоновой кости. Учтивый и нежный искусствовед описал бедственное положение Зальцбурга, известного своей барочной архитектурой и музыкальными фестивалями, проводимыми, как бывало, чуть ниже входа в логово людоеда. Прибежище Гитлера в Берхтесгадене находилось в нескольких километрах в горах, почти у австрийской границы. Теперь фюрер приглашал к себе государственных деятелей различных малых стран и излагал им свои требования. Это означало, что они должны прекратить свое сопротивление нацистским агентам, которые приезжали к ним в качестве туристов и превращали дела их стран в хаос. Каждый день Гитлер чувствовал себя сильнее, и с каждой уступкой, которую он выкручивал из других, он становился еще сильнее.

Когда эти два любители искусства не могли больше выносить эти болезненные мысли, они музицировали. Золтан был скрипачом. Не таким виртуозом, как Ганси, но с прекрасной техникой владения смычком и прекрасным звучанием. Он играл ту музыку, которая соответствовала его мягкому характеру и деликатному вкусу. Ланни аккомпанировал ему, и это было именно то, что ему было нужно, чтобы успокоить его скрытую печаль. Они играли ранние итальянские арии Тенаглия и Перголези, и молитву, Have Pity, O Lord (Pietà, Signor'=Помилуй меня, Господи), которая, как говорят, была написана тенором Страделла. После этого они играли медленное движение из концерта Мендельсона, а когда слезы текли по щекам Ланни, он мог воскликнуть: "О, как мило", не представляясь своему другу жеманным или сентиментальным.

Перед тем как они разошлись, американец заметил: "Кстати, Золтан, вы случайно не знаете ничего о Шато-де-Белкур?" Я встретил человека, который рассказал мне об интересных старых французских картинах там.

"Я никогда о них не слышал", — ответил другой.

— Человек, с которым я разговаривал, не ценитель искусства, но его описания звучали интересно, и я думаю, что мы могли бы пойти туда как-нибудь и посмотреть.

— Вы знаете владельцев?

— Я думаю, что я встречал герцога де Белкура, но как я понимаю, место арендовано графом Герценбергом, который связан с немецким посольством.

"Это не так хорошо", — сказал венгр. — "Но если вы хотите, я могу поспрошать некоторых людей, которые могли бы знать, и поглядим, что я могу выяснить".

— Хорошо, и я сделаю то же самое. Постарайтесь сделать это, как можно быстрее, потому что у меня есть дела, которые могут призвать меня в Валенсию, а мне лучше туда добраться, прежде чем туда доберётся Франко.

— Сейчас это довольно опасное путешествие, Ланни.

— Я тоже так полагаю, но люди боятся, что их сокровища искусства могут попасть под бомбы, и они предлагают их по выгодным ценам. Одному из моих американских клиентов понравились некоторые из вещей, которые я ему описал, и он попросил меня их достать.

Оттуда сыщик отправился к красному дяде, жесткому старому воителю классовой борьбы, кто заставил молодого Ланни забыть веру отцов своих, показав ему, что la belle France не была дамой, достойной восхищения, какой она казалась. Джесс Блэклесс до сих пор жил в многоквартирном доме на Монмартре среди скромных людей, чьи интересы он выражал. Он переехал в квартиру на нижнем этаже, потому что подъём по лестнице был слишком тяжел для его сердца. Его верная жена бросила свою работу в партийном аппарате и помогала ему в качестве секретаря. С усилением классовой борьбы необходимо было подготовить больше речей, оформить больше документов и привлечь больше средств.

Джесс не видел свою сестру Бьюти Бэдд долгое время, и Ланни рассказал ему о новостях в своем доме на Ривьере и другом доме в штате Коннектикут. У Джесса, со своей стороны, не было никаких новостей, за исключением тех, касавшихся этого грязного предмета политики. Он был еще более пренебрежителен, чем Золтан, ибо он знал её реальную изнанку. Но кто-то должен был чистить авгиевы конюшни, и третьесортный портретист превратился в первосортного публичного разоблачителя злоупотреблений должностных лиц. Он потерял почти все свои волосы, и его череп, который был когда-то золотистого цвета на солнце Ривьеры, теперь отливал белизной в тесной атмосфере дворца Бурбонов, где разместились депутаты французского парламента. Депутат Жесс Блок-лесс, так французы называли его, был морщинистым и тощим стариком, но его язык был острым и боевым, как хлыст.

Он всегда свободно разговаривал со своим племянником, которого не собирался обращать в коммуниста, и был хорошим слушателем, а также кладезем информации о классе, который Джесс хотел "ликвидировать". Только сейчас депутат был особенно возбуждён, гражданская война в Париже приблизилась к точке кипения. Французские фашисты не могли договориться между собой из-за амбиций своих конкурирующих лидеров. И, дядя Джесс заявил: "Когда воры передерутся, то красные станут хозяином того, что принадлежит им по праву!" Депутат понимал историю и собирал доказательства с целью взорвать Палату. Кагуляры, "люди в капюшонах", которые избивали и убивали своих оппонентов, готовили окончательный переворот с целью свержения Французской республики и установления диктатуры Правых. Они получали оружие из Германии и Италии и хранили его в сотнях мест по всей стране.

Снова и снова использовалась методика Франко, и среди заговорщиков были маршал Петен, герой Вердена, и генерал Вейган, который был начальником штаба Фоша. А также Шиапп, корсиканец, глава парижской полиции, и Дорио, бывший коммунистический лидер, про которого говорили, что он продал свою партию и купил себе поместье в Бельгии на деньги, полученные от нацистов. CSAR было название этой группы Comité pour Secret Action Révolutionaire, и их средства шли не только из-за границы, а от антирабочих сил во Франции, в том числе от производителя шин Мишлена и барона Шнейдера, короля вооружений. Опять же параллель с Испанией. Франко, получил свои средства от Хуана Марца бывшего контрабандиста, который стал табачным королём этой страны, а свои пушки, танки и самолеты от Гитлера и Муссолини.

Дядя Джесс сказал: "де Брюины должны знать об этом больше. Не мог ли ты их разговорить, а потом мне всё рассказать?"

"Конечно", — сказал Ланни. — "Но ради бога, не говорите ничего о моём визите сюда. И, кстати, дядя Джесс, вот история, которая может быть полезна для вас. Я слышал, что у нацистов есть шато недалеко от Парижа, туда они привозят людей из подполья и держат их в заключении. Вы знаете что-нибудь об этом?"

— Я слышал такие истории не раз, и я не сомневаюсь в них. Ясно, что нацисты не позволят подполью беспрепятственно работать.

— История, которую мне рассказали, особый случай. Она связана с Шато-де-Белкур, который был сдан в аренду кому-то в посольстве Германии. Человек, который рассказал мне это, не хочет, чтобы сейчас об этом говорили, потому что он считает, что у них важный пленник там, и если их потревожить, они перевезут пленника в Германию.

"Я посмотрю, что я смогу узнать", — ответил красный депутат.

"И еще одно", — добавил его племянник. — "Я хочу поехать в Валенсию по картинному делу. Можешь получить визу для меня?"

"В любой момент, когда захочешь", — ответил дядя, который имел тесные связи с посольством Испании в Париже. Его партия тесно сотрудничала с испанским посольством по вопросам национальной обороны.

"Сделай это побыстрее", — попросил племянник. — "Вещи там выглядят плохо, а потом может быть слишком поздно".

Далее в списке Ланни была одна из его самых старых друзей, Эмили Чэттерсворт, владелица самого грандиозного поместья, известного как "Буковый лес". Бездетная Эмили попыталась найти счастье в карьере salonnière. Теперь ее здоровье ухудшилось, и она была печальна, потому что в страстях этих времен она видела смерть учтивости, достоинства, даже обычной честности в той Франции, которая стала ее вторым домом. Она любила Ланни как сына, и он никогда не мог проехать через Париж, не заглянув к ней. Старые друзья являются частью жизненных сокровищ, также как и старые места, такие, как это шато с искусственным озером позади него, и газоном в тени платанов, где сидел Анатоль Франс и рассказывал о скандалах давно умерших властителей его страны. Внутри была гостиная, где танцевала Айседора Дункан под игру на фортепиано Ланни. Также где Бесси Бэдд влюбилась в игру на скрипке Ганси Робина.

У Эмили теперь были снежно-белые волосы и медленная походка. Прогулка по ее розарию было тем, на что она была способна. Она пригласила двух племянниц со Среднего Запада пожить с ней. Обе они были прекрасными молодыми женщинами, которых, возможно, Ланни мог бы пригласить прокатиться с ним. Он находился в затруднительном положении, когда он казался "подходящим", хотя им не был. Он рассказал трём дамам новости, которые он собрал в Америке, в Англии и в Париже, опуская по большей части многострадальные темы политики. Он говорил некоторое время о картинах и, наконец, спросил: "Кстати, Эмили, вы знаете герцога де Белкура?"

— Он бывал на моих салонах, но я не видела его много лет.

— Я понимаю, что у него есть картины, от которых он, возможно, хотел бы избавиться. Он сдал в аренду свое имущество, вы знаете.

— Я слышала, что какому-то немцу.

— Без сомнения я могу попросить Курта познакомить меня с немцем, но сначала я хотел бы, чтобы герцог одобрил мой осмотр.

"Я не знаю, где он сейчас", — сказала Эмили; — "Но я с удовольствием дам тебе письмо к нему".

"Спасибо, дорогая", — ответил искусствовед. Удобно знать людей, которые могут познакомить вас с кем угодно в большом мире. Это как большая библиотека в вашем распоряжении. Вы не знаете, что есть в каждой книге, но вы знаете, где стоит та книга, в которой это можно найти.

В качестве меры предосторожности он спросил: "Можете ли вы сказать мне что-нибудь о его политических убеждениях?"

— Я не слышала о нём в последнее время. Он le vrai gratin, и, несомненно, роялист.

— Роялистом в эти дни может быть кто угодно, от интеллектуального бандита, как Моррас, до почитателя церкви.

— Белкур был сдержанным и обычным человеком. Я не могу представить, что он мог присоединиться к бешеным.

"Еще раз спасибо", — сказал Ланни.

На очереди было посещение Дени де Брюина. Ланни пообещал Мари на смертном одре, что поможет охранять и направлять ее мальчиков. Так мало могла пожелать дорогая душа от своего любовника! Дени всегда приглашал его в шато. Он заезжал в гостиницу за Ланни в пятницу во второй половине дня и возвращал его в понедельник утром. По пути они говорили о двух семьях. Дени, деловой партнер Робби Бэдда и крупный акционер авиационного предприятия, ему было интересно услышать все новости о заводе. Глава семьи приближался к семидесяти. Он был сухощав, прям и активен, его белые волосы и маленькие усики всегда были аккуратно подстрижены, он вел себя, как серьезный père de famille. Шато было не более чем хороших размеров вилла, с прекрасным, но неприхотливым участком. Длинная стена с видом на юг была усажена тщательно ухоженным виноградником, персиковыми и абрикосовыми деревьями. Дом был из красного камня, а его обстановка уходила вглубь полдюжины поколений. Место было одним из домов Ланни, и всякий раз, когда он бывал здесь, он переживал свои счастливые годы с Мари де Брюин.

При подъезде к дому Дени сообщил своему гостю странную новость. Он понизил голос, несмотря на то, между ним и шофером была стеклянная перегородка, и хотя этот шофер, сын старого семейного слуги, в шутку называемый "самым консервативным человеком во Франции". "Вы найдете изменения на месте" — сказал хозяин. — "Я надеюсь, что они вас сильно не огорчат".

"Что за изменения?" — спросил гость, который понял, что эти изменения огорчают консервативного француза.

— Мы посчитали необходимым, защитить себя, и возвели небольшое укрепление в саду.

"Боже!" — хотел сказать Ланни, но он научился держать язык зубами и заметил: "Не против бошей, я полагаю, а против каналий?"

"Именно так", — ответил хозяин. — "У меня есть основания полагать, что нынешнее напряжение не будет продолжаться долго".

— Но почему вы думаете, что смутьяны обратят особое внимание на ваш дом?

— У нас есть кое-что, что их, безусловно, заинтересует.

"Понял", — сказал Ланни. Эта идея не могла его слишком испугать, ибо в Бьенвеню было углублённое хранилище, когда-то бывшее ледником. С тех пор, как Ланни мог себя помнить, Робби держал его доверху набитым пулеметами, винтовками, карабинами, автоматическими пистолетами, а также боеприпасами к ним всем. Робби никогда не собирался применять это оружие, оно было исключительно для демонстраций. Это были образцы того, что ему было нужно продать, и оно было предназначено для использования очень далеко, в Китае, Южной Америке или на Балканах.

Когда они подъехали к шато, Дени взял своего гостя и показал ему отличный маленький "дот" из монолитного железобетона с огневыми щелями со всех сторон. Он стоял на пригорке, который господствовал над остальной частью поместья и долиной чуть ниже него. Только стена виноградников и фруктовых деревьев стояли на пути, и Дени случайно заметил: "Мы, конечно, должны будем это убрать".

Ланни узнал, в чём дело, когда встретил сыновей за семейным обеденным столом. Дени сыну теперь было больше тридцати. Его спокойная и хорошо воспитанная жена вела хозяйство. У них было трое детей, которых научили называть Ланни "дядей", что выглядело почетно. Шарло, на два года моложе, инженер, был поставлен во главе технической части завода, который недавно приобрёл его отец. Его жена и две ребёнка, также проживали здесь. Шарло особенно хорошо относился к бывшему ami своей матери, считая его своим учителем в политических и экономических делах. Во исполнение своих обязанностей в качестве своего рода приемного отца, Ланни пытался пробудить общественное сознание в этих двух мальчиках. Шло время, и он пришел к выводу, что он не мог заставить их следовать его мыслям. А если бы он сделал так, то он только разрушил бы их семейную жизнь. Поэтому он отказался и разрешил им следовать своим путём. Но они не забыли его ранние попытки, и им пришла в голову мысль, что они следовали его урокам по-своему. В последние годы, когда Ланни решил уйти в "подполье", он соглашался со всем, что говорили ему де Брюины. Так что теперь он был, по их мнению, одним из своих.

Дети поужинали раньше и удалились, а молодые жены слушали, как их мужчины обсуждали состояние общественных дел. Франк снова падал, рабочие бунтовали, а la patrie находилась в отчаянном положении. Во всём они винили "красных". Под этим термином они имели в виду любого, кто выражал недовольство существующей экономической системой или предлагал какие-либо изменения, которые бы ослабили контроль над страной теперешнего правящего класса. По их мнению, больше всех был виноват Леон Блюм, еврей, чьи утопические мечты были тонкой маскировкой для захвата власти над всем миром этой восточной расой. "Лучше Гитлер, чем Блюм!" — был крик консерваторов. Они на самом деле так не думали. Они просто пытались сказать самое худшее о социалистическом вице-премьере.

Французы собирались сохранить свою страну французской. Они собирались сохранить католическую религию, институт семьи и систему частной собственности. Они собирались научить молодежь быть верными la patrie и идеалам, которые сделали ее великой. Демократическая система допустила невежественную толпу к управлению и отдала страну на милость продажных беспринципных политиков. Такая система должна быть проклята и упразднена. Де Брюины поверили в полковника де ля Рока, обещавшего действие. В память о своём участии в деятельности Огненных крестов Шарло носил почетный шрам на своём лице. Но теперь Ланни узнал, что они потеряли веру в своего бывшего лидера. Он уступил уговорам политиков и обещал реорганизовать свою организацию на мошеннический манер, известный, как légalité.

Де Брюины были близки к программе Кагуляров, своего рода французского Ку-клукс-клана. Благороднейшие и лучшие имена страны были в списках этой организации. Оружие поставлялось контрабандой из-за рубежа, так как Блюм сумел национализировать военную промышленность, и уже не так легко было получить оружие с французских заводов. Хранилища оружия были устроены в стратегических точках по всей стране. Офицеры армии и в особенности ВВС были наготове, и день выступления будет объявлен. Третья республика будет выброшена на свалку истории, подлые политики будут заключены в тюрьму, а комитет ответственных лиц восстановит порядок, стабилизирует франк и вернёт процветание la patrie. Дени назвал имена Петена, Вейгана, Дарлана, Шиаппа, Дорио, тех же самых людей, которых перечислил Джесс Блэклесс.

Несколько лет назад Ланни сказал бы, что его старые друзья сошли с ума. Но он видел, как пришел Гитлер, и после Гитлера все возможно и даже вероятно. И теперь он спросил: "Что будет делать Гитлер, пока Вы выполните эту программу?"

"Это займет всего несколько дней", — ответил нетерпеливый Шарло, который говорил больше, чем должен, видя, что он был самым младшим. — "Не больше, чем потребовалось Гитлеру, чтобы вернуться в Рейнскую зону".

Père de famille добавил: "У нас есть очень весомые гарантии, что Гитлер не будет возражать против нашей программы. Почему он должен? Он много раз говорил, что у него нет разногласий с Францией, кроме российского альянса, который ставит нас на антинацистскую сторону. А также всякого зла, поразившего нашу внутреннюю жизнь. Мы или коммунисты, и решение нельзя больше откладывать. Еще одна серия забастовок, и ситуация выйдет из под контроля. Красные захватят наши заводы и повторят все, что они делали в России".

"Как скоро бетон в вашем доте затвердеет?" — спросил Ланни молодого инженера. Он задал вопрос шутливо, но ответ был дан без улыбки: "Его залили три недели назад так, что времени было достаточно для обеспечения безопасности".

"Барон Шнейдер завтра обедает с нами", — сказал Дени. — "Вы знаете его?"

"Он был в моем доме, когда я был мальчишкой", — ответил Ланни, — "но я не думаю, что он помнит меня. Он, конечно, знает моего отца".

Это был Шнейдер из Шнейдер-Крезо, известного во всем мире. Как только Захаров ушел на покой, Шнейдер принял титул оружейного короля Франции. Но он не удовлетворился этим высоким рангом и стремился стать императором. По-видимому, так всегда бывает. Когда есть много всего, то зачем останавливаться? Преимущества крупномасштабного управления настолько очевидны. И нельзя позволить кому-то получить прибыль, которая могла быть вашей. Барон Шнейдер из Шнейдер-Крезо приближался к своему концу, но у него руки чесались, как у Захарова, и он не мог удержаться от инстинкта хватания и продолжал цепляться за власть.

"Я думаю, что он хочет убедить меня принять активное участие в своём CSAR", — отметил Дени.

"Несомненно, он нуждается в вашей моральной поддержке", — тактично отреагировал Ланни и добавил: "Он, вероятно, не захочет моего присутствия".

— Я скажу ему, что вам можно доверять. Вы, конечно, понимаете весьма конфиденциальный характер того, что мы обсуждаем.

"Cela va sans dire", — ответил американец. Он имел отвращение ко лжи, и никогда не лгал, если это абсолютно не вызывалось необходимостью. Отвлекая внимание, он быстро добавил: "Я полагаю, что можно всё рассказать Робби".

"Конечно", — поддакнул Дени. — "Робби придется делать что-то в этом роде и в самом скором времени".

Для Ланни было естественно пожелать узнать все о великом человеке, с которым он должен был встретиться. Поэтому он задавал вопросы о бароне Шарле Проспере Эжене Шнейдере, который имел немецкую фамилию, но принадлежал к семье, которая занималась производством оружия во Франции в течение около ста лет. "Совсем, как Бэдды", — заметил американец. — "Наша семья потеряла свое семейное производство, и я полагаю, что барон чувствует, что он потерял своё". Это была ссылка на недавнюю процедуру национализации.

— У него больше заводов за пределами Франции, чем в ней самой, так что ему не грозит опасность голода.

— Сколько, как вы думаете?

"Их должно быть более трехсот. Он создал колоссальный холдинг, Европейский промышленный и финансовый союз" — сам Дени сформировал такую же компанию, хотя в гораздо меньших масштабах. Он продолжал воспевать картели, как их называли, "вертикальный трест" величайшее из всех социальных изобретений, по мнению француза. Это учреждение, которое будет существовать из поколения в поколение и даст обществу преимущества массового производства без каких-либо рисков, связанных с системой наследования. — "Менеджеры всегда будут компетентными техническими специалистами, так что не имеет значения, понимают ли владельцы что-нибудь в бизнесе или нет. Владельцы могут сидеть в стороне и напиваться, если захотят".

"Это кажется полезным для всех, кроме владельцев", — так Ланни хотелось бы сказать, но это были те замечания, которые он научился душить в своём горле. — "Ле Крезо самый большой из его заводов?"

— Я думаю, что Шкода в Чехословакии больше. Французской политикой всегда было создать оборону санитарного кордона, чтобы защитить не только Францию, но и всю Западную Европу против большевизма. Шнейдер построил большие заводы ещё в Польше.

"Я всегда думал, что Шкода принадлежала Захарову", — заметил Ланни.

— Захаров хотел продать, а Шнейдер был готов купить. Вы знаете, как строятся такие большие предприятия. Это чисто вопрос наличия кредита.

"Ещё бы мне не знать!" — ответил сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. — "Я был с моим отцом, когда он собирал средства, чтобы начать".

"Ваш отец не достаточно заботился о себе", — прокомментировал один из инвесторов отца. — "Ему надо было начинать, имея контроль над каким-либо банком. Так, вы получили бы тысячи инвесторов, не беспокоясь разговаривать с каждым из них. Они даже не знали бы, куда они вкладывают. Шнейдер так и сделал, и вы можете быть уверены, что он оставил достаточную долю для себя. Он создал самый большой картель в последние тридцать или сорок лет. Его семейный бизнес был сравнительно мал до этого".

"Естественно, он хочет удержать его", — заметил Ланни. На что его хозяин ответил: "Vraiment".

Барон Шнейдер из Шнейдер-Крезо оказался щеголеватым и элегантным аристократом, возраст которого приближался к семидесяти. Он носил аккуратную белые усы, и имел ту внешность, которая поразила Ланни сходством с Захаровым, торчащий нос, как у орла. Робби сказал: "Такой нос вынюхивает деньги". Как Захаров, барон отличался тихим голосом и спокойными манерами. Без сомнения, когда он чуял деньги и хватал их, он должен был кричать, как это делает орел. По мнению Робби, Захаров должен был так делать. Но Ланни никогда не слышал крика Захарова, как никогда не услышит крика Шнейдера.

Оружейный король был в силу своих занятий человеком интриг, человеком, который дёргает за верёвочки за кулисами истории, используя деньги, чтобы защитить свою собственность, как дома, так и за рубежом. Так как эта защита должна быть интеллектуальной и политической, а также финансовой, Шнейдер приобрел Le Temps и Le Journal des Débats, две парижских газеты, оказывающих наибольшее влияние на тех, кто правит Европой, и кого барон должен убедить, чтобы они следовали его путём. Так как его бизнес был международного масштаба, то и козни его должны не отличаться в размерах. Ему было недостаточно контролировать правительство Франции. Он должен был быть уверен в тех странах, с которыми Франция поддерживала союзные отношения, и которых он снабжал великолепным новым оборудованием для производства машин убийств. Купившего так много политиков за свой век, барона нельзя было обвинить в циничном отношении к этой породе. Теперь, если они отказывались оставаться в статусе купленных, его нельзя было обвинить в решении избавиться от них.

Вот почему он пришел на ужин в замок де Брюинов в воскресенье вечером. Не потому, что его интересовал обед, или скромное поместье впечатлило его, а потому что Дени, начавший с таксомоторов Парижа, стал управлять другими предприятиями, в том числе несколькими банками. Его сыновья были правыми активистами, и барон, будучи стар, нуждался в молодых. Он называл Дени по имени, а Дени называл его Эженом. Он был смущен, когда обнаружил присутствие незнакомца. Он завязал разговор с этим незнакомцем, давая ему возможность высказать свою точку зрения. Ланни, зная общепринятые нормы поведения, воспользовался случаем, чтобы сказать: "Я считаю, что вы знаете Эмили Чэттерсворт, которая является своего рода моей крестной".

Да, действительно, барон знал эту женщину, стоявшую во главе франко-американской колонии, и принявшую во время мировой войны ведущую роль в оказании помощи французским раненым. Дени, который также знал те же нормы, заметил, что Ланни лично знал и Адольфа Гитлера, и генерала Геринга. Барон быстро проявил свой интерес. И Ланни объяснил, как в детстве он был гостем в замке Штубендорф и познакомился с молодым немцем, одним из первых обращенных "Ади", и который посещал его в тюрьме после провала пивного путча в Мюнхене. Так, Ланни удалось несколько раз встретить фюрера национал-социализма. Последний раз он видел его в Берхтесгадене два года назад.

Барон быстро загорелся. Он посылал эмиссаров и к Гитлеру, и к Герингу, оказалось, что они вернулись только с формальными ответами. Они встречались с фюрером и главой Люфтваффе в парадной обстановке. Шнейдер хотел бы знать, что за люди они действительно были, их личную жизнь, их слабые стороны, а также возможные способы для контактов и влияния на них. Очевидно, что новый оружейный король Европы смотрел на сына Бэдда-Эрлинга, как на "находку". Он уделил большую часть времени во время обеда втягиванию его в разговор о Национал-Социалистической Рабочей Партии Германии и что она значит для Франции.

Что Ланни мог сказать? Он мог бы категорически заявить: "По моему мнению, фюрер, безусловно, психопат. Над ним доминируют иррациональные фобии. Прежде всего, он ненавидит евреев, и после них идут русские, затем поляки, затем, как мне кажется, французы. Может быть, чехи следуют перед вами, я не уверен. Он написал в своей книге, что уничтожение Франции имеет важное значение для обеспечения безопасности Германии. И не может быть никаких сомнений в том, что он действительно так думает. Он не боится говорить это, потому что у него есть своего рода двойной цинизм. Он говорит правду в уверенности, что от него этого не будут ожидать, и никто в это не поверит. Он бесконечно коварен, он может пообещать всё, что угодно, потому что обещание для него ничто. У него есть только одна вера и одна идея в мире. Немцы это раса господ, которой суждено покорить мир под его водительством, как вдохновлённого фюрера. Это есть тот магнитный полюс, к которому обращено всё его существо, и та вещь, которую надо иметь в виду, при общении с ним".

Это была правда, но это было, конечно, не то, что оружейный король хотел бы услышать. Хотел ли Ланни переубедить его? Мог ли Ланни переубедить его? Маловероятно. Если бы Ланни сказал это, барон решил, что американский гость был или красным или рядом с ними. Он прекратил бы разговор, а после обеда попросил переговорить в частном порядке с Дени. А Ланни не услышал бы ни слова из того, что он хотел услышать. И как агент президента, выглядел бы просто шляпой.

Итак, следуя своей обычной практике не говорить неправду, когда этого можно было избежать, он пояснил, что "Ади" был сложной личностью, очень эмоциональной, и что его действия было трудно предсказать. Он резко написал о Франции, но показал, как и в других случаях, что может изменить свою политику, когда его интересы потребуют этого. В Берхтесгадене он заверил Ланни, что желал дружбы с Францией, и что единственное, что стоит на его пути, был изменнический союз с Россией.

"Précisément!" — воскликнул барон. — "Нам трудно доверять Гитлеру, но, конечно, не так сильно, как Сталину!"

"Malheureusement, я не имел возможности знать Сталина", — вновь ответил Ланни. Он произнёс это с его лучшей улыбкой, и молодые де Брюины вторили ему смехом, как будто это была отличная острота.

Так что теперь сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был не просто побочным членом семьи де Брюинов, но и Кагуляром, "человеком в капюшоне". Когда трапеза была закончена, они перешли в библиотеку, куда дамы тактично воздержались проследовать. Там в течение двух или трех часов пять джентльменов обсуждали состояние Европы и ту роль, которую Франция играла ней и которую могла бы играть. В первую очередь они обсудили Испанию, которую красные пытались заграбастать.

"Я имел возможность быть в Севилье весной прошлого года", — заметил Ланни, — "и посетить генерала Агилара, только что вернувшегося с фронта Харама. Он был совершенно уверен, что красные не продержатся до конца года".

"Все они всегда легко дают обещания", — ответил барон. — "Красные продержатся, пока смогут получать оружие из России, и это обанкротит всех нас, если это будет продолжаться. Я предполагаю, что сумма составит десять миллиардов франков".

Ланни хотел было посочувствовать почти обедневшему производителю вооружения, но боялся выглядеть саркастическим. Он сумел придумать что-то прямо противоположное: "Плохо, что Захаров умер, прежде чем он увидел эту победу. Он сказал мне, что внёс в неё свою долю".

"Бэзиль был склонен быть оптимистом, когда говорил о себе", — сухо заметил Эжен. — "Я могу заверить вас, я лично знаю, что он установил свою собственную долю, а все мы считали её далеко не достаточной".

Ланни снова улыбнулся. — "Пожилой джентльмен всегда плакался на бедность, можно было подумать, что он был на грани фактического голода. Он стал одним из самых крупных инвесторов моего отца, но я лично никогда не имел каких-либо деловых отношений с ним, так что мы смогли остаться друзьями. Он даже пришел ко мне после того, как умер".

Естественно, барон выглядел сильно удивлённым, и Ланни чувствовал, что можно обратить всё шутку. — "Возможно, вы слышали, что сэр Бэзиль имел обыкновение посещать медиумов, в надежде получить сообщения от своей покойной жены. Я случайно знаю одного такого медиума, и во время сеанса она сообщила о присутствии духа сэра Бэзиля. Он звал свою герцогиню, но не смог найти ее, потому что она "умела во второй раз". Что бы это могло означать? Это была первая новость, которую я получил после смерти старого джентльмена, которая произошла всего несколько часов назад. Естественно, я был поражен".

"Странно, как случаются такие вещи", — прокомментировал преемник старого джентльмена.

Но барон Шнейдер пришёл сюда не для того, чтобы узнать о спиритизме. Он пришёл спланировать повторение испанского переворота, но с большим изяществом и лучшим управлением. Чтобы избежать гражданской войны, тогда la patrie могла бы стать равноправным партнером германского фюрера, а не вассалом, каким Испания обязательно будет. Барон был этим впечатлён, получив заверения об этом, он свободно говорил о своей программе. Это был самый респектабельный заговор. Имена участвующих были буквально благочестивы, так как они включали в себя высших иерархов католической церкви, чьи публикации от Варшавы до Бруклина повторяли рассказы об испанских монахинях, облитых маслом и сожжённых испанскими красными. Имя маршала Петена было самым почитаемым во французской армии, а имя адмирала Дарлана в военно-морском флоте. В числе участвующих были и другие высокопоставленные генералы и офицеры флота, не говоря уже о политических деятелях, включая и экс-премьера Лаваля. Шнейдер проводил поимённую перекличку сторонников и пришёл сюда, чтобы заручиться поддержкой де Брюинов и получить от père de famille обещания адекватного "взноса" без каких-либо просьб.

Был один вопрос, на который Ланни хотел получить ответ. Самый деликатный вопрос, с которым надо обращаться очень тактично. — "Позвольте мне осмелиться сделать предложение, барон Шнейдер. Так случилось, что пианист-виртуоз и композитор Курт Мейснер является одним из моих самых старых друзей. Он, действительно, прожил в моем доме на Ривьере много лет после войны, и привык говорить, что обязан своей карьерой поддержке, которую ему оказала моя семья. Он сейчас в Париже уже некоторое время, и у меня есть основания полагать, что он был бы заинтересован в том, что вы сейчас планируете".

Ланни знал, что его заявление должно показаться наивным великому человеку, но он хотел получить подтверждение этого. Барон высказался: "Я благодарю вас, мсьё Бэдд, так случилось, что я имел честь быть знакомым с герром Мейснером. Он оказал мне неоценимую помощь в организации нашего комитета Франция — Германия".

"Я хотел обратить внимание на то", — продолжал махровый интриган, — "что Курт является одним из близких друзей фюрера, часто играет для него и пользуется его доверием. Он будет одним из лучших людей, чтобы довести ваши предложения до Гитлера и разъяснить ему вашу точку зрения".

— Ваше предложение превосходно, мсьё Бэдд, и я обязан вам за него.

Другой продолжал: "Я надеюсь, что я не слишком назойлив, барон", — зная, конечно, что барон будет вынужден согласиться. — "Вопрос очень деликатный, и я только делаю предложение, на которое вы не должны чувствовать себя обязанным отвечать. Я понимаю, что у Гитлера есть еще больше оснований желать смены правительства во Франции, чем в Испании. Франция его ближний сосед и расширяет кредитование России, его постоянного врага. Если Гитлер находит стоящим вкладывать миллиарды франков в поддержку генерала Франко, мне кажется, что он был бы финансово заинтересован чисто из деловых соображений в поддержке правительства Франции, которое пообещает закрыть испанскую границу и остановить нынешний поток поставок красным. Вам так не кажется, господин барон?"

Проницательные темные глаза Эжена Шнейдера пристально вглядывались в глаза этого самонадеянного американца, как если бы он читал каждую из мыслей, прятавшихся за ними. Ланни был хорошо знаком с этим трюком и знал, что искусный мошенник должен встретить пристальный взгляд таким же пристальным. Наконец, оружейный король ответил: "Мсьё Бэдд, этот вопрос, как вы говорите, один из самых деликатных. Я могу только сказать, что данный вопрос будет внимательно рассмотрен".

— Я уважаю вашу сдержанность, барон. Я слышал, что снижение влияния Дорио происходит из-за того, что его обвинили в получении немецких фондов, а он, видимо, не смог отрицать этого. Все, что я хочу сказать, что я знаю Курта Мейснера с детства, когда появляется особая теплота в отношениях, которую нельзя обрести в дальнейшей жизни. Позвольте мне рассказать вам строго конфиденциально, что Курт был секретным агентом Generalstab, действующим в Париже во время мирной конференции. До этого он был артиллерийским офицером, был ранен, потерял свою жену и ребенка из-за военных лишений. Так что вы можете понять, почему ему трудно любить французов. Он прибыл в Париж в гражданской одежде по поддельному паспорту, и, так как это было в военное время, он должен быть расстрелян вашей полицией, которая уже взяла его след. Моя мать помогла мне переправить его в Испанию, что спасло ему жизнь, что Курт признавал много раз. Я говорю вам все это, чтобы вы могли понять, почему он будет доверять мне больше, чем он мог заставить себя доверять любому французу.

— Ваша история весьма интересна, мсьё Бэдд.

— Я хочу сказать, что если вы согласны с моим предложением, я буду рад обговорить с Куртом планы, обсуждавшиеся нами сегодня, и донести до вас его реакции и советы.

Осторожный магнат повернулся к своему гостеприимному хозяину. Принадлежа всю жизнь к высшему свету Парижа, барона нельзя было удивить la vie à trois, и, наверное, слышал слухи о ситуации в семье де Брюинов. — "Ну, как, Дени?"

Père de famille отвечал: "Я не мог придумать лучшего способа".

"Вы понимаете, мсьё Бэдд", — сказал другой, — "вы имеете дело с самой неприкосновенной тайной нашего движения. Политическая жизнь всех нас зависит от её строгой сохранности".

"Мне не нужно говорить об этом, барон", — ответил Ланни, опять-таки избегая откровенную ложь. — "Я прожил большую часть своей жизни во Франции, и достаточно хорошо знаю ваши политические отношения. Кроме того, я пользовался доверием ряда ваших государственных деятелей, и никогда не предавал их".

Первое, что сделал Ланни по возвращении в отель, он позвонил на квартиру Курта Мейснера. Он не видел Курта более года, и удовольствие композитора казалось неподдельным, когда он услышал голос своего друга. "Приходи на обед", — сказал он, и Ланни ответил: "Конечно".

Агент президента сел за свою портативную машинку и напечатал подробный отчет о заговоре Кагуляров с целью свержения Французской республики. Он не сообщил, как он получил эту информацию, но написал: "Это из первых рук и абсолютно точно". Он перечислил имена участников и изложил программу, подписался "103". Письмо было адресовано с Гасу Геннеричу и отправлено по почте.

Про себя он сказал: "ФДР не поверит". Но, конечно, Ланни не мог повлиять на это. Он жил в то время, когда было так много невероятных вещей, даже если они случались на самом деле.

Курт жил в фешенебельной квартире, подходящей к его статусу в музыкальном мире. У него был лакей, обслуживающий его, бритоголовый силезец, воевавший под его началом всю войну и до сих пор сохранивший военную выправку. Человек, вероятно, добавивший шпионаж к своим обязанностям, и у Ланни сложилось впечатление, что он не одобрял появление иностранцев вокруг. Даже когда Ланни говорил о своем визите к фюреру, Вилли Абихт отказался смягчиться. Может быть, он думал, что фюреру не следовало быть в такой компании. Или, возможно, что лакей был просто мрачен, потому что, победоносно сражаясь в течение четырех долгих лет, он потом оказался в самый последний момент побеждённым.

Также в квартире находилась секретарша, молодая скандинавская блондинка, преданный нацист, бойкая и эффективная. У Ланни не осталось сомнений относительно ее двойной роли в этом доме. У Курта у себя дома была жена и несколько детей, временами он возвращался и зачинал другого. В прежние времена он счёл бы своим долгом быть верным своей жене, но теперь появилось новое мировоззрение. Нацистский мир был миром мужчин, и первая обязанность женщины было подчинение. Начальство Курта, несомненно, следило за тем, что у него был надежный немецкий спутник, так чтобы можно не опасаться козней соблазнительных вражеских дам. Никаких Мата Хари на этот раз. По крайней мере, не работающих на немцев! Возможно так, кто мог сказать? Может быть одной из обязанностей Ильзе Феттер было следить за деятельностью Курта и регулярно отчитываться об этом.

Если так, то она не могла доложить ничего, кроме хорошего. Курт был компетентен, у него были лучшие связи, и он целенаправленно трудился, чтобы сломать интеллектуальную и моральную защиту Марианны и привести ее в орбиту нового порядка. Так это было правдой. Ланни нашёл своего друга детства совершенно невыносимым. Его длинное худое лицо, которое когда-то казалось печальным и даже походило на лицо священника, теперь виделось ему фанатичным и тронутым безумием. Фразы абстрактной философии и этики, которыми Курт настолько впечатлил Ланни в его отрочестве, в настоящее время звучали пустыми и неискренними. Для любого преданного национал-социализму не могло быть никакой универсальной истины. Для него хорошее, правдивое и красивое были ограничены Германией и немцами. А для других народов и отдельных лиц эти слова были обманом и ловушкой. Возможно, в глубинах своего сердца Курт мог сохранить еще нежные воспоминания о маленьком американском мальчике, которого он взялся вдохновить и вести по жизни. Но если это так, то он будет рассматривать эти чувства как слабость, которую надо подавить. Ланни, как и все остальные, как внутри, так и за пределами Германии, будет использован для осуществления мечты Адольфа Гитлера о славе. И каждое слово, которое Курт скажет, и каждое действие, которое он предпримет к сыну владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, будут следовать какой-то тщательно продуманной цели.

Хорошо, это будет игра, Ланни научится играть. Он сохранит свою дружбу с уважаемым немецким музыкантом, и не скажет ему ни слова, которое не служило бы тщательно продуманной цели. В течение многих лет Ланни никогда не высказал свои реальные мысли по политическим и экономическим вопросам в присутствии Курта. Он перестал интересоваться этими вопросами, говоря, что он понял, что это не его стезя. Он стал искусствоведом, в глазах Курта извлекателем денег из предметов искусства. Он стал дилетантом во всех видах искусства, и если Курт решил предположить, что он играл с дамами, такими как графиня Сэндхэйвен, то это была привилегия Курта, и она не наносила Ланни никакого вреда.

Последние годы плейбой намекал, что он следовал по пути наименьшего сопротивления и был под впечатлением от феноменального успеха Ади Шикльгрубера. Но, конечно, он никогда не называл его этим унизительным именем. Ади, бывший армейский ефрейтор и отвергнутый художник открыток с картинками, стал не только хозяином Германии, но и опытным европейским политиком. Он вынудил весь мир говорить о нем, прислушиваться к его словам и дрожать при его частых приступах сильного гнева. Он направил свои войска в Рейнскую зону и надежно укрепил её. Он восстановил призыв на военную службу в Германии и теперь милитаризовал весь Фатерланд. Ему сошли с рук оба эти опасные действия, несмотря на все угрозы его врагов и страхи его собственного Генерального штаба. Замечательный человек! Наполеон двадцатого века! Если Ланни был поражен, то это входило в его роль слабака, и если Курт видел его так, то это соответствовало тому, что все нацисты делали со всем остальным миром.

Во время обеда с Куртом и фройляйн Феттер, Ланни сообщил новости о своей матери и отце, а также о Розмэри и ее картинах. Он рассказал о своей последней поездке в Испанию, не упоминая об Альфи, но представив её, как экспедицию за картинами, в ходе которой он встретил многих офицеров Франко и стал свидетелем триумфа оружия Франко. Американский плейбой должен был быть в восторге от них. Класс генерала Франко был классом Ланни, и Ланни соскользнул обратно на свое надлежащее место в обществе.

Впоследствии, в одиночку с Куртом в кабинете под деловитый стук пишущей машинки секретарши в соседней комнате, Ланни полностью раскрылся и показал те изменения, которые с ним произошли. Курт был всегда полностью прав, и Ланни грубо ошибался большую часть своей жизни. Курт был прав насчет Версальского договора, он был прав насчет репараций и жестокой инфляции, которая была навязана Германии. Насчет спекулянтов и евреев, и прежде всего насчет Адольфа Гитлера, с первого раза, как они услышали его в Мюнхене. Ланни доверял красным, но понял, что они были не достойны доверия. Он надеялся на какой-то гуманный общественный порядок во Франции, но пришел к выводу, что французская демократия была безнадежно порочна, и что русский альянс был механизмом политического мошенничества, и что единственная надежда для французского народа лежит в сотрудничестве с новым порядком, который успешно строит Адольф Гитлер.

Конечно, Курт был доволен. Он сказал, что он был глубоко ранен разлукой с Ланни, который был как брат ему в прошлые времена. Он сжал руку Ланни, и сказал, что эта новость вернула ему его молодость. Он сказал: "Моя семья будет счастлива, Генрих Юнг будет рад, а фюрер будет счастливейшим из всех!"

Верил ли Курт во всё это? И будет ли он продолжать чувствовать себя таким образом после того, как продумает все эти вопросы? Ланни никогда не будет в этом уверен. Было очевидно, что Курт поступил бы таким образом, независимо от того, поверил ли он в искренность своего старого друга. Он, вероятно, давно прошёл тот этап, когда полностью доверял кому-то или чьим-то словам. Он будет следить за своим старым другом и взвешивать все шансы за и против. Ланни будет делать то же самое, и они будут продолжать свою дружбу до тех пор, пока она будет служить целям их обоих.

Пришло время для Ланни раскрыть дело, которое привело его сюда. У него, по его словам, была новость, которая, как он думает, представит особый интерес для Курта. Вчера вечером он разговаривал с бароном Шнейдером в доме де Брюинов. Курт знал всех четверых, но теперь он сделал вид, что не имел ни малейшего представления о том, что все они были вовлечены в заговор с целью свержения правительства своей страны. Совершенно удивительная вещь! Доказательство разложения, которое царило во Франции! — "Я всегда говорил тебе об этом, Ланни. Это была причина, почему я не мог больше жить на Ривьере, несмотря на всю доброту твоей дорогой матери".

— Опять же ты был прав, Курт! Этот мир разваливается на куски.

"Ты не возражаешь, если я сделаю заметки?" — спросил Курт. И когда Ланни согласился, он набросал имена всех армейских и флотских офицеров, которые находились в команде "людей в капюшонах", крупных промышленников, землевладельцев и банкиров, которые внесли деньги на оплату скрытых складов оружия. Ланни не был настолько наивен, чтобы поверить, что все это было на самом деле новостью для немца. Ланни догадывался, что Курт был в самом центре этого вихря, возможно, даже направлял его. Но Курт был рад проверить свою информацию у столь высокого авторитета, оружейного короля Франции, Чехословакии, Польши, Бельгии и других стран. Каждая деталь имеет важное значение. И, конечно, было приятно узнать, что бедный неумеха Ланни Бэдд наконец-то увидел проблеск света. Нет сомнений, что его можно будет использовать, хотя, конечно, не в том качестве, которое он наивно предполагал.

Ланни продолжал объяснять свою блестящую идею. — "Если фюреру действительно выгодно тратить столько денег на Испанию, то он, возможно, пожелает сделать то же самое для Франции и обеспечить успех начинания. Конечно, я понимаю, что ты не можешь свободно обсуждать такие вопросы со мной, но я и не считаю, что ты должен. Я сказал барону, я представлю этот вопрос тебе, и сообщу, что ты скажешь, если захочешь сказать это мне. Хотя, конечно, нет никаких причин, почему ты не должен войти в контакт с ним напрямую. Если ты пошлёшь кого-нибудь еще, то тебе придется поручиться за него, потому что такой человек, как Шнейдер не будет разговаривать с человеком без рекомендаций. Я сомневаюсь, что он говорил бы со мной, если бы не знал моего отца, и если бы де Брюины не поручились за меня".

Очень тактично для американца. Но в то же время этой пустышке с большим самомнением говорить Курту, как вести его самые тайные переговоры, принимая как само собой разумеющееся, что Курт занимается такими делами, в которых Курт никогда не признался Ланни и никому, кроме коллег по службе. Короче говоря, это то, что американцы называют "пронырой", а немцы ein zudringlicher Geselle.

Но, конечно, Курт приложит все усилия, чтобы не позволить Ланни видеть никаких следов таких мыслей. Он будет глубоко благодарен и заверит американского плейбоя, что его откровения имели крайне важное значение. Тем не менее, Курт ничего не сможет сделать, только передать их властям в Берлине, которые занимаются такими вопросами. Он обещал не упоминать о Ланни в докладе, и если Ланни получит любую дополнительную информацию, то может быть уверен, что Курт будет признателен, и будет иметь дело с ним так же конфиденциально.

Из всего этого Ланни узнал, что Курт не собирается доверять ему, а просто использовать. Курт даже не собирался признаваться, что был нацистским агентом! Отлично! Ланни тоже будет хранить свои секреты. Это будет поединок умов, и пусть победит достойнейший.

"Кстати, Курт", — сказал искусствовед, — "ты можешь оказать мне услугу. Ты знаешь графа Герценберга?"

— Я его достаточно хорошо знаю.

— Мне сказали, что он связан с посольством. Он арендует Шато-де-Белкур, и, говорят, там есть интересные старые французские картины. Ты бывал там?

— Много раз. Я заметил несколько картин, но не обращал на них особого внимания.

— Эмили дала мне письмо герцогу де Белкуру, и я не сомневаюсь, что он разрешит мне посмотреть их, но, конечно, это разрешение должно получить одобрение графа.

— Я поговорю с ним об этом, если хочешь.

— Как можно скорее, пожалуйста. Я должен снова отправиться в Испанию, чтобы разобраться с некоторыми картинами там.

Курт спросил, как будто эта идея пришла ему в голову в первый раз: "Ты действительно хорошо разбираешься в живописи, не так ли, Ланни?"

"Некоторые люди доверяют свои деньги этому", — ответил его друг. — "В их число входит и командующий ваших ВВС!''

Зачем Ланни Бэдду потребовалось так много хлопот, чтобы попасть внутрь Шато-де-Белкур? Он задавал себе этот вопрос много раз и не находил полностью удовлетворительного ответа. Его разум подсказывал ему, что Труди, вероятно, там не было. Но с другой стороны, его сердце настаивало, что она должна быть там. У них, конечно, не будет двух тюрем близ Парижа. Разум заявил: "Если она еще жива, то она уже находится в Германии". А сердце: "Я хочу увидеть место, где она была". На что разум с оттенком насмешки возразил: "Хочешь спеть песню у ее темницы, как Блондель, менестрель короля Ричарда Львиное Сердце?" Сердце ответило: "Я пошел и посмотрел на старый дворец, где они держали Альфи, и нашел способ вытащить его оттуда. Возможно, я смогу сделать это снова". В самых важных вопросах у мужчин сердце обычно побеждает разум, и это осуждается школой философов, которые называют себя реалистами, материалистами, монистами. С другой стороны, это одобряется другой школой, которая называет себя идеалистами, платониками, мистиками.

Ланни пришло по почте сообщение от секретаря герцога де Белкура, говорившее, что касается мсьё герцога, то он приветствует осмотр картин мсье Бэддом, но окончательное решение принадлежит арендатору. Через несколько часов позвонил Курт и сообщил, что он согласовал для Ланни посещение шато в три часа следующего дня. Ланни сердечно поблагодарил его, и перезвонил Золтану, который с обычной для него эффективностью получил информацию о содержащихся в шато предметах искусства. Он передал эту информацию своему другу, но сказал, что, к сожалению, у него назначена встреча на время, указанное Куртом. Это устаивало Ланни, который не мог предвидеть, какие могут возникнуть ситуации, которые, возможно, будет трудно объяснить Золтану.

За пять минут до назначенного часа, автомобиль Ланни остановили перед въездом на эту величественную территорию. Он назвал свое имя привратнику, который, как он заметил, был немец. Ворота открылись, и он проехал между двумя рядами древних буковых деревьев. На заднем сиденье его автомобиля лежала Труди Шульц, связанная и с заткнутым ртом. По крайней мере, так Ланни представлял ее. Его разум сказал: "Может быть!" А сердце воскликнуло: "О, Боже!"

Здание было из серого гранита, четыре этажа в высоту и довольно обширное. Шато было построено кузеном Луи Шестнадцатого для своей любовницы и должно было быть достаточно большим, чтобы королевские особы могли там развлекаться. Оно имело башни и зубчатые стены с бойницами, напоминавшие укрепленный форпост, но его окна были широко открыты для комфорта. Когда артиллерия сделала каменные стены безнадежно уязвимыми, то благородные господа и дамы научились вверять свою безопасность величию королей Франции. Теперь дороги были заасфальтированы, и автомобили вместо позолоченных карет стояли на широких площадках.

Ровно в назначенный час Ланни поднялся по ступенькам, и дверь распахнулась перед ним, прежде чем он успел постучать. Немец в ливрее, узнав его имя, провёл его во французскую гостиную с высоким потолком со сложными росписями и позолотой. В глаза Ланни бросилась работа Ларжильера, и он не стал ждать особого приглашения и начал свою работу искусствоведа. Один глаз изучал даму из двухсотлетнего прошлого с башней волос на голове, похожей китайскую пагоду, с гладкими блестящими и белыми грудями и руками, с остальной частью, обрамленной объемными складками шелка светло-вишнёвого цвета. Другой глаз Ланни был направлен на дверь, откуда он ожидал появления более современного костюма.

Он появился. Молодой эсэсовский офицер, весь в блестящих черных сапогах и ремнях с эмблемой мёртвой головы на рукаве. В самый момент его появления Ланни развернулся, щелкнул каблуками, вскинул руку с пальцами, вытянутыми вперёд, и выкрикнул: "Heil Hitler!" Молодой офицер вряд ли мог ожидать этого, но его ответ был обязателен и автоматическим: он остановился и ответил на приветствие. Потом он спросил: "Герр Бэдд?"

Ланни ответил: "Lanning Prescott Budd, Kunstsachverständiger seiner Exzellenz des Herrn Minister-Präsident General Hermann Göring".

Немцы любят длинные титулы, похожие на бусы, и они любят составлять длинные слова вместе, чтобы получить то, что маленькие мальчики во фривольной Америке называют "зубодроблением". Титул, который присвоил себе Ланни, означал не больше, чем "искусствовед", но как выразительно и почетно он звучал! Пот смыл весь крахмал из воротничка молодого нациста, и он промямлил, запинаясь: " Leutnant Rörich gestattet sich vorzustellen".

"Sehr erfreut, Herr Leutnant "[18], — ответил Ланни. Человеку было около двадцати, у него было круглое и довольно наивное лицо с коротко подстриженными золотистыми волосами. Сердце Ланни вскричало: "Ты избивал Труди!" Его разум возражал: "Нет, он не будет делать черную работу, он прикажет это делать рядовым, наблюдая за тщательностью исполнения своего приказа". На своём самом лучшем берлинском диалекте Ланни объяснил, что он был старым другом второго человека Германии и в течение многих лет помогал размещать картины генерала и приобретать новые, которые больше подходили бы великому человеку при его возвышении. В настоящее время Ланни готовил проект, который будет представлен генералу, по созданию музея произведений искусства, иллюстрирующих развитие различных европейских культур. Он составляет список картин, подходящих для такого грандиозного предприятия. Герр лейтенант изучал историческую живопись? Герр лейтенант скромно признался, что он очень мало знал об этом. Ланни принялся за исправление его недостатков. Каждый раз, когда они подходили к новой картине, эксперт представлял соответствующий Spruch. Золтан дал ему имена художников, и он освежил свою память по своим заметкам у себя в номере. А все даты и информация о семье Белкур и об их шато были во всех путеводителях.

Ланни действительно осматривал картины, формировал мнение о них и выражал компетентные суждения. Но то и дело к нему приходили мысли. Он думал: "Тут должна быть ее темница, возможно, под этим самым местом. Ты сам её насиловал или тоже поручал это рядовым?" Сердце говорило: "Nazi Schweinehund![19]" Разум вопрошал: "Может быть, она ему понравилась, и он будет держать ее здесь неопределенное время".

Время от времени лектор находил ассоциации и параллели и таким образом умело уводил свой рассказ от исторических времен. На картине была изображена сцена битвы с артиллерийской стрельбой. Он замечал: "Как поразительно изменились средства войны в наше время! Что можно сделать сейчас с такой пушкой, как эта". Молодой офицер поддакнул, и Ланни начал прогнозировать, что боевые действия перенесутся в воздух. Это дало ему возможность сказать, что его отец был владельцем Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, который предоставил в лизинг много из своих патентов генералу Герингу, а в обмен был ознакомлен с секретами новейших Мессершмиттов и Фокке-Вульфов. Сам Ланни стрелял оленей с генералом и посетил Каринхаллее, где встретил фрау министр-президент-генерал Эмми Зоннеманн, звезду сцены, которую, без сомнения, герр лейтенант видел много раз.

"Ja, gewiss", — согласился герр лейтенант и нашел этот разговор очень волнующим.

Или это картина испанца? Ланни только что приехал из Испании Франко. Он путешествовал вместе со своим зятем, капитаном Витторио ди Сан-Джироламо, офицером ВВС Италии, который потерял руку в результате боевых действий в Абиссинии. Итальянцы выступили не так хорошо в Испании, увы. Они были вынуждены призвать на помощь генерала Геринга. По мнению отца Ланни, во всём мире нет более эффективной организации, чем ВВС Германии. Основатель Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был приглашён Его Превосходительством посетить Кладов, новую секретную воздушно-тренировочную базу, и он взахлёб рассказывал о достопримечательностях, которые видел там. Скромный эсэсовский офицер, который собирался скучать, сопровождая американского туриста, ищущего культуры, оказался вознесенным от одного нацистского неба к другому. Kolossal!

Сейчас они подошли к картине раненого солдата с головой на коленях у женщины. Kunstsachverständiger произнёс: "Эта картина напоминает мне работу моего бывшего отчима, который был известным французским художником Марселем Дэтазом. Может быть, вы знаете его работы?" Когда офицер был вынужден признать, что не знает, Ланни продолжал: "Фюрер является большим его поклонником, и попросил меня прислать ему несколько его картин. Я устраивал выставку работ моего отчима в Мюнхене три года назад. Курт Мейснер, Komponist, вы, возможно, знаете, Курта?"

"Ja", — герр лейтенант был рад иметь возможность сказать, наконец, что он встречал одного из многих выдающихся немцев, которых этот неординарный американец близко знал.

— Курт один из моих самых старых друзей. Я посетил замок Штубендорф на Рождество перед началом войны, которая разрушила Европу. Курт стал причиной моего столь раннего знакомства с фюрером, мы пошли на его выступления вскоре после того, как он вышел из тюрьмы, еще в те старые времена. Сначала я не проникся его идеями. Я думаю, что был в то время чем-то вроде социалиста.

"Мы все теперь социалисты, герр Бэдд", — напомнил другой. — "Национал-социалисты".

"Конечно", — поддакнул Ланни; — "Но я выбрал неправильный вид. Тогда я посетил фюрера в Берлине, и он объяснил мне всё, как он это чудесным образом делает. Но я говорил вам о картине. Она называется Сестра милосердия, и Курт и я, и ещё Генрих Юнг принесли её фюреру в Коричневый дом в Мюнхене. Вы бывали в Коричневом доме?"

— Nein, Herr Budd, ich bin ein Rheinländer.

"Ach, so?''— И Ланни заговорил о самой красивой стране винограда и старинных замков, а также о герре Рейхсминистре докторе Йозефе Геббельсе, который был родом из этого региона, а также о фрау Рейхсминистр Магде Геббельс и об их доме и об их блестящей беседе. Потом он рассмеялся, и напомнил себе, что он должен был рассказать о Коричневом доме в Мюнхене. Он описал это элегантное здание, которое было построено по собственному дизайну фюрера. Он рассказал также о кабинете фюрера и его убранстве, и как фюрер восхищался Сестрой милосердия, каким он обладал чрезвычайно тонким вкусом в искусстве. Он был сам художником, и заверил Ланни, что не хотел ничего другого, но, увы, немецкий народ потребовал его службы, и он не мог думать о своем собственном удовольствии.

Фюрер говорил с удивительным знанием о технике французской живописи, это не соответствовало истине, но Ланни был уверен, что лишнее полено не повредит огню в камине. Фюрер говорил прочувственно о своём уважении к французской культуре, и его желание, чтобы этот великий народ подружился с Германией. Для этого было необходимо только переориентировать французскую политику, разорвать прочь зверский союз с еврейским большевизмом.

"Это было три года назад", — сказал искусствовед", — и теперь вы можете увидеть чудесное предвидение этого человека. На данный момент французы начинают понимать чудовищную природу своей оплошности. Скоро правительство этой страны внезапно и полностью поменяется. Вы можете мне поверить, что не пройдёт и несколько месяцев, и вы увидите, как русский союз распадётся и будет создан германский альянс, который будет длиться в течение тысячи лет, как сказал мне фюрер в Берхтесгадене".

В течение часа или двух молодой эсэсовец слушал вопросы иностранца, знает ли он, то или это, и чаще всего он должен был отвечать унизительно Нет. Но здесь было что-то, о чем он знал, и он сказал: "Я думаю, что я знаю, что вы имеете в виду, герр Бэдд. Я полагаю, что вы активно заинтересованы в нашем движении".

"На самом деле, так и есть", — ответил Ланни. И как если бы он совершил бестактность, он вернулся к картине на стене. — "Здесь у нас Давид, поздний и совсем другой стиль, отличающийся от Буше и Фрагонара. Он рисовал очаровательных дам, как вы видите. Но он стал революционером, и рисовал революционные сцены, страшные картины, но без сомнения, генерал Геринг захотел бы иметь такие образцы, только в качестве предупреждения немецкого народа. Все несчастия и разложение, от которых Франция страдает в настоящее время, идут от этого слепого восстания черни, которая смогла свергнуть своих правителей посредством копий и вил, но не смогла предотвратить передачу контроля в руки еврейских ростовщиков и спекулянтов. Вы согласны с такой интерпретацией французской истории, герр лейтенант?"

— Absolut, Herr Budd.

— Я чувствую, что слишком много говорю.

— О, нет, я уверяю вас, что я никогда не слушал более поучительного разговора.

— Я всегда чувствую себя взволнованным, когда посещаю такие старые здания. Этот замок, вы знаете, попал в руки революционерам. Они часто жгли здания, но у кого-то возникла более здравая мысль превратить этот замок в революционную штаб-квартиру. Вы можете представить себе сцены, которые происходили здесь. Толпы крестьян, шагающих и поющих свои неистовые песни, с кровавыми головами своих жертв на копьях. Вероятно, они ворвались в винные погреба и напились. В этом замке есть винные погреба, герр лейтенант?

— Да, конечно.

— Я полагаю, у вас тут также есть темницы?

— Есть небольшие комнаты в подвале, которые могут быть использованы для этих целей.

— С кольцами, установленными в кладке, которым могут быть прикованы заключенные?

— Я никогда не видел их, герр Бэдд.

"В этих старых местах иногда можно сделать ужасные открытия. Возможно, это заинтересует вас. И мы могли бы с вами пойти туда когда-нибудь и посмотреть, что можно там найти". — Лектор намекнул, а затем быстро отошёл от такого опасного предмета. Он вернется к нему позже.

Они прошли в музыкальную комнату, там в одном углу стоял маленький инструмент французского ореха с богатой резьбой и инкрустацией. "Ах, посмотрите, une épinette![20]" — воскликнул Ланни. — "Из него нельзя извлечь много звуков, но, несомненно, он бесценен как антиквариат. В музыке произошла та же эволюция, что и на войне, герр лейтенант". Перед инструментом стоял стул, и Ланни спросил: "Могу ли я попробовать?"

Он сел, поднял крышку, и слегка коснулся клавиш. Послышался негромкий жестяной звук, и Ланни сказал: "Это то, что деды наших прадедов считали музыкой. Многие из лучших произведений Моцарта были написаны для такого инструмента. Я видел клавикорды, на которых он учился играть в маленькой квартире в Зальцбурге, где он родился".

Ланни сыграл обрывок из фортепианной сонаты Моцарта; Затем он встал и прошелся по комнате к прекрасному современному французскому инструменту, роялю, и сел там. Он нажал на педаль громкости и ударил аккорды, и пошёл гром. Он играл Horst Wessel Lied, походную песню нацистов, написанную берлинским штурмовиком, который, как говорят, был сутенером. Марш обладал чётким быстрым ритмом, и Ланни мог быть уверен, что герр лейтенант Рёрих был воспитан на нем. Судя по его внешности, он был молодым человеком, когда его партия пришла к власти, и его нынешнее положение указывало, что он должен был вступить в Гитлерюгенд мальчиком. Die Strasse frei Den braunen Bataillonen! Это было пророчество, которое сбылось. Когда песня была написана, именно красные господствовали на немецких улицах, а теперь последний из них был либо мертв, либо в концлагере. Это была маршевая мелодия, которая будила кровь любого, независимо от того, что он мог подумать о словах.

Ланни остановился и повернулся к своему эскорту. — "Das klingt besser, nicht wahr, Herr Leutnant?" — а другой ответил: "Viel besser, gewiss."

"Я занял слишком много вашего времени?" — любезно спросил посетитель.

— "О, ни в коем случае".

Ланни снова повернулся к роялю, говоря: "Позвольте мне сыграть вам одну из мелодий, которые когда-то раздавались в этих элегантных комнатах". Он снова нажал на педаль и громко и энергично заиграл другую походную мелодию, которая будила кровь любого, независимо от того, что он мог подумать о словах. "Ah, ça ira, ça ira, ça ira!"[21] Это имело три смысла, пойдём, пройдём и сделаем, что надо. В этом случае работа заключалась довести аристократов до "фонарей" и развесить их цепочкой вдоль улиц французских городов. Акцент падает на "а" в слове ira, и когда французский революционер пел это, он шипел и выплёвывал с ненавистью, которая походила на возгласы нацистов, певших, что еврейская кровь будет стекать с их ножей. Увы, многократно угрозы обеих песен были полностью исполнены!

"Я не думаю, чтобы вы когда-нибудь слышали эту мелодию", — заметил Ланни, когда он встал из-за рояля. — "Это то, что пела толпа, когда она взяла этот замок. Когда осмотрите стены и полы, то можете увидеть следы аристократической крови".

Но в сознании посетителя были совершенно другие мысли. — "Из чего сделаны межэтажные перекрытия этого замка? Безусловно, эти громкие звуки должны пройти проходить через них. Конечно, если Труди здесь, и услышит Ça ira, она будет знать, что я здесь, потому что она будет уверена, что её никогда не будут играть нацисты. Она помнит, как я пел ее с комической яростью. Она тоже знает историю Блонделя и поймет, что я посылаю ей сигнал".

Но странно сказать, что привидение Труди не оценило эту работу от ее имени. Она говорила: "Езжай в Испанию и найди Монка, и снова войди в контакт с подпольем".

Ланни заметил своему сопровождающему: "Будет разумнее, герр лейтенант, не слишком распространяться о возможном интересе генерала Геринга к этим картинам. Вы знаете, какие эти французы торгаши, и всякий раз, когда я прошу назвать цену на любую картину, я всегда храню в секрете имя моего клиента".

— Я понимаю, герр Бэдд.

"В один прекрасный день, я не сомневаюсь, что командующий ВВС Германии сможет заставить снизить цены на французские картины, но это может занять ещё несколько лет, я думаю". — Взглянув на молодого офицера, Ланни не стал делать ничего вульгарного, как подмигивание. Он просто хитро улыбнулся, а другой сказал: "Jawohl, mein Herr!"

Они завершили своё турне по первому этажу, и сопровождающий заметил: "Есть картины в некоторых комнатах на верхних этажах, но они маленькие, и я сомневаюсь, что они представляют какой-то интерес".

"Скорее всего, не представляют", — поддакнул эксперт. — "Но я знаком с американским собственником универмагов в Лондоне, который держит Рембрандта в своей спальне, но французы более бережливы. Тем не менее, сделайте мне еще одно одолжение, если ваше терпение ещё не иссякло".

— Конечно, нет, герр Бэдд.

— Я заинтересован в этом здании, в качестве примера развития французской архитектуры. Мы наблюдаем во всей архитектуре постепенный процесс отхода от реальности, очень интересный процесс для изучающих социальные обычаи. Некоторые архитектурные детали возникли в силу технической или исторической необходимости, а затем их приняли и стилизовали, а после многих столетий их первоначальная функция была забыта. Когда-то давно, вы знаете, Шато было крепостью, построенной для обороны и готовой быть начеку днем и ночью. С течением времени эта функция уменьшалась, но шато все еще должны были быть шато, потому что это было величавой и аристократической принадлежностью. Тем не менее, функции обороны были дороги и очень некомфортны, и постепенно их стали заменять подделками. Теперешние шато представляют собой голливудский фасад, за которым ничего нет. Если вы не возражаете, пройдемте со мной вокруг внешней стороны этого здания, я покажу вам некоторые из приемов, которые использовали архитекторы старого режима при его упадке, чтобы обмануть своих клиентов. Или, возможно, это были сами клиенты, разыгрывавшие своих друзей и гостей, в том числе членов королевской семьи, которые временами приезжали к ним в гости.

— Очень интересно, герр Бэдд. Конечно, пойдемте.

Они пошли к двери, а Ланни продолжил свою речь. — "Вы, возможно, живете в замке впервые, герр лейтенант, и уже обнаружили, что он далек от комфорта. Я осмелюсь предположить, что персонал графа Герценберга вынужден отправить свою стирку в прачечные вне замка, потому что для таких объектов это великолепное здание было не оборудовано".

"Ваше предположение правильно", — засмеялся эсэсовец.

— Я вспоминаю, что читал где-то старый документ, рассказывавший о приезде какой-то молодой принцессы, выходящей замуж за одного из королей Франции. Возможно, это была Мария-Антуанетта, или, возможно, Анна Австрийская в более ранний период. Во всяком случае, летописец описал необъятность эскорта принцессы, целая армия, с сотнями карет и множеством четырех-конных повозок, множеством слуг разного рода, около сорока поваров, но список заканчивался одной прачкой. И можно увидеть причину этого, если посмотреть содержимое приданого молодой особы: сотни сложных костюмов, ткань из золота и серебра, бархата и парчи, чистого шелка из Китая, и так далее, а в конце несущественный пункт три сорочки.

Так увлекательно рассуждая, Ланни бродил по территории с её многочисленными постройками, людскими, конюшнями, теперь превратившимися в гаражи, питомники, вольеры и тому подобное. Ланни узнал искусство разговора ещё в детстве, и мог вести его, в то время как большая часть его мыслей была занята другим. Насколько широки были отдушины в подвале? Слишком узки для человеческой головы, чтобы пролезть, как в старых замках, или они снабжены железными решетками, как в более поздние и более мирные времена? — "Я так и думал, с такой ацетиленовая горелка справится быстро! А где проходит телефонная линия? А электрические провода? И, конечно, слуги и рабочие — все немцы. Никаких шансов утечки наружу! А собаки? Да, их несколько штук, и, несомненно, все свободно гуляют ночью!"

Вслух Ланни сказал: "Красивые собаки, герр лейтенант! Вы любитель этих друзей человеческих? Я считаю, что лучше иметь только одну собаку в одно время. Это то же самое, как с женщиной. Они ревнивы, хотя они не показывают это, даже если они, возможно, не понимают, что с ними случилось. Особенно эти немецкие овчарки. В Англии их называют эльзасцами, а на моей родине полицейскими собаками. Я не знаю, почему, может быть, люди не хотят отдать должное немцам, которые создали нечто непревзойдённое. Могу ли я иметь удовольствие быть им представленным? Однажды я купил одну из этих собак у человека, который разводил и дрессировал их. Человек подвёл меня к собаке и указал ей на меня и сказал: "Это твой новый хозяин, отныне не будешь иметь ничего общего с любым другим человеком". И я клянусь, что это существо поняло эти слова и восприняло их, как свою библию. Много лет спустя, когда я был в долгой отлучке от моего дома на Ривьере, собака ничего не ела и на самом деле погибла от голода. Вы должны сами быть официально представлены этим собакам, герр лейтенант, тогда вы сможете свободно гулять в ночное время в безопасности".

"Это немецкие собаки", — сказал эсэсовец, улыбаясь. — "Я думаю, что они знают немецкий запах".

"Или отсутствие запаха", — возразил Ланни. — "Так как вы регулярно сдаёте в прачечную ваше белье!"

Поэтому, когда они расстались, они чувствовали себя старыми друзьями. Ланни сказал: "У меня нет слов, чтобы сказать вам, как я благодарен за вашу любезность. Может быть, ты позволите мне вернуть гостеприимство когда-нибудь. Вы находитесь здесь постоянно?"

— Да, насколько я знаю, герр Бэдд.

— Несчастный! Тогда, может, захотите присоединиться ко мне в Париже как-нибудь вечером и позволите мне показать вам некоторые из самых любопытных аспектов этого города, к которым обычный турист не имеет доступа.

— Ich bitte darum.

— Только теперь я должен уехать, но чуть позже, по возвращении, могу ли я позвонить вам?

"Bitte sehr, mein Freund". — Это был случай Wahlverwandtschaften, что переводится как "родство душ".

Ланни ехал, пока не оказался на безопасном расстоянии от замка. Он остановился в тенистом месте, съехав с шоссе, достал блокнот и карандаш и зарисовал карты и сделал заметки о каждой детали, которые он наблюдал в здании и на территории, как внутри, так и снаружи. Затем он тронулся дальше. А привидение Труди сказало: "Ты тратишь зря свое время. Ты не сможешь мне помочь и рискуешь попасться. Поезжай в Испанию".

Ланни с упрямством, свойственным мужчинам, ответил: "Я собираюсь помочь тебе, даже если я поеду и встречу Монка, это поможет тебе".

Привидение Труди парировало: "Монк установит для тебя связь с подпольем, и ты сможешь снабжать их деньгами".

Ланни, который любил всё делать по-своему, но, как правило, сдавался, когда любимый человек продолжал настаивать, ответил: "Хорошо, все в порядке, все в порядке, я поеду". Это было похоже на то, что он был еще женат.

Он позвонил по телефону и поехал к своему дяде Джессу. Парковался, как всегда, на некотором расстоянии, чтобы не привлекать к себе внимание в этом районе. Все районы во Франции полны любопытства.

У коммунистического депутата лежал паспорт его племянника с визой на Валенсию. В то время ещё не было необходимости получать выездную визу от французского правительства. Такой режим был связан с маневрами Комиссии по невмешательству, граница была открыта в Испанию, а французские чиновники довольствовались словами: "C'est très, très dangereux, monsieur, et vous y allez à votre risque". Вчерашние газеты рассказывали о бомбардировках временной столицы "красных" в Испании, а сегодняшние о крейсерской бомбардировке и потоплении торгового судна на виду у города. Ланни сказал: "Я не буду долго там оставаться, дядя Джесс".

В обмен на оказанную любезность, он рассказал своему родственнику много о заговоре Кагуляров. Он не упомянул о встрече со Шнейдером, но предупредил своего дядю, как и много раз до этого, что он никогда не должен позволить себе соблазниться сказать что-нибудь о членах семьи де Брюинов, независимо от того, какие преступления они могут совершить. По этому вопросу было взаимопонимание, которое никогда не нарушалось в течение пятнадцати лет. Де Брюины, конечно, знали о красной овце в семье Ланни, в чём ему никто не мог ни помочь, ни обвинить. Несколько раз Ланни рассказывал им новости о красных и их делах, как правило, игриво, ограничивая их такими вопросами, которые любой мог бы легко найти.

Был любопытный аспект этой классовой борьбы, даже при всей её свирепости. Каждая сторона смотрела на другую с ужасом, но это чувство было смешано с комплексом других эмоций: страхом, трепетом, любопытством, даже с изумлением. Существовало что-то романтичное в идее настоящего знакомства с реальным красным. Так, чтобы пойти к нему домой, и сесть, и есть хлеб и сыр, и пить вино с ним. Что ему на самом деле нравится? Что он говорит, когда он не произносит речи? Что он делает? Ланни ответил бы: "Он рисует портреты уличных мальчишек, которых он любит. Они довольно хорошо у него выходят, а люди покупают их в интересах дела".

Джесс Блэклесс сейчас живописью не занимался. У него дрожали руки, он говорил, что мысли об Испании заставляют их дрожать. Был свежий кризис. Оккупанты Франко, которые нелепо называли себя "Националистами" пытались получить права воюющей стороны от Великобритании и Франции, а при их отсутствии они установили блокаду с помощью подводных лодок. Они топили британские и французские суда и суда других нейтральных стран, шедшие в порты лоялистов. Это, конечно, было "пиратством" в глазах всех нейтралов. И это спровоцировало первые признаки реальной решимости со стороны Англии и Франции. Они совместно объявили, что будут топить все подводные лодки в этих водах. В результате чего таинственные пираты внезапно прекратили свою деятельность около берегов Испании.

Так всегда, сказал Джесс, когда занята твердая позиция с диктаторами, они отступают. Хорошо известно, что когда Гитлер отдал приказ вермахту занять Рейнскую зону, его генеральный штаб испугался, и Гитлер приказал, что, если французы окажут сопротивление, сразу отступить. Было бы то же самое с Италией в Абиссинии, и было бы то же самое в Испании, если только Англия и Франция приняли бы решение о предоставлении реального нейтралитета и разрешения правительству лоялистов покупать оружие, как и любой другой стране.

Только тогда, когда Ланни собрался уходить, он заметил как бы совершенно случайно: "Кстати, дядя Джесс, вы выяснили что-нибудь по поводу Шато-де-Белкур?"

— Выяснил, и нет никаких сомнений, что ты прав. Место арендовал нацист по имени Герценберг, и они уволили всех французов, даже рабочих, людей, которые там работали всю свою жизнь, и их отцы до них.

"Ну", — сказал племянник, — "мне кажется, что здесь что-то кроется. Я продолжаю слышать сообщения, что бесследно исчезают то один член подполья, то другой. Предположим, что некоторые из них находятся в oubliettes[22]этого замка, безусловно, ваша партийная пресса захотела бы знать об этом! Почему вам не найти какого-нибудь умного и надежного товарища, чтобы спокойно поработать над этой темой? Соседи должны знать, что происходит в том месте, и там можно найти способы выяснения. Нацисты должны иметь садовников, шоферов и прочих, и они должны временами выходить из замка, они могут заговорить с женщиной, или кто-то может заставить их напиться".

"Ты изложил обширную программу", — прокомментировал дядя. — "Это будет стоить денег".

— Я знаю, но я чую, что будет сенсация, и я был бы готов поставить хорошую сумму.

— Сколько, например?

— Во-первых, два условия: ты никогда не упомянешь меня никому, кто там будет работать по этой теме, а во-вторых, всю историю будешь держать у себя, пока я не скажу, что её можно печатать. Дело в том, что я получил этот намёк по секрету, и нельзя ставить под угрозу жизнь человека, который может быть заключен в этом месте прямо сейчас. Всё зависит от того, что мы выясним, и сможем ли мы что-то сделать для этого человека.

— Это кажется достаточно справедливым.

— Тогда все в порядке. Я прямо сейчас даю десять тысяч франков, и вы можете рассчитывать на возмещение фактических расходов в два или три раза больше.

''Sapristi!" — воскликнул красный художник. — "По рукам!"

"Вот подсказка для вас", — сказал племянник. — "Обратите внимание, что Шато отдаёт всё в стирку в прачечную снаружи. Может быть, что в этой прачечной станет работать товарищ по партии".

Ланни был в Париже проездом. Рано утром он бросил свои вещи в машину и двинулся на юг по Рут Насьональ. Сотни раз он ездил по этой дороге и знал на ней каждый поворот. С ним ехали Розмэри, Ирма, привидение Мари, но не привидение Труди, потому что она никогда не видела его дом на Ривьере. Большую часть времени она провела в маленькой студии. А теперь она осталась в подземелье под Шато-де-Белкур, где лейтенант Рёрих пытает её. А она, сомкнув руки и стиснув зубы, терпит, а услышав звуки Ça ira, шептала про себя, что Ланни придет, но он не должен, потому что его, несомненно, схватят.

На полпути к месту назначения, Ланни свернул на дорогу, которая шла параллельно Центральному каналу, соединяющему реку Луара с рекой Сона. Одна впадала в Бискайский залив, а вторая в Средиземное море. Это была историческая земля Бургундии, богатая углем и железом, а также вином и оливковым маслом. Район каналов является одной из вотчин Плутона, дымной и закопчённой. В его долинах росли высокие черные трубы вместо деревьев, и вся природа была загрязнена и осквернена. Один из его городов был Ле Крезо, что означает Шурф или Тигель, можно применять оба слова. Сюда сто лет тому назад пришли два брата из Эльзаса и приобрели обанкротившееся литейное производство. Они перестроили его и научились делать оружие. Крымская война пришла в счастливое время, чтобы сделать их миллионерами. Сын одного из них умножил свои богатства во время франко-прусской войны, и внук сделал то же самое во время мировой войны. Чарльз Проспер Эжен Шнейдер знал нужных государственных деятелей, правильных банкиров, а также нужные слова, которые шептал им в уши. Ходили слухи, что его обширная сеть предприятий извлекла шестнадцать миллиардов золотых франков из заработков французского народа.

Шнейдеры построили себе дворец под названием Шато ла Веррьер, что означает Стеклянный дом. Название не соответствовало действительности, так как дворец был сделан из самого твердого камня, который можно было достать. Он стоял на вершине холма над деревней, сжавшейся вокруг для защиты, точно так, как в средние века. Лачуги, в которых жили рабочие, были из материалов и архитектурного стиля, отличного от лачуг, которые окружали завод Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Но принципы, на которых они были возведены, и методы, с помощью которых сообщество управлялось, были почти такими же. Рабочие этого Шурфа или Тигля ненавидели хозяина Стеклянного дома и голосовали за красных при каждом удобном случае. Поэтому хозяин боялся их и финансировал политических заговорщиков, как единственное средство, как он думал, чтобы защитить себя. Производитель шин Мишлен, промышленник Делонкль и землевладелец граф Пастрэ, все они были в списке у Ланни, придерживались тех же взглядов и следовали тем же курсом.

Ланни назначил встречу по телефону, и барон ожидал его на обед. Затем за кофе и бренди Ланни сообщил ему о своем разговоре с Куртом Мейснером, представив его более интимным, чем он был на самом деле. Komponist был впечатлен новостями, которые Ланни сообщил ему, и обещал представить дело нацистским властям. Ланни был на пути на юг, чтобы навестить свою мать, и по возвращении в течение нескольких дней он увидит Курта снова и сообщит о развитии событий.

После этого Ланни говорил о сложной ситуации в британском кабинете в отношении немецкого превосходства в производстве самолетов. Он сослался на состояние дел во Франции на данный момент, ему сказали, что Второе бюро получало такую же информацию о немецкой авиации, а также, что премьер Шотан отнёсся к ней так же, как Чемберлен. Ланни ничего не знал об этом последнем факте, но он решил, что это совершенно очевидно, и что Шнейдер будет знать об этом. Он сделал выстрел наугад и попал в яблочко.

Чарльз Проспер Эжен барон Шнейдер, признался, что был очень взволнован разработкой новых методов современной войны. Они позволили прыгнуть в воздух и пролететь над линией Мажино, на которую французский народ возлагал свои надежды на безопасность. Слышалось что-то тоскливое в голосе старого предпринимателя, который вложил столько миллиардов франков в оружие, которое может внезапно оказаться не стоит его перемещения на свалку металлолома. Ланни рассказал, как его отец предвидел такое развитие событий еще несколько лет назад, и решил поставить все, что он имел, на будущее боевых самолетов. Он рассказал об усилиях Робби заинтересовать французских и британских военных. Он мог сообщить убедительные подробности по этому вопросу. Немота "вояк" была темой причитаний его отца с тех пор, как Ланни мог помнить его голос. Французы, англичане, американцы, всё было то же самое с ними всеми. Только немцы были на чеку и были готовы воспринять новые идеи.

Барон вздохнул и сказал: "Мы вынуждены дружить с немцами, так сильно, как мы боимся и не любим их". Затем он добавил: "Я думаю, мсьё Бэдд, что может быть стоит вашему отцу нанести мне визит в следующий раз, когда он посетит Европу".

"Я уверен, что он будет рад сделать это, мсьё барон" — Ланни понял, что схватил удачу для его отца, которая может быть стоит еще одного пакета акций для себя, если перепуганный супермагнат захочет иметь филиал Бэдд-Эрлинг Эйркрафт во Франции. В любом случае, сын его владельца установил доверительные отношения с одним из самых влиятельных людей в мире. Шнейдер из Шнейдер-Крезо будет считать, как нечто само собой разумеющееся, что Ланни пытается продвигать дело своего отца, и будет уважать его за подход, сделанный правильным образом. То есть, как делается самый большой бизнес с тактом и достоинством и без спешки или беспокойства. Что бы ни вышло из усилий Ланни, он уже находится среди тех, кто имел право вызывать барона по телефону, и барон знал, что интерес Ланни к Людям в капюшонах обусловлен собственностью, поставленной на карту.

"Когда будете проезжать мимо, заезжайте ко мне", — сказал хозяин Тигля и Стеклянного дома.

Бьенвеню не изменилось. Сначала появились собаки, громко лая. Ланни фантазировал, когда рассказывал об одной из них. Они продолжали воспроизводить себя, и было трудно найти людей, которые взяли бы их. Его мать услышала шум и знала, что это означает, потому что он позвонил ей по телефону, прежде чем покинуть Париж. Но она не выйдет на яркий свет днём. Она начала замечать морщинки в уголках своих глаз и не могла позволить даже своему сыну увидеть их. Бьюти Бэдд никогда не бывала много времени на открытом воздухе, и теперь без суеты оставалась у себя дома днём и выходила для выполнения своих социальных обязанностей только под защитой вечерних сумерек. Все говорили, как замечательно ей удается сохранить свою красоту. Во всяком случае, это говорилось в её присутствии. Как всегда Бьюти преследовала одна серьезная проблема, которую звали embonpoint. Для бывшей "профессиональной красавицы" существовало правило, чем голоднее, тем счастливее. Она каждое утро становилась на весы в своей ванной комнате, и то, что она видела, разрушало ее аппетит на завтрак. Чувствуя слабость в середине утра, она сгрызёт несколько шоколадок, а за обедом будет пристально и с тоской смотреть на кувшин со сливками, который кто-то всегда провокационно ставит в пределах ее досягаемости.

Она была сверх любопытным существом. Её любопытство простиралось на каждого человека, которого она когда-либо знала. И всегда Ланни должен был быть готов ответить на дюжину вопросов о Робби, о жене Робби и обо всей их семье. Бьюти, возможно, могла иметь эту семью сама, но вмешалась судьба в виде жестокого старого пуританского плутократа. Так у Бьюти остался только один Бэдд, которого она обожала, и за которым наблюдала и шпионила с любовью. Какие были его сердечные дела прямо сейчас, и были ли какие-либо шансы остепениться? Ему скоро будет тридцать восемь, и, конечно, время подошло.

Его обожающая мать хотела знать, видел ли он Розмэри в этой поездке? Он знал, что значит этот вопрос: "Ланни, ты собираешься связаться с этой женщиной снова?" Альтернатива была еще хуже. Афера, о которой она знала, была у него в Париже, но ей не разрешили знать даже имя женщины. Очевидно, она была каким-то социальным изгоем. Любящая мать представляла себе худшее. Она просто не могла удержаться от интриг, чтобы найти подходящую богатую дебютантку, пригласить её в дом, или организовать случайную встречу с Ланни в доме бывшей баронессы де ля Туретт на Мысе Антиб рядом.

На протяжении большей части жизни Ланни Канн был зимним курортом, а Жуан-ле-Пен, на краю которого располагалась усадьба Бэдд, был крохотной рыбацкой деревушкой. Но реклама и пропаганда недвижимости плюс культ солнечных ванн превратили весь Лазурный берег в летний курорт. Были построены новые казино для азартных игр, танцев, обедов и ужинов. Негритянские оркестры выписывались из Америки, и всю ночь над заливом Жуан раздавались стук барабанов и стенания саксофонов. Люди отсыпались утром на песках пляжа или на матрасах абрикосовые цвета, положенных на скалах мыса. Мужчины, носили узкую полоску ткани, прикрывающую пах, и пару роговых темных очков, женщины добавляли к этому небольшой лифчик. Природа не всегда создаёт части тела с возможностью их такой демонстрации. И при их виде хочется отвести глаза, да некуда. Особенно так случалось, когда прибывал один из новых немецких экскурсионных пароходов и выгружал груз в тысячу плотных нордических мужчин и блондинок, и все они бросались на пляжи, чтобы поесть колбасы и выпить пива. Ланни бежал от таких захватчиков и укрывался за воротами Бьенвеню, где у него была небольшая студия с пианино, на котором он мог бы выколотить своё недовольство.

Старшие жители Ривьеры, по крайней мере те, кого знали Бэдды, имели свои поместья с частными бассейнами, и поэтому не должны были вступать в контакт с тем, что они вежливо называли "публикой". Здесь можно увидеть с большим вкусом оформленные костюмы на телах, которые хорошо выглядели, и за которыми тщательно ухаживали с детства. Можно было услышать вежливый разговор о других людях, о том, что они делают, о танцах, званых ужинах и путешествиях. Сыграть много партий в бридж и съесть скромные, но отличные блюда, подаваемые с этикетом. Все это было очень правильно, но скучно. Иногда можно услышать разговоры о новой книге или предстоящих выборах, и если быть розовым, как Ланни, то можно заметить, что речь всегда шла о защите этого приличного образа жизни и права собственности, на которых он был основан. Ничто не должно было быть изменено, и идею стать лучше нельзя было даже упомянуть. Для этих серьёзных времён и с Испанией лишь в нескольких сотнях километров, это был случай, описанный поэтом "Какого короля, скажи, бродяга, Иль дух испустишь![23]"

Теперь Ланни собирался в Испанию уже в четвертый раз, и это было, несомненно, опасно, и очень огорчало его мать. Картины, да. Но ведь разве не было много картин во Франции и других частях Европы? Не мог бы он заняться продажей работ Дэтаза? Бьюти всегда может использовать свою долю денег, и Марселина, его сводная сестра, всегда просила больше денег. Кстати, что с Марселиной? Бьюти сообщила, что муж ребенка был по-прежнему с итальянскими войсками в Севилье. А сам ребенок несчастлив в этом ужасном жарком климате с комарами, кусающими ее лодыжки, а также блохами. Обычная кутерьма в военное время, цены на все запретительные, и Марселина проклинает день, когда она позволила своему однорукому герою приехать в это место. Не может ли Бьюти заставить Ланни отправить ей деньги, по крайней мере, на карманные расходы?

Бьюти знала, что она не должна ругать своего своенравного сына или пытаться его заставлять. В противном случае его визиты в ее дом могут стать еще реже. Он был упрям. У него были свои обязанности, как он их понимал, и Бьюти должна хранить его темные тайны в своём сердце. Когда он приехал, она гордилась им. Все его старые друзья хотели видеть его. Его приглашали всюду. Он мог очутиться "в гуще событий" и ввести туда свою мать. Но у него было что-то серьезное на уме, что она могла увидеть сразу, и она не верила ни на минуту, что это был картинный бизнес, звавший его в Испанию. Нет, он собирался на какое-то другое из своих безумных заданий. Мать была вынуждена скрывать свою тревогу и отпустить его.

Бьюти Бэдд была замужем за тем, кого она называла добрейшим человеком в мире, а тот был твердо убежден в том, что он был женат на самой замечательной женщине. На Парсифале Дингле не отражались признаки возраста, как на любом из его поколения, которых знал Ланни. Парсифаль не о чём не беспокоился. Он любил всех, независимо от того, насколько омерзительны они могли бы быть. И когда они попадали в беду, он разговаривал с ними о Божественной Любви, никогда не ссылаясь на их прошлые действия, но заверяя их, что они могли бы иметь счастье и исцеление всякий раз, когда они были готовы открыть свои сердца, чтобы получить их. Он произносил свои молитвы и читал свои книги и газеты, касающиеся предмета Новой Мысли. Кроме того, каждый день он проводил параномальные эксперименты с польским медиумом, поселившейся в доме с семьей Бэддов с тех пор, как Парсифаль нашёл ее в Нью-Йорке восемь лет назад.

Мадам Зыжински, старая унылая бывшая служанка, не отличалась умом и разрешала другим пользоваться ее редким даром. Её усаживали в кресло и позволяли войти в транс. Она тут же начинала говорить странными голосами и рассказывать вещи, о которых мадам сама ничего не знала во время бодрствования или сна. Парсифаль всё еще накапливал заметки о буддийском монастыре под названием Додандува на острове у берегов Цейлона, и о монахах, которые жили там давным-давно. Он написал и узнал, что на самом деле там было такое место, и теперь он посылал туда копии своих записей, которые будут проверены.

Большую часть времени "контролем" у мадам был дух индейского вождя по имени Текумсе. Но в последнее время он заявил, что "устал так много говорить", и его место занял голос по имени "Кларибель", который сказал, что она была фрейлиной королевы Генриха Шестого Английского. Это была поэтическая дама, и если ей задавался вопрос, независимо от того, насколько он был нечёток или понятен лишь посвящённым, она разражалась какой-то сонной рапсодией в поэтической прозе. Это могло быть образом, выраженным словами. Как правило, очень неопределенным, но всегда необычным, так как исходил от тупой польки, чье чтение ограничивалось в основном дешёвыми газетами с картинками. Парсифаль лазил в энциклопедию, чтобы найти самые маловероятные предметы, такие как " Хорегический монумент Лисикрата"[24], или "старославянский Иосиф"[25] или ископаемое под названием "glyptocrinus decadacrylus." Кларибель об этом последнем сказала: "Моими десятью пальцами я встряхну мир", — и это было правдой, так как правда, что все движется на земле. Но вопрос был: Как голос, исходящий из мадам, знает значение длинного греческого слова?

Труди Шульц проводила сеансы с мадам, и на последнем из них появился Захаров, объявив о своей собственной смерти, как только она произошла, и перед тем, как газеты с новостями появились на улицах Парижа. Поэтому, естественно, у Ланни была мысль: "Труди может прийти ко мне". Одним из первых его дел при приезде домой стало пригласить мадам в свою студию и усадить ее комфортно в кресле, а затем ждать с карандашом наготове над блокнотом.

Но, увы, это была не Труди, а только Захаров, нежеланный незваный гость в этот момент. Но Ланни не должен это показывать. Ни в коем случае, ибо это был голос Текумсе, и двухсотлетний Ирокез был чрезвычайно обидчив при контактах с внуком Бэддов, принимая его так называемое научное отношение за насмешку над собой, и часто дразнил его, отказываясь говорить ему то, что он больше всего хотел узнать. Ланни научился быть скрупулезно вежливым, говорить, как преданный поклонник спиритизма, и не пропустить ни одну из церемоний, положенных лицу королевского ранга.

"Это тот старик, вокруг которого всегда гремит оружие", — объявил вождь. — "От такого грохота у меня болит голова! И люди кричат, что ненавидят его. Бедный старик мучается, он всегда говорит о деньгах. Что случилось с ним. Он не имел возможности закончить свои дела, прежде чем ушел?"

"Он ушел внезапно", — ответил Ланни. — "Но я знаю, что он сделал завещание. Возможно, он не доволен".

— Он продолжает кричать: "Золото! Золото!" Он имел дела с золотом? Он говорит, что золото на дне моря. Что это?

— Я понятия не имею, Текумсе.

— Он говорит, что оно покрыто песком и грязью. И будет потеряно навсегда. Этот старик Бэзиль, его так зовут?

— Это его первое имя.

— Он говорит о человеческой руке в воде, и он говорит, что это Китченер.

— Был ли это лорд Китченер? Он утонул в море.

— Он говорит, что да, корабль был полон сокровищ, и он, Бэзиль, пытался их достать. Он что ныряльщик?

— Я очень сомневаюсь.

— Он говорит, что они достали некоторое количество золота, но большая часть все еще там он говорит, что это очень важно. Там военные доклады.

— Разве он не знает, что война закончилась?

— Это новая другая война. Золото было в хранилище. Это целое состояние для вас. Человек, который может открыть хранилище, его имя, я забыл имя.

Эти последние слова исходили от Захарова. Голос был до сих пор Текумсе, но слова, обращенные к Ланни, должны были исходить от "духа", и надо было играть в эту игру. Ланни сказал: "Вы никогда не говорили мне, что вы когда-либо искали сокровища, сэр Бэзиль."

— Есть много вещей, о которых я никогда не говорил тебе. Я все свои дела держу для себя. Имя человека, он является мастером по самым сложным замкам.

"Мастером по самым сложным замкам?" — повторил Ланни. — "Вы имеете в виду взломщика?" Ланни прочитал несколько книг о преступлениях и таинственных историях.

"Мастер по самым сложным замкам" — настаивал бывший командор и кавалер. — "Он открывает все замки. Американец. Вы можете его найти".

— Я должен иметь какой-то ключ к его имени, сэр Бэзиль.

— Хафф-это Хаффи-или Хаффнер? Скажи ему, что там золото, величайшее сокровище, оно было для России, чтобы остановить революцию.

Голос затих, и наступила тишина. Ланни боялся, что старик замолкнет, и быстро спросил: "Сэр Бэзиль, вы встречали моих друзей?"

"Несколько из ваших, но ни одного из моих", — дрогнул дух.

"Посмотрите, сможете ли вы найти одного из моих друзей по имени Труди. Запомните имя для меня, пожалуйста". Ланни таким образом тактично просил Текумсе, который иначе мог его оттолкнуть.

"Труди-Труди-Труди!" — Звук затих со вздохом, и последовала тишина. Медиум зашевелилась, затем застонала и открыла глаза, и сеанс был закончен.

"Вы получили хорошие результаты?" — спросила она, и Ланни ответил: "Очень хорошие". Это ей понравилось. Она редко спрашивала больше, и он никогда не отвечал ей, чтобы не нарушить позже связь. Он ушел, думая: "странная вещь, рука Китченера, торчащая из воды, и золото на дне моря". Он вспомнил название крейсера, H. M. S. Hampshire, который, как докладывали, напоролся на мину в Северном море во время мировой войны. Это было все, что он когда-либо слышал, и мог теперь вспомнить. Он подумал: "Интересно, что Захаров участвовал в поисках сокровищ".

Он пытался несколько раз с мадам Зыжински, но все, что он получил, была Кларибель и ее стихотворения в прозе. Когда он произнёс: "Труди", дама из старой Англии поняла, что имя было немецкое, но, видимо, подумала, что это была молочница, и выдала рапсодию о коровах, загородных дорожках и поцелуях. Конечно, Ланни ходил по загородным дорожкам с Труди, когда вывозил ее отдаленные районы Франции, и, несомненно, не мог не поцеловать ее. Некоторые люди могли бы назвать это "доказательством", но это было не тем, что хотел исследователь.

Ланни позвонил и договорился о встрече с женой Рауля Пальмы, которая руководила рабочей школой в то время, как ее муж был в Испании. Ланни дал ей немного денег для школы и узнал, что Рауль был еще в Валенсии в состоянии страшной напряженности в связи с событиями на войне. Ланни сказал: "Я буду там по картинному бизнесу". Джулия Пальма ответила: "Возьмите ему немного шоколада. В Валенсии сейчас едят лошадей и ослов, этим и выживают".

Он вытащил из кладовки несколько работ Дэтаза, упаковал и отправил их Золтану. Затем его последним делом стало посещение сеньоры Вильярреал, одной из его клиенток, которая жила недалеко от Ниццы. Он пил чай с этой испанкой старой школы, которая была у него в долгу. Он вывез ее картины из Севильи, и она не могла себе представить, как могла бы обойтись без тех денег, которые она за них получила. Теперь он сказал ей, что у него есть возможность поехать в Красную Испанию. "С деньгами можно сделать почти всё с этой толпой", — сказал он. — "Вы знаете, как бомбили этот несчастный город, и это ужасно, что его художественные сокровища могут подвергнуться разрушению. Я чувствую, что я должен взять на себя общественную нагрузку в спасении некоторых из них".

— Конечно, сеньор Бэдд, но разве это не страшно рискованно?

— Я не намерен там долго оставаться. Мне пришло в голову, что вы можете знать кого-то в Валенсии, у кого есть действительно ценная работа, которую он хотел бы вывезти. Она не должна быть большой, потому что я планирую путешествовать на поезде. Я получил урок, что автомобиль слишком опасная роскошь в этой раздираемой войной стране.

— О, сеньор Бэдд, это такая ужасная вещь! Как долго это может продолжаться?

"Я хотел бы иметь возможность делать предположения", — ответил он. — "Если бы кто-нибудь спросил меня в самом начале, я бы никогда не сказал бы, что это может длиться четырнадцать месяцев".

"Там ничего не останется от моей бедной страны!" — вздохнула дама. — "Мои имения не приносят мне почти ничего, потому что армия должна иметь снабжение, и они платят бумажные деньги, которые не имеют никакой ценности во внешнем мире."

"Храните их бережно, их, безусловно, выкупят". — Так успокаивающе Ланни обратился к матери, у которой до сих пор была ещё одна дочь на выданье, но у которой не было необходимого приданого. Он свел разговор к теме беженцев из Валенсии, и сеньора перечислила нескольких лиц, у которых были картины. Им всем, безусловно, нужны были деньги. Она тут же позвонила одному из них и назначила встречу для американского эксперта. Она отлично отрекомендовала Ланни, объясняя, что он не был спекулянтом, а джентльменом с лучшими связями. Его отец был крупным производителем самолетов, и он был близким другом миссис Чэттерсворт, и так далее. То есть, так строится мир, и так Ланни Бэдд мог поехать в любую часть Европы и заработать не только на хлеб, но и на свои капризы.

Он зашёл к испанскому гранду, этот термин больше не используется, но у грандов остались манеры и идеи. Этот жил в явно стесненных обстоятельствах в немодной части Ниццы. Сеньору Хименесу принадлежат земли в пригороде Валенсии, на которых выращивают апельсины, а также здания в трущобах, за которые тысячи рабочих привыкли платить высокую арендную плату. Но теперь все было в руках красных, и как мог несчастный гранд надеется сохранить своё величие? Он провел час или более за изучением Ланни, пока, наконец, не убедился, что это был порядочный человек. Он признался, что владел работой Мурильо, представлявшей оборванных мальчишек, играющих на открытом воздухе. Прекрасное и в высшей степени абсолютно бесценное произведение. Перед тем, как его особняк был захвачен, его доверенный слуга вынес это сокровище и спрятал его в хижине недалеко от города. Если Ланни сможет получить его и вывести, то сеньор согласился бы позволить ему продать его, и заплатить ему комиссию.

Из-за Труди Ланни был в жадном настроении. Он сказал: "Сеньор Хименес, это те условия, на которых я обычно работаю. Но сейчас речь идет о риске моей жизнью на чрезвычайно опасном предприятии. Если я, иностранец, увижусь с бывшим слугой землевладельца, то уверенно попаду под наблюдение. И весьма вероятно они меня схватят, Узнав обо мне, они вполне возможно меня расстреляют, как шпиона. В любом случае мне, возможно, придется платить большие суммы чиновникам, чтобы вывезти картину. Я мог бы взять картину прямо на пароход в Лондон или даже в Нью-Йорк. Единственным условием, на котором я мог бы предпринять такие риски, это полная покупка картины".

— И что вы готовы предложить, сеньор Бэдд?

— Во-первых, я должен осмотреть работу и убедиться в её подлинности. Я не сомневаюсь, что вы, сеньор, верите, что ваши мальчишки принадлежат кисти Мурильо. Но у популярного художника было много подражателей, и я много раз видел, как обманывали владельцев художественных произведений при их приобретении. Мое предложение: вы доверяете мне осмотр картины. Если я убеждаюсь в подлинности картины, то беру на себя все риски с момента её попадания в мои руки. Я положу сумму в сто тысяч франков на условное депонирование здесь, и, как только картина окажется у меня, я прикажу банку выдать деньги вам.

— О, но, сеньор Бэдд, картина стоит во много раз больше! Может быть, миллион франков!

— Вполне возможно, и я не делаю никаких попыток обмануть вас. Но вы должны понять, сколько эта картина стоит в Валенсии сегодня. И как её можно получить со всеми рисками бомб, красных, продажных чиновников, расстрелов и торпедирования судов. Придётся пройти сквозь весь этот строй, и если вы хотите получить полную цену за картину, то вам придется пройти сквозь этот строй самому.

Ланни привык к тому, как богатые и знатные спорят, аргументируют, торгуются, борясь за свои деньги. Суммы были больше, чем если бы это была покупка подтяжек или капусты, но техника была такой же. Вежливость требует терпеливо слушать и никогда не прерывать другую сторону. Никогда не обижаться. А когда все будет сказано несколько раз без всякой цели, то надо подняться, чтобы уйти с большим нежеланием. Предполагалось, сделать небольшую уступку, для того, чтобы другая сторона почувствовала, что она получил что-то за свои труды. В этом случае продавец бедствовал и, возможно, был не в состоянии заплатить за квартиру. Сеньор Хименес на самом деле рыдал, понимая, что расстается со своим единственным транспортабельным сокровищем. И, в конце концов, Ланни ослабел и поднял предложение до ста десяти тысяч франков. Это было, он высказал мнение, целое состояние во Франции, на которое человек мог бы жить в приличном комфорте до конца своих дней.

И только тогда, когда Ланни потерял надежду, вышел из дома и садился в свою машину, испанский гранд позвал: "Вернитесь, сеньор, я согласен".

В этом не было ничего нового, и ничего унизительного. Ланни вернулся и со всей любезностью подготовил необходимые документы. Он ушел, зная, что у него есть удовлетворительная история для рассказа Курту, или де Брюинам, или барону Шнейдеру, или генералу Герингу, в случае, если любой из них захочет услышать о его поездке в Красную Испанию. Он хотел бы получить деньги, необходимые для помощи Труди, без необходимости продавать ценные бумаги, которые находятся в хранении у его отца, и которые он не мог приказать продать, не причиняя беспокойства для обоих своих родителей, и заставляя их задавать неудобные вопросы. Его главной целью было, конечно, увидеть Монка, но попутное получение денег не могло нанести никакого вреда.

Ланни Бэдд ехал на поезде, что он делал редко. Это был экспресс, который бежал вдоль Средиземного моря. Каменистое и неровное побережье, сначала пляж, потом лес, затем голые скалы из красного песчаника, после горные отроги с черным туннелем, через который поезд мчался с оглушительным грохотом. Мелькали рыбацкие деревни, а также розовые и белые виллы, построенные в скалах, и виды на ярко-синее море с множеством маленьких лодок, некоторые с белыми парусами, а некоторые с красными. Когда стемнело, появились маяки, посылавшие белые и красные сигналы.

Они подъехали к самой южной точке Франции, и те немногие пассажиры, которые собирались ехать дальше, должны были выйти и пройти через туннель. А там была Испания, и они должны были встать в очередь, пока должностные лица осматривали их документы и багаж. Ланни был налегке, только с одним чемоданом, портативной машинкой, и большим пакетом chocolat Menier, одной плитки которого будет достаточно, чтобы завоевать расположение любого чиновника. Его посадили в очень грязный поезд, имевший отметины, доказывавшие, что он прошёл через сражения. За исключением начального периода боевых действий в Красной Каталонии войны не было, и в отличии от остальной части страны, она не несла свою долю военного бремени. Каталония была анархистской и индивидуалистской и не принимала суровую дисциплину, которую навязывает война. Крестьяне Каталонии были рады освободиться от своих помещиков, но не хотели расставаться со своей продукцией по военным ценам, и именно поэтому городские жители голодали.

Все это было объяснено американскому путешественнику молодым рабочим, который был во Франции с поручением закупок своего коллектива. Он был страстным, полон решимости и надежды. Новая жизнь началась для него и его коллег, и у них не было никакой мысли отказаться от всего этого. Это есть наш последний и решительный бой с Интернационалом воспрянет род людской. То, что было сделано в Каталонии, будет сделано на всём Пиренейском полуострове, и когда рабочие Франции увидят этот успех, они тоже сбросят паразитов со своих спин. На следующем этапе народ земель, занятых фашистами, узнает, как их обманули. Они восстанут, и Европа станет одним содружеством рабочих и крестьян, свободным, братским, и преданным благоразумию.

Бедная Европа! Ланни в детстве думал, что это самый красивый и замечательный континент. Только мало-помалу он пришел к выводу, что это была земля наследственных пороков, настолько многочисленных, что их невозможно подсчитать. Потом он стал одержим такой же светлой мечтой социальных изменений, как этот молодой рабочий. Он все еще лелеял эту мечту, потому что не было ничего другого, для чего стоило бы жить. Но он всё ещё цеплялся к этой мечте с таким отчаянием, как у того, кто знает, что сон закончился, и что придется просыпаться. Совсем недавно он читал заявление какого-то историка, что в течение последних нескольких столетий Испания каждую сотню лет тратила на войну в среднем семьдесят лет, а во Франции в среднем пятьдесят. Идеалисты проповедовали и обещали свободу, но то, что они получили, был "человек, приспособленный для взаимной резни".

Конечно, Ланни не должен говорить ничего подобного рабочему из Красной Каталонии. Он должен был объяснить, как он мог на своем несовершенном испанском, странное равнодушие к свободе в великой американской республике, которая считает, что вся Европа является землей свободы. Оставив эту неловкую тему как можно скорее, он задавал вопросы о кооперации рабочих. В какой степени решены проблемы производства? Решили их на самом деле, несмотря на все споры, политики, саботаж? Это было испытание, и единственное испытание на войне, как оно могло быть при мире. Даёт ли кооператив больше продукции, чем при капитализме. Больше, чем та вещь, которую Робби Бэдд прославил под названием "индивидуальной инициативы" и которая была в действительности истинной анархией. Как Ланни говорил своему отцу: идеальный порядок внутри завода и совершенный хаос снаружи!

Да, ответил этот рабочий, колеса фабрик крутились и товары выпускались. Рабочие больше чем за год организовывались и решали свои проблемы. Несмотря на войну и блокаду и на внутренние конфликты, они получали материалы и выпускали продукцию. "Как вы решили эту проблему?" и "Как вам это удалось?" — спрашивал Ланни. И он все время думал: "Как я должен объяснить это ФДР". Улыбчивый и добродушный президент Соединенных Штатов стал понемногу центром мыслей Ланни, его убежищем от отчаяния. Человек, который действительно имел власть, и кто действительно понимал! Если Ланни расскажет ему, как каталонские рабочие управляют своими собственными заводами, лицо ФДР осветилось бы, и он хихикнул и спросил бы: "Как это понравится Национальной ассоциации производителей и Торговой палате США!" Но будет ли он на самом деле делать что-нибудь с этим? Будет ли он даже говорить об этом публично? И если бы он так сделал, то сможет ли Ассоциация Робби Бэддов Америки прокатить его на следующих выборах?

В Барселоне на место молодого рабочего села пожилая крестьянка с мрачным лицом, которая была в городе, чтобы ухаживать за сыном, получившим ранения в ходе боевых действий на арагонском фронте. Она привезла в город продукты, чтобы оплатить свои расходы, а теперь везла домой такие предметы первой необходимости, как соль и керосин. Ланни понимал много слов каталонского языка, который походил на провансальский тех ребятишек, с которыми он ловил рыбу и играл в детстве. Во всяком случае, он не испытывал застенчивость при попытке болтать на всех языках многоязычной Европы. Он выяснил, что крестьянка была недовольна, что высокие цены на сельскохозяйственную продукцию были сведены к нулю более высокими ценами на городскую продукцию. Ланни знал, что эта жалоба была обычной во время войны. Он обнаружил, что эта женщина не хотела войны, и не видела никакой разницы при приходе Франко, разве, если они отнимут у неё её наследственный участок земли! Ланни было интересно понять состояние крестьянского ума, который было строго "изоляционистским", и прочно определялось своими небольшими участками земли.

Чем дальше продвигался поезд на юг, тем становилось жарче и ближе к войне. Поезда иногда бомбили. Корабли и малые суда торпедировали и были выброшены на берег, где можно было увидеть их обломки из поезда. Мало кто ехал в Валенсию без крайней необходимости. Её часто бомбили, и её защита была недостаточной. Это было место правительства с тех пор, как началось осада Мадрида десять месяцев назад. Теперь правительство планирует переехать в Барселону, так сообщили люди в поезде. Некоторые департаменты уже переехали. Итальянцы давили на юге страны, в то время как Франко с его маврами, монархической милицией и частями итальянской армии воевал на реке Эбро, где Ланни некогда прятал свою машину в то время, как фашисты искали его. Франко терпел сильное поражение, так сообщали отчеты, и каждый ликовал по этому поводу.

Жена Рауля написала ему, что из дома к нему едет "друг" с новостями. Рауль без труда догадался, кто это был, и ждал на сильно разбомбленной станции. Он был на несколько лет моложе Ланни, но его темные волосы уже покрылись проседью, а лицо глубокими морщинами. Он выглядел намного старше, чем когда Ланни видел его в последний раз во время первой атаки на Мадрид. У него был высокий лоб и тонкие черты. Тонкий нос, с ноздрями, которые, казалось, дрожали, когда он был глубоко тронут, что было часто, потому что он был возбудим и впечатлителен. Люди называют это "духовным" типом лица, но для Ланни это означало недоедание. Он был уверен, что его испанский друг не имел нормальной пищи в течение многих месяцев, и, когда передал тяжелый пакет, он сказал: "Здесь шоколад".

"Вот, хорошо!" — воскликнул Рауль. — "Весь персонал будет рад!" Ланни подумал, как характерно! Он собирался поделиться им со всем Иностранным пресс-бюро! Предвидя это, Ланни приобрел изрядный запас.

Вновь прибывший быстро объяснил: "Я не хочу никакой рекламы своего приезда. У меня есть несколько важных поручений, а затем я должен уехать. Я не хочу появляться в отеле. Можете взять меня куда-нибудь, где мы можем спокойно поговорить?"

— Я устрою вас в моей комнате, если вы стерпите неудобства.

— Всё в порядке. Пойдем.

Жители Валенсии не имели бензина и ели своих лошадей и ослов. Но на станции было несколько старомодных кабриолетов, и двое друзей и их багаж были доставлены к одному из небольших отелей, которых освободили для государственных служащих. У Рауля была небольшая комната с одной койкой. И это была его идея, что Ланни займёт койку, а он будет спать на полу. Ланни сказал: "Я не останусь на этих условиях", и они начали спор, который мог бы длиться довольно долгое время.

Ланни резко сменил эту тему, сказав: "Я хочу, чтобы вы съели хотя бы одну плитку шоколада". Он открыл пакет, но за счет тепла его содержимое растаяло. Пришлось разворачивать плитку и слизывать шоколад с бумаги. Не совсем достойная процедура, но полуголодный человек не стал церемониться, когда Ланни уговорил Рауля лизнуть. И скоро его рот, и все вокруг него, окрасилось в насыщенный блестящий коричневый цвет.

Ланни начал: "Вы случайно не помните капитана Герцога, которого мы видели, марширующим с Интернациональной бригадой в Мадриде?"

— Помню. О нём хорошие отзывы в бригаде Тельмана.

— Он все еще жив?

— Ну, вы знаете, как это на войне. Я мог бы и не услышать, если с ним что-нибудь случилось.

— Можете ли вы узнать?

— Я могу узнать, где он находится, и есть ли какие-либо последние новости о нем. Его рота воюет на фронте в Бельчите, я абсолютно уверен.

— Мне надо обязательно поговорить с ним. У меня есть послание от подполья в Германии, я обещал не говорить об этом, но вы поймете, что это важное партийное дело.

"Конечно, Ланни. Но будет не так легко попасть на фронт, не привлекая внимания. Мы постоянно принимаем иностранных журналистов. Но если вы поедите вместе, то они будут знать, кто вы, и у них не будет никаких оснований не упоминать вас". — Рауль назвал всех по списку. Это был список гордости американских писателей, которые приняли дело испанского народа, как своё собственное. Все они были сейчас или побывали недавно в Валенсии: Эрнест Хемингуэй, Винсент Шеин, Дороти Паркер, Элиот Пол, Луис Фишер, Анна Луиза Стронг, Альберт Рис Вильямс. Они предприняли долгое и опасное путешествие и превратили его в дело совести. Они превратили кровь своих сердец в горящие слова в попытке преодолеть тупую инерции масс, чтобы заставить народ Америки понять смысл этого насилия над демократией.

Ланни сказал: "Я встречался со многими из них, и они меня узнают. Так дело не пойдёт".

"Вы должны понять", — объяснил его друг, — "Я не босс. Я должен доложить моему начальнику, и я должен представить дело так, чтобы убедить его".

— Вы не могли бы сказать, что это кто-то с посланием для Герцога, скажем, по семейным обстоятельствам.

— Ответ на это будет: Пусть человек напишет Герцогу, и если Герцог захочет увидеть его, то пусть сделает заявление. Все это может занять некоторое время.

— Не могли бы вы поручить кому-нибудь переправить меня туда?

— Не в военное время, Ланни. Вас примут за шпиона, и вы можете попасть в серьезные неприятности. Я, конечно, имею в виду гласность.

— Заподозрить меня в качестве фашистского шпиона было бы не так плохо с точки зрения того, что я делаю. Намного лучше, чем быть другом красных.

— Да, но вам, возможно, придется оправдываться, прежде чем вам позволят выехать отсюда. И это доставит мне большие неприятности. Это может сделать невозможным для меня быть полезным здесь. Вы должны понимать, я наполовину иностранец, потому что я так долго жил во Франции. Мы сбиты с толку шпионами и диверсантами, а также подозрениями и страхами о них. После того как вас заподозрили, вы уже виновны.

— Тогда, возможно, не разумно для вас прятать незнакомца в своей комнате здесь.

— Это не будет хорошо, если будет длиться очень долго, и пока я не смогу представить вас как товарища.

Они обговорили эту проблему с каждой стороны. Какую бы историю Рауль не предложил, её отбрасывали. Кроме того, они был связаны с именем Ланни Бэдда, которое было в паспорте и не могло быть изменено. Он спросил: "Герцог узнает ваше имя?" и Ланни ответил, что в этом не может быть никаких сомнений.

Наконец Рауль сказал: "Самое лучшее, что всё должно быть открыто. Я пойду к моему начальнику и попрошу разрешения вызвать капитана Герцога к телефону. Если только он не находится на боевых позициях, что возможно. Я скажу ему: "Ланни Бэдд в Валенсии и желает вас видеть". Если он скажет моему начальнику: "Пожалуйста, пришлите этого человека ко мне", то это может быть сделано, я уверен, Может быть, я могу получить разрешение поехать в качестве эскорта".

"Bueno!" — сказал Ланни Бэдд.

Пока Рауль пошел выполнять это поручение, приезжий вышел на прогулку по городу Сида. Городу было более тысячи лет, и многие из его зданий были сделаны из камней предыдущего города на тысячу лет старше. Древние римские руины, какие Ланни привык видеть в окрестностях своего детства. Менее древняя Валенсия была построена частично маврами и имеет бело-голубые и золотые купола, как Стамбул и другие города Леванта. Как и во всех испанских городах, в Валенсии были ужасно переполненные трущобы, а её современные промышленные предприятия размещались в зданиях, плохо приспособленных для этой цели. Сейчас эти предприятия находились в руках рабочих, которые учатся управлять ими, под страхом быть завоеванными маврами Франко, что означало бы смерть для мужчин, а для их жен и дочерей то, что хуже, чем смерть.

Итальянские и немецкие бомбардировщики прилетали с частыми интервалами. Противовоздушная оборона была неэффективна, и бомбардировщики могли снижаться и выбирать свои цели. Они выбирали места со скоплением народа, потому что их целью было устрашение и подавление духа населения. Единственное, что они достигли, они навлекли на себя ненависть своих классовых врагов, как родных, так и иностранных. Внешний мир назвал это "гражданской войной в Испании". Но ни один рабочий в Испании никогда не думал так об этом, а считал это вторжением иностранных фашистов, которые хотели подавить и поработить рабочих всей Европы и вечно держать их в качестве рабов. Испанские помещики, и капиталисты, и высокие иерархи переродившейся церкви подрядили это преступление и заплатили за него, пообещав национальные богатства Испании, железную руду, медь и все сельскохозяйственные продукты. Боевые действия вели иностранные войска, и всё оружие было без исключения иностранного производства, в том числе все самолеты, которые заполонили испанское небо и взрывали испанские дома и рвали тела испанских женщин и детей. В один прекрасный день там будет справедливость! В один прекрасный день там будет отмщение!

Ланни не видел разорванных тел, их увозили и хоронили. Но он видел сотни разрушенных домов. Бомбы были не достаточно большими, чтобы разрушить целый квартал. Но вполне достаточными, чтобы пятиэтажный дом сполз вниз на улицу, или чтобы выдуть передние стены и выставить на показ целые квартиры: столовую со столом для семьи, спальню с кроватью, детскую с люлькой для ребёнка. Когда бомбёжка была недавно, то бригады рабочих убирали мусор, оторванные карнизы и шатающиеся стены. Иногда руины еще дымились. Это бомбардировщики сбросили зажигательные бомбы, а от многих каменных зданий остались только остовы.

Среди всего этого разорения народ угрюмо занимался своими повседневными делами. Они были однообразно одеты, мужчины в поношенные черные блузы. Ланни никогда не видел ни у кого улыбку. Даже у детей, если только он не заставлял их сделать это, выступая замечательным señor Americano, задававшим вопросы и раздававшим сентаво. Он был похож на "классового врага", но вел себя не так. И все на стороне лоялистов знали, что там было несколько simpáticos, особенно из этой удивительной страны за морем, где каждый рабочий имел автомобиль и отправлял деньги своим обедневшим родственникам. "La tierra de tíos ricos", — сказал однажды крестьянин Ланни. Страна богатых дядюшек!

Вернувшись в комнату Рауля, Ланни прочитал о сражении в Бельчите в плохо отпечатанной газете. Наконец пришел его друг в сильном возбуждении. "Я говорил с капитаном", — объявил он. — "Мы должны тронуться сегодня, и я должен сопровождать вас. Congratulaciónes!" Но на самом деле, казалось, что именно Раулю должны быть адресованы эти поздравления. Это были каникулы, которые он заработал за четырнадцать месяцев непрерывного труда с отсутствием мыслей о себе. Он не боялся возможных опасностей на фронте после осады в течение многих месяцев сначала в Барселоне, а затем в Мадриде, а затем в Валенсии. Здесь научишься забывать об опасности. Это как удар молнии во время грозы. Возможно, ударит, а, возможно, нет. С этим ничего нельзя поделать, и не надо прятаться под кроватью.

И у Рауля появился шанс побыть вместе с замечательным Ланни Бэддом, который вытащил его из нищенской работы в обувном магазине в Канне и дал ему шанс сначала учиться, а потом учить других. В течение пятнадцати лет Ланни Бэдд уезжал и приезжал, и каждый раз, когда он возвращался, он давал деньги на рабочую школу, и был полон историй о приключениях в этом grand monde, который марксистские убеждения Рауля обязывали презирать. Но человеческая слабость Рауля заставляла его слушать эти рассказы с любопытством.

Сначала они отправились в кафе, чтобы поесть. Ланни волновался, потому что он никогда не пробовал конины или мяса ослов. Но он узнал, что за очень высокую цену рыбаки были готовы рисковать быть расстрелянными из пулеметов. Также был жареный рис с оливковым маслом, и там был сок хорошо известных в Валенсии апельсинов, и финики, которые росли в рощах высоких пальм в пригороде. Всегда можно получить нормальную еду в городе тому, у кого есть кошелек, полный иностранной валюты.

Для поездки был предоставлен побитый маленький Форд. Шофер, который обычно был неотделим от своего транспортного средства (из-за страха быть призванным в армию), предусмотрительно заболел, и поэтому Ланни разрешили побыть водителем на свой страх и риск. Рауль имел все необходимые пропуска, в том числе государственный заказ на надлежащее количество бензина. Если покупать его на черном рынке, то он бы стоил по весу, как серебро.

Бельчите находится в южной части Арагона, в пару сотен километров к северу от Валенсии. Это довольно бесплодная холмистая местность, а фронт там представлял собой петлю, от вторгшихся армий с запада Мадрида на север и вокруг него на восток и юго-восток. Если бы они были в состоянии пройти к юго-западу от Бельчите, то отрезали бы Мадрид от связи с внешним миром. Если они смогли бы пройти к юго-востоку от побережья, они отрезали как Мадрид, так и Валенсию от Каталонии, разделив территорию лоялистов пополам. Они шли смело в полной уверенности одержать полную победу, выполнив один или другой из этих планов. Но свободные люди испанской демократии остановили их полностью, и сейчас Рауль принес последние новости из штаба, танцуя от радости. Битва Бельчите, самая большая победа в войне!

Ланни спать не хотел и не возражал против вождения по испанским дорогам в ночное время, даже на чужой машине, чей мотор грозно чихал. Они быстро мчались на север по широкой равнине, которую ухоженные сады делали зеленой, а заходящее солнце отбрасывало длинные тени на дорогу от высоких финиковых пальм. Их целью была Лерида, и Ланни спросил: "Вы помните, как мы провели там ночь, пытаясь решить, куда ехать, на север через Пиренеи, или на восток до Барселоны. Какой переворот в вашей жизни совершило это решение!"

"И не говорите!" — вскричал Рауля, который усовершенствовал свои американизмы в компании приезжих журналистов. Он говорил о катаклизме человеческой природы, который перевернул вверх дном жизнь директора школы, дружелюбного идеалиста, и сделал его своего рода рекламным агентом на службе Марса. Кстати он встретил так много известных корреспондентов и писателей, что вообразил себя военным экспертом и крупным специалистом в области международной дипломатии. Он был совершенно уверен, что Франко потерпит поражение здесь, в этой трудной и суровой земле. Кроме того, что Англия и Франция вот-вот поймут опасности фашизма, и что их позиция в отношении подводного пиратства в скором времени будет расширена до политики подлинного нейтралитета. У Ланни были серьезные сомнения по этим обеим точкам зрения, но он воздержался от озвучивания их бедному испанцу, который должен был жить и делать свою работу. Пусть теплится надежда, пока можно.

Рауль описал многообразные обязанности рекламного агента Марса. Руководителем пресс-бюро МИД, которому Рауль пытался быть верным несмотря на многочисленные препятствия, был похожий на гнома маленький человечек с бледной кожей и почти лысый. Он смущался, когда пытался понять американский язык, но на самом деле не мог. Поэтому он закрылся в маленькой комнате с тщательно закрытыми шторами, носил темные очки даже в этом мраке, и оставил полностью общение с иностранными журналистами своим подчиненным. Одной из них была очаровательная дама, которую Ланни встретил в Мадриде во время своего первого визита. "Констанция де-ла-Мора. Вы помните, как купили кое-что в её маленьком магазине". — Рауль громко хвалил эту испанскую аристократку, внучку бывшего премьера, порвавшую со своими старыми связями и связавшую свою судьбу с народом. Ее муж сделал то же самое, и теперь он командующий ВВС лоялистов.

Они поднялись в горы, с которых большая часть лесов была сведена много веков назад, оставив землю бесплодной, а население малочисленным. Темнота упала на них, и слабые лучи фар их маленького автомобиля освещали склоны холмов из красной глины и изредка попадавшиеся у дороги крестьянские избы. Они достигли Лериду вскоре после полуночи, и разбудив сонного клерка Палас отеля, обнаружили, что им могут предоставить только одну комнату и одну кровать. Утром им подали апельсиновый сок, кофе и яичницу-болтунью с помидорами. Они купили хлеба и фруктов. Чем ближе к фронту, тем дефицитнее будет еда.

По знакомой дороге на Сарагосу они встретили те знаки войны, которые Ланни так хорошо знал. Дорога была разбитой и ухабистой, а пыль от транспорта создавала красновато-серый туман вокруг них и впереди. Из этого тумана появлялись грузовики с ранеными, идущими назад, и медленные крестьянские подводы, спасающие семьи и их имущество от уничтожения. Очень маленькие дети и старики ехали, а остальные шли пешком сбоку. Мужчины носили короткие черные брюки и сандалии из пеньки, а женщины носили выношенные платья, неизменно черные. Печаль окутывала их, старых и молодых, но у них было терпеливое достоинство, характеризующее испанский народ, привыкший в течение многих столетий к любым страданиям.

Документы Рауля были в порядке, и американский гость был встречен со старомодной учтивостью на сторожевых постах по пути. Путешественников всегда спрашивали, как происходило сражение двухнедельной давности. Чем ближе к войне, тем меньше знаешь о том, что происходит. Лучше оставаться дома и слушать радио! Грохот пушек становился все громче, но нельзя было понять, кто стрелял и куда попал.

Бензин, в противном случае недостижимый, был приобретен в государственных хранилищах, и до полудня они достигли долины реки Эбро. Мост через реку был взорван, и они поехали вдоль берега по дороге, изрытой воронками от снарядов. Встречались тут и там сгоревших остовы легковых и грузовых автомобилей. Стоял тошнотворный сладкий запах, от которого было трудно дышать. Рекламному агенту Марса пришлось объяснять: "Они могут похоронить человеческие тела, но не лошадей и мулов".

Когда они приблизились к месту назначения, Ланни извинился: "У меня есть сообщение для капитана, которое я обязался не раскрывать кому-либо еще". Его друг ответил быстро: "Я предпочитаю не знать ничего, что меня не касается. Если произойдет утечка, то чем меньше человек придется подозревать, тем лучше". Он сказал, что найдёт солдат, с которыми можно будет поговорить не только о боевых действиях, но и ходе образования взрослых в окопах. Это было хобби Рауля, о котором он был готов говорить без конца. Правительственная программа была призвана научить каждого солдата читать и писать, и ничто другое не могло примирить пацифиста и идеалиста с ужасами гражданской войны. "Даже если фашисты победят", — сказал он, — "этого они никогда не смогут отменить".

Свидание с капитаном Герцогом было назначено в гостинице под названием El Toro Rojo. Рауль не знал точно, где она находится, и они остановились, чтобы узнать дорогу. По-видимому, они ошиблись и заблудились, но, наконец, подъехали к месту по песчаной дорожке, на которой автомобиль забуксовал, пока испанский чиновник не выскочил и не подтолкнул сзади. Качающаяся вывеска со свирепым красным быком показала им, как показывала и тысячам другим на протяжении веков, что они приехали туда, куда надо. Здание было настолько старым, что провисло в середине. Но там был внутренний двор с двухэтажной галереей вокруг и резными фигурками, которые Ланни был бы рад изучить, если бы война не была так близко.

Капитан ждал их, плотный, бритый пруссак. Таких Ланни привык видеть в коричневой рубашке с блестящим черным поясом и свастикой на рукаве. Но этот был бунтарем, трудящимся и моряком, который занимался самообразованием и стал активистом социал-демократической партии. Он знал войну в действии, и из-за силы его характера был выбран в качестве лидера немцами всех вероисповеданий и партий, которые составляли бригаду Тельмана. Капитан был одет в сильно поношенную рубашку цвета хаки и брюки, заправленные в сапоги, с эмблемой своего ранга на рукаве. Его лицо выглядело утомлённым, и Ланни догадался, что он вернулся с фронта не более чем несколько часов назад.

Рауль остался у машины, так что не было никаких представлений. Товарищ Монк, так знал Ланни имя немца. Его первые слова были теми же, что он сказал при их первой встрече: "Wir sprechen besser Deutsch". Когда Ланни согласился, он сказал: "Bitte, kommen Sie mit," и вывел его из двора и повёл на склон холма. Они уселись под пробковым дубом свободным от подлеска и имеющий обзор во всех направлениях. "Кусты могут иметь уши", — заявил Монк.

Ланни был в том же деловом настроении. Он не стал комментировать треск и грохот выстрелов и даже не спросил: "Как идёт сражение?" Было достаточно, что противник отбит. "Труди пропала в Париже," — объявил он.

— Ach Gott, die Arme! Как давно?

— Около трех недель. Она заставила меня пообещать, чтобы я бы подождал некоторое время предпринимать какие-либо действия, если она исчезнет. Тогда я попытался войти в контакт с человеком, чье имя она дала мне, кларнетист, профессор Адлер.

— Я знаю его, настоящий товарищ.

— Я писал ему дважды, назначая встречу, но он так и не показался.

— Должно быть, фашистские дьяволы схватили его также.

— Этого я и боялся. Труди не дала мне никакого другого имени, и вы единственный человек, которого я знаю, кто мог бы связать меня с подпольем.

"Я об этом догадался, как только услышал, что вы приехали", — ответил немец.

"Существует кое-что, что я должен объяснить сразу", — продолжал Ланни; — "Это довольно неудобно для меня. Труди всегда настаивала на том, что я представляю особую ценность для движения, потому что я в состоянии получать большие суммы денег. Другие могут писать, печатать листовки и распространять их. Она повторяла это постоянно".

— Мир такой, какой он есть, герр Бэдд, она права, и это не подлежит сомнению.

— Она заставила меня пообещать, что я никогда и ни при каких обстоятельствах не буду предпринимать какие-либо действия, которые могли бы раскрыть мою связь с подпольем, и сделать невозможным для меня продолжать делать то, что я делал для нее и нескольких других доверенных друзей. Это ставит человека в неудобное положение видеть, как другие люди рискуют своей жизнью, в то время как он живет в комфорте и безопасности.

"Вы можете оставить свою совесть в покое", — заявил капитан. — "Из того, что Труди сказала мне, я бы назвал вас в качестве одного из лиц, незаменимых для нашего движения. Вы должны ни при каких обстоятельствах позволить себе нарушить свое обещание".

Ланни заявил: "Вы лучше поймете, как это решение трудно для меня, когда я скажу вам, что в течение почти года Труди была моей женой".

"Oh, wie schrecklich!" — воскликнул капитан. Затем, глядя в лицо посетителя: "Герр Бэдд, я вам глубоко сочувствую. Это страшная вещь, в любом случае, и её не опишешь словами, когда это касается того, кого мы любим. То время, в котором мы живем, не оставляет счастья никому из нас".

— Я знал, какой может быть ее судьба, товарищ Монк. Но так или иначе, нельзя к этому быть готовым.

— Она была великолепная девушка, одна из тех, кто должен быть во главе германского правительства, а не те монстры и безумцы, захватившие власть.

— Вы думаете, что нет никаких шансов, что она может быть живой?

— Живой? Да, вполне возможно. Но лучше мертвой.

— Я борюсь с собой днем и ночью. Я должен сделать что-то, чтобы спасти ее. Но что я могу сделать?

— Что можно сделать, за исключением того, чтобы воевать с фашистами здесь, прямо сейчас. Мы получаем удовлетворение, посылая их туда, где они не могут сделать никакого дальнейшего вреда. Наша война называется сдерживающими действиями. Чем дольше мы можем держать их здесь в Испании, тем больше времени мы даем остальной Европе понять, какая опасность ей грозит. И нацисты, и фашисты не ожидали этого, я вас уверяю, что это здорово нарушило их планы. Может быть, это позволит им узнать, что есть в душах свободных мужчин и женщин, и заставит их больше подумать прежде, чем напасть на следующее демократическое правительство. По крайней мере, это должно быть нашей надеждой.

Ланни понял, что он прибыл к месту утешения, если таковые существовали в мире. Шум, которым был наполнен этот воздух, исходил из гигантской мясорубки, измельчавшей нацистов. Здесь раса господ, имевшая такое самоназвание, столкнулась с единственными мерами, которые были рассчитаны на них, и единственным аргументом, который они понимали. Это были оружие и методы для избавления от гитлеризма. На них нужно было сконцентрировать свое внимание, забыв обо всем остальном.

"Вы должны понять, герр Бэдд", — продолжал капитан, — "В Испании больше года я наблюдал, как умирают люди. Люди, жившие по совести, ясного ума, многие из которых были или могли стать художниками, писателями, учеными, учителями, интеллектуалами всех мастей. Они не должны были приезжать сюда и умирать. Они могли бы жить вполне благополучно в другом месте. Я познакомился с ними и жил вместе с ними, но потом через доли секунды я вижу их лица, обезображенные выстрелом. Или куски их тел, оставшиеся после взрыва снаряда. Но я должен идти дальше и оставить их, враг там, и мое дело разобраться с ним. Таким образом, вы должны понять, что я привык к смерти, и мои собственные чувства тоже. И есть предел тому вниманию, которое я могу уделить любому одному человеку, независимо от того, насколько он достоин".

"Я прекрасно понимаю", — ответил Ланни. — "Это именно так, как чувствовала Труди, и пыталась заставить меня так же чувствовать. Но я слабак".

— Не стоит так думать. Труди рассказала мне много о вас, геноссе Бэдд, могу ли я вас так называть?

— Несомненно.

— Я вёл суровый образ жизни, но мне удалось услышать немного музыки и прочитать достаточно стихов и узнать, что в этом мире существуют потрясающие вещи, и оценить людей, сумевших жить в них и для них. Я понимаю, какие мучения вы должны испытывать, и сочувствую вам всем сердцем. Все, что я могу вам сказать, что судьба мира, не только Испании, и все будущее решается здесь, на этих жарких и пыльных холмах. И нам нужна помощь, которую вы можете дать нам. И мы нуждаемся в ней больше, чем в любой другой. Мы не можем воевать, если у нас нет оружия. А мы не можем получить оружие, если мы не сможем получить поддержку мирового общественного мнения, если не сможем объяснить, почему мы боремся не за себя, но и для тех, кто настолько слеп и равнодушен к их собственной безопасности.

— Но в этом нет почти ничего, что я могу сделать, геноссе Монк, я полон отчаяния из-за моего бессилия.

— Не будьте слишком строги к себе. Я знаю о документах, которые вы вывезли из Германии для Труди, и я знаю, что их каким-то образом удалось опубликовать, что произвело эффект. Кроме того, деньги, которые вы дали нам, превратились в сотни тысяч листовок, и, в результате, миллионы немцев знают то, о чем иначе они не смогли бы узнать. Все это когда-нибудь зачтётся. Я не знаю, когда и как именно, но мы должны сохранить нашу веру в человеческий дух, в общественное сознание. Я прошу вас не допустить, чтобы эта трагическая печаль ослабила вашу решимость и высушила источник средств для нашей подпольной работы.

— Поэтому я хочу остаться здесь и научиться драться, как вы. Это заставляет меня чувствовать себя трусом.

— Для того, чтобы быть трусом такого рода требуется мужество, геноссе Бэдд, и я прошу вас иметь этот вид мужества. Вы один на миллион, и вы должны сдержать обещание, которое дали вашей дальновидной жене.

"Я сделаю все возможное", — сказал несчастный человек. — "Но вы должны оказать мне помощь в получении новых контактов с движением".

— Вы, безусловно, получите эту помощь. Но это может занять некоторое время, потому что у меня здесь есть свои обязанности, и никто не может писать о таких вопросах из зоны военных действий. Я не знаю, как долго будет продолжаться эта битва, но когда она закончится, я подам заявление на отпуск, я заслужил его, потому что я был на своём посту постоянно более года. Я приеду в Париж, встречусь с вами и установлю необходимые контакты.

— Так все в порядке, до тех пор, пока всё идёт, как идет. Но есть шанс, что вы можете быть убиты в это время, а я останусь с карманами, полными денег, и я не знаю никого, кому я смог бы подойти без риска раскрыть мой секрет.

"Дай мне подумать". — Наступила пауза, во время которой Ланни слушал грохот орудий, пытаясь профессиональными ушами разделить звуки одного типа орудия от другого. Наконец, капитан спросил: "Вы помните, как я устанавливал свою личность перед вами с помощью рисунка, сделанного Труди?"

— Будьте уверены, я этого никогда не забуду.

— У вас остались другие такие рисунки?

— Довольно большая коллекция.

— Они подписаны?

— Нет, Труди никогда не ставила своё имя на них.

— Очень хорошо. Они сослужат службу. Я напишу письмо человеку, которого я знаю в Париже, назовем его 'X'. Я скажу, что у меня есть друг художник, и я хочу, чтобы X оценил его работы. Это невинное послание, которое должно пройти цензуру. Я скажу, что художественный эксперт американец, мистер Ланни Бэдд, имеет коллекцию этих рисунков и будет рад прислать ему образцы по запросу по почте. Я дам ваш адрес, который Труди заставила меня выучить, и он отложился у меня в памяти: Жуан-ле-Пен, Приморские Альпы, Франция. X догадается, что это партийное дело, и напишет вам и попросит показать рисунки. Он знал Труди в старые времена и признает ее работу. В том случае, если я не смогу быть в Париже, вы сможете назначить встречу, и рассказать ему обо всем и следовать его указаниям.

"Это звучит хорошо", — сказал Ланни. — "Но предположим, что гестапо схватит также этого человека? Они, несомненно, выйдут на меня, а я не хотел бы зарабатывать деньги на них.

— Человек, которого я посылаю вам, немец, моего возраста, тридцати пяти лет. Он был в концлагере Ораниенбург в течение двух лет. В результате он получил своего рода нервный спазм, тик. Я считаю, что это так называется. Его левое веко постоянно дёргается. Нацисты, пытаясь заставить его говорить, связали ему руки за спину, а затем повесили его за пальцы. Его большие пальцы выскочили из суставов, и они сломали ему плечи. И они неправильно срослись. Вы сможете попросить его показать вам эти шрамы.

"Я так и сделаю", — ответил другой. — "У нацистов могут возникнуть трудности воспроизвести эти отличительные знаки в короткие сроки!"

Они обсудили, как они могут поддерживать контакты друг с другом без посещения Ланни фронта. Капитан сказал: "Вы понимаете, что на войне все смотрят друг за другом, и часто для этого есть причины. Письма могут украсть, или их могут тайно вскрывать и читать другие, а не только цензоры. У нас в нашей армии есть предатели. И вы можете быть уверены, что у Франко есть тоже".

— Не сомневаюсь, геноссе Монк. Позвольте мне указать вам, как моя профессия художественного эксперта служит мне в такой ситуации. Есть ли у вас какие-нибудь семейные реликвии, например, старинные картины, которые я, возможно, попытаюсь продать для вас?

— Для человека с рабочим происхождением это не сработает.

— Вы можете иметь богатую тетку, а это может случиться даже с самыми бедными. Скажем, у вас есть тётя Лиза, а я осмотрел ее картины и сообщаю вам, что я смогу продать одну, на которой изображён французский военнопленный. Вы поймёте, что я выяснил местоположение Труди.

— Очень хорошо, геноссе Бэдд. Я очень хотел бы получить письмо от вас, сообщавшее, что вы получили хорошую цену за картину, изображавшую выход заключенного из темницы.

"Нет предела на цену, которую я смог бы получить за такую картину", — серьезно объявил Ланни. — "Вы можете заверить своих друзей из подполья, что это так".

— Leider, Genosse, такое произведение искусства находится за пределами нашего мастерства.

"Это один из вопросов, который я приехал обсудить с вами", — продолжил приезжий. — "Можете ли вы уделить мне несколько минут дольше?"

— Наш полк был возвращен на отдых и переформирование, поэтому я вправе провести пару часов, сидя под тенистым деревом, разговаривая с другом из Америки.

— Несмотря на то, что это таинственная буржуазная личность?

Капитан улыбнулся. — "Эта война получила такую большую рекламу, что вы будете удивлены, сколько туристов считают её спектаклем, который надо посетить на летние каникулы. Используя ту или иную гениальную схему, они ухитряются получить разрешение приехать. Это писатели, преподаватели, художники, кинорежиссеры или актеры, иногда появляются бизнесмены, у которых есть товар на продажу, который нам срочно необходим. Их жены желают иметь возможность вернуться в…, что за имена тех странных городов в Америке?"

— Захолустье, например?

— Да в Захолустье[27], и рассказывать, что они слышали грохот пушек и почувствовали запах пороха. Их сюда привозят и кормят, даже если солдаты голодают. Они находят войну весьма воспитательной, пока она не слишком близко. Но когда ветер приносит запах разлагающихся человеческих тел под этим палящим испанским солнцем, тогда у них появляются приступы тошноты, и они понимают, что поля сражений и места для проведения пикников не одно и то же.

Ланни перешел к делу. — "Геноссе Монк, член немецкого посольства в Париже граф Герценберг арендовал Шато-де-Белкур недалеко от Парижа. Труди была совершенно уверена, что исчезнувшие члены немецкого подполья были спрятаны там. Вы слышали что-нибудь об этом?"

— Нет, но я ожидал бы что-то подобное.

— Это можно назвать навязчивой идеей, но меня преследует мысль, что Труди находится в этом месте. Вполне вероятно, что они не убьют её, пока не добьются от нее информации, которую они так сильно хотят получить.

— Это разумно, я согласен.

— Конечно, они могли бы увезти ее в Германию. Но может быть удобнее иметь ее в Париже, где ее заявления могут быть проверены на месте. У них нет ни малейших оснований испытывать беспокойство, пока премьером Франции является Шотан. Правительство будет занято политическими интригами, и никто не будет предпринимать каких-либо действий, неугодных немецкому послу.

— Это звучит также убедительно.

— Я не буду вдаваться в подробности, достаточно, что у меня есть социальные связи, которые мне позволили провести тщательную инспекцию первого этажа замка и территорию снаружи. Я нарисовал достаточно точный план здания и его окрестностей. Сейчас мною проводится расследование с целью узнать, есть ли в здании заключенные. Если я получу что-либо определенное, то мне будет нужен надежный человек, который взял бы на себя работу по спасению Труди. Вы понимаете, как я связан обещанием. Я не могу сделать эту работу сам, а смогу только тайно финансировать операцию.

— Я боюсь, что у вас возникнут трудности в поиске такого человека.

— Это одна из причин, почему я приехал сюда в надежде убедить вас взять достаточно длинный отпуск и попробовать сделать это.

"Aber!" — воскликнул капитан. — "Как я мог бы работать во Франции, когда я не знаю языка? У меня есть только мой немецкий, и несколько слов на плохом английском, а испанский достаточен, чтобы понимали мои приказы, и для покупки провизии у крестьянами".

— Вы здравомыслящий человек действия. У меня есть контакты с социалистами и коммунистами в Париже, и я смогу помочь найти надежную французскую помощь. Кроме того, ваши контакты с подпольем могут помочь. Скажите, у вас есть семья?

— У меня есть жена и двое детей в Германии. Жена работает, чтобы поддержать маленьких, до того времени, пока я не накоплю достаточно, чтобы вывести их.

— Also! Если вы сделаете все возможное для меня, то я, независимо от успеха или неудачи, помогу вывезти вашу семью и устроить их в безопасности, по крайней мере, пока вы не вернётесь с этой войны.

Капитан сидел, молча довольно долгое время. — "Вы предлагаете, вкратце, совершить кражу со взломом французского шато?"

— Возможно, так, а возможно, и больше, в зависимости от обстоятельств. Во-первых, мы должны выяснить, есть там Труди, а во-вторых, если она там, мы должны вызволить ее любыми средствами.

— У вас есть план действий?

— У меня их много, некоторые из них, я должен признать, довольно дикие. Мне удалось подружиться с сотрудником посольства, и я подумал, что мы могли бы похитить его и обменять его на своего пленника.

— Aber nein, Genosse Budd! Нацисты не заботятся о людях, и пожертвуют многими жизнями, чтобы найти, где наше подполье берёт свои средства. Вычеркните этот план.

— Я думал, что мы могли бы заставить человека из посольства говорить, и, возможно, помочь нам.

— Нацисты вас безнадежно обставят в этой игре, по той причине, что у них нет угрызений совести, в то время как у вас они есть. Как вы думаете, вы сможете пытать человека?

— Ну, у меня есть ощущение, что если бы я был совершенно уверен, человек имел Труди, я был бы готов разорвать его на клочки, чтобы заставить его говорить.

— Вы думаете, что сможете, но вы, вероятно, обнаружите, что эти усилия разрушат вашу нервную систему. Кроме того, вы упускаете из виду тот факт, что посольство уведомит французскую полицию, как только их человек пропадёт без вести. А вы не пользуетесь дипломатическим иммунитетом.

— Я думал, что мы могли бы нанять небольшое судно и взять парня в море.

— В таком случае, вы стали бы пиратом, и любой страна, которая поймала бы вас, могла бы вас повесить.

— Теоретически да, но практически, если у вас есть деньги, вас отправили бы в тюрьму на несколько недель или месяцев, пока скандал не утихнет.

— Вы мыслите, как представитель праздного класса, геноссе Бэдд. Вы привыкли делать, что хотите, и раздражены идеей подчинения закону. Но вы должны помнить, что я социалист и так называемый Красный боец, и мы не имеем права нарушать законы Франции или любой другой страны. А если нарушим, то полиция быстро ополчится против нас, и что еще более важно, капиталистическая пресса поместит все детали на первые страницы. Вы должны иметь в виду, что наши товарищи из подполья во Франции находятся в этой стране в качестве гостей и должны действовать с максимальной осмотрительностью. Реакционеры непрестанно ищут возможность обвинить нас, чтобы потребовать нашей высылки из страны. Мы сталкиваемся с тем, что если преступления совершаются против нас, полиция проявляет очень мало интереса, но если мы осмелимся ответить на это, то каждая форма власти в стране поднимется в гневе против нас.

А Ланни заявил: "Все, что вы говорите мне, это правильно, и это означает только одно, что мы не должны потерпеть неудачу".

"Другими словами, безукоризненное преступление!" — отвечал офицер, улыбаясь в первый раз в этой беседе.

Они долго дискуссировали, и в конце Монк заявил: "Я не могу сказать, как долго эта битва будет продолжаться. Мы заставили противника отступить по всей линии, но мы не смогли разгромить или окружить его, и я очень сомневаюсь, что у нас есть на это ресурсы. В таких обстоятельствах мы расширяем наши коммуникации насколько сможем, чтобы иметь возможность получать продовольствие и боеприпасы, а затем мы должны остановиться на пару месяцев, пока обе стороны не подведут новые войска и не подвезут снабжение. В течение этого времени я могу честно подать заявление на отпуск на месяц и встретиться с вами в Париже. А там посмотрим, что вы смогли выяснить и какие планы смогли выработать. И сможете ли вы представить мне действительно безукоризненное преступление, которое я захотел бы совершить. Но я предупреждаю вас заранее, что не сделаю и шага, если это нанесёт ущерб для нашего движения, и настоятельно призываю вас не делать того же. Это то, что нацисты больше всего желают, и то, что Труди запретила бы, если бы она имела право голоса в этом вопросе".

Печально, но Ланни был вынужден признать всё правильным. Он спросил: "В самом лучшем случае, когда можно ожидать вас в Париже?"

— Я бы сказал, через три недели, возможно, четыре.

— Это долгое ожидание для женщины под пытками, геноссе Монк.

— Не нужно так давить на меня. Сколько человек умирает сейчас на этих холмах, пока мы с вами разговариваем, а сотни тысяч наших товарищей пытают во всех концлагерях и тюрьмах диктаторов Испании, Германии и Италии.

"Я больше ничего не скажу", — ответил Ланни. — "Я вернусь в Париж и посмотрю, что было выявлено, и, возможно, начну дальнейшие расследования. А может быть, что я сяду на быстрый пароход в Нью-Йорк, где у меня есть шанс получить крупную сумму денег, а также поговорить с влиятельным человеком. Никогда не знаешь, имея дело с нашими правителями, что принесёт результат. Это как стрельба наугад".

— Мы в этом месте часто стреляем наугад. Но мы предпочитаем использовать пули и снаряды, когда мы можем получить их. Попробуйте, как вы умеете, растопить жесткие сердца искателей прибыли и их политиков и получить любую помощь для нас, какую сможете, но, конечно же, не ставя под угрозу свою социальную позицию.

Опять была улыбка на лице говорящего. Но она быстро исчезла, так как раздались пулеметные очереди, звук которых приближался в горах слева. "Это могут быть фланговые атаки", — сказал он. — "Я боюсь, что я больше не могу говорить. Adios, Compañero!"

Возвращение в Валенсию было непримечательным. Рауль рассказывал об образовании взрослых в армии, а также о больших успехах в этой области. Он был уверен, что фашисты, наконец, отступают. Все бойцы были согласны с этим. Ланни не сказал ему, что рассказал капитан. Он вообще не упомянул офицера, сказав лишь, что его собственная задача была выполнена, и что он глубоко благодарен. Рауль сказал: "Приезжайте чаще, как сможете".

Они обсудили проблему вывоза картины из Испании. Это было нарушением закона, но на фоне неурядиц войны законы строго не соблюдались, и Рауль знал, что деньги были предназначены для движения. "Наши сокровища искусства не принесут нам никакой пользы, если Франко будет здесь", — признал он. Он продолжал настаивать, что у Ланни могут возникнуть проблемы на границе, если он появится там с картиной старого мастера под мышкой. Чиновники могли бы настаивать на соблюдении правил и передать этот вопрос обратно в Валенсию с бесконечной волокитой и проволочками. "Кроме того, это может привести к излишней огласке", — выразил мнение Рауль.

Очевидно, нужно было найти иностранный пароход, предпочтительно идущий в Марсель. Никто не обратит внимания на багаж пассажира, взятого на борт. Подводные пираты были отогнаны, а путешествие не займёт много времени. Рауль обязался посетить пароходные компании и выполнить все необходимые формальности. А Ланни отправится на машине за картиной, а затем заедет за Раулем на квартиру, а потом в гавань, где швартуются пароходы.

Адрес, который дал сеньор Хименес, был к югу от города за кладбищем. Бензина для поездки хватало, и Ланни нашел без большого труда крестьянское жилище. Седой старый слуга работал в огороде в черном жилете и хлопковых брюках с широким поясом темно-красного цвета. Его глаза загорелись от восторга, когда этот иностранный джентльмен предложил ему сигарету, которую он не видел в течение длительного времени. Ланни сказал: "У меня есть письмо от сеньора, и он сказал мне показать его только вам".

Они уселись под виноградником, и huertano, которого звали Томас, взял письмо в руки и посмотрел на него, преисполнившись высоких чувств. Читать он не умел, но ему было стыдно признаться в этом. Его бывший хозяин, предвидя это, сказал Ланни, как поступить. Ему нельзя было позволить отнести письмо к сельскому писарю. С ним следовало терпеливо поговорить и убедить его в том, что приезжий был другом семьи. С этой целью хозяин предоставил различные детали, и теперь Ланни рассказывал о том, как они живут, о детях в школе, и так далее. Ланни пояснил, что он согласился купить картину, если он поймёт, что она подлинная. Он описал работу, как о ней рассказал сеньор, упомянув тот факт, что один из шести маленьких оборванцев ел гроздь винограда. "Это убедит Томаса", — сказал владелец. — "Он видел эту картину, висящую на стене, большую часть своей жизни и считал, что искусство должно идеально передавать текстуру виноградной кожицы".

"Bueno, Señor," — наконец, сказал человек. Положив письмо в карман вместе с тщательно затушенным окурком, он направился к barraca, лачуге с соломенной крышей, с отмытыми до голубизны стенами и крестом наверху. Трех женщин, как и трех детей Ланни не представили, но он любезно их поприветствовал. Женщины вежливо поклонились, а малыши смотрели с открытыми ртами. Томас притащил стул, и сверху среди стропил из под старых досок и тряпок, связок чеснока, лука и сушеного инжира он извлек холстяной цилиндр больше метра в длину и, больше четверти метра в диаметре. Пыль, накопившая за год, была стерта, цилиндр развернули и держали открытым перед глазами приехавшего.

Искусство вечно! Прошло почти три сотни лет с того времени, когда масла и краски были смешаны и нанесены на эту отлично сплетённую ткань. Царствовавшие короли и королевы погибли, победившие герои были прославлены и превратились в пыль, но здесь полудюжина уличных мальчишек пережили разрушительное действие времени и все еще смеялись и были полны энергии. Их костюмы не так сильно отличались от тех, что были надеты на самых маленьких в этой хижине. Но в их лицах была мягкость, ангельское свойство любви, которая отличала душу Бартоломе Эстебана Мурильо. Она проявлялась во всем, что он написал, были ли это херувимы с неба или беспокойные маленькие оборванцы на узких и кривых улицах старой Севильи.

Если Ланни вынесет эту картину из крестьянской лачуги, то он будет обязан выплатить сеньору Хименесу сумму в сто десять тысяч французских франков, что было свыше четырёх тысяч долларов. Если картина окажется не подлинной, а это возможно, то её может быть удастся продать не больше, чем за четыреста долларов. Ланни просто созерцание красоты не удовлетворило. Он развернул холст на тяжелом деревянном столе, который стоял в центре единственной комнаты, и изучал подпись и манеру письма под лупой. Когда он убедился, что это был ранний Мурильо, он сказал: "Esta bien, Tomás", свернул сокровище и перевязал его истрёпанной пеньковой верёвкой. Он попрощался с женщинами, и увидел, как человек несет свернутую в рулон картину и кладёт ее в машину. Он понимал, что Томас был в состоянии подавленной тоски при мысли о расставании с этим драгоценным объектом только на основе нескольких строчек, написанных на клочке бумаги. Он не привык к тому, что бумага может представлять собою капитал. Зная крестьян средиземноморья с детства, Ланни произнёс успокоительные слова, похлопал старика по спине и заставил его чувствовать себя лучше, подарив ему целую пачку сигарет и десять песет в придачу.

Рауль ожидал его у подъезда. Он побежал наверх и взял машинку и чемодан. Пока Ланни вёз его в гавань, Рауль рассказал, что нашел французское грузовое судно, уходящее в Марсель в тот же вечер. Он зафрахтовал транспортировку одного американского путешественника за сумму четыреста пятьдесят франков. ''Получилось не очень элегантно" — извинился он, но Ланни ответил: "Все в порядке, если вы получили гарантии от торпед". Рауль, зная американскую привычку шутить по самым серьезным поводам, ответил: "Спасатель прилагается к каждому билету".

В самом деле, всё было совершенно безопасно, выход из порта патрулировал окрашенный в серый цвет французский эсминец, а на севере виднелся британский крейсер. Петух прокукарекал, лев рыкнул. Испанцы могут убивать друг друга и топить взаимно свои корабли, если им так хочется. Но в этот момент никто не собирался топить французские или английские корабли. Ланни зашел на борт с его драгоценным рулоном в руке, а его испанский друг, нес остальную часть его багажа. Никто не задал ни одного вопроса, и вскоре машины ржавого старого бродяги загрохотали и заколотились, и судно миновало длинный мол с французским флагом, гордо поднятым над грузом пробки, шкур и другого сырья для заводов Марселя или Лиона.

Ланни, которому нравились все люди, познакомился с двумя офицерами французского торгового флота, а также моряками с побережья Средиземного моря, простиравшегося на пять с лишним тысяч километров. Он сказал офицерам, что у него в каюте есть картина, но показать её не предложил, и никто не проявил любопытства. В своей маленькой, но достаточно чистой, каюте он написал доклад для своего Биг Босса, сообщая информацию, полученную от офицера сил лоялистов на Бельчитском фронте, о перспективах этой битвы и снабжении, которое противостоящие силы получали от Германии и Италии.

Рейс занял две ночи и один день. По прибытии первым делом Ланни позвонил своей матери, чтобы спросить, не пришло ли случайно письмо от его amie из Парижа. Нет, такой удачи не было. Поэтому он сказал ей, что он жив и здоров и находится на пути к ней. Ему там нужно было взять свою машину, но он, конечно, ничего такого бестактного не скажет своей обожающей его матери. Он попросил ее позвонить сеньору Хименесу и сказать ему, что картина в безопасности, и что он получит деньги, как только Ланни сможет попасть в банк. Он послал телеграмму дорогой старой леди в Чикаго, который покупала картины младенцев, сообщая ей, что он специально заедет к ней, чтобы показать полдюжины самых очаровательных оборванцев, которые когда-либо резвились на улицах старой Севильи. После чего он нанял такси, как самый быстрый способ доставить себя и вышеупомянутых оборванцев в Жуан-ле-Пен.

В Бьенвеню его ждало письмо от Рика из Женевы, куда он был послан редактором ведущего еженедельника, чтобы сообщить о церемонии открытия Ассамблеи Лиги Наций. Рик приложил копию своей первой статьи, в которой он со спокойной иронией противопоставил внешнее великолепие церемонии с интеллектуальным и моральным банкротства её содержания. Британский индийский правитель, Ага Хан, слывший самым богатым человеком в мире, должен был быть выбран президентом этой восемнадцатой Ассамблеи. Он был не только мусульманским богом, но и самым современным божеством, владевшим самой знаменитой скаковой конюшней, и выставившим двадцать пять сотен литров шампанского для торжеств в Женеве. Он проводил большую часть своего времени на Ривьере, где Ланни встречался с ним много раз. Он обладал изысканными манерами и дарил бесценные драгоценности дамам, завоевавшим его благосклонность.

Новому дворцу Лиги Наций было десять лет, и он стоил пятнадцать миллионов долларов. Дворец был великолепен, а его фрески, оплаченные испанской республикой, должны были изображать освобождение человечества от нетерпимости и тирании. Но, увы, художник перешел на сторону Франко, а Испанская республика своих делегатов на Ассамблею не посылала по причине неспособности Лиги действовать против нетерпимости и тирании Франко. Рик предсказал, что эта Ассамблея будет требовать вывода иностранных войск из Испании, а также окончание японских атак на Китай, но не сможет реализовать свои решения, и не один из её членов не пошевелится, чтобы их выполнить. Все это заняло несколько месяцев, чтобы случиться, и тем временем делегаты из Китая отправились домой. Рик тоже вернулся домой и сообщил своим читателям, что не будет тратить свое время, чтобы писать, или их, чтобы читать о делах Лиги наций.

Ланни оставался в доме своей матери достаточно долго, чтобы иметь еще одну сессию с мадам. Увы, он не получил ничего, кроме наводящей тоску Кларибел. Только какие-то фрагменты, которые он не понимал. Растерянные голоса, которых он никогда не слышал, и ссылки на события, не имевшие значения. Ментальная лавка древностей с заплесневевшими треснувшими и покрытыми пылью товарами. Ланни всё записал в свою записную книжку, чтобы просмотреть эти записи через месяц или два и увидеть, есть ли там доказательства предвидения, как он читал в книгах Дж У. Данна. Но сейчас он сеансы прекратил и задал себе вопрос, не иссяк ли дар мадам. Бедняжка всегда этого боялась. Но Ланни утешил ее, говоря: "Вы с лихвой всё дали нам".

Рано утром Ланни уселся в свою самоходную волшебную колесницу, и на этот раз он в Ле Крезо не остановился, а проехал мимо и достиг Парижа во второй половине дня. Его руки дрожали, когда он просматривал свою почту в гостинице. Ничего от Труди. Нет ничего от профессора Адлера. Только гробовая тишина. Поэтому он позвонил своему дяде. Решив, что больше не разумно посещать этот центр смуты, он назначил свидание на определённом углу. Он подъехал к месту и взял пожилого художника в свою машину.

Они мирно катили по Булонскому лесу, а тем временем Джесс делал свой доклад. У него был расследователь. "Давай назовем его Жан" — сказал он — "надежный и общительный человек, который умеет знакомиться с разными людьми. Я не сказал ему, что я ожидаю там найти. Я просто сказал, что хотел бы знать, что эти нацисты делают в этом шато и почему их там так много. Жан нашел старую заброшенную водяную мельницу возле деревни. И он специально изучил эту тему и занялся проектом её лизинга и введения её обратно в эксплуатацию. Так у него появился повод посещать крестьян и опрашивать их, захотят ли они привозить ему свое зерно. Он проводил в бистро вечернее время и беседовал со всеми, и первая информация, которую он получил, гласила, что ему не следует ожидать ничего из шато, потому что эти немцы не имеют ничего общего ни с кем. Деревня была озлоблена против них, потому что мужчины и женщины, которые работали там, как и их отцы и деды перед ними, были уволены без церемоний. Это преимущество для нас, как ты можешь видеть".

"Возможно, недостаток", — заметил Ланни. — "Они будут предрасположены верить во всё, что они услышат, при условии, что это плохо".

— Да. Но когда смотрят сотни пар глаз, они не могут пропустить веские детали. Немцы не делают закупок по соседству, но всё привозят из Парижа. Один из их грузовиков заглох и остановился на обочине дороги в ночное время. Крестьянин на своей повозке остановился и спросил, может ли он помочь. Конечно, он был полон любопытства, и ты знаешь, какие они хитрые. Немцы сказали, что они не хотят никакой помощи, но он стоял там, обсуждая перспективы шторма, и так далее, подобострастно, но упорно, и, конечно, они не могли выгнать его с шоссе во Франции. Скажи, человек, которым ты интересуешься, женщина?

— Почему?

— Крестьянин заявляет, что он услышал стон изнутри грузовика, и ему показалось, что это был высокий голос. Это был крытый грузовик, и он не мог видеть ничего, кроме того, что нацисты освещали своими фонариками.

— Люди по соседству полагают, что в шато есть заключенные?

— Они вполне убеждены в этом, но, конечно, это естественное предположение. Это то, что нацисты всегда делают, где бы они ни находились. Район, как этот, недалеко от Парижа, полон красных, и, естественно, красные верят в худшее.

— А Жан встречал товарищей по партии?

— Несколько, сказал он мне. Он позволил им понять, что им симпатизирует.

— Он проследил мой намёк о прачечной?

— Он установил контакты. Нацисты привозят белье и забирают его, так что нет никаких шансов попасть внутрь с помощью этого метода.

— Он не мог возбудить подозрений, задавая слишком много вопросов?

— Он умный парень, и привык к роли праздного сплетника. После того, как ты проявишь себя, как левый француз, то можешь вспоминать последнюю войну и что делали эти грязные Боши, тебе разрешено ненавидеть их. Кого чёрта они делают у нас на родине? Будьте уверены, ничего хорошего, и что они заплатили этим свиньям политикам много денег, чтобы им позволили здесь остаться. Так говорят французы в бистро в наши дни. Они не доверяют никому из их собственных свиней. И считают своей политической привилегией так их называть.

Ланни сказал: "Всё, что вы мне рассказали, вписывается в историю, которую я слышал, так что давайте получим побольше сведений. Я должен быть в Чикаго, чтобы продать картину. Я рассчитываю вернуться через пару недель или, возможно, на один или два дня больше. Между тем, пусть ваш человек продолжает работать. Мы должны иметь подробные карты района, а также план шато. За сколько можно арендовать мельницу?"

— Я не знаю, но не думаю, что за много. Она вся изношена и почти бесполезна.

— Мы можем взять ее в аренду с правом выкупа, у нас будет много времени для обсуждения, как мы её можем вернуть в эксплуатацию. Между тем, у нас будет место вблизи. И нацистам будет трудно попасть в наше место, как и нам в их.

На следующее утро Ланни пошел в банк и взял тридцать тысяч франков в виде тридцати новых хрустящих банкнот. Они выглядели очень впечатляюще, и даже американцы могли быть одурачены и забыть о том, что франк стоил только три или четыре цента. (Он здорово колебался) Ланни предпочитал брать деньги наличными, потому что он был уверен, что банки сотрудничают с органами полиции. И он очень не хотел, чтобы кому-нибудь пришла в голову идея, что он тратит деньги на Красное дело. Его дядя обещал держать деньги в пустой банке от имбиря, и разменивать каждую из банкнот, прежде чем использует деньги для какой-либо сделки.

Ланни позвонил Курту по телефону. Говоря по-английски, он сказал: "На пути в Бьенвеню я обедал с бароном Тэйлором". Курт знал, как английский язык, так и французскую географию, и понял причину, почему была не названа фамилия Шнейдера[29]. "Я рассказал ему о разговоре с тобой, и он был заинтересован и хочет услышать больше на эту тему. Ты можешь продолжить это дело, если хочешь" — Ланни был уверен, что Курт никогда не допустит его, прямо или косвенно, к тому, что нацисты финансируют Людей в капюшонах. А роль Ланни должна заключаться в отсутствии любопытства по всем деликатным вопросам.

Он продолжал рассказывать, как он посетил шато близ Парижа и обнаружил там картины, представляющие большой интерес. Кроме того, он встретил восхитительного молодого немца, лейтенанта Рёриха. — "Каких прекрасных молодых людей, вам удалось воспитать, Курт! Совершенно новый вид людей. Unglaublich!" Он знал, что Курт клюнет на это. — "Он напоминал мне все время Генриха Юнга. Ты помнишь, когда Генрих был в таком возрасте, и как был полон своим ранним энтузиазмом по поводу фюрера?"

Они немного поговорили о старых временах, и, наконец, Ланни сообщил своему другу: "Я еду к Чикаго, чтобы разобраться с картиной. Я взял билет на Bremen, потому что это будет походить на поездку в Германию, по которой я соскучился". Он спросил, может ли он что-нибудь сделать для своего друга в Нью-Йорке или Чикаго, но Курт сказал, что нет. Glückliche Überfahrt!

Ланни сел на поезд, согласованный с расписанием пароходов, до Шербура. Большой немецкий лайнер останавливался там в эту ночь. Он не отличался по скорости от любого другого, но Ланни хотел почувствовать запах Нацилэнда после двух лет отсутствия там. Кроме того, на нём можно было собрать какую-то информацию. В этой поездке у него было три цели: во-первых, продать своего драгоценного старого мастера, который сейчас был тщательно упакован. Во-вторых, рассказать своему отцу о разговоре со Шнейдером и получить за это должное. И наконец-то посетить Вашингтон и убедиться в том, что его тайные послания были получены и прочитаны. Он не посмел сделать копии с любого из них, но он имел их все в своей голове.

Пароход был великолепен и сиял, как и все, что нацисты выставляют на обозрение, и каждый немец на борту был горд этим, как и всеми другими достижениями Neue Ordnung. Судно было переполнено по большей части американцами, возвращавшимися домой с летнего набега на культуру. Они были перегружены ею и не могли удержаться, чтобы не выгрузить её на Ланни, даже тогда, когда они узнали, что он жил в Европе большую часть своей жизни. Он смог попасть на борт в последний момент, разделив люкс для новобрачных, самые дорогие апартаменты, с производителем станков из города Индиана. Он случайно встретил этого крупного экспансивного джентльмена в пароходной конторе. Они оба были при деньгах, но им было жалко платить две тысячи сто долларов за пятидневное путешествие. И они решили составить компанию друг другу. Джентльмен был убежденным католиком и повесил распятие над спинкой своей кровати, как только открыл свои сумки. Распятие было благословлено епископом и спасёт его от морской болезни и равноденственных штормов. Недавно он поцеловал палец ноги папы и получил довольно безвкусную медаль за вклад в строительство собора.

За столом напротив от Ланни сидела полная вдова, которой принадлежала большая часть акций производственного предприятия в городе Камден, штат Нью-Джерси. С ней была дочь, привлекательная самоуверенная яркая брюнетка только что из Вассара[30]. Как забилось бы сердце Бьюти Бэдд, если бы она была там, и как быстро она убедила бы мать в супер пригодности своего блистательного сына. Мать и дочь совершили большой тур, куда в конце была включена десятидневная экскурсия по России. Они въехали туда через Ленинград, а выехали из Москвы. Единственное, что им понравилось, были картины и дворец царя и царицы со спальнями и всеми нетронутыми безделушками. Вся остальная Россия была грязью и неприятными запахами, изношенной одеждой и плохо работающими водяными кранами. Женщины сейчас работают на железных дорогах, убирая лопатами грязь! Босые бабы ковыляют вдоль пыльных дорог, следуя за своими мужиками! Ужас!

Их ждало облегчение только при выезде в Польшу. Там на станциях стояли прилавки со всякого рода вкусной пищей. И армейские офицеры в таких великолепных небесно-голубых мундирах! Дамы провели целый день в Варшаве и не нашли там каких-либо признаков трущоб. Они не слышали там про гетто и были совершенно уверены, что истории о погромах были просто придуманы ненавистными большевиками. Ланни научился слушать подобные мнения с миролюбивой улыбкой. Но в его голове появилась мысль: "Вам бы остаться там на некоторое время, мисс Гвендолин, и выйти замуж за одного из этих мундиров!"

Изучив список пассажиров парохода, Ланни заметил имя Форреста Квадратта, поэта, которого он встретил в доме Ирмы на Лонг-Айленде. Американец немецкого происхождения, и по его словам, побочный родственник Кайзера. Он был преданным поклонником политики с позиции силы, и Ланни был уверен, что теперь он был хорошо оплачиваемым агентом нацистов. Их последняя встреча состоялась в дни задавленной ссоры Ланни с Ирмой. Ланни не мог быть уверен, что она не намекнула человеку об огорчительных политических взглядах своего мужа. Всякий раз, когда Ланни подозревал что-то подобное, он использовал ловкий способ оправдания. Он говорил: "Я когда-то придерживался розоватых взглядов, но когда я узнал о массовых чистках в России, я полностью излечился. Теперь я понимаю, что Европа должна быть защищена от азиатских орд, и никто, кроме немцев, не может сделать это".

Бывшему декадентскому поэту, сказавшему, что он "бросил это занятие гения", шёл шестой десяток. Он был довольно маленького роста, сутулый, близорукий и носил очки с толстыми стеклами. Наклонившись вперед, он быстро говорил по-английски, по-французски или по-немецки, wie Sie wollen, comme vous voulez, как вам это понравится. Его рука была мягкой, теплой и влажной, таким же был и его голос. Он тяжко грешил и писал об этом смело. Кроме того, он много прочитал о грехе и цинично отзывался о том, что было в сердцах мужчин, и том, что женщины делают, когда они закрывались и запирались в пароходных каютах. Как и все нацисты, Квадратт был убежден, что масса человечества была составлена из дураков и недоумков, которым нужно отдавать приказы и заставлять повиноваться. Он считал, что немцы были теми людьми, которые могут взять на себя ответственность за Европу и вывести её из средневековья. Англичане с их огромной империей должны довольствоваться ею и не делать Германию жертвой своей ревности и жадности. Что касается Соединенных Штатов, то это был народ, больше всего напоминавший немцев. Они должны стать духовными братьями, так как уже были кровными, из-за обширной иммиграции немцев, которые принесли большую часть своей культуры в новую страну. Пусть Америка довольствуется Западным полушарием, на которое немцы не имели никаких претензий. Если спросить Квадратта, почему немецкие пропагандисты были настолько активны во всех странах Южной Америки, он ответил бы, что их отношение было чисто оборонительным, потому что Америка лишила Германию ее трудной победы в последней войне.

Но Ланни Бэдд не задавал таких вопросов. Ланни Бэдд был духовным братом нацистов, искусствоведом, который продавал картины по поручению генерала Геринга и стрелял с ним оленей. Любитель пианист, который играл Лунную сонату для фюрера. Джентльмен досуга и моды, который был другом и покровителем живущего величайшего немецкого Komponist. В бумажнике Ланни была вырезка из Münchner Neueste Nachrichten, рассказывавшая, как американский Kunstsachverständiger проводил персональную выставку картин своего бывшего отчима в Мюнхене, и как он демонстрировал её шедевры фюреру в Коричневом доме, а фюрер удостоверил значимость этой художественной работы. Это вырезка включала фотографию выдающегося американца, и, таким образом, служила Legitimationspapier для любого нациста в любом месте.

Ланни хотел установить незыблемые отношения с этим пропагандистом Nummer-Eins в земле отцов Ланни. Он поведал ему тайну и источник его информации, как новое революционное движение отменит Третью Республику Франции и положит конец союзу с Россией. Квадратт сделал вид, что все знал об этом, но, очевидно, он знал очень мало, и Ланни позволил себе искусно откровенничать. Нацистский агент наслаждался получением первосортной информации. А агент президента с удовольствием наблюдал, как льстивый психологический обманщик делает свое дело. Ланни была уверен, что владение этой информацией Квадраттом не может причинить никакого вреда, но позволит нацисту раскрыть тайники его души.

Разговор состоялся в каюте бывшего поэта, где они могли быть уверены в секретности, по крайней мере, так считал бывший поэт. Ланни подумал, может ли там быть диктофон, но решил, что это не имеет значения, потому что он не называл ни де Брюинов, ни Шнейдера, а только тех французских политиков, получавших от нацистов деньги. После этого пароходная дружба прогрессировала в правильном направлении, и Ланни рискнул: "Я опасаюсь, что мы собираемся сделать что-то в этом роде в Америке".

Побочный родственник Кайзера не счел нужным играть в застенчивость, как Курт Мейснер. Он играл в грусть, потому что был сострадательным человеком, любителем культуры и мира и ненавидел видеть насилие и жестокость в любом месте. Он сказал: "Я боюсь, что вы правы, мистер Бэдд. Есть элементы в каждой стране, которые сегодня сознательно или иным образом играют в игру Москвы, и у них нет никакого намерения уступить без борьбы".

Ланни знал, что Квадратт уже прощупывал Робби Бэдда по вопросу о Людях в капюшонах Америки, а также возможность их использования с целью свержения Нового курса. Теперь сын Робби бросил наживку и был удивлен, с какой скоростью миролюбивый нацист её заглатывал. Ланни рассказал, что слышал, как эту тему обсуждали в американских гостиных и что некоторые из самых известных жертв Нового курса были теперь в настроении вкладывать деньги и спасти себя от дальнейших притеснений. Квадратт ясно дал понять, что он не хотел ничего больше в мире только, чтобы узнать расположение этих гостиных. И Ланни пообещал пригласить этих богатых друзей, чтобы встретить Квадратта и выслушать то, что он хотел предложить.

Сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт продолжал обсуждать наиболее известных врагов Нового курса: мистера Генри Форда, который истратил целое состояние, чтобы показать американцам угрозу еврейского империализма. Полковника МакКормика из Чикаго, щедро субсидирующего те группы, которые изо всех сил стараются удержать Америку от европейских дел. Мистера Херста, который совсем недавно брал интервью у фюрера, и чьи газеты были оплотом для всех друзей и сочувствующих национал-социализму. Миссис Элизабет Диллинг, которая вела своего рода добровольную службу разведки и имела досье на каждого, кто когда-либо оказывал помощь или имел дело с Москвой. Ланни сказал, что он никогда не встречался ни с одним из этих лиц, но очень хотел бы встретиться с Херстом и женой Форда по коммерческим причинам, так как они оба интересовались живописью. Сможет ли Квадратт познакомить его с любым из этих весьма труднодоступных лиц?

Ланни задал этот вопрос потому, что знал мир, в котором он жил, и был уверен, что Форрест Квадратт будет больше уважать его, если будет считать его дельцом, зарабатывающим много денег, как сам Квадратт, а не просто путешественником по миру, испытывающим потребность встречать знаменитостей и садиться за пиршественные столы богатых. Когда они расстались на борту этого парохода, они стали друзьями, которые хорошо понимали друг друга и были готовы к обмену одолжениями. Свои люди — сочтёмся!

Прибыв в Нью-Йорк, Ланни подписал письменное показание о том, что его картина датируется приблизительно 1645 годом, что означало, что он не должен платить никаких пошлин за неё. Затем он взял такси и поехал в аэропорт, из которого самолеты улетали в Чикаго почти каждый час. Он послал телеграмму миссис Софронии Фозерингэй, извещавшую о его приезде. Вместо того чтобы ехать к ней прямо домой, он отправился к картинному дилеру и выбрал старую испанскую раму искусной ручной работы с резьбой и велел вставить в неё картину. Когда он прибыл в особняк на озере Шор Драйв, его пригласили на обед с хозяйкой, и он рассказал ей историю своей поездки в землю красных, самых красных на свете и самых кровавых из всех красных, ныне существующих. Ясно, что картина должна быть чрезвычайно ценной, чтобы оправдать столь большие риски, которым подвергся эксперт.

Старый мастер был повешен в гостиной с отдельным освещением над ним. Перед тем как они вошли в гостиную, Ланни рассказал подготовленную байку о художнике, который был любимцем Испании всю свою жизнь, а после трех веков стал любимцем всех людей во всем мире, которые любят доброту и свет. Они вошли в комнату, и пожилая вдова уселась в мягкое кресло, после чего Ланни церемонно открыл сокровище. Конечно, она была в восторге. Она увидела в одном из этих темноглазых сорванцов совершенный образ своего единственного сына, который был убит в Мез-Аргоне и теперь ждет ее на небесах. Его фотография стояла на пианино, и Ланни должен был взглянуть на неё и убедиться в чрезвычайном сходстве. Сходство стоило старой леди дополнительные пять тысяч долларов.

Когда гость упомянул о запрашиваемой цене в тридцать тысяч за картину, старая миссис Фозерингэй не стала рвать на себе волосы. Когда он предложил ей вызвать какого-либо другого эксперта, скажем, из художественного института, чтобы убедиться в подлинности произведения и справедливости цены, она отмахнулась от этой идеи, сказав, что он рисковал своей жизнью, чтобы получить картину, и ей это понравилось. Она не упомянула, но Ланни знал, что у нее было так много денег, и она буквально не знала, что делать с ними. Ее муж оставил ей лицензионные платежи на основные патенты, имеющие отношение к станкам. Она никогда не знала названий ни патентов, ни станков. Она только знала, что несколько миллионов долларов каждый год приходит на ее банковский счет, и она выписывала чеки на любую сумму, которая приходила ей в голову, часто не заботясь заполнить корешок чековой книжки, что вызывало большие затруднения для её управляющего. Теперь она выписала чек на имя Ланнинга Прескотта Бэдда, а он написал ей купчую.

Потом он прошелся с ней по многим комнатам этого старомодного и чрезмерно украшенного дома и осмотрел всех младенцев и детей, изображённых на картинах, многие из которых он для нее купил. Она сказала ему, что она любит их всех и не расстанется ни с одной из них за любую цену. Она пригласила его провести ночь в доме, но он сказал, что его самолет вылетает обратно в Нью-Йорк в полночь. Она приказала своему дворецкому приготовить автомобиль к нужному часу. Он посвятил остаток вечера, рассказывая ей об искусстве в Европе и готовя ее к следующей картине, которую он может привезти. Он никогда не отличался корыстолюбием в прошлом, но теперь он стал корыстным за счет Труди. Золото, "этот желтый раб," собирался выполнить для него волшебную услугу, вызволить его жену из темницы.

Так Ланни сказал себе. Древняя и очень опасная доктрина гласила, что цель оправдывает средства. Рассматривая происшедшее марксистскими глазами, он мог видеть, что это результат воздействия экономических сил. Как мог любой человек на земле видеть, что любезная крепкая старушка готова подписывать чеки, и не сказать: "Я мог бы также поиметь это, как следующий парень"? Если служишь какому-то "делу" в том числе и марксистскому, то, естественно, считаешь его самым лучшим, в противном случае нашел бы себе какое-то другое!

Вернувшись в Нью-Йорк, Ланни позвонил Гасу Геннеричу в его гостиницу в Вашингтоне, а тот сказал ему перезвонить через четыре часа. Он позвонил по телефону Ганси и Бесс, чтобы сказать "Привет", а затем Йоханнесу, чтобы пригласить его на обед и посплетничать. Потом позвонил Робби, и сказал, что он собирается в Вашингтон по картинному бизнесу, и приедет в Ньюкасл по возвращении. Он добавил, что у него есть "большие новости", но не сказал какие. Он хотел бы видеть выражение лица Робби, когда расскажет о приглашении Шнейдера и, если возможно, уведёт разговор в каналы, представляющие интерес для сына Робби.

Когда он позвонил Гасу во второй раз, человек спросил, сможет ли он сесть на самолет в Вашингтон немедленно. Ланни сказал: "Конечно!" И Гас ответил: "Позвоните мне в девять тридцать вечера".

Этот удивительный современный комфортабельный мир становится все меньше и меньше, а те, кто мог заплатить за его услуги, с каждым днём получал их всё быстрее и эффективнее. Швейцар в отеле Ланни позвонит в аэропорт и забронирует для него место, а тем временем такси домчит пассажира на вновь открытый аэродром, который был чудом администрирования. Безопасное путешествие "на правильном виде транспорта" доставит его в столицу своей страны в течение часа. Путешествие, которое было предпринято основателем страны, заняло, по крайней мере, две недели.

Так получилось, что Ланни Бэдда снова взяли на углу улицы и доставили через "социальную дверь" в Белый дом. "Губернатор", как и раньше, был в постели, но на этот раз у него не было насморка. Его семья и гости смотрели кино наверху, в то время как он отпросился в связи с загрузкой по работе. "Здравствуйте, Марко Поло!" — приветствовал он, когда его посетитель вошел в комнату. Для своих близких он всегда имел комические имена, и был поражен тем фактом, что никогда сообщения Ланни не были отправлены из одного и того же места и в один и тот же день.

Они все были последовательно пронумерованы, и он прочитал каждое слово, поэтому он объявил. — "Это лучше, чем путешествие, организованное агентством Кука, из них вы должны сделать фильм когда-нибудь". Затем, выражение его лица и тон внезапно изменился, как у любого киноактера, он потребовал: "Что произойдёт в Испании?"

"Наступление в Бельчите закончилось", — ответил посетитель. — "Так же, как я уже вам писал. Франко занял большую часть севера с его железной рудой, в которой Гитлер остро нуждается. Остальное зависит от английских и французских правительств. Если они продолжат комедию невмешательства, в то время как Гитлер и Муссолини направляют все необходимые ресурсы, то конец очевиден. Это может занять еще год, но люди, какими храбрыми и решительными они бы не были, не смогут противостоять самолетам и артиллерии с палками и камнями. Ни одна из сторон не имеет производственных ресурсов для ведения современной войны, и это исключительно вопрос о том, сколько каждый из них может получить извне".

Ланни было определенно и категорически сказано, что "губернатор" не будет ничего с этим делать. Но он не мог сдаться. Никто не мог сдаться, кто был на фронте и видел кровопролитие и страдания. Он был слишком тактичен, чтобы сказать: "Пожалуйста" или "Вы должны" или что-нибудь в этом роде. Он просто рассказал, что видел своими глазами и слышал своими ушами, и это было лучше, чем любой фильм, которым ФДР мог бы наслаждаться наверху. Во-первых, Труди и визит в Шато-де-Белкур. Затем поездка в Испанию, и информация, полученная от капитана под звуки пушек. Ланни заявил: "Это нападение является началом войны на цивилизацию, и она не остановится, пока последний бастион не будет взят. Лучшие военные мозги в Европе планируют её, и на этот раз они ничего не упустят".

Эта Кассандра в брюках имела преимущества, потому что всего несколько недель назад он предупредил своего слушателя, что Франция должна стать следующей жертвой, и теперь он был в состоянии привезти детальные планы этой будущей операции. Он рассказал то, что он слышал из уст де Брюинов и барона Шнейдера во время двух длительных переговоров. Когда Ланни разговаривал с нацистами, он говорил неправду с осторожностью, но до президента своей страны он доведёт точную истину, и не скроет ни одного имени, за исключением, возможно, имени собственного отца. ФДР был тот, кто имел право знать, и Ланни должен отдавать предпочтение этой службе, отодвинув все остальное на второй план. Были вещи, которые он не мог изложить на бумаге, но лично в этой спальне он получил возможность их сообщить.

— Есть причины, губернатор, почему вы должны понять мое отношение к семье де Брюинов. Французу ничего объяснять не надо. Но американцу объяснить обязательно. Мари де Брюин сделала меня своего рода крестным отцом этих двух мальчиков. И они до сих пор считают меня им. Они не держат никаких политических секретов от моего отца или меня. И так случилось, что я нахожусь в центре надвигающейся бури во Франции. Я рассказываю вам об этом для того, чтобы вы знали, что, когда я вам говорю об этом, то я действительно знаю об этом. В будущем, в моих посланиях пусть де Брюины будут Сен-Дени, и барон Шнейдер будет мистером Тейлором.

— Вы подготовили список псевдонимов?

— Я подготовил список таких имен. Курт Мейснер будет Кайзер. Именно там началась его преданность, и может закончиться снова. Вы понимаете, что Курт был офицером старой армии. Это было та армия, которая отправила его в Париж во время мирной конференции. Его брат Эмиль является генералом, а Курт является агентом той же армии сегодня. Вы должны знать, что у немцев есть полдюжины организаций, ведущих свою секретную работу за рубежом. Есть такая у Геббельса, и я полностью уверен, что у Геринга есть своя собственная. Розенберг, ответственный за официальную нацистскую религию, имеет свою. Такие же есть у СС и у гестапо, или тайной государственной полиции. Старая армия, рейхсвер, имеет, пожалуй, самую большую из всех. Её офицеры первоклассны и смотрят на нацистов, как на выскочек и самозванцев. Все они за Фатерланд, конечно, но старая армия делает, что хочет, и хранит свои секреты. Я не уверен, но я получил намеки, что Курт и граф Герценберг не самые задушевные друзья. Тот факт, что мне показывал Шато-де-Белкур офицер СС, указывает на то, что нацисты заправляют в посольстве, в то время как организация Курта служит армии.

— Возможно, Курт признался вам, что Кагуляры получают деньги от него?

— Нет, и я уверен, что он никогда не признается. Даже если его побудит дружба, он всегда находится под присягой. Но вы знаете, как это бывает. Вы можете почувствовать запах в атмосфере. Оба Шнейдер и де Брюины дали понять, что возьмут деньги из любых источников, им все равно, кто их даёт. И, само собой разумеется, что Гитлер предпочел бы захватить Францию при помощи революции, а не дорогостоящей войны. Можно спросить себя, что Курт делает в Париже? Когда он покинул мой дом на Ривьере и вернулся в Германию, чтобы там жить, он был музыкантом, посвятив себя творчеству, и вёл самую суровую жизнь. Я сомневаюсь, что у него было пять сотен долларов в год, чтобы содержать себя и свою семью. А теперь он живет в фешенебельной квартире с белокурой секретаршей и бывшим солдатом, обслуживающим его и возящим его в лимузине. Зачем все это? Явно, чтобы выяснить, какие высокопоставленные французы продаются, и купить их.

— Французы знают, что их продают?

— Некоторые знают, а некоторые нет, Гитлер, хитрый, как дьявол, когда захочет. Он протягивает оливковую ветвь с одной стороны, держа кинжал за спиной в другой. Может быть, кто знает, если французы примут оливковую ветвь, он не будет использовать кинжал. Многие из них предпочитают верить в это. И не всех можно купить за деньги. Они хотят разорвать союз с красными, подавить профсоюзы и забастовки, а Гитлер тот, кто знает, как это сделать. Во всем мире для этого существует одна идеология и одна техника, и это быстро распространяется. Диктаторы все братья крови под своими шкурами.

"Под их рубашками", — вставил ФДР, с улыбкой.

— Коммунисты придут в ярость, если это услышат, но это факт, что Муссолини взял свою технику от большевиков, их Агитпроп, их ГПУ, молодежное движение и всё шоу. Когда я впервые встретился с Муссолини, он сказал мне: Фашизм не для экспорта. Но как только он твердо уселся в седле, то передал свой мешок трюков Гитлеру. А теперь эти двое одолжили его Франко и маленьким балканским диктаторам. Я наблюдал за Круа де Фё, за Женнесс Патриот и всеми остальными во Франции, и все они являются стандартизированным продуктом. Если следовать этой формуле, то можно производить этот продукт в любой части мира, где можно собрать деньги на рубашки и нарукавные повязки, знамена и барабаны, и на зарплату демагогам. В этой стране, как мне сказали, рубашки имеют цвет серебра, или золота, или просто белые. Эти цвета больше подходят для страны, где могут позволить себе оплачивать счета из прачечной.

Последнее высказывание подвело беседу к Форресту Квадратту и разговорам на борту Bremen. Бывший поэт, как и Курт, так и никогда не признался бы, что он является нацистским агентом, но он продемонстрировал широкое знакомство с искусством получать деньги у богатых, а также знание имен и адресов лиц, которым мог понравиться государственный переворот против Нового курса. Ланни сказал: "Он точно знает, чего он хочет, и снова это стандартный продукт. Квадратт беседует с американцами, а Курт общается с французами. Они используют разные наборы фраз, но, смысл их одинаков".

— Они действительно думают, что они могут добиться успеха в такой свободной стране, как Америка?

— Я уверяю вас, что они очень быстро делают успехи, и полны уверенности. Они считают, что Новый курс не сможет долго продолжаться, накапливая бесконечно государственный долг. И когда вы должны будете остановиться, наступит крах, и это будет их шанс. Сама свобода, которой мы так гордимся, является гарантией их успеха. Она сделала нас бессильными, мы не можем принимать меры против тех, кто использует свою свободу, чтобы уничтожить нашу.

"Трудно понять, что я могу сделать, пока они не принимают явных действий". — ФДР, казалось, мыслил вслух, и Ланни быстро вставил: "Вы открыты к предложению, губернатор"

— Всегда, конечно.

— Мы допускаем, что американские граждане, имеющие миллионы долларов, имеют право использовать их, чтобы отравлять общественное сознание. Но, конечно, мы не должны предоставлять такое право иностранцам, приезжающим и строящим козни против нас. Почему бы какому-нибудь конгрессмену не предложить закон, требующий от всех агентов иностранных государств регистрации, скажем, в Государственном департаменте, информируя, какое правительство они представляют, какие деньги они получают, и характер их деятельности? Если американские граждане получают заработную плату от иностранных правительств, почему бы не обязать их делать то же самое? Это обратило бы внимание общественности на них. Некоторых это напугает, а тех немногих, кто попытается сохранить свои деяния в тайне, можно будет заключить в тюрьму.

— Ей-богу, Ланни, это идея! Я об этом подумаю.

Молодой человек покраснел от удовольствия. — "Вы знаете мою позицию, я не могу делать какие-либо предложения конгрессменам. Но вы, без сомнения, то и дело делаете их".

"На самом деле, довольно часто!" — ответил президент с широкой улыбкой. — "Они не всегда принимаются, но я продолжаю пробовать".

Они вернулись к разговору о Квадратте, и Ланни сказал: "Я считаю, что он у меня на крючке, и я смогу много узнать о его действиях". Но президент ответил, что у него есть богатые источники информации по Соединенным Штатам. Он хотел, чтобы сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт вернулся в Европу, где у него были перспективные возможности. Рузвельта на самом деле пугала перспектива однажды утром прочитать, что Франция оказалась в руках фашистов. Он жаловался, что Государственный департамент ничего не знает об этих интригах, и задавался вопросом, что эти благовоспитанные молодые джентльмены сделают с такой информацией, когда они её получат.

ФДР был свободным и легким собеседником, что объясняло, почему у него было так много врагов. Он описал своему посетителю это почтенное и несколько заплесневелое здание, обитатели которого имели свойство принимать цвет окружающей их среды. Государственный секретарь Халл был самым почетным и гордым юристом, который когда-либо спускался с гор Теннесси, но он был несколько старомоден в своем мышлении и предан своей идее, что свобода торговли решит все проблемы народов.

Он был бывшим сенатором и обладал доверием старших государственных деятелей в большей степени, чем сам ФДР. Поэтому ФДР был вынужден под разными предлогами назначать в Государственный департамент молодых людей. — "Но беда в том, что все они стали носить цилиндры и короткие гетры, и в настоящее время я обнаружил, что новый состав Государственного департамента стал более величественным, чем старый".

Ланни усмехнулся. — "Может быть, вы захотите поручить мне собрать сведения о них для вас".

"Нет", — был ответ. — "Я уже знаю их слишком хорошо". Потом великий человек засмеялся и продолжал: "Я действительно осуждаю распространение этих реакционных учений по всей Европе, я хочу знать, что я могу с этим поделать, когда и как".

Это был удобный случай, о котором Ланни мечтал, и он воспользовался им без колебаний. — "Могу ли я сделать еще одно предложение, губернатор?"

— Всегда, Ланни. Поверьте, я рад использовать мысли других людей. Вы жили среди этих новых движений и видели, как они росли, в то время как для меня они почти непостижимы. Я слышал рассказы о том, что делают нацисты, и мне кажется, будто это кошмар.

— Это примитивное варварство, использующее все достижения современной науки, что делает его наиболее опасным движением в истории человечества. Последнее проявление зверя в человеке против ограничений цивилизации. Первым делом в борьбе с ним необходимо понять, что это такое. И здесь вы можете помочь больше, чем любой другой человек в мире. Ибо в дополнение к обладанию самой мощной исполнительной властью в мире, вы величайший просветитель в мире. И не думайте, что это просто грубая лесть. Вы можете обратиться к двадцати или тридцати миллионам американцев в любое время, когда захотите. И рано или поздно ваши слова дойдут до каждого грамотного человека на земле.

— Вы хотите, чтобы я предупредил их о заговоре Кагуляров?

— Нет. Французский народ будет возмущен вашей претензией знать больше об их делах, чем они сами. Я не считаю даже, что вы должны назвать нацистов, фашистов или фалангистов или любую другую группу. Но, конечно же, как выразитель мнения ведущей демократии мира, вы можете предупредить наш народ, что диктаторские режимы, которые распространяются по миру, являются силами зла, врагами всякого свободолюбивого человека. Конечно, это ваша обязанность, как лидера свободного мира, выступить против агрессии, и сказать, что каким-то образом должен быть найден способ изоляции агрессоров и средство, делающее невозможным им нарушить мир и порядок на земле.

Ланни высказал свое мнение и знал, когда остановиться. Президент сидел и смотрел перед собой с морщинами на лице, и Ланни наблюдал за ним. Большая и решительно благородная голова, или такой она казалась поклоннику. Седеющие волосы, начинающие редеть со лба и на макушке. Широкие плечи, тяжелые и энергичные руки лежали расслабленно на простыне. Куртка пижамы в сине и белую полоску открывала могучую грудь. В этой большой голове был мозг, и внутри него, с помощью какого-то процесса за пределами понимания всех ученых на земле, генерировалась цепочка мыслей, которые могут изменить судьбы мира. Ланни боялся дышать или моргнуть глазом, опасаясь прервать эти мысли.

Наконец, президент заговорил, его голос был низким и тяжелым. — "Вы правы, Ланни. Я считаю, что я сделаю это. Это вызовет скандал, но пришло время высказаться. Я планирую поездку на запад, и там сделаю несколько выступлений. Не хотели бы вы написать одно из них?"

Все знания, которые приобрел Ланни Бэдд за всю свою жизнь в праздном классе, покинули его в этой сложной ситуации, и он выдавил из себя: "Я, губернатор?"

— У меня много дел, а хороший руководитель никогда ничего не делает сам, что он может поручить другим. Вы полны мыслями на эту тему, и почему бы их не высказать на бумаге? Я не говорю, что я не изменю их, но вы сделаете первый проект.

— Хорошо, если вы так считаете.

— Давайте изложите ключевые фразы на бумаге без задержки. Вы печатаете на машинке?

— Да.

— Хорошо, она там в углу. Включите свет и представьте себя величайшим просветителем. Вы собираетесь написать несколько предложений, которые все грамотные люди на земле прочтут и поймут.

"Мой Бог!" — воскликнул сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. — "Если я в состоянии нажимать на клавиши!"

Этот дружелюбный великий человек был не так, чтобы очень доволен наивностью своего гостя, но он научился выполнять свои многочисленные обязанности с приправой весёлости. "Не используйте слишком грубую лексику", — предупредил он. — "И помните свои обязанности!"

Ланни подошел к пишущей машинке, сел, снял крышку, включил свет и вставил в неё лист бумаги. Его голова была в смятении, но это смятение было полно слов и фраз, потому что всю свою жизнь он был великолепным рассказчиком. И теперь за многие годы его речь должна стать угрозой для нацистской фашистской диктатуры. Предложения приняли форму, и он обнаружил, что его пальцы были готовы настучать их. Когда он закончил, он прочитал: "Настоящее правление международного бесправия началось несколько лет назад. Оно началось неоправданным вмешательством во внутренние дела других государств или вторжением на чужие территории в нарушение договоров и достигло стадии, когда сами основы цивилизации находятся под серьезной угрозой".

"O.K.", — сказал президент, а голова Ланни была ещё в большем смятении, чем когда-либо. Но, тем не менее, это не помешало составить еще одно предложение. Он набрал его, а затем прочитал: "Невинные народы, невинные страны сейчас жестоко принесены в жертву жажде власти и превосходства, которое лишено всякого чувства справедливости и гуманных соображений".

Опять же слушатель сказал: "O.K."

Затем третье предложение, которое, казалось, имело решающее значение для ее автора: "Когда эпидемическое заболевание начинает распространяться, то сообщество одобряет и включает в карантин заболевших с целью защиты здоровья сообщества против распространения болезни".

"Отлично!" — воскликнул президент. — "Возьмите это основной мыслью для вашего выступления. Все в мире понимают природу карантина". Затем он приказал: "Прочитайте все это мне". После прослушивания он спросил: "Если я скажу что-то подобное, вы будете удовлетворены?"

— "О, губернатор! Это сделает меня гордым, как собаку с двумя хвостами".

ФДР хихикнул. — "Откуда вы взяли эту фразу?"

"Где-то в Англии, у них там есть такие собаки". — Ланни нравилась тоже шутить.

Президент погрузился в свои мысли, и они были не о собачьих хвостах. "Давайте рассмотрим такой вопрос", — сказал он. — "Немецкий народ имел какие-то реальные обиды, не так ли? В Версальском договоре были положения, который были навязаны, и которых там не должно было быть".

— Несомненно, да, губернатор. Я влип в неприятности, высказываясь против этих положений.

— Тогда предположим, что, признав этот факт, мы создадим трудности для нацистов. Вставим такой пункт, который вырвет из-под них почву. Напечатайте это…

И он стал диктовать фразу за фразой, в то время как Ланни печатал: "Это правда, что нравственное сознание мира должно признать важность устранения несправедливости и вполне обоснованные претензии, но в то же время оно должно пробудить кардинальную необходимость почитания святости договоров, уважения прав и свобод других лиц, а также положить конец актам международной агрессии".

Ланни напечатал эти слова, и зачитал их снова. "Эта вставка что-нибудь ухудшит?" — спросил другой.

— Она демонстрирует мне, что значит быть государственным деятелем.

Так они оба остались довольны сами собой и друг другом. "Я хочу речь на двадцать минут", — объяснил президент — "около десяти машинописных страниц. Как скоро вы можете её подготовить?"

— Я сделаю это сегодня. Поверьте мне, я не буду ложиться спать, пока она не будет закончена.

— Пошлите её в гостиницу Гаса, как только она будет готова. Я скажу ему, чтобы он её ждал. Я думаю, что я её использую в Чикаго, где я планирую выступить на открытии моста Ауте драйв. Берти МакКормик взбесится!

— Не беспокойтесь и поручите всё мне, губернатор.

— Я, вероятно, изменю текст так, что вы его не узнаете, но суть там останется. У меня было нечто подобное в моей голове в течение длительного времени. Я говорю вам заранее, я ничего не сказал за всю мою карьеру такого, что вызовет такую ярость у оппозиции, как эти полудюжины предложений, и ярость будет не только среди республиканцев!

Ланни пошел в свой гостиничный номер, достал свою собственную пишущую машинку и сел за работу. Ему не нужно было заказывать кофе, потому что он находился в состоянии экзальтации. Наконец, теперь он собирается изменить мир! Любая вещь, которую он когда-либо делал в своей жизни, была подготовкой к этой работе. Его голова была настолько полна идей, что было трудно разобраться в них. Разоблачение всей фашистской агрессии, призыв к солидарности всех демократических сил и всего три тысячи слов!

Он расхаживал по комнате и приводил в порядок свои мысли. Нацистское фашистское накапливание вооружений. Усилия миролюбивых народов для роста взаимопонимания. Устав Лиги Наций. Пакт Бриана-Келлога. Договор девяти держав. Когда он всё прояснил в своей голове, он сел и всё напечатал за полночь. Он пересмотрел напечатанное, сделал исправления, порвал и перепечатал. Он работал в лихорадке, пока солнечный свет не проник в его комнату. Последнюю задачу, изготовление чистой копии, можно было бы поручить стенографистке гостиницы. Но он подумал: "Если ФДР выступит по моему тексту, тогда она может вспомнить его!" Нет, он должен был сделать все это сам.

Он позволил себе роскошь сделать для себя одну копию под копирку, которую он опечатает и уберёт в свой сейф в Первом Национальном банке Ньюкасла, где отец Эстер Бэдд был президентом. Все более ранние проекты были разорваны на мелкие кусочки и отправили вниз в емкие сточные трубы города Вашингтона. Первый экземпляр был запечатан в конверт и адресован Гасу Геннеричу в отель Мэйфлауэр. Ланни вызвал посыльного и вручил ему драгоценное официальное письмо, предупреждая его, что это очень важно. Чтобы стимулировать его чувство долга, ему было вручено полдоллара. Ланни подождал, пока Гас не позвонил: "O.K., Захаров". Потом он опустил шторы, выключил телефон, вывесил табличку "Не беспокоить", и заснул сном человека, кто преуспел в изменении внешней политики своей страны.

В Ньюкасле Ланни нашел своего отца в страшном недовольстве. На прошлой неделе непривилегированные акции Бэдд-Эрлинг Эйркрафт потеряли семь пунктов на рынке. Другие акции откатились еще ниже. Бизнес отступал, в воздухе чувствовалась паника. После всех расходов Нового курса ни у кого не осталось достаточно денег, чтобы купить что-нибудь, а на складах накапливались товары. Конечно, Робби обвинял Того человека. Ланни, скрывая свою тайну, чувствовал себя подколодной змеёй. Он вежливо слушал и не сказал ни слова, пока Робби осуждал безумие попыток вернуть процветание расходами. У нас огромный государственный долг, и где мы были? Нет места, где Робби Бэдд хотел бы быть!

Неприятности никогда не приходил в одиночку. Те активисты Конгресса производственных профсоюзов, которым удалось попасть на завод Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и отравить умы рабочих, теперь дошли до такой стадии, когда требуют провести конференцию с участием администрации Робби. Это называется актом Вагнера, который обязывает Робби вести переговоры с ними. Но он стиснул зубы и не собирался признавать акт. Он готов закрыть свой бизнес, прежде чем позволит любым лидерам банды указывать ему, как вести дела. Ланни хотел сказать: "Ты настоящий анархист, Робби", но вместо этого он рассказал, как он только что продал за тридцать тысяч долларов картину, которую купил за чуть больше четырех тысяч.

Робби не могли не щекотать такие новости. Лучшие показатели, чем ему когда-либо удалось добиться за всю свою деловую карьеру! Там должно быть где-то есть подвох, и он спросил: "А не поймёт ли эта старая женщина, что ты её обобрал?"

Ланни ответил: "Миссис Фозерингэй настоящая леди. И она никогда не обмолвится, сколько она заплатила за свои художественные сокровища. Я сомневаюсь, помнит ли она это более чем несколько дней. Она получила то, что приносит ей счастье каждый раз, когда она смотрит на эту картину. А её для неё нашел я, а не кто-то другой".

Осторожный отец хотел бы знать, что его сын собирается делать со всеми этими деньгами. Он был бы рад, если бы сын ответил: "Внесу их в Бэдд-Эрлинг Эйркрафт". Но Ланни был уклончив. Он расскажет об этом позже. Отец сказал: "Я надеюсь, что ты не отдашь их своим радикалам". Робби считал, что "радикальное движение" возникло в значительной степени благодаря извращенной щедрости его сына.

Ланни обдумал всё и решил подсластить пилюлю своему отцу, как он делал это с остальной частью светского общества. "Нет", — серьезно ответил он. — "Я понял, что мир не собирается меняться так быстро, как я надеялся. Я определенно завязал с политикой. Я собираюсь удалиться и возделывать свой собственный сад". Было трогательно видеть, как жадно всё это заглотал его отец. Это сделало его настолько счастливым, что он забыл о фондовом рынке и Конгрессе производственных профсоюзов на остальную часть вечера.

Они уселись в его кабинете, и пока он курил длинную темную сигару, которую вытащил из обертки из золотой фольги, Ланни рассказал о своем визите к де Брюинам и более позднем в Ле-Крезо. Он не рассказал о своём посредничестве между Людьми в капюшонах и нацистами. Но рассказал, что разговор шёл о самолетах, что было правдой, и что барон признал, что немцы здорово опережали его страну. Ланни рассказал ему о характеристиках нового истребителя Бэдд-Эрлинг, и теперь барон хотел увидеть Робби Бэдда у себя. Робби не нужно было указывать, что это может означать что-то действительно крупное. "Я планировал увидеть Геринга", — сказал он — "Но я сначала увижусь с бароном, и это поможет мне с генералом". Это была суть поведения человека, занимающегося вооружениями, чтобы играть на противоречиях двух соперничающих стран.

Ланни рассказал о заговоре Кагуляров и фортификациях в саду де Брюинов. А также о беседе с Квадраттом и нацистских усилиях объединить все различные виды "рубашек" в Америке. У Ланни была надежда, что его отец поможет ему "открыть" эту тему, но все, что сказал Робби, было: "Новый курс делает все возможное, чтобы заставить случиться чему-то подобному у нас, и если они продолжат напрашиваться на это, они могут это получить". Ланни был уверен, что его отец имел информацию по этой линии. Но единственный способ, как Ланни мог бы получить её, был вести себя с Робби, как с Куртом: делая вид, что изменил свою точку зрения и одобрил заговор. Но Ланни не мог заставить себя сделать этот шаг. Робби мог зайти достаточно далеко без всякого поощрения. А с поощрением он мог быть сам серьезно вовлечен, а Ланни не хотел иметь это на своей совести. Назад к башне из слоновой кости!

Под шляпой исследователя параномальных явлений жужжала пчела. Эта пчела издавала звук: ''Хафф"-а потом" Хаффи"-а потом" Хаффнер". Эта пчела выдала: "Мастер по самым сложным замкам", а затем "американец". По прибытии в Нью-Йорк Ланни пришла в голову мысль просмотреть раздел телефонной книги по профессиям. В разделе "специалист по замкам" он не смог найти ничего, что напоминало Хафф, или Хаффи или Хаффнер, поэтому он нашел слесаря не слишком далеко от своей гостиницы, и прогулялся туда. Там он спросил: "У меня в моем доме в Коннектикуте есть сейф, а я забыл комбинацию. Что мне нужно сделать?"

"Вы должны обратиться к человеку, кто знает, как открывать сейфы", — был не очень разъясняющий ответ.

— А вы знаете как?

— Нет, к сожалению, я просто обычный слесарь.

— Можете ли вы порекомендовать кого-нибудь?

— Лучший специалист в Нью-Йорке Гораций Хофман.

Ланни подавил всплеск эмоций. Хафф-Хаффи-Хаффнер-Хофман! — "Он честный человек?"

— Он один из основателей нашей Американской ассоциации мастеров по замкам. Вы не найдете лучшего специалиста в этой области.

— Где я могу его найти?

— У него есть мастерская в Гарлеме с самым большим количеством ключей во всём мире, как он утверждает. Человек открыл свою записную книжку и дал Ланни адрес и телефон. Хофман с одним ф, сказал он. Ланни поблагодарил его и пошел к телефонной будке и позвонил по полученному номеру.

— Могу ли я поговорить с мистером Хофманом?

Голос ответил: "Это я", и Ланни объяснил: "Я ищу слесаря, который работал с заказчиком по имени Захаров".

Ответ наслал целый рой гудящих пчел внутрь и вокруг головы Ланни. — "Я знал мистера Захарова. Я много работал на него".

— Могу ли я спросить, вы когда-нибудь занимались глубоководным погружением?

— Я делал это для мистера Захарова, и чуть там не погиб.

Ланни хотел сказать: "Боже мой". Но его подготовка не позволила ему это. — "Мистер Хофман, меня зовут Бэдд. Я был другом сэра Бэзиля Захарова, производителя вооружений. Вы имеете в виду этого человека?"

— Да, это он.

— Могу ли я прийти и поговорить с вами?

"Конечно. Я в мастерской, если меня не вызовут на какую-нибудь работу" — Это был приятный голос, и, по-видимому, образованного человека. Ланни сказал, что он будет там через полчаса.

Это была небольшая, но хорошо оборудованная мастерская с большими задними комнатами. У хозяина всё лицо было испещрено глубокими и многочисленными морщинами. Его волосы были седыми, хотя ему не было ещё пятидесяти. Ланни представился и был приглашен в заднюю комнату, меблированную, как комбинацию комнаты отдыха и музея. Её стены были увешаны такими видами ключей, каких никогда Ланни не видел и даже не представлял, что такие могут существовать в мире. "Это мое хобби на протяжении всей жизни", — объяснил хозяин. — "Некоторые из них являются самыми новейшими, а другие самыми старыми ключами, которые когда-либо делали".

"Я вижу, вы не обычный слесарь", — ответил посетитель. — "Вас можно назвать Мастером по самым сложным замкам".

— Теперь я знаю, что вы были на самом деле другом мистера Захарова, потому что он называл меня: der Meister-Schlosser.

— Я хочу рассказать вам странную историю, мистер Гофман, но сначала позвольте мне задать один или два вопроса. Вы когда-нибудь слышали о крейсере Гемпшир?

— Конечно. Именно там я едва не погиб.

— Вы ныряли за золотом на борту?

— Совершенно верно.

— Вы когда-нибудь видели руку Китченера, высунувшуюся из воды?

— Я не знаю, что это была рука Китченера. Но человеческая рука выплыла из комнаты, которую мы открыли, а затем два трупа. Они почти свели нас водолазов с ума, потому что мы думали, что они охотились на нас. Течение захлопнуло тяжелую дверь, и мы оказались в ловушке. Один человек был убит, а у другого была сломана спина. Я думал, что мне пришел конец, и когда я пришел в себя в больнице, я обнаружил, что мои волосы поседели. Мистер Захаров рассказать вам эту историю?

— Он никогда не говорил об этом в течение своей жизни, а рассказал мне об этом после своей смерти.

Это утверждение никогда оставляло людей без внимания. Ланни рассказал, как его отец был европейским представителем Оружейных заводов Бэдд, и как он встретился с королем вооружений в возрасте тринадцати лет и стал одним из его друзей. Когда герцогиня Захарова умерла, Захаров стал посещать спиритических медиумов, и Ланни привёл к нему одну, и а потом произошло много странных и необъяснимых случаев. В одном из самых последних Захаров объявил о своей собственной смерти, а через несколько часов после этого Ланни прочитал об этом в газетах. Недавно на другом сеансе, голос назвался сэром Бэзилем и рассказал Ланни о Гемпшире, на котором умер лорд Китченер, и о золоте на дне моря, засыпанном песком, и о плавающей человеческой руке. Ланни имел с собой свою записную книжку и прочитал фразы, какие он тогда записал.

"Мастер" рассказал свою историю в ответ. Его мастерство в открытии сейфов и замков, которые никто не мог открыть, принесло ему известность в столицах Европы. И около пяти лет назад его подвиги привлекли к себе внимание "мистера Захарова". (Ланни никогда не слышал, чтобы сэра Бэзиля так называли, но он признал это в качестве американизма, и воспринял это вежливо.) Мистер Захаров пригласил мастера в реконструированный старинный замок в Биаррице на очень изысканный обед-вечеринку. Там пузатые и седобородые финансисты со всей Европы пили шампанское и танцевали с молодыми девушками до упаду, после чего заснули вповалку. Сам мистер Захаров не танцевал, и очень скоро понял, что выбрал не ту вечеринку для американца. Так эти двое остались беседовать за пустым обеденным столом с белокурой красоткой с алмазной бабочкой в волосах, крепко спящей на коленях короля вооружений. "Когда вы приглашаете таких молодых дам на вечеринки, а затем не обращаете на них никакого внимания, вас считают невеждой", — объяснил слесарь. И Ланни ответил: "Я там бывал".

Мистер Захаров хотел, чтобы Хофман принял участие в экспедиции по подъёму золота стоимостью десять миллионов долларов. Было известно, что оно находится в хранилище Гемпшира. Хофман давно дал зарок от глубоководных погружений, но тогда позволил себе соблазниться "сказочной наградой". Место затонувшего крейсера было обнаружено и отмечено буем, а немецкое спасательное судно было оборудовано всякого рода современными приборами. Гемпшир лежал на глубине свыше ста метров, и, как было установлено, под глубоким слоем песка. Но подступы к нему были прокопаны, и вход был оборудован электрическими фонарями. Взрывчатые вещества не применялись из-за огромного количества боеприпасов внутри крейсера. Хранилище оказалось полным больших сундуков, содержащих золотые монеты, но они были слишком тяжелыми, чтобы их могли унести водолазы. Их надо было открывать, и совками перегружать монеты в холстяные мешки, утомительный процесс. В Северном море часто бывают циклоны. И спасательному судну пришлось искать укрытие в порту. Когда оно вернулось, остов крейсера был снова погребен под песком. Это стоило большого труда, и было много неудач, которые завершились захлопыванием стальной двери хранилища, в которой находились водолазы. Что довело их до полусмерти. В целом они подняли золото на сумму около полумиллиона долларов. Не может быть никаких сомнений в том, что все остальное осталось там, как Ланни было сказано во время сеанса. "Пусть кто-то еще занимается этим", — заметил мастер. — "Мои пальцы застрахованы на сотню тысяч долларов, но даже при этом, я не хочу потерять их".

"У меня нет никакого интереса к сокровищам", — ответил сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт — "я хотел только услышать рассказ об этом. Я искал вас не для того, чтобы узнать, где находится золото Гемпшира. Я хотел понять, почему старой бывшей польской служанке, которая живет в доме моей матери, стало известно, что на крейсере лежит золото, и что сэр Бэзиль Захаров послал достать его водолаза под именем Хафф, или Хаффи или Хаффнер".

"Вы можете изучать меня, мистер Бэдд," — сказал Meister-Schlosser.

Ланни покорила эта необычная личность, человек французского происхождения, который нашел себя в этом мире американской изобретательностью. С детства он был очарован всякого рода замками. Разбирал и собирал их снова. Он сделал предметом своей жизни их изучение, и теперь утверждал, что сможет открыть любой сейф, какой мог бы быть создан. Из-за этой способности он имел много приключений, посетил странные части света и познакомился с принцами и миллионерами. Никто из них не привёл его в восторг. Но в американском стиле он говорил, что был рад встретиться с ними. Он выполнял свою работу спокойно, и в то же время изучал личности своих работодателей и формировал проницательные суждения о них.

Ланни пригласил его на обед и слушал его рассказы. Некоторые смешные, но большинство страшные. Задохнувшиеся дети, запертые в сундуках. Мясники и скорняки, которые сами заперлись в холодильниках и замерзли. Банкиры, которые забыли комбинации в их собственных хранилищах. Умершие скупцы, оставившие свои сокровища запертыми, и наследники, ставшие драться между собой, когда увидели деньги или золото. Конечно, были и аморальные возможности, и надо было иметь сильный характер и здравый смысл, чтобы использовать такой талант, какой приобрёл Гораций Хофман. Его вызывали в Москву открыть сейфы, содержащие драгоценности короны. И там он встретил Сталина, и ему было разрешено приобрести за символическую сумму замечательную коллекцию индийских, китайских и российских "животных замков". Привезя золото с Гемпшира в Берлин, он встретил Ялмара Шахта, который пригласил его на празднование Майского дня, где выступал Гитлер, вскоре после того, как он стал канцлером. "Я был достаточно близко, так что я мог бы воткнул в него нож", — сказал Meister-Schlosser.

"Что вы думаете о нем?" — спросил Ланни.

— Я не был впечатлен. Он был без шапки и носил потертый коричневый плащ. Кричал высоким голосом. Я думаю, его немецкий груб и плох.

"Он родом из Австрии, из долины реки Инн, страны мойщиков бычков". — Ланни рассказал историю крестьян, которые хотели выиграть приз, предлагаемый за лучшего белого бычка. Но у них был только черный. Каждый день они мыли его, и на конкурсе они настаивали так громко, что он был белым, что взяли приз.

Сам Ланни по поводу Гитлера мнения не высказывал, но некоторое время вёл разговор о Германии, чтобы выявить точку зрения своего гостя. Он обнаружил, что разум Хофмана не был обременен социальными теориями, но он имел инстинктивную реакцию человека, живущего в свободной стране и отвергающего милитаризм и его атрибуты. Этого было достаточно для целей Ланни. И после того, как они провели часть дня за беседой, он заметил: "Мистер Хофман, я не знаю, сможете ли вы принять мое заявление, что Захаров никогда не говорил мне о крейсере Гемпшир при своей жизни. Я не стал бы винить вас ни в малейшей степени, если вы не поверите этому заявлению".

— Нет, я вполне готов принять его, мистер Бэдд. Я слышал истории о паранормальных явлениях, хотя, я должен признать, что никогда не слышал ничего столь поразительного.

— Я вынужден поразмыслить над этим вопросом, потому что такие вещи случались со мной много раз. Мне кажется, что этот случай нужно исследовать. Вам будет интересно попробовать?

— Что вы предлагаете?

— Я хотел бы предложить вам попробовать серию сеансов с этим польским медиумом, и посмотреть, удастся ли вам установить связь с Захаровым или с кем-либо, связанным с поиском сокровищ.

— Где этот медиум?

— В доме моей матери на Мысе Антиб. Она уже в годах, и я не мог привезти ее в Нью-Йорк, но я мог бы попросить мою мать привезти ее в Париж. И мне интересно, сможете ли вы, кто столько путешествовал, приехать туда в качестве моего гостя. Я был бы рад оплатить ваши расходы в обе стороны в обмен на удовлетворение моего любопытства. Кроме того, вы могли бы провести слесарные работы для меня. В поместье моей матери у нас есть складское помещение, в котором мы держим картины моего бывшего отчима, Марселя Дэтаза, работы которого, как представляется, приобретают со временем всё большую ценность. Ключи от помещения были утеряны, и вы можете помочь нам их восстановить. Возьмите с собой все свои инструменты, потому что там может быть оказаться больше работы на этом старом месте и в других местах.

— Это, безусловно, щедрое предложение, мистер Бэдд. Когда бы вы предложите мне приехать?

— Я отплываю в Саутгемптон в полночь. Я понимаю, что это довольно быстро. Но вы ведь готовы к вызовам в любое время, чтобы спасти жизни людей. Сможете ли вы оставить ваш бизнес, скажем, на месяц?

— У меня жена и дочь, которые заменяют меня, когда я далеко, и у нас есть компетентный помощник. Это действительно неожиданно, как вы говорите.

— Я буду рад вручить вам чек, и я укажу вам банк, где можно его обналичить.

— С этим все в порядке, мистер Бэдд, я знаю вашу семью, а также её продукцию. С точки зрения механики, есть определенное родство между замком и пулемётом. Вы совершенно уверены, что вы хотите, чтобы я приехал, и не соскучитесь, пока будет идти эксперимент.

— Позвольте мне заверить вас, мистер Хофман, что я исследую эту тему терпеливо с момента моего знакомства с этим медиумом восемь лет назад. Я провёл несколько сотен сеансов с ней, а мой нынешний отчим проводит их почти каждый день. Я покажу вам много заполненных записных книжек, а некоторые из этих историй очень похожи на те, которые вы услышите сами.

"Хорошо", — сказал Meister-Schlosser. — "Вы расскажите мне ваши истории, а я расскажу вам свои!"

Они путешествовали на комфортабельном английском пароходе, и весь путь Ланни старался завоевать доверие этого нового друга. Он рассказывал об исследованиях паранормальных явлений, а иногда и об искусстве, и в свою очередь, выслушивал истории о замках и ключах. Он тщательно избегал политики, но принял меры предосторожности, чтобы подготовить Хофмана к тому, что может случиться, упоминая среди откровений мадам Зыжински молодую пару художников, которых Ланни встречал в Берлине много лет назад в ходе своего бизнеса. Их звали Люди и Труди Шульц, и должно быть, они были против нацистов. Люди на сеансе заявлял, что они его убили. Ланни не знал, что случилось с его женой, но она была упомянута и, видимо, пыталась найти своего мужа, или он пытался найти ее. Хофман отметил, что нацисты, видимо, нашли пути решения проблемы безработицы, но было трудно оправдать их жестокость по отношению к своим противникам. Ланни ответил словами, которые он слышал, как их использовал его отец много раз: "Европейцы еще не научились менять свои правительства без насилия".

Они остановились в Лондоне на пару дней, потому что Ланни хотел видеть Рика. Нина привезла своего мужа в город, и Ланни рассказал им свою историю и десяток или более диких схем, которые возникли, как грибы, у него в голове в течение ночи. Он не знал, что делать. Это зависело от приезда капитана и от его одобрения предложенных планов. "Но я никогда не остановлюсь, пока кто-нибудь не проникнет в подвалы этого замка", — пообещал он.

Рик сказал: "Если Альфи как-то сможет помочь, он оставит колледж и приедет".

"Альфи известный человек", — был ответ Ланни. — "Это работа не для него".

Он не представил своего нового друга старым, потому что Рик тоже был известным человеком, а Ланни хотел оставаться совершенно аполитичным. "Конечно, я, возможно, посвящу Хофмана в мои планы", — сказал он. — "Но сначала пусть примет участие в паранормальных исследованиях".

"Когда всё кончится, дай мне эту историю для антинацистской пьесы", — попросил англичанин.

"Ты забываешь лорда Чемберлена", — вмешалась в разговор его жена. Нина была тихая маленькая женщина, но теперь и она сделала замечание, которое показало, насколько хорошо она понимает мир, в котором живёт. — "Бедный Рик! Он всегда мечтал, что, получив достаточно блестящий сюжет, он сможет убедить имущие классы заплатить ему за угрозу их собственности".

"Бомарше сделал это до Французской революции", — настаивал драматург.

— А потом попал в беду, не так ли?

— Он был в тюрьме в течение всего несколько дней, я полагаю, но он дожил до глубокой старости. Я надеюсь сделать то же самое, с тем, чтобы поприсутствовать на похоронах Муссолини и Гитлера!

Ланни послал телеграмму своей матери и просил её привезти Мадам в Париж на две или три недели. Бьюти Бэдд любила больше всего на свете поездки. У неё сложились хорошие отношения с её многими богатыми друзьями, и они приглашали ее приехать к ним. Одной из причин, почему её сердце разбил развод Ланни, была неутомимость Ирмы в поездках, которая совершала их à la princesse. На этот раз Бьюти была приглашена вместе с мужем, и она, конечно, никогда не путешествовала без своей горничной. Она догадалась, что Ланни успешно провернул какую-то сделку, и это было как в старые времена, когда он тратил деньги на свою мать, а не на жену или вдову какого-то другого человека.

Прибыв в свой парижский отель, первая мысль Ланни была о почте. Ничего от Труди или Адлера, но пришло сообщение от Монка. Он получил отпуск на месяц и будет в Париже через несколько дней. Тогда Ланни позвонил дядя Джессу и назначил свидание на улице. Автомобиль Ланни оставался в Париже, и теперь он вёз своего дядю и слушал новости. Жан снял старую мельницу за пятьсот франков в месяц. Также он нашел архитектурное издание, в котором были земельные планы всех известных шато, в том числе и Шато-де-Белкур. Туристические карты Мишлен давали подробную информацию о всех дорогах. Жан хорошо познакомился с людьми, которые работали на месте всю свою жизнь, и он знал нескольких, которым можно было бы доверить давать взятки.

Еще один элемент информации, который Ланни просил выяснить: немцы, которые работали в замке, никогда не проводили свободное время в этом районе, но всегда в Париже. Жан нашел кафе, в котором они проводили свободное время. Немецкое место, конечно. Существовали несколько немецких островов в этом большом мегаполисе. Красный, розовый и коричневый немецкие острова, как красный, розовый и белый русские острова, и красный, розовый и черный итальянские острова-и так далее для большинства стран на земном шаре. Каждый из них говорил на своём родном языке, ел свою домашнюю пищу, читал свои домашние газеты, спорил и вел свои домашние сражения. Каждый из этих островов был небольшой деревней, полной интриг и шпионажа, завистью и нарушенных надежд. В каждом были свои герои и святые, предатели и доносчики, а также те, кто делал вид, что был самым высокооплачиваемым в данный момент.

Дядя Джесс не задавал вопросов. Но он был не дурак и имел свои собственные мысли. Он знал, что в течение десятков лет его племянник имел дело с социалистами, в настоящее время красные называли их "социал-фашистами". Джесс знал, что существует социалистическое подполье, так же, как и коммунистическое, и у него не было никаких сомнений, что нацисты захватили какого-то активиста этого движения. Джесс никогда не думал, что его племянник жил в безбрачии в Париже, и когда его племянник вдруг стал тратить целое состояние, чтобы вызволить кого-то из подземелья, то было естественно предположить, что это была Freundin.

Депутат также знал, что его племянник поддерживал свои старые отношения с Куртом Мейснером и де Брюинами. Явно, что он не мог делать это, не притворившись, что изменил свои политические убеждения, и именно поэтому он должен был держаться незаметно. Джесс был готов играть в эту игру, но по собственной цене. Он смотрел на Ланни так же, как Ланни смотрел на старую миссис Фозерингай. Каждое существо в море ело то, что могло укусить. Почему бы не самому большому укусу не остаться в семье? Ланни приносил своему дяде большие пачки франков и никогда не спрашивал отчетности. Джесс тратит часть денег на то, что хотел получить Ланни, а остальную часть откладывал подальше до следующих выборов, когда député de la république française придется бороться с противниками, финансируемыми их капиталистическими покровителями. Ланни не хотел бы финансировать красную кампанию, но он был рад платить любому независимо от политической ориентации за помощь в вызволении его социалистической amie из нацистского застенка.

В интересах исследований параномальных явлений, Ланни согласился ничего не рассказывать членам своей семьи о Хофмане, но только то, что он любезно согласился приехать из Нью-Йорка провести эксперименты. Ланни также не сказал своей матери, что он оплачивал расходы гостя, потому что это возбудит ее любопытство и, возможно, ее недовольство. Ланни дал своему новому другу чек, чтобы он оплачивал свои счета самостоятельно. Для Мадам он был просто месье Offman, с французским носовым звуком в конце. Всякий раз, когда он просил, она приходила к нему в номер и занимала место в мягком кресле, откидывала голову, закрывала глаза, вздыхала и охала несколько раз и погружалась в транс. Ланни сказал: "Я буду лучше держаться подальше, по крайней мере, первые несколько раз. Будет интересно посмотреть, связывает ли Текумсе вас со мной".

Они провели их первый сеанс в тот же вечер, и мастер вышел из него совсем потрясенный. Индейский вождь не появился, но с первого момента пришел голос, который претендовал на роль матери Хофмана, которая умерла, когда он был ребенком. Она говорила о ферме на Голубом хребте в Вирджинии, о доме с красным глиняным полом, о полдюжине братьев и сестер, а также о своих собственных светлых волосах, заплетенных в две косы до колен. Она упомянула различные семейные детали, некоторые из которых маленький Гораций помнил лишь смутно. — "На самом деле, мистер Бэдд, это очень удивительно!" Мастер намеренно избегал рассказов о своем происхождении, и ожидал, что "мадам" будет воспроизводить только те эпизоды его карьеры, о которых он дал намеки.

"Я рад", — сказал Ланни. — "Часто результаты разочаровывают, и я не хотел бы, чтобы вы проделали весь этот путь впустую".

Здесь был замок, который потребует от Meister-Schlosser некоторого времени, чтобы его открыть. Была ли это его мать, или это только детские воспоминания, похороненные в его подсознании? Старый вопрос о спиритизме против телепатии. А что такое телепатия и как она работает?

Хофман хотел сразу решить эту проблему. Ему бы хотелось проводить несколько сеансов каждый день, и, будучи методичным человеком, он начал вести записи, как и Ланни. Он быстро завёл дружбу с Парсифалем Динглом, который никогда не переставал говорить о паранормальных явлениях и имел записи, которые займут много времени у того, кто захочет в них разобраться. Парсифаль посетил спиритические сеансы Хофмана, на которых появился Бхиккху Синанаеке, умерший сто лет назад в монастыре на Цейлоне. "Кларибель", к большому счастью, не проявилась. Парсифаль, который раньше пробовал себя в гипнозе, пытался провести эксперимент, гипнотизируя мадам. Всё, что он мог наблюдать в ходе этого эксперимента, были воспоминания о собственной жизни мадам в детстве, что раньше никогда на ее сеансах не было. Он принял правильное решение гипнотически внушить Мадам, чтобы Кларибель больше не появлялась, и это, по-видимому, покончило с ней.

У Ланни, в свою очередь, появилась идея гипнотически внушить Мадам, чтобы проявился Захаров. Это было сделано, и результаты были поразительны. "Этот старик с людьми, кричащими на него" — так объявил Текумсе о нём, а тот начал говорить своим голосом и был очень рад услышать голос своего старого друга с крейсера Гемпшир. Видимо, у него были только приятные воспоминания об этом друге, и в первый раз, как он вошел в "мир духов", он проявил эту тихую иронию, которой обладал, будучи командором английского ордена Бани и кавалером французского ордена Почетного легиона в своей жизни на земле. Он упомянул список сокровищ затонувших кораблей, которые он показывал Хофману, приглашая его выбрать тот, за которым он пойдёт в следующий раз. Кроме того, он рассказал, как он страдал, когда спасательное судно вернулось с одним мертвым и несколькими травмированными водолазами, и как он обеспечивал страховые полисы и иные свои финансовые обязательства перед этими людьми. По-видимому, он был теперь вне пределов досягаемости кредиторов, и ему уже не надо было быть "самым загадочным человеком Европы".

Гораций Хофман поладил с "духами" или кем они были. Он обращался с ними так же нежно, как и с самыми сложными замками. Он говорил убедительно тихим голосом, и они отвечали, как если бы это было волшебство. Он нашел это увлекательным, как в любой игре, и заметил Ланни: "Оказывается, есть более странные вещи в глубинах памяти, чем в море".

Ланни позвонил своему другу лейтенанту Рёриху в Шато-де-Белкур. — "Вы обещали провести вечер со мной". А другой ответил: "Вы обещали пригласить меня". Ланни пояснил, что он был в Чикаго всё время. Они назначили встречу на следующий вечер, и Ланни сказал: "Приведите с собой друга, и мы откроем ему глаза".

Вот так пришли два младших офицера СС, готовые бурно провести ночь. Второго эсэсовца звали Бруно Фидлер, он имел склонность к ожирению. Его круглое красное лицо было покрыто желтоватой щетиной, которую надо было брить два раза в день, но, очевидно, он этого не делал. У него были узкие и коварные глаза, и Ланни сразу подумал: "С ним надо держать ухо востро. С ним не так, как с Рёрихом".

Они были возбуждены, как двое школьников. Они собирались увидеть настоящую порочность Парижа, известную всему миру. Представителей расы господ учили презирать французский декаданс, и, конечно, они смогут презирать его лучше, если узнают, что это такое. И они были полны любопытства, чтобы узнать. Ланни никогда не занимался такого рода вещами, но он наслушался рассказов своих беспутных друзей, как здешних, так и зарубежных, художников, журналистов, дипломатов, приобретателей вооружений, туристов и прочих подонков, которые приезжали в этот город, котрый они назвали "весёлый Пари" в поисках острых ощущений, которые они пропустили дома.

Ланни привёл своих нацистов в одно из самых шикарных мест развлечений, где можно получить всё за деньги. Он заказал отдельный кабинет с обедом на шесть персон. Они заметили дополнительные места и спросили, кто придет. Ланни ответил: "Каких дам, они предпочитают, немок?" Они сказали, что нет, у них было много немецких дам дома. Он продолжал: "Дам из Алжира? Сенегала? Или, возможно, из Дагомеи?" Он шутил. И они тоже пришли в состояние весёлости. Они сказали, что хотят французских дам. Они слышали разговоры, что французские дамы были чрезвычайно страстны, но до сих пор они были разочарованы.

Ланни позвал официанта и заказал три канапе, три литра шампанского и трёх страстных французских дам. Официант трижды поклонился и сказал: "Oui" три раза, и все пришли в веселье. В кабинет горделивой походкой вошли три дамы, несомненно, французские и достаточно молодые, все в макияже и пудре, с почти голыми грудями. Юбки выше колен, открывающие вышитые подвязки не первой свежести, ажурные чулки и туфли с ненормально высокими каблуками. Они вошли, улыбаясь с ямочками на щеках, и намётанными глазами каждая выбрала своего мужчину и уселась справа от него. Они назвали свои первые имена, а джентльмены сделали то же самое. Захлопали пробки шампанского, и быстро начался лёгкий разговор по-французски. Ланни увидел, что к нему села самая молодая и красивая из трёх, и лейтенанту Фидлеру это не понравилось. И как идеальный хозяин Ланни сказал своей даме: "Посвятите себя другому джентльмену, Фифи, он новичок в Париже и хочет больше, чем ему досталось". Это было сочтено восхитительно остроумным, и веселье продолжилось.

Ланни оставил свой бокал почти нетронутым, и сосредоточился на придумывание ярких замечаний, предоставив своим друзьям хорошо проводить время. Вдруг Ганс Рёрих заметил, что их хозяин не пьёт, и сказал: "Вы нас не уважаете, мистер Бэдд! Выпейте свой бокал".

"Я должен сделать неловкое признание", — ответил американец. — '' Я не могу пить шампанское".

— Почему нет?

— Оно сразу ударяет мне в голову.

Молодые нацисты сочли это восхитительным. Американский миллионер, человек, умудренный жизненным опытом, и так уверенный в себе, признаёт, что он не может выпить! "Позор на вас!" — крикнул Фидлер. — "Пить до дна!"

"Вы пригласили нас на вечер, а потом испортили все удовольствие!" — вставил другой нацист. Конечно, это было частью удовольствия.

"Я теряю голову", — признался Ланни. — "И веду себя, как дурак."

"Kolossal!" — вскричал Фидлер. А Фифи захлопала в ладоши: "Ça sera fameuse!"

Хозяин покраснел от смущения. "На самом деле", — сказал он, — "вам это не понравится. Я говорю вещи, которые шокируют".

"Merveilleuse!" — вскричала Туанетта, а Белла и Фифи застучали по столу своими ножами и вилками: "Buvez! Dites les choses horrible!"

Короче говоря, все они хотели увидеть Ланни пьяным, и он повёл бы себя неспортивно, если бы он отказался уважить их. "Хорошо", — сказал он. — "Я вас предупредил", и осушил свой бокал шипучего напитка. Официант, разделяя удовольствие, быстро опять наполнил его, и они хотели, чтобы их хозяин сразу его выпил, но он сказал: "Нет, нет, пожалуйста. Подождите некоторое время". Таким образом, они ждали, скрытно наблюдая за ним, притворяясь, что говорят о других вещах.

В течение двух десятилетий модной жизни Ланни Бэдд имел возможность наблюдать действие спиртных напитков на любимцев фортуны. Один из них Дик Окснард, гениальный художник и любимец нью-йоркского общества, умер от белой горячки. Ланни знал каждый симптом. Так в течение нескольких минут он изобразил глупую ухмылку на своём лице, а затем изо всех сил старался убрать её, но не смог. Нацистские офицеры посмотрели друг на друга и перемигнулись. Рёрих посмотрел на свою даму, а Фидлер на своих двух, и все были в восторге. Ланни будет мигать, и закатывать глаза, а затем все пятеро будут хихикать и вряд ли их можно будет остановить. "Пейте больше!" — вскричал Рёрих, а Фифи предложила бокал Ланни. Он взял его и держал неустойчиво, проливая. Потом встал, поднял его высоко, помахал им неустойчиво в воздухе, и провозгласил: "Heil Hitler!" Конечно, два нациста встали и подняли свои бокалы. Французские дамы, которым заплатили, чтобы они делали то, что им скажут, последовали его примеру. Они выпили за этот тост и сели на свои места. Ланни моргнул, сглотнул два или три раза, и снова поднялся, восклицая: "Der grösste Mann der Welt!" Все встали и снова пили, а он промолвил: "Mein Freund Adi! Prosit, Adi!" и выпил немного ещё. Он пил маленькими глотками, говоря и дико икая между словами, что позволило ему казаться выпившим очень много.

Опьянение действует на разных люди по-разному, и теперь с Ланни Бэдд оно приняло форму дифирамбов lieb' Vaterland и всем его достижениям. Постоянно икая, заплетая язык, он сказал, что немецкий язык был его любимым языком, а немцы были людьми, с которыми он любил находиться вместе. Он был одним из них в душе, и просил их, чтобы они позволили ему видеть их чаще. Он надеялся, что они извинят его за слёзы от счастья, проступавшие во время рассказов о своих посещениях в детстве Замка Штубендорф, о Курте Мейснере, который готовился стать величайшим музыкантом в мире, о Генрихе Юнге, сыне Oberförster, который, не зная об этом, готовился стать одним из лидеров Гитлерюгенда. Он рассказал, как после войны, Генрих посетил великого Ади в тюрьме и рассказал Ланни об этом новом фюрере, предназначенном спасти сначала Германию, а потом весь мир.

"Мир прогнил" — объявлен плейбой. — "Франция глядится прогнившей, и вы можете увидеть эту гниль здесь". Он махнул рукой, указывая на кабинет, на стол, на пищу и Damen. Он говорил по-немецки, так что Damen не знали, что они были Damen и не услышали, что они сгнили verfault. Ланни икнул, сказал Verzeihung и объяснил, что это было от огорчения, когда он думал о коррупции Frankreich, и что он становится absolut schwärmerisch, когда думает о достоинствах Deutschland. Он не возражал от нагромождения чепухи, какую он нёс, потому что он должен казаться пьяным, и к тому времени его друзья также несколько опьянели.

Его трогательную речь была встречена многими Hurra и Heil. Она завершилась объявлением, что гнилая Frankreich будет очищена, как и остальная гнилая Europa. Ланни знал все об этом, и предположил, что его друзья национал-социалисты также знали. Но, возможно, они не понимали, насколько близок Der Tag. "Мы готовы действовать, мы Люди в капюшонах", — и Ланни стал снимать свой капюшон, показывая себя, как лидера грядущего государственного переворота, одним из его финансовых спонсоров и наперсником людей действия, которые доведут переворот до конца. Ланни сделал еще один глоток шампанского и назвал всех лидеров и важные социальные позиции, которые они занимали. Он рассказал, где хранилось оружие, и назвал ключевые объекты, которые должны быть захвачены. Он не беспокоился о точности, потому что молодые нацисты были в состоянии экзальтации, видя свою пятую колонну, захватывающую Францию без единого выстрела, и они были не в том состоянии, чтобы делать заметки или запомнить детали. Ланни наблюдал за женщинами, чтобы убедиться, что они не понимали немецкий язык, а находились в своём обычном состоянии, стремясь выпить столько шампанского, за сколько американский миллионер был готов заплатить.

Это был разговор, к которому два эсэсовца не были готовы. И озадаченный хозяин понял это и икнул: "Я чего-то там говорю. Я пьян, Боже. Я же вас предупреждал!" Он почувствовал себя несчастным из-за своих плохих манер. Но его друзья утешили его, что это был самый интеллектуальный разговор. Они хотели доказать, что тоже могли бы принять участие в таком разговоре, и заверили его, что американцы тоже великие люди и достойны разделить высокое предназначение Германии. Ланни Бэдд и его гости стали друзьями на всю жизнь. Да, они знают, что делают Люди в капюшонах, и были всегда готовы им помочь, когда возникнет необходимость.

"Nein, nein, wartet nur, подождите, пусть французы это делают — ик!" — Но Ланни приготовил другую роль для своих нацистских товарищей. — "Вы должны заняться немцами, немецкими предателями. Вы знаете, что в Париже есть немецкие предатели?"

Хозяин пустился в другие запутанные рассуждения. В Париже были Красные и все виды предателей Фатерланада, клевещущие на великого фюрера и благородных нацистов, и посылающие свою ложь обратно в Германию. — "У нас, Кагуляров, есть шпионы среди них, и мы знаем, кто они, может быть, вы-ик, хотите, чтобы я рассказал вам о них?"

Эсэсовцы ответили, им не нужны рассказы всяких посторонних о немецких предателях. У них самих есть собственные средства наблюдать за этой нечистью, но все-таки они были благодарны своему американскому другу за это предупреждение. У всех троих опять случился взрыв Schwärmerei. Они пожали руки через стол, это было легко, потому что коррумпированные французские дамы уже утонули в своих креслах и были почти готовы заснуть. Трое не коррумпированных джентльменов запели песню о дорогом Фатерланде, который может спать спокойно, потому что его героические сыновья стоят на страже. Они пели об улицах, свободных для коричневых батальонов, а потом уже о Германии, принадлежащей нам сегодня, и об остальном мире, который будет принадлежать нам завтра. Между песнями симпатизирующий нацизму американец прихлебнул еще несколько капель шампанского и возобновил свое предложение узнать для своих немецких друзей, что делают здесь предатели, змеи и гады в Париже.

"Nein, nein", — настаивал Рёрих. — "У нас есть способы, чтобы позаботиться о них, nicht wahr, Bruno?" И Бруно, чье лицо теперь приняло форму и цвет полной луны, поднимающейся над пыльными полями, ответил: Du musst es ja wissen!"

"Что вы делаете с ними?" — потребовал американец. — "Отвозите их обратно в Германию?"

— "Мы заботимся о них! Чтобы они не проливали больше яда в Ausland."

Ланни заволновался. — "Берегитесь, люди! Они обманывают вас. Они посылают материалы в Германию все время. Я видел это своими собственными глазами. Генрих Юнг показал мне некоторые из них в своем кабинете в Берлине".

Может быть, это был не совсем пьяный разговор. Но молодые нацисты были достаточно пьяны к настоящему времени так, что не могли ощутить разницу. Им возражают, и надо было защищать свою честь. Рёрих пробормотал: "Может быть кое-что и проходит". А Фидлер сердито провозгласил: "Никто не обращает внимания на такую гадость".

"Вы ошибаетесь", — настаивал Ланни. — "Фюрер сам сказал мне, что это большая угроза. Вы хотите возражать словам фюрера?" Нет, конечно. Никто из них не мог иметь никаких возражений словам фюрера. Никто из них не мог сказать, что он когда-либо говорил с фюрером. Но вот этот американец утверждал и представил доказательство своим словам. Он вытащил вырезку из мюнхенской газеты. — "Вот статья, рассказывающая о моем визите к фюреру в Коричневый дом, а вот моя фотография, доказывающая, что это никто другой. Я навещал его однажды в его квартире в Берлине, а потом я посетил его вечер в Доме Вахенфельд в Берхтесгадене. Я играл Бетховена для него, а он приказал Канненбергу петь песни для меня. Вы знаете Канненберга? "

Они смотрели на него с благоговением. Они слышали о толстом и веселом Bierkellner, который был дворецким фюрера, но никогда его не видели. Как они могли сидеть перед таким авторитетом?

— Фюрер сказал мне: "Активность этих Schweinehunde в Ausland серьезная опасность для моего правительства, Они должны быть искоренены. Они лгут о нас, они настраивают окружающий мир против нас. Sie mussen ausgerottet werden' ик Вот что сказал фюрер! А что вы в Париже делаете с этим?

Практически это звучало, как если бы сам фюрер был здесь, требуя отчёта. Двоё подчинённых были сильно огорчены. "Мы делаем все возможное", — признался Рёрих. — "Мы знаем этих людей, и мы наблюдаем за ними".

— Наблюдать недостаточно. Они должны быть выведены из строя. Они должны быть ликвидированы, удалены!

— Существует предел тому, что мы можем делать во Франции, mein Lieber.

— Здесь не должно быть никаких ограничений. Если я, американец, готов свергнуть правительство Франции для вас — ик, почему вы боитесь нескольких трусливых предателей, скрывающихся в трущобах этого города? Вы должны захватить их и разорвать на куски.

''Мы делали так несколько раз, герр Бэдд". — Это по-прежнему говорил Рёрих. — "Это работа Бруно"

— Что вы делаете, Бруно?

— Я даю им то, что они никогда не забудут.

Ланни привёл себя в очень ожесточенное настроение. Он указал пальцем на стол. — "Уух! Уух!" — свист хлыста. — "Вы работаете с ними die Peitsche?"

— Ja, gewiss.

— Also! Вы можете верить мне, я знаю об этом! Рейхсминистр генерал Геринг послал своего адъютанта гауптмана Фуртвэнглера, который показал мне Колумбус Хаус, и я наблюдал там, что они сделали с жирным еврейским Schweinehund Соломоном Хеллштайном, банкиром. Вы знаете Хеллштайн банк в Берлине?

— Natürlich, Herr Budd.

— Они растянули его на скамейке вверх его жирной голой Фанни и всыпали ему по первое число. Как этот старый еврей орал! У вас должно быть такое место здесь в Париже.

— Zerbrechen wir uns nicht den Kopf, Herr Budd. Wir haben so etwas.

У нас это есть! Это были слова, которые Ланни хотел услышать, и в его голосе было ликование. "Всыпьте им хорошо и много!" — кричал он. — "Заставьте их говорить!"

— Бруно заставляет их. Это его работа.

— Вы делаете это сами, Бруно?

— Я сдираю с них кожу живьём.

"У вас хорошие мышцы?" — Сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт встал, слегка пошатываясь, и пощупал руку своего нацистского друга. — "Ja, твёрдые! Давайте попробуем их!" Дико смеясь, он взял Фифи, которая заснула в своем кресле из-за длинного разговора, который не имел ничего общего с дамами. Она проснулась внезапно, когда Ланни повернул её с ног на голову и задрал ей очень скудную юбку. — "Покажите мне, как вы это делаете!"

Женщина начала изо всех сил дёргаться руками и ногами, а два немца начали хохотать. Это была действительно веселая сцена. Фифи визжала, но Ланни держал ее вниз головой, и продолжал требовать у Бруно: "Давай, Покажи мне!"

"У меня нет кнута", — протестовал эсэсовец.

— Возьми салфетку и завяжи на ней узлы. Затем Фифи: "Замолчи. Он только хочет выпороть тебя!".

''Но я не хочу, чтобы меня пороли" — вопила девушка. Она стала бороться, и, казалось, преуспела, но Ланни сказал: "Успокойся. Я заплачу тысячу франков". Девушка в своем бизнесе знала о причудах богатых джентльменов. Она вдруг успокоилась, а Ланни повернулся к Бруно, демонстрируя возбуждение. — "Сейчас! Давай!"

"Aber, Herr Budd!" — протестовал нацист.

— Что случилось? Вы боитесь?

— Nein, Herr Budd…

— Разве вы не знаете, что среди этих красных паразитов есть женщины? Вы когда-нибудь пороли женщин-заключенных кнутом?

— Ja, natilrlich-aber…''

— И вы щадили их? Вы не раскололи их — ик не заставили их рассказать всё?

— Nein, nein-

— Вы такой сердобольный? Боитесь защищать свой национал-социализм?

— Natürlich nicht-nimmer, Herr Budd -

— Also, was ist los? Разве вы не знаете, что ваш фюрер порол своих женщин? Никогда не слышали это?

— Ja, ja-aber, hier ist nicht Berlin, Herr Budd; hier ist Paris.

Ланни, придя в ярость, угрожал стать опасным, как это делают многие пьяные. Ганс Рёрих, знавший его больше, счел необходимым вмешаться. Он положил руки на плечи своего хозяина умоляюще. — "Bitte, bitte, Herr Budd, вы должны учесть. Мы связаны с посольством, и мы не можем допустить каких-либо нарушений в чужой стране. Вы ведёте себя не по джентльменски, nicht korrekt!"

Настроение Ланни внезапно изменилось, это также характерно для пьяных. Его обвинили, и его чувства были ранены. Взгляд отчаяния появился на его лице, и он отвернулся и закрыл лицо руками. — "Ach! Я вас обидел! Вы никогда не будете уважать меня снова!" Два нацисты, несомненно, имели дело с пьяными раньше, и все это понимали. И улыбнувшись друг другу, они ответили: "Nein, nein, Herr Budd, не принимайте это близко к сердцу".

"Вы заставили меня напиться! Я говорил вам-ик-, что буду выглядеть глупо". — Ланни затрясся в рыданиях.

— Это ничего, герр Бэдд, wirklich — это все хорошее развлечение. Бруно простит вам, не правда ли, Бруно?

— Конечно, я прощаю вас, герр Бэдд, macht gar nichts.

Ланни было трудно утешить. Он опустился на стул и не показывал свое лицо, несмотря на усилия своих друзей. Они никогда не будут любить его, они никогда не будут снова его уважать. Он поддерживал эту маленькую комедию, потому что хотел отвлечь их внимание, заставить их смеяться над собой. И, таким образом, забыть о серьезных признаниях, которые они сделали. Ненормальный американский миллионер, который захотел увидеть, как порют женщину, и который потом плакал, как испорченный ребенок, потому что его никто не любит! Они все такие verrückt, как этот? Ein verrücktes Land, полная гангстеров, бутлегеров, ковбоев и диких индейцев. Всё это можно увидеть в кино, и можно быть уверенным, что такая земля созреет для захвата, когда придёт время.

Наконец дикий человек позволил себе утешиться. Потом он захотел выпить и объявил тост. — "Der Tag in Frankreich!" Конечно, они за это выпили. Женщины тоже, и не зная, что означают эти слова, пока было шампанское в их бокалах. Бедная Фифи видела, как улетучиваются ее тысяча франков, как пузырьки шампанского! Хозяин заметил ее состояние меланхолии и дал ей сто франков, которые она быстро спрятала в чулок. Своих друзей сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт попросил: "Bitte, nicht mehr trinken — ик-не позволяйте мне больше пить". Они смеялись от души, и сказали, что извлекли свой урок и были им напуганы до смерти. Для того, чтобы отвлечься от бутылки, они начали тискать девушек, которыми так жестоко пренебрегали. Ланни заметил: "Есть комнаты наверху. Что вы скажете?"

Они сказали: "Да" с явным удовлетворением. Когда они начали выходить из комнаты, Фифи придвинулась к дикому американцу. Но он сказал: "Non, non-ce monsieur", указывая на Бруно, — "он хочет двоих". Он подвел её к пустой руке Бруно, говоря озадаченному нацисту: "Все в порядке, я возьму другую". Он проводил всех пятерых до лифта и посмотрел, как они поднялись.

Он вернулся в кабинет. Официант был там, и Ланни без иканий сказал: "Addition, s'il vous plaît". Он изучил счет, убедившись, что туда были включены номера и все. Он оплатил его вместе с щедрыми чаевыми. "Ces boches sont gentils, n'est ce pas?" — отметил он. — "Эти немцы приятные люди, не правда ли!" Он взял шляпу и вышел. Как ни странно, совершенно, не качаясь. Когда служитель подал его машину, он тронулся и влился в дорожное движение, никуда не врезавшись, несмотря на то, что большая часть его мыслей была в подвалах Шато-де-Белкур. Он получил то, зачем пришёл. Он получил подтверждение, что нацисты держат там заключенных, что они пытают их, и что среди них была женщина.

Ожидая прибытия Монка, Ланни проводил время на сеансах с Хофманом и мадам. Он сидел неподвижно, как мышь, в надежде, что Текумсе не заметит его, и некоторое время это ему удавалось. Ланни сконцентрировал все свои мысли на образе Труди. Он пытался изо всех сил "вызвать" её. И это был интересный опыт проверить, существуют ли духи по соседству, или подсознание мадам плетёт фантазии. Если телепатия существует, то сознание медиума получает сообщения так же, как если бы она была под гипнозом.

Труди не объявилась. После нескольких дней напряженного умственного труда Ланни, индейский вождь объявил: "Здесь человек по имени Лудвик. Это немецкое имя, не так ли? Он молод и у него светлые волосы. И он бывал здесь раньше".

Хофман был проинструктирован, что он должен делать, если появится такая личность. Так что теперь он сказал: "Мы пытаемся войти в контакт с Труди".

— Он говорит, что Труди здесь нет. Он беспокоится о ней.

— Он знает, где она?

— Он говорит, что она в беде, он чувствует это, но не знает где. Ей пытается помочь старик, который тоже страдает. Старик смелый и добрый. Он вроде слуги, ему не нравится то, что он должен делать, он находится в опасном положении. Лудвик пытается назвать мне его имя, но он сам его хорошо не знает. Это что-то вроде Пауэлла.

"Немецкое имя Пол произносится, как Пауль. Может быть так?" — Это все еще Хофман задавал вопросы, а Ланни сидел рядом, готовый задать десяток других.

"Может быть", — ответил контроль. — "Я не понимаю этих иностранных слов и не вижу никакого смысла в них".

— Можете ли вы выяснить, находится ли Труди в мире духов?

— Этот человек не отвечает на этот вопрос, он говорит, что Труди была его женой. Я спрашиваю его, почему он говорит, что 'была', а он не отвечает. Он похож на образованного человека, но очень несчастного. Может быть, он может произнести только несколько слов, я не знаю, почему. Он говорит, что старик все время стонет.

Наступила тишина. Когда это случалось, Текумсе исчезал. Надо было продолжать говорить с ним. Но Хофман уже спросил все, что ему сказал Ланни. Так что теперь Ланни рискнул задать робкий вопрос: "Простите меня, Текумсе, может одно из имен старика было Адлер?"

"О, так это ты!" — воскликнул индеец, умерший пару сотен лет назад. — "Я не имел удовольствие слышать тебя. Ты прикусил себе язык?"

— Я не хотел беспокоить вас, Текумсе.

— Ты пытаешься обмануть меня. Ты сидишь там, думая, что со мной все время работает телепатия.

— Это беспокоит вас?

— Конечно, это неправильно, это уводит в сторону. Ты один из этих умных интеллектуалов, думающих, что всё знаешь о своём мышлении. Но есть вещи, которые старше, чем мышление, на миллионы лет старше. Когда пчела строит гексагональную ячейку, ей надо обращаться к инженеру за советом, как строить?

— А как пчела знает, Текумсе?

— У неё это уже внутри. Её интуиция. Она у тебя тоже есть, и если ей позволить, она будет работать.

— Как я могу научиться делать это?

— Ты когда-нибудь слышал изречение: 'Если не будете как дети, не войдете в Царство Небесное'[34]. Что это значит для тебя? Поверь, и почувствуешь реальность веры. А скептик останется пустым орехом, шелухой и без содержимого внутри. Отбрось скептицизм и молись, мистер Мирской Мудрец.

— Я на самом деле и действительно пытаюсь это сделать, Текумсе. Я в беде и мне нужна помощь. Не можете ли вы дать мне еще один шанс?

— Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы этот человек Люди поговорил прямо со мной. Вы можете убедить его?

— Этот человек ушел. С ним что-то случилось, что я не понимаю. Я думаю, что он такой же умник, как ты. Он не может поверить, что он дух, или, что он все еще жив и может говорить, если он считает, что он может говорить.

— Человеческие сомнения следуют за ними в мире духов?

— Грех интеллектуальной гордости себя наказывает. Бог не должен делать что-либо за вас. Вы делаете это для себя, и этот немецкий парень делает это, и, возможно также, как и Труди, которая была его женой.

Ланни сказал: "Вы, кажется, знаете Библию, Текумсе. Вы помните историю о человеке, который просил: "Господи, я верую, помоги моему неверию[35]" Я умоляю вас. Мы знаем друг друга уже давно, и вы должны понимать, что есть какая-то причина, почему я возвращаюсь снова и снова, несмотря на ваше плохое отношение ко мне".

— Ну, если вы хочешь добиться результатов, то прекрати рассказывать, что со мной работает телепатия.

— А что я должен говорить?

— Скажи себе: 'Есть духи, и я знаю, что есть духи, такие же живые и настоящие, как и я сам, и я хочу, такой-то и дух пришёл и поговорил со мной'. Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам[36].

— Спасибо, Текумсе. Честное слово, я всё так и сделаю.

— Теперь, хватит. Ты утомил меня всеми этими аргументами. Помни, что я был только человеком каменного века, родившимся слишком поздно, и я никогда не слышал ни одного их этих длинных слов, которые вы, интеллектуалы, изобрели. Откуда, ты думаешь, я взял их?

— Бог знает, старый друг.

"Бог знает, но он не скажет!" — С этими словами мадам вздрогнула, и когда она вышла из транса, она спросила: "Кто-то ссорился?"

Когда двое мужчин покинули комнату, где проходил сеанс, неисправимый интеллектуал сказал своему другу слесарю: "Мне кажется, что этот человек каменного века забрал весь свой паранормальный аппарат у моего отчима".

Президент Соединенных Штатов сдержал свое обещание и выступил с той "карантинной" речью в Чикаго. Американская газета, выходящая в Париже, Herald Tribune сообщила об этом событии и процитировала несколько фраз, некоторые из которых Ланни узнал. Остальное было того же самого смысла, и эффект речи было тот, который предсказывал ФДР. В светском обществе все высказывались и за и против, а через неделю пришли нью-йоркские газеты, полные теми же спорами. Политика Государственного департамента, тщательно выстроенная за последние полтора десятка лет, было выброшена на свалку за полчаса. "Остановите иностранное вмешательство!" — шумел Wall Street Journal.

Робби Бэдд сделал правилом писать своему сыну каждый месяц, но это был особый случай, и производитель самолетов излил свое неудовольствие в длинном и скучном письме. Здесь было определенное доказательство того, что наши национальные и международные дела находились в руках сумасшедшего. Мы собираемся взять все беды мира на наши плечи и действовать по указке любого хитрого дипломата и его любовницы. Это новый Вудро Вильсон, только хуже, потому что мы показали миру, что мы не умеем ничего извлекать из опыта. Мы будем нести это бремя в одиночку. Какая ещё в мире страна вступается за чужие интересы, кроме своих собственных? Какой ещё иностранный государственный деятель, который бы хотя бы притворился, что думает о любой другой стране? Даже англичане, мировые мастера лицемерия, признали это vieux jeu.

Для Ланни это была старая граммофонная пластинка. Робби прожужжал ему все уши на мирной конференции в Париже. Робби хотел, чтобы его страна была самой вооруженной в мире, как ей позволяли её богатство и ресурсы, и занималась делами только Западного полушария. Пусть Европа варится в собственном соку. Пусть Великобритании и Германия борются за неё. С точки зрения Робби, неважно кто из них победит. Просто дать им понять, что они должны держаться подальше от Южной и Центральной Америки! В те дни, когда Ланни хотел подразнить своего отца, он спросил бы: "Предположим, что когда-нибудь произойдёт приличная, тщательно продуманная революция в Бразилии. Не нацистская революция, а чистая родная бразильская фашистская. Что бы ты сделал c этим? И предположим, всё это распространилось по всей Южной Америке, и ты проснулся однажды утром и обнаружил, что у немцев весь континент в кармане?"

Но только сейчас Ланни не хотел дразнить никого. Вместо этого, он написал: "Я снова обедал с бароном Тейлором, и он спрашивал о тебе, когда планируешь приехать?"

Бернхардт Монк прибыл в Париж. Он позвонил в отель Ланни и сказал только одно слово: "Бельчите". Ланни спросил: "Где вы?" Ответ был таков: "Я буду прогуливаться по улице дю Риволи, где находятся ювелирные магазины".

Ланни едва узнал капитана с первого взгляда. Он завел себе старый костюм и вернулся к своей роли матроса, наслаждающегося отпуском на берегу. Ланни отвёз его за город, чтобы никто не мог увидеть внука Бэддов в неподходящей компании. Они провели день в длинной беседе. Это был человек, которому Ланни хотел рассказать все. И этот рассказ принёс Ланни большое облегчение.

Он изложил все доказательства, которые собрал, стремясь показать, что Труди находится в шато. Он рассказал о своем Красном дяде, о Жане, о мельнице. О пьянке и о признаниях, которые сделали его нацистские друзья. О Курте, а также, как Ланни надеялся использовать эту дружбу. О фюрере и о вырезке из мюнхенской газеты. О жирном генерале и о его картинах. Монк должен знать все детали, потому что может настать какой-то момент, когда не будет времени для объяснений.

Ланни оставил мадам, Текумсе и духов напоследок, марксисту их будет трудно воспринять. Основатель этой социал-демократической религии жил в то время, когда механистические теории Вселенной преобладали в Германии, и он включил их в свои десять заповедей. Поэтому "диалектический материализм" и "научный социализм" должны быть неразрывно связаны друг с другом. Ланни мог видеть, что они не имели никакой связи. Он знал, что материалистические взгляды ничем не отличались от догматических взглядов любого римского папы. Он стал извиняться, когда коснулся этой темы. — "Вы можете думать, что это все суеверия и мошенничество, но это часть моего рассказа, и потом вы увидите, как это может помочь нам в нашей работе. Поэтому я прошу вас терпеливо выслушать".

" O.K.", — сказал моряк. — "Raus damit!"

Ланни вернулся к началу и рассказал, как его отчим нашёл эту старую польку в дешевом пристанище медиумов в дешёвых кварталах Нью-Йорка. И как она рассказывала им вещи, которые она никак не могла знать. Как Ланни привёл к ней Захарова, не говоря ни слова о нем, и она открыла, среди прочего, тот факт, что этот греческий агент однажды признал себя виновным в полицейском суде Боу-стрит в Лондоне, что присвоил деньги за четыреста шестьдесят девять мешков галла, принадлежавшие другому человеку. "Бог мне свидетель". — сказал Ланни, — "Я даже не знаю, что такое галл, но мой друг Рик нашел заметку в газете Times шестидесятилетней давности".

Он рассказал о сообщении Захарова о своей собственной смерти, а затем его откровения о крейсере Гемпшир и о "мастере по самым сложным замкам", чье имя было Хафф, или Хаффи, или Хаффнер, кто мог рассказать Ланни о золоте. Ланни сказал: "Я никогда не имел ничего общего со слесарями, и я думал, что единственные люди, которые умели открывать сейфы, были грабителями. Но я нашел этого человека Хофмана, и он находится здесь в Париже, занятый экспериментами с мадам. Он уже слышал сообщения о Труди. И, конечно, вы можете увидеть, как он может оказаться нам полезным в шато, если мы сможем убедить его взять на себя риск.

— Как вы думаете, он согласится?

— Я не знаю, я ждал вашего совета.

— Скажи мне, что вы планируете.

— Грубо говоря, вот так. Я буду гостем в шато. Рано или поздно эти фашисты пригласят меня, и я найду предлог, чтобы остаться там на ночь. Кроме того, я найду способ поддерживать связь с вами. Я подружусь с собаками. Я уже приступил к этому. И уберу их со двора, пока вы и Хофман либо перелезете через стену, либо он откроет замок от ворот. Я оставлю одно окно на первом этаже открытым, вы и Хофман сможете проникнуть в подвалы и открыть двери любых застенков, которые вы там найдете.

— Там есть у них ночная охрана?

— Это то, что я должен выяснить. Мне, возможно, придется остаться там более чем на одну ночь.

— Предположим, нас поймают, что с нами произойдёт?

— Вы не должны оказывать сопротивления, если не сможете уйти, и должны будете сдаться. На моего отца работает один из лучших avocats в Париже, и я обращусь к нему, как сын своего отца, чтобы тот взял дело в свои руки. Он, конечно, не будет упоминать меня в этом деле. Моя функция будет гарантировать ему гонорар. Он отправится во французскую полицию, и поэтому вас быстро переведут к ним. Avocat рассмотрит этот вопрос с немецким посольством, и я не сомневаюсь, что он сможет заставить их отступить. Вот так выглядит ситуация, вы не грабители, а политические крестоносцы, пытавшиеся спасти беженцев, которых держали в заключении вопреки французскому законодательству. Если вас привлекут к ответственности, то сотрудники посольства должны появиться в открытом судебном заседании и подвергнуться перекрестному допросу относительно того, что происходит в шато. Скандал выйдет потрясающим, и я уверен, что они никогда этого не позволят. Они просто скажут полиции, что все это было ошибкой и попросят их любезно закрыть это дело.

Таков был план. Достаточно безумный, но не настолько сумасшедший, как те идеи, которые Ланни предлагал в Испании. Монк признался, что если Ланни сможет действительно провести ночь в замке, и если Хофмана можно будет убедить выполнить его необычную работу, то появится шанс вызволить Труди. Самый серьезный недостаток, который Монк смог найти в этом плане, был посвящение в самую главную тайну Ланни незнакомца. — "Вы нарушаете свое обещание Труди".

Ланни сказал: "Меня это тоже беспокоило. Но попробуем уговорить Хофмана, не говоря ему ничего подобного. Он не интересуется политикой. И, по его мнению, я тоже не интересуюсь. Предположим, вы пришли ко мне, как бывший друг Труди, и рассказали мне страшную историю о том, как её мучают нацисты, и я познакомлю вас с Хофманом и позволю вам рассказать ему об этом. Мое сердце будет тронуто, и я предложу деньги, чтобы спасти ее. Но я не могу попасть в поле зрения прессы из-за деловых отношений моего отца с генералом Герингом, не говоря уже о моих собственных. Я не буду выглядеть геройски, но нет никаких причин, почему я должен так выглядеть. Я, конечно, сам себя таким не считаю из-за всей этой лжи, которую ненавижу. Но, кажется, что ситуация этого требует, Труди хотела это, и вы хотите это, и…" — Ланни остановил себя. Он чуть не сказал: "и президент".

"С этим все в порядке", — сказал Монк. — "Когда собираешься убивать людей, как я это делаю, то, конечно, не надо стесняться лгать им, или о них".

— Я говорю о лжи Хофману, который, я уверен, хороший парень.

— Я предполагаю, что он предпочел бы не знать, что вы социалист или имеете какие-либо политические связи. Если он ничего не знает об этом, то, что он делает это в чисто гуманитарных целях. Те нацисты, которые держат женщину в заключении, являются преступниками, и никто не должен брезговать взять над ними верх.

"Хорошо", — сказал Ланни. — "Тогда давайте скажем, что вы узнали о тяжелом положении Труди и пришли ко мне, потому что вы знали, что я помогал ей продвигать её рисунки. Я покажу её эскизы Хофману и постараюсь убедить его в том, что она реально существует. Я думаю, вам лучше подняться по социальной лестнице со ступеньки моряка. Кем вы еще были?"

— Некоторое время я был секретарем профсоюза, точнее социалистического союза.

— Мы можем снять Розовый ярлык. Вы были секретарем союза, и вы нанимали Люди Шульца в качестве коммерческого художника, и в его мастерской познакомились с его женой. Теперь вы узнали от беженцев в Париже, где она, и пришли ко мне за финансовой поддержкой. Я объяснил вам позицию моего отца и мою собственную. Я вложу свои деньги, но только при условии, что мое имя никогда не будет упомянуто никому. Я познакомлю вас с Хофманом, и вы убедите его помочь вам. Вы не скажете ему, что я собираюсь быть в шато. Вы немец, и у вас есть сообщник, работающий там. Все, что делаю я, это плачу кучу денег. Вы можете сказать Хофману, что я заплачу ему за работу любую сумму в пределах разумного.

— Вы подтвердите это?

— Конечно. Но я думаю, что это предложение должно исходить от вас, потому что вы тот, кто откопал дело и хочет все организовать. Вы расскажете ему всё эмоционально, как друг Труди, в то время как я заинтересовался этим делом только потому, что я считаю ее великим художником. Вы знаете, как это у нас, богатых людей, мы позволяем другим делать грязную работу.

Бывший моряк и солдат часто не улыбался, но этот юмор был в согласии с марксистской идеологией, и он ответил на американский манер: "Вот именно!"

Капитан прошелся по плану ещё раз, ища недостатки. И, наконец, он сказал, что готов работать с ним и посмотреть, как его можно улучшить. Даже в той степени, что посетит спиритуалистический сеанс ради Труди! Ланни дал ему определенную сумму денег и сказал: "Купите себе костюм получше и снимите номер в гостинице. Я позволю Хофману привести мадам к вам, потому что он уже научился, как вести эти дела, а Текумсе склонен не тратить время в спорах со мной". Ланни мог читать мысли крутого "мониста", услышавшего подобную фразу. Он добавил: "Считайте это игрой и играйте в нее в соответствии с правилами".

"Хорошо", — сказал другой. — "Скажите им".

Ланни изложил, как надо относиться к мадам и ее "контролю". Ничего важного там произойти не может, только это может показаться утомительным, и выглядеть очень глупым. — "Что бы ни случилось, даю вам слово, что я не сказал ни одного слова старухе о вас, и не скажу. Какое имя вы возьмете?"

— Какое скажете.

— Хорошо, вы мсьё Брантинг. Я скажу Гофману, что встретил вас в Берлине много лет назад. Вы хотите провести испытание, и по этой причине я ничего больше о вас ему не скажу. Вы верите моему слову?

— Да, конечно же, геноссе Бэдд.

— Не позволяйте, чтобы лишнее не соскользнуло с вашего языка снова. Лучше называть меня Ланни. Когда сеанс закончится, вызовите такси и отправьте мадам в кинотеатр, это самая большая радость в её жизни. А вы познакомитесь с Хофманом и скажете ему все, что, по вашему мнению, требуют обстоятельства. Пригласите его на обед и заставьте его чувствовать себя хорошо. С этого момента вы босс!

Так у них проходил сеанс, и Текумсе рассказал, что старик с пушками ходил вокруг него. Старик жаловался, что был одинок и до сих пор не мог найти свою жену. Он больше не беспокоится о потерянном золоте, ибо, в конце концов, кого золото когда-либо сделало счастливым? Это звучало не как Захаров, но, возможно, он стал одухотворенным. Текумсе заметил: "Его золото зелёный виноград". Создавалось впечатление, что человек каменного века становился мудрее. Текумсе никогда не любил сэра Бэзиля, и, когда тот ушёл, вождь сказал: "Бум, бум, бум — двадцать один выстрел".

Затем пришла маленькая девочка со светлыми волосами, заплетёнными в косички, и обращаясь к кому-то, она называла его" Пэй-та". Это удивило Монка, ибо это было его детское прозвище. Он был крещен Питером. У него была маленькая сестра, которая умерла в детстве, и которую он едва помнил. Теперь она говорит, что была счастлива в мире духов, и сохранила свою любовь к нему. Это было не совсем доказательством, но имя было необычным, и Монк не мог понять, как кто-то в этой компании мог слышать его.

Он надеялся на большее количество новостей из дома. Но, увы, здесь появилась невыносимая Кларибель, оживлённая и стремящаяся показать свои поэтические таланты. Она попросила имя, и Монк рискнул и назвал "Люди". Очевидно, она подумала, что он говорит на латыни, потому что она начала с одного из своих видений, рассказывая о гладиаторах, марширующих на арену, и заканчивая горестными стенаниями: "Мужчины не могут до сих пор находят большего удовольствия, как убивать своих ближних". Она попросила больше, и Монк назвал ей сначала немецкое слово, а затем испанское. Она поняла оба, и, возможно, поняла бы слова на тагальском или маратхи, если бы он их знал. Когда утомительный сеанс был закончен, Хофман отметил: "Мадам надо загипнотизировать снова".

Оставшись наедине со слесарем в своем гостиничном номере, Монк поведал ему печальную историю о молодой талантливой художнице, которая привлекла к себе внимание специалистов, даже во Франции, и в чье единственное преступление входил отказ принять диктат нацистских тиранов и распространение информации об их жестокости. Нацисты схватили её мужа, и о нём ничего не было слышно в течение четырех или пяти лет. Нет сомнений в том, что он был убит, а его труп был брошен в негашеную известь. Вдова продолжила свою деятельность сначала в Берлине, а затем в Париже. Монк получил некоторые образцы ее литературы от друзей из подполья и дал их Хофману почитать. Самый высокий и самый чистый идеализм, сказал он. Защита основных прав свободы слова и религии, которые каждый в Америке считал само собой разумеющимся.

Нацистские бандиты похитили эту женщину и держат ее где-то в подвалах Шато-де-Белкур. Они пытают ее, чтобы заставить ее раскрыть имена своих соратников. А если она откажется, то они никогда бы не уймутся, пока её не убьют. Несколько беженцев в Париже исчезли, и все считают, что с ними произошло то же самое. Один из нацистских шпионов среди беженцев признался в этом.

Гораций Хофман просто не мог поверить в такую сказку. Он думал, что живет в цивилизованном мире, и такие вещи происходят только в кино. Почему беженцы не обращаются в парижскую полицию? Монк приступил к изложению ещё более мелодраматической ситуации, начальник парижской полиции был фашистом, и в настоящее время состоит в заговоре с целью свержения своего собственного правительства, и разрешает врагам своей страны накопить запасы оружия для этой цели. Правительство, армия, флот и военно-воздушные силы Франции были пронизаны такой же нелояльностью, и тех, кто пошел бы в полицию с таким вопросом, как предложил Хофман, подвергался риску самим оказаться в тюрьме. Конечно, кто-то во власти мог дать нацистам информацию, и их жертва будет доставлена в Германию в течение ночи.

Убедить обычного американца поверить в это, было сродни долгой работе по образованию. Монк должен был рассказать, как Геринг и его последователи подожгли здание рейхстага, чтобы обвинить в этом коммунистов и оправдать свою кампанию террора. Он должен был рассказать о "Ночи длинных ножей". Это произошло потому, что Гитлер, придя к власти в качестве радикального агитатора, затем продался крупным стальным и оружейным магнатам своей страны, и хладнокровно убил около двенадцати сотен своих собственных последователей, которые пытались придерживаться своей старой программы. Он должен был рассказать, как нацисты убили премьеров Австрии и Румынии, которые выступали против них. Точно так же, как короля Югославии и министра иностранных дел Франции. Хофман читал об этих событиях, но едва ли осознал их значимость и уже забыл о них. Америка была такой приличной страной, и так далеко от всего этого!

Когда слесарь спросил, что они хотят от него, Монк попросил его сохранить тайну, а потом сообщил ему, что он и другие члены подполья пытаются освободить Труди из шато. У них есть агент внутри, кто уберёт собак с пути и оставит одно из окон открытым. То, что они хотят от Хофмана, это пойти с ними и открыть двери любой застенка, карцера или камеры, которые могут быть найдены в подвалах здания.

"Всё так просто!" — с улыбкой сказал Meister-Schlosser. — "Открытие незнакомого замка требует иногда много времени. При этом ещё требуются инструменты, обладание некоторыми из них является почти преступлением".

"Но у вас они есть", — ответил Монк, — "а мы их внесём туда за вас и вынесем их обратно".

— И предположим, что нас поймают, и эти приветливые нацисты выдадут нам дозу их пыток?

— Мне, да, но вам, нет. Вы американец, и последнее, что они хотят на данном этапе, любая неблагоприятная реклама в вашей стране. Наши друзья будут наблюдать снаружи, и если мы не сможем выйти в определенный час, они свяжутся с американским посольством, и что более еще важно с американскими газетчиками. У нас есть деньги заплатить французскому первоклассному адвокату, и, конечно, оплатить ваши услуги.

— Я бы никогда не думал брать деньги за что-нибудь в этом роде. Если бы я это сделал, то это потому что я верю в честную игру и порядочность. Меня просили совершить преступления больше, чем один раз в моей жизни, и если бы я сделал это, то это будет первым.

— Строго говоря, это кража со взломом, но мы будем идти без оружия, и будет действовать против похитителей людей, которые вряд ли могут прийти в суд с чистыми руками.

— Предположим, мы откроем двери и не найдём никого внутри, и нас поймают, что тогда?

— Мы должны представить доказательства, которые мы имеем, о пропаже без вести в Париже различных лиц, а также о том, что нацисты делали в шато. Когда они узнают, что мы имеем доказательства на них, они будут вынуждены отступить. Они не готовы к войне, и они не хотят быть открытыми до этого времени. Я уверяю вас, что вы будете с нами в этих камерах и увидите сами, что мы ничего не возьмём кроме Труди, или какого-либо другого человека, удерживаемого силой.

Слесарь сказал, что ему необходимо время, чтобы подумать над этим. И он отправился прямо к Ланни. — "Мистер Бэдд, я ни разу в жизни не позволял делать из себя дурака, и если вы хотите, чтобы я участвовал в этом предприятии, вам придется иметь дело со мной в открытую. Одно дело, если предприятие поддерживает человек, обладающий имуществом и репутацией, как вы, и совсем другое, когда это предложение исходит от таинственного немца, который называет себя "профсоюзным секретарём", и кто, я подозреваю, действует под чужим именем. Что вы знаете о нем?"

— Я знаю его, как порядочного человека, к которому я испытываю полное доверие.

— Вы верите в эту историю с Труди?

— Я хорошо знаю Труди, и я сделал всё, что мог, чтобы продвинуть ее, как художника редкого таланта. Вы можете вспомнить, что я упомянул ее вам на пароходе. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что заявления Брантинга верны.

— Это серьезный вопрос для человека моей специальности, мистер Бэдд. Такая грубая ошибка может погубить меня навсегда. Вы должны доверять мне, как я вам доверяю. Вы поддерживаете это предприятие?

— Я полностью поддерживаю его, но не могу принять в нём участия из-за позиции моего отца и моего собственного бизнеса в Германии. Но я считаю своим долгом помочь женщине благородного характера, чуткости и утонченности, которая стала жертвой произвола. Позвольте мне показать вам её работу, которая говорит сама за себя и за нее.

Ланни принес набор фотографий. — "У меня есть оригиналы этих работ в моей кладовой в Жуане. Большинство из них являются рисунками, которые Труди делала в течение нескольких минут. Она любила рисовать детей, бедных стариков и женщин, которых она видела на улице. Она запоминала их, а затем восстанавливала их по памяти. У неё необычайная тонкость и четкость линий, и вы видите, что каждый штрих карандаша или мелка имеет значение".

Ланни начал одну из своих убедительных лекций об искусстве. Он касался технических приёмов, но преподносил их простым языком, который мог понять необразованный слушатель. "В этих рисунках чувствуется душа", — сказал он. — "Едва ли один из них является банальным, каждый передаёт вам чувство усталости, веселости, печали, голода или отчаяния. Если смотреть на них продолжительное время, то начнешь понимать человека, который создал их. Но ни один художник не сможет передать такие чувства, если он сам не прочувствовал их. Эти мельчайшие движения линии появились не случайно, а потому, что они передают определенное эмоциональное состояние, а настоящий художник понял это и смог воспроизвести их на небольшой плоской поверхности".

Жизнь Горация Хофмана проходила в других областях, а не в искусстве. Но он должен был распознавать тонкие отличительные признаки и обладал парой острых глаз. После того как он провел час изучая эти рисунки, Труди Шульц стала для него живым человеком. Он сказал: "Мистер Бэдд, это опасное предприятие, и я, может быть, поступаю по-дурацки, но я готов помочь вам, если вы можете показать мне какой-то шанс на успех. В случае, если мы попадём в беду, конечно, я рассчитываю на вас, что вы оплатите все, что будет стоить наша защита".

Ланни заявил: "Каждый доллар, какой есть у меня, будет предоставлен для вашей защиты, а в случае необходимости я возьму взаймы у моего отца. Вы говорили, что не позволите мне заплатить вам, но я заверяю вас, что если вы предоставите нам эту услугу, то я найду способ, чтобы вознаградить вас так, что вы это не отвергните".

Пока происходили эти вещи, Бьюти Бэдд проживала в гостинице, проводя время так, как она всегда делала. Около сорока лет она заводила друзей в Париже, и теперь они приглашали ее, и она без устали посещала их днем и ночью. Она вышла замуж за "праведного" человека и была совершенно уверена, что он облагородил и изменил ее, но как-то это не помешало ей верить, что высший свет был столь же велик, каким он считал себя. Она хотела, чтобы Ланни сопровождал ее. Он был обаятельным эскортом, и когда она видела, какой успех он имел у важных людей, она была готова лопнуть от гордости, хотя ее корсаж уже был опасно туг. Ланни сопровождал её время от времени, это давало ему возможность получать информацию о том, что происходит, встречаться с нужными людьми, говорить им правильные вещи и уводить разговор в нужные ему направления.

На одном чрезвычайно фешенебельном приёме он столкнулся с американским послом, тем же "Биллом" Буллитом, который был среди американских сотрудников на мирной конференции, и к кому Ланни присоединился в знак протеста против того, что они считали неудовлетворительными условиями урегулирования. Как много воды утекло за восемнадцать лет! "Билл" был послом в России, где он заработал интенсивную неприязнь к режиму. Теперь он сам получил перевод в Париж, где он смело выступал против союза Франции с Россией, хотя не знал, что из этого выйдет для него самого. Уильям Христиан Буллит, любезный богатый плейбой, как и сам Ланни, написал в юности роман, высмеивавший торжественный снобизм своего родного города Филадельфии. Теперь он выглядел круглолицым, склонным к облысению, серьезным и абсолютно правильным в вечерних одеждах. Он был одним из первых приверженцев Нового курса и ходили слухи, что он иногда писал речи для президента. Ланни мог вызвать сенсацию, если бы сказал: "Я написал чикагскую карантинную речь". Но он, конечно, этого не скажет.

Он быстро придумал и заметил: "Вы знаете, Билл, вы, вероятно, в скором времени будете иметь дело с новым французским правительством".

"Вы думаете, что это будет в очередной раз Блюм?" — спросил посол, готовый говорить о политике, думая, что Ланни может иметь инсайдерскую информацию.

"Ничего подобного", — ответил искусствовед. — "Я имею в виду Кагуляров".

— О, Боже мой! Вы что принимаете этих людей всерьёз!

— Я хотел бы рассказать вам, что я знаю об их военных приготовлениях.

Остальная часть фешенебельного общества была забыта, и Буллит увёл молодого человека на террасу. Стоял теплый вечер, хотя была поздняя осень, и они нашли два стула. "Слушай, старик", — сказал посол. — "Я тот человек, который имеет право знать о таких вещах".

— Вы, наверное, уже слышали о заговоре.

— Люди говорят с вами гораздо более свободно, чем они делают это с человеком в моем положении. Расскажите мне, что вы слышали.

— Так случилось, что мои источники являются конфиденциальными. Вы знаете позицию моего отца, и, возможно, вы знаете, кто мои друзья.

— Вы можете рассчитывать абсолютно на мою осторожность. Я не скажу ваше имя ни одной живой душе.

— Даже в ваших шифровках?

— Конечно. Вашингтон не спрашивает, откуда я это знаю. Они удовлетворены, тем, что я знаю.

Ланни объяснил: "Я не могу позволить себе принять сторону в этих гражданских войнах, потому что у меня есть деловые связи в разных странах, как и у моего отца. Но мы, американцы, и вы действительно должны знать, куда сейчас дуют ветры".

Так сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт сообщил по секрету новости о тайных складах оружия, финансистах, которые поддерживали заговор, о гитлеровских агентах, которые давали средства. Это было не больше, чем за месяц до переворота и до того, как по выражению Гитлера, "покатятся головы". Буллит задавал много вопросов, и Ланни усмехнулся внутри себя, чувствуя уверенность, что посол в эту ночь спать не будет, а будет готовить шифровку в Госдепартамент или, возможно, напрямую президенту. ФДР прочитает её, но будет знать, что Ланни Бэдд был первым, и так Ланни станет самым хорошим мальчиком!

Но в этой игре он имел более серьезные цели. Долг платежом красен, и в том случае, если Гораций Хофман попадёт в беду, у Ланни будет основание просить заступничества. Кроме того, он хотел выяснить, что Буллит знал о Шато-де-Белкур. Он сказал: "Я не знаю, кто даёт на заговор больше денег, Курт Мейснер или граф Герценберг. Я понимаю, что один работает на Вермахт, а другой на Эсэс".

"Все их агенты набиты деньгами", — заявил посол. — "Я хотел бы иметь для нашей работы хотя бы одну десятую часть от их денег".

Ланни спросил, что он знает о Герценберге, а другой свободно ответил. Граф был одним из ранних нацистов, и имеет сильные позиции в партии. В те дни не многие аристократы пришли в движение. Их коллеги-аристократы смотрели на них свысока, считая, что они повредились умом, когда действительно приняли идеи Гитлера всерьез. Теперь Юнкера заключили союз с нацистами и использовали их, или пытались сделать это. Но они по-прежнему смотрели на них сверху и считали дни, когда они смогут избавиться от этой кучи выскочек и чужаков. Ланни знал все это, но промолчал. Он слушал и узнал, что Герценберг был своего рода надсмотрщиком над немецким послом, как и комиссары, которых русские поставили смотреть за их армейскими офицерами. В то же время Герценберг мог выполнять грязную работу, которая была слишком опасна для сотрудников посольства. У него была любовница рыжеволосая австрийская актриса, у которой, говорили, была еврейская кровь, и которая, очень вероятно, шпионила во французских правительственных кругах за нацистские деньги.

Всё сходилось. И когда он вёз свою мать обратно в отель, Ланни спросил: "Ты когда-нибудь встречалась с Лили Молдау?"

— Я встретила ее случайно в Берлине, и несколько лет назад в Вене.

— Она находится сейчас в Париже, и мне сказали, что она amie графа Герценберга. Не хочешь выполнить для меня небольшое поручение?

— Что это?

— Ты знаешь, что Герценберг арендует шато у герцога де Белкур, который является старым другом Эмили. Я был там и видел тамошние картины, и я полагаю, что мог бы найти для них рынок, если Герценберг захочет расстаться с ними. Естественно, ничто из убранства не будет тронуто без его согласия в течение всего срока аренды. Там есть исторические картины, и я не думаю, что ему особенно приятно смотреть на картины, представляющие победы французских войск над немцами. Если бы я встретил его в обществе, я мог бы подвести разговор к этим картинам и тактично предложить убрать их с его глаз. Все, что тебе придется сделать, это получить от Лили Молдау приглашение к чаю, а я тебя бы сопроводил. Я думаю, что там я смог бы сделать все остальное.

Бьюти Бэдд уже долгое время жила в мире, больше, в чем она могла бы признаться, и уже почти тридцать восемь лет она наблюдал за своим драгоценным сыном. — "Что такое, Ланни? Ты опять принялся за свои радикальные трюки?"

— Бог с тобой, дорогая! Это сделка, на которой я мог бы сделать несколько тысяч долларов, и мог дать тебе одну один из них, или обеспечить твоё пребывание ещё некоторое время в этом центре мировой элегантности.

"Это почему ты меня пригласил?" — спросила она, готовая расплакаться.

"Ну!" — сказал он. — "Ты знаешь, что я должен зарабатывать себе на жизнь". Он не возражал задеть ее чувства, если это может отвлечь ее мысли от его "радикальных трюков".

Но он видел, что ему это не удалось. "Когда ты собираешься познакомить меня с твоей этой новой amie?" — потребовала она.

— Её нет в Париже, иначе бы я, честное слово.

Что за странная интуиция, из-за которой Бьюти почти невозможно обмануть? "Ты не доверяешь больше своей матери", — сетовала она. — "Когда я тебе не помогала, когда ты просил меня? Я прекрасно знаю, что ты занят чем-то более важным, чем продажей картин. Я знаю, что ты привёз Хофмана в Париж, не для экспериментов с мадам".

— Я занят десятком вещей, дорогая. Робби просил меня получить информацию от барона Шнейдера, а Рик хочет знать, собирается ли французское правительство соблюдать Ньонское соглашение. Хофман хотел приехать, а я подумал, что он будет хорошей компанией для Парсифаля, в то время, как я сопровождаю тебя на вечеринки. Разве я не вел себя, как полагается?

Почему он не доверился ей? Она за него пошла бы на всё и хранила бы его страшную тайну вечно. Но она бы волновалась и заработала кучу морщин. А потом за это она бы попыталась взыскать с него один и тот же платеж, как Робби. Обещание, что он никогда, никогда, никогда всю свою жизнь не будет участвовать в безумии противодействия существующим властям или установленным правам собственности. У Бьюти было не намного больше социального сознания, чем у тигрицы. А у тигрицы только любовь к ее собственному потомству. Кроме того, у нее было то, что не было у тигрицы, способность лить слёзы и быть несчастной в течение неопределенно длительного периода времени. Каждый мужчина знает, как это действует на нервы мужчин, а также женщин. А что толку?

Джесс Блэклесс взял лист нотной бумаги и неровно порвал его на две части. Один кусок Жану, а другой Ланни. Последний отдал его Монку, он же Брантинг, вместе с адресом Жана. Французу было сказано, что к нему придет когда-нибудь человек с другой половиной бумаги. По этому знаку он узнает человека, в чьё распоряжение он должен поступить.

Следуя инструкциям Ланни, Монк арендовал небольшую и неприметную французскую машину и поехал на мельницу, где обосновался сам Жан. С тех пор как немец взялся за эту работу, он усердно использовал карманный словарь французского языка, и теперь был в состоянии дать себя понять. Он постучал в дверь покрытого мхом старого здания, которое стояло, возможно, в десяти метрах от дороги с открытым пространством и платформой, у которой могут разгружаться тележки или небольшие грузовики. Скрипучую дверь открыл невысокий узкогрудый парень с клочковатыми рыжеватыми усами и сигаретой, угрожающе свисающей под ними. Это был Жан, как его описали. Монк произнёс тщательно отрепетированное предложение: "J’ay un papier pour vous".

Он вручил половину листа, а другой посмотрел, потом вынул из кармана свою половину и тщательно сложил оба куска на раме двери. Когда он удовлетворился, он сказал: "Entrez", и Монк вошел в главную комнату мельницы. Её не использовали в течение длительного времени, и мучная пыль посерела и покрылась плесенью. Шум воды, проходившей через плотину, звучал так, как будто вода шла прямо через комнату. Всё смертельно отсырело и промозгло, но там была круглая чугунная печка с длинной трубой, уходящей в потолок, так что, вероятно, место можно было обиходить для жизни. На одной стороне, которая использовалась в качестве спальни и кухни, был навес, но крыша прохудилась, и Жан сам установил поддон на полу в сухом углу. У него был стол с небольшой масляной горелкой и немного еды. Он заявил, что хорошо проводит время, ночуя на открытом воздухе.

Ему было сказано, что цель этой кампании проникнуть в тайны шато, чтобы обеспечить партийную прессу разоблачительным материалом, а Жесса Блок-лесса фактами для выступлений в палате депутатов. Жану было разрешено думать так, пока рейд не закончится, ну и всю оставшуюся жизнь. Только три лица знали правду: Ланни, Хофман и Монк, он же Брантинг. Во всяком случае, такова была надежда. Конечно, если Ланни не сможет осуществить свою замечательную идею стать ночным гостем графа Герценберга, то необходимо будет подкупить одного или нескольких бывших работников поместья, или, возможно, даже немца, в настоящее время работающего там.

Терпеливо и справляясь со словарём, Монк обобщил факты, которые собрал Жан. Француз был коммунистом, а немец социал-демократом. Те и другие обычно спорили между собой. Но Монка предупредили ничего не говорить о политике и партиях, или о том, откуда он приехал и кем был. Его единственная трудность состояла в регулировании скорости речи Жана. "Lentement, plus lentement, beaucoup plus", — умолял посетитель, выбрав фразу из своего словаря. Французский трудно учить по книжке, так как написание слов настолько отличается от их произношения. Временами Жан сам находил слово и указывал на него. Монк говорил: "Ah, oui!" и повторял слово, изучая язык наряду с архитектурой, ландшафтом, географией, помолом и всем остальным.

Он посадил человека в свою машину и объехал усадьбу, а затем проехал через ближайшую деревню и вокруг неё. Они сделали это несколько раз, наблюдая ориентиры, проявляя осторожность, чтобы не привлекать к себе внимание. Монк уже ознакомился с планами первого этажа шато и непрофессиональной картой прилегающей к шато территории, которую сделал Ланни. Жан заставил одного из бывших работников шато сделать более подробную карту. Он придумал, что был внутри и упрекал того в неточности его рассказов. Когда Монк предостерег: "Вы уверены, что вы не задали слишком много вопросов?" Жан ответил с гордостью: "Я поставил выпивку и заставил их спорить. Они тупые, или почему они остаются в таком месте, как это?"

Между тем, Ланни работал над своей трудной задачей проникновения в Шато-де-Белкур. Он позвонил Рёриху по телефону на следующий день после той вечеринки и сказал, что боится, что вёл себя не очень хорошо. Лейтенант СС ответил, что они славно провели время и были ему вечно благодарны. Ланни воскликнул: "Это огромное облегчение, я не помню, что я делал или говорил, но это, должно быть, было ужасно".

Он предложил снова собраться вместе в ближайшее время, а другой ответил: "Чем раньше, тем лучше". Ланни позвонил своим друзьям де Брюинам. Глава семьи отсутствовал, занимаясь теми загадочными вещами, о которых никто не задавал вопросов. Ланни объяснил Дени-сыну, что он встретил двух офицеров штаба графа Герценберга и нашел их хорошо информированными о национал-социалистических методах как политических, так и образовательных. Он считает, что семья могла бы установить с ними знакомство. Он не должен был сказать: "Потому, что вы стремитесь примириться с Германией".

Встреча была назначена на завтра и выпала на воскресение. Ланни заехал в Шато-де-Белкур за своими двумя друзьями, а это означало, что ему придется ещё раз назвать своё имя привратникам и проехать между двумя рядами буковых деревьев к главному входу в шато. Ему не пришлось туда войти, его друзья спустились по лестнице, одетые элегантную форму с высокими башмаками и начищенными ремнями. Все, как говорят немцы, только что вылупились из яйца. Они были молоды и полны энтузиазма. Они выигрывали войну самым приятным способом. Кто мог отказаться от преданности и признательности фюреру Гитлеру и министру иностранных дел фон Риббентропу и другим великим людям, которые сумели покорять народы, распивая чаи с леди и джентльменами самых высоких социальных рангов?

Ланни усадил пару на переднее сидение рядом с собой, и пока вёл машину, объяснил, что с точки зрения французских правил им оказана большая честь. Французы такого класса редко приглашают к себе в дом иностранцев. Он объяснил свой статус в этом доме. Хозяйка этого дома была его amie в течение долгого времени. Это заявление сделало Ланни в их глазах чертовски удачливым парнем. Он попросил вести себя хорошо. — "Я не думаю, что они подадут шампанское. Но если подадут, не просите меня выпить". Развеселившиеся пассажиры обещали, что не будут. Ланни добавил: "Я не помню, рассказывал ли я вам о де Брюинах. Это известная старая дворянская семья, le vrai St. Germain. Отец семейства обладает значительной финансовой властью. Все трое политически активны и держат в своих руках важные планы. Я не имею права говорить о них. Но если вы завоюете их доверие, может быть, они вам сами расскажут".

Два офицера незаметно быстро переглянулись. Herrgott! Человек ничего не помнит, что он выболтал вчера ночью! Jawohl, um so besser!

Оба замка находились в департаменте Сена и Уаза, и поездка была короткой. Нацисты встретили двух французов в возрасте около тридцати, утончённых, с грациозными манерами, с высшим техническим образованием и военной подготовкой. В один прекрасный день судьба может свести одну пару с другой на поле боя, а почему нет? Обе пары обнаружили, что приятней сидеть на террасе этого старого красного каменного здания и потягивать кофе из тонких фарфоровых чашек и разговаривать об идеях и целях своих стран. Западная Европа имела общее философское и научное наследие, единое литературное и художественное наследие, и у неё были враги, находившиеся все еще близко к состоянию варварства, которые опять готовились к одному из этих внезапных нападений, случавшихся каждое столетие и так на протяжении всей писаной истории. Эти четверо в это верили и это обсуждали.

Они обсудили новый вид подготовки молодёжи, которую осуществляли нацисты. Ланни хорошо знал об этом потому, что Генрих Юнг был одним из тех, кто отвечал за подготовку, и он рассказывал с восторгом об этом Ланни целыми часами. Здесь присутствовали два результата этой подготовки, и они рассказывали о них самих. Ланни упомянул ''Партийный день", праздник состоялся в Нюрнберге первую неделю сентября. Фидлер получил отпуск для посещения этой церемонии и описал её, как самую великолепную и волнующую в мире. Миллионы немецких молодых людей собрались на одном гигантском аэродроме. В праздничное убранство входили целые леса знамён и штандартов. Гремела музыка и пение. Церемониальные марши, красноречивые ораторы и горячий приём со стороны аудитории не оставляли сомнения для присутствующих, что нация воскресила свою душу.

Французские братья сами прошли через всё это. Они тоже были результатами "движение молодежи", они тоже маршировали и пели, носили знаки различия и давали клятву под знаменами Круа-де-Фё. Но по сравнению с гостями они проигрывали! Они не скрывали своей зависти фюреру и его блестящему триумфу. Они смотрели на себя как на авангард такого развития событий у себя дома, мечтая, как волшебным образом преодолеть жестокий скепсис и злой цинизм французских масс. У Дени сына и Шарло не было никаких амбиций для себя, но они были готовы быть последователями какой-нибудь Жанны д’Арк, которая повела бы la partie в новый крестовый поход, в католическую и консервативную революцию, направленную против материалистических и индивидуалистических сил современного мира. Ланни хотелось сказать им, что Национал-Социалистическая Рабочая Партия Германии победила из-за второго и третьего слова в своем названии, и что хозяевам французской промышленности и финансов придется найти себе демагогов, прежде чем они когда-либо увидят миллионы молодых людей, присягающих на верность их делу.

Консервативная французская революция должна достичь примирения с Германией в качестве одной из своих целей. Поэтому два нациста относились к ней со всей сердечностью и были рады раскрыть секреты своих колоссальных успехов. Неофициально они не разделяли надежды де Брюинов, потому что французы не были немцами, и были неспособны к такой дисциплине или создать себе такого гениального фюрера. Но они объяснили свои методы организации и подготовки. Секретов не было, так как всё было изложено в доступных книгах, а оба француза читали и говорили по-немецки. Более важным стал рассказ нацистов, что они чувствовали, когда сами были объектами такой подготовки и дисциплины. Как были преодолены их сомнения и нерешительность. И что подвинуло их и в конце концов убедило. И что теперь, как готовый результат, они думали и чувствовали и намеревались делать. Все это было глубоко интересно с психологической, а также с политической точки зрения.

Отвозя домой своих эсэсовских друзей, Ланни обнаружил, что они были поражены искренностью и интеллектом двух братьев. Рёрих сказал: "Больше нельзя позволить, чтобы Германия и Франция воевали снова. Зачем нам уничтожать друг друга на благо других?"

"В следующий раз то же самого не произойдёт", — сказал более практичный Фидлер. — "Французская армия не будет таким препятствием".

"Это должно быть очень хорошая армия", — мягко отважился Ланни.

"Lächerlich," — сказал нацист. — "Мы порвём их на куски в течение нескольких недель".

"Этому нельзя позволить случиться", — быстро вмешался Рёрих. — "Если мы позволим этому случиться с Францией, управляемой такими людьми, как де Брюины, для этого не будет никакого оправдания".

Они выразили Ланни благодарность за эту встречу. Они были бы рады узнать больше таких французов. Это была увертюра, и он сразу же ответил: "Давайте видеться чаще".

"Конечно", — сказал Рёрих, более доброжелательный из них двоих. Ланни ждал, что он добавит: "Приезжайте к нам в шато".

Но, увы, такой удачи не произошло! Лейтенант СС спросил: "Не соблаговолите Вы быть нашим гостем вечером в Париже?" Ланни мог только ответить, что это будет для него удовольствием.

Когда они подъехали к Белкуру и он остановился перед ступенями, они не сказали: "Не хотите ли зайти?" Ничего подобного. Просто "Danke schön" и "Auf wiedersehen". Ланни отъехал, полностью разочарованный, и думая: "Это место является концлагерем, и не мог же я ожидать, что они пригласят меня на чай в Дахау или в Ораниенбург".

Природа общественной жизни не терпит торопливости, и поэтому Ланни Бэдду пришлось долго ждать. Долгое время ожидания он не мог посвятить только своему воображению сцен, происходящих в Шато-де-Белкур, и восприятию соображений Хофмана с какими замками им придется встретиться на дверях этого места. Но в гостинице постоянно находилась мадам, а Ланни продолжал придумывать схемы, как получить информацию паранормальным путем.

Некоторые из его знакомых смотрели на него свысока, потому что он позволил себе быть втянутым в такую деятельность. От изучения паранормальных явлений исходил аромат мошенничества, и только слабоумный человек будет тратить на это время. Ланни слышал об этом от джентльменов, которые играли на фондовом рынке и трепали свои нервы, пытаясь выиграть большие суммы денег, которые им были совершенно не нужны. И от других лиц, которые напивались по ночам, или забавлялись соблазнением чужих жен. Он слышал это также от дам, чья профессия в жизни была украшать себя дорогой одеждой и драгоценностями. А ещё от тех, кто развлекался, ставя своё состояние на карту или на колесо рулетки. Такие занятия были в моде. А желание что-то узнать о своей таинственной вселенной была пустой тратой собственного времени и отказ своим друзьям.

Ланни прочитал достаточно, чтобы знать, что вселенная была действительно загадочной. И ключи к разгадке её тайн были найдены в самых странных и неожиданных местах. Один итальянец, живший давно, занимался контактами медной проволоки и ног лягушки, а потом наблюдал, как они прыгали, а отставной торговец из Филадельфии запускал воздушного змея в грозу. Несомненно, они должны были казаться эксцентричными своим соседям[38]. Так произошло и со шлифовкой изогнутого стекла, которая открыла бесконечно большую вселенную и бесконечно малую. Можно было бы перечислить сотни людей, которые наблюдали сбивающие с толку явления, падение яблока, журчание чайника, брожение жидкостей. Все они настойчиво спрашивали, почему и как это произошло, и так расширили власть человека над природой.

А как насчет разума и мышления? Самое знакомое из человеческих качеств, и наименее изученное. Ланни пришёл к выводу, что его разум существовал вместе со всеми другими существующими разумами. И это не потому, так приснилось его мистическому отчиму. А из-за тех фактов, которые он наблюдал сам, и которым он не мог найти никакого другого объяснения. Он видел себя ярким и красивым пузырьком, плавающим на поверхности огромного темного океана. Он остро ощущал своё собственное существование и чуть хуже существование других пузырьков, танцующих на солнце вокруг него. Но о бесконечном океане, откуда он пришел и куда ему было суждено вернуться, он не знал ничего, и считался чудаком, потому что он все время пытался узнать.

Разумный океан, космическое сознание или беспамятство, всё это где-то и как-то должно функционировать. Некоторые называли это эволюцией, а другие называли это Богом. Независимо от названия, это привело вас в жизнь и хранит вас живыми. Несомненно, нельзя самому создать себя, ни тело, ни разум. Несомненно, никто не знает, как сделать собственную кровь или заживить свои ткани. Появились мысли, но никто не знает, как. И самый мудрый ученый не может объяснить процесс появления мысли, желания, или как акт воли может заставить мышцы изгибаться, а руку двигаться. Можно контролировать разум и тело. Можно прожить свою жизнь, как сказано, и сделать то, что угодно. Но почему было угодно так, а не иначе, остаётся вопросом для ученых психологов, которых очень мало, и в большинстве случаев они не соглашаются друг с другом.

Погружаясь в подсознание тупой старой польки, Ланни обнаружил фрагменты сознания других людей, в основном умерших, но временами оживающих. Были ли это бесплотные разумы, духи или призраки, или же они существуют в виде фрагментов разумного вещества, так же, как существуют давно похороненные фрагменты костей в могиле? Ни на кого из ученых не посмотрели бы косо, если он изучал кусок черепа пилтдаунского человека и старался узнать об этом древнем существе. Почему им не заняться изучением фрагментов разума давно умершего индейского вождя, или греческого короля вооружений, или жертвы нацистов, убитого в концлагере? Никто не мог дать ответ, который удовлетворил бы сына владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, поэтому он продолжал присутствовать на сеансах и делать записи.

Он наблюдал, как его отчим загипнотизировал Мадам. Он читал книги на эту тему, а теперь он решил попробовать это сам. Он попросил у нее разрешения, и она согласилась без колебаний. Она сделает всё для этой семьи, которая была так добра к ней. Эта семья решила все её проблемы за нее и удовлетворяла её каждое желание. В тайниках своего сердца она держала Ланни, как сына, и в то же время, как любовника. Когда она смотрела кино, он был героем на экране, и мечты одинокой старой женщины нельзя было облечь в слова или, возможно, даже в признания самой себе.

Под наблюдением Горация Хофмана Ланни уселся перед ней и устремил на нее глаза. Он делал нежные пассы, какие делал Парсифаль перед ее лицом, и медленно промурлыкал слова команды. Он сам был удивлен быстроте, с которой она перешла в транс. Очевидно, в совершенно другой вид транса, отличавшийся от тех, которые она сама вызывала. Этот транс был на другом уровне сознания, или, во всяком случае, в результате его появился другой набор явлений. Не было ни "контроля", ни "духов". Только пассивность и молчание. Если бы он сказал ей, что она летящая птица, то она встала бы и замахала руками. Но он не был заинтересован в салонных фокусах. Он хотел выяснить, с каким разумом теперь он должен был иметь дело. Он задавал вопросы, и она отвечала. Она была всем удовлетворена, и будет делать то, что он ей скажет. Да, она знала о Текумсе, но его там сейчас не было. Не было там и "духов", и она не знала, как их вызвать.

Ланни сказал тихим, но твердым голосом: "Слушайте внимательно, мадам, и помните, что я говорю, вы не будет иметь ничего общего с Кларибель. Вы возьмёте контролем Текумсе". — как Ланни хотелось бы найти способ получить Текумсе под гипнозом! — "и попросите его привести мне человека по имени Люди Шульц, с которым я очень хочу поговорить. Вы запомнили имя?"

— Я запомню.

— Кроме того, его жену, Труди, если вы сможете найти ее. Они хорошие люди, которые не сделают вам никакого вреда, но расскажут вам о себе, если вы сможете их найти. Вы запомните все это?

— Да.

"И прежде всего, больше никакой Кларибели. Больше никакой Клэрибели. А сейчас просыпайтесь". — Ланни щелкнул пальцами, и старуха пришла в себя. "Как вы себя чувствуете, все в порядке?" — спросил он, обеспокоенный мыслью, что он может ввести ее в транс, а потом не сможет ее вывести. Она сказала, что все в порядке, и он попросил ее войти в транс самостоятельно. Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза, и заработала магия. Не было ни Клэрибели, ни Текумсе, только голос, говорящий по-немецки, который сказал, что он был Люди, и что ему хорошо и он счастлив в мире духов.

Очень неадекватный Люди, сильно отличавшийся от боевого социал-демократа, которого Ланни знал в Берлине. Он практически не сказал ничего нового, что он уже не сказал на предыдущих сеансах. Какое-то время он говорил, и его слова были расплывчатыми, а иногда неслышными. Он сказал, что да, он знал Ланни Бэдда и вспомнил, что познакомился с ним в Берлине. Он, Люди, был узником нацистов, и он "перешёл" очень давно. Духам, видимо, не нравится слово смерть, и вообще они были сладкоречивы, как если бы они были в церкви. Люди сказал, что когда он был на земле, то у него были разные идеи, но теперь он изменился. Он сказал, что да, он знает, что происходит с его друзьями на земле, иногда, во всяком случае. Но он ничем не доказал это. Он сказал, что он знает тех, кого он знал на земле, и что случилось с ними с тех пор, как они перешли. Ланни назвал несколько имён лиц, попавших в руки нацистов, которые ему называла Труди. И Люди сказал, что они здесь, и они счастливы и им хорошо. Это была формула.

III

Ланни установил, что эти мимолетные и неадекватные существа не любят, когда их ловят на слове или вынуждают отвечать на вопросы, и он воздерживался от этого, когда имел дело с Текумсе. Тем не менее, существует одна тема, близкая к его сердцу, и он быстро перешёл к ней: "Вы помните Труди и свою жизнь с ней?"

— Конечно, ее помню.

— Вы ее видели в последнее время?

— Я думал, что я видел ее, но я не был уверен. Я думаю, что это был ее призрак.

— Как интересно! Вы считаете, что в мире духов есть призраки?

— Иногда, по крайней мере, некоторые верят в них, но я этого никогда не делал.

— Но вы видели что-то, что вы думали, было Труди?

— Да.

— И она говорила с вами?

— Несколько слов. Она назвала мое имя, и сказал, что она придет.

— Вы ей ответили?

— Я пытался, но не уверен, что смог.

Этот перекрестный допрос продолжался довольно долгое время. Ланни было интересно узнать, как Труди, которая была близка к смерти, явилась своему бывшему мужу в мире "духов" и таким же образом явилась своему второму мужу в мире, которая назывался "реальным". Он хотел бы знать, как люди появляются на пороге мира духов, а затем снова возвращаются в реальный мир. Он хотел бы знать, как Труди выглядела, и что Люди думал о её внешнем виде, и почему были настолько расплывчаты его рассказы об этом. — "Это потому, что, вы, когда были на земле, были сильно предубеждены против идеи духов? Может быть, в вашем сердце вы по-прежнему предубеждены, и именно поэтому вы не видите Труди и других своих старых друзей. Это возможно?"

Голос признал, что так может быть, и Ланни дал ему тот же совет, который дал Текумсе Ланни. — "Постарайтесь изменить свое отношение, и быть более восприимчивым к тому, что вы сами дух, и что существуют и другие духи, которых вы могли бы научиться понимать и любить". Странный вид самовнушения, переданных существам, которые, возможно, вообще не были существами, а лишь воображением, принявшим форму некоторой разумной сущности, фрагментов из разумов мадам и Ланни или, возможно, бывших разумов Люди и Труди.

Ланни спросил о том старике, который, как говорили, помогал Труди. И снова все ответы были расплывчатыми и неудовлетворительными. Люди сказал, что старик, возможно, тоже был призраком. Он называл имя Труди, был довольно толстым и имел доброе лицо. Да, его звали Паулем на немецкий манер, и Тайхь, или что-то в этом роде, что переводилось с немецкого, как "пруд". Возможно, это был Тайхер. Нет, Люди никогда не встречал его раньше, и не знал, где его найти. Он попытается узнать больше о Труди и придет на другой сеанс. Ланни, пытаясь действовать внушением, умолял во имя дружбы, и сказал, что он был бы рад быть в компании Люди в любое время. Но Люди ответил, что это не так легко устроить. Человек реального мира объяснил, что он пытается помочь Труди, не зная, в каком мире она находится. Люди должен помочь им обоим. Но вместо того, чтобы реагировать на это с пылом, как это Люди сделал бы на земле, голос духа произнёс, что он milde, erschöpft, очень устал, и голос его затих и перешёл в стоны мадам, выходящей из транса, что Ланни научился распознавать и никогда не возражал против этого.

Так прошёл еще один не очень удачный эксперимент. Ланни спросил Хофмана: "Как вы думаете, мы формируем все это сами? Воображая, как все это должно быть, и поэтому получаем всё это таким же образом?"

Слесарь ответил: "Я признаю, что растерянность Люди похожа на то, что происходит в моем собственном сознании, когда я пытаюсь представить себе мир духов!"

Бьюти Бэдд не очень долго выбирала среди своих знакомых, кто мог бы знать Лили Молдау. И она позвонила этой своей знакомой и пригласила ее к чаю вместе с несколькими другими дамами, чтобы они могли составить компанию для игры в бридж. Ланни направился в редакцию газеты и просмотрел всё, что они имели в своих файлах относительно актрисы. Таким образом, он узнал, что должен был когда-то видеть ее на сцене в Вене. Он забыл это событие, но об этом ей не скажет. Посвященной в детали, Бьюти не составило никакого труда направить разговор сначала на сцену, а затем на ее любимую исполнительницу. "Она живет в Париже в настоящее время", — заметила подруга. "О, вы ее знаете?" — воскликнула Бьюти. — "Я хотела бы встретиться с ней, и Ланни тоже получил бы от этого удовольствие".

Подруга обещала пригласить Бьюти и ее сына к чаю. Именно так делают дела в светском обществе. Так всегда "используют" людей для какой-нибудь цели, но они стараются об этом не знать, потому что у них есть естественное человеческое желание верить, что их любят только за них самих. Они не хотят стать подозрительными и подвергать недоверию мотивы других людей. Но они учатся на печальном опыте. И чем старше, они становятся, тем меньше у них веры в человеческую природу.

Свидание было назначено, и Ланни, и его мать оделись по-праздничному, и Ланни отвез ее в особняк на бульваре Мальзерб. А там была прекрасная Лили во всем своем блеске Тициановой стрижки, одетая в облегающее шелковое платье зеленого цвета с каким-то налетом золота, которое, как бы говорило: "Посмотрите, как я поддерживаю свою фигуру". Она была в свое время самой очаровательной инженю. И теперь, в возрасте, когда эти роли ей не подходили, она была слишком горда, чтобы браться за более старые роли, предпочитая служить своего рода разведчиком для своего любовника и покровителя, исследуя дебри французской общественной жизни, чтобы выяснить, кого можно было купить и по какой цене.

Мать и сын знали, как выглядеть обаятельными, и выложились по полной программе. Актриса не могла не быть тронута этими закулисными аплодисментами. По-видимому, пара следовала за ней из города в город в Австрии и Германии. Они знали все ее роли и тонкости ее техники. На самом деле, это было невероятно! "Почему мы никогда не встречались раньше?" — спросила она, и это действительно выглядит удивительным, потому что у них так много общих друзей. Курт Мейснер, например. Лили хорошо знала его, и после того, как они обменялись воспоминаниями, Бьюти тонко дала понять, что она играла в жизни Курта ту же самую интимную роль, которую играет Лили для графа Герценберга. А потом княгиня Бисмарк, и княгиня Донннерштайн, и Эмили Зоннеманн. Почему, ведь они жили практически в том же мире! Конечно, они должны быть друзьями, они должны видеться чаще.

Ланни ничего не считал само собой разумеющимся. Он позволил звезде сцены узнать, что они были Бэддами из Оружейных заводов Бэдд и Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, и что его мать была вдовой Марселя Дэтаза. Принимая во внимание вероятность того, что Лили могла ничего не слышать о нем, Ланни рассказал о выставке в Мюнхене, и картине его матери, Сестре милосердия, которую он возил фюреру в Коричневый дом. Было бы дешевой уловкой вытащить вырезку и показать её здесь. Более комильфо показать в своих откровениях свою близость к великому хозяину немецкой судьбы.

Американский искусствовед дал понять, что он следил за карьерой Ади с той же точностью, с которую следил за Лили Молдау. Он был в Берхтесгадене, честь, которой никогда не удостоят актрису, в которой, ехидно считают, есть еврейская кровь. Он был гостем в Каринхаллее и во дворце Геринга в Берлине, двери, на которую никогда не упадёт тень Лили. Он посетил семью Геббельса.

"Бедная Магда!" — отметил он. — "В последний раз я видел ее в Бергхофе, она выглядела очень грустно".

Лили ответил: "Вы, мужчины, знаете, что вы такое!" Тактично, и только так нужно касаться скандалов в Regierung.

Кроме того, у Бэддов были связи в Париже. Они были близкими друзьями миссис Чэттерсворт, де Брюинов и бывшей баронессы де ла Туретт. Они когда-то арендовали дворец герцога де Белломона, короче говоря, они представляли для amie графа Герценберга настоящую "находку". "Я хотела бы, чтобы вы встретились с Seine Hochgeboren", — заметила она; — "Вы найдете его очаровательным". Бьюти ответила точно отмеренной степенью empressement: "Я знаю, что я должна гордиться встречей с любым другом Лили Молдау".

Так мать и сын вернулись домой очень довольные собой. Обещанное приглашение пришло по телефону на следующий день. Встретиться с Герценбергом в городской квартире Лили, а не в шато. Это было вполне приемлемо для Бьюти, и Ланни должен был делать вид, что это было таким же и для него. Шаг за шагом, и какое длительное ожидание между ними! Ланни сообщил о прогрессе Хофману и Монку, и они часами выясняли, что они будут делать в том случае, если провалятся социальные амбиции Ланни. Время Монка было на исходе, и он не мог просить о продлении. Но как они могли рисковать на территории шато в ночное время, если ничего не будет предпринято с собаками, не говоря уже о ночной охране, которая почти наверняка будет при исполнении служебных обязанностей? Подождите день или два дольше, и мы увидим, что собой представляет Герценберг, и устраивает ли он званые чаи или дает званые обеды в своём концлагере! Между тем, проведём еще один сеанс с мадам, и посмотрим, сможем ли мы получить от Люди какие-либо новости!

Бьюти Бэдд и ее озабоченный сын снова приоделись и поехали в фешенебельный жилой дом недалеко от парка Монсо. Там die schöne Lili играла инженю, как она делала это в течение двадцати лет или более, но теперь с отсебятиной, как это звучит на американском сценическом жаргоне. Она тоже проконсультировалась с каким-то "источником", и узнала об увлечении Ланни Бэдда духами и подготовилась к разговору на эту тему. Знает ли он, что фюрер и группа его друзей очень интересовались такими мистическими вопросами? Ланни сказал, что слышал об этом. Знает ли он, что в первые дни фюрер всегда консультировался с астрологом по имени Хануссен, прежде чем сделать какой-либо решительный политический шаг? Ланни тоже знал об этом. Потом актриса спросила, верит ли он в астрологию? Он ответил, что не имел возможность исследовать эту серьезную тему.

Лили недавно была у гадалки в Париже, которая взяла пятьсот франков за визит, что, безусловно, указывает, что в ней что-то было. Она рассказала актрисе о происшедших с нею в ее прошлом слишком болезненных случаях, чтобы о них упоминать, а потом сказала ей, что она вернётся на сцену, и будет иметь успех больший, чем когда-либо. — "Конечно, каждый человек, который когда-либо имел сценическую карьеру, лелеет эту мечту, и мне интересно, если я попытаюсь вернуться, и это сбудется. Разве это не будет считаться доказательством предвидения?" Ланни ответил, что это было бы доказательством, во всяком случае, психологии.

Его Высокородие прибыл. Бритоголовый пруссак с дуэльным шрамом на щеке и моноклем, через который он обследовал вас взглядом, который мог представиться снисходительным, хотя пруссак мог так не считать. Конечно, у него были все основания сердечно отнестись к матери и сыну, знавших Францию и французский свет, и которых можно было бы использовать. Его манеры были учтивы, которые льстили вашим чувствам и вашей самооценке. Разговор вёлся так, чтобы задать вам несколько прямых вопросов и выявить ваши привычки и желания. Это выглядело, как будто хозяин ищет среди многих слуг кандидата на какой-то особо важный и конфиденциальный пост.

Так могло быть на самом деле. Герценберг имел дело со слугами с самого детства, и теперь имел в своём распоряжении большой фонд заработной платы. Кто такие эти Бэдды и почему они искали знакомство с его amie? Были ли они настолько богаты, как казались? Очень многие светские люди похожи на съёмочную площадку. Сверху фасад, а за ним ничего. У этих американцев было состояние семьи в их биографиях. Но распоряжаются ли они им, или, возможно, они какие-то черные овцы, любители азартных игр, к примеру? Если да, то, что они были готовы предложить, и какую плату ожидали?

Нацистский комиссар-надзиратель мог уверенно рассчитывать на то, что такие люди знали, кто он такой и что он делает во Франции. Кроме того, что у них не было мотивов чистой любви к Германии или национал-социалистическим идеалам. Ланни, в свою очередь, мог предположить, что Лили рассказала своему повелителю и хозяину все, что она смогла узнать о паре. Кроме того, можно быть уверенным, что двое молодых офицеров бригады Мёртвая голова доложили своим командирам о своём ловком трюке напоить американского плейбоя пьяным. И о том, как он выболтал о заговоре Людей в капюшонах. Даже если Его Высокородие уже знал об этом, это было подтверждением и давало надежду на будущую утечку важной информации.

Ланни не пришлось повторять "заготовленный рассказ", которым он привык гипнотизировать нацистов, о том, сколько раз он посетил фюрера, и в каких отношениях он находится с Герингами, Геббельсами и остальными. Он мог быть горделивым и надменным, упомянув таких общих друзей, как графа Штубендорфа, у которого в замке он провел с детства полдюжины рождественских праздников, и Эмиля Мейснера, старшего брата Курта, ныне генерал рейхсвера и входящий в узкий круг Юнкеров. Это было, как если бы Ланни сказал: "Вот мои верительные грамоты, и вы имеете возможность знать, что они являются подлинными".

Это был занятый и жесткий человек, и Ланни не сделал бы ошибку, полагая, что он интересовался только разговорами за чаем. Гость заявил: "У меня есть кое-что, что, на мой взгляд, может быть полезным для вас. Мой бизнес не позволяет мне принимать активное участие в политике, но иногда я натыкаюсь на информацию, которая представляется важной. И мне доставляет удовольствие с нею поделиться. Это может быть что-то, что вы уже знаете. И если так, то не считайте нужным это комментировать. Я не охочусь за информацией, но иногда предлагаю её".

— Я ценю вашу доброту, герр Бэдд.

— Я предполагаю, что вы знаете барона Шнейдера, но может быть, что в последнее время вы не имели контакта с ним. Так получилось, что он находится в настроении, которое может быть полезном для вас и вашего дела. Мне не нужно говорить больше, потому что вы знаете, какое влияние он имеет. Помните, что он не просто Шнейдер-Крезо, но ещё и Шкода.

— Точно так, герр Бэдд.

— Несколько недель назад я получил сообщение от него для Курта Мейснера. И вполне возможно, что Курт уже отреагировал на него, но мне ничего не сказал. Курт является одним из моих самых близких друзей, мой герой детства и пример для подражания. Но я полагаю, что несчастливые переживания нарушили его проницательность, и он считает, что трудно доверять любому французу. Без сомнения вы знаете, что он был секретным агентом рейхсвера здесь во время мирной конференции.

— Я слышал что-то об этом, господин Бэдд, и мы немцы в долгу перед вами.

— Простите меня, если я должен объясниться, чтобы вы на самом деле поняли меня. Я мирный человек и по профессии, и на практике. Мои родители американцы, я родился в Швейцарии, прожил большую часть своей жизни во Франции, проводил свои каникулы в Англии и Германии. В последней войне мой отчим был убит, сражаясь за французов, а мой лучший друг был почти убит, сражаясь за немцев. Я не хочу пережить такие потери снова. И я считаю, что можно и должно добиться подлинного примирения между Францией и Германией. Курт научил меня мальчиком этому идеалу, и в теории он всё ещё его принимает. Но когда доходит до дела, я полагаю, что его разум не управляет его действиями. Инстинктивно, он просто не может преодолеть свою нелюбовь к французам. Я довёл этот вопрос до вас с мыслью, что это может быть менее верно для вас.

— Ко мне это никак ко мне не относится, герр Бэдд. Я уважаю французов как великий народ с большой традицией, и я глубоко обязан вам за доверие. Я был бы рад, если бы я мог бы поговорить с вами об этих и других вопросах.

"Конечно", — ответил искусствовед. — "В любой момент, когда захотите".

— У меня есть квартира в городе, куда приходят мои друзья время от времени. Я дам вам свой номер телефона, если хотите.

"С удовольствием", — сказал Ланни, а внутри себя произнёс: "Черт". Он достал блокнот и записал номер, удовлетворив просьбу Его Высокородия сохранить его в тайне.

Потом он заметил: "Я имел удовольствие посетить ваше шато не так давно и увидел там картины".

— Я слышал об этом. Я надеюсь, что вы нашли их стоящими.

— У меня была мысль, что вы вряд ли наслаждаетесь, ежедневно глядя на французскую военную славу.

— О, ну, никто не может позволить себе забыть историю целиком, даже если при этом мечтает о счастливом будущем.

Так они играли друг с другом, как два учтивых светских человека. И на пути домой Бьюти спросила своего сына: "Ты действительно так относишься к Германии, как сказал ему?"

"Иногда я думаю, что так", — ответил сын. — "Я почти готов превратиться в нациста, только бы не допустить новой войны между Францией и Германией".

"Ты странный малый", — сказала мать этого малого. Она не очень разбиралась в новых идеологиях, но где-то читала, что Красная диктатура и Коричневая были не далеки друг от друга в теории и практике. Все, что она могла сейчас сказать, было: "Если ты собираешься изменить свое мнение, какого чёрта ты не сделал этого до разрыва с Ирмой?"

Ланни был ещё на один шаг ближе к своей цели. Но шагов было так много, а время между ними раздражало! Он мог позвонить своему новому нацистскому другу и попросить у него разрешения ещё раз посмотреть эти картины. Поделившись информацией о французских делах и обещая рассказать ещё больше, он мог бы завязать близкие отношения со всеми сотрудниками посольства. Но пригласят ли его когда-нибудь провести ночь в замке? Мог ли он предположить, что об этом не может быть и речи. Идёт ли это против правил или, возможно, даже против приказов?

Он говорил об этом со своими друзьями заговорщиками. Не поехать ли ему в Белкур и там поставить свою машину утверждая, что она не работает? Но у них, несомненно, хорошо оборудованный гараж с механиком, который быстро найдёт проблемы, и, возможно, выскажет подозрения относительно их происхождения. Мог ли он оказаться там, в качестве гостя и серьезно заболеть? Что ж, они вызовут хорошего немецкого врача и поставят седелку ухаживать за ним, или, возможно, на скорой отправят его в Париж. Едва ли они оставят его свободно болеть самому и бродить по территории в ночное время в качестве меры выздоровления!

Монк, он же Брантинг, заказал себе форму СС. Он стал гауптманом, ранг, к которому он привык в Испании, и который подобает его возрасту и солидности фигуры. Он получил форму от портного в одном из предместий, недалеко от киностудии. Он объяснил, что хочет вжиться в роль, и портной, щедро вознагражденный, вошёл в дух предприятия и выдал форму в комплекте со всеми элементами амуниции, согласно журнальной иллюстрации, которую достал Ланни. Теперь Монк расхаживал взад и вперед по комнате отеля, останавливался, щелкал каблуками, вскидывал правую руку и хайлил Гитлера. Оба его коллеги имели возможность наблюдать нацистов в действии, и они нещадно критиковали его, и, наконец, признали, что он в состоянии парализовать волю любого немецкого ночного сторожа. Но как насчет собак? Рёрих сказал Ланни, что они узнают немецкий запах. Но может ли Монк рассчитывать на это? Возможно, он потерял его в изгнании и даже приобрел испанский запах!

У них была свои явки, свой автомобиль, свои карты и чертежи, все готово. Они выяснили последние детали времени и места. Их планы были, как у генерального штаба армии, ждущей приказа о вторжении в определенную страну. Остается только достать из сейфа план 147B. Но, увы, все их планы, под любым номером, было приурочены к 01:30, что на военном языке означало полвторого ночи. Все зависело от возможности Ланни находиться внутри шато в этот час, и быть там, в качестве гостя, а не грабителя. Ночь проходила за ночью, а он до сих пор проводил их все в Париже.

Решение их проблемы было организовано ласковой судьбой без всякого подталкивания. Это было связано с развитием французской политики, которое не мог предвидеть ни один из них. Корсиканец, симпатизирующий фашистам, герцог Поццо ди Борго поссорился с полковником де ля Роком, жестким лидером Круа де Фё, и повел идеологическую войну против него из-за его приверженности строгому соблюдению законов, что оскорбляло Кагуляров. Некогда огненный полковник получил девять миллионов франков от Пьера Лаваля и приобрел Le Petit Journal, парижскую газету с несколькими сотнями тысяч читателей. Это заставило его заключить мир с правительством и обещать подчиняться законам. Короче говоря, он стал еще одним политиком. Герцог опубликовал обвинение, что полковник получил деньги от Министерства иностранных дел Франции на создание своей организации. Полковник ответил иском за клевету, и теперь вопрос рассматривался в судах. К удовольствию французской общественности, которая читает газеты всех политических оттенков и согласна только в одном развлечении скандалами по поводу её государственных мужей, которых она называет cochons, что на английском языке звучит, как "свиньи".

А теперь в суд в качестве свидетеля был вызван Андре Тардьё, недавний министр иностранных дел Французской республики, который показал, что он действительно заплатил государственные средства полковнику де ля Року для создания Круа де Фё. А затем Пьер Лаваль, недавний министр иностранных дел, а затем премьер, сделал то же самое. Скандальная сенсация и, конечно же, бешенство среди "приверженных строгому соблюдению законов" сыновей Креста огня. Вскоре после этого к французскому социалисту Марксу Дормуа пришёл таинственный джентльмен, одетый во всё чёрное, и передал ему в руки тяжелый портфель и ушел без объяснения. Дормуа, министр внутренних дел, в чьи обязанности входит защита республики от врагов у себя дома, открыл портфель и ахнул. Там он обнаружил подробные сведения о деяниях Людей в капюшонах, об их заговоре с целью свержения правительства, а также источники их средств, а также какие суммы они потратили на оружие в Германии и на взрывчатые вещества в Италии, сотни тайных мест по всей Франции, где эти запасы хранились. И, когда и как они должны были быть использованы.

Дормуа представил все это Кабинету, и в результате пошли одно за одним эти сейсмические возмущения, которые идут на день за днем, потрясение за потрясением, пока люди в этом районе не стали задаваться вопросом, не наступает ли конец света, так часто предсказываемый пророками христианской религии. Социалисты, конечно, требовали разоблачения заговора и ареста всех заговорщиков. Но консерваторы отметили, что в заговоре приняли участие около пятисот офицеров французской армии, многие из них в самых высоких чинах. После такой чистки, что останется от французской армии?

Социалисты, которые были на момент свержения правительства Шотана, решили остаться и бороться в Кабинете министров. Дормуа, чёрнобородому другу народа, было суждено быть убитым нацистами через несколько лет. Может быть он предвидел свою судьбу и решил посвятить большую часть своего времени, предупреждая рабочих и крестьян об опасности, в которой находилась их Третья республика. Слухи начали появляться в газетах, и маленькие группы людей встречались и спорили на уличных углах и в винных погребках, как это делают в демократических странах. К неудовольствию тех, кто хочет оставить мир без изменений и считает, чем меньше возбудимые массы знают о государственных делах, тем меньше будет беспорядков и увеличений налога на прибыль.

Это был день рождения Ланни, который приходился на середину ноября. Он не устраивал никакого торжества или даже упоминал о событии из уважения к своей матери, которая не могла вынести вида или звука или даже мысли о цифре 38. Ланни встал, как обычно, заказал себе апельсиновый сок и тосты, посмотрел свою почту и полдюжину парижских газет. Левые были полны темных намеков на государственную измену и подрывную деятельность. Зная, как это все было, Ланни подумал: "Это может разразиться в любой момент, и как это отразится на моих планах?" Он знал, что у Джесса Блэклесса было готово всё его оружие, а его пушки заряжены. Его речь раскроет заговор нацистов и испугает мастеров интриг и сделает их более осторожными. Племянник сказал: "Дай мне ещё два или три дня".

Он собирался этим утром отправить Монка на мельницу. Жану было сказано выяснить, где немцы получают мясо для своих собак. Необходимо было их отравить. Неприятная вещь, если подумать, но была поставлена на карту человеческая жизнь. Это встревожит нацистов еще больше, и, вероятно, заставит их удвоить бдительность. Поэтому проникнуть в шато нужно было до того, как отравление будет обнаружено. А это означало трудную работу по расчёту времени.

Раздался стук в дверь Ланни. Пришла телеграмма, которая оказалась от Робби. — "Прибываю Нормандией Завтра буду Париже Проследую Берлин Надеюсь твою компанию". Давно было время, когда такое сообщение было бы самым счастливым событием в жизни Ланни. Теперь это была неприятность и одна из причин ускорить события.

Он побрился, оделся и собирался отправиться в гостиницу Монка, когда зазвонил телефон. Женский голос, который на первых порах он не смог распознать. Женщина в большом волнении, задыхаясь, как будто бежала, глотая слова, говорила по-английски с французским акцентом: "Без имен-ужасно-полицейские арестовывают-друг-лучший друг-не надо имен-место за городом-блиндаж- понимаете?"

Слово "блиндаж" сказало ему всё. Он знал только один такой. Говорившей была Аннет, жена младшего Дени де Брюина. — "Я побежала к соседям — Бога ради, помогите нам!" Она начала шептать, как будто, это защитит страшный секрет по телефону.

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Найдите других! Предупредите их, держаться подальше. Вы также! Они захватывают личные бумаги — читают всё.

— Я понимаю. И это все?

— Быстрее! Другие не должны приходить домой, вы понимаете?

— Прекрасно. Я сделаю, что смогу.

— До свидания.

Так правительство решило ударить! Они действительно взялись за дело, если захватили такой известный дом, как Шато де Брюин. Они увидят в саду блиндаж и в скором времени найдут тайник с оружием. Они прочитают все бумаги, какие найдут в доме. Они схватили Дени сына, но отец и младший сын должны быть в другом месте, и Ланни должен предупредить их. Он позвонил в офис старшего Дени. Секретарь только что пришёл на работу, а работодатель ещё нет. Ланни предположил, что когда человек занимается таким делом, как свержение правительства, то его личный секретарь должен иметь некоторое представление о нем. Он сказал: "Не задавайте вопросов, мсьё де Брюин находится в очень серьезной опасности. Необходимо его немедленно найти и посоветовать ему исчезнуть". Секретарь ответил быстро, что он понимает и сделает все возможное.

Ланни повторил процедуру с Шарло. Он тоже ещё не приехал, но секретарь, женщина, пообещала найти его. Был клуб, где молодой человек иногда назначал встречи, и Ланни позвонил туда, но безуспешно. Ничего больше он не смог сделать. Ведь не мог же он бегать по улицам и искать этих двоих. Зная французскую политику, а он её знал, он не думал, что им что-то серьезно угрожает, кроме огласки и неудобства и, возможно, шантажа.

Рисковал ли сам Ланни? Когда он назвал свое имя по телефону и помог крамольным заговорщикам избежать ареста, этим фактом он сделал себя сообщником, и дал возможность считать что, вероятно, был соучастником и перед этим. Найдет ли полиция в документах, захваченных в шато, что Ланни Бэдд был тем, кто доставлял сообщения для Кагуляров? Если они просмотрели бумаги барона Шнейдера, то найдут сообщения, которые можно отнести к агенту рейхсвера. Аннет предупредила: "Вы также!" И нет сомнений в том, она считает его таким же. Ланни заставил ее поверить, что он был одним из Людей в капюшонах, по крайней мере, в душе, и у слуг должно остаться такое же впечатление. Одним из первых дел полиции было бы получить имена посетителей от слуг. — "Мсьё Бэдд часто приходит, и он обедал здесь с бароном Шнейдером!"

В сознании Ланни сверкнула молнией мысль. — "Чёрт, я нашёл решение! Я скрываюсь от правосудия!" Он задержался, чтобы зайти в соседний номер и сказать Хофману, чтобы тот подготовился, они собирались сразу увидеть Брантинга, проблема была решена сама собой. Он метнулся обратно в свои собственные апартаменты и бросил несколько необходимых вещей в небольшую сумку, в том числе и книгу, которую он мог бы попытаться прочитать во время большого стресса. Он написал записку своей матери: "Уезжаю на пару дней по картинным делам". Затем он и слесарь помчались к машине.

Монк их ждал, и сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт объявил: "Бог утешил бедного Ланни". Он был в возбуждённом настроении, и у него был соблазн хлопнуть двух мужчин на спине и пригласить их на танец фарандола. — "Не надо никаких ядов, и вообще никаких проблем! Я прямо войду туда и останусь там, сколько мне захочется! У меня есть право на убежище!"

Он рассказал им о предупреждении по телефону, который превратил его в беглеца от правосудия. Он работал на нацистское дело. И нацисты знали это. И теперь, когда его жизнь была в опасности, могут ли они отказать ему в убежище? — "Пусть попробуют! Я позвоню фюреру в случае необходимости!"

Двое других согласились с этим трюком. Они открыли сейф генерального штаба и вынули план 147B. Они рассмотрели каждую деталь плана несколько раз, и теперь всё, что Ланни должен был сказать, было: "Завтра ночью, если вы увидите сигнал, а если нет, то в следующую ночь. Удачи, и спасибо вам обоим от всего сердца". Они пожали друг другу руки, что было довольно торжественно, и Ланни уехал. Монк поехал на мельницу посмотреть, какую дополнительную информацию подобрал Жан. У Хофмана не было никаких задач на этот день, за исключением, возможно, еще одного сеанса, где он мог увидеть, что предложат Люди, Текумсе или Кларибель.

На пути Ланни остановился, чтобы купить пару бутылок коньяка, которые положил себе в сумку. Затем он поехал в Шато-де-Белкур. Привратнику, который знал его, он сказал: "Скажите лейтенанту Рёриху, что я должен увидеть его немедленно. Это очень срочно. Ohne Aufschub!" В домике привратника был телефон, и через минуту или около того ворота распахнулись. Оставив свои ключи в машине, но неся свою сумку, Ланни прошагал в здание через две ступеньки за раз, и вытянув руку, произнёс свой "Хайль Гитлер!" Потом он крепко пожал руку своего нацистского друга. "Зайдём внутрь", — сказал он. — "Случилось что-то страшное. Пойдёмте туда, где мы можем поговорить в частном порядке".

"Здесь все частное, герр Бэдд", — ответил другой.

— Я знаю, но это может быть вопросом жизни и смерти.

Его сопроводили в помещение, которое когда-то было кабинетом управляющего, и дверь была закрыта. Тихо секретный агент Людей в капюшонах сообщил дурную весть, что его заговор был обнаружен французской полицией и что он и все остальные заговорщики были в бегах. Ланни не должен слишком отходить от истины. Очаровательная Аннет де Брюин, чьим гостеприимством Рёрих пользовался, передала по телефону, что их дом был захвачен, их документы обнаружены и прочитаны. Ланни, отчаянно рискуя, предупредил других членов семьи, и также тех лиц, через которых он осуществлял непосредственные контакты с этой организацией. Оказалось, что весь заговор был раскрыт. Если правительство узнало, что находится у де Брюинов, то можно предположить, что они будут знать о сотнях других мест, где скрывалось оружие, и проведут такие рейды по всей Франции. "Будучи иностранцем", — сказал Ланни, — "Я нахожусь в особо опасном положении, и я не мог выбрать никакого другого места для убежища, кроме этого".

"Aber!'' — воскликнул эсэсовец, сильно смущенный. — "Это действительно очень неприятно, герр Бэдд. Мы не в состоянии никому предложить убежище, потому что Его Высокородие является сотрудником посольства, а его дом находится под дипломатическим статусом".

— Тем лучше, lieber Freund. Я уверяю вас, что французская полиция никогда не догадается, что я здесь. Я об этом не сказал ни одной живой душе, даже моей матери.

— Leider, leider, Herr Budd, как я могу вам объяснить? Мы просто не делаем такие вещи. Речь идет о дипломатических приличиях.

— Na, na, Rörich, я говорю как один Weltmann другому. Это для дела, и мы не соблюдаем так строго приличий, когда дело нацизма ставится на карту. Вы знаете лишь малую часть того, что я делал. И я уверяю вас, что я ценю свою жизнь и мою способность работать на фюрера больше, чем свои чувства по отношению к любой еврейско-большевистской демократической республике''. Это были струны, за которые тянули, чтобы дозвониться до национал-социалистической души.

— Поверьте мне, lieber Herr Budd, я вам глубоко сочувствую. Но вы знаете, что я не имею права голоса в таком вопросе. Я всего лишь младший офицер.

— Я могу это понять. Ist Seine Hochgeboren zu Hause?

— Полагаю, что он здесь. Я доложу об этом ему, если вы хотите.

Ланни это захотел. И в то время, пока лейтенант ходил, он забрел в библиотеку, примыкавшей к меньшей комнате, и внимательно разглядел крепления на французских окнах. Когда появился руководитель данного учреждения, посетитель рассматривал ряды французских классиков в переплётах из очень тонкой кожи с оттиском герба герцога де Белкур. Они вернулись в меньшую комнату и закрыли за собой дверь. Только граф и его "беженец". Рёриху было приказано держаться подальше, и он об этом не жалел.

Это была забавная сцена. По крайней мере, такой она казалась бы в последующие годы, когда Ланни мог бы оглянуться на неё. Иллюстрация классического парадокса, что произойдет, когда всемогущая сила встретит непреодолимый объект? Под бархатной перчаткой опытного дипломата была железная рука повелителя, одного из Herrenvolk, которому суждено править миром. Его Высокородие был абсолютно тверд, что этот американский незнакомец, или почти незнакомец, убежища не получит в его доме, который был в прошлом, а может быть и теперь уменьшенным Ораниенбургом или Дахау. Ланни, со своей стороны, следовал древнему французскому девизу: "J'y suis, j’y reste"[39]. Он был уже здесь и собирался здесь устроиться и чувствовать себя, как дома. Только физическая сила сможет выставить его за дверь, или через одно из тех французских окон библиотеки, которое Ланни решил оставить открытым в эту ночь. Третье от северо-западного угла здания, с двумя креплениями вверху, двумя внизу, и дополнительным самым массивным в центре, удерживающим две двери окна вместе.

В самой элегантной манере — suaviter in modo, fortiter in re![40] — Ланни объяснил, какую работу он проделал для дела Людей в капюшонах, идентичного делу Национал-Социалистической Рабочей Партии Германии. Он знал все секреты и назвал имена ключевых фигур. Совсем недавно он обедал с бароном Шнейдером в его доме, Ла-Веррьер, в Ле Крезо, и ему было поручено предложить финансовую помощь нацистам через Курта Мейснера. Он знал, как оружие шло от Шкоды, а не от Ле Крезо, для лучшей конспирации. (Ему никто об этом не рассказывал, но он знал, что это обязательно будет так.) Он имел дело с ключевыми фигурами, и по этой причине французские власти будут искать его в первую очередь.

Граф Герценберг терпеливо ответил. Услуги герра Бэдда оценены в полной мере, и, конечно, он может рассчитывать на всяческую симпатию и помощь со стороны нацистской организации. Но она может быть предоставлена в каком-то другом месте, а не в доме сотрудника посольства. — "Мы просто не осмелимся вызвать недовольство французского правительства. Мы не допускаем даже наших собственных тайных агентов в эти помещения".

Не менее терпеливо Ланни возразил. — "Я ценю вашу позицию, граф. Я никогда раньше не доставлял неудобств любому лицу, и мне причиняет боль то, что я делаю сейчас. Но это не частное дело, и ни один из нас не является частным лицом. Я пришел в ваш дом, потому что я думал о нём, не как о доме, а как о части немецкого рейха. Я не мог пойти к Курту, потому что это жилой дом, и я там хорошо известен. Если я допустил ошибку, то я сожалею. Но я пришел по доброй воле, и, конечно, это ваша обязанность защитить меня от наших врагов".

— Я принимаю все ваши доводы, герр Бэдд, и, как я уже говорил вам, я посмотрю, чтобы вас доставили в безопасное место.

— То, что вы предлагаете, подвергает меня риску, что совершенно недопустимо. Я не считаю себя трусом.

— Я никогда не намекал на это, mein Freund.

— Я скажу вам, что моя жизнь имеет большую ценность для вашего дела, когда я на свободе. И это мой долг защищать её, а ваш помогать мне.

— Я обеспечу, чтобы вас вывезли в закрытом автомобиле, и так как этот автомобиль посольства, он будет обладать дипломатическим иммунитетом.

— Если меня обнаружат в таком автомобиле, то это поставит посольство в такое же щекотливое положение, как если бы меня обнаружили здесь. За вашим высоким забором и внутри этой большой территории я в безопасности от всех наблюдателей. Я протестую самым решительным образом против идеи вывозить меня по шоссе общего пользования во время этого кризиса.

— После наступления темноты, господин Бэдд?

— Темнота не имеет никакого значения для французской полиции, потому что у них есть быстрые машины и фонари. Они считают гораздо более вероятным, что беглецы будут передвигаться в ночное время, а они привыкли блокировать шоссе и останавливать и обыскивать все автомобили. Нет ни одного безопасного места вне Парижа, потому что мы прятали наше оружие во всех частях Франции, и поиск наших друзей будет вестись по всей стране.

Так они перебрасывались доводами. И когда они высказали все, что им было сказать, они вернулись и снова повторили всё заново. Ни один из них не уступил ни на йоту. Наконец, Его Высокородие твердо заявил: "Я сожалею об этом недоразумении, герр Бэдд, но это мой дом, и на меня возложена ответственность заботиться о нём. Решение должно быть моим, и я могу только повторить то, что я уже сказал ранее: Я не могу позволить вам остаться". Сын Бэдд-Эрлинга с так же твердо заявил: "Я понимаю вашу позицию, граф Герценберг, и она ставит меня перед наиболее мучительной дилеммой. Если бы вы знали всё относительно моих обязанностей и ответственности, вы бы не помышляли прогонять меня от своих дверей. Но я под присягой не раскрывать их. И что я должен делать?"

— Я могу действовать только на знаниях, которыми я обладаю, герр Бэдд. Если у вас есть действительные полномочия, вы должны позволить мне их увидеть.

— Конечно, вы знаете, мой друг, что последнюю вещь в мире, которую будет делать секретный агент, это предъявлять свои полномочия в чужой стране.

— Ни один германский агент не работает в этой стране, не имея какого-то начальника, который знает его и может поручиться за него. Скажите мне, кто этот человек.

— Я скажу вам, граф, что вы ошибаетесь. В этой стране надо мной нет начальников, я не должен здесь ни перед кем отчитываться, и я никому здесь не известен. По крайней мере, в моей настоящей роли.

— Конечно, герр Бэдд, вы знаете достаточно о наших делах, чтобы понять, что я не могу принять такое заявление без какого-либо подтверждения.

— Все, что я могу вам сказать, что если вы заставите меня идти дальше, то сделаете ошибку, о которой вы будете сильно сожалеть. Я лично назначен и являюсь секретным агентом лица, авторитет которого вы признаёте.

— Вы должны назвать мне этого человека.

— Даже, несмотря на то, что я нахожусь под словом чести, и, как джентльмен, не могу сделать это ни при каких обстоятельствах?

— Я полностью способен хранить тайну, герр Бэдд, все в Германии, кто меня знает, могут это подтвердить.

— Я сожалею, что я должен сдержать свое обещание. Что я попрошу, это разрешить мне дозвониться до Рейхсминистра генерала Геринга.

— Вы имеете в виду по телефону из этого места?

— Вы вынуждаете меня сделать это.

— Вы назовёте ему свое имя?

— Ни в коем случае. Я скажу несколько слов, по которым он меня узнает, и я полагаю, что вы признаете его авторитет.

— Как это часто бывает, герр Бэдд, генерал Геринг не имеет никакой власти надо мной. Я сотрудник посольства, и моим начальником является министр иностранных дел фон Риббентроп.

— Я сожалею, что мое знакомство с герром фон Риббентропом незначительно. Поэтому, вы вынуждаете меня попросить позвонить фюреру.

— Wirklich, Herr Budd? Вы можете звонить фюреру? Это уже действительно слишком много!

— Мне очень жаль, что вы ставите меня в положение хвастуна, граф. Последний раз, когда я посетил фюрера в Берхтесгадене, он был достаточно любезен и дал мне номер телефона в Вахенфельсе, простите меня, я привык называть этот дом его старым именем, а вы его знаете, как Бергхоф. Некоторое время назад фюрер попросил меня принести ему картину моего отчима, и я забыл оказать ему эту любезность. Если вы позвоните ему туда, где бы он ни был, и скажете, что пасынок Марселя Дэтаза хочет поговорить с ним, он поймет это, как код, и я уверен, что он скажет вам, что я человек социально и политически приемлемый.

Впервые непреодолимый объект показал признаки дрожания. Граф заявил: "Даже признав правдивость ваших заявлений, герр Бэдд, мне кажется, было бы весьма необдуманно пытаться звонить фюреру из иностранного государства по вопросу столь деликатной природы".

— Позвольте мне предложить альтернативу. Считаете ли вы разумным, позвонить Курту Мейснеру и попросить его прийти сюда немедленно по вопросу чрезвычайной важности?

— Я могу это сделать, но это было бы совершенно бесполезно. Курт уже заверил меня в своей теплой дружбе с вами, и он ничего не смог бы добавить, что изменило моё решение.

— Курт рассказал вам о нашей дружбе, граф. Но сказал ли он вам, что он знает об отношении фюрера ко мне? К сожалению, Курт не присутствовал при моём последнем визите в Берхтесгаден, когда герр Гитлер был достаточно добрым и излил свою душу и рассказал мне о своих истинных чувствах по отношению к французскому народу. По этому случаю, он поручил мне сделать все, что в моих силах, чтобы предотвратить недоразумения между Францией и Германией, и я воспринял это как приказание делать то, что я делал в течение прошлого года.

— Это секретная миссия, о которой вы говорили ранее?

— Ни в коем случае. Это была публичная миссия. Мне было поручено сказать всем, что я слышал непосредственно из уст фюрера, и я рассказал это сотням людей в самых высоких социальных и политических и финансовых кругах Франции. Курт слышал мои рассказы более чем один раз.

— Это то, в чём вы хотите, чтобы Курт уверил меня?

— То, что я хотел бы больше всего на свете, граф, чтобы Курт рассказал вам, что я сделал для него в условиях почти одинаковых с теми, которые заставили меня придти в ваш дом. Я не знаю, как много вы знаете о его работе на Рейхсвер после войны, я никогда не спрашивал его об этом, и я даже не намекаю вам рассказать мне об этом. Достаточно сказать, что он был в Париже в гражданской одежде и с чужим паспортом во время мирной конференции 1919 года. Он был шпионом, попадающим под законы военного времени, грозившие ему расстрелом. Он попросил меня о помощи, и я предоставил её ему мгновенно и без вопроса. В то время я был секретарем-переводчиком члена американской делегации на конференции. Мне было только девятнадцать, но я доказал свою способность, и заработал бы карьеру, если бы я решил следовать ей. Я тоже имел дипломатический статус, и мог бы легко объяснить Курту, какой риск я на себя брал, и какие высокие обязательства я несу перед моей страной. Но я ничего этого не сказал. Я просто привёл его к моей матери, которая скрывала его в своей квартире в течение недели, а потом я купил машину, и она взяла его в Испанию в качестве своего шофера. Курт знает, что мы спасли его жизнь, и много раз мне об этом говорил.

— Я в этом не сомневаюсь, герр Бэдд, и все это ставит меня в крайне неудобной положение. На самом деле Курт ничего не знает об особых обстоятельствах, которые определяют мою позицию, и ничего, что он может сказать, не повлияет на мое решение.

Последовала долгая и упорная пауза. Ланни был здесь, и ему не нужно было ничего говорить. Он ждал, что еще скажет его хозяин. Наконец, пришло новое предложение: "Не будет ли противоречить вашим пожеланиям, герр Бэдд, если я предложу отправить вас в Германию?"

Ланни рассмеялся. — "Позвольте мне показать вам кое-что". Он вынул из кармана телеграмму, полученную в то утро, и передал её. — "Видите ли, в Германии меня должны носить на руках. Мой отец имеет важные деловые отношения с генералом Герингом. Он использует все новые устройства и процессы совместно с ВВС Германии, и вы можете поверить, что немного людей пользуется такой привилегией. Генерал лично сопроводил его в Кладов и показал ему эту замечательную военную базу. Он не только приглашал меня в Каринхаллее и познакомил меня со своей женой, но и предложил мне предоставить охотничье имение поблизости. Я никогда не принимал каких-либо одолжений от него, но сам предоставил их в большом количестве. Когда я бываю в Германии с моим отцом, и мы имеем удовольствие наслаждаться знаменитым гостеприимством великого человека, я рассказываю ему о политических делах в Вашингтоне и Нью-Йорке, а также в Париже и Лондоне. Я уверен, что der dicke Hermann будет хохотать над историей о том, как я искал убежища у графа Герценберга и сколько чертова времени я потратил, убеждая его не выгонять меня".

"Я не хочу выгонять вас, герр Бэдд", — вставил явно взволнованный дипломат. — "У меня тоже есть приказы, которые я не вправе ослушаться, что генерал Геринг, как военный человек, это обязательно поймёт".

"Es kommt darauf an", — сказал Ланни. Что означало, что всё зависит от обстоятельств. — "Временами возникают чрезвычайные ситуации, и подчиненные должны действовать по своему усмотрению. Я уверяю вас, что не собираюсь обременять вас слишком долго. Франция, которую я хорошо знаю, переменчивая страна, недаром её зовут Марианной, женским именем. Там бури возникают быстро и проносятся еще быстрее. Мне не грозит расстрел, как Курту, или даже французская тюрьма. Я боюсь только их газет, которые могут сломать щит, которым я защищаю себя, мою профессию искусствоведа. Если бы вы знали, что я сделал при её помощи в течение последних нескольких лет, вы бы поняли, что она должна быть защищена от всех несчастных случаев. Именно поэтому я подумал, что буду в безопасности, обратившись к человеку культуры и вкуса, как к самому себе".

Ланни теперь уловил признаки ослабления своего противника в этом длинном поединке. Он выбрал свой самый убедительный, vox humana tone, и взмолился: "Я прошу вас быть логичным, lieber Freund. Я здесь, я в безопасности, и было бы очень прискорбно, если бы мне пришлось уйти. Я вас уверяю, я джентльмен и знаю, как вести себя. Я не буду вмешиваться в ваши дела, и не утомлять вас своей компанией. Я буду, если вы предпочитаете, оставаться спокойно в комнате и читать книгу, которую я принес с собой. Вы можете отправлять мне немного пищи, как вам будет удобно, и я доставлю вашим слугам удовольствие соответствующими Trinkgeld. Когда я почувствую необходимость свежего воздуха и физических упражнений, я буду гулять вне поля зрения с дороги. Если у меня будут газеты, я смогу оценить эту политическую грозу, и когда я вижу, что она прошла, я исчезну с вашего пути, и, огибая опасный город Париж, направлюсь к прекрасному старому мосту, который пересекает Рейн в Страсбурге. Если с другой стороны, опасность будет длиться долго, я приму ваше доброе предложение, и вы отправите меня в Германию по любому маршруту, который вы привыкли использовать".

Непреодолимый объект начал двигаться — плохой прогноз для участи Третьего рейха! — "Я вынужден пойти на этот компромисс, герр Бэдд, и надеюсь, что ваша уверенность в безопасности на этой территории будет оправдано результатом".

"Meinen aufrichtigsten Dank, Graf. Вы можете быть уверены, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы отплатить вашу доброту". — Он протянул руку, и они обменялись рукопожатиями. Затем, выдав свою лучшую улыбку, американец добавил: "Позвольте мне заверить вас, что мое звание Kunstsachverstündiger не просто камуфляж, я действительно знаю много об искусстве, и, если вы вдруг обнаружите, что у вас есть досуг, то я буду счастлив сопроводить вас по этим прекрасным комнатам и рассказать вам, что я знаю о художниках, представленных здесь, и об историческом значении этих работ. Так как вы должны жить с ними, то знание о них может вас развлечь".

— Спасибо, герр Бэдд. Так случилось, что это был напряженный день для меня, несколько по тем же причинам, что и для вас. Я обязан уехать в Париж, но если я смогу вернуться, прежде чем вы покинете нас, я воспользуюсь вашим предложением. А теперь, если вы хотите, я распоряжусь, чтобы вам показали гостевую комнату.

Победа в одном бою означает начало другого. Ланни лежал на кровати в отведенной ему приятной комнате на втором этаже и разговаривал сам с собой без слов. — "Не усложняй. У тебя масса времени, ты ведь не хочешь поседеть". Он привез с собой книгу Ганса Дриша о паранормальных явлениях и решил её прочитать. Это была тема, которой интересовался сам фюрер, что делало её респектабельной. Она была на немецком языке, и Ланни собирался говорить, думать на немецком, и быть исключительно немцем, пока этот бой не будет выигран.

Раздался стук в дверь. Это был дружелюбный и улыбающийся Рёрих. Смогут ли они иметь удовольствие от его компании на обеде? Ланни согласился. Если его принимают, как гостя, это было к лучшему. Когда они спустились вниз, лейтенант усмехнулся и прошептал: "Sie sind klug[42]!" Ланни добился своего, и Рёрих был удивлен этим. Он радовался новой компании. Возможно, скучно следить за работой концлагеря.

Еда была подана, так сказать, по-семейному в маленькой комнате, которая, видимо, предназначалась для старших служащих. Присутствовали третий секретарь посольства, очень надменный герр фон Рат, Рёрих и Фидлер, полноватый гауптман Болен, молодой доктор Флюгельманн в пенсне и с маленькими черными усами, а также скромный и тихий секретарь мужчина. У них был очень простенький обед, состоящий из венского шницеля и салата с неплохим дешевым вином, а затем компотом. Их обсуживал официант. В этом месте Ланни никогда не видел женщин, и не ожидал увидеть, если это не будет Труди.

Мысль о Труди пришла так неожиданно, и всегда при этом его сердце выскакивала из груди. В этом месте Труди держат в неволе, и это были ее похитители, ее мучители. Заключалась ли роль наблюдательного герра доктора в определении достаточности её избиения и сохранении её в живых? Ставилась ли толстому и румяному гауптману задача наблюдать, чтобы оба лейтенанта не поддавались сентиментальности? Готовил ли отчеты в Берлин холодный и необщительный Рат? При таких мыслях Ланни должен был улыбаться и улыбаться этим злодеям. Странно сидеть в кресле и пить компот, думая, что в данный момент Труди может находиться прямо под ногами. Этажом ниже, или, возможно, двумя? И что она делает и думает? Должен ли он снова добраться до пианино и сыграть Ça ira, чтобы сказать ей, что он уже здесь? Он не должен делать ничего необычного, ничего, чтобы привлечь к себе внимание. Быть вежливым и не дать повода убрать его отсюда!

Гауптман позвонил в Париж и узнал, что в первых выпусках вечерних газет был небывалый ажиотаж, с заголовками в несколько сантиметров в высоту. Полиция выявила общенациональный заговор и захватила большие склады оружия: пулеметы и минометы, бомбы и гранаты, сотни тысяч патронов. Так как это было уже в газетах, компания чувствовала себя свободной задавать вопросы Ланни, и он рассказывал то, что он знал, и многое другое, о чём он только догадывался. Он не был уверен, выглядел ли он в их глазах героем или трусом. Во всяком случае, он был личностью, и, конечно, никто не считал его занудой.

Видимо Рёриху был поручен гость. Ланни это устраивало, и после кофе, он предложил: "Прогуляемся". Они вышли на террасу, и он добавил: "Пойдём в тыльную часть, меня не должны видеть с дороги". Они подошли к роще платанов, которые в Америке называются сикоморами. Гость заметил: "Вы должны быть счастливы, живя в таком великолепном месте. Я не думаю, что вы всегда так жили".

"Конечно, нет", ответил молодой офицер, и рассказал, что его отец был владельцем магазина, разоренным послевоенной инфляцией. Им на самом деле жилось трудно. Ланни заметил, что теперь в Германии все было гораздо проще, и есть основания надеяться, что будет еще лучше. Он не объяснил, как, потому что залаяла собака, и он заметил: "Эти мои друзья! Зайдёмте и посмотрим на них".

Они завернули к питомникам. Там находились две овчарки и два добермана, каждая пара в отдельном загоне из тяжелой проволочной сетки. Собаки были рады видеть гостей и встали, положив передние лапы на проволоку и бодро виляя хвостами. "О, прекрасные создания!" — воскликнул американец, он говорил на языке тех, кто должен охранять и на досуге играть с жизнью. — "Вы знаете, я не шучу, Рёрих, вы не сможете по-настоящему понять людей, пока не изучите собак. Это удивительные создания, в них, как зеркале, можно увидеть все человеческие качества, как слабости, так и достоинства. Я полагаю, это потому, что они жили, служа человеку в течение тысяч лет, и им пришлось приспосабливаться к нашим нравам. Какова бы ни была причина, но это факт, что редко можно в этой жизни найти человека, который будет так же совершенно предан вам, как верная собака. Вы не найдете ни одного ребенка, которому хочется больше внимания, или более готового к весёлой возне, или скорее улавливающего какие-либо следы неудовольствия. Что касается ревности, то она действительно комичная. Вы подружились с какой-либо из этих собак?"

— Leider, у меня не было времени.

— Тогда они не будут возражать против проявления вашего интереса ко мне. А то у меня в доме моей матери есть такая же овчарка, которая не переносит, когда видит, как моя мать целует меня. Или как я глажу другую собаку. Это без вопросов, Плутон просто отпихнет своим носом другую собаку. Если я запрещаю делать это, он становится настолько несчастным, что я не могу вынести это зрелище.

Пришел смотритель, пожилой человек, в чьи обязанности входило наблюдение за собаками, и за тем, что говорит о них Herrschaft. Он и Ланни обсудили технические детали. Ланни спросил: "Чем их кормят?" и "Чему их учат?" Тот ответил, что их выпускают в ночное время и разрешают бегать повсюду. Гость сделал движение, чтобы открыть одну из дверей, и его предупредили: "Achtung, mein Herr". Ланни сказал: "Мы уже старые друзья!" Они обсудили инстинкты сторожевых собак и чему их можно научить. Ланни заявил: "Они точно знают, что вы думаете. Если вы боитесь их, то они дадут вам повод для страха, но если вы доверяете им, то они продемонстрируют это доверие".

Он вошел в загон с двумя овчарками. Человек вошел вместе с ним, говоря слова команды. Это было официальное представление, и собаки его покорно приняли. Ланни сказал: "Schön Prinz!" и "Brave Lizzi!" Он позволил им обнюхать себя, потрепал их по головам и сказал: "Я никогда не буду иметь никаких проблем с так красотой". Сука ожидала щенков, и он спросил: "Что вы сделаете с ними?" Человек сказал: "Мы их раздадим?" и Рёрих спросил: "Хотите взять себе?". Ланни ответил, что он хотел бы, и возьмет его в свою машину в следующий раз, когда он отправится на Ривьеру.

Были ещё и доберманы, старомодные немецкие полицейские собаки, гладкошерстные, черные с подпалиной, гибкие и нетерпеливые. Посетитель сказал, что он не знает их так хорошо и спрашивал об их качествах. Они были менее возбудимы, чем овчарки. Более флегматичные, но жесткие бойцы. Он захотел свести знакомство и с ними, и смотритель попросил зайти первым. Было проделано такое же представление, и эта пара также имела полную возможность узнать запах Ланни, его рук, его английского твидового костюма и туфель из Нью-Йорка. "Мои собаки помнят моих друзей после нескольких лет отсутствия", — сказал он. Ему хотелось бы добавить: "Я полагаю, что вам не нужно никакого ночного сторожа", но он боялся, что это замечание может вызвать ненужные ассоциации, если что-то пойдёт не так.

"Не разрешайте мне отвлекать вас от работы", — сказал он своему другу. — "У меня есть книга, и я привык развлекать себя сам". Он устроился в одном из больших кожаных кресел библиотеки и начал чтение ученого труда профессора философии Лейпцигского университета. Ланни нравилось, что ученый такого ранга взял на себя труд изучить замечания непрофессионала о переживаниях и признать их вкладом в знания.

В своей книге профессор Дриш начал, как все немцы делают, с самого начала. Он обсудил проблему: "Как возможно знание" и он указал на важность запоминания, и что познающий является частью Реальности, также как познаваемое. Мы вынуждены предположить, что между познающим и познаваемой вещью существует "изначальное отношение, которое мы будем называть силой знания". Каким-то образом познаваемая вещь влияет на разум, и это влияние принимает форму материи, а некая материя, которая включает в себя то, что мы называем цветением, влияет на какую-то другую материю, которую мы называем нашим телом, нашими органами чувств и нашим мозгом. Учёный профессор Дриш заявил:

"Это великое чудо, вне понимания. Подумайте об этом: Конечным результатом влияния будет определенная перегруппировка электронов и протонов в моем мозгу, а потом я 'увижу' цветение 'снаружи в пространстве'. Это на самом деле является реальной загадкой и останется загадкой навсегда. Было бы гораздо проще для нас предположить, что электроны и протоны мозга будут "видеть" себя, но это, как вы знаете, не так".

Когда Ланни прочитал такие слова, он понял, что человек пытался объяснить ему самыми простейшими словами чрезвычайно сложные идеи. Такие слова быстро читать было не возможно, он останавливался и обдумывал каждое предложение, чтобы убедиться, что понял его смысл. Он поднял свой взгляд со страницы книги и оглядел величественную библиотеку, которую герцог де Белкур унаследовал от своих предков, и нашел странным, что это только "расположение электронов и протонов".

Глаза Ланни быстро пробежали по переплётам сотен книг, и эти переплёты повлияли на электроны и протоны, из которых состоял его мозг, некоторым специальным образом. В ходе своей жизни он открыл очень много томов французских классиков и таким образом приобрел особый вид "силы знания" для языка, истории, философии, драмы и беллетристики французов. Когда он увидел имя Расина на кожаном переплете тома, электроны и протоны его мозга начали танцевать определенным образом. А когда он увидел имя Ларошфуко, они танцевали совершенно иначе. Можно сказать, с вероятностью, что во всей вселенной не существует другой компании электронов и протонов, которая танцевала бы точно так же, как компания электронов и протонов Ланни Бэдда. Все это, безусловно, должен был быть признано "великим чудом!"

Какая-то сила, которая была "настоящей загадкой", рисовала объекты, которую Ланни Бэдд называл своими "глазами". Эта сила ушла подальше от кожаных переплетов и тиснённых золотом томов к полу комнаты и по полу к третьей паре французских окон в северо-западном углу. Перед этими окнами на мягком ковре из темно-зеленого бархата он увидел лежащую небольшую монету, франк, их раньше чеканили из серебра, но теперь делают из простого металла. На одной стороне монеты фигура Марианны, или свободы, или республики, называйте, как хотите, сеющей семена. Ланни не мог видеть её своими физическими глазами, но он знал, что монета лежала вверх этой фигурой. Он знал, потому что там на самом деле не было никакой монеты. Он видел тем, что Гамлет называл "очами моей души", монету, которая появится там в полвторого ночи следующего дня, как сигнал от Монка и Хофмана, сообщающий, что они находятся в шато. С тех пор как этот сигнал был согласован, Ланни видел воображаемые монеты на коврах перед окнами, и каждый раз электроны и протоны его мозга резвились с особой силой.

Здесь была проблема, которую, возможно, надо было признать достойной исследования профессора философии Лейпцигского университета. Если манера колебаний была точно такой же, как если бы монеты там были "настоящими", мы должны были сказать, что Ланни Бэдд страдал галлюцинацией. Если такие колебания продолжались таким же образом неопределенное время, мы должны были бы сказать, что Ланни был слегка сошёл с ума. Но колебания были таковы, что Ланни понимал, что они были разные, что он только "воображал" монету. Он знал, что её не было "на самом деле", но ожидал её увидеть там в ближайшее время и ощущал, что он будет чувствовать, когда увидит там её "на самом деле". Тем не менее, эмоции, которые он будет чувствовать, были настолько сильными, что он не мог их вынести даже в воображении, и отвел глаза от ковра и свои мысли от монеты, которой там не было, и заставил себя вернуться и прочитать ещё больше предложений из книги ученого профессора.

А что этот авторитет должен сказать о той особого рода проблеме, которая будоражила мысли Ланни столько лет? Под заголовком "Телепатия" он прочитал:

"Все наши обычные знания о содержании другого разума получаются косвенным путём. Мы видим и слышим, как другое существо движется и говорит, а затем делаем вывод о содержании его разума. При паранормальных явлениях косвенный путь превращается в прямой. Исключаются органы чувств и мозг. Знание передается от субъекта к субъекту непосредственно. Следовательно, между ними должна существовать Сила знания".

Странная вещь, c какой бы стороны её не рассматривать. Ланни задался вопросом, что кажется более странным. Что мы обладатели разума были вынуждены познавать другие разумы окружным и сложным путём "умозаключений", или то, что мы должны пройти путём эволюции к другому "прямому" методу. В течение сотен тысяч, возможно, миллионов лет, люди пользовались косвенным методом, и их разум настолько привык к этому, что они не хотели, а возможно, были не в состоянии воспользоваться прямым методом. Тем не менее, какая была бы экономия времени! Какое удобство или, возможно, какая неприятность! Как и любая другая способность, этот метод будет зависеть от того, кто им пользуется, мы или другая сторона. Какой другой мир настал бы, если когда-нибудь этот метод использовался бы всеми! Мир настолько отличный, что мы не можем его себе представить, и не знали бы, как жить в нем. Некоторые предпочли бы совершить самоубийство или убежать из него!

Например, здесь находился Ланни Бэдд, сидя в мягком кожаном кресле, комфортно читая книгу, или пытаясь её читать. Его жена, которую он любил, самое дорогое для него существо в мире, может находиться от него только в трёх или шести метрах, лежа в муках на скамейке в каменной клетке. В течение нескольких месяцев он воображал ее или пытался избегать представлений о ней. И он был здесь так близко, но не в состоянии ничего выяснить о ней. Тяжелые каменные стены лежали между ними, и поэт лгал, когда сказал, что не из решёток или стен темница состоит[43]. Именно они были тюрьмой для Труди Шульц, и именно они вынудили Ланни провести подробные расследования и приняться за интриги, чтобы оказаться так близко. Именно они привели сюда человека в униформе эсэсовского гауптмана, а также другого человека со сложным набором стальных инструментов, чтобы выяснить, была ли она там, и что происходит в ее голове.

А если бы появилась эта странная и загадочная возможность чтения мыслей, или телепатии. Если бы было возможно, чтобы разум Труди смог мгновенно и непосредственно передать сообщение разуму Ланни. Ведь однажды она сделала что-то в этом роде, когда она появилась у его кровати? Он и сам пробовал много, много раз, разными способами и при любых условиях: в тишине ночи, когда она могла бы спать. Когда он сам засыпал, или только что проснулся. И всякий раз его мысли о ней становились яркими, и она могла бы думать о нем. Но никогда ничего не приходило в ответ, но он продолжал надеяться.

Он читал об опытах Куэ, которые утверждали, что не воля, а воображение влияет на подсознание. Так как было легче представить Труди, когда у него были основания полагать, что она была так близко к нему, он прямо сейчас намеренно воображал, а используя профессиональную память искусствоведа, отчётливо мысленно представил её себе. Он видел ее совершенные точеные черты лица, выражение интеллекта и моральной добросовестности, способности говорить правду и вершить справедливость. Он вспомнил её, какой знал ее десять лет назад, молодой, энергичной, полной надежды на успехи её дела и на свои собственные в работе, которую она любила. Он вспомнил её, какой знал ее в последнее время, когда надежда была заменена мрачной решимостью, когда любовь к истине и справедливости стала ненавистью к массовым убийцам и лжецам. Фанатичной, если использовать это недоброе слово, но с которым отнюдь не легко жить, но которое вызывает восхищение мужа и его непоколебимую верность.

Он обнимал ее в любви. Он не заставлял её приходить к нему, но радовался, когда она приходила или принимала его и отвечала на его объятия. Он позволил себе расчувствоваться, а мыслям погрузиться в воспоминания о согласии, в котором они жили в течение нескольких лет. Прекрасна ночь, о, ночь любви![44] И в таком полу-трансе его сознание ожидало, пытаясь обмануть себя, сообщения от любимой. Той, кто может быть похоронена непосредственно под ним в тяжелой каменной темнице. Беда всех таких экспериментов, как узнать такое сообщение, если вы его получили? Как ты различать вещи, пришедшие извне, и вещи, которые уже находятся внутри? У Ланни были тысячи представлений относительно Труди в этом подземелье. Но у него было и много других, что она была в другом месте, в том числе под дерном Франции или Германии. Как ему знать, какое представление было настоящей "интуицией" и какие были самообманом. Даже если бы он увидел ее, или услышал бы ее голос, как он узнал бы, что это не было галлюцинацией, результатом его перенапрягшейся фантазии? Текумсе назвал его "умником", и он предложил ему стать маленьким ребенком. Но как ему выполнить это пожелание? О Время, Время, обрати полет свой вспять![45]

Ужин выглядел более формальным, его подали в большой обшитой панелями столовой. Присутствовали одни и те же люди, но теперь их обслуживали двое слуг, было несколько перемен блюд. Нацисты не было аскетами и чувствовали себя прекрасно, в чем можно было убедиться, глядя на них. Из ближайшей деревни были доставлены сегодняшние газеты. И все имели возможность их увидеть. Все они знали французский язык, в противном случае, их сюда бы не назначили. Ланни узнал, что его усилия в Париже не увенчались успехом. Все трое де Брюинов находились в тюрьме, а также несколько других лидеров, чьи имена он слышал и озвучивал. Все газеты резко отстаивали свои точки зрения.

Так за обедом было много разговоров об этом, и все высказали свое мнение, в основном о том, что французы были плохими организаторами и худшими хранителями секретов. "В условиях демократии этого не сделаешь" — заявил Фидлер. Хорошо осведомленный секретарь фон Рат поддержал его: "Вот почему они обречены". Все пришли к тому, что шансы на примирение между Германией и Францией были значительно сокращены. Они не сказали бы в присутствии американца, что это означает войну, но таковы были последствия их разговора.

После еды они отправились в музыкальную комнату. Рёрих сообщил им, что Ланни был музыкантом, и, конечно, его таланты были в их распоряжении. "Что вам сыграть?" — спросил он, и лейтенант, кто узнал его первым и считал его своим протеже, заметил: "Ведь вы говорили, что играли для фюрера". А Эдуард фон Рат, высший по рангу, предложил: "Сыграйте нам то, что вы играли для него".

Ланни уселся за превосходное палисандровое пианино и начал играть первое движение Лунной сонаты. Это композиция выражала печаль. И здесь было пять немецких мужчин, наевшихся хорошей едой и напившихся вином, готовых погрузиться в утонченную меланхолию. Они были далеко от Родины, и от женщин, которых они любили. Они не знали, когда вернутся, и для них вся медленная музыка означала Liebestraum. Бетховен родился в Германии, но тот факт, что он предпочёл провести большую часть своей жизни в Вене, был упущен из виду. То, что он был демократом и бунтарём против власти, эти нацисты просто не знали. Их учили, что он был одним, кто прославил Herrenvolk, и доказательством их превосходства над всеми остальными. Наслаждаться им было почетно, а для иностранца, кто его играл, было актом почтения.

Когда это движение подошло к концу, его попросили сыграть что-нибудь другое. Пальцы Ланни начали летать, и полился поток прекрасных нот, красиво сотканный узор звуков, нежные роптания в басах и птичьи песни в сопрано — Шёпот леса из Зигфрида. Фюрер ставил Вагнера выше всех других композиторов, а нацисты следовали его примеру и почитали барабаны и трубы, тромбоны, бас-тубы и все такое. Вотан Громовержец был их богом, Фрейя была их сексуальной мечтой, и хитрый Локи был руководителем их отдела пропаганды. Зигфрид стал воплощением Германии, а когда в его спину загнали копье, каждый немец думал о 1918 годе. Нацисты изменили легенду, в результате чего юный герой возвращается к жизни и уж на этот раз он будет должным образом вооружен и охраняем.

Ланни сказал: "Герр Канненберг принес свой аккордеон и пел для фюрера". Он представил им образец: "Тиролец весел, доволен и счастлив!". Они собрались вокруг и присоединились, и это был приятный способ провести вечер, в противном случае у Ланни мог бы произойти нервный срыв. "Там был король в Туле", "Когда весна приходит и смотрит с горы", "Ах, как это возможно для меня оставить тебя?" И так дальше и дальше. Ланни пел эти старые песни раньше, когда он гостил у Мейснеров мальчиком. И если он не помнил аккомпанемента, то мог сыграть что-то другое. Когда его репертуар был исчерпан, они предложили свой, и после того, как он услышал первый стих, он мог играть остальное. Независимо от того, сколько стихов может быть, ни один немец никогда их не знает всё до конца. И американцы знают только первые две или три строчки своего национального гимна, а затем поют: "Ла-ла-ла-ла-ла".

Наступила пауза, и Ланни сказал: "Я буду играть вам то, что эти старые стены слышали раньше". Он заиграл мелодию, которую играл при своем первом посещении: "Ah, ça ira, ça ira, ira, ça ira-les aristocrats à la lanterne!" Только Рёрих знает, что это такое, а Ланни смотрел на него и улыбался. Но его душа мужа кричала: "Труди! Труди! Это для тебя! Я иду!" Была ли она там, и могла ли она слышать? Он спросил своё подсознание, но ответа не получил. Вместо этого, он играл, а остальная часть компании подпевала: "Mein Heimatland, du schönes, du he-errliches Land."

У немцев есть стихотворение о том, что, когда слышишь пение, то можешь спать спокойно, ибо у злых людей не бывает песен. Нацисты использовали это стихотворение, как еще один камуфляж, но для Ланни сегодняшний вечер прошёл хорошо.

Компания разошлась вскоре после одиннадцати. Беженец удалился в свою комнату. Это было худшее время, которое ему пришлось провести, потому что он был один и не мог уснуть. Он сидел в кресле и пытался читать. Затем он встал и прошелся по комнате взад и вперед, как тигр в клетке. У него было несколько недель, чтобы обдумать каждую возможную вещь, которая могла бы пойти не так. Но сейчас ему пришлось думать ещё. Граф не приехал домой. Возможно, он проводил ночь со своей дамой, но, с другой стороны, он может приехать очень поздно, или очень рано утром. И что Ланни скажет, когда хозяин застанет его открывающим пару французских окон в библиотеке? — "Я очень волнуюсь, Ihre Hochgeboren. Не могу спать. Плохие новости. Я хочу выйти на улицу". Это звучало убедительно. Ланни не волнует, если о нём подумают, что он трус. А что бы он сказал, если бы граф поймал его при загоне собак? — "Они лаяли, Ihre Hochgeboren. И не давали мне спать". Не так хорошо, как хотелось бы!

Так много, очень много вещей может пойти не так! Они выбрали безлунную ночь, и это нельзя изменить. Но был ветер, и открытые двери или окна могут вызвать сквозняк и хлопанье других дверей. А если пойдёт дождь, что можно ожидать в этой части Франции в ноябре. И если земля будет влажной, то он оставит следы в доме, как и его товарищи конспираторы. При нервном напряжении, вспомнят ли они, что надо вытереть свои ботинки? А потом, ещё без ответа остаётся вопрос о ночном стороже! Кто он, старый слуга или молодой эсэсовец?

Решительно Ланни поднял книгу лейпцигского профессора и заставил себя прочитать абзац. Потом он осознал, что не понял, что прочитал, он вернулся и прочитал абзац еще раз. Этот учёный после десятилетних исследований убедился, что паранормальные явления существуют. "Все разумы представляют собой Один в конечном итоге", — такой вывод он сделал. Но на данный момент это ставило перед Ланни вопрос: "Почему Труди не послала мне мысленное сообщение?" Затем он задался вопросом: "Разве она получила мои мыленные сообщения к ней?"

Потом его мысли перешли к музыкальному сигналу, к его песне Блонделя. Если бы она услышала её сегодня, то она, наверное, слышала её и в прошлый раз, и, что она могла подумать об этом? Долгий перерыв между сигналами, и она могла придти в отчаяние. Возможно, она решила, что это просто совпадение. В конце концов, много людей во Франции знают мотив Ça ira. Он был в книгах, и, возможно, кто-то из немцев проявил любопытство, или, возможно, решили написать нацистские слова на этот мотив!

Ланни пытался проследить за мыслями Труди, используя психологию там, где потерпела неудачу телепатия. Он обещал ей, что он не будет искать ее. Но, возможно, она поймет, что это обещание он исполнить не мог. Будет ли это беспокоить ее? Или они уже сломили ее дух до такой степени, что ей уже хочется, чтобы её спасли? А может быть, у неё уже не осталось сил, чтобы хотеть что-нибудь, чтобы узнать что-нибудь. Они могли превратить её в овощ.

Как эти дьяволы совершают такие ужасные вещи с человеческим существом! Ланни вспомнил семь человек, с которыми он только что пообедал. Все они были "джентльменами", в том смысле, что все имели хорошие манеры, умели держать себя за столом, слушали Бетховена и Вагнера, улыбались и обсуждали мировые события. Потом они спускались в подвалы этого здания и применяли физические и моральные пытки к женщине, чтобы сломать её волю, и привести ее в состояние овоща, или слабоумного невнятно говорящего идиота! Они делали это, не потому что они в глубине души были дикарями, а потому, что им было вменено это в обязанность. Их вымуштровали в поклонении дьяволизму, отвратительному извращению веры и нравственности со времён испанской инквизиции.

Ланни объявил войну этому дьяволизму и совершал налёт на него. Но в душе у него скребли кошки, потому что он сомневался в разумности своего плана. Он поставил себя в опасное положение, и в худшем положении оказывались ещё два человека. Если их поймают, ему придётся беспокоиться о троих, вместо одной. И на его голову свалится долгая и дорогостоящая кампания. Труди может простить его, но сможет ли он когда-нибудь простить себя, если провалит свою исключительную позицию в борьбе против нацистского террора? Холодный рассудок говорил ему, что в этот момент он должен быть в Берлине и выяснять намерения Гитлера в отношении Австрии. Он должен был танцевать с женой или любовницей какого-либо дипломата, собирать слухи, вместо того, чтобы сидеть запертым в комнате, держа книгу в дрожащих руках, глядя на часы каждую минуту, а затем слушать, чтобы убедиться, часы всё ещё идут. Воистину, "время идет различным шагом с различными людьми". И прямо сейчас Ланни Бэдд был тем, для кого оно "стоит на месте"[46].

Когда медленные стрелки наконец-то показали полвторого, все эти сомнения и размышления улетучились. Все способности Ланни требовались сейчас, чтобы перехитрить его врагов. Он надел пальто и шляпу, а также лайковые перчатки. Он должен носить перчатки всё время, чтобы не оставить отпечатков пальцев. В емкие карманы пальто, он положил две бутылки коньяка, а также крошечный фонарик не больше авторучки. Нажал кнопку на одном конце, а с другой стороны пошёл тонкий луч света. Кроме того, у него был носовой платок с куском шпагата, надежно привязанного к одному углу. Также рулетка и отлично тренированный мозг. Таковы были аксессуары, необходимые для плана 147B.

Он погасил свет в своей комнате и пошел к двери. Твердо держа ручку, он повернул её и открыл дверь. За дверью в холле горел тусклый свет. Там был ряд дверей, все закрытые, а за ними спали нацисты, Ланни не знал, какие. Тихо закрыв дверь, он мягко ступал по ковру холла. Если кто-нибудь встретил его, у него был готов ответ. Он нервничал и не мог уснуть.

Вниз по ступенькам, по одной за раз, останавливаясь и прислушиваясь. Ночной свет в вестибюле, но ни звука. Может быть сторож внутри здания, но его не было видно. Ланни хорошо знал расположение комнат и бесшумно проник в почти темную библиотеку. Все здесь было тихо, за исключением стука сердца нарушителя. Он не был уверен, что его не слышно наверху.

Третье окно от северо-западного угла здания. Ланни изучил его с внешней стороны и убедился, что никакой ошибки быть не может. Французские окна, как две узкие двери, и одной из них достаточно, чтобы человек мог пройти. Правая часть справа открывается первой, и над ней уже поработал Ланни. Он не осмелился попробовать болты заранее, и теперь задавался вопросом, не заржавели ли они. Он попробовал один в верхней части, придерживая его большим пальцем снизу, чтобы он не упал. Он отвернул его. Потом ещё один внизу, и последний в центре, который удерживал обе части вместе. Он открыл дверь, и поток воздуха ударил его в лицо. Он вытянул руку наружу. Там была ручка, которой дверь может быть открыта снаружи, когда болт с внутренней стороны был вынут. Испытав это и убедившись, что он не запрёт сам себя, он выскользнул наружу и закрыл за собой дверь.

Высоко над головой на стене здания был установлен затенённый прожектор умеренной яркости, освещавший голову Ланни, лоджию, террасу и тёмные деревья на заднем плане. Ланни был готов к этому. Он видел прожектор несколько раз с дороги в ночное время. Он начал прогулку, которая, он надеялся, будет выглядеть обычной. Он мог надеяться, что шум ветра заглушит биение его сердца!

За углом здания был второй свет. Нет сомнений в том, что они есть на каждой стороне. Видимость была хорошая, как говорят авиаторы. Небо было черным и загадочным, и такими же были деревья на расстоянии. Но вокруг дома было светло, и любой прохожий был виден, как бы при ярком свете луны. Ланни зашёл за другой угол, внимательно наблюдая, готовый к чему угодно. На этой стороне был крытый подъезд к дверям. Под ним была тень, и из этой тени раздался громкий голос: "Wer geht da?"

Ланни был готов к этому и повёл себя лучшим светским образом. "Герр Бэдд", — ответил он, и подошёл к крытому подъезду. Он был достаточно осторожен и держал свои руки вдоль туловища, ладони открыты и пальцы выпрямлены. Безобидное положение, но не нарочитое. "Sie sind der Nachtwächter?" "Вы ночной сторож?" — спросил он.

— Ja, mein Herr. Да, майн герр.

— Heil Hitler! Хайль Гитлер!

— Heil Hitler! Хайль Гитлер!

— Я гость в шато. Вы меня знаете?

— Ja, Herr Budd. Да, геррБэдд. Слуги говорили о вас, конечно.

— Я не могу спать. Я должен был выйти на прогулку.

— Eine böse Nacht, mein Herr. Ужасная ночь, майн герр.

— Вы слышали, возможно, то, что происходит в Париже. Арестовали наших друзей.

— Ja, Herr Budd; sehr unangenehm. Да, герр Бэдд, очень неприятно.

— Я очень расстроен этим. Может быть, я тоже в опасности. У меня были бумаги, их, возможно, нашли.

— Leider, Herr Budd. Жаль, герр Бэдд.

— Вы ходите ночью?

— Die ganze Nacht. Всю ночь.

— Могу ли я походить с вами?

— Gewiss, Herr Budd. Конечно, герр Бэдд. Ни одного предложения без "герр", так Ланни узнал, что это был немец старого закала. Человек за пятьдесят, слишком старый, чтобы быть настоящим нацистом. Возможно, слуга семьи графа. Он наверняка слышал, что американцы были свободными и легкими в обращении, и не был бы удивлен, если этот болтал во время прогулки. Без сомнения, он слышал, как гостя тщательно обсуждали в людской. Его богатство, его одежду, его манеры, его любовь к собакам, его игру и пение, его встречи с фюрером.

— Ужасно знать, когда твои друзья арестованы и, возможно, с ними плохо обращаются. Я не мог ни спать, ни читать. Я не хотел никого беспокоить, и я подумал, может быть, если я устану, то смогу заснуть.

— Ja, ja, mein Herr. Да, Да, майн герр.

"Я пытался выпить, но я боюсь выпить слишком много. Мне нужно иметь утром свежую голову". — Он засмеялся и вынул одну из бутылок коньяка, открыл ее, и сделал маленький глоток. Потом положил бутылку обратно в карман. — "Легко напиться, когда нервничаешь".

— Ja, mein Herr, das weiss ich gut. Да, майн герр, я хорошо это знаю.

Они гуляли, а Ланни непринуждённо болтал, как он умел делать это с людьми всех рангов и происхождения. "Я не думаю, что вы смогли прочитать французские газеты", — гость намеревался заменить их. Он рассказал о заговоре Кагуляров, и насколько он был важен для Германии, потому что имел целью получить новое правительство во Франции, которое разорвало бы союз со злыми красными, который, конечно, был направлен против Германии и не мог иметь никакой другой цели. — "Они хотят сделать то, что они сделали в прошлую войну, заставить Германию воевать на двух фронтах сразу, и, конечно, фюрер никогда не допустит этого".

Так общительный американец объяснял французскую политику и мировую ситуацию скромному Diener. И Diener был впечатлен его добротой, и каждый раз говорил: "Ja, ja, mein Herr," или, возможно, "Herrschaft", что эквивалентно английскому титулованию. — "Was wünschen der Herr?" — "Что вам угодно, сэр?"

Ланни было угодно ещё один глоток из бутылки. Сделав его, он протянул бутылку человеку, говоря: "Wollen Sie trinken?" Это, конечно, было немыслимо в Германии. Человек растерялся и попытался отказаться. Но общительный американец настаивал, объясняя, что ему не интересно пить в одиночку. Он остановился, пока человек делал глоток, а потом, смеясь, сказал, что этого было не достаточно, и заставил его сделать настоящий, — "Я выпил уже слишком много, возьмите себе все остальное".

Он заставил сторожа пить, пока тот не закашлял и не забормотал. И после этого они стали настоящими друзьями. Пока они гуляли, Ланни рассказывал, как злые красные помогали в Париже предателям немцам подорвать Фатерланд. И как Ланни пытался помочь получить новое французское правительство, которое было подавлено этими злыми красными. Но теперь, leider, его усилия не увенчались успехом, и Ланни не знал, что произойдет. Ему, возможно, придется бежать в Германию и отказаться от своей работы в Париже, по крайней мере, на некоторое время. Это было чрезвычайно грустно, и он впал в меланхолию, остановился и сделал еще один глоток. Он увидел, как Макс, так звали ночного сторожа, мечтал сделать хороший глоток, чтобы защититься от холодного влажного ветра в ноябрьскую ночь. "Кончайте бутылку", — сказал Ланни, и добавил с пьяноватым смешком: "У меня есть еще одна". Макс повиновался.

Хорошо известно, что у людей, которые находятся в беде, бывает соблазн утопить свое горе в вине. Но серьезный и хорошо обученный Nachtwächter, выполняющий тяжелую ответственную работу, не может позволить себе делать такие вещи, и der arme Max выполнил свой долг. Ланни не настаивал. Они сделали еще один круг вокруг шато. Американский герр хихикнул и сказал, что выпил слишком много, но Макс будет следить за ним. Несомненно, это была одна из обязанностей настоящего Wächter. Макс понимал, что должен выполнить свои обязанности при всех случаях жизни. Он сделал поистине героические усилия, чтобы сохранить трезвость в соответствии со своёй честью. Он сдался только, когда Ланни гарантировал, что это не настоящий коньяк, только имитация. Он только на вкус, как алкоголь, и не может опьянить здорового мужчину. Давайте еще по одной, во имя Gemütlichkeit!

Через некоторое время гость сказал, что он устал, и предложил посидеть некоторое время. Так они уселись у крытого подъезда, и Ланни вынул другую бутылку, вынул пробку, сделал очень маленький глоток, и со смехом и озорством уговорил своего спутника сделать большой. Ja, gewiss, это никак не может причинить никакого вреда! Он продолжал в том же духе, пока он не убедился, что этот человек принял столько, сколько даже немец не вынесет. Затем он сказал: "Я чувствую тепло и сонливость, давайте отдохнём". Он поставил бутылку между ними, прислонил голову к стене и начал тяжело дышать. Потом он услышал, как Макс взял бутылку, и услышал булькающий звук. Так он убедился, что его игра была выиграна. Через несколько минут мужчина громко захрапел. Затем Ланни взял бутылку, сунул ее в карман и удалился.

Еще одна задача, на этот раз опасная. Где-то по этой обширной территории бродили собаки, и гость должен был найти их. Пока их не убрать, ни одному постороннему даже в нацистской форме нельзя было появиться на территории. Когда Ланни достаточно удалился от шато, их можно было безопасно позвать, и он так и сделал. — "Ho, Prinz! Komm, Lizzi!" Он услышал лай, и двинулся в этом направлении, подзывая их. Было так темно, и ветер так шумел в деревьях, что животные выскочили почти на него, прежде чем он успел их увидеть. Момент реального страха, когда он услышал их. Но он не должен допустить этого, потому что он прочитал, что страх имеет запах, который выдает его собакам.

В действительности у гостя не было причин для беспокойства. Он подружился с ними, и теперь он называл их по именам, и они шумно приветствовали его. Они были прекрасно обучены и не положили на него лапы и не испачкали его одежду. Они, скуля, выражали свой восторг и без сомнения виляли хвостами, хотя он не мог видеть их в темноте. Он приветствовал всех четырёх по имени, погладил их. А они крутились вокруг него и наслаждались всеми запахами, которые рассказали им, что это был дружелюбный бог, пришедший составить им компанию в темноте.

Конечно, они последуют за ним по знакомой тропинке обратно к знакомым питомникам. Это не было их обычным временем возвращения, но если дружелюбный бог открыл ворота и впустил их, то зачем задавать вопрос, почему. Обе пары знали свои загоны и их аккуратные маленькие домики, со свежей соломой и старыми домашними запахами. Когда дружелюбный бог так повелел, они вползут туда от холодного ветра и заснут. Бог возьмет всю ответственность на свои божественные плечи. Он так и сделал, и вышел, заперев ворота за собой.

Ланни и его коллеги-заговорщики выбрали этот угол территории шато, граничащей с шоссе, потому что он находился далеко от домика привратника и прикрывался кустарником. Ланни пришёл на это место, затем отсчитал семь столбов, и на седьмом ему нужно было вывесить на бечевке платок для сигнала. Добраться туда в кромешной темноте было нелегко, и временами он рисковал, включая на мгновение фонарик. Забор был из стали, и он считал столбы вручную, протиснувшись между кустов. Седьмой столб был выбран потому, что его было ясно видно всем проходящим по шоссе. Ланни вынул рулетку и отмерил два метра от земли, и именно там он привязал платок быстроразвязывающимся узлом. Два метра от земли означало: "Всё готово". Полтора метра означало: "Приходите через полчаса". Метр означал: "Через час". Полметра указывал: "План откладывается до завтра". Совсем близко у земли означало: "Всё отменяется".

Задача Ланни была выполнена, теперь ему нужно вернуться к Максу и убедиться, что сон мужчины не был нарушен. Если вдруг он проснётся, Ланни будет готов занять его более блестящей беседой и остальной частью второй бутылки. Библиотека была выбрана в качестве места входа, потому что она был на противоположной стороне здания от крытого подъезда к дверям. Было решено, что Ланни должен заманить сторожа туда и удерживать его там. Если, в крайнем случае, возникнет необходимость у Монка или Хофмана вызвать Ланни, то они имитировали бы крик совы.

Сторож лежал и еще храпел. Ланни мог быть уверен, что сторож не вызовет проблем в течение нескольких часов. Самому конспиратору делать было нечего, только пытаться не стучать зубами то ли от холода или то ли из-за волнения за отчаянную авантюру. Нечего делать, только сидеть и представлять своих друзей в их автомобиле с притушенными огнями, чтобы не привлекать к себе внимание. Они должны каждые пятнадцать минут проезжать вокруг места, начиная со времени без четверти два ночи. Когда они увидят носовой платок, они припаркуют свой автомобиль на безопасном расстоянии.

У них в машине была легкая веревочная лестница с крюками в верхней части. Хофман, как человек меньшего роста, встанет на плечи Монка, установит крюки, поднимется на самый верх и перебросит лестницу на другую сторону. Монк передаст коробку с инструментами, и Хофман спустит её на землю. Затем он поднимется снова, и спустит лестницу наружу для Монка. Хофман соскользнет вниз по внутренней стороне стены, и Монк поднимется, сбросит лестницу внутрь и сам соскользнёт вниз. Все это будет сделано в темноте и тишине. Если в поле зрения в неподходящий момент появится автомобиль, они оба должны прятаться в кустах. Все было тщательно отрепетировано, и Ланни была не нужна никакая телепатия, чтобы видеть, что происходит. Но все может пойти не так, и он увидит это тоже, и телепатия не скажет ему, что было "реальностью".

У непрофессиональных грабителей не будет никаких проблем в поисках дороги к шато. Его серые стены хорошо освещены в темноте. Они должны войти в зону освещения прожектора, пересечь террасу и лоджии к окнам библиотеки. Они будут идти с достоинством и уверенностью с тщательно подготовленной легендой. Гауптман Брантинг, так его надо было называть, прибыл из Берлина с конфиденциальным сообщением для Его Высокородия. Хофман был его секретарем, у них поломалась машина, и не желая никого беспокоить ночью, они решили подождать под крытым подъездом к дверям. Если их поймают внутри здания, они сказали бы, что они нашли окно открытым. Если бы их поймал слуга, гауптман задавил бы его своим авторитетом: Gestapo, Geheimdienst, zu Befehl, Herr Hauptmann, undsoweiter! Только офицер мог бы иметь такой Autorität.

Но предположим, что один из офицеров страдал бессонницей и спустится вниз, как это сделал Ланни? Или сам граф приедет некстати? Это были риски, на которые конспираторы должны были пойти, и теперь об этом переживал Ланни. Он прочитал, при таких переживаниях волосы людей седеют, и он интересовался, произойдёт ли это с ним. Ему хотелось хотя бы глоток коньяка, но боялся, что он может ещё понадобиться для Nachtwächter.

Храп продолжался, и так громко, что в тихую ночь мог бы разбудить спящих в комнатах наверху. Но ветер продолжал реветь, и деревья качались и скрипели. Ланни все время говорил себе: "Всё хорошо! Перестань дрожать!" Он сказал: "Труди! Труди! Мы идем!"

Он не позволял себе волноваться, пока не пройдёт хоть полчаса, как он повесил сигнал. Этого времени было достаточно для двух мужчин перелезть через забор и проникнуть внутрь замка, и Ланни оставил оцепеневшего сторожа и отправился вокруг здания к окнам библиотеки. Мягко и осторожно он открыл номер три и вошел внутрь. Он быстро закрыл окно, а затем направил крошечный луч света на ковер. Там на зеленом бархатном ковре лежала монета, которую он видел в своем воображении в течение многих недель. Французский франк, вверх фигурой Марианны, что означало, что его друзья были внутри здания! О Боже, о Боже!

Ланни выскользнул снова наружу, закрыл окно и пошёл назад, чтобы следить за сторожем. Он сидел на ступенях крытого подъезда к дверям, положив подбородок на руки, чтобы остановить щелканье зубов и тряску рук. Впервые в своей жизни он начал молиться. "О, Боже, помоги им! О, Боже, помоги Труди! Помоги ее найти! Помоги мне вынести всё это, пока они найдут ее! О, Боже, помилуй!"

А потом, как современный человек, он добавил: "О, Боже, если ты есть!"

Самое сложное в момент опасности это ничего не делать. Если Ланни пришлось бы разговаривать с ночным сторожем и удерживать его внимание, то он был бы сам занят. Но просто сидеть там, слушать храп человека и следить, когда он проснётся, это сильно действовало на нервы. Вдруг кто-то может проснуться внутри этого замка в полтретьего утра? Вдруг кто-то может разжигать печь? Ведь кто-то может стеречь заключенных? И что они сделают с этим странным гауптманом Брантингом? И с его инспектированием содержания заключённых и их допросами? Подчинятся ли они его приказам и окажут ему содействие, или же они просто убегут и поднимут тревогу? Такие проблемы дают бесконечный простор для фантазии, и мысли Ланни едва отвлекались от одного тревожного эпизода, так тут же перекидывались на другой.

Он постоянно глядел на свои часы, освещая их циферблат вспышкой фонарика. Никогда с момента изобретения часов стрелки не двигалась так медленно. Он установил для себя предельный срок в полчаса, но он не смог его выдержать. На двадцатой минуте он встал и прокрался к окнам библиотеки и проскользнул внутрь. Ему надо было поглядеть на монету, лежащую на полу. Если бы она была перевёрнута, это означало бы, что злоумышленники завершили своё задание и ушли. Тогда в обязанности Ланни входило положить монету в карман, выйти и выпустить собак, а затем вновь вернуться в здание, надежно запереть окна и как можно быстрее вернуться в свою комнату. Но, увы, на верхней стороне монеты была по-прежнему Марианна, или свобода, или республика, или та, кем ещё она могла быть, и она по-прежнему сеяла семена бунта, или просветления, или процветания, или чего ещё. Злоумышленники по-прежнему злоумышляли, и Ланни должен был вернуться к своему бдению в крытом подъезде к дверям и к воображению неприятностей.

Он слышал, как Гораций Хофман говорил часами о древних и современных замках, их все можно было встретить здесь. Конечно, старые, возможно, были вывезены, и установлены новые. Погреба, возможно, были перестроены со стальными стенами и современными сейфовыми замками, замками с часовым механизмом и чем угодно. Могут возникнуть трудности, и потребуется время. Возможно, больше времени, чем можно было бы предвидеть. Meister-Schlosser рассказывал много историй о том, как человеческие жизни зависели от скорости пальцев, которые были застрахованы на сто тысяч долларов. До сих пор он ни разу не проиграл, но здесь может случиться всякое. Они установили срок на четыре часа утра, время, после которого было бы небезопасно оставаться. В это время года тёмное время суток продолжалось долго. Но на усадьбе была небольшая ферма, и сельскохозяйственные рабочие шли на работу по часам, а не по солнцу, по крайней мере, они будут делать так в этом организованном немецком учреждении.

Ланни вернулся на свой пост, пригибаясь от ветра и плотно завернувшись в английское твидовое пальто. Его руки дрожали, но ладони были влажными, так что это было не от холода. Храп стали нарушаться и заменился бормотанием, и сердце Ланни стало биться чаще. Сторож перевернулся, он сделал усилие подняться на локоть. "Ach, wer ist's?" — застонал он.

Ланни вынул бутылку и откупорил ее. — "Hier! Wollen Sie Trinken?"

"Nein, Nein!" — Мужчина попытался возразить, но Ланни наклонился над ним, и, держа голову, поднёс бутылку к губам. — "Trinken Sie! Er ist gut!" Когда мужчина открыл рот, чтобы возразить, Ланни сунул туда бутылку и поднял ее. Был булькающий звук, и, предположительно, жидкость пошла в горло, а не его трахею. "Gut, gut!" — Ланни продолжал говорить, чтобы успокоить немца. Наконец, человек опустился с тяжелым вздохом. Это уймёт его на некоторое время.

В театрах шла пьеса под названием Под именем Джимми Валентайна[48], о медвежатнике, раскрывшем свою личность, открыв сейф, в котором случайно заперли маленькую девочку. Этот человек должен был стирать наждаком кожу с кончиков пальцев до мяса. Но Хофман сказал, что это нонсенс, ибо боль разрушит чувствительность, которая позволяет чувствовать тонкие механизмы. Обычные замки можно открыть, как правило, достаточно быстро, зная принципы их устройства и их слабые стороны. Тонким зондированием можно точно определить расположение стопорного болта и цапф. Но это всегда занимает определенное количество времени, и здесь нельзя спешить или беспокоиться. Здесь надо сосредоточиться, не отвлекаясь ни на что, так же, как если бы это была игра в шахматы. Монк, он же Брантинг, обеспечит охрану, а Хофман должен забыть о существовании таких опасных существ, как нацисты.

Таков, во всяком случае, был план. Сколько там будет запертых дверей, и какие следует открыть? Будут ли нацисты запирать дверь или двери, ведущие в подвалы? Вполне возможно. Но опять же, они могут запирать двери различных помещений, в которых хранили еду, вино, чемоданы и другое имущество. Тюремные камеры, вероятно, будут в отдельной части, и эта часть будет отгорожена и будет иметь стальную дверь, или, возможно, больше, чем одну, чтобы уменьшить слышимость. Будет ли там в ночное время сторож, или они просто запирают своих пленников и забывают о них до утра? Французское слово oubliette означает забытое место, или место для лиц, которых забыли. И нацисты предположительно, не позволят нарушить свой сон опасениями по поводу их пленников. Если кто из них умрёт, то это не было бы для них большой потерей. Только те, кто обладал жизненно важными секретами в своём сознании, как Труди Шульц, могут находиться под особой охраной днем и ночью.

Этим были заняты мысли Ланни в течение нескольких месяцев, и это обсуждали трое конспираторов. Теперь двое из них смогут всё это выяснить, в то время как Ланни об этом мог только догадываться. Отсутствие новостей всегда хорошая новость. Во всяком случае, сигнала тревоги до сих пор не было. Если бы это случилось, то зажглись бы огни в комнатах выше, и, конечно, вызвали бы ночного сторожа или пришли бы за ним. Если два злоумышленника встретили бы охранника в подвале, то они использовали бы всё свое искусство убеждения, что они были агентами гестапо, и что им следует подчиняться. Только в крайнем случае они схватили бы и связали бы его, пока они работали. Богатое воображение Ланни рисовало ему серию за серией событий, а некоторые из них заставляли его зубы стучать так, что он крепко держал свои челюсти руками.

Естественно, если бы было использовано любое насилие, то позиция Ланни у нацистов сильно пошатнулась бы. Ему никогда не удалось бы убедить их, что он не способствовал проникновению злоумышленников в шато. То же самое произошло бы, если обитатели шато обнаружили утром, что их пленница бесследно исчезла. Ланни мог бы настойчиво протестовать, что он спал в своей комнате и ничего не знал об этом. Но он обязательно попал бы под их наблюдение до конца своих дней, или пока им не удалось бы раскрыть тайну. Конечно, он не смог бы жить с Труди снова, будь то в Париже, в Лондоне или в Нью-Йорке. Он слышал, как Труди говорила: "О, Ланни, ты не должен делать это". Единственным оправданием этому могло быть, что он любил ее больше, чем свой долг. И как она отнеслась бы к такой форме преданности? Или она сочла бы это изменой?

Ланни слушал храп сторожа, а затем уходил в свои мысли, лишь немногие из них были приятными, но в основном мелодраматическими. Если возникнут неблагоприятные события любого рода, нацисты обязательно спросят сторожа, и было трудно себе представить, как бедный Макс сможет отказаться от того, что был пьян, и не рассказать, что его напоил американский гость. Гость видел себя уже стоящим перед комиссией по расследованию, состоящей из Его Высокородия и его сотрудников. Рассказывающим, как он провел ночь, и как случилось, что он напоил сторожа пьяным, оставаясь трезвым, особенно после того, как он продемонстрировал Рёриху и Фидлеру, что очень легко пьянеет? Была ли у него привычка носить бутылки коньяка в карманах пальто? И где он был на территории, и будет ли он так добр, чтобы позволить им исследовать свои ботинки? И, когда Ланни заявит, что он нигде не был, кроме как на лоджии и рядом с ней, ему предъявят факт, что его следы были обнаружены на углу усадьбы недалеко от шоссе!

От сцен, воспроизведённых чересчур богатым воображением Ланни, ему следовало бы вернуться к непосредственному настоящему. Он представил Хофмана, стоящего на коленях перед дверью в подземелье и возящегося с замком. Он вставлял отмычки одну за другой, качая головой и бормоча: "Это слишком сложно для меня''. Было ли это телепатией, или просто формой, которую приняли его опасения? Мог ли он на самом деле увидеть Монка, приложившего свои губы к отверстию в двери камеры и шепчущего: "Это ты, Труди?" Возможно, это были собственные болезненно приобретенные знания Ланни о том, как устроены тюрьмы. Что у них должны быть отдушины, если они не предназначены для удушья заключенного. В тюремных дверях существуют всегда отверстия на уровне глаз надсмотрщика для наблюдения за пленником, и окошки в нижней части, через которую можно ему подавать пищу и воду. Все отверстия закрыты раздвижными крышками, которые не могут быть открыты изнутри, а только с внешней стороны. Их держат открытыми в ночное время, и даже если они были закрыты, то их не запирают. Монк мог бы их открыть, и если Труди была там и была в сознании, потенциальные спасатели могли бы сказать ей, что они делают. Они не назовут имя Ланни Бэдда, но они могли бы сказать: "Ça ira", а также латинскую фразу "Bella gerant alii", которая служила паролем, когда Ланни вызволял Альфреда Помрой-Нилсона из подземелий Франко. Он рассказал Труди эту историю и объяснил смысл фразы. Он также рассказал её Монку. Прошло еще полчаса. Макс был все еще в ступоре, и Ланни совершил еще один поход к окнам библиотеки. Он затаил дыхание, когда он направил фонарик на ковер внутри, и что-то засосало у него под ложечкой, когда он увидел, что монета осталась не перевернутой. Уже было почти половина четвёртого, а они все еще были внизу в этих подвалах. Что они там делали? Ланни мог вернуться назад в крытый подъезд к дверям, спрятаться от ветра и делать все, что ему вздумается.

"Дайте мне время и не беспокойтесь" — так говорил Хофман. Но теперь муж Труди обнаружил, что это выходит за пределы его выдержки. Он был сильно обеспокоен. Если этих двоих захватили? Или же кто-то запер их там? Необычный случай для специалиста по замкам! Или они заблудились! Это была новая идея, которая захватила томящегося в ожидании конспиратора. В планах здания, которые они получили, не было показано, что находится под землей. Конечно, там должны существовать проходы, обладающие протяжённостью, но там могут быть намеренно построенные ловушки. Там могут оказаться люки или самозапирающиеся двери, которые закрываются после прохода через них. Более вероятно, что нацисты оснастили свои помещения какими-то современными устройствами на фотоэлементах. Эти устройства могут надёжно охранять заключенных и устроить ловушку для любых несанкционированных лиц, отважившихся проникнуть в запрещенные помещения?

Мучительная идея, и чем дольше Ланни обдумывал ее, тем хуже он себя чувствовал. Он подумал: "Когда они прошли определенное место или прикоснулись к определенной двери, то может раздаться сигнал тревоги в комнате гауптмана Болена!" Ланни не мог его услышать из-за сильного ветра. А в этот момент нацисты могут держать пистолеты у голов двух потенциальных взломщиков, говоря: "Hände hoch!"

Пришло время, когда Ланни не мог больше терпеть. Если люди заблудились, то он должен найти их. Если они оказались в ловушке, то он должен освободить их. Он должен был положить конец неизвестности, которая мучила его в течение последних трех месяцев. И, наконец, узнать, была ли там Труди. А если она была там и в состоянии говорить, то узнать, что происходит. Он стал одержим представлением ее за стальной дверью, шепчущей через отверстие, и Хофмана с другой стороны не в состоянии разгадать тайну замка. Если бы это было так на самом деле, Ланни вызволил бы её, даже если ему пришлось бы умереть за это. Он поручит Жану нанять полдюжину левых среди деревенских парней, вооружит их автоматическим оружием Бэдд, и в следующую ночь совершит налет на шато, перережет телефонные провода и вырежет электросваркой замки в тюремных дверях!

Макс был все еще в ступоре. Ланни еще раз прошел под прожекторами, повернул ручку французского окна и увидел, как шторы полощет ветер. Он быстро закрыл дверь и включил маленький фонарь. Монета лежала по-прежнему Марианной кверху. Ланни беззвучно прошёл через библиотеку и столовую. Мимо пары дверей, открывающихся в обе стороны, вошёл в коридор. Он видел, как официанты, проходили через эти двери в обеденное время. В соответствии с планами здания там была большая кладовая дворецкого, а за ее пределами кухня. С одной стороны кладовой была дверь на лестницу в подвал. Так было на плане. По нему и шёл Ланни.

Дверь на лестницу была не заперта. Ланни открыл её с осторожностью, не делая щелчок, и стал слушать. Тишина была, как в гробнице. Он на мгновение посветил фонариком и увидел, что ступени были сделаны из тяжелых каменных блоков, которые хорошо выдержали почти двести лет. Одного взгляда было достаточно, и он выключил свет, который мог потревожить как его врагов, так и его друзей. Он спускался по ступенькам по одной за раз, останавливаясь, чтобы услышать малейший звук, и делая всё, чтобы самому не шуметь. Внизу была еще одна дверь, и он попробовал её и нашел, что она была не заперта. Это Хофман отпер ее? Хофман предупредил, что они будут закрывать каждую дверь, какую они нашли закрытой, чтобы не привлекать к себе внимание тех, кому может случиться здесь проходить.

Нарушитель снова включил свет. Длинный коридор около двух метров в ширину шёл в обоих направлениях. Стены из камня, и большое количество дверей из крепкой древесины, на всех были замки. Без сомнения, складские помещения. Замки были большие и старые, что и следовало бы ожидать. Конспираторы решили, что вряд ли за деревянными дверями без отверстий были заключенные. Кроме того, дверь, которая разделяет складские помещения от тюремных камер, почти наверняка должна быть из стали, или, по крайней мере, из толстого железа.

Каким путём пошли Монк и Хофман? Ланни мог бы подсказать им, чтобы они бросили бумажку для указания. Но он никогда не думал, что последует за ними. Он должен был угадать, куда они пошли. Он выбрал направление, в котором, он знал, находится основная часть здания. Перед тем, как тронуться, он взял франк из своего кошелька и положил монету перед дверью. Если его друзья увидят её, они догадаются, что это значит. В любом случае, монета поможет самому Ланни найти лестницу снова. Он стал считать свои шаги, и на каждом шагу делать заметки.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Ланни шёл на цыпочках в черной темноте, держась за стены. Останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы слушать, и думать, что сумасшедший стук его сердца должен раздаваться вдоль всего коридора. Он знал, что подвергает себя опасности, и не пытался обманывать себя, что не боится. Он очень хотел не находиться там, но его удерживало желание вызволить Труди. Как он ни старался, он не смог придумать для Его Выскородия ни одной правдоподобной причины, почему он ходит на цыпочках в подвалах загородного дома этого дворянина в половине четвертого утра. Он мог бы сказать, что хотел выпить спиртного. Но как насчет полбутылки коньяка в его кармане? Он мог сказать, что он её нашел в подвале? Они, несомненно, спросят его: "Где?"

Он подошел к поперечному коридору и там остановился, долго прислушиваясь. Ни звука в этой могиле. Он прощупал своими руками всё вокруг себя и понял, что его окружает. Перед ним были три направления. Он не мог тратить время и должен был выбрать одно. Он мигнул светом, впереди был один коридор, а ним следующий. Он видел, как тень быстро пробежала по одному из них, и его сердце так подпрыгнуло, что он почувствовал боль. Звук бегущих лап — крысы. Он и его друзья обсуждали это, как одно из явлений, которых следовало ожидать. "Крысы приходят туда, где живут люди", — сказал Монк. — "У них лучшие мозги, и они переживут нас". Трое обсуждали эту идею. Бывший моряк, который жил среди крыс и внимательно наблюдал за ними, отметил, что люди должны думать о самых разнообразных вопросах, а крысы думают только о заботе о крысах. Они думают, как перехитрить людей и украсть у них пищу. Кроме того, они не воюют друг с другом, по крайней мере, не постоянно, и не собираясь в армии, как это делают люди. — "И разве это не доказывает, что у них лучшие мозги?"

Вот они захватили это старое шато и не делают ничего, кроме укрытия в безопасных местах и получения доступа к запасам пищи. Несомненно, они заставляют ежегодно Его Высокородие, а перед ним мсьё герцога раскошелиться не на один десяток тысяч франков на их пропитание. Они выгрызли отверстия в нижней части большинства этих деревянных дверей. Может быть, о, Боже! — они попали в камеру, где содержалась Труди, и, когда она лежала без сознания, отъели у неё кончики пальцев рук и ног. Несомненно, также в этих подвалах были кошки. Они не пристают к чужим и не представят никаких проблем для Ланни, но один маленький терьер может разрушить все их планы.

Ланни пошел по одному из боковых коридоров и оказался перед угольными бункерами, заполненными до отказа. Это здание не было модернизировано, и все его помещения обогревались каминами. Уголь загружали в ведёрки. Здесь они стояли в ряд. Большой кухонный лифт, американское изобретение Томаса Джефферсона, проходил на этаж выше. Это было в задней части здания, и для Ланни было глупо думать, что в этом месте могут располагаться тюремные камеры, там, куда постоянно ходят за углём и хранится огромное количество еды и вина.

Он воротился, тщательно отсчитав семьдесят четыре шага на цыпочках. Он нашел свою монету на полу и оставил её там. Он пошел в другом направлении, и скоро пришел к другому поперечному коридору. Опять же он прислушался, затаив дыхание. Какие звуки будут издавать его друзья? Хофман, вероятно, будет работать с замком, и звуки при этом он будет сам едва слышать. Фонариком ему пользоваться необязательно. Монк будет стоять на страже, или, возможно, прохаживаясь в разных направлениях, чтобы слушать. Оба мужчины были одеты в резиновые галоши. И будут так же нервничать, как Ланни, хотя их гордость может запретить им это признать. Конечно, ни один из них не поблагодарит его, если он к ним подкрадётся и заставит ёкать их сердца.

Исследователь включил свой крошечный свет вдоль одного из поперечных коридоров. И ничего не увидел. Он прошёл на цыпочках в этом направлении и обнаружил поленницы дров для больших каминов выше. Несомненно, здесь был кухонный лифт, ведший в комнату обслуги выше. Здесь сновало огромное количество крыс, и Ланни предположил, что сотни поколений вывелись в пустотах этих поленниц. Возможно, они никогда не выходили на дневной свет и могли видеть только в темноте. Пришла мысль: "В какой час утра слуги начинают брать уголь и поленья для этажей выше?"

Ланни ускорил шаги, исследуя анатомию древнего дома семьи Белкур, фаворитов французского короля Людовика Шестнадцатого. Конечно, у них были враги и необходимость держать этих врагов там, где они не могли причинить никакого вреда. Даже если это было не так и они во всём полагались на короля, архитекторы обязаны были позаботиться о темницах, потому что темницы были обязательной принадлежносью шато.

Руки Ланни в перчатках коснулись двери, которая, казалось, отличалась от других, и он мигнул фонариком. Железо, окрашенное в чёрный цвет со следами ржавчины. Он тихо попробовал ручку, и она повернулась. Дверь отворилась, скрипнув. Нарушитель снова прислушался. Ни звука, даже крыс. Он посветил фонариком и увидел каменные ступени, ведущие вниз. Место было здесь! Он и его друзья договорились, что темницы могут находиться на втором уровне подвалов, если таковые существуют. Место, где крики несчастных никогда не смогут достичь гостей в банкетном или танцевальном залах! Место, куда никогда не дойдут песни Блонделя, которые неудачники играли на рояле!

Ланни сделал один шаг вниз, а затем, молча, и осторожно, закрыл за собой дверь, проклиная раздавшийся слабый скрип. Он не хотел тревожить своих друзей, но он понял, что они были здесь. Почти наверняка причина, почему эта дверь была не заперта, была в том, что Meister-Schlosser обнаружил её тайны.

Как только дверь была плотно закрыта, Ланни дал обусловленный сигнал криком совы: "У, ууу!" протяжный второй слог. Они планировали его на открытом воздухе, где он был бы более подходящим. Но возможно, что в этих подвалах были отверстия, через которые могли залетать совы? Гнездятся ли они в щелях наверху груд бревен, охотясь на крыс, сновавших по полу? Подобно тому, что крысы, не думают ни о чём, а только о крысах, так и совы будут думать только о совах. И они тоже могли бы пережить людей, имея достаточно мозгов, чтобы не драться со своими собратьям совами.

На его сигнал ответа не было. Перебирая руками в перчатках по стенам узкого прохода, Ланни пошёл вниз, делая шаг за шагом шестнадцать раз, и шестнадцать раз он наступал на камни с болезненной медлительностью, ибо у него не было резиновой обуви, чтобы притупить звук. Внизу коридор пошел прямо вперед, и он не смел мигать светом, но опять-таки остановился и позвал чуть громче: "У, ууу!" На этот раз он услышал ответ, слабый, но короткий. В этом подземном туннеле были и другие совы!

Ланни не теряя доли секунды, пошел на звук так быстро, как он мог идти на цыпочках. На повороте, ему в лицо внезапно ударил луч фонаря. Он остановился и включил свой собственный крошечный свет и увидел то, что воображал в течение последних двух часов. Хофман стоял на коленях перед дверью с металлическим ящиком инструментов рядом с ним, а Монк на страже позади него с фонарём в руках. Один проблеск был достаточен для всех троих, и они выключили свои фонари в один и тот же момент. Ланни пришел к слесарю и прошептал еле слышно: "Что вы нашли?"

— Здесь кто-то есть.

— Это Труди?

— Мы не можем быть уверены, мы слышим стоны. Больше ничего.

— Мужчина или женщина?

— Мы не можем сказать кто.

— Можете ли вы открыть дверь?

"Я думаю, что открою. Я работаю". — Ни слова больше. Он продолжал работать. Монк увлек Ланни в коридор, чтобы не мешать Хофману. Немец прошептал: "Зачем вы пришли?"

— Я думал, что вы в беде.

— Собаки заперты?

— Да.

— А сторож?

— Он мертвецки пьян. Я не думаю, что он будет двигаться.

— Все остальное в порядке?

— Насколько я знаю. Вы открыли все эти двери?

— У нас не было времени. Мы должны были открыть три двери на пути сюда. Я прослушал все двери камер и ничего не услышал. Все глазки закрыты, кроме этого, и это, кажется, указывает, что другие камеры пусты.

Хофман прошептал: "Тише!", и они замолчали. Он работал в темноте, ориентируясь только на своё осязание и слух. Он очень тихо шевелил каким-то инструментом в замочной скважине. Только он мог слышать звуки и понимать, что они означали. Это было его дело, которому он посвятил большую часть своей жизни. Ланни хотелось бы послушать и другие двери, но он боялся пошевелиться. Монк уже послушал, и этого должно было быть достаточно. Время, которое остановилось для Ланни, теперь пустилось вскачь для всех троих.

Вдруг раздался щелчок и шепот: "Есть!" Замок повернулся, и дверь заскрипела на петлях. В ту же секунду Ланни и Монк перешли на сторону слесаря, и когда тот сверкнул фонариком в клетку, все три пары глаз уставились туда.

Место было длиной около трёх метров и два с половиной в ширину. У него не было окна. Только два отверстия, одно в верхней части и другое в нижней части двери. Воздух имел запах высохшей крови, который Ланни пришлось узнать в нацистских застенках. В дальнем углу, справа, как они вошли, была железная койка, а на ней лежал фигура, покрытая грязным серым одеялом. Все трое включили фонарики. В этом ярком свете они увидели, что пленник был полноватым человеком, седым и с клочковатой седой бородой, которая могла отрасти за неделю.

При свете заключенный зашевелился и застонал, но глаза не открывал. Он был ещё жив, но, возможно, не надолго. На его голове были не забинтованные раны, и кровь бежала по лицу.

Видимо, его оставили здесь умирать. Рядом с кроватью стояла тарелка с сухим хлебом, оловянная чашка и кувшин с водой. Был ли он в состоянии помочь себе, это, по-видимому, не беспокоило людей, которые оставили его здесь.

"Он выглядит, как немец", — прошептал Монк но, конечно, никто в этом не мог быть уверен, так как существовало очень много видов немцев, и они были на протяжении веков так тщательно перемешаны с граничащими и вторгшимися народами.

Ланни предложил: "Вид мундира может напугать его. Вам лучше немного подождать снаружи".

Монк вышел, а Ланни налил воду в оловянную чашку и окропил ею лицо человека. Тот пошевелился и застонал, но глаза не открывал. Ланни прошептал: "Поднимите голову", и Хофман поставил свой фонарь на пол и сделал то, что его просили. "У него весь затылок в крови", — заявил он.

Ланни поднёс воду к губам человека и попытался заставить его пить. Ланни должен был взять одной рукой в перчатке его челюсть и отжать её вниз, чтобы заставить его открыть рот. Затем он влил туда небольшое количество воды, и человек проглотил её. Он начал стонать: "Ach! Oh weh!" Что подтвердило предположение относительно его национальности. Он опустил голову вниз, но до сих пор ничего не говорил, и Ланни сказал: "Я попробую теперь немного коньяку".

Он вынул бутылку из кармана и откупорил ее. Хофман снова поднял беднягу, и Ланни влил несколько капель спиртного. Человек начал кашлять, а Ланни ждал, потом попробовал ещё раз больше. Одновременно он бормотал: "Wir sind Freunde", мы друзья. А затем: "Вам нечего бояться".

Мужчина открыл глаза. Один из них был повреждён, возможно, был бесполезен. Ланни продолжал шептать заверения, но, возможно, его слова не были поняты. В лице заключенного был ужас, и он слабо вскрикнул: "Nicht peitschen!" Не бейте меня!

Ланни повторял снова и снова: "Мы друзья. Не бойтесь". Но заключенный начал хныкать слабым голосом. Очевидно, в эту камеру приходили с единственной целью только мучить его, и что бы ни говорили, это будет трюком.

Хофман прошептал на ухо Ланни: "Мы не можем оставаться. Наше время истекло". Но Ланни не хотел уходить, не попытавшись сделать что-нибудь ещё.

"У меня есть идея", — сказал он. Он стянул одеяло, открывая тошнотворное зрелище. Человека избивали со всех сторон, там была кровавая масса. Но Ланни привык к нацистским методам и ничего не комментировал. Он поспешно сложил одеяло, и сказал Хофману: "Поднимите его". Он положил сложенное одеяло под голову человека, лицом вверх. Затем он сел рядом с жертвой, склонившись над ним, и посветил крошечным фонариком в глаза. Ланни начал тихо пришептывать: "Wir sind Freunde" и "Keine Angst!" не бойтесь. А потом медленно нараспев: "Sie wollen schlafen", вы хотите спать. "Sie wollen schlafen, Sie wollen schlafen!" — снова и снова. Ланни где-то читал, что нельзя загипнотизировать человека без его собственного согласия. Но, возможно, человек в беспамятстве не сможет отказаться. Так или иначе, почему бы не попробовать? Он продолжал свои попытки, несмотря на протесты шепотом Хофмана.

Заключенный смотрел на свет, и, возможно, понимал слова. Его хныканье прекратилось, и, видимо, он успокоился. Ланни начал водить своей свободной рукой перед его лицом, чуть ниже луча, не перекрывая его полностью. Он изменил свою формулу: "Sie schlafen-Sie schlafen. Schlafen-schlafen". Это слово хорошо пелось, с длинным "а", как его произносят немцы. И после бесконечных повторений глаза закрылись. Человек мог быть в трансе, или он мог спать, или он мог быть уже мертв. Много времени не займет, чтобы это выяснить.

Ланни выключил фонарик и наклонился к лицу человека, шепча: "Мы друзья. Freunde, Freunde. Мы вас не обидим. Скажите мне, кто вы. Was ist ihr Name?" Он все время повторял эти слова, пока, наконец, не пришел ответ, но такой слабый, что Ланни не мог быть уверен, что услышал его, и что это не было его собственным воображением. Он попросил Хофмана послушать тоже. Он произнёс: "Lauter. Noch einmal. Ihr Name".

И Хофман услышал, и это поразило его! Во-первых, Пол, а затем Тейчер, первое имя было произнесено на немецкий манер, как "Пауль". Имя, которое, как Ланни, так и Хофман слышали в комнате для сеансов из уст старой польки, которая предполагалось говорила, как Люди Шульц! Добрый старик, который пытался помочь Труди, и кого нацисты подвергли пыткам! Это был он!

— Sagen Sie, Paul, была ли здесь пленница?

— Ja-eine junge Frau.

— Как ее имя?

"Nein, nein! Она не сказала! Она мне не сказала! Ich weiss nichts!" — Очевидно, этот вопрос ужаснул жертву.

— Не бойтесь, Пауль. Мы друзья. Ваши друзья и ее друзья тоже. Её звали Труди?

— Они сказали, что её так зовут.

— Нацисты сказали?

"Но она этого не говорила. Она мне не говорила". — По-прежнему ужас.

— Что они делали с ней?

— Они били ее, но она ничего не говорила.

— Она сейчас здесь?

— Нет, они забрали ее.

— Куда они забрали ее?

— В Германию.

— Почему они сделали так?

— Потому что она ничего им сказала.

— Они не убили ее?

— Я так не думаю.

— Почему они вас били?

— Я пытался помочь ей.

— Что вы сделали?

— Она написала письмо, а я попытался передать его. Они наблюдали за мной, и они забрали письмо.

— Кому было адресовано письмо?

— Французское имя, я забыл. Длинное такое.

— Лонге?

— Это он.

Ланни больше ничего не нужно было спрашивать. Явно, Труди не могла написать ему, или кому-нибудь из ее товарищей по подполью. Она подумала о Жане Лонге, редакторе социалистической газеты в Париже. Она слышала, как Ланни говорил о нем, и знала, что Ланни посылал ему секретную информацию из Испании. Он был хорошо известен, и его имя не было секретом для нацистов.

Монк пришел из коридора. — "Четверть пятого, и мы сильно рискуем".

"Один момент", — ответил Ланни. Обращаясь к пленнику, он сказал твердым голосом, — "Пауль, вы никому не скажете, что мы здесь были".

— Nein, mein Herr.

— Вы не будете помнить, что мы были здесь. Вы забудете. Vergessen-vergessen. Verstehen Sie?

— Ja, mein Herr.

— Вы будете спать и всё будет хорошо. Schlafen und gesund werden.

— Ja, mein Herr.

С помощью Хофмана Ланни снова уложил жертву в кровать и накрыл его одеялом. Хофман носовым платком быстро протер кувшин и чашки, чтобы даже следы перчатки не остались на них. Склонившись над лицом заключенного, Ланни прошептал: "Просыпайся". Он щелкнул пальцами. — "Проснулся". Они не могли задержаться, чтобы убедиться в результате. Монк взял американца под руку, правильно угадав, что для него было трудно оторваться от этой сцены, и что у него может быть слабость в коленях. "Пошли", — твердо приказал он и повел его к двери. Все выключили фонари, и они вышли в коридор, ожидая, пока Хофман возился с замком. Они услышали лёгкий щелчок. "O.K.", — прошептал он, и Монк поднял тяжелый ящик инструментов, он был самым сильным из них. Они пошли по коридору тихо, но быстро.

Сейчас у них уже не было причин для задержки. Им нужно было только выйти. Они поднялись по лестнице, и на самом верху заперли за собой дверь. Видимо у Хофмана была приготовлена отмычка, потому что ему потребовалась секунда, чтобы запереть ее. Гуськом они прошли по длинному коридору в верхнем подвале, ориентируясь руками по стенам. Считали ли они количество шагов? Ланни не спросил. Было достаточно, что он сам считал и теперь снова пересчитывал. Он знал повороты, но ничего не говорил другим, так как Хофман вывел их прямо к правильной двери. Ланни включил крошечный свет на долю секунды, чтобы поднять монету, которую он положил на пол. Хофман тихо открыл дверь, и когда другие прошли, он закрыл ее за собой, но не остановился, чтобы запереть ее. Он хотел, чтобы другие подумали, что какой-то неосторожный человек забыл её запереть.

Они поднялись по лестнице на цыпочках и стали ждать, пока Хофман медленно и осторожно открыл дверь, которая вела в кладовую дворецкого. Он приоткрыл ее на сантиметр, слушая. Это был опасный момент, ведь там мог находиться слуга, рано вышедший на работу. Но не было слышно ни звука, и Хофман открыл дверь настежь. Когда другие прошли, он закрыл её, и снова не остановился, чтобы запереть ее. Ланни не спрашивал, почему он так делал. Он был уверен, что Хофман знал свое дело, а время их поджимало.

В столовой мимо длинного стола французского ореха, на котором Ланни ужинал и будет ужинать и дальше. Мимо исторических картин, у которых Ланни забалтывал Рёриха. Тусклый свет проникал в эти комнаты, а три злоумышленника смотрели во все стороны, все их чувства были напряжены до предела. Через широкий зал, а затем в библиотеку и по мягкой бархатной дорожке к третьему окну от северо-западного угла. Хофман нагнулся и поднял монету, а затем открыл половину окна, которая представляла узкую дверь. Порыв ветра, долгий порыв, давший трем мужчинам время проскочить. Затем Хофман закрыл за ними барьер.

Проснулся ли сторож? Выпущены ли собаки на свободу? Это были риски, на которые они должны были пойти, и тут нечего было говорить. "Au revoir", — прошептал слесарь, и Ланни ответил: "До встречи в Париже сегодня утром". Двое прошли через освещенную прожектором лоджию, мощенное и открытое пространство перед шато. Они не бежали, а шли с достоинством, соответствующим гауптману СС, облечённого секретными обязанностями гестапо. Хофман теперь нёс ящик с инструментами. Ведь немыслимо, чтобы офицер таскал вещи. Ланни не мог ждать и наблюдать за ними, а пошел с отработанной небрежностью вокруг здания к крытому подъезду к дверям.

Сторож все еще тяжело дышал, всё было к лучшему, хотя опасность для Ланни была еще далека от завершения. Ему пришлось ждать десять минут, время, необходимое для человека, чтобы добраться до стального забора и забраться на него. После того, как они выйдут из света, они понесут коробку инструментов между собой и пройдут значительное расстояние за короткое время. Лестница была спрятана в кустах, и взять её и перелезть через забор не займет много времени. Но есть вероятность того, что проезд какого-нибудь автомобиля или крестьянской телеги может задержать их на довольно долгое время. Поэтому он не выпустит собак, пока они не будут в безопасности.

Так что Ланни должен был сидеть и думать о Труди. Осознать, что произошло все самое худшее, что можно себе представить. В той камере или в одной из других рядом она провела что-то вроде трех месяцев, её избивали и мучили эти полдюжины изысканных монстров, с которыми Ланни вместе обедал и, возможно, будет обедать и дальше. Чувство тошноты охватило его, и он был вынужден сжимать руки и плотно стискивать зубы. Он пожалел, что не принес с собой свой автоматический пистолет Бэдд. Он вообразил себя с пистолетом в кармане, спустившимся к завтраку и расстрелявших всех тех людей подряд. Но нет, это не принесёт пользы. Он ведет борьбу не с людьми, а с правительством и системой мышления, набором идей. Придёт день, когда будет использовано оружие, но это будет не один ствол. Это будут миллионы, а, возможно, десятки миллионов.

Он попал сюда слишком поздно. Он никогда не сможет простить себе эту задержку. Но что он мог сделать? Все зависело от его возможности стать гостем в шато, и как он смог бы добиться этого на день раньше? Должен ли он был предупредить социалистов во французском правительстве о заговоре Кагуляров и тем самым вызвать раньше рейд на них? Возможно, он мог бы сделать это. Но эта идея не приходила ему в голову, пока не раздался телефонный звонок от Аннет де Брюин. Его имя не могло фигурировать в обвинениях семьи де Брюин. А стал бы французский кабинет действовать на основании анонимных обвинений? Нет, это была просто сумасшедшая идея, одна из многих, которыми Ланни мучил себя, потому что должен был обвинить кого-то в этой трагической развязке.

Он потерпел поражение полностью и навсегда, так он сказал себе с болью в сердце и душе. Теперь Труди была у нацистов внутри огромного застенка, которым была Германия. Они забрали ее туда, чтобы убить, потому что они не могли сломить ее волю. А убийство было их высшим мастерством. У Ланни не было никакой возможности найти ее, и он никогда даже не узнает, что случилось с нею, если она когда-нибудь не появится у его кровати в ночное время, или если она не будет говорить с ним голосом Текумсе. Все тщательно продуманные усилия Ланни пропали зря. Все время и расходы на привлечение Хофмана из Нью-Йорка и Монка из Испании. Все свободное время и труд Ланни, которые он мог бы употребить на выполнение задач агента президента.

Как хорошо сидеть там в темноте и дрожать от холода, горя и ярости все вместе. Это помогло пройти времени, которое опять стояло на месте. Из этой авантюры Ланни мог извлечь только свою способность продолжать обманывать нацистов-фашистов. Но над ним по-прежнему висел риск потерпеть неудачу. На Пауля мог не подействовать гипноз. Макс может не протрезвиться и рассказать, кто его споил. Собаки могли устроить тарарам в вольерах, два грабители не смогут вовремя перелезть через забор. Кто-то мог увидеть, как Ланни лазил в окна библиотеки. Да, можно было представить себе много неудач, что заставляло Ланни постоянно глядеть на часы. Даже может случиться, что нацисты пользовались гипнозом, телепатией, ясновидением или транс медиумизмом. Посмотрим ещё, чья возьмёт, и у Гитлера были люди, которые знали всё об этом. Клин клином вышибали. Но потом обнаружили, что чужой клин острее и опаснее!

О, Боже, о, Боже, бедная Труди! Ланни придется отказаться от нее. Но прежде чем эта мысль пришла к нему в голову, он понял, что не сможет этого сделать. Он уже начал думать о том, как найти ее в Германии. Кто там мог ею заниматься? Сам Гитлер, или Геринг, или Геббельс, или Риббентроп, или Гиммлер? Сможет ли Ланни это выяснить, если останется с графом и заведёт с ним дружбу? Бедный дурак, так сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт назвал себя, сидящего здесь и мечтающего о таких результатах, хотя был ещё не уверен, что его не разоблачили и полностью не разрушили его карьеру!

Наконец, бесенята или маленькие домовые, кто бы они ни были, что сидели на стрелках часов Ланни и удерживали их в неподвижности, решили их отпустить. Десять минут прошло, Ланни встал и спокойно пошел к задней части здания и обратно к питомникам. Там никого не было, по крайней мере, в поле зрения. Собаки услышали, как он идет, и были на чеку. Они не привыкли, что их выгоняют в этот час. Но все, что делает дружелюбный бог, не подвергается сомнению. Он открыл ворота, и они последовали за ним. Он закрыл ворота за ними и приказал им гулять, и они убежали прочь в темноту. Они могли бы обнаружить чужие запахи и привести своих смотрителей по их следам. Но если посягатели уехали на автомобиле, всё останется тайной.

Ланни вернулся к крытому подъезду к дверям. Он схватил сторожа за плечи, встряхнул его, говоря: "Aufstehen! Aufstehen!" Человек начал стонать и протестовать. Нет сомнений, что у него болела голова и ещё долго не пройдёт. Он должен окончательно проснуться, чтобы встать на ноги и осознать опасность потерять свою работу. Страшная вещь для пожилого гражданина Германии, где все регламентировано, и вся его жизнь занесена в трудовую книжку. Ланни продолжал его трясти, все более и более энергично, и командовать строго, но не громко: "Проснись! Aufwachen, Sie Esel!"

Ланни включил на секунду фонарик. Под одной из опор крытого подъезда был гидрант, используемый для поливки цветов и дороги. Ланни налил немного воды в свою красивую шляпу и плеснул её в лицо сторожа. Он сделал это во второй раз, и ему удалось поставить беднягу на ноги. "Теперь, ходить!" — скомандовал он. — "Sie sind betrunk en, Sie armer Narr! Если они найдут вас в таком виде, они отправят вас обратно в Германию. Verstehen Sie?"

— Ja, ja, mein Herr.

— Хорошо, тогда продолжайте ходить. Не позволяйте никому узнать, что вы пили. Не говорите ничего обо мне, или тогда они всё узнают от вас. Вы понимаете?"

Бедный Макс начал нетвёрдой походкой, поддерживаемый американцем. Ja, ja, он все понял и был в ужасе; — ach leider, and Herrgott, and bitte um Verzeihung, Herr! А потом — Oh weh, oh weh, что означало горе и bitte sehr, что означало пожалуйста. Всё, о чём мог думать напуганный бедный пожилой слуга. "Согрешил: невоздержанием душевных и телесных чувств; нечистотою душевною и телесною", — так звучит исповедь в молитослове, а этот жалкий житель Померании произнёс всё это на своем родном языке. Ланни толкал его вперёд и ловил его, когда тот спотыкался, и продолжал говорить: "Vorwärts, marsch, machen Sie sich auf die Socken! Продолжайте двигаться и не присаживайтесь, тогда опять заснёте, и вас найдут пьяным".

"Ja, ja, mein Herr! Danke schön, mein Herr!" — И так далее. Ланни знал, что еще была пара часов до рассвета в середине ноября, а если человек будет достаточно напуган и будет держаться на ногах, то сможет отойти от своего загула и добраться до своей постели, не привлекая внимания. Ланни прошёл с ним весь путь вокруг шато, а затем не осмелился остаться с ним больше. Он выдал окончательный набор запретов и получил окончательный набор обещаний, а затем подошел к лоджии, тщательно вытер ноги и вошел в окно библиотеки. Внутри он тщательно закрыл окно, и закрепил все болты. Он посветил фонариком и убедился, что всё кругом было в порядке, а затем спокойно пошел к лестнице. Там никого не было, насколько он мог видеть. Он тихо прокрался вверх по лестнице и пошел по коридору к своей комнате. Он не преминул запомнить, какой была его собственная дверь. Он повернул ручку, бесшумно вошёл, закрыл дверь и запер ее. А затем подошел к кровати, упал на неё и стал тихо плакать про себя, отчасти из-за Труди, и частично от страшного напряжения, в котором он находился не в течение трех часов, не в течение трех дней, а в течение трех долгих месяцев своей жизни.

Ланни не спал вообще. Он лежал на кровати и вспоминал свои ночные дела, стараясь обнаружить недостатки в том идеальном преступлении. Он поискал на своём пальто капли крови, которые было бы трудно объяснить. Он нашел их несколько на рукавах, но они были маленькими, и он вытер их влажным платком. К счастью, на твиде пятна не заметны. Он тщательно вымыл руки, не забывая при этом свои ногти. Он оттёр и отполировал подошвы своей обуви, и увидел, что на них ничего не осталось. Он повесил свою шляпу над лампой для чтения с включенным светом, чтобы быстро её высушить. Он побрился и надел чистую рубашку, а когда спустился к завтраку, то выглядел в достаточно хорошей форме и спокойным. Было ли у из нацистов что-нибудь на уме? Если да, то они были такими же хорошими актерами, как Ланни. Пришли утренние газеты из Парижа, и все жадно смотрели в них, а потом говорили о том, что там увидели. Аресты продолжались, и l'affaire Cagoulard занимала внимание всей Франции. L'Action française, которая поддерживала дело этих смелых отважных героев, обвиняла в броских заголовках сторонников Огненных крестов в предательстве и что рейд правительства был вызван вендеттой ревности со стороны этих сторонников. Это была междоусобица между Леоном Доде и герцогом Поццо ди Барго, с одной стороны, и полковником де ля Роком, с другой стороны, и нацисты за завтраком согласились, что это было убедительным доказательством невозможности иметь дело с французами, таких женственно неустойчивых, настолько отравленных вирусом индивидуализма и демократии.

Ланни со всем соглашался. И после того, как он выпил кофе и съел тосты, он почувствовал себя лучше. Он попросил одну из газет и уселся в библиотеке, чтобы прочитать её. Между прочим, он хорошо оглядел третье окно с северо-западного угла и убедился, что ковер был не слишком грязным, и что длинные бархатные шторы висели должным образом. Закончив читать, он разыскал Эдуарда фон Рата в офисе и сказал: "Герр фон Рат, я прочитал новости, обдумал их и пришёл к выводу, что это очередная буря в стакане воды, на которые я нагляделся в этой нестабильной стране. Я больше не чувствую, что я в серьезной опасности, пока буду заниматься своим картинным бизнесом и держаться подальше от тех, у кого возникли проблемы с полицией".

— Ich verstehe, Herr Budd. Было очень приятно быть в вашей компании.

— Я знаю, что Его Высокородие был встревожен моим присутствием здесь, и причины его тревоги понятны и заслуживают уважения. Не будете ли вы так добры, передать ему моё почтение и уведомить о моём решении?

— Selbstverständlich, Herr Budd.

— Я знаю, что правила приличия требует от меня поблагодарить его лично за его гостеприимство, но при этих своеобразных обстоятельствах было бы неразумно для меня даже навестить его, позвонить по телефону или написать ему.

— Ja, ja, das wird er einsehen.

— Если он позвонит, вы можете сказать ему, что гость ушел, не называя моего имени, и когда вы увидите его, передайте ему мою глубокую и искреннюю благодарность за его любезность.

— С удовольствием, герр Бэдд.

— Не говорите никому, что я был здесь, и будьте уверенны, что я буду не менее осторожным.

— Ваша осторожность заслуживает восхищения, герр Бэдд, и все мы наслаждались вашей компанией.

— Будьте так добры, передать мой Lebewohl остальной части вашего персонала, так как я не хочу отрывать их от работы. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер.

Бойся гостя стоячего! Ланни зашёл в свою комнату и сложил свои немногочисленные пожитки в сумку. Его автомобиль был доставлен в крытый подъезд к дверям, место, которого никогда не забудешь. Он уехал, чтобы никогда больше не возвращаться, так он надеялся. По крайней мере, пока шато снова не станет французским, а он смог бы взяться за распродажу нескольких достаточно хороших картин.

Конспиратор настолько вообразил себя Кагуляром, что из предосторожности в отель к Хофману не поехал, а позвонил ему в гостиницу. Слесарь встретил его на улице, и, убедившись, что за ними не следят, они взяли такси до отеля Монка. Там они устроили то, что называется мужским трёпом! Три ветерана войны. И весь мир знает, как старые солдаты любят переживать свои битвы снова. Они хотели узнать все детали приключений Ланни: как он сумел заставить графа Герценберга принять его, кого он встретил в шато, как вели себя собаки и сторож. Все эти вопросы были предметом тревожных догадок, а теперь, услышать истинную историю было, как побывать за кулисами истории.

Они не добились своей цели, но сделали все возможное, и Ланни поспешил заверить их, что он это понял. Задача, которую он поставил, лежала за пределами его возможностей. Хофман и Монк были убеждены в этом с самого начала и говорили ему об этом. Они не видели никакой надежды для художницы, но, как практичные люди, они не могли вести себя иначе. Слесарь может проникнуть во французское шато, но не в цитадель нацизма. Так и Монк, он же капитан Герцог, он же гауптман Брантинг, сказал, что у него была рота жестких бойцов, ожидавших его в красных холмах Арагона, и это было то место, где можно было бы спасти Труди Шульц.

Трое улеглись спать, а затем приняли ванну и поели. Вечером Ланни имел разговор с каждым из них по отдельности. Монк настаивал, что он потерпел неудачу и не заслужил оговоренной суммы. Но Ланни сказал, что капитан выполнил все, о чём договаривались, и провал был не его, а Ланни. Монк связался со своей женой через подполье, и она, и дети должны были быть в Париже через несколько дней. Они договорились, что Ланни должен был получить сто тысяч франков из своего банка, около четырех тысяч долларов, а в течение нескольких следующих дней Монк разменяет их, чтобы в банкнотах не было последовательных номеров. На одну половину он приобретёт чеки Америкэн Экспресс для своей семьи, а другую половину он передаст в подполье для продолжения работы Труди.

Профессор Адлер, как он сообщил, как-то пронюхал о похищения Труди и бежал из Парижа, но теперь он вернулся. Он отрастил седую бороду, и был уже не кларнетистом, заметное занятие. Он живет в другом рабочем районе и планировал зарабатывать на жизнь переводами. Только три человека знали о нем, Ланни, Монк, и тот раненый, о котором Монк говорил Ланни в Испании. Ланни должен был написать Адлеру кодированное письмо, и они должны были встретиться на улице, как и в старые времена. Это было похоже на возвращение Труди. Самая важная работа, которую Труди поручила ему. А Труди-призрак это подтвердит. По крайней мере, это даст ему повод для продажи большего количества картин и получения больше денег.

Хофману не сказали, что Труди Шульц была женой Ланни, и Ланни приходилось скрывать свое горе в присутствии слесаря. Слесарь был убеждён, что Труди мертва, и он заявил об этом категорически. Что касается Монка, он старался из любезности убедить Ланни в этом, чтобы тот не тратил свои усилия попусту. Когда они остались вдвоем, он сказал ему это, и Ланни поблагодарил его, сказав: "Вы может быть и правы, и я боюсь, что это так, но, конечно, я должен в этом убедиться, прежде чем успокоится моя душа".

— Как вы сможете убедиться?

— У меня есть идея. Я собираюсь заставить Гитлера подтвердить мне это. Потом, видя удивление своего друга, он добавил: "Не думайте, что я сошел с ума. Пока это только идея, но это может сработать. Гитлер верит в оккультные явления, как мне сказали, и если я смогу его заинтересовать общением с духами, он мог бы взять на себя труд проверить это".

"Por Dios!" — воскликнул Капитан. — "Если вам это удастся, обещайте, что расскажете мне об этом?"

— Мы где-нибудь пообедаем вместе, и я расскажу вам историю. Но тем временем, не забывайте, что все это самый большой секрет на этой земле.

Позже Ланни имел личную беседу с Хофманом, который по-прежнему настаивал, что не хочет платы за свою часть работы. Он совершил восхитительную поездку в Париж, видел достопримечательности и слышал новости, жил по-царски. Что еще может хотеть человек? Особенно, когда он потерпел неудачу в работе.

Ланни ответил: "Вы открыли каждый замок".

"Я бесплатно получил знания", — возразил Meister-Schlosser — "в двух различных областях, в исследованиях паранормальных явлений и сущности нацизма. И то и другое интересно для меня, и я не истратил на это ни цента".

"Хорошо", — предложил хозяин. — "Следуйте своему хобби. Нескольких дней здесь, в Париже, я должен ждать своего отца, а вы тем временем поищите старые замки, которые вы хотели бы добавить в свою коллекцию. Если найдете, то дайте мне купить их для вас. И моя совесть будет спокойна. Ведь вы можете мне понадобиться когда-нибудь снова, вы знаете".

Ланни должен был увидеть своего красного дядю и проверить, как там дела. Племянник научился осторожности и не рассказал Джессу, что произошло в Шато-де-Белкур. Он просто сказал: "Предприятие провалилось, так что вы можете заплатить Жану и сказать ему, чтобы он забыл обо всём и покинул мельницу". Он не попросил отчета, а Джесс его и не предложил.

Они обсудили разоблачение Кагуляров, как это делали все в Париже в данный момент. Ланни боялся, что его задержка испортит выступление его дяди, но Джесс заявил: "Если бы я выступил об этом в Палате, все назвали бы это уткой, но когда правительство нажало на все пружины, то пусть эти негодяи получат, по крайней мере, несколько дней тюрьмы, черт побери, их грязные души!"

Депутат французской республики рассказал о забавном аспекте этого дела. Очень сдержанный представитель Огненных крестов пришел к нему и объяснил, как они планируют наказать своих клеветников. Они слышали слухи о том, что мсьё Блок-лесс собирает информацию по этим вопросам, и они хотели добавить её к своей собственной и представить все это правительству. Сначала Джесс не захотел доверять этому человеку, но тот сумел убедить депутата в своей добропорядочности. Он хотел информацию так сильно, что предложил за неё заплатить, и Джесс фактически продал копию своих заметок за десять тысяч франков, самый неожиданный вклад в фонд коммунистической кампании. "С миру по нитке — голому рубашка", — сказал он. А Ланни ответил еще более острой поговоркой: "Крайности сходятся!"

Хофман знал, где искать замки, и он нашел коллекцию древних египетских хитроумных устройств, которые дилер держал в надежде, что ими когда-нибудь заинтересуется какой-нибудь богатый американец. Хофман рассказал об этом Ланни, и этот богатый американец заинтересовался. Оказалось, что строители пирамид разработали такой хороший замок, что никто никогда не смог придумать лучше. Единственное отличие заключалось в том, что современные производители замков имели в своём распоряжении стали и точные инструменты, в то время как египтяне имели только древесину. Хофман пояснил:

"Они запирали двери длинным полым засовом и скобой из тика, самым крепким деревом, который они могли найти. В верхней части скобы, они устанавливали несколько свободных штырей, которые падали в соответствующие отверстия в засове и удерживали его на месте. Ключ был плоской палкой из дерева, как правило, тридцать или тридцать пять сантиметров длиной для уличной двери, с колышками на конце, соответствующим штырям в засове. Для того, чтобы открыть дверь, египтяне втыкали ключ через круглое отверстие в стене, поднимали штыри, пока они не очистят болт, затем отодвигали засов, потянув за ключ, который удерживал его колышками, торчащие в отверстиях засова. Египетские слесари носили свои готовые ключи на своих плечах, как вязанки хвороста".

"Что хочет этот дилер за свою коллекцию?" — спросил Ланни.

— Он хочет шестьдесят тысяч франков, но это гораздо больше, чем я позволил бы вам потратить на меня.

"Я бы легко заплатил это", — сказал сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, в чьих карманах деньги долго не задерживались. — "Но вы можете быть уверены, что ваш дилер не ожидает получить запрашиваемую цену даже не от американца. Предложите ему тридцать тысяч".

— Я предложил тридцать пять, и он смеялся надо мной.

— Вы дали ему свое имя и адрес?

— Да, и я сказал ему, что уезжаю в Нью-Йорк через несколько дней.

— Потерпите немного. Он надеется получить пятьдесят тысяч, но согласится на сорок. Но не называйте цену больше тридцати пяти, пока не посоветуетесь со мной. Помните, что я покупаю и продаю произведения искусства в этом городе около пятнадцати лет.

Хофман принял совет и купил коллекцию за тридцать восемь тысяч франков за деньги Ланни. Он принес замки домой и разложил их на кровати и объяснил их своему другу. Они были использованы, без сомнения, в зернохранилищах или других сокровищницах дома какого-то богатого египтянина, возможно, фараона почти три тысячи лет назад. Они были тщательно очищены, и до сих пор работали, и Meister-Schlosser был в восторге от них, как ребенок от большой куклы, которая закрывает глаза, когда её кладут на спину вниз. Когда эти двое расставались, это было на самом деле "до свиданья", а не "прощайте". Хофман сказал: "Если у вас когда-нибудь будет что-нибудь, романтичное и развлекательное, как последнее задание, то обязательно дайте мне знать". Он усмехнулся и добавил: "Когда я был мальчишкой, мы привыкли говорить такие вещи, как это, и заканчивали: 'А, вот и нетушки!' "

Робби Бэдд прибыл в Париж. На борту парохода он получил известие об аресте де Брюинов, а в поезде, идущим из порта, получил газеты и полностью ознакомился с состоянием дел. Французская полиция арестовала сто или более заговорщиков, и, по крайней мере, десятка два из них были людьми состоятельными. Симпатия Робби была на стороне таких людей в любой точке мира и независимо от того, что они сделали, при условии, что это было на благо и защиту их класса. Правительство Франции было социалистическим, и этого было достаточно, чтобы понять, что оно некомпетентно и опасно. Люди, которые пытались избавиться от него, могли быть неосмотрительны, но их действительно нельзя было обвинять.

Робби был ожесточён особенно прямо сейчас, потому что почти социалистическое правительство его собственной страны остудило его горячий энтузиазм. Он объявил, что скорее выйдет из бизнеса, чем будет иметь дело с организаторами профсоюзов, но когда дело дошло до разборок, он почувствовал себя обязанным учитывать интересы своих акционеров. Проходили сидячие забастовки по всей стране, и сотрудники Нового Курса старались изо всех сил, чтобы предотвратить большинство из них. Робби было ясно сказано, что это ему не будет позволено. И, что самое возмутительное, "Закон Вагнера" в разделе трудовых отношений делал темные намеки, что с задержками в размещении государственных заказов могут столкнуться те работодатели, которые отказались встретиться с представителями профсоюза и выработать соглашения.

Робби переживал трудные времена, и он просто не мог бы выжить без государственных заказов. Это было унизительно, возмутительно, оскорблением его достоинства, как человека, и его прав, как гражданина. Но он был вынужден подчиниться воле этих новых царей, чиновников, а также их союзников и политических сторонников, представителей профсоюзов, профсоюзных рэкетиров. Это был политический заговор. Эти ребята выложили полмиллиона долларов, чтобы избрать Рузвельта, и теперь они пришли, чтобы забрать свою долю. Это означало смерть и похороны того, что Робби называл "системой свободного предпринимательства". Ему не приходило в голову сказать, что он и его соратники стремились победить Рузвельта, или использовать его правительство, как в старые добрые времена, когда никто не оспаривал их контроль.

Ланни имел много споров с отцом по таким вопросам, и было принято решение больше этого не касаться. Он выслушал рассказ о том, как Робби, не желая встречаться с узурпаторами, делегировал эту неприглядную работу одному из своих вице-президентов и нескольким директорам. И как тогда, к значительному конфузу Робби, узурпаторам удалось убедить это трио, что их люди очень хотели увеличить выпуск и улучшить продукт Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, при условии, что они могли бы иметь право на свои условия их труда и справедливую долю в прибыли, заработанную таким образом. Бедный Робби оказался прижатым к стене. Юнайтед Стейтс Cтил сдалась первой этим грабителям, так случилось и с Дженерал Моторс. Что делать бедному "маленькому человечку"? И вот, Бэдд-Эрлинг Эйркрафт стал предприятием с профсоюзом. Рэкетиры имели право сказать Робби, кого он мог нанять или, вернее, они имели право сказать, что новый работник не мог ходить на работу, пока не получит профсоюзный билет, и не согласится позволить компании вычитать процент его зарплаты и перечислять его профсоюзу. Это называлось "системой вычетов", и деньги будут использованы для расширения влияния союза по отношению к другим предприятиям или, возможно, для того, чтобы позволить бандитам бесплатно кататься в штат Флорида, кто знает? Лицемерно Ланни заметил, что мир меняется, и никто не знает, как остановить эти перемены.

Дени де Брюин и его сыновья пытались внести некоторые изменения в их французский мир, и, видимо, попали в серьезные неприятности. Робби хотел услышать все, что Ланни знал об этом. Он был глубоко огорчен, и, возможно, его долгом было навестить заключенных. Ланни пойдёт с ним? Сын ответил, что он обдумал этот вопрос и решил не ходить. Это была междоусобная ссора французов, самая горькая, насколько это можно себе представить, и они не хотели бы, чтобы иностранцы вмешивались в неё. От бизнеса Ланни как искусствоведа не останется камня на камне, если его заподозрят в этом.

На самом деле Ланни беспокоило, что де Брюины могли бы рассказать его отцу, как глубоко Ланни связал себя с ними. Робби не понял бы этого, а Ланни не смог бы это правильно объяснить. "Если бы я был на твоём месте", — сказал он, — "я бы дважды подумал, прежде чем направляться в тюрьму. Это, конечно, не принесёт тебе ничего хорошего в твоих отношениях с правительством. Ты должен понимать, что Кагуляры в чёрных списках, и многие члены правительства знают, что в этом списке есть их имена. Их ярость легко понять".

— Как ты думаешь, что они будут делать с заключенными?

— Продержат их в тюрьме несколько недель, чтобы напугать их, но я очень сомневаюсь, что они когда-нибудь будут привлечены к суду. Там слишком много важных фигур, и есть люди, которые будут лезть из кожи вон, чтобы замять эту историю.

— В конце концов, я не думаю, что я смогу что-то сделать для Дени или мальчиков.

— Совершенно ничего. Всё придется делать самим французам.

Осторожный бизнесмен заметил: "Возможно, будет разумнее подождать, пока я не увижу Шнейдера и выясню, что он хочет".

— Я должен тебя серьёзно предупредить. Де Брюины понимают ситуацию, и их чувства не будут сильно задеты. Они понимают, что мы не можем помочь им, а им не нужны плакальщики над их судьбой.

— Честно говоря, Ланни, я переживаю трудные времена. С каждым днем спад усиливается. Я ввязался в крупную азартную игру в надежде, что авиация будет расти. И у меня гора свалится с плеч, если прямо сейчас смогу получить реальный заказ от французов.

— Ну, тогда тебе лучше держаться подальше от Кагуляров. Многие из армейских офицеров им сочувствует, но сейчас не осмеливаются показать свои чувства, и Пьер Кот, министр авиации, левый по убеждениям, является одним из тех, кто борется в правительстве за полное разоблачение заговора. Ты опять столкнёшься с тем, что имел у себя дома. Французы называют это французским Новым Курсом.

Робби уведомил барона Шнейдера телеграммой с борта парохода о своём скором прибытии. А в отеле Роберта М. Бэдда ждало изящно выполненное приглашение в городской дом барона в тот же вечер. Ланни получил аналогичное приглашение в своей гостинице. Сердце Бьюти была бы разбито, если бы её отставили от такого дела. Поэтому Ланни позвонил секретарю барона, сказав, что его мать находится в городе, и не сможет ли он привести её с собой. В результате в течение часа с курьером прибыло еще одно такое приглашение.

Робби достал свой фрак и велел его отгладить. Со своей обычной усмешкой он спросил своего сына: "Должны ли мы носить капюшоны?" Ланни ответил, что барон снабжал деньгами тайных заговорщиков, но в этот кризис никого из них в свой дом не пригласил. Там можно встретить самую фешенебельную публику плюс политиков центра и справа, а также кое-каких известных людей, которые были удостоены вниманием одного из самых влиятельных людей во Франции. Это был такой же вечерний приём, который Робби видел в те дни, когда Ланни был "мистером Ирма Барнс" и арендовал дворец герцога де Белломона, там Ирма изучала обязанности salonnière под руководством Эмили Чэттерсворт.

Они наняли шофера в униформе в таксомоторной компании Дени, который доставил их на машине Ланни к дверям особняка. Туда от девяти до десяти вечера прибывал tout Paris. Их ноги ждала традиционная красная ковровая дорожка, а балдахин из полосатого холста защищал их головы. Господа, одетые в чёрное, с надлежащими белыми галстуками, и другие в форме, грудь которых были украшены наградами. Дамам разрешалось большее великолепие. Великолепные изделия из меха со всех уголков земли и драгоценности из её глубин. Вечерние наряды всех оттенков, и снежно-белые или розовые груди, руки и спины. Прически были настолько сложны, что дамы теряли силы, сидя у парикмахеров, а затем не осмеливались даже прилечь, чтобы отдохнуть. Великолепное зрелище, как и предсказывал Ланни, сравнивая его с мертвой рыбой, которую он и его отец могли видеть на пляже в Жуане в темную ночь, сиявшей золотом, серебром, зеленым, фиолетовым, мерцающим и пульсирующим цветом, приятной для глаз до тех пор, пока смотреть на неё с наветренной стороны.

Барон принял их радушно и сказал, что он с нетерпением ждет встречи с Робби. Смогут ли он и его сын завтра придти на обед? "Я не думаю, что я должен знакомить вас с кем-нибудь", — добавил хозяин — "вы и так знаете всех в моей стране. Чувствуйте себя как дома". Все, что мог француз сказать иностранцам.

Робби Бэдд, который с начала века занимался бизнесом, как продавец оружия в Европе, встречал большинство из этих военных господ и знал, что означают их ордена и знаки различия. Он занимался сталью, поэтому он мог профессионально говорить с Франсуа де Венделем. Он занимался нефтью и мог обменяться приветствиями с сэром Генри Детердингом и поговорить с ним о том, что произошло с момента их последней встречи в Гааге. Он посетил несколько крупных международных конференций в интересах Оружейных заводов Бэдд, затем Новой англо-аравийской нефтяной компании, а в последнее время Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Так что он мог общаться с дипломатами и политиками, а также со знатными дамами, княгинями, маркизами и графинями, которые благоволили им. Бьюти их тоже знала, а многим из них платила за приглашение на обед или ужин генерала, или министра, или крупного капиталиста, где продавец смог бы с ними переговорить наедине.

Высший свет Парижа был нестабилен, почти так же, как и в Нью-Йорке. Известные лица теряли свое влияние, а новые занимали их места. Писатели, интеллектуалы, музыканты и другие художники теряли свою популярность, и их можно было встретить в кафе, но уже не на светских вечерах. Одни спекулянты теряли свои деньги и исчезали. Другие делали сенсационные успехи, и тогда появлялись они и выбранные ими дамы. Кутюрье и модистки должным образом одевали и готовили их. А светские дамы, попавшие в нужду, жили тем, что оказывали помощь вновь прибывшим. Все это относилось особенно к политикам. Они начинали, как правило, со страстных выступлений левого толка, и когда получали голоса, то принимали "средства на кампанию" от крупных бизнесменов. Каждый из них приобретал богатую amie, и после того, как научился обращаться с ножом и вилкой, становился вхож в салоны, где людям были любопытно встретиться с ним, потому что его имя мелькало в газетах.

В последнее время стало модным для успешных государственных мужей посещать Комеди Франсез. Это государственное учреждение было с момента его основания два с половиной века назад приманкой для самых красивых и очаровательных инженю со всей Франции. На сцене они у них были роли, требующие бурной страсти, но вне сцены они выполняли ту же роль с еще большим запалом. Для их карьеры это имело еще более важное значение. Их глаза были обращены в сторону видных политических деятелей, и особенно на членов кабинета министров, которые могли назначать директора и его помощников, и чье слово могло влиять на назначение ролей, на рекламу в прессе, а также на все остальные вкусности la vie parisienne. Непрерывно продолжались интриги, происходили изменения, и большая часть французского общества занималась догадками о том, кто есть кто и с кем.

Ланни отстал от такого рода новостей. Но Бьюти, приехав в Париж, поспешила на обед с одной из своих светских приятельниц, и к чаю с другой. Она вернулась, нагруженная информацией. Это нельзя было назвать "досужими сплетнями". Авиационные сделки могут зависеть от хорошего расположения одной из этих юных созданий. И первой задачей бизнесмена может быть поход в театр на известную актрису и изучение тонкости ее техники в объятиях какого-то любовника. Нигде в мире не культивируется так мастерство актёров или так религиозно не сохраняются традиции сцены. Если понять эти вопросы, то станешь человеком культуры, и поймёшь, как польстить популярной актрисе и заставить ее хорошо отозваться о вас своему покровителю. Можно быть степенным семейным человеком из земли пилигримов, но в молодости заимевшим на стороне ребёнка. И вот ваша проницательная и хорошо обученная бывшая любовница, зная высший свет Парижа, Лондона и Берлина готова взять вашу руку и сопроводить в гостиные, шепча на ухо информацию, и представить вас самым нужным людям. Ни в малейшей степени вам не повредит, если высший свет будет знать, что мать вашего сына все еще остаётся вашим другом. То, что в Ньюкасле, штат Коннектикут, будет называться "позором", здесь будет считаться трогательным примером верности. И дамы в возрасте, пытаясь удержать своих любовников, будут наблюдать это с завистливой печалью.

Бьюти скажет: "Это Ивонна Ро, её везде видят с Эррио. Следующая в вишневом крепдешине Элен Мане. Её всегда приглашают с Тардьё". Позже в бальном зале: "Ты знаешь, Жоржа Манделя, он танцует Анжелик Болье. Она также актриса Комеди". После того, как они сделали тур или два: "Вот мадемуазель Пуссен с Ивоном Дельбосом, новым министром иностранных дел". Робби мог увидеть моложавого мужчину, высокого, худого, бледного и робкого на вид. "Он был профессором, прежде чем стал политиком", — добавит хорошо информированная Бьюти. — "Он, как полагают, очень добросовестный, и намерен на ней жениться. Сейчас она играет в одной из комедий Мольера".

Там также присутствовали жены. Бьюти часто могла показать жену в одной и той же комнате с amie. Контраст был жалким, если не сказать трагичным. Ибо политики женились, когда они были молоды и бедны и не имели такие же возможности выбора. Теперь жены состарились вместе со своими партнерами, а некоторые из них настолько пополнели и стали неуклюжи, что ни искусство портного или косметолога не могли скрыть их недостатки. Какие муки они должны вынести, видя, как их жизненные партнеры публично резвятся с молодыми шлюхами, не оставляя женам никаких шансов! Существует старая песня, в которой поётся о том, как закончен бал, ушли танцоры, а в сердце печаль, в душе неспокойно. Может к ней надо добавить, что после бала мужья получат нахлобучку от жён.

В библиотеке Ланни наткнулся на группу джентльменов и двух или трех дам, которые предпочитали серьезный разговор. Центром группы был коротковатый грузный человек с темными нависающими бровями, темными прямыми волосами, начинающими редеть, с длинным носом и широким пониклым ртом, который придавал ему мрачный, если не сказать, меланхолический вид. Ланни знал его, потому что он был профессором философии в Ницце, и одним из украшений салона Эмили на Ривьере. В той гостиной тактичная хозяйка направляла разговор, призывая высказаться разных людей, обеспечивая возможность каждому проявить свои интеллектуальные дарования. Но здесь такого не было. Здесь два или три человека спросили писателя Жюля Ромена, что он думает о ситуации в стране, а другие присоединились к группе и оставались там, пока им было интересно. В этом не было ничего необычного. Ланни видел то же самое на одном из приёмов на открытом воздухе Эмили в поместье Буковый лес. Там рой милых дам заворожено внимал потоку иронического остроумия Анатоля Франса. Снова в Лондоне, где Бернард Шоу более часа держал полную комнату людей, развлекая их, ни разу не прервавшись. Опять на Генуэзской конференции, где Фрэнк Харрис подготовил монолог о Шекспире, похожий на поток расплавленного золота со сверкающими в нем рубинами, изумрудами и бриллиантами.

Здесь было по-другому, потому что это был смертельно серьезный человек, вещающий нации, находящейся в серьезных неприятностях. Пятидесятилетний Мсьё Ромен был плодовитым писателем, и среди его продукции были тома пьес и стихов, которые были названы "раблезианскими", что переводится с французского на английский, как "рискованные". Но теперь он работал над серией романов, изображающих нравы своего времени. И между этими трудами он старался спасти свою страну, как один из ее видных философов и литераторов. Здесь он рассказывал историю своих усилий достойной и эксклюзивной аудитории. Людям, которые знали изнутри работу аппарата управления государством, и могли нажимать на кнопки и дергать рычаги, которые определяли судьбы Франции.

Мсьё Ромен совершил много поездок в интересах своей страны и за свой счет. Он разговаривал с государственными деятелями четырнадцати европейских стран. Три года назад он совершил поездку в Берлин и выступил с лекцией под эгидой правительства. Лидеры коричневорубашечников были созваны со всех концов земли, чтобы услышать его. Один из верхушки нацистов сказал ему: "Вы знаете, в Берлине никогда так не принимали частное лицо, как вас". Философ-романист также приветствовал короля бельгийцев, который откровенно обсуждал с ним отношение этой страны к угрозе серьезной войны. Когда Мсьё Ромен рассказывал об этих вопросах, никто не мог сомневаться в его патриотизме, но и не мог избавиться от ощущения, что он был сильно впечатлен своей собственной значимостью.

Его план носил название le couple France-Allemagne, что означало примирение с Германией простым методом выдачи нацистам всего, что они требовали. Например, он считал, что союзники должны уйти из Саара без формальности плебисцита. Ланни знал, что Бриан пытался выработать компромисс по этому вопросу еще десять лет назад. Но, видимо, Мсьё Ромен не знал этого, и, конечно, Ланни не будет указывать ему на эти факты. Философ романист, считал, что урегулирование вопроса о Сааре было делом Франции и Германии, и что плебисцит проводился под французским военным контролем, в то время как на самом деле это был вопрос Лиги, и французские войска были выведены за девять лет до проведения плебисцита.

Среди членов этой внимательной аудитории был Курт Мейснер, который встретил француза много лет назад в гостиной Эмили. Очевидно, он хорошо использовал свои возможности, поскольку это выглядело, как будто Мсьё Ромен участвовал в семинаре, проведенном агентом вермахта, освоил всю предложенную доктрину, а теперь сдает устный экзамен, чтобы продемонстрировать всё, что он узнал, и получить ученую степень. Его выступление охватывало полную нацистскую программу подрыва Французской республики. Теплые уверения в дружбе. Неограниченные обещания мира. Выражение недоверия ко всем политикам и всей демократической процедуре. И, прежде всего, страх перед Красной угрозой. Красным нельзя доверять. Их страна была колоссом на глиняных ногах, их армия была ненадежной, на которую Франция упорно пытается опереться. Республика должна выбрать между Сталиным и Гитлером. Между иллюзорным военным союзом и безопасным и прочным миром.

Слова хотели сорваться с языка Ланни: "Мсьё Ромен, вы когда-нибудь читали Mein Kampf?" Конечно, Ланни не мог их произнести. Но он задался вопросом, что ответил бы этот несколько застенчивый кумир буржуазного мира? Ланни вспомнил карикатуру Макса Бирбома, в которой посетителя гостиных спросили, читал ли он определенную книгу, а тот ответил: "Я не читаю книги, я их пишу".

На следующий день Ланни привёз своего отца к тому же особняку, и у них на обеде перед каждым из них был поставлен целый фазан. После этого последовал тихий разговор, где двое воротил имели возможность развить свое знакомство. Король вооружений Европы был откровенен. Он был серьезно обеспокоен состоянием своей страны, а также развитием военной авиации, которая, казалось, могла положить все другие виды военной техники на полку. Он не разговаривал с Робби свысока, а, скорее, наоборот, как человек, уходящий с арены, с человеком, на арену поднимающимся. Это было лестно для гостей. Но Робби не вчера родился. Он понимал, чем он обладает, и работал много лет, чтобы владеть этим. Кроме того, он знал, как ведется бизнес, и что, когда большой человек приглашает вас в свой дворец и предлагает вам свои лучшие старые марочные вина, он чего-то хочет и хочет этого очень сильно.

Робби Бэдд был компаньоном генерала Геринга и был принят с распростёртыми объятиями новыми немецкими военно-воздушными силами, и секретов от него не было. Совсем наоборот, это была политика Геринга. Он хотел запугать своих оппонентов и получить то, что он хотел, без борьбы. Поэтому технически грамотным посетителям были предоставлены возможности увидеть всё и рассказать всем, что увидели. В эти игры играл и Робби со времён детства по указаниям своего отца. Для того чтобы продать оружие, нужно посещать разные страны и рассказывать каждой, как их опережали другие страны. Так Робби преувеличивал, и Шарль Проспер Эжен Шнейдер слушал его и содрогался в душе. Да, несмотря на то, что он играл в те же игры, и так же, как сын владельца Оружейных заводов Бэдд, получал указания от своего отца и деда. И он был старше Робби.

Смертельный соперник Франции опередил ее, и оставив ее безнадежно позади. Германия стала страной, о которой каждый оружейник в мире мечтал всю свою жизнь. Все ресурсы были вложены в вооружения. Заработная плата была сокращена, и рабочие часы были удлинены. Германия гарантировала своим оружейникам постоянные заказы на все заводы, которые они могут построить, при полной загрузке двадцать четыре часа в день, семь дней в неделю, включая праздничные дни. Наибольшее покровительство получал командующий ВВС, который выглядел комичной фигурой в своей форме. В то же время он был одним из самых компетентных руководителей современного мира, управляя своим подчиненными хлыстом, и выполняя приказы своего фюрера с полной лояльностью и без каких-либо сомнений.

Это был кошмар, кошмар, воскликнул барон Шнейдер. Кошмар не давал ему спать ночью, видя бедствие, нависшее над Францией. Его жалкое, некомпетентное продажное правительство. Кто знал его лучше, чем барон, который покупал его в течение полувека? Но, конечно, он этого не сказал своим гостям. Он только рассказал, что осуждает убогую систему прототипов, которую поддерживает французское министерство авиации. Экономическая иллюзия, прижимистое безумие, что наличие моделей самых лучших самолетов позволит быстро наладить их производство, обеспечив национальную безопасность!

"Нельзя выиграть сражения, пользуясь только чертежами", — сухо сказал Робби.

— Конечно, нет! А теперь эти политики национализировали мои заводы, не имея ни малейшего представления, как заплатить за них, и в то же время спрашивают меня, как управлять ими! У нас эта путаница и жалкие споры прямо посреди тягчайшей опасности, с которой наша страна столкнулась со времён Седана.

Что так беспокоило монарха вооружений? Ну, в первую очередь, он хотел, чтобы Робби рассказал ему правду о возможностях Бэдд-Эрлинг P11, о котором он слышал сказочные отзывы. Когда Робби рассказал ему, он горестно покачал головой, говоря, что лучший из французских прототипов Моран не мог с ним равняться. Затем он хотел убедиться, что Геринг обладает этими секретами, и что он собирается делать с ними. Робби мог ответить на первую часть этого вопроса, но сказал, что может только догадываться о второй. Der dicke Hermann всегда начеку и не пропустит никаких трюков. Робби сказал, что он дал первый шанс своей собственной стране, а затем французам и англичанам. Он назвал людей, с которыми общался и которые отказали ему. — "Мне не оставили иного выхода, кроме немцев, чтобы удержаться в бизнесе".

"Конечно, конечно", — сказал барон. — "Плохо, что вы не пришли ко мне. У меня тогда были возможности в моей собственной стране. Сейчас мне не позволено ничего делать и владеть ничем, кроме облигаций. Меня убрали совсем далеко на полку. Но как человек действия, я не могу находиться там, особенно, когда я узнаю, что делают Тиссен и Крупп фон Болен, а также все остальные".

Король вооружений Европы продолжал объяснять, что он не смог убедить французское министерство авиации купить достаточное количество самолетов французского производства. И сейчас было еще меньше возможностей убедить их купить иностранные самолеты. К нежеланию полу-пацифистского правительства тратить деньги будет добавлено противодействие великим французским частным интересам. У барона была идея купить лично сотню или две самых новейших Бэдд-Эрлингов и обучить пилотов в частном порядке. В случае возникновения чрезвычайной ситуации он мог бы представить их армии. Но теперь случилось это несчастное разоблачение Кагуляров, которое барон воспринял как вмешательство в его личную жизнь, так же, как Робби воспринял вторжение Конгресса производственных профсоюзов. Этому, конечно, не поможешь. Но сенсационное пресса, обыгрывая каждую деталь, может раскопать и раструбить, что хозяин Ле Крезо создает собственную военную авиацию и готовит её, чтобы угрожать Парижу и заставить правительство подчиниться своей воле.

"Я должен считать себя изгоем в моей стране", — заявил с сожалением великий человек, — "Я должен уехать за границу, чтобы спасти Францию от самой себя". Он объяснил, что ему до сих пор принадлежит Шкода, которая расположена в городе Пльзень, и чехи до сих пор предоставляют ему право производить, покупать и продавать всё, что и как ему заблагорассудится. Готов ли Робби изготовить сто истребителей для немедленной поставки в Чехословакию, и можно ли с ним договориться отправить своих экспертов в эту страну и оказать помощь в создании завода по производству Бэдд-Эрлингов?

Робби, конечно, рад получить большой заказ, и сказал, что из-за его симпатии делу барона он даст этому заказу приоритет над всем остальным. Он был бы горд сотрудничать с таким уважаемым концерном как Шкода по производству самолетов и предоставит патенты Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Но барон должен понимать, что определенные детали Бэдд-Эрлинга защищены патентами генерала Геринга и находятся вне контроля Робби.

Барон вздохнул и сказал, что плохо, когда везде опережают немцы. Это выглядело так, как будто волей неволей французы должны подружиться с ними. — "Я говорил на эту тему с хорошо информированным вашим сыном. Есть вопрос, можно ли доверять их фюреру. Как вы думаете, мсьё Бэдд?"

"Мой сын имел преимущество, зная лично герра Гитлера", — осторожно ответил Робби. — "Я нет".

— Eh, bien, M. Lanny?

Ланни заявил: "Любой человек взял бы на себя серьезную ответственность, давая советы по этому вопросу, господин барон. Все, что я могу сказать, что вы должны решить, быть его союзником или врагом. Нельзя остаться посередине".

— Удивительно, каким благоразумием обладает этот молодой человек, мсьё Бэдд, и как он понимает нашу французскую ситуацию.

Робби был удивлен, потому что он никогда не давал своему сыну такую высокую оценку. Он неодобрительно отметил: "Ланни жил во всей Европе и имел необычные возможности слышать различные мнения".

— В моей гостиной можно услышать всякие мнения, мсьё Бэдд, проблема в том, чтобы разобраться в них и выбрать самые значимые. Я был бы рад, если ваш сын будет навещать меня время от времени и делиться со мной тем, что он узнал. Это относится также и к вам, потому что я вижу, что вы человек, который предвидел, как движется мир, и добился в нём стратегической позиции.

Это была лесть высокого класса, и от неё нельзя было отмахнуться. Робби понял, что барон Шнейдер на десять лет старше его ищет с кем разделить своё бремя. Он деликатно намекал, что будет платить щедро. Робби сказал, что подумает над предложениями и выйдет с готовыми ответами через несколько дней. Барон ответил, что он не сомневается, что ответы будут положительными, и он прикажет своим техническим специалистам отработать детали, а своим адвокатам оказать помощь в составлении документов. Он проводил своих гостей счастливыми. Робби заметил своему сыну: "Это может оказаться самой большой сделкой, которую когда-нибудь встречал на своём пути".

Бьюти Бэдд оставалась еще в Париже, и она не была бы сама собой, если бы не имела собственных мыслей и не выстраивала своих планов. Несравненный Ланни был связан с какой-то женщиной и держал ее в секрете даже от своей обожаемой матери, которая всегда оправдывала все, чтобы он ни делал. Явно, причина может быть только политической. Эта женщина немка, которая занимается той опасной подпольной работой, которая так испугала Ирму и вызвала распад брака Ланни. В настоящее время Ланни был печален и озабочен, что могло означать, что женщина была в беде, и, возможно, Ланни тоже? Может быть, она вернулась в Германию? Скорее всего, это так. Ланни проводил много времени в своем номере, читал бесконечные газеты и играл на пианино в беспокойной и рассеянной манере. Бьюти знала его настолько хорошо, что могла определить его настроение по тому, что он играл и как играл. Она жила в том же отеле, наблюдая за ним, как ястреб. Она знала, что он отсутствовал только одну ночь, чего, конечно, не было бы, если женщина, которую он любил, была бы здесь. Обычно он был намного более усерден, чем сейчас, и привык иметь то, что хотел.

Возможно, прямо сейчас был шанс для Бьюти получить то, что она хотела. Софи Тиммонс, баронесса де ля Туретт, приехала из Ривьеры, чтобы проветриться. И Бьюти позвонила Эмили Чэттерсворт, которая тоже была в городе. И эти три тёртых калача могли выработать общий план. Они делали так и в предыдущих случаях, пытаясь решать судьбу этого подходящего человека, но с вызывающим поведением. Сейчас ему было тридцать восемь. В эту темную тайну были посвящены эти трое, знавшие его с младенчества. А он по-прежнему скитается по миру неустроенным, являясь добычей любой коварной женщины, попавшейся на пути, вместо того, чтобы заиметь жену, осесть и завести семью в каком-нибудь месте, где эти три заговорщицы могли бы её радостно наблюдать. Именно так они устроили брак с Ирмой Барнс, выглядевший столь многообещающим. Они до сих пор не могли понять, почему он не удался. Они решили, что новая жена должна быть американкой. В Париже была большая американская колония и много туристов, и после долгого изучения они остановили свой выбор на девице по имени Мэри Энн Эверли из хорошей старой семьи, только окончившей Брин-Мор-колледж и совершающей большое ознакомительное путешествие со своей матерью. У нее были нежные карие глаза и мягкие манеры, тихая молодая поросль. Все они знали, что Ланни не нравились шумные женщины, кто будет болтать в то время, как он хотел читать речи, произнесенные вчера в Парламенте. Не менее важным было то, что семья имела очень большое количество денег. Старая семья из Филадельфии, отец банкир, прихожанин епископальной церкви и все остальное тоже в порядке. Девушка была современной. Все они постигают правду жизни в наше время, и говорят о том, что приходит им в голову.

Как это будет устроено, Эмили должна была пригласить мать и дочь на обед, а Бьюти и Софи должны были держаться в стороне, чтобы это не выглядело охотой всей банды на Ланни. Не то, чтобы они хотели обмануть его, но так или иначе, но они должны сделать все возможное. Эмили займёт мать, а Ланни и девушка пойдут на прогулку в большой буковый лес, населенный призраками тысяч немецких солдат, но девушка об этом не будет знать, а Ланни об этом не скажет, зная, как вся Франция населена призраками солдат любого народа и племени. Или он мог покатать её на каноэ по небольшому искусственному озеру. Брак с Ирмой был устроен в Семи дубах, в поместье Эмили повыше Канн. Сейчас место будет отличаться, но стратегия останется той же.

Ланни отправил по почте информацию по разным вопросам Гасу Геннеричу, обращая внимание на тот факт, что его предыдущее сообщение о заговоре Кагуляров полностью подтвердилось до малейшей детали. Он также предсказал, что не будет никаких судебных преследований, а также, что участие армии и военно-воздушных сил в заговоре будет замято. Позже он послал сообщение, подтверждающее его информацию о том, что нацистское посольство имеет шато недалеко от Парижа, где они содержат и мучат немецких антинацистов, и, предлагая, чтобы ФБР проверило слухи, что немецких антинацистов в Нью-Йорке похищают и обходятся с ними так же на борту Бремена и других пароходов.

Теперь он подготовил краткую информацию о состоянии французских военно-воздушных сил по сравнению с немецкими, добавив, что получил её непосредственно от мистера Тэйлора, и что её надо считать авторитетной. Перебирая все это в своем уме, Ланни решил, что он хорошо поработал эту неделю агентом президента. Если все сто три агента пришлют такое же количество информации, то ФДР будет полностью загружен.

Как обычно Робби пригласил своего сына сопровождать его в Германию, и на этот раз сын согласился. Так как он надеялся использовать Курта в этой поездке, он остановился в музыкальном магазине и купил новую аранжировку для фортепьяно в четыре руки оркестровой работы Хиндемита. Затем он позвонил Курту и спросил, можно ли ему заехать и поупражняться с ним. Курт не мог удержаться от этого соблазна, несмотря на то, что композитор был модернистом. Этот яд настолько заразил Европу, что даже источник нацистской пропаганды не смог полностью избежать его действия. Они уселись бок о бок и стучали по клавишам в течение часа или двух. Ланни делал ошибки, а Курт их исправлял. Прежние отношения были восстановлены. Так они закончили полностью удовлетворенными.

Ланни рассказал о своих планах и сказал: "Ты знаешь, что у Робби важные дела с Германом Герингом".

"Я слышал об этом", — ответил Курт, в чьи обязанности входило всё знать. — "Я думаю, что это будет полезно для нас, а еще больше для Робби". Типичное нацистское высокомерие, которое Ланни принял с должным смирением.

"Ты поедешь домой на Рождество?" — спросил он, и когда Курт ответил утвердительно, Ланни добавил: "Я собираюсь остаться на какое-то время, потому что я пренебрегал картинным бизнесом Германа, и могу ему понадобиться. Мы возьмём Генриха Юнга и проведём дома неделю, как прежде. Возможно, мы сможем заехать к фюреру".

"Я посмотрю, как это можно устроить", — сказал Курт. — "Он, вероятно, скоро будет очень занят. Шушниг доставляет массу неприятностей и, возможно, его придется проучить".

Это, конечно, была неосторожность. Курт был человеком. Несмотря на то, что был образцом высшей расы, он не смог удержаться от соблазна показать обожавшему его другу и ученику, как много он знает о целях своего великого лидера. Ланни пришлось выслать еще одно срочное сообщение Гасу, говорившее, что есть основания ожидать вторжения в Австрию в Новом году.

Возвратившись с этого визита, Ланни нашел сообщение с просьбой позвонить Эмили Чэттерсворт. Он так и сделал, и был приглашен на обед в Буковый лес на следующий день. Она очень хотела, чтобы он встретился с её друзьями. Ланни, подозрительный, как загнанный олень, угадал сразу, что на него объявлена охота. Тем не менее, он не мог оказать пожилой оленихе, которая была его второй матерью, и теперь слабеет и многого от этого не получит. Хорошо, он придет. В конце концов, на молодёжь приятно взглянуть, и какое-то время в компании с тщательно выбранной дебютанткой не причинит никому никакого вреда. Ланни пришёл к матери и нашел, что она смотрится невинной овечкой. Она спросила, как Курт, и была удивлена сообщением Ланни, что он получил звонок от хозяйки поместья Буковый лес.

Мэри Энн из филадельфийских Эверли оказалась самой прекраснейшей из всех Эверли. Ей было двадцать, но она выглядела еще моложе. Довольно маленького роста с приятным круглым личиком и вздернутым носиком. Её широкие карие глаза жадно воспринимали особенности этого захватывающего нового старого мира. Конечно, она не могла действительно быть столь же невинна, как она выглядела. Одного взгляда на ее сведущую мать было достаточно, чтобы понять, что Мэри Энн было сказано, почему она была здесь. Возможно, её предупредили, что это был сомнительный человек, который развелся с чудовищно богатой женой из-за "несовместимости темперамента". Но это не помешало ему стать объектом любопытства. Эмили, старая дорогуша, не преминула упомянуть, что он был искусствоведом с высокой репутацией, у которого в Штатах были клиентами одни из самых богатых коллекционеров.

Ланни знал, что его пригласили развлечь этих приезжих дам, и он вытащил мешок своих лучших трюков. Он рассказал об этом прекрасном доме и многих других интересных вещах, которые он здесь видел: Анатоля Франса, рассуждающего на лужайке, Айседору Дункан, танцующей в гостиной под аккомпанемент Ланни, окаменевшего от страха, что она заметит, сколько нот он пропустил. И известных людей, которые часто посещали салоны Эмили. В этом списке великих имен были люди не только из Франции и Англии, но из таких далеких мест, как Индия и Китай. Когда Ланни был слишком молод, чтобы понять все, что они говорили, но он запомнил их лица, и то, что о них говорили люди. Этого было достаточно, чтобы прослыть культурным в светском обществе.

Он описал Ганси Робина, игравшего здесь на скрипке, и свою сводную сестру Бесс без памяти влюбившуюся в него. Он с юмором представил историю о своей гордой мачехе из Новой Англии, потрясенной идеей своей дочери выйти замуж за еврейского скрипача. И к своему удивлению узнав, что, когда Ганси посетил ее родной город, все отнеслись к нему, как если бы он был внуком еврейского бога Иегова. Ганси и Бесс были теперь в Лондоне, а на следующей неделе Ганси должен был играть с одним из симфонических оркестров в Париже. Он собирался исполнить концерт Бруха, который, по мнению Ланни, нельзя было пропустить. Правила вежливости обязывали его пригласить свою хозяйку и ее гостей услышать этот концерт. И когда его приглашение приняли старшие дамы, Мэри Энн была так счастлива, что это казалось почти не совсем скромным.

Она приехала за границу, чтобы увидеть места и вещи, о которых она читала с детства, и теперь была готова возобновить все острые ощущения, которые она тогда испытывала. Ее рвение было подлинным и весьма трогательным. После обеда Ланни взял ее на прогулку в буковый лес и сухо рассказал ей, как целая дивизия немецкой армии попала здесь в ловушку. Он описал сцену разрушений после битвы, и показал пни деревьев, которые были расстреляны в щепки. Он рассказал о пожилом библиотекаре мсьё Придьё. Он был настолько потрясен при виде, как боши выбрасывали мебель Людовика Четырнадцатого из окон, что упал замертво.

Когда они вернулись в гостиную, Эмили попросила Ланни сыграть для них, и он согласился. Несомненный Шопен был хорошо известен в городе квакеров братской любви, но его биография с трудом вписывалась в их кодекс этики и морали. Он был импульсивным и несчастным любовником. Агрессивная и доминирующая Жорж Санд захватила его и разбила его сердце, а затем сделала из этого роман и автобиографию. Он умер в печали от туберкулеза. И его единственной радостью было вкладывать свою меланхолию и тоску в музыку вместе со славой своей гордой нации. Он создал из себя стиль, который в течение многих лет стал синонимом фортепианной техники. Стремительные пассажи из инструмента как хорошо выношенная перчатка удобна на руке.

Ланни играл полонез Фа-диез минор, который непомерно восхищал Листа, и о котором он воображал себе странные вещи. Это бурная музыка, полная боевых столкновений. Её не просто играть. Но если Ланни допускал ошибки, то дамы их не замечали. Когда он добрался до конца, на глазах Мэри Энн были слезы. Она пыталась украдкой вытереть их, так как публичное проявление эмоций противоречило правилам ее матери.

Бьюти, конечно, хотелось знать все, что произошло. Она всегда так делала и жаловалась, потому что Ланни опускал самые интересные детали. Она хотела сделать вид, что она не знала, кого он встретил. Он сказал: "Старая сумасбродка! Она очень хорошая девушка, и я пригласил их на концерт завтра, но я не собираюсь жениться ни на ком-либо, и я уже достаточно часто говорил об этом. Как-нибудь я расскажу тебе почему, но сейчас я не могу говорить об этом, так что тебе просто нужно мне поверить и забыть". На концерте он закупил целый ряд. Он пригласил Бьюти и ее мужа и Софи со своим, Золтана, а также трех других. Робби не увлекался классической музыкой, и в любом случае он должен был иметь итоговую беседу с бароном Шнейдером перед отъездом в Берлин на следующий день. Ланни пошли в отель Ганси, чтобы встретить пару и обменяться новостями с ними. Они были одними из немногих, кто знал, что он помогает подполью, хотя он никогда не говорил им, как. Он рассказал им о Курте и том, что он делает, и о де Брюинах и о том, что он узнал о заговоре Кагуляров. По этой причине он не должен появляться в общественных местах с Ганси или Бесс, но не будет никакого вреда для него, если он будет присутствовать на концерте, или приедет в этот отель после того, как убедится с достаточной степенью уверенности, что за ним нет слежки. Он привёз партитуру Хиндемита, и он и Бесс играли, а Ганси слушал, но не уделял этому много внимания. Ультрарадикальный в политике он был консервативным в музыке.

Ланни казалось, что его зять никогда не выступал лучше, чем в это вечер, играя мелодичный и очаровательный концерт Бруха. Он всегда хорошо гляделся на сцене, высокий, величавый и полностью увлечённый своим искусством. Его бледные аскетические черты и большие темные глаза придавали видимость меланхолии, которая была уместна для еврея в эти трагические времена. У него были две репетиции с оркестром, и его выступление было страстным и без изъяна. Парижская концертная аудитория капризна, но когда они получают то, что они хотят, они не скупятся на аплодисменты. Они вызывали Ганси полдюжины раз, и он играл на бис свое любимое движение из сольной сонаты Баха, очень строгое, и трудно исполнимое после звучания большого оркестра. Зрители устроили ему еще одну овацию, а его выступление было триумфом.

Как подействовала вся эта слава искусства на молодую леди восприимчивого возраста и романтического характера? Она сидела рядом с Ланни, но он забыл о ней, наблюдая за техникой своего зятя и друга. Как наблюдал бы родственник смелого молодого человека, летающего на трапеции, за его резкими взлётами и падениями, затаивая дыхание в рискованные моменты. Но когда всё это благополучно закончилась, Ланни заметил, что Мэри Энн не аплодировала, а сидела, жестко сжав руки на коленях и белыми суставами. Он понял, что у нее было эмоциональное переживание, и подумал: "Может быть, она влюбилась в Ганси. Если да, то я убегу!"

Но нет, это было не так. Ганси был замечательным, но он был богом, который сходит с небес и вернется туда вместе со своей женой. Ланни был хозяином, который выбрал это развлечение и достал билеты. И три пожилых Норны[51], взявшие на себя заботу за судьбу Мэри Энн, не позволят ему снова удалиться в свое одиночество. Когда концерт закончился, мистер и миссис Парсифаль Дингл, баронесса и ее муж просто исчезли без единого слова. Величественная Эмили, привыкшая всю свою жизнь руководить социальными мероприятиями, сказала Ланни: "Я позабочусь о Золтане и миссис Эверли, а ты отвезёшь Мэри Энн". Это могло показаться чуть-чуть навязчиво, но salonnière знала, что Ланни уезжает надолго, и это должно случиться сейчас или никогда.

Сказали ли Мэри Энн, что происходит? Возможно, нет. Но матери, должно быть, было сказано. Она тщательно изучила этого предполагаемого зятя, и, без сомнения, навела справки по поводу Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. И вот Ланни едет по ярко освещенным бульварам Парижа, имея на сиденье рядом маленький пакет с быстро возгорающейся смесью. Шопен, Макс Брух, великолепный оркестр, la ville lumière и тысяча лет французской истории все смешалось в ее душе, вместе с красивым человеком, который все еще выглядел молодым и который говорил мягким голосом и, казалось, знал все языки Европы и имел всю культуру века на кончике своего проворного языка.

Он, конечно, не должен был сразу же везти ее домой. Он мог предложить автомобильную прогулку, возможно, в Булонском лесу. И если они остановятся на некоторое время в защищенном от солнца месте, это было бы в соответствии с этикетом этого автомобильного века. Но без всякой предварительной подготовки он сразу спросил: "Мэри Энн, могу ли я поговорить с вами откровенно в течение нескольких минут?"

"Конечно", — ответила она и внутренне задрожала.

— Вы прекрасная девушка, и если бы я был свободен, я должен был влюбиться в вас. Но, к сожалению, мое сердце занято.

"Ой!" — сказала она, и вся жизнь, казалось, вдруг ушла из ее голоса.

— Моя мать не знает об этом, или, вернее, она не хочет этого знать, и продолжает бороться с этим. Это очень печальная история, и я не могу рассказать об этом. Но я должен быть откровенен с вами, чтобы вы не подумали, что я равнодушен к прекрасным качествам, которые я вижу в вас.

"Спасибо", — сказала она. — "Я ценю это". Она не сказала: "Вы хорошо догадывались о моем душевном состоянии", или чём-то в этом роде. Она не возражала, чтобы он знал, что он ей нравится.

— Я знаю, что много себе позволяю, но я прожил большую часть своей жизни на этом старом континенте, и то, о чём говорю, я действительно знаю. Гораздо больше, чем могу сказать, Примите мой совет, посмотрите все, что вам удастся увидеть, пока вы здесь, и попытайтесь понять, что увидели. Затем возвращайтесь домой и не приезжайте сюда снова. И, прежде всего, никогда не выходите замуж за любого человека из Европы.

— Вы действительно думаете, что они такие плохие?

— Есть благородные исключения, но ваши шансы найти хотя бы одно из них, или распознать его, если вы его нашли, очень невелики. Вообще, европейские мужчины не думают о женщинах, как вы могли бы ожидать, ни о любви, ни о браке. Но это не главное, что я имею в виду. Я имею в виду то, что случится с Европой и с её людьми. Не связывайте свою судьбу с ними, и не отдавайте свое сердце кому-либо, чья судьба уже связана с ней, как моя.

— Вы имеете в виду еще одну войну?

— Я имею в виду серию войн и революций, которые могут не закончиться в течение всей вашей жизни. Вы можете при вашей жизни увидеть этот великий город в руинах, или полностью разбомбленным. Вы можете увидеть то же самое и во многих других городах, и половина их населения будет убито, если не войной, то потом погибнет от чумы и голода.

— О, как это ужасно, мистер Бэдд!

— Я не могу сказать вам, что я знаю, вы просто должны поверить мне на слово, что у меня есть специальная информация, которая заставила меня сказать моим лучшим друзьям: 'Убирайтесь из Европы и держитесь от неё подальше'.

— Как скоро, вы думаете, это начнется?

— Максимум в течение нескольких лет. Может быть следующей весной, это зависит от обстоятельств, которые находятся за пределами человеческой власти или догадок. Когда это начнётся, это будет как серия ударов молнии, и я не уверен, что пять тысяч километров океана будет достаточно, чтобы защититься от них. Но вернитесь в Филадельфию, выходите замуж за человека вашего круга, которого вы сможете на самом деле узнать.

Она могла бы дерзко ответить, но она испугалась и была в шоке от всего рассказанного. Она сказала: "Мистер Бэдд, вы были очень добры и я вам благодарна". Он знал, что она может предположить, что он был влюблен в какую-то замужнюю женщину, и это его устраивало. Но, видимо, это полностью не устраивало ее, потому что она добавила: "Если когда-нибудь вы окажетесь неподалеку от Филадельфии, давайте станем друзьями".

Робби и его сын полетели на самолете, потому что Робби спешил, а сезон был не благоприятен для автомобилистов. Они могли бы точно так же арендовать автомобиль в Берлине. Они остановились в Адлоне, как обычно. Так как они зарезервировали отель по телеграфу, репортеры были уже на месте. Нацисты объявили себя революционерами, создав совершенно новый порядок, но факт, что они рабски следовали обычаям буржуазного мира во всем, что было связано с силой и престижем. Когда американский производитель самолетов прибыл консультировать рейхсминистра генерала Геринга, это было признание влияния, которого недавно добилась Германия. Когда его сын, международно-признанный искусствовед, прибыл с ним, это было событием меньшего значения, но и его не следует упускать из виду. Каждая газета имела в своем архиве ранние публикации о семье Бэдд. Публикации были вытащены на свет, и на их основе появилась новая история. Ланни всегда ежился, думая о своих старых идейных товарищах, теперь в подполье, читавших эти статьи и презиравших его, как ренегата, примкнувшего к победившей стороне и почитателя суки богини успеха.

Робби телеграфировал толстому генералу, и вскоре после их прибытия появился гауптман Фуртвэнглер из его штаба, чтобы пригласить их на обед в министерство авиации. Это было огромное гранитное здание, самое уродливое в городе, о котором много говорили. Газеты насчитали там три тысячи комнат, но нельзя полагаться исключительно на нацистские газеты. У der dicke Hermann был здесь роскошный люкс, и он приветствовал их в военной форме кремового и золотого цвета, подходящего либо к внутренней отделке, либо хору в музыкальной комедии. Вот такая приятная компания, что Ланни, которому нравились почти все, должен был продолжать напоминать себе: "Это тот человек, который сжег Рейхстаг. Который устроил ночь длинных ножей в Берлине. Который собирается превратить Европу в бойню". Гитлер, конечно, был ведущей волею, основной движущей силой, но его функция была в произнесении речей и провозглашении лозунгов, в то время как этот большой кусок свиного сала был исполнителем всех будущих казней.

Ланни воспитывался в окружении инструментов убийства, и его привилегированная жизнь была основана на прибыли с их продажи. Но он лично никогда никого не убивал, и у него всегда требовало психологических усилий, чтобы понять убийцу, чтобы представить себе, что должно происходить в его уме. Этот жирный Герман был обучен убийству с ранней юности, и, вероятно, его с детства учили поклонению старым немецким героям, которые занимались только убийством на земле, затем были перенесены в Валгаллу, чтобы получить свою награду в виде бездонных бочек пива и бочкообразных дев. Он был храбрым и умелым убийцей в Великой войне, но был побеждён в ней. Теперь у него будет еще один шанс, и на этот раз победить собирается он. Эта грядущая месть была соусом, которым была приправлена вся пища, которую он ел, и пиво, которое он пил. Это ожидание это было мотивом всех его громадных трудов.

У него был ещё один мотив, личное тщеславие. Он был великолепным исполнителем, таким великим, что все слушались его приказов. Вся Германия знала это, а весь остальной мир, и друзья, и враги, признают это в будущем. В этом тщеславии лежал корень гостеприимства великого человека. Должны быть люди, которые любовались им и служили в качестве зеркала, в котором он мог бы созерцать себя. Он лично разрабатывал и заказывал свои мундиры ярких цветов, в буквальном смысле десятками. Они воплощали его славу. Сначала он осмотрел себя, чтобы увидеть, что будут видеть его гости, и когда они видели его, он читал восхищение в их глазах.

Это их могло забавлять, конечно, тайком, но это не слишком огорчало Der Dicke. В конце концов, это была игра, в которую они все играли, и это была толпа, которую они должны были обмануть и произвести впечатление. Огромные массы немцев облепляли тротуары двадцать человек в глубину, когда их старомодный барон разбойник проезжал мимо в своем огромном шестиколесном автомобиле голубого цвета. Эти массы шли на заводы и трудились по двенадцать часов в день, чтобы произвести оборудование для предстоящей войны. Они отдали своих сыновей в муштровку, чтобы подготовить их распространять славу жирного генерала, скоро маршала, по всей Европе. Чтобы дать ему возможность триумфально проехать одну за другой столицы в голубом лимузине, конечно же, с пуленепробиваемым стеклом.

Вот, что эти Бэдды значили для Германа Великого. Они прибыли к нему из-за океана, не он к ним. Отец много знал о самолётах и выдавал первосортные идеи в обмен на идеи второго сорта и достаточное количество денег, чтобы поддержать его наплаву. Сын посещал гостиные врага, и из его болтовни можно почерпнуть много полезной информации. Оба они восхищались Германом и с изумлением смотрели широко открытыми глазами на его чудные дела и склонились перед будущим, которое он готовил.

Неужели они действительно так восхищались и выражали такую дружбу? Возможно, нет. Большинством людей движет жадность и страх, в это верил Герман. И он считал, что этими движет то же самое. Сейчас он удовлетворял их жадность, но со временем научит их и страху. Между тем, они были хорошими актерами, а мы все любим временами посещать шоу. Вот так, нажимаешь кнопку, и приходят лакеи со столиками на колёсиках, гружёнными печеной олениной, а также серыми куропатками со спаржей, выращиваемой в оранжереях, персиками, замороженными в Калифорнии, и другими деликатесами из этих семи морей, которыми Der Dicke намерен овладеть с помощью своих новых военно-воздушных сил. При планировании и организации этих вопросов он ни в чем себе не отказывает, рассказывая о своих прошлых и будущих подвигах и оглушительно хохоча, похваляясь Робби чудесами, которые изобрели его ученые. Шутя с Ланни, он заставлял обитателя башни из слоновой кости слегка покраснеть, хотя тот привык к изыскам старого мира и грубостям нового.

Этот старомодный немецкий барон разбойник был предан своему фюреру. Он признает, что именно Адольф Гитлер сформировал нацистскую доктрину и создал нацистскую партию. Именно Адольф Гитлер околдовал и очаровал немецких крестьян и средний класс, что Герман никогда не смог бы сделать. Герман начинал скромным лейтенантом в окопах и вырос до генерала, ему было обещано маршальское звание, самое высокое из всех воинских званий. Этого достаточно. Герман будет строить вермахт и особенно военно-воздушные силы, которые станут ударной силой вермахта, которая прорвёт все заграждения, превратит в пыль и щебень линию Мажино и все остальное, что может быть у противника.

Между прочим, это означает, что будущий маршал сделает себя самым богатым человеком в мире. Он создал Герман Геринг Стальверке самое большое металлургическое предприятие всех времен и присоединит к нему всё, что его армия сможет занять. В частной собственности, конечно, без ерунды о национализации. Не зря фюрер сказал, что большевизм является врагом номер один? Разве не страх перед большевизмом позволил Германии подорвать и уничтожить правительства каждой страны в Европе? Так, почему же Герману не стать богатым и не похвастаться своим богатством перед бедными американцами, которые делают тысячи долларов, в то время как он делает миллионы марок?

"Вы должны приехать и посмотреть мои новые аэропорты", — говорит будущий владелец мира. А потом: "Вы должны приехать в Каринхаллее. Эмми сказала, чтобы я не забыл привести вас". Эмми Зоннеманн, бывшая королева сцены, остепенилась и готовилась принести своему мужу наследника. Ее портреты появлялись в иллюстрированных журналах почти каждую неделю. Пример для каждой немки в возрасте до сорока пяти лет. То, к чему их всех настоятельно призывали и даже велели сделать. Блок-надзиратели во всех скромных районах обходили и опрашивали всех женщин, беременны ли они, а если нет, то почему. И им лучше представить убедительные причины, или правительство примет меры по этому вопросу. Сторонники контроля рождаемости заперты в концлагерях, а производители абортов уничтожаются без церемоний, ибо фюрер должен иметь солдат для своей будущей задачи установления власти над всем миром. Герман обожал Эмму, и в качестве награды за её личный надлежащий пример немецкому народу она сможет иметь всё, что захочет в этом мире. Она является первой леди Фатерланда. Фюрер холостяк, и, в глазах немецкого народа, святой.

Они хорошо провели время за ланчем и продлили его, потягивая рейнвейн, а Герман и Робби курили длинные черные сигары и говорили о своих делах. Когда они закончили с делами, они обсудили состояние Европы, и когда подошли к Франции с её каверзными и пустыми политиками, Ланни рассказал историю, которую Der Dicke назвал kolossal.

Как рассказал это Ланни, его старые друзья де Брюины по уши влезли в заговор Кагуляров, и в тот момент, когда Дени сын был арестован, его отец, опасаясь ареста, доверил особо компрометирующие документы Ланни, думая, что они, несомненно, будут в безопасности в руках американца. Но Ланни был предупрежден, что французская полиция следит за ним, и он в большой спешке пытался придумать, где он мог бы укрыться и быть в безопасности. Так случилось, что несколько дней назад он встретил графа Герценберга в доме актрисы Лили Молдау, и ему в голову пришла мысль, возможно, глупая, найти убежище в Шато-де-Белкур. Ланни рассказал о длинном споре, который произошёл между ним и Его Высокородием. Спор вышел действительно забавным. Конечно, граф был сильно напуган, что французская полиция найдёт документы Кагуляров в его доме. Ланни рассказал, как он пытался убедить графа тем, что был другом Германа, а граф отказывался верить ему, и очень встревожился предложению Ланни позвонить Герману по телефону из шато.

Ланни подал всю эту историю в юмористическом духе. Он точно не знал, но предполагал, что Герману Его Высокородие не нравится, и Ланни не возражал представить Его Высокородие в не очень выгодном свете в этом приключении вроде оперы-буфф. Ланни сказал, что он осознал, что не смог слишком сильно помочь Герману в его работе, но он делал все, что мог, и, безусловно, сделал достаточно много, чтобы помочь Курту Мейснеру в его встречах с нужными людьми в Париже. Der Dicke был достаточно любезен отметить, что Ланни значительно помог ему и, конечно, имел право на защиту в Париже. Это было приятно услышать, ибо Герценберг рано или поздно обязательно встретит генерала и спросит о Ланни. На самом деле он, возможно, уже спрашивал, что было причиной рассказа Ланни об этой истории. Герман захотел узнать, что случилось с этими бумагами, и, несомненно, был готов заплатить за них баснословно высокую цену. Ланни небрежно ответил, что он передал их доверенному лицу де Брюинов, и был рад оказаться подальше от неприятностей.

Он свободно говорил о французах, которые были наиболее активны в заговоре, и Герман спросил Ланни, не будет ли он возражать, если тот запишет их имена. Ланни сказал: "Конечно, нет, но я считаю, что все они хорошо известны твоим агентам в Париже". На это жирный генерал ответил: "Может быть, но я хочу всё узнать сам и проверить моих агентов". До недавнего времени он был сам руководителем гестапо, но бывший школьный учитель по имени Гиммлер взял на себя эти важные функции.

К некоторому удивлению Ланни, Робби называл барона Шнейдера одним из покровителей Кагуляров. Это было важным секретом, который барон вряд ли хотел раскрывать в настоящее время. Но Робби пришел сюда в надежде получить серьёзный денежный заказ у Германа, и понимал, чтобы получить его, надо рассказать, что он уже получил денежный заказ от Эжена. И никакие секреты не идут в сравнение с заказами, и поэтому имя барона оказалось внизу списка, вместе с Мишленом, производителем шин, Делонклем, генералом Дюсенером, графом Юбером Пастре и остальными. При этом не забыли маршала Франции Петена и адмирала Дарлана.

Ланни мог видеть, как рейхсвер заходит маршем в Париж в результате этих карандашных пометок, которые командующий ВВС Германии сделал в блокноте. Робби мог увидеть это тоже, хотя, вероятно, не так ясно. Он решил не придавать этому значения, если это не коснётся Америки, и если это поможет Бэдд-Эрлинг Эйркрафт усилить защиту Америки. В двух словах можно выразить всю философию Робби, заботься о своем собственном доме, и к черту Европу!

До сих пор, когда Ланни приезжал в Берлин со своим отцом, он занимался своими собственными делами. Но теперь, казалось, что ему нечего делать кроме, как везде сопровождать Робби, слушать его разговоры и задавать ему вопросы о том, что он видел. К отцу опять вернулась его мечта, которую он давно потерял, что его первенец может последовать по его стопам и взять на себя часть его бремени. У Робби были два сына от Эстер, которые хорошо работали на заводе, и у него к ним не было никаких претензий, но у них не было воображения Ланни или его знаний о мировых делах. Робби должен был быть осторожным, чтобы не показывать эти чувства у себя дома. Но Ланни знал, что было у него на душе. И он был тронут готовностью старика объяснять ему всё и растроган его удовольствием, которое тот испытывал в компании своего старшего сына, и от того, что из головы сына, казалось, выветрились опасные розовые мысли.

Робби сказали, или он где-то читал, что это было совершенно нормально. У молодежи всегда были свои прекрасные идеи, а затем в течение многих лет они узнавали, что было возможно, а что нет. У Ланни этот процесс продолжался слишком долго, что Робби пришел в отчаяние, но теперь, похоже, сразу произошло волшебное превращение. Ланни больше не встречался ни с красными, ни с розовыми. На его столе не появлялись их газеты. И что не более важно, он уже не подпускал "едкие шпильки", циничные замечания, по которым его можно было опознать. Отец был глубоко обижен, потому что его любимый сын не принял все его идеи. Но теперь, всё было по другому, и это действительно трогало.

Так что Робби свободно говорил о Юнайтед Стейтс Стил и о малых металлургических компаниях, об Алкоа, крупном алюминиевом тресте, о Стандард Ойл оф Нью-Джерси и его договоренностях с Германией в отношении патентов на изготовление искусственного каучука. О Дюпонах и их продаже результатов открытий их обширных научно-исследовательских лабораторий в Германию. Все эти вопросы касались Робби, потому что все они в той или иной форме касались самолетов. Самолеты должны были летать быстрее и выше, они должны были быть крепче и в то же время легче. Безопасность страны, овладение миром, может зависеть от разницы в скорости в десяток километров в час, или нескольких миллиметрах в калибре пулемета.

На данный момент у немцев был самый быстрый истребитель, но у Робби был новый "макет", который собирался превзойти немцев. Единственная проблема, Робби должен был получить деньги, чтобы закончить эту новую модель, без необходимости влезать в долги и рисковать захватом своей компании каким-то Уолл-стритовским синдикатом, как это случилось в печальном случае с Оружейными заводами Бэдд. Неутешительно, приехать сюда в Германию и увидеть учёных, получающих все необходимые ресурсы от правительства. И в то же время знать, что у тебя дома люди спят, оставив нести бремя нескольким дальновидным индивидуумам, состоящим из таких "ребят", как Робби Бэдд!

Генерал послал Фуртвэнглера сопровождать своих гостей и показать им чудеса недавно открытого Научно-исследовательского авиационного института. Для Робби это было одним из самых больших переживаний его жизни. Он получил от него столько острых ощущений, сколько получил бы Ланни, если бы в Национальной библиотеке он наткнулся бы на доселе неизвестную рукопись десятой симфонии Бетховена. Великий боже, эти люди построили аэродинамическую трубу, в которой они могли бы проверить свои модели для скоростей до шестисот километров в час. (Пятьсот, на что могла рассчитывать новая модель Робби.) Они обучали своих людей в камерах разреженного воздуха, приучая их к костюмам с электрическим обогревом и кислородным маскам, так что истребители могли набирать высоту бомбардировщиков, даже тех, которые были оборудованы герметизированными кабинами и компрессорами наддува. Воздушная война добралась до стратосферы, и страны, которые не будут там первыми, не будут там никогда. Их разгромят в первый день или ночь боя.

О большинстве этих усовершенствований знали, но они принадлежали будущему. Немцы, однако, собирались превратить будущее в настоящее. Они могли сделать это, потому что их руководство смотрело в будущее. Потому что Геринг был летчиком и собрал своих старых боевых друзей и дал им ответственные посты. Эти люди знали, что такое воздушная война, и какой она может быть. Их однажды разгромили, и они знали, почему, и как подготовиться к следующему разу. Вся немецкая наука, вся немецкая дисциплина, все немецкие богатства были направлены для достижения этой цели. Так что, когда настанет День, немецкая армия должна иметь прикрытие с воздуха, чтобы защитить себя, во-первых, чтобы убрать ее противника с неба, а затем сокрушить оборону и позволить вермахту идти туда, куда надо.

Между тем, а что в других странах? Робби Бэдд не стал заламывать руки, потому что он был человеком не того типа, но в устной форме он сделал именно это. Сумбур, путаница, неразбериха! Королевские ВВС были хороши, и только, но управление ими было в руках людей, которые мыслили категориями последней войны. Это были люди, которые никогда не летали, и кто смотрел на самолеты, как удобное, но капризное устройство, которое могло позволить командованию армии выяснить, что делают наземные силы противника. Генералы на земле и адмиралы на море, все в золотых галунах, расхаживая с достоинством на мостиках больших линкоров, и считали самолеты непокорными, нелепыми и плохой формы.

Во Франции это было и того хуже. Их военно-воздушные силы были жалким фарсом, и их программа национализации перед лицом германской угрозы была безумием. Что касается Америки, то это была история, которую Робби рассказывал своему сыну сотни раз. Наши воздушные силы по размеру подходят для какой-нибудь республики в Центральной Америке. И после того, как производитель проведёт сотни различных видов испытаний, большинство из них трижды, и заполнит сорок семь бланков в пяти экземплярах, и выдержит оскорбления полдюжины людей, которые имели знания о самолетах в десять раз меньше, чем он, то производитель сможет получить заказ на десять единиц и обещание, что у Конгресса будет запрошен бюджет ещё на двадцать. Но подкомитет срежет всё.

Авиация была чем-то новым в мире, и на каждом этапе своего развития нарушала правила и рушила авторитеты. Когда Ланни был крошечным малышом на пляже Жуана, два производителя велосипедов в Огайо построили себе хрупкое хитрое сооружение из елового дерева и холста. А потом на песчаных дюнах побережья Северной Каролины научились держать его в воздухе несколько минут. Никто не обращал на них никакого внимания, потому что все знали, что такого не может быть никогда. Даже когда они вернулись в свой родной город и в его пригородах летали вокруг поля, газеты отказались обращать на них внимание, потому что газеты обманывали так часто, что публика устала от "летающих машин".

Такое отношение проявлялось на всех этапах развития воздухоплавания. Десять лет тому назад армия отправила под трибунал и разжаловала наиболее способного летающего генерала, потому что он не просто рассказал, что бомбардировщики могут сделать с линейными кораблями, но и доказал это[53]. Люди, которые осудили его, были в командовании армии сегодня. Робби Бэдд объявил, что они отправили бы под трибунал и его, если бы смогли его заполучить.

Но у Бэдд-Эрлинг Эйркрафт было несколько сторонников в военной авиации, и один из них армейский полковник в запасе оказался в Берлине в одно и то же время. Его имя было Чарльз Линдберг, и когда он был молодым человеком, то совершил неортодоксальный и самонадеянный поступок, отправившись на одномоторном самолете с Лонг-Айленда через Атлантический океан. Когда он приземлился в аэропорту Ле Бурже близ Парижа тридцать четыре часа спустя, то стал первым человеком, который совершил одиночный перелёт через океан, и стал одним из самых известных людей в мире. Он был застенчивым и скромным человеком, и ему это претило. Когда он обнаружил, что не может находиться на улице в своей родной стране, не собирая толпу вокруг себя, он стал возмущаться и грубить газетным репортерам, беспрецедентное преступление в огромной разросшейся деревне под названием Америка.

А затем произошла трагедия похищения и убийства его маленького ребенка. Шум вокруг расследования этого дела принёс дополнительные мучения для молодого летчика, и после этого он переехал на жительство в Англию. Он сделал много денег, женился на дочери банкира и стал консервативен в своих политических взглядах. Возможно, он стал таким же в любом случае, потому что его отец был "радикальным" конгрессменом и его семейная жизнь в результате оказалась несчастной. Во всяком случае, герр фон Риббентроп, нацистский продавец шампанского, которого сделали послом в Англии, нашёл возможность использовать наивного американца со Среднего Запада для своей пропаганды. Нацисты готовились к бою, но, конечно, не хотели воевать, если смогут напугать мир, чтобы тот отдал им то, что они хотели. Их устраивало, чтобы мир поверил, что Германия обладала подавляющей мощью в воздухе, и высокий, достойный, честный и молодой американец шведского происхождения был выбран рупором, чтобы возвестить эту новость миру.

"Линди" был гостем генерала Геринга, и, видимо, он счел возможным наслаждаться жизнью в стране генерала. Он приезжал туда несколько раз, и каждой раз был принят с почестями, его даже наградили. Все двери были открыты для него, и раскрыты все секреты. И он в это поверил. Он пролетел со своей прекрасной молодой женой в их маленьком самолете над Германией, и увидел, что вдоль швейцарских и французских границ немцы построили аэропорты через каждые сорок километров. Его провели по гигантским заводам и подсчитали, что Германия строит двадцать тысяч самолетов в год, а по желанию может удвоить это количество. Он осмотрел самолеты и решил, что они были лучшими, чем в любой другой стране. Ему не запрещали говорить такие вещи. И так как они считались важными, он говорил о них свободно, а люди в других странах, которые не хотели смотреть фактам в глаза, были сильно недовольны.

Полковник Линдберг был по душе Робби Бэдду и человеком, которого тот выбрал бы себе в сыновья. Все их идеи практически совпадали. Им были интересны механические устройства, а то, что они назвали "сентиментальностью" всех сортов, было им безразлично. Они приняли нацистов по их собственной оценке, как "консерваторов", которые должны подавить коммунизм. Несмотря на то, что один перелетел Атлантику, а другой считал, что самолеты должны летать каждый день, оба принадлежали к группе, которую начинали называть "изоляционистами". Они желали видеть свою страну, укрепившуюся в пределах своих собственных границ и вооружившуюся до такой степени, что ни одна страна или их объединение никогда не осмелятся напасть на неё.

Теперь эти двое сидели в апартаментах Бэдда и обсуждали то, что они увидели и узнали в четырех великих странах западного мира, единственных странах, которые они действительно принимали в расчёт по их взглядам на вещи. Они знали мысли друг друга, и им не придется тратить время на предварительные разговоры. Они говорили на техническом языке, и им не пришлось объяснять свои термины друг другу. Это относилось не только к различным маркам самолетов, их характеристикам и сотням сложных устройств, которые вмещал в себя самолёт. Эти термины применялись к способам пилотирования самолётов и к местам, их взлётов и посадок, компаниям, которые владели ими, акциям, облигациям и другим финансовым инструментам, имеющим к ним отношение, а также личностям тех, кто финансировал и руководил их конструированием, производством и эксплуатацией. Единственное, что авиационный полковник должен был объяснить, это термин "насоса кровоснабжения", устройство, которое он пытался усовершенствовать для хирурга Алексиса Карреля, своего рода "искусственного сердца", который будет использоваться в некоторых чрезвычайных ситуациях.

Ланни слушал все это, и пытался запомнить столько, сколько мог, вещей, которые казались ему наиболее значительными. Он задавал себе вопрос, а не становится ли он тоже "консервативным" в его средние годы. Во всяком случае, он обнаружил, что он согласен со своим отцом больше, чем он когда-либо думал, что это возможно. Со времени последней войны он считал себя пацифистом, и был смущен, что носил имя одного из "торговцев смертью"; но теперь он был убежден, что Франция, Англия и его собственная страна должны иметь военные самолеты в количествах, сколько они могли бы быстро получить. Да, даже если это позволит Робби Бэдду сделать состояние и сказать своему сыну: "Ты видишь, что я был прав!" Позже, когда позволили обстоятельства, Ланни заперся в своей спальне и сделал подробные записи того, что он слышал, и спрятал их под булавку в своём внутреннем кармане пиджака прямо над его собственным "насосом кровоснабжения".

Большой шестиколесный лимузин заехал за Бэддами в отель. Это событие подняло их статус до королевского, по крайней мере, в глазах персонала и постояльцев. Их покрыли медвежьей полостью и повезли в министерскую резиденцию через дорогу от здания Рейхстага, сгоревший купол которого был оставлен не отремонтированным, как напоминание немецкому народу не забывать ненависть к красным. Ланни подумал о туннеле, который соединил два здания под землей, и через который проникли люди Геринга, чтобы устроить там пожар. Это была история настолько мелодраматическая, что никто, кроме красных в неё не поверит. А если рассказать об этом кому-либо в Германии, то сразу окажешься в гестапо.

Автор этого умного политического демарша вышел из дворца, который он заслужил. Он выглядел огромным, чем когда-либо, в объемном синем военном плаще, с черным меховым воротником и шляпе. Плащ доходил до щиколоток блестящих черных кожаных сапоги. Великий человек занял всю половину широкого заднего сиденья, оставив двум своим гостям другую половину. Штабной автомобиль следовал за ними в качестве их защиты. Der Dicke стал спрашивать Ланни об отношении англичан к вновь объявленной решимости Германии защищать свои меньшинства на землях к востоку от нее. Ланни рассказал о дискуссиях, которые он слышал.

Англичанам, как и французам, пришлось сделать трудный выбор между нацистами и красными. Жирный генерал улыбался, пока слушал отчет Ланни об их затруднениях. Их министр иностранных дел лорд Галифакс, бывший вице-король Индии, посетил Берлин в прошлом месяце, якобы для участия в спортивно охотничьей выставке, которую устроили генерал и его сотрудники. Геринг был егермейстером и главным егерем Германии, в то время как Галифакс был мастером миддлтоновского охотничьего клуба, поэтому они были коллегами. Они блуждали в огромном зале, глядя на чучела голов забитых зверей со всех концов земли, а его светлость получил от имени своего правительства первый приз за демонстрацию зарубежных трофеев.

Двое мужчин гляделись вместе более нелепо, чем это мог представить любой карикатурист. Английский вельможа, высокий и сутулый, с бледным трупным лицом; чопорный и официальный, глубоко набожный и молящийся как публично, так и в частном порядке при всех своих действиях. Геринг, с другой стороны, атавизм древнего тевтона, бочка кишок с парой кровавых рук, с ревущим смехом и неукротимой энергией, выплескивающейся без малейшего стеснения. Он доставил себе удовольствие рассказать своим американским гостям об этом визите. Благородный лорд сделал все возможное, чтобы навязать Германии соглашение практически ни о чём. Это было "умиротворение", идея нового премьер-министра Чемберлена, который продолжал предлагать его, но не понимал, почему его не принимали. Когда-то было время в мировой истории, когда британцы брали всё, что хотели, и хотели всё, что могли забрать. Но теперь они убедили себя в том, что никто в мире этого не сможет повторить.

Робби заявил: "Я считаю, что они не будут препятствовать забрать кое-что, при условии, если вы сможете убедить их в том, что ничто на Британию не повлияет".

"Мы много раз убеждали их в этом", — ответил хозяин. — "Есть бельгийские, голландские и португальские колонии, где мы могли бы разумно претендовать на свою долю. Что касается немцев по языку и крови, которые были отрезаны от нас Версальским договором, мы просто не понимаем, почему англичане так решительно держат их в изгнании. Если англичане не могут терпеть, чтобы Германия снова окрепла, они должны подумать о чём-то более мощном, чем прихожане Англиканской Высокой Церкви".

Сигнал автомобиля своими протяжными звуками разгонял всё впереди, пока они мчались по равнине Бранденбурга до Шорфхайде с его лесами и хорошо огороженным охотничьим угодьем. Угодье принадлежало немецкому правительству, но старомодный барон разбойник спокойно пользовался им, и кто скажет ему: нет? Охотничий домик был достаточно хорош для Кайзера, но не для Геринга, который превратил его во дворец и назвал его Каринхалле. Длинная гравийная подъездная дорога привела голубой лимузин к широко раскинувшемуся двухэтажному оштукатуренному зданию с порталом, как у древнего замка, сужающимся в своего рода каменный туннель, как будто для защиты. Одно из тех стилизованных под старину архитектурных особенностей, которые Ланни объяснил лейтенанту Рёриху в Шато-де-Белкур. Над этим входом весели рога лося, а на стенах большого зала внутри также было много других охотничьих трофеев. Военный человек, конечно, должен практиковаться, и когда он не может стрелять в людей, то использует животных, которые дешевле, но не слишком для хорошего тона, как в Германии, так и в Англии.

Ланни посетил это место с Ирмой, но это было три или четыре года тому назад, с тех пор тут добавилось много новых трофеев и подарков. Фюрер напечатал специальное издание Mein Kampf, огромное, как атлас, и с самым элегантным переплётом, какой можно себе представить. Книга была установлена на столе подобающего великолепия, со всегда горящими свечами с каждой стороны, как в церкви. За ней, на стене была Мадонна с младенцем. Ланни показалось странным такое сочетание в убранстве интерьера. А не упустили ли из виду генерал и его соратники тот факт, что объектом этого произведения искусства была еврейка?

Робби и его сын были приглашены осмотреть также церемониальный японский меч, которым им разрешили помахать на надлежащем расстоянии. Был альбом с фотографиями "Первых семидесяти аэродромов", сделанных для командующего ВВС. И Робби, конечно, не должен был делать вид, что его это не интересует. Был храм Карин, шведской баронессы, которая была первой женой Германа, и именем которой было названо это место. Перед ним снаружи горели свечи, и был мраморный мавзолей, с ее останками, привезенными из Швеции с церемонией, на которой Герман и Адольф с благоговением маршировали бок о бок.

Также был львенок, всегда новый, блуждающий по дому, несмотря на тот факт, что один из его предшественников, делая метку, перепутал белую штанину генерала с березой. На втором этаже гости осмотрели самую сложную игровую комнату, какую они когда-либо видели. Пол представлял собой игрушечную деревню с деревьями и всеми принадлежностями, через деревню и вокруг неё проходила железная дорога с игрушечными поездами. Великий человек сел за стол и нажал кнопки, и поезда побежали здесь и там, через туннели и через мосты. "В один прекрасный день мой ребенок будет играть здесь", — сказал он. Беременность Эмми вскоре будет объявлена немецкой нации.

Они обедали в длинном зале за столом, рассчитанном на двадцать четыре персоны. Занята была только половина мест, в основном, офицерами штаба генерала, в том числе старым другом Ланни Фуртвэнглером. После обеда великий человек извинился за своё отсутствие, объяснив, что ему надо прочитать доклады. Робби сел изучать альбом первых семидесяти аэродромов, а Ланни стал бродить, разглядывая сокровища искусства, пытаясь угадать, у кого они были экспроприированы. Среди них были очень ценные фламандские гобелены, изображающие голых дам в стиле манеры Рубенса. Как Kunstsachverständiger великого человека, Ланни знал, что вкус его покровителя колебался между двумя крайностями, самых великолепных костюмов и полным отсутствием оных. В столовой напротив мест генерала и его жены была мраморная Афродита Анадиомена, а в других местах висели картины и стояли скульптуры голых греков и увешанных наградами немцев в шлемах примерно поровну.

В библиотеке перед камином прекрасная Эмми Зоннеманн расположилась на диване, но не посередине. Она сказала: "Подойдите и поговорите со мной, герр Бэдд". Неужели она хотела, чтобы он занял другую половину дивана? Он подумал, что разумнее занять стул в метре от неё.

C этого места он мог лучше рассмотреть ее. В ней уже проявилось материнство в начальной стадии. Она была крупной женщиной, но хорошо сложенной. Она играла Брунгильду в Берлинском драматическом театре и могла бы сыграть Венеру Милосскую, если бы на эту тему кто-нибудь написал драму. У нее было правильное и красивое лицо, выражающее мягкость и доброту. Ярко-голубые глаза и светлые волосы, которым не требуется химической обработки. Из всех нацистов только она ближе всех подошла к исповедуемому ими нордическому идеалу.

Она была первой леди Фатерланда и одной из самых известных общественных фигур, благодаря своей долгой добрачной карьере. Все немцы видели ее на сцене или на экране и чувствовали, что знают ее. В основном они знали о ней только хорошее. Кроме того, она взяла на себя обязанности королевы и играла её, как играла её на сцене. И все считали, что она была такой королевой. В личной жизни она была доброжелательной, уютной, немного наивной. Театральная публика должна быть богемной, но когда они достигают успеха, они рады превратиться в буржуа, такой была и Эмми Зоннеманн. Миллионы людей в Германии заплатили бы половину своих мирских благ за возможность допуска в Каринхалле и место на другой половине этого дивана. Эмми не возражала бы и приветливо поболтала с каждым, дав деньги на Winterhilfe.

Она сказала: "Вы не очень часто навещаете нас, мистер Ланни Бэдд".

"Я должен был оставаться дома и помогать моему отцу", — извинился он. Это не было правдой, но он не мог сказать, что он делал в действительности.

"Ланни это очень красивое имя", — заметила она. — "Могу ли я называть вас так?''

"Все мои друзья так делают " — ответил он. Без сомнения, ей хотелось бы добавить: "Зовите меня Эмми", но ее муж, Der Dicke, возможно, возражал бы.

— Вы были здесь раньше с женой. Потом я слышала, что вы развелись. Расскажите мне об этом.

Чья это была просьба, королевы или представительницы сценического мира? В первом случае это была команда, в другом просто нормальное любопытство. Ланни выбрал для себя последнее и сказал: "Это сложная история. Наши вкусы были слишком разные. Ирма воспитывалась в огромном дворце на Лонг-Айленде, а я на небольшой вилле на Французской Ривьере. Я просто не мог привыкнуть быть слишком официальным и величественным".

"О, как хорошо я это понимаю!" — воскликнула первая леди. — "Иногда мне это так надоедает, что я думаю, что больше не смогу. Но потом я напоминаю себе, как это было на репетициях. Делать то же самое снова и снова, но никогда не достичь совершенства".

"Публике кажется, что у вас всё отлично получается", — галантно заметил Ланни.

"Na, na!'' — воскликнула бывшая звезда. — "Мне все льстят, но вы не должны".

— Я уверяю вас, что совершенно искренен. Я видел вас в нескольких ваших ролях, и вы всегда были прекрасны.

— "Ja, vielleicht. На меня было приятно смотреть в гриме и при хорошем освещении. Но потом мой возраст стало невозможно скрыть, несмотря на все их ухищрения.

Ланни воскликнул со всей искренностью: "Это уникальный случай в моей жизни, когда актриса признает свой возраст, когда её не вынуждают".

— Но вы знаете все обо мне, Ланни. Я была успешной инженю, когда вы были маленьким мальчиком.

— Вы должны быть очень молодой инженю, во всяком случае, я тогда вас не знал.

— Сказать по правде, я никогда не была очень хорошей актрисой. Я отчаянно пыталась, но мне не хватало темперамента. Режиссёры не давали мне эмоциональных ролей, и мои чувства были глубоко задеты. Но теперь я всё обдумала и поняла, что они были очень добры ко мне.

Ланни не знал, как принять такое признание. Она была сама откровенность, но было ли это безопасно для него? Он отметил: "Наверное, всё было не так. Вы были слишком хороши для этих ролей, фрау Геринг".

— "Ach, nun, вы очень благородны. Этим объяснением я успокаиваю себя. Я не могу вспомнить, чтобы я испытывала ненависть к кому-нибудь, и, конечно, я никогда не хотела никого убивать. Я хотела видеть людей счастливыми, и я делаю всё, что могу, чтобы помочь им. Но, похоже, что никто не хочет видеть таких людей на сцене.

"Это не мода времени", — утешительно признался искусствовед. — "Но у вас есть то, что вы хотели, и поэтому вы можете философски смотреть назад". Он не был уверен, что это было правдой, но, конечно, он мог допустить, что это было так.

Первая леди Нацилэнда приказала ему сесть и взяла разговор в свои руки. Предположительно, у неё была какая-то цель, и этикет требовал от Ланни дать ей шанс раскрыть эту цель по-своему. Наступило затишье, и он ждал. Потом вдруг она заметила: "Я до сих пор играю роль, Ланни. Я должна быть знатной дамой, режиссеры научили меня всему этому на сцене и на экране, но они не смогли научить меня, как быть полностью счастливой".

"Ах!" — воскликнул Ланни. — "Тот, кто мог бы научить этому, стал бы величайшим режиссером в мире".

"Я не люблю жестокость", — продолжала женщина. — "Я не хочу видеть, как страдают люди, и я не могу предотвратить их страдания. Но я не должна никому говорить об этом. У меня сложилось впечатление, что у вас такие же чувства. Nicht wahr?""

"Да, это правда", — признал Ланни. — "Конечно, мне не нравится жестокость". Он не мог сказать о себе меньше.

— Скажите мне: Как вы относитесь к евреям?

"Некоторые из моих лучших друзей евреи", — ответил он. После того, как он это сказал, он вспомнил, что в Нью-Йорке евреи придумали тест, чтобы определять антисемитизм у того, кто не желает признавать свои предрассудки. Но, в конце концов, что можно еще сказать?

— Вы знаете, как это в мире сцены и экрана. Евреи, кажется, любят искусство. Во всяком случае, они умеют им заниматься и делать из него деньги. У меня есть друзья среди них. И теперь они попали в беду, в ужасные неприятности, и они пишут или посылают кого-нибудь ко мне, прося о помощи, а что я могу сделать? Я стараюсь помочь одному, и, прежде чем мне удается чего-нибудь добиться, возникает ещё больше случаев? Они думают, что я всесильна, но это не так, я вас уверяю.

— Я верю вам, фрау Геринг.

— Скажите честно, что вы думаете о нашей политике по отношению к евреям?

Это действительно был трудный вопрос для сына владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, находившегося здесь по делам отца, или считавшегося таковым! Сможет ли он забыть, что у этой леди муж был основателем и до сих пор является номинальным главой Гестапо? Он верил, что она думала, что говорила, а не просто пыталась выяснить его мысли и доложить о них своему мужу. Нет, он, конечно, не должен отступать слишком далеко от этой веры! "Meine liebe Frau Göring", — сказал он, — "Я ломал себе голову над этой проблемой так же, как и вы. Я испытываю истинное восхищение вашим фюрером и доверие к его программе спасения немецкой культуры и сохранения порядка по всей Европе. Но я не считаю евреев угрозой, как считают многие люди. И я думаю, что нацисты упали в глазах остального мира тем, что они сделали".

"Герман чувствует то же самое", — ответила жена Германа. — "Если бы он имел власть, он уволил бы экстремистов таких, как Штрейхер. Он говорил мне, что у вас есть еврейские родственники, и он сумел помочь им выехать за границу несколько лет назад".

"Это правда", — признал Ланни. — "Герман на самом деле был очень добр ко мне". Длительная практика научила этого агента президента сохранять серьёзное лицо, слушая заявления, вызывавшие смех. Hermann der Dicke, как и многие другие мужчины на высоком или низком посту, говорил своей жене правду, но не всю правду. Он, конечно, не хотел бы, чтобы она знала, что этот великолепный Каринхалле был полон художественных ценностей, которые он выжал из Йоханнеса Робина под пытками в камерах старой полицейской тюрьмы на площади Александерплац.

Первая леди Фатерланда рассказала. — "Я просила своего мужа помочь получить разрешение на выезд для этого еврейского художника, и он получил его для меня. Но у него есть так много проблем и так много работает, что я не хочу обременять его ещё большим количеством забот. Человек имеет право быть счастливым, когда он приходит к своей жене, как вы думаете?"

Да, Ланни так и думал. Кроме того, он считал, что бывшая звезда была чрезвычайно неблагоразумна, и что у него могут возникнуть трудности, и он должен быть чрезвычайно осторожным. Он ответил: "Я надеюсь, что теперь, когда партия настолько укрепилась во власти, эти несчастные случаи будут уменьшаться".

— Я боюсь, что будет как раз наоборот, Ланни. Партия находится у власти, но наши проблемы далеко не решены. Нижние звенья считают погромы своего рода спортом. Мне говорили, что некоторые из них даже делают на этом деньги.

Этот разговор был прерван Робби, который, прогуливаясь, проходил через комнату. Он был приглашен занять место рядом с Эмми и начал спрашивать о зарплатах киноактёров в Берлине по сравнению с голливудскими. Вопрос, который никогда не уставали обсуждать люди этой профессии. Ланни сидел тихо, как предполагалось, слушая, но его мысли были далеко. У него был один из его мысленных разговоров с Труди.

Какая-то часть его мыслей всегда была о ней, и особенно в Берлине, городе её рождения и его встреч с ней в течение определенного периода времени. Когда он входил в Адлон, перед его глазами всегда стоял его автомобиль перед входом в отель, как в ту ночь, когда она сидела в нём, скрываясь от гестаповцев. А он в это время решал её судьбу с Ирмой внутри отеля. Теперь он и Робби занимали другие апартаменты, но все они в большом отеле выглядят более или менее одинаково. И поэтому там в его кровати стакивались Труди-призрак с видениями его любви к Ирме. Любой турок мог бы сказать внуку пуритан, что нельзя иметь две жены в одной и той же кровати.

Ланни думал: "Эмми жалеет евреев и помогает им получить паспорта. Неужели ей не станет жалко Труди, белокурую арийку, как она сама? Художницу исключительного таланта, которая попала под подозрение полиции из-за деятельности ее покойного мужа!"

Ланни вообразил сцену, в которой он поведал первой леди Нацилэнда эту правдоподобную и очень трогательную историю. Он имел полное право быть в дружеских отношениях с художниками в Берлине до прихода нацистов. Точно так же, как и Эмми с людьми сцены и экрана. Он также встречался с социалистами, так же, как Эмми встречалась с евреями! И поддержал молодую талантливую художницу, продемонстрировал её работы в Париже и помог ей заработать небольшие суммы! Позже он услышал, что Люди, ее муж, был арестован и интернирован. Труди, он был уверен, никогда не занималась политикой. Все её интересы сосредотачивались на правильной передаче в рисунке характерных черт людей, которых она встречала. — "Неужели вы не сможете сделать запрос о ней, фрау Геринг, и, возможно, пойти и увидеть ее, и помочь ей уехать в Америку, где она не сможет причинить никакого вреда нацистскому режиму?"

Как обычно воображение Ланни было живым. Без сомнения, он сможет убедить Эмми добиться получения дела Труди Шульц. Досье ляжет на стол рейхсминистра генерала, который среди своих многообразных обязанностей, был ещё и главой правительства Берлина. В этом досье будет такая запись: "Труди Шульц, она же Мюллер, она же Корнмалер, она же Корнинг, она же Вайль. Возможно, там будут и другие имена, которые она никогда не называла своему второму мужу, как не соответствующие позиции обитателя башни из слоновой кости. Досье откроет, что она была одной из самых активных работников подполья социал-демократической партии, что она распространяла литературу из секретных типографий, чьи работники были пойманы, что она раздобыла украденные конфиденциальные документы из собственного офиса генерала и вывезла их контрабандой из Германии неизвестным способом. После ее бегства в Париж, она стала источником крупных средств для подполья. Полиции при всём её усердии не удалось обнаружить, где она получала эти средства.

Этот последний факт будет бросаться в глаза, на самом деле огромные суммы денег, десятки, возможно, сотни тысяч марок из неизвестного источника. Даже самый глупейший генерал в нацистской армии воскликнет: "Ach, so! Да, она подружка и, вероятно, любовница этого бойкого на язык и благовидного американского плейбоя!"

Именно здесь все полеты фантазии Ланни и закончились. Он дал Труди обещание, что он будет продолжать давать деньги подполью и никогда не привлекать внимание нацистов к себе. Он, конечно, нарушил это обещание в Париже. Но сколько еще раз будет ходить его кувшин по воду, прежде чем сломит голову?

На втором этаже в своих смежных спальнях Робби Бэдд и его сын могли поговорить о событиях дня, как это делают гости во всем мире, когда ложатся спать. Но Ланни предупреждал своего отца: "Помни, что вероятно все комнаты в Каринхаллее прослушиваются". Это звучало мелодраматично, но Робби хорошо знал, что такие вещи случаются не только у нацистов. Жучки могут быть скрыты под кроватью или за туалетным столиком и улавливали даже самые слабые шепоты. Отец и сын согласились, что их разговор должен носить нейтральный характер, и чтобы они ни говорили о ком-нибудь в Нацилэнде, должно звучать хвалебно.

Робби полез в свой чемодан и достал лист писчей бумаги. Используя крышку чемодана, а не стол, который стоял в комнате, он написал несколько слов, а потом подозвал Ланни, который подошел и прочитал: "Не разговаривай так долго с этой женщиной".

"Черт возьми!" — прошептал молодой человек. Он хотел сказать или написать: "Она приколола меня" или что-то подобное. Но очевидно, что для дискуссий не было времени.

Отец написал: "Помнишь историю Доннерштайн?"

Ланни кивнул. Он никогда не забудет очень энергичную женщину подругу Ирмы, которая проживала во многих местах Германии и собирала восхитительные слухи и разносила их с таким рвением, которое привело бы ее в концлагерь, если бы она не принадлежала к высшим социальным кругам.

Робби снова написал: "Стоматолог из Хайльбронна" и показал написанное.

"O.K.", — сказал Ланни. Это было нечто, что было безопасно сказать вслух. Он в своё время пересказал своему отцу одну из пикантных подробностей, полученных от княгини Доннерштайн, о дантисте, который знал Эмми Зоннеманн в маленьком городке Хайльбронне, где она родилась. Он написал ей письмо, поздравляя ее с прекрасным браком. В письме он сообщил новости о восемнадцати различных лицах, поживающих в городе. Все эти лица плюс словоохотливый стоматолог были арестованы гестапо и доставлены в Берлин, где они были подвергнуты перекрестному допросу в течение нескольких недель. Ни один из них и понятия не имел, с чем это было связано. И когда это суровое испытание было закончено, каждый из них получил сто марок и стоимость проезда на автобусе до дома с предписанием, не говорить ничего о том, что с ними случилось.

"Ревность это безумие", — написал отец. И сын кивнул в несколько раз, говоря: "O.K., O.K." Независимо от того, как будет заигрывать прекрасная Эмми, ей никогда не удастся остаться другой раз тет-а-тет с сыном владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Мало того, что ревность безумие, но Герман может стать безумцем от незначительной провокации. Он стал наркоманом после смерти своей первой жены и был помещен в клинику в Швеции. Под тяжестью азартной игры за мировое господство, в которой он принял участие, он вполне мог пасть жертвой этой привычки снова. В любом случае, ничто, конечно, не поможет Робби Бэдду получить контракты на самолеты, если этот мировой азартный игрок заподозрит, что компания Ланни слишком приятна для первой леди Нацилэнда.

Сын взял бумагу и написал: "Ты прав. Сожалею". Потом Робби отнёс бумагу в ванную, поджег спичкой и осторожно держал ее, пока она не сгорела до самого конца. Он нажал на рычаг и послал пепел вниз в область, где разумно предполагалось, что её не достанет тайная государственная полиция. Вместе с пеплом пропали последние надежды Ланни, что Эмми Зоннеманн сможет помочь ему вызволить Труди Шульц из нацистских застенков!

Вернувшись в Берлин, Ланни просмотрел ожидавшую его почту. Там было письмо от Генриха Юнга. У Ланни было несколько причин увидеть этого пламенного молодого партийного работника. Он позвонил ему, сказав: "Приходи на обед", а Генрих ответил по-английски: "С удовольствием". Он был горд своим английским, гордился своим богатым американским другом и был польщён приглашением, что позволило ему находиться среди международного светского общества.

Прошло шестнадцать лет с тех пор, когда Ланни впервые встретил скромного студента лесного хозяйства, сына лесничего замка Штубендорф. Генрих теперь округлился, щёки его порозовели, но в остальном он не сильно изменился. Голубые глаза, коротко подстриженные светлые волосы, бойкая манера. Он жил надеждой и энтузиазмом и обычно слегка улыбался. Он только что был повышен и получил пост большей ответственности в Гитлерюгенде. У него была новая форма с новой эмблемой. Он был счастлив этим, но в то же время скромным, приписывая свой рост не своим собственным заслугам, а проницательности великой организации, членом которой он являлся. Он привязал свой фургон к звезде, а эта звезда превратилась в сверхновую, засиявшую ярче тысячи солнц.

У Генриха не было каких-либо существенных секретов, которые были важны для Ланни, но он был интересен как идеальный тип нацистского фанатика, готовый продукт образовательной машины Гитлера. Ланни внимательно наблюдал за ним. Он был как бы муравьём под увеличительным стеклом: сгусток энергии и рвения, трудившийся со слепой яростью весь день и большую часть ночи, точно и автоматически отвечая на различные стимулы, без раздумий чему он служит. Генрих располагал тем своеобразным немецким качеством Джекила-и-Хайда, что позволяло ему быть любезным и сердечным другом, и в то же время, способным на самую шокирующую жестокость. Генрих сам никогда не совершал никаких убийств, но он оправдывал их все, как служение великой немецкой цели. И Ланни мог не сомневаться в том, что если фюрер отдаст приказ, то Генрих вытащит пистолет в обеденном зале отеля Адлон и выстрелит в лоб Ланни. Это ему не понравится, но он знал бы, что это было необходимо. В противном случае самый великий человек в мире не приказал бы сделать это.

Herrenvolk выполнял своё предназначение, и Ланни был одним из сравнительно немногих американцев, которые понимали и почитали то, что они делают. Генрих Юнг был совершенно наивен в этих вопросах. Ему никогда не приходила в голову мысль, что представитель американских привилегированных классов, возможно, считает, что его страна, а не Германия, выйдет на первое место в большой мировой схватке. Нет, потому что у американцев были свои дела и много работы. Большая часть их континента все еще находится в руках других людей, и нацисты предоставили им полные права на это. Были некоторые, кто были готовы даже уступить Южную Америку. Генрих сторонился этого вопроса, потому что там немцы были сильны, а что было уже у немцев, они должны были удержать. Большая часть американской культуры, все, что было лучшего в ней, было от немцев, и это было одной из причин, почему у Генриха была сердечная привязанность к Ланни Бэдду. Ланни был частично немец, и Herrenvolk мог принять его. А его соотечественники могли стать равными членами будущей правящей группы. Конечно же, после того, как из их страны уберут евреев и ядовитые еврейские влияния.

Генрих рассказывал, как он всегда это делал, о той замечательной организации, которую он помогал строить по всему миру. О ее достижениях в воспитании молодежи Германии, а также немецкой молодёжи за ее пределами. Ничего подобного никогда не было в истории. Современная наука применялась к массовой психологии под руководством верховного гения в этой области. Генрих присутствовал на Parteitag в Нюрнберге в сентябре. Пятидневный слет был для каждого нациста, как паломничество в Мекку для набожного мусульманина. Генрих описал все обряды и повторил суть выступлений. Все в мире будет переделано, и нацисты начали с истории. Генрих узнал в Нюрнберге совершенно новую историю Германии и историю остального мира по отношению к Германии. Он не знал, какой-либо другой истории, и он никогда не читал ни одной книги, журнала или газеты, за исключением партийных изданий. Ланни должен проявлять крайнюю осторожность и никогда не говорить ничего, что противоречило бы прочно укоренившимся идеям этого друга.

В сознании Ланни Генрих Юнг был странно связан с Труди Шульц. Однажды на столе чиновника Ланни увидел одну из подпольных брошюр, которую Труди написала, напечатала в Париже и переправила в Германию. Какой-то лояльный член Гитлерюгенда перехватил эту злую вещь и доложил её своему начальнику, а Генрих об этом имел разговор с гестапо. Теперь Ланни спросил: "Ты больше не видел таких же антинацистских материалов, которые ты мне показывал?"

"Нет", — ответил собеседник. — "Не встречал в течение долгого времени. Я думаю, что мы полностью покончили с такого рода преступной деятельностью".

— У вас дивно эффективная полиция.

— Не только это, Ланни, это дух времени. Это то, что ты почувствуешь, если останешься на некоторое время. Меняется сама душа народа. Она перестроилась и стала похожа на душу фюрера. Любой немец не сможет устоять против этого влияния. Все они видят, что он решил для них все их проблемы. У всех есть работа, каждый обеспечен, у каждого есть чувство гордости за принадлежность к великой организации фюрера, и каждый разделяет его удивительную мечту.

— Я чувствую это, поверь мне, Генрих. Я всегда говорю с простыми людьми там, где бываю.

— Приезжай в Штубендорф на это Рождество и поговори там с людьми. И увидишь, что произойдёт в европейских делах в ближайшее время.

— Ты знаешь, Генрих, я никогда ни на мгновение не сомневался по поводу возвращения Штубендорфа в Германию. Я оставил свой скромный пост в Комиссии по установлению мира, потому что я не одобрил решений по границам там и в других районах. И не думай, что мне это легко далось, я наделал себе много врагов и упустил свой шанс сделать дипломатическую карьеру.

— Я никогда не забываю это, Ланни, и никогда не забуду. Вопрос созрел, и не в результате нашей пропаганды в приграничных государствах, как пишет лживая зарубежная пресса. А просто потому, что наши немцы в изгнании также видят успехи фюрера и хотят стать частью этого нового порядка, который он строит. Штубендорф, как котел, под которым разведён огонь, и у которого вот-вот сорвёт предохранительный клапан. Наш народ просто больше не выдержит управления некомпетентных и коррумпированных польских чиновников. Ты не найдешь там ни одного человека, который скажет что-нибудь другое.

В прежние времена, Ланни обязательно сострил бы. Например: "Если бы я понимал польский, то услышал бы что-нибудь другое". Но теперь он играет в игру и спросил: "Так и по всей границе?"

— Absolut! От Гдыни и коридора, все к югу Австрии, и даже в частях Венгрии и Югославии.

— Я полагаю, что первый ход будет сделан в Австрии. По крайней мере, так считают люди в Англии и Франции.

"То, что будет, знает лишь фюрер", — ответил верный слуга. — "Он не доверяет мне государственные тайны".

— Ты видел его в последнее время?

— Я не беспокою его, если нет какой-нибудь важной причины. Многие люди, которые имели счастье знать его в прежние времена, слишком хвастают этим обстоятельством, но я никогда.

— Не многие могут сказать, что они навещали его в тюрьме, Генрих.

— Это правда, и он этого не забывает. Но я делаю свою работу, и он знает, что я делаю, и этого достаточно.

— Тебе не хотелось бы снова взять меня и увидеть его?

Лицо чиновника загорелась, но потом быстро снова стало унылым. — "Разве это было бы разумно, Ланни? Он находится в нечеловеческом напряжении и должен принимать трудные решения".

— Ну, я не хочу навязываться, но так случилось, что я встретил ряд важных лиц в Англии и наслушался их разговоров. Кроме того, я принимал участие в создании во Франции правительства, которое прекратило бы альянс с русскими. Генерал Геринг нашел мою историю интересной, и может фюрера она тоже заинтересует.

Ланни рассказал о своих отношениях с Кагулярами, и про свой побег в загородный дом графа Герценберга. Ланни сильно порадовал Генриха, показав, что он определенно на их стороне, чего Генрих пытался добиться в течение шестнадцати лет. Генрих сказал об этом и добавил: "Видишь, почему мы, немцы не можем доверять такой стране, как Франция, правительства которой настолько нестабильны, что мы никогда не знаем, чего ожидать".

— Я полагаю, что ты прав. Это настоящая трагедия, что нам не удался наш государственный переворот.

— Ты не смог бы там ничего сделать, Ланни. Во Франции нельзя сделать то, что мы сделали в Германии. Наша революция исходит от народа. Это народное движение с фюрером, который вышел их народа и понимает его душу. У французов не мог родиться такой лидер, они даже не смогли бы его признать его и последовать за ним, если бы он там появился. Все, что вы могли бы получить там, был субсидированный заговор, жалкий вид путча. Если бы он удался, то был бы по существу реакционным, и вы скоро это обнаружили бы.

"Боюсь, что ты прав", — безропотно ответил Ланни. Ему было интересно установить, что Генрих говорил о Кагулярах то же самое, что говорил лейтенант Рёрих в шато. Оценивал ли доктор Йозеф Геббельс этот жалкий французский путч по радио, и они оба слушали его? Или они вычитали это из одного и того же нацистского учебника?

Во всяком случае, Ланни получил то, что хотел от этой встречи. Генрих сказал: "Я уверен, что фюрер заинтересуется твоим рассказом. Я позвоню и посмотрю, можно ли устроить встречу".

В отеле Ланни ждало послание от княгини Доннерштайн. Она устраивала Abend и была бы рада, если бы Ланни и его отец смогли придти. Ланни заметил: "Там сможешь встретить важных людей". И Робби отложил расчеты, которые он пообещал генералу Герингу. Их доставили в белый мраморный дворец на шикарной Кёниген Агустаасштрассе, принадлежащий прусского землевладельцу и дипломату времён кайзера. Княгиня была лет на тридцать моложе своего мужа, нервной, возбудимой женщиной, которая выкуривала очень много сигарет и тяготилась своей жизнью, не зная почему. Она встретила Ирму на Ривьере несколько лет назад, и они стали приятельницами. Теперь в течение длительного времени она не получала никаких сведений от наследницы и хотела, чтобы Ланни рассказал ей, почему. Ланни знал, что она была неутомимой болтуньей, и что она действительно хотела разобраться в тайне развода, которой было заинтриговано светское общество в полудюжине столиц.

Но теперь при большом количестве гостей, которых надо было приветствовать и развлекать, у неё не было времени разобраться в этом деле. Высокая блондинка Хильде попросила: "Ланни, вы должны навестить меня, и скоро, обещайте!" Затем, шепотом: "У меня столько восхитительных новостей, wirklich prima!" Ланни быстро сказал, что непременно позвонит.

Он и Ирма вращались в берлинском обществе, и жизнь в Европе заставила его научиться запоминать лица, имена и титулы. Робби также был знаком со многими из ведущих бизнесменов и получил ту же самую тренировку. Его немецкий был не очень, но он редко им пользовался. Практически все эти люди знали английский. Сейчас отец и сын вели разговор с мрачным человеком, который знал сталелитейную промышленность Германии до последнего слитка. Этот человек был очень заинтересован узнать настоящий смысл спада бизнеса в Америке. Что собирается правительство с этим делать, и есть ли какой-либо шанс, что американские сталелитейщики снизят свои цены на мировом рынке? Этим человеком был Фриц Тиссен, один из крупнейших промышленных магнатов Германии. А по его внешнему виду, один из самых печальных и наиболее сильно взволнованных мужчин Нацилэнда.

Он заметил: "Сейчас я не продаю много стали за рубеж, но они должны мне позволить продать немного для того, чтобы я смог иметь деньги на покупку почтовых марок и других вещей, за которые требуют наличные деньги". Какой смысл был в этом высказывании для тех, кто понимает код! Здесь был человек, который больше, чем любой другой, был ответственен за приход Адольфа Гитлера к власти. Он привел Ади в Рейнскую область и собрал всех стальных магнатов вместе на секретной встрече, где бывший художник открыток с картинками смог объяснить им, что он на самом деле не собирался проводить в жизнь свою ужасающую программу "отмены процентного рабства" и "национализации универмагов". Тиссен лично внёс более пяти миллионов марок в нацистскую казну в то время, когда партия была на грани финансового краха.

А теперь по истечении пяти лет он сделал открытие, что Ади был человеком, который не держит никаких обещаний и не имеет ни малейшего понятия о лояльности чему-либо, кроме своей собственной "интуиции". Сейчас этот католический стальной магнат был в положении человека, схватившего безумного быка за хвост. Он не может отпустить, но должен держаться изо всех сил, хотя его кости могут быть переломаны в такой скачке. Он мечтал делать трактора и продвигать немецкое сельское хозяйство, но вместо этого его вынудили делать пушки и танки. За эти продукты платили казначейскими билетами, которые были гарантированы нацистским правительством. Они были хороши внутри Германии по той причине, что все другие немецкие крупные бизнесмены были в том же тяжелом положении, что и Фриц. Именно по этой причине он выглядел так, словно ему хотелось плакать. И поэтому он рисковал своей свободой, а на самом деле своей жизнью, делая ехидные замечания американскому предпринимателю, который до сих пор мог свободно производить то, что хотел, даже если он был не всегда уверен, что сможет продать то, что произвёл!

Доннерштайны наняли оперную певицу развлекать своих гостей, и Ланни с удовольствием слушал в её исполнении цикл песен Хуго Вольфа. Оказалось, что музыка была единственной вещью, что объединяло его с немцами. С тех пор, как из музыки был исключён большой раздел, носивший имена евреев, можно было свободно петь и свободно слушать всё, выражать радость или её отсутствие, не опасаясь гестапо. Таким образом, пойте вновь, свирели. Играйте любые мелодии при условии, что они арийские!

У Робби не было много времени в Берлине, и то, что он имел, предпочитал использовать для бизнеса. Когда Ланни вышел из концертного зала, он обнаружил, что его отец сидит в алькове, беседуя с другим заметным нацистом. Крупный могучий человек в возрасте Робби, глядевшийся, как карикатурист изобразил бы прусского Юнкера. Квадратная, бугристая почти выбритая голова и очень красное квадратное луковичное лицо. Маленькие серые усы и большие очки, водянистые голубые глаза и шея сосиской с выпуклым кадыком в высоком и плотном старомодном стоячем воротничке. Временами этот господин непроизвольно глотал, а затем нервно поправлял свой воротничок, как если бы думал, что его кадык, возможно, его сбил. Его жесты были стремительны, даже когда его голос звучал шепотом.

Это был великий герр доктор Ялмар Хорас Грили Шахт, финансист, жаждущий славы. Шахт участвовал почти во всех политических движениях, которые появлялись в Фатерланде еще со времен кайзера и тех, которые уже прокляли это несчастное государство! В настоящее время герр доктор был министром финансов нацистского режима, а это означало, что он является эмитентом этих казначейских обязательств, которые напуганный Фриц должен был принимать, хотел ли он этого или нет. Министр, видимо, вёл доверительный разговор с Робби, когда подошел Ланни. Он затих с видом, как будто хотел бы спросить: "Кто этот Eindringling?" Робби сказал: "Это мой сын Ланни", и герр доктор встал, щелкнул каблуками и склонился в талии. Робби добавил: "Принеси стул, Ланни", а затем другому: "Моему сыну можно доверять, как мне".

Министр финансов возобновил свой монолог. Оказалось, что он был в том же психическом состоянии, что и стальной король. Крайне недовольным и охваченным желанием излить свою душу влиятельному американцу. Страна доктора Шахта шла прямо к банкротству, и самый высокий финансовый орган в правительстве был столь же беспомощен предотвратить его, как и смиренный немецкий рабочий, получивший бумажные марки в оплату своего труда и спешивший потратить их на ближайшем Kolonialwarenladen. Нацисты проводили программу подготовки к войне, и в то же время общественные работы. Они производили пушки и танки, и в то же время строили бассейны и памятники! "Что они задумали делать?" — спросил герр доктор, и Ланни не мог быть уверен, что у него было на глазах, слезы или просто простуда. — "Мы продолжаем вслепую выпускать ценные бумаги дюжины различных сортов. И сейчас даже наша краткосрочная бумага на рынке идет со скидкой. А когда придёт время долгосрочным обязательствам, чем мы будем расплачиваться? Кто может себе представить, что делать? Мои цифры показывают, что семьдесят процентов нашего национального дохода тратится на работы, проводимые правительством, что же остается для настоящего бизнеса, как у вас в Америке?"

Эти стенания продолжались довольно долгое время. Великий финансист положил свою руку на сердце, закрывая золотую свастику, висевшую там. Он поклялся, что поток напечатанных в типографии денег был делом рук радикального элемента в Национал-Социалистической Рабочей Партии Германии. А он, человек, который всю свою жизнь олицетворял прочность финансов, не несёт никакой ответственности за меры, которые он предпринимал, и за приказы, которые он подписывал. "Leider!" и "Unglücklicherweise!" и "Zu meinem größten Bedauern!"[55]— этими словами хозяин нацистских финансов начинал или заканчивал почти каждую свою фразу. У Робби Бэдда появилась мысль: Может быть, он думает покинуть свою родную землю и попросить влиятельного американца помочь ему получить работу в одном из крупных банков Уолл-стрита?

Когда Abend закончился, американцы вернулись в отель по Унтер-ден-Линден с его кажущимся бесконечным двойным рядом больших высоких столбов с имперскими орлами на вершине. Они шли пешком потому, что хотели глотнуть немного свежего воздуха, а также потому, что хотели обсудить события вечера. Робби сказал: "Как удивительно, что двое из самых важных особ этой страны так выпустили пар! А ведь ты говорил, что здесь нет никакой свободы слова!"

Ланни объяснил, как мог. — "Эти двое особые люди. Первый," — Он не стал называть имена даже тихим голосом на почти пустынной улице. — "я считаю, был искренен, он выбился из сил, и я думаю, готов выйти из игры. Что касается второго, то он один из величайших негодяев в мире, и все, что я могу сказать, что если он не собирался обмануть тебя, то он, конечно, хотел обмануть меня".

— А зачем ему это нужно?

— Держу пари, что в течение этого года он сказал то же самое ещё нескольким сотням иностранных бизнесменов. Он хочет, чтобы ты поверил, что Германия находится на грани банкротства, а потом дома распространил эту хорошую новость. Герр доктор хочет, чтобы американцы вели себя, как в старые добрые времена, а не подражали его хитрым уловкам, которые позволят Германии пустить семьдесят процентов своего дохода на цели, которые напугают тебя до смерти, если ты их поймёшь.

— Ты слишком льстишь им в их дьявольской утонченности, Ланни.

— Я так же льстил бы самому дьяволу. У них есть хорошие мозги, какие есть и во всём мире, и им поставлена задача, запудрить тебе мозги, пока они готовятся перерезать тебе горло.

"Но ты говоришь, что толстяк" — Робби не назвал генерала Геринга — "рассказывает мне все о его подготовке к войне для того, чтобы я напугал англичан и французов!"

— Толстяк думает о непосредственной ситуации, о действиях, которые планируются в отношении приграничных государств в следующем году. Он хочет ввести в заблуждение Англию и Францию, так же, как мистер Биг в Италии обманывал их в Абиссинии. Но наш финансовый доктор мыслит долгосрочными категориями, и его идея заключается в том, чтобы убедить тебя, что все, как карточный домик, рухнет от собственного веса. А раз это так, то демократические страны продолжат не напрягаться и не станут вооружаться, или бороться за свою жизнь, пока не станет слишком поздно.

"Ну, для банкира это, конечно, другой разговор", — прокомментировал Робби. — "Ему будет трудно получить деньги на Уолл-стрите с этим".

— Он все это хорошо знает, он уже получил всё, что смог. Всё, что хотят эти люди сейчас, чтобы их не трогали два или три года, и тогда они будут готовы ко всему, что может случиться.

— Ты их до сих пор смертельно ненавидишь, Ланни!

— Я понимаю, что мой отец здесь, чтобы получить контракты, а я ему помогаю. Но нельзя обманывать себя, и когда ты задаешь мне вопросы, я отвечаю, как я это вижу. Это строго между нами, сейчас и в будущем.

"О, конечно", — ответил отец; — "И я благодарен за то, что ты делаешь. В то же время, я надеюсь, что ты ошибаешься."

''Никто не мог надеяться на это больше, чем я", — ответил сын.

Все это время, пока Ланни развлекался в светском берлинском обществе, в его душе звучал голос: "Труди! Труди!" По отношению к ней он был в таком же положении, как и она была по отношению к своему бывшему мужу. Она пережила еще четыре года горя и разочарования, ничего не делая, а только ждала и боялась худшего. В конце концов, Ланни удалось убедить ее, что если Люди был бы жив, он наверняка бы нашел способ дать ей знать об этом. Но Ланни был уверен, что Труди не сделала бы такую попытку. Она никогда не назвала бы его имя, не говоря уже о том, чтобы доверить его бумаге. Он должен считать ее мертвой. Одной из многих тысяч жертв тайной войны с нацизмом, частью этой вековой войны за свободу, которая уже продолжается с тех пор, когда пробудилась душа человека и почувствовала себя в рабстве.

Сто раз Труди говорила ему: "Это должно произойти, и когда это произойдет, забудь меня и продолжай дальше делать свою работу." Вот он, пытается выяснить, что Гитлер собирался делать с Штубендорфом, Коридором, Австрией и Чехословакией. Кто из них будет первым и как скоро, будут ли они сопротивляться, и какие действия предпримут Англия и Франция? В ходе этой работы Ланни должен встречаться с ведущими нацистами, есть их вкусную пищу, пить их отборные вина, и никогда не убирать свою приятную улыбку. Когда совесть начнет его грызть, он скажет: "Меня развращают". Когда он обнаружит, что наслаждается дружбой с Der Dicke или пикированием остроумием с рейхсминистром доктором Геббельсом, он почувствует себя не в своей тарелке и накажет себя проездом до дома мимо тюрьмы на площади Александерплац, где он навещал Йоханнеса Робина, или мимо Колумбус Хауса, где сам провёл какое-то время в заключении.

Держат ли они Труди в одном из этих мест? Или же они привезли ее в Германию только для того, чтобы убить? Монк настаивал на этом последнем варианте и предупредил Ланни, чтобы тот не тратил зря свою энергию. Конечно, если Ланни всерьез верил в духов, он мог бы продолжать с этими экспериментами и не заниматься взломами чужой собственности! Теперь, когда муж пришел домой с Abend, он подготовит себя ко сну, погасит свет, и будет лежать в темноте и тишине. Он настроит свои мысли и скажет: "Теперь, Труди". Он будет ждать и наблюдать, концентрируя все свои мысли на нее, говоря без слов: "Я хочу знать, где ты находишься". Но никогда не раздастся ни один голос, и ни одна фигура не появятся у его кровати. Темнота и тишина в его душе, а также в его комнате.

Робби Бэдд отправился домой. Он проведёт Рождество на пароходе. Курт прибыл в Берлин по пути в Штубендорф и позвонил Ланни в гостиницу, приглашая его ехать вместе. Но Ланни отказался, он уже встретил графа Штубендорфа в Берлине, и у него больше не осталось никаких сентиментальных чувств по поводу замка или семьи Мейснеров. Все они были немцами, готовились к войне и были полны гнева и фальшивой нацистской пропагандой.

Генрих позвонил по телефону и сказал: "Наш большой друг примет Вас в ближайшее время, но сегодня не очень хороший день, случилось что-то плохое, и он раздражен". Ланни знал, что по такому поводу лучше не задавать вопросы по телефону. Сдержал свое обещание и позвонил по телефону Хильде княгине фон Доннерштайн, который воскликнула: "Ggroßartig! Меня просто распирает новостями. Вы придете к чаю?" Он прибыл в белый мраморный дворец и обнаружил, что его хозяйка к чаю не пригласила никого другого. Она была матерью троих детей, но была еще молода. Цвет ее лица блекнул. И она восполняла его косметикой в большем количестве, чем Ланни считал привлекательным. Она была высокой и тонкой для немецкой женщины, с нервным и рассеянным поведением. Она некоторое время будет говорить без умолку, а потом вдруг остановится и начнёт новую тему. Ее речь была на девяносто процентов на английском и десять процентов на немецком, или наоборот, в зависимости от того, что предпочтёшь. Ланни знал, что, несмотря на ее высокое социальное положение, она не была счастлива. Он подозревал, что ее брак с мужчиной старше её на целое поколение, чем она сама, успеха не имел. Тем не менее, она была горда и говорила только о проблемах других людей. Что устраивало Ланни, который встречал достаточное количество несчастных в замужестве дам, и научился многим трюкам держать себя от них подальше.

Как Розмэри, Хильде должна была знать о своей приятельнице Ирме, и почему она и Ланни разошлись. Он должен был дать ей что-то взамен за то, что он хотел. Так он объяснил разницу между своим темпераментом и Ирмы, оставляя все сомнения в её пользу. Конечно, никакой политики. Просто у него были богемные вкусы, в то время как Ирме нравились только благопристойные люди. Хильде была уверена, что там должен быть замешан другой человек или другая женщина, и малейший намек подтвердит эту версию. Но Ланни настаивал, что развод американцев может произойти без каких-либо сексуальных грехов. Ирма с тех пор нашла идеального мужа. Но на самом деле у неё не было никаких притязаний на лорда Уикторпа, когда она разводилась с Ланни. Хильде, услышав это, подняла брови и воскликнула: "Ach, mein lieber! Если бы я когда-либо в моей жизни встретила такого доверчивого человека, я влюбилась бы в него немедленно".

Если бы это происходило среди завсегдатаев модных клубов в Нью-Йорке, то это было бы расценено, что она "положила на него глаз". Он должен был бы сказать: "Это слишком поздно?" или что-то типа того. Но на это благопристойный внук пуритан заметил: "Ирма и я всегда доверяли друг другу, но я знал, что она не была счастлива, и жалел об этом. Мы договорились остаться друзьями и никогда не позволить нашей маленькой дочери узнать о каких-то проблемах между нами".

"Что за хладнокровные люди, вы, американцы!" — воскликнула прусская княгиня. "Нам кажется, ganz unglaublich, что страна может специально назначить место, куда можно приехать, прожить там нескольких недель, и вернуться с новым партнером! Schrecklich!"

"Это не совсем так", — улыбнулся повзрослевший плейбой. — "Мы редко создаём что-либо специально. Мы обнаруживаем то, что мы называем 'выгодным делом', а потом многие люди спешат использовать это. Невада большой штат, который состоит в основном из пустынь и гор. Там мало населения, у которого не так много способов разбогатеть. И вот один из приграничных городов обнаружил, что быстрые разводы и широко открытый игорный бизнес привлекает туристов с чековыми книжками в карманах. Это примерно то же самое, как Зальцбург обнаружил, что музыкальный фестиваль можно сделать финансово привлекательным, и что туристы любят одеваться в короткие коричневые кожаные штаны и шляпы с Gemsbart на них".

"Мы называем их Salontiroler!" — засмеялась княгиня, у которой был летний дом в этих горах, где она ожидала визит Ирмы и Ланни в тот самый день, когда их браку настал kaput.

Служанка ввезла на колесиках чайный сервиз в гостиную, а затем ушла, закрыв за собой дверь. Хильде разлила чай, а затем, как часть ритуала, взяла "Тёплый уют", своего рода шапочку из теплоизоляционного материала, устанавливаемую на чайник, чтобы сохранить тепло внутри, и тщательно установила этот объект на телефон. Там в Берлине существовало распространенное мнение о том, что нацисты имели какое-то устройство, которым они могли прослушивать разговоры, даже когда телефон был отключен. Ланни сильно сомневался, что это было так, но его знание электрики было недостаточным, чтобы рисковать своей собственной жизнью или жизнью своих друзей. Он видел эту чайно-уютную процедура более чем в одном доме, и никогда не удивлялся, если хозяин или хозяйка вдруг вскакивали, выходили, молча, к двери, открывали ее и выглядывали наружу. Иногда человек извинялся, а иногда шёл на место, как будто ничего не случилось.

Хильде быстро оглядела две двери, а затем подвинула свой стул поближе и начала сплетничать. — " Also, Ланни, вы слышали новость о unser kleine Doktor?"

Возможно, в Нацилэнде могло быть много маленьких докторов, но для Хильде и ее гостя существовал только один. Он был коротким, хрупким и хромал на изуродованную стопу. Чтобы компенсировать эти недостатки, у него было пара острых глаз, острый ум и настолько широкий рот, что, когда он открывал его и кричал, весь мир слышал его. Он был одним из двух самых страшных людей в Нацилэнде, другим был Гиммлер, глава гестапо. Теперь Хильде светилась от восторга, и, хотя она говорила полушепотом, ее голос нес острые ощущения. "Юпп" наконец получил то, что заслуживал. Киноактёр возражал против приставаний" Юппа" к его жене.

Популярный Густав Фрёлих пролежал в засаде на "Юппа" и нанёс ему побои. После чего Юпп обратился к Гиммлеру, который приказал бросить актера в тюрьму. После чего друзья актера собрались и отделали Юппа, как следует. Так что теперь он в постели, выдавая, что пострадал в автомобильной аварии. Herrlich! Московское радио узнало эту историю и транслировало её прошлой ночью. Ланни не слышал? Die ganze Welt слушал Москву в эти дни. Это был единственный способ, узнать правду о том, что делается в Берлине. Магда Геббельс, жена маленького доктора, таким образом узнала эти факты, и теперь она задаёт Юппу третью трёпку, самую худшую из всех. Unschätzbar!

Ланни имел честь встретить семейную пару Геббельсов в начале своей нацистской карьеры. В своих усилиях помочь Йоханнесу Робину он обратился к Генриху Юнгу, который привёл его к Магде. Ланни никогда не узнал, что случилось после этого. Видимо, доктору Роберту Лею, нацистскому руководителю Департамента труда, первому пришла в голову яркая идея захвата еврейского миллионера и его яхты. Затем доктор Геббельс, который называл доктора Лея пьяным дебоширом, принял блестящее решение отобрать его у доктора Лея. Затем Рейхсминистр Геринг, назвав доктора Геббельса безобразной обезьяной, решил заграбастать себе еврейского миллионера со всем его имуществом. Конечно, Ланни не сказал Хильде ни слова об этом. Он просто сказал, что он был в доме Геббельса, и нашел маленького доктора остроумным и восхитительным компаньоном.

"У него раздвоение личности", — прокомментировала женщина. — "Когда он выступает в своей общественной роли, то становится так свиреп, так grausam, что заставляет содрогнуться".

— Я предполагаю, что он профессионально относится к своей работе. Он начинал, как журналист, а газетчики все должны делать то, что в Америке называется избрать 'линию поведения', когда такой человек попадает в политику, он переносит туда такое же отношение.

"Ach, ja, но должен ли он становиться таким Raubtier по отношению к молодым женщинам?" — Хильде встала и подошла к двери своей гостиной, открыла ее, а затем вернулась. — "Это ужасное уродство имеет в своей власти весь мир сцены и кино. Это часть его департамента пропаганды. Каждая молодая и привлекательная актриса должна приходить к нему на его холостяцкую квартиру на Ранкештрассе и подвергаться любым унижениям, каким ему заблагорассудится. И бедная Магда должна слушать об этом по радио Москвы, не говоря уже про все анонимные письма".

"В последний раз я видел её, когда она была в Бергхофе", — сказал Ланни. — "Я думал, что я никогда не видел женщину, выглядящей более несчастной".

"Она сильно восхищается Die Nummer Eins", — ответила Хильде, которая даже в своем собственном доме боялась произнести слово фюрер. — "Некоторые говорят, что она ходит туда, чтобы отомстить маленькому доктору. Aber, было бы лучше, ничего не говорить, даже если кто и знает". Пауза, во время которой в душе княгини шла борьба между болтливостью и безопасностью. По-видимому, последняя одержала победу, потому что она оставила в стороне сексуальную жизнь нациста номер один.

— Вы знаете историю Магды? Она была сиротой и воспитывалась в богатой еврейской семье. И какое странное вознаграждение они за это получили! Она вышла замуж за пожилого миллионера, герра Квандта, который взял ее в Нью-Йорк, надеясь отвлечь ее беспокойные мысли. Она отплатила ему разводом с огромными алиментами. Потом она стала приверженцем нашей новой расовой религии, а ее доходы были найдены полезными для партии. Она стала дорогим другом Die Nummer Eins, и там, когда он боялся быть отравленным, только ей была доверено готовить овощные блюда с яйцом пашот, которые он обожал. Она была, как вы знаете, eine Schönheit, и многие мужчины были без ума от нее. Я полагаю, она думала, что наш Юппхен предложит ей самый верный путь к богатству и славе. В то время, вы знаете, Геринг был ещё не женат, так что она могла бы стать нашей первой леди. Когда кабинет был сформирован, и Герман был в нем, а Юппа не было, она очень огорчилась, но в конце концов Юпп стал рейхсминистром, и Магда расцвела. Вы должны увидеть, какое поместье они приобрели на Ванзее. А какие развлечения они там устроили в июле прошлого года-fabelhaft-это было как Сон в летнюю ночь, только гораздо больше всего. Остров называется Пфауэнинзель, и туда можно пройти по мосткам из лодок, удерживаемых на месте лакеями в ливреях. А на другом берегу стояли эсэсовцы все в белых мундирах, и прекрасные девы в белых, как это называется? Maillots?

— Трико.

"Тысячи огромных искусственных бабочек, подсвеченных изнутри. Танцевальный зал на тысячу гостей. Сорок человек смешивали напитки. Еда, какую можно встретить только на королевских банкетах. После ужина балет, а затем фейерверк. Такой грохочущий, что все дипломаты задались вопросом, хотел ли министр пропаганды сказать им, что все искусство и гостеприимство и deutsche Gemütlichkeit должны закончиться войной?" — Княгиня прервала себя. — "Что вы думаете, Ланни? Это так?"

— Liebe Hilde, вы должны спросить это у Рейхсминистра.

— Jawohl! Это так или иначе случилось с die arme Magda. Её счастье кончилось домашней войной. Ее почта полна неподписанными письмами, а тут трансляции из Москвы относительно синяков её мужа! Preis und Ehre sei Gott!

Ланни должен был быть осторожным, пока пил чай с этой откровенной представительницей прусской аристократии. В прежние времена он сам был откровенен, и Хильде исходила из этого. Она разговаривала с ним, но он должен был помнить, что в ближайшее время она будет говорить о нем. Он воспользовался случаем и тактично напомнил ей, что он был художественным экспертом генерала Геринга, и что его отец был деловым партнером генерала. "Я должен был научиться держать свои мысли при себе в самых разных частях мира", — сказал он. — "Не ждите от меня оценок нацистских деятелей". Это, должно быть, обеспокоило ее, потому что она некоторое время больше ничего не говорила о нацистских деятелях.

Ирма рассказала ей о паранормальных опытах Ланни, и теперь он упомянул о совпадающих известиях от разных медиумах, которые они получили в Берлине, и что он только что вновь посетил одного из этих медиумов и получил дополнительные сообщения от своего деда. Хильде хотела бы знать, как это происходит, и он рассказал ей о своих теориях или догадках. Она отметила, что нацисты пытались подавить астрологию и гадания, на том основании, что они были непродуктивными видами деятельности. Но некоторые из их видных лидеров баловались всевозможными мистическими и оккультными идеями.

"Я слышал, что Die Nummer Eins принадлежит к ним", — заметил Ланни, направляя разговор в нужную сторону.

"Ja, wirklich!" — воскликнула Хильде, и у неё снова возникло желание посплетничать. — "Вы знаете историю Хануссена?"

— Я слышал, что он был убит, потому что сделал пророчество, неприемлемое для Его превосходительства.

— Nein, nein, glauben Sie's nicht! Это так говорят люди, которым это нравится. Мой муж видел Хануссена на одном из его сеансов, которые он давал для берлинской элиты. Он был евреем, вы знаете, но это было до установления die neue Ordnung. Хануссен был астрологом и даже гением, как говорили люди. Когда он входил в транс, у него выступала пена на губах, и то, что он рассказывал, часто было довольно страшным. Это правда, что он предсказал смерть Die Nummer Eins. Но, в конце концов, мы все должны умереть когда-нибудь, nicht wahr?

— Почему он был убит?

— Это одна из наших страшных историй. Он стал богатым и давал взаймы большие суммы графу Хелльдорфу, который одним из первых в нашем прусском дворянстве пристал к нацистам. Он стал президентом нашей берлинской полиции. Он джентльмен более экстравагантных вкусов, чем позволяют его средства. Также он является одним из тех, чья Liebesleben несколько иная, я хочу сказать, отличается от обычной, но, возможно, мне лучше сказать, от не-нацистской. Во всяком случае, Хануссен совершил ошибку, позволив Хельдорфу давать ему долговые расписки, а когда суммы выросли до очень больших величин, и подошёл срок первой оплаты, Геринг приказал убить еврея-астролога, а долговые расписки никогда с тех пор не были представлены ни в какой банк.

"Вы знаете, Хильде," — заметил гость, — "ваш Nummer Eins сказал, что его режим продлится тысячу лет. Я должен сказать"

"Ja, Lanny?" — выжидающе сказала женщина. Она слышала, как он говорил умные вещи, и была готова к его комментариям.

Но это был один из тех моментов, когда Ланни прикусил язык. Он был готов сказать, что то, что сделал Ади, обеспечит Голливуд сюжетами на тысячу лет. Но княгиня может принять это за остроту и пустить её дальше. Он робко продолжил: "Интересно, сможет какая-нибудь гадалка сделать пророчество на тысячу лет".

— Наверное, нет.

— Вы знаете, консультируется ли Ади у таких людей в настоящее время?

— Я никогда не слышала об этом.

— Мне было бы очень интересно узнать. Я отношусь к этим параномальным вопросам серьезно, и мне интересно, в какой степени его силы берутся из подсознания, и может ли он использовать гипноз, даже не осознавая этого. И может быть, что его необыкновенная самоуверенность базируется на его убеждении, что он обладает какой-то сверхъестественной поддержкой.

— Я не имею ни малейшего сомнения, что он так считает, Ланни. Он называет это своей интуицией.

— Это всё одно, какое бы имя ему не дать. Сократ говорил о своем даймонионе, а Жанна д'Арк о ее Святом Михаиле. Мне было бы чрезвычайно интересно узнать, поддерживается ли этот динамизм каким-то медиумом, или каким-то паранормальным процессом, ритуалом, молитвой или актом поклонения. Что он делает, когда впадает в уныние?

— Говорят, что он падает в припадке и жует ковер.

— Да, но в ковре нет ничего целебного. Рано или поздно он встает и идет на работу, чтобы преодолеть свои препятствия. Мне интересно знать, есть ли кто-то, кто входит в транс, или кто сидит над волшебным родником и дышит газами, такими как у Дельфийского оракула, и говорит ему, что он является избранником судьбы, и что весь мир до конца будет принадлежать ему.

"Я посмотрю, смогу ли я что-нибудь выяснить для вас", — ответила княгиня. — "Конечно, надо быть осторожным, задавая вопросы об таких вещах".

Гауптман Фуртвэнглер позвонил по телефону и проинформировал, что Его Превосходительство устраивает охоту в Роминтене в этот уик-энд, и не соблаговолит ли герр Бэдд его сопровождать. Ланни сказал: "Mit Vergnügen!" Он знал, что Робби провёл отличную сделку с Der Dicke и хотел поддерживать с ним близкие отношения, но не с Эмми! На этот раз он будет в безопасности, потому что Роминтен лежал далеко на восток от Каринхаллее, а в Германии дамы, как правило, на охоту не ездят. Особенно те дамы, которые находятся на пути к представлению своей нации престолонаследника.

Голубой лимузин заехал за ним снова, и теперь Ланни и генерал занимали только вдвоём заднее сиденье, укрытые медвежьей полостью. Был холодный день, и падал легкий снег. Беспрерывно трубил автомобильный сигнал, пока великий человек высасывал из Ланни информацию по французским и британским государственным деятелям всех партий. Тело Германа могло быть ленивым, но его ум был не таков. Он более образован, чем любой другой из нацистских лидеров, которых встречал Ланни, и все, что он слышал, то хорошо помнил.

Роминтен был тем, что англичане называют "охотничьим домиком", и имел соломенную крышу, как крестьянские избы. Но внутри было просторно и комфортно. Среди Фуртвэнглера и других адъютантов находился один из шведских шуринов Геринга, граф Розен. Служанки ждали их и принесли ужин, состоящий из полдюжины блюд. Затем, Ланни сел за пианино, и они пели, как и в Шато-де-Белкур. Никогда больше он не будет петь немецкие песни, не вспоминая психическое напряжение того случая. Он мог бы играть, но мысленно будет твердить: "Труди, где ты?"

Труди увезли из Белкура, и этот толстый человек с рявкающим голосом был ее тюремщиком. Он удалился в свою спальню читать "отчеты". Был ли там среди них доклад о Труди Шульц? Или он уже приказал ее убить, тело сжечь, а душу забыть? "Мертвые ничего не расскажут" — таково было кредо тиранов и преступников с самого начала человечества, и формула включала в число святых и реформаторов, как женщин, так и мужчин. На лице Ланни была улыбка и его пальцы выводили по клавишам сентиментальную песню о любви, в то время как его мысли были на спусковом крючке пулемета.

Утром компания поднялась еще до рассвета, Ланни посадили в сани вместе с гауптманом и Oberstjägermeister, а также егерем, отвечавшим за конкретное место на охоте, которое они должны были посетить. Снаружи была полная темнота, только сверкали звезды, как драгоценные камни. Две лошади бесшумно везли сани вдоль лесной дороги через глубокий еловый лес, а тем временем егерь рассказывал им, куда они едут, и что они должны делать. Их цель открытая поляна, пристанище великого "шестнадцати-веткового" оленя-самца, который должен был выйти со своей оленихой за травой, которую можно выскрести из-под снега. Герр Бэдд, в качестве гостя, будет иметь право на первый выстрел, гауптман на второй. А "Главному егермейстеру" придется довольствоваться куропатками, зайцами и другой мелкой дичью, которые подаются на стол три раза в день.

Они приехали к Hochstand, помосту на высоте около десяти метров с лестницей в стороне. Они поднялись и, молча, встали на стражу, не говоря даже шепотом, напрягая свои мышцы, чтобы согреться, и вглядываясь в серый свет рассвета, чтобы разглядеть лес и луг. Было очень холодно, и первое, что они увидели, были белые клубы их собственного дыхания. Но вскоре рассвело, и можно было разглядеть ухоженный еловый лес, где остались только большие деревья с надлежащим подлеском. Животные тоже были ухожены, судя по их внешнему виду. Их кормили из кормушек, когда траву уже нельзя было найти. Самок оленей никогда не отстреливали, а рогачей только тогда, когда они достигали своего полного роста. Это была большая честь получить приглашение, чтобы сделать выстрел, и большое падение престижа, если промахнёшься.

Ланни пришлось ждать значительное время для точного выстрела. Для него, конечно, не будет ничего хорошего, если он поразит не то животное. Вожак этого стада ничего не опасался, и он действительно появился, как будто нарочно держа одну из своих дам между собой и своим врагом. Мужчины были напряжены от волнения, стоя слившись с Hochstand. Ланни тоже был взволнован, но всегда существовала его другая часть, которая говорила: "Что подумала бы Труди об этой пустой трате времени и денег". Он вспомнил, как она убеждала его развивать дружбу с жирным генералом, как это делали некоторые другие ее товарищи, которые украли драгоценные документы из досье Der Dicke. В то время как глаза Ланни наблюдали за оленем, часть его мыслей вопрошала: "Интересно, знает ли Монк, кто это был? И может ли он свести меня с ним?"

"Achtung, die Herrschaften", — прошептал егерь. Громадный рогатый зверь сделал пару шагов вперед, открывая свою переднюю часть, и Ланни поднял ружьё, которое ему выдали утром, и из которого он никогда не стрелял. Он знал об оружии всё и учился стрелять с детства. Он бывал в других охотничьих угодьях и изучил книгу, где были указаны все органы оленей и показано расположение сердца с нескольких точек зрения. "Вот и цель", — Ланни поднял ружьё и тщательно прицелился. Он нажал на спусковой крючок, выстрел, и громадное существо рухнуло на месте. Вот и все, два офицера похлопали его по спине. Остальная часть стада исчезла в лесу, поэтому охотники спустились с помоста и поехали обратно в "домик", чтобы узнать, что случилось с другими партиями.

Они снова вышли на охоту до захода солнца, устроившись на другом помосте. На этот раз в поле их зрения попали два рогача, и Ланни предложил первый выстрел гауптману, который оказывал ему много любезностей. Они шепотом поспорили. Офицер утверждал, что это было бы неугодно Его Превосходительству. Поэтому Ланни выстрелил первым и попал в цель, а потом, так как стадо не убежало, Фуртвэнглер тоже попал, и все были счастливы.

Сани привезли туши, и их выложили на лужайке перед домом. Из сосновых веток сложили костер. Егеря в темно-зеленых мундирах с рогами в руках выстроились за трофеями, в то время как старший егерь зачитал список убитых и имена убийц. У егерей, наблюдавших за стадом, были имена для каждого оленя-самца, и Ланни узнал, что он убил сначала Хейни, а потом Стаха. Генерал выступил с краткой речью, благодаря своих гостей за оказанную услугу, а затем егеря подняли свои рога и затрубили Hallali, или смерть оленя. Звуки отразились эхом от высоких деревьев в лесу, и в звездную ночь сцена была настолько красива, что на несколько минут жена исчезла из мыслей Ланни.

Чуть позже Геринг спросил, не хочет ли его гость забрать с собой голову оленя с рогами. Ланни ответил: "Danke schön, lieber Hermann". Он вспомнил время, когда он контрабандно вывез украденные документы Труди в из Германии в задней части одной из картин Германа, для которого Ланни нашел клиента в Америке. Чучела оленьих голов с рогами представляют идеальный тайник для документов, драгоценных камней или чего другого. Ланни попросит отель хранить трофеи до чрезвычайных ситуаций, которые могут возникнуть в карьере агента президента.

"Фюрер оказывает тебе большую честь", — сказал Генрих в той официальной манере, в которой выражался, когда речь шла о величайшем человеке в мире. — "В эти дни он почти никогда не принимает иностранцев, за исключением дипломатов при исполнении им служебных обязанностей".

"Gerade drum! Для него будет неплохо менять декорации время от времени". — отвечал Ланни в той свободной и легкой американской манере, которая наполовину пугала и наполовину приводила в восторг партийного бюрократа.

Приём был назначен в четыре в Канцелярии. Погода была безветренной, солнце светило, и они шли пешком от офиса Генриха мимо множества холодных белых мраморных памятников немецкой славы. Строились новые здания в основном из серого шведского гранита. Они были частью общественных работ, о которых так сильно сокрушался герр доктор Шахт. Ланни не нарушил ничьего доверия, когда он рассказал о тревогах министра финансов. Генрих отметил: "Эти мощные здания простоят здесь ещё долго после того, как имя герра доктора будет забыто, и все признают их еще одним доказательством многообразия гения фюрера".

"Старая канцелярия" была построена для Гогенцоллернов, но была не достаточно хороша для бывшего рисовальщика открыток с картинками. Он добавил к ней так называемую "Новую канцелярию". Трехэтажное, массивное и прямоугольное здание, похожее на военную казарму, перенесённую на Вильгельмштрассе. На его верхних этажах расположились залы, посвященные величайшим произведениям Ади, включавшие модели новой городской ратуши, административных зданий, а также стадионов и бань, макеты целых городов, Prachtbauten, которые он собирался возводить. Генрих привел своего друга раньше назначенного времени по собственному предложению великого человека, чтобы показать ему эти чудеса.

Суровые эсэсовцы подозрительно осматривали всех посетителей, даже таких в форме Генриха. Тем не менее, эта пара имела соответствующие пропуска, и Ланни изображал надлежащее усердие, бродя по бескрайним коридорам с красными мраморными полами и стенами, увешанными гобеленами. Ровно в четыре они предстали перед двумя охранниками перед личным кабинетом Адольфа. Над двойными дверями было нечто вроде герба с двумя буквами "AГ" внутри конструкции. Посетители были переданы секретарю, и их церемонно ввели во внутреннее святилище.

Для Бергхофа и Коричневого дома фюрер выбрал модернизм и простоту. Но здесь его, по-видимому, победил дух Берлина, который отличался варварским великолепием. Он поставил перед собой задачу превзойти Муссолини в колоссальных размерах своего кабинета. Кабинет был отделан темным деревом и имел высокие широкие двери, выходящие в парк рейхсканцелярии. Там был широкий камин, над камином возвышалась статуя Бисмарка в полный рост, а неподалеку размещалась статуя Фридриха Великого. Письменный стол фюрера был слева на почтительном расстоянии. Он был широкий и большой, и на нем Ланни увидел книги по военной стратегии, увеличительное стекло, ряд цветных карандашей, и, неожиданно, пару очков, которые никогда не носились в общественных местах по соображениям престижа.

Чрезвычайно высокие потолки и сверкающие люстры, тяжелые драпировки и толстые ковры, на их фоне бывший художник выглядел карликом. Он был одет в синий гражданский костюм с белой рубашкой и черным галстуком, и на улице, если бы никто не видел его в кинохронике, он гляделся бы достаточно успешным бакалейщиком или Beamter невысокого ранга, скажем, таможенником, как его отец. Он потолстел с тех пор, как Ланни видел его в последний раз. Его щеки округлились, так же, как и его нос. Маленькие темные усы а ля Чарли Чаплин тоже подросли, но это не грозило ему дородностью.

Он был в любезном настроении. Доставляя себе удовольствие встречать в роскоши одного из своих обожающих его последователей и гостя из земли диких индейцев и ковбоев. В юности любимым чтением Ади был немецкий сочинитель бульварных романов по имени Карл Мэй, чьи бесконечные тома повествовали о благородном краснокожем и завоевавших его немецких эмигрантов в прериях. С тех пор ефрейтору мировой войны стало известно, что Америка обзавелась тяжелой промышленностью и могла производить пушки и снаряды, но его понятия об этом континенте были еще окрашены его ранними фантазиями. Он хотел иметь в своих друзьях Америку Карла Мэя, и сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был для него искрой этого желания. Так что это был не просто социальный визит, но дипломатический демарш.

Он поздоровался с обоими своими гостями, и когда он их усадил, то сразу набросился на Ланни: "Я думал, что вы собирались послать мне Дэтаза".

"Я предположил, что вы забыли об этом, герр рейхсканцлер", — сказал искусствовед.

— С чего это вы взяли, что я забыл?

— Я подумал, что вы просто делали это из вежливости.

— Я могу быть вежливым и по-другому. Я хотел картину, чтобы доставить себе удовольствие, и ещё потому, что я делаю то, что могу, чтобы содействовать развитию дружбы между двумя странами, а также, чтобы соединить наши две культуры вместе.

— Я должен извиниться за свою небрежность. Я буду рад сделать вам подарок и предложить вам одну из наших лучших работ Дэтаза.

— Вы делали такое предложение раньше, и я сказал вам, что я не мог позволить это. Вы сказали, что картины были предназначены для продажи, и я попросил купить одну. Я не богатый человек, вы, возможно, знаете, что я не получаю зарплату за ту должность, которую я занимаю, но немцы читают мою книгу, и я получаю авторские отчисления от продаж и могу себя побаловать искусством в скромной степени. Скажите мне, сколько стоят пейзажи Дэтаза на рынке?

"Цены значительно различаются, герр рейхсканцлер". — Ланни сделал несколько быстрых вычислений в уме. — "Некоторые из более мелких работ были проданы по цене восемь тысяч марок, но с другой стороны, на нашей персональной выставке в Нью-Йорке, перед большой паникой, мы продали несколько работ за сорок тысяч марок".

"Возьмём среднее", — сказал рейхсканцлер. — "Считаете ли вы тридцать тысяч марок справедливой ценой, чтобы отобрать для меня один из лучших ландшафтных и морских пейзажей?"

— С учетом какую рекламу это сделает, герр Гитлер, я должен считать, что я назначил для вас несправедливую цену.

— Не многие люди получают такую возможность, так что лучше пользуйтесь этим. Пришлите мне картину со счетом в обычной форме, и он будет оплачен.

Ещё некоторое время фюрер говорил об искусстве и об усилиях, которые он предпринимает, чтобы привить здоровые вкусы в Фатерланде. Свои вкусы он не защищал, а просто устанавливал. В течение пяти лет никто не отважился оспаривать его авторитет в этой области, так что всё выглядело естественно, а он считал этот вопрос закрытым. Искусство должно внушать людям здоровые нацистские идеалы. За искусство отвечал Департамент Образования и Пропаганды, возглавляемый доктором Юппхеном. Даже тот факт, что Юппхен лежал сейчас с подбитым глазом, не лишал силы его принципы, ни останавливал работу по их внушению. В то утро фюрер принял своего старого и дорогого друга Магду и довёл до её сведения в ясных выражениях приказ, что не должно было быть никакого развода и тем более скандала в Parteileitung. Как только Йокль, так фюрер назвал маленького доктора на языке его Рейнской области, встанет с постели он снова будет вызван в присутствие и тоже получит приказ. Он будет жить со своей женой, демонстрируя внешнее дружелюбие. Он будет раздавать роли молодым актрисам по их достоинствам, не требуя с них другой платы. В противном случае фюрер применит к Йоклю нацистский закон, требующий стерилизации всех лиц, имеющих наследственные физические дефекты, включающие косолапость.

Конечно, Гитлер своим гостям ничего об этом не рассказал. То была Хильде, которая рассказала Ланни об этом на их следующей встрече. Может быть, что деталь, касающаяся стерилизации, была добавлена самой Хильде, или человеком, который принёс ей эту вкусную новость. Не только в Нацилэнде великие и знаменитые становятся предметом для сплетен, всё это имеет тенденцию к росту, как рыба, которой удалось убежать от рыболова.

Адольф Гитлер никогда не забывал того, что имело значение для его дела, и он вспомнил, что на своей последней встрече он поручил сыну владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт сообщить французскому народу о его дружественных намерениях по отношению к французам. Теперь он с удовольствием слушал, как посетитель рассказывал, как он и его друг Эмили Чэттерсворт помогли Курту Мейснеру встретиться с лицами, которые в социальном и финансовом отношении занимают видное место в Париже, и как они все трое помогли распространить послание Германии о мире на земле и её доброй воли. И, конечно, для Гитлера было важно понять движение Кагуляров, насколько сильным оно было и свою возможность положиться на него. И здесь находился человек, который был, по-видимому, в самом центре этого движения.

Ланни говорил свободно, и Ади слушал внимательно. Он доверял полностью только немногим людям, но он должен верить многим, но определить насколько в каждом отдельном случае, было первой обязанностью человека дела, искателя власти. Когда этот благовидный американец посещал его в прошлый раз, его богатая жена была в восторге для национал-социализма. Тогда её муж был сдержан и уклончив. Теперь он изменился, и объяснил это, потому что увидел замечательную работу фюрера. И это было в порядке вещей. Многие люди были убеждены этим методом, и не все из них были карьеристами и шкурниками. Некоторые из них были идеалистами. Тип, к которому Ади причислял себя. Благодаря своему социальному положению этот зарубежный плейбой среднего возраста может добиться многого без каких-либо особых усилий. В эти дни сложной организации инженер, который разбирается в хитроумной машине, может простым нажатием кнопки добиться большего, чем тысяча рабочих своим трудом и потом. Фюрер нацистов искал таких социальных инженеров, и, слушая Ланни Бэдда, он думал, во-первых: "Реально ли это?" и, во-вторых: "Как я могу его запрячь и заставить его работать?"

Ланни говорил о французских государственных деятелях, их доходах, связях, их финансовой и журналистской поддержке, их любовницах и других слабых сторонах. Он рассказал о людях на вершине денежного мира Парижа, о приближенных лицах двухсот семей. Он поведал о бароне Шнейдере, и о той неопределенности, терзающей душу оружейного короля, который не мог выбрать, то ли сотрудничать с Гитлером, то ли готовиться сразиться с ним. Это забавляло фюрера, и он потирал руки и хлопал себя по бедрам, что говорило о его удовольствии.

Затем Ланни приступил к своему рассказу о де Брюинах и том, как он получил известие об их аресте, и искал убежище в доме графа Герценберга. Это была отличная история, и Ади захлёбывался от восторга, отказавшись от той сдержанности, которой безуспешно пытался научиться. Его Высокородие был одним из тех высокомерных юнкеров, с которыми теперь смиренный армейский ефрейтор должен был сражаться и подчинить своей воле. Никто из тех владельцев крупных поместий, сохранивших свою землю и свои привилегии во всех войнах и революциях, не мог испытывать доверие к человеку, который в молодости спал среди бродяг. Они в глубине души его ненавидели, но терпели его, как демагога и властителя дум толпы, которого можно использовать для достижения своих целей в нужный момент.

Ади знал этого богатого американца какие-нибудь десять лет, но он также имел сведения, что Курт и Генрих знали его с детства. Не может быть никаких сомнений, что он действительно вращался в тех кругах, о которых рассказал. Пусть продолжает рассказывать, ему кажется нравиться это делать, и пусть раскроет свои вкусы и свои амбиции. Так завоевывают людей и заставляют их служить себе. Если, например, прямо сейчас тактично убедить этого человека совершить визит в Вену, где он мог бы дружески встретиться со сподвижниками государственного деятеля, которого Ади называл "этот проклятый Шушниг", и выяснить, какие обещания поддержки, он получил от Муссолини, и как можно доверять этому итальянскому болтуну, если вообще можно!

Пока фюрер размышлял, как подойти к этому деликатному вопросу, его гость внезапно сменил тему. — "Eure Exzellenz, я приобрёл несколько необычный опыт в области паранормальных исследований, и мне пришло в голову, что вам может быть интересно узнать о них. Я слышал, что несколько лет назад вы проводили эксперименты в этой области".

— Я до сих пор поклонник многих оккультных идей, герр Бэдд, но я должен был приостановить эту деятельность в Германии, потому что я выявил массовое мошенничество, связанное с ними, и многочисленные обманы легковерных людей.

— Несомненно, это в целом верно, хотя мне самому посчастливилось избежать этого. Восемь лет назад мой отчим обнаружил в Нью-Йорке медиума, старую польскую женщину, и мы взяли ее с собой на Ривьеру. Она до сих пор живёт в нашем доме, и мы имели возможность наблюдать за ней. Я записывал все мои сеансы с ней, и мой отчим делал то же самое. Часто мы терпели неудачу, но и иногда получали результаты, от которых захватывало дух.

— Конечно, меня это интересует, герр Бэдд. Расскажите мне об этом.

— Одним из наших друзей, которые проводили сеансы с этим медиумом, был сэр Бэзиль Захаров. Они встретились в гостиничном номере в городе Дьепп, куда он пришел, как посторонний, и я уверен, что мадам не имела ни малейшего представления, кем он был. Как только она вошла в транс, она начала кричать о стреляющих пушках и о людях, ругающих её клиента. Затем она представила родственников Захарова. И это его смутило, потому что они обвиняли старого оружейного короля в действиях, которые он отрицал. И, наконец, духи создали такую неудобную обстановку для него, что он вскочил и вышел из комнаты. Впоследствии я проверил одно из обвинений в архивах лондонской газеты Таймс пятидесятилетней давности. Оказалось, что он признал себя виновным в полицейском суде Олд Бейли в присвоении ста шестидесяти девяти мешков с галлом, принадлежащих греческому торговцу. Медиум указала количество мешков, хотя я сомневаюсь, что она когда-либо слышала о галле. Я, например, не слышал.

— Это, безусловно, экстраординарная история, герр Бэдд.

— Захаров был настолько впечатлен, что после долгого перерыва он вернулся, и в течение многих лет использовал этого медиума для общения со своей умершей женой герцогиней де Маркени. В начале этого года мне довелось проводить сеанс с мадам в моем отеле в Париже, и мне сказали, что только что прибыл дух сэра Бэзиля. После этого я вышел и купил газету с известием о его смерти.

— Я никогда не имел такого убедительного опыта, как эти. Где этот медиум сейчас?

— Она была в Париже, когда я уехал. Моя мать намеревалась забрать ее обратно в наш дом.

— Могу ли я её когда-нибудь увидеть?

— Конечно, если она вам интересна. Хотите ли вы, чтобы я привёз ее в Берхтесгаден?

— Я буду вам очень благодарен. Позвольте мне заплатить стоимость её переезда.

— Не беспокойтесь об этом. Мы брали ее с собой, когда навещали друзей в Лондоне и в других местах, и всегда были вознаграждены каким-нибудь интересным событием. Я должен предупредить вас, что духи не почтительны к людям, и сэр Бэзиль не единственный из наших друзей, кто был сконфужен тем, что произошло на сеансе.

— Мне нечего скрывать, герр Бэдд, если это, конечно, только не государственные вопросы.

— К ним у этих духов мало интереса. Но я думаю, что вы хотели бы услышать об одном инциденте, который произошел со мной около трех с половиной лет назад. У меня был спиритический сеанс с мадам в моей студии у себя дома. Здание раньше использовал Марсель Дэтаз. Я взял ее туда, потому что там тихо и спокойно. Картины Марселя и прекрасная библиотека на стенах, завещанная мне двоюродным дедом, который был унитарианским проповедником в Коннектикуте. Это было во второй половине дня. На улице дул мистраль. И он довольно сильно шумит в сосновых деревьях и кипарисах на мысе Антиб. Мадам начала резко, как она делает, когда происходит что-то болезненное. Ее контроль, индейский вождь по имени Текумсе, обычно не позволял себе расстраиваться, но теперь его голос дрожал, когда он рассказывал: 'Только что пришёл дух, маленький человек в гражданской одежде, его только что застрелили. Я вижу, что он лежит на диване, покрытом желтым шелком, кровь льется из раны в шею, и из других ран. Это большая комната с высокими потолками. Он важный человек. Все вокруг бегают в волнении, некоторые пытаются помочь ему, другие кричат. Я слышу слово Долл, это имя? Он зовёт священника, но никто не приходит. Он перебирает пальцами четки, и поэтому, я думаю, что этот человек католик. Такова была сцена, герр рейхсканцлер, и я сделал заметки об этом. Было 25 июля 1934 года. И как только сеанс был закончен, я позвонил в редакцию газеты в Каннах и получил известие, что Дольфус был убит в Вене около трех часов назад.

— Удивительная история, герр Бэдд. Действительно, она заслуживает того, чтобы её сравнивать с ясновидением Сведенборга великого пожара, который уничтожил почти половину города Стокгольма. Вы, конечно, знаете об этом случае?

— Я читал где-то. Но я не рассказываю эту конкретную историю очень часто, потому что там не было свидетелей, а людям в это слишком трудно поверить.

Дело в том, что Ланни никогда не рассказывал эту историю, и не собирался рассказывать её снова. Причиной было то, что такого сеанса никогда не было. Он выдумал эту историю, чтобы Гитлер заговорил об Австрии, и это была приманкой. В рассказе этой истории не было никакого риска, мадам никогда не знала, что происходило на ее сеансах, а по собственному заявлению Ланни, на сеансе никто не присутствовал. Теперь он ждал, как рыбак, смотрящий за борт своей лодки и видящий, как большой черный окунь подошёл к наживке, почувствовал её вкус или запах, или что там окунь чувствует. Наконец, он берет её в рот. Аллилуйя!

Фюрер всех нацистов заявил: "Вы, несомненно, знаете, герр Бэдд, что есть люди, которые говорят, что я имею отношение к убийству бедного Дольфуса. Я вас уверяю, у него было много своих врагов, и им были не нужны мои намеки".

— Я могу легко поверить в это, герр рейхсканцлер, ситуация в Австрии печальное недоразумение.

— В основном всё довольно просто. Австрийцы немецкий народ и принадлежат к neue Ordnung, который я создаю. Некоторые из них были введены в заблуждение ложной пропагандой, происходящей из Москвы или других ядовитых центров. Но, как только австрийцы поймут, что я делаю и планирую, они увидят, где лежат их истинные интересы, и ничто не сможет вытащить их из моего рейха.

Ланни насыпал дорожку из пороха и поджёг её, и теперь все, что ему нужно было делать, это сидеть и смотреть, как она горит. Он знал, что из предыдущего опыта, что всякий раз, когда фюрер начинал, он становился завороженным собственным красноречием, своим четким и логическим ходом мысли и видением прекрасных вещей, которые он собирается сделать с Европой, когда он её получит. Его планы были настолько рациональны, настолько совершенны, что ни один человек не мог их отвергнуть, когда понимал их, и ни один человек не мог не понимать их, когда их объяснил фюрер, как он объяснял их сейчас. То, что некоторые люди предпочли то, что они называли "свободой" тому, что фюрер называл "Ordnung" было знаком того, что эти люди были ненормальны, а это нетерпимо. Если они отказывались это понять, ничего не оставалось, как их уничтожить. Это была неприятная работа, но фюрер не отказывался от неё. Он хотел всё делать миролюбиво, особенно в Австрии, потому что немецкая кровь была священна в его глазах. Он хотел, чтобы этот умный американец подтвердил его убежденность в том, что масса австрийского народа была рада объединиться со своими немецкими братьями, и отвергнет небольшую группу своекорыстных аристократов во главе с канцлером Шушнигом, воспитанным иезуитами, который был в союзе со средиземноморским и, следовательно, расово неполноценным Муссолини.

"Вы знакомы с Веной, герр Бэдд?" — внезапно спросил фюрер.

— Я был там несколько раз в ходе моей профессиональной деятельности. Я видел множество прекрасных картин в тех старых дворцах, расположенных в тихих и уединенных третьем и четвертом районах.

— Вы напомнили мне о том, что я уже давно хотел. Я хочу иметь несколько хороших работ Дефреггера, и мне сказали, что их можно найти в Вене.

— Я видел там несколько работ. Вена, безусловно, то место, где надо покупать картины прямо сейчас.

— Его жанровые картины крестьян доставляют мне огромное удовольствие. Вы знаете, что я родился в этой стране, и видел из моих окон почти всю эту страну.

— Будьте уверены, я никогда не забуду таких великолепных видов. Что касается Дефреггера, у меня есть несколько его работ, перечисленных в моей картотеке, но, к сожалению, я не взял её с собой в Берлин.

— Если вы когда-нибудь наткнетесь на его репрезентативную работу, дайте мне знать. Не называйте мое имя, конечно, чтобы не поднимать цену.

— Я никогда ни при каких обстоятельствах не называю своих клиентов, герр рейхсканцлер.

"Вена является интересным местом в настоящее время", — продолжил Ади с кажущейся небрежностью. — "Если меня не дезинформировали, то там надвигаются важные события".

"Я сомневаюсь, чтобы вас могли дезинформировать", — ответил американец с тихой улыбкой. — "Другие люди ждут события, а вы их делаете".

Было нелегко противостоять такой тактичной лести. Фюрер понимал, все яснее, что имеет дело с личностью, и он решился продвинуться еще на один шаг вперед. — "Это правда, что у меня есть источники информации. Возможно, у меня их слишком много, и я слишком хорошо знаю их слабые стороны, их желание впечатлить меня своим всеведением. Когда я кладу их доклады рядом, то это похоже на предсказания астрологов, и их доклады увеличивают мою неуверенность".

— У нас в Америке есть пословица, которую я мог бы перевести: Alle verschieden und keine zwei ähnlich — Двух правд не бывает.

— Это точно. Если в любое время, когда вы окажетесь в Вене, и сможете встретиться с кем-нибудь из ключевых фигур, мне было бы интересно узнать вашу реакцию на них. Делая такое предложение, я полагаю, что люди в вашей позиции, и в позиции вашего отца, имеют непосредственный интерес в тех усилиях, которые я делаю, чтобы предотвратить распространение большевизма в Западной Европе.

— Вам не нужно объяснять это никому из нас, герр рейхсканцлер.

Ланни выпалил это так поспешно, потому что он знал, что одно упоминание об этой теме было равносильно нажатию на курок автоматического пистолета. И если пистолет хорошо заряжен, то стрельба может продолжаться до конца дня. — "Дайте мне представление о том, какую информацию вы хотели бы иметь, и я сделаю все возможное. Насколько я понимаю, что ситуация в Вене быстро меняется, и лица, чьи мнения и намерения имеют важное значение сегодня, завтра будут пустыми".

"Я вижу, вы хорошо знаете этот город", — заметил фюрер.

Ланни про себя улыбнулся. Он многому научился, и узнавал ещё больше каждый момент этой беседы. Гитлер не мог сказать, что он хотел бы знать о австрийских делах, не раскрывая, чего он не знал, и чего он боялся. Он не рассказал, почему он хотел такую информацию, но это было и не нужно для Ланни. Он мог быть уверен, что целью жизни фюрера был не сбор работ австрийских художников. Тот факт, что он был настолько прям и так настойчив, означал, что дело идёт к развязке. Тот факт, что он не доверял Муссолини, с которым он заключил сделку всего несколько недель назад, означал, что он думал о взрыве итальянского пустозвона, и задавался вопросом, не отразится ли этот взрыв ему самому в лицо. Перечень тех австрийцев, которым нацистский фюрер не доверял, оказался полным списком тех, кто сейчас принимает активное участие в общественной жизни страны. А те вещи, которые он хотел бы знать о них, светились, как ряд больших букв на освещенной вывеске, составлявший одно слово: "АНШЛЮС". Чтобы передать его полный смысл на английском языке потребовалось бы десяток слов: "Вторжение и включение австрийской республики в нацистский третий рейх".

Когда Ланни получил все, что хотел, он встал, чтобы уйти, сказав вежливо, что надеется, что он не занял слишком много времени занятого человека. Занятый человек ответил еще более вежливо: "Совсем нет, герр Бэдд, я говорил более часа без перерыва и надеюсь, что не утомил вас. Это моя слабость, из-за глубины моих убеждений".

"Во всей моей жизни мне редко было так интересно, герр рейхсканцлер", — и секретный агент не обманывал, говоря это.

— Когда я могу надеяться увидеть вас снова?

— Я должен быть в Швейцарии по сделке с картиной, но это не должно занять больше нескольких дней. Потом я поеду в Вену и посмотрю, смогу ли я найти вам хорошую работу Дефреггера, и что-нибудь еще, что вас интересует. Я приеду и доложу. И если вы все еще заинтересованы, я попрошу свою мать посадить польского медиума в поезд и отправить ее в Берхтесгаден или туда, куда вы скажете.

— Herrlich, Herr Kunstsachverständiger!

Великий человек повернулся к своему обожающему его чиновнику, который сидел в кресле в течение двух часов, не открывая рта. — "Nun, Heinrich, wie geht's bei Dir zuhause?" Когда Генрих ответил, что с ним всё в порядке, фюрер похлопал его по спине, восклицая: "Mit tausend Männern wie Du könnte ich die Welt erobern. Как вы говорите в Америке: 'lick'?"

"Я мог бы одолеть весь мир" — перевёл Ланни, и два гостя вышли, смеясь.

"Herrgott, Lanny!" — воскликнул сын старшего лесничего. Он шел по улице в восторге от беседы, которой он стал свидетелем, и от тайны, которую он будет носить в своей груди. Он предложил другу зайти к нему домой и отпраздновать, открыв бутылку самого лучшего вина. Но Ланни сказал: Нет, у него было несколько дел перед отъездом в Женеву, а дела фюрера не терпят отлагательства, как знал Генрих.

По сути дела Ланни должен был сделать только одну вещь. Ему надо остаться в гостиничном номере и проанализировать всю информацию, которую он собрал. Причина его поездки в Швейцарию заключалась в отправке собранных сведений из свободной страны. Он никогда ничего не писал на бумаге в Нацилэнде. Он хотел было отправить письмо со своим отцом, но знал, что документы путешественников просматриваются. И во всяком случае, он не хотел, чтобы Робби узнал имя и адрес Гаса Геннерича. Всё, что нужно сделать, это сесть в ночной экспресс, а утром быть в Швейцарии или Голландии, где почта была в безопасности, и никто в ваше отсутствие не обыскивал ваш номер.

Кроме того, на Рождество выходило только два выходных дня, а Ланни был одинок. Он не знал ни одной человеческой души в Нацилэнде, которой он мог бы поведать свои чувства, а Труди-призрак была не той компанией в этом сезоне. Немцы до сих пор праздновали Рождество, но нацисты сделали все возможное, чтобы превратить его в языческий праздник. Во всяком случае, после того, как Ланни побыл среди них некоторое время, пища, которую ему подавали, начинала бродить у него в животе. Ганси и Бесс давали концерт в Женеве, а после этого в Цюрихе, и они были в числе восьми или десяти человек, которые знали истинные убеждения Ланни, и к кому он мог открыть свое сердце.

Итак, наверх в те высокие долины, полные чистых голубых озер, которые питают Рейн, Рону, Дунай и другие полноводные реки средней Европы. Auf die Berge will ich steigen, wo die dunkeln Tannen ragen![57] Утром Ланни посмотрел на ослепительно белый пейзаж, который быстро стал слепить глаза. Возвышающиеся снежные пики ярус за ярусом блестели, как елочная мишура. Они были здесь сотни тысяч лет до того, как он здесь появился, чтобы увидеть их, и они останутся сотни тысяч лет после того, как он уйдёт. Эта мысль заставила его почувствовать себя более одиноким, чем когда-либо, чужим в мире, который был странным во многих отношениях. Природа, такая прекрасная в некоторых ее аспектах, была суровой и внушающей страх в других. А Ланни был одним из тех сердобольных людей, которые хотят, чтобы человеческие насекомые, которые завладели планетой и называют её своею, помогали друг другу понять и преодолеть угрозы природы, вместо того чтобы создавать другие худшие новые научные акты жестокости, называемые Machtpolitik и Blitzkrieg.

Поезд следовал своим маршрутом вдоль берега одетого льдом озера Леман и прибыл в старый город часовщиков и ростовщиков, который Ланни Бэдд посещал так много раз в течение стольких лет. Его первым действием было, укрыться в гостиничном номере, установить свою маленькую портативную пишущую машинку и напечатать на бумаге опасную и захватывающую последовательность слов. Все, что он узнал в Германии. В том числе о боевых возможностях Люфтваффе, а также тот факт, что Адольф Гитлер, по его собственным утверждениям, должен овладеть Австрией в течение ближайших нескольких месяцев. Или с помощью какого-то трюка, если сможет его изобрести, или вторжением. Он был совершенно уверен, что Муссолини был слишком сильно вовлечен в Испании, чтобы вмешаться, и что правительства Англии и Франции оказались в руках людей, которые не хотели бы этого, но которым придётся принять это. Агент Президента 103 согласился с этими ожиданиями, и, чтобы поддержать их, привел доказательства из первых рук.

Агент президента сделал только одну копию, и он не оставил её в машинке или ящике своего стола. Он плотно запечатал её в двойной конверт, адресованный Гасу Геннеричу, пометил способ доставки французским пароходом и отправил конверт в почтовое отделение. Затем он отправился на прогулку по продуваемой ветром набережной, идущей по берегу озера, одолевая приступ глубокой депрессии. Он проделал долгую и трудную работу, отличавшуюся от того, что он на самом деле предпочел бы делать. Он сделал это, подчинившись Труди-призраку, а также своей собственной совести. Но мог ли он убедить себя, что он добился многого? Даже учитывая, что ФДР получил эти отчеты и прочитал их, как долго он будет помнить, что он прочитал, под давлением десяти тысяч других обязанностей? И что он сделает по этому поводу? Ланни получал нью-йоркские газеты, как в Париже, так и в Берлине, и ему казалось, что Рузвельт действует в соответствии с программой, которая некоторые французские остряки приписывали Леону Блюму: "Одна речь вперед и два шага назад". Под давлением ожесточенных нападок со стороны изоляционистов, президент не осуществил значительной части своей "карантинной речи", и с тех пор он молчал. Это было то, что хотели все диктаторы, чтобы их оппоненты ничего не делали, а им позволяли делать все.

Старый город Женева за последние семнадцать лет был центром мировых дебатов, а иногда и мировых действий. Теперь Лига Наций только что закончила и стала использовать свой мирный храм стоимостью в пятнадцать миллионов долларов. У храма были широкие великолепные террасы и мраморные лестницы. Длинное белое четырехэтажное здание, построенное на трех сторонах прямоугольника и имеющее тяжелые квадратные колонны, предложенные греками. Ланни, который посетил Грецию, и изучал её историю, а также её искусство, знал, что греки имели Амфиктионийский совет, который стремился примирить несколько десятков крошечных государств, но без успеха. Гордые Афины и суровая Спарта вели смертельную войну, а затем, после перерыва на подготовку, вторую ещё более смертельную. Ланни казалось, что было много параллелей у Пелопоннесской войны и настоящим соперничеством Англии и Германии. Он знал, что они собирались разбить города друг друга в пух и прах. И вот в этом сияющем новом храме люди мира трудились, отдавая все свои способности и совесть, чтобы предотвратить этот ужас.

Ланни съел свой рождественский ужин в доме Сиднея Армстронга, который был постоянным сотрудником Лиги с момента ее создания. Ланни впервые встретил его среди персонала Парижской мирной конференции. Молодой либерал, решивший не протестовать, когда настало время для протеста. Таким образом, он получил работу и держится за нее, до сих пор не протестуя, и когда для протеста настает время, и когда оно проходит. Так казалось сыну Бэдд-Эрлинга. В то же время, Ланни напомнил себе, что ему самому не нужно было зарабатывать себе на жизнь, в то время как Сидней жил только на свою зарплату, приобрел жену, троих детей, а также расширенную линию талии.

Дженнет Слоан, так звали его жену. Она когда-то была секретарем чиновника, очень эффективным, и в то же время очень милой молодой женщиной с пушистыми каштановыми волосами и живыми карими глазами, которую Ланни Бэдд не мог легко забыть. Он задавался вопросом, рассказала ли Дженнет мужу о том маленьком эпизоде любви, которая возникла между ней и Ланни незадолго до ее брака. Он взял ее на обед, и она заинтересовала его так, что он повез ее вокруг озера Леман, около ста пятидесяти километров. Когда они расставались, она попросила его только один раз поцеловать ее. Это было в то время, когда его сердце было обещано Мари де Брюин, в противном случае, он, очень вероятно, женился бы на ней. И какая разная жизнь его ожидала! Не было бы Ирмы Барнс, со всеми её контактами со светским миром. Не было бы Труди, со всеми её опасностями! На самом деле, для Ланни было трудно думать о чем-нибудь ином в своей нынешней жизни. По всей вероятности, он поселился бы в Бьенвеню и увеличил бы свою собственную линию талии, заимел бы трёх прекрасных ребятишек, хотя, конечно, они не были бы такими же, как эти трое.

Армстронги были хорошо устроенной парой и судя по всему счастливой. Дженнет считала своего мужа хорошо осведомленным и успешным публицистом, и она помогала ему, развлекая и устанавливая контакты с потоком важных личностей, приезжавших на различные мероприятия Лиги, и часто остававшихся работать в каком-нибудь комитете. Она должна была подумать, какой различной могла бы быть ее жизнь, если бы она вышла замуж за этого блестящего и обворожительного внука владельца Оружейных заводов Бэдд. Но Ланни был сдержан, и делал всё возможное, чтобы не будить ее воображение. Он съел свою порцию рождественского гуся и сливового пудинга, который прислала семья Дженнет из Америки. Он играл на фортепиано для детей, а потом часами сидел, слушая разговор практикующего истолкователя международного порядка и безопасности, бюрократа, который отстаивал не только свою работу, но и свою веру.

Чиновник, как нашел Ланни, был не слишком сильно обескуражен серией неудач. Лига по-прежнему стояла, и её новый дворец, обеспечивающий её постоянных должностных лиц роскошными офисами, был символом и постоянным обещанием. Правда, многие небольшие государства, в основном из Центральной и Южной Америки, были лишены членства потому, что они были бедны и просрочили уплату своих членских взносов, вежливо называемых "квотами". Германия вышла несколько месяцев после прихода Гитлера к власти, а Япония после того, как ей вынесли порицание за ее вторжение в Маньчжурию. Италия вышла всего пару недель назад, после того, как использовала Лигу в качестве платформы для осуждения всех, кто выступал против ее вторжения в Абиссинию и Испанию. Но Сидней, в целом, был рад, что они вышли, потому что они вели себя, как дебоширы и хулиганы, а не как разумные люди. Постоянный сотрудник признал, что дела в Европе были в кризисе, но это пройдёт, как дождь. Будет найден путь, чтобы научить диктаторские государства уважать своих соседей.

Ланни хотелось бы спросить: "Что за путь, не война ли?" Но, конечно, он этого не сделал. Этот серьезный, среднего возраста протиратель штанов с круглым, румяным лицом и в роговых очках обвинил в большинстве нынешних бед в мире отказ Америки вступить в Лигу и оказать своё огромное влияние на стороне закона и порядка. Он выразил сожаление по поводу кровавого конфликта в Испании, но настаивал на том, что коммунисты находятся под полным контролем в Валенсии, и считает, что, когда Франко победит, а это случится обязательно, он остепенится и станет консервативным государственным деятелем. Он надеялся, что то же самое случится с Гитлером и Муссолини, и ожидает увидеть в этих странах возникновение достойных элементов, которые возьмут всё под свой контроль.

Для Ланни он был кладезем информации о различных личностях известных в международных делах. Время от времени он спрашивал: "Разве не так?" а Ланни осмотрительно отвечал: "Я не обладаю вашими источниками знаний, Сидней," или: "Это только вы можете сказать мне" и находил, что его ответы удовлетворяют постоянного сотрудника. После обеда и вечером Ланни смог вернуться в гостиницу и подготовить еще один доклад для Гаса Геннерича, важный и интересный, но без единого луча света в нем.

Прибыли Ганси и Бесс. Они не остановились в одной гостинице вместе с Ланни и не появлялись с ним в общественных местах, но он приходил к ним и оставался в их номерах, чтобы слушать, как они репетировали свой сольный концерт. Для Ланни это было, как возвращение домой. Он ничего не прятал от этой пары, только свои отношения с Рузвельтом и Труди. Он сказал им, что собирает информацию для важной цели, и они приняли это как само собой разумеющееся. Для них это означало, что это был Рик. Что отчасти соответствовало действительности. Бесс до сих пор задавалась вопросом, почему он до сих пор не женился, и была готова сотрудничать с Бьюти по этому вопросу. Но она не беспокоила Ланни с этим, и оба музыканта с удовольствием слушали то, что он рассказал им о делах Европы.

Когда дело дошло до коммунизма, Ланни сказал: "Ну, всё может быть и так, но я не принимаю ничьих сторон". Они поняли, что это вежливая увёртка, и научились принимать её и избегать споров. У них были свои формулы, простые и убедительные. Нацизм и Фашизм представляют последнюю стадию капитализма на пути к его краху. Нацисты и фашисты были гангстерами, которых наняли капиталисты, чтобы защитить себя. Так же как это сделали Генри Форд и другие крупные капиталисты Америки в попытке не допустить профсоюзы на свои заводы. Эти бандиты в настоящее время шантажируют своих работодателей, что тоже находится в соответствии с прецедентом. Когда, наконец, бандиты будут свергнуты, капитализм падёт вместе с ними, и тогда никто, кроме коммунистов, не сможет взять всё под свой контроль.

Ланни улыбнулся и сказал: "Ну, если у меня сестра станет комиссаром, а зять заслуженным артистом советской Европы, то я, вероятно, выйду сухим из воды". Между тем, он продолжал высылать информацию Эрику Вивиану Помрой-Нилсону, который писал под псевдонимом "Катон", и был совершенно уверен, что, когда британский народ будет в достаточной степени информирован, то они уберут полу-фашистов и умиротворителей фашизма и установят демократический режим. Также Франклин Д. Рузвельт, президент США, который признал, что он не может идти быстрее, чем ему позволяет его народ, и попросил своих друзей доверять ему, пока он даст диктаторам веревку достаточно длинную, чтобы они могли на ней повеситься.

Ланни тихо и неприметно сидел в большой аудитории и слушал, как Ганси и Бесс играли сонату Моцарта, а затем очень тонкого Цезаря Франка, который был одним из фаворитов Ганси, и которого он выбирал для исполнения в значительных случаях своей жизни. Два ранимых еврейских мальчика приехали в Бьенвеню, чтобы встретить прекрасного Ланни Бэдда, о котором их отец говорил в течение многих лет. Два тёмноглазых пастушка из древней Иудеи магически перенеслись на Французскую Ривьеру, играя на скрипке и кларнете, вместо гуслей и шалмея. Ганси был настолько нервным, что вряд ли смог бы удержать свой инструмент. Но как только он начал, и прекрасная первая тема достигла ушей Ланни, то Ланни понял, что здесь был музыкант, который сочетает чуткость с достоинством, и кого никогда демонстрация техники не будет отвлекать от великих целей искусства.

Теперь он был здесь, признанный мастер. И снова прекрасная тема достигла ушей Ланни, полная воспоминаний, о которых французскому органисту и её композитору было ничего не известно. Ланни снова увидел маленького Фредди Робина, сидящего рядом и наблюдающего своего старшего брата. Руки Фредди плотно сжаты, все его тело окаменело от страха, что палец брата может оказаться не на том месте на десятую долю миллиметра. Дорогой нежный, чувствительный Фредди, выросший героем со стальными нервами, и подвергшийся пыткам нацистов, приведшим его к ужасной смерти.

Странными бывают капризы судьбы, и ещё более странной алхимия духа, которая превращает страдание в прекрасное искусство! "Чья юность сгорела в тоске и страданьях, Тот сердцем стал глубже и духом сильней". Душа Фредди Робина перешла его брату и его невестке, и, когда они играли музыку, которую он любил, то что-то магическое исходило из струн. И даже случайные люди, такие как эта женевская аудитория, почувствовали, что их взяли в какой-то храм, и они стали свидетелями какого-то обряда. Это то, чем является искусство, процесс созидания, который делает себя частью жизни и строит новую жизнь по своему образу, бессмертному и вечно живущему в душе человека. Одно моргание Святого Духа, и беспечный мир не будет потерян![58]

Концертная бригада отправилась в Цюрих, и Ланни поехал в том же поезде, потому что ему было по пути в Вену. Ему была необходима поддержка настоящей музыки, чтобы придать себе смелость на еще один бой с нацистами. Он, конечно, знал, что, войдя в этот ад интриг и жадности в качестве придворного фаворита, привилегированного гостя не только Die Nazi Nummer Eins, но и Die Nummer Zwei, он вызвал к жизни миллион маленьких демонов ревности и подозрений. Кто этот красивый и элегантный пришелец, и по какому праву он вторгается в святая святых, нарушая все каноны национальной исключительности и расового превосходства? Что он хочет? Ведь никто не навещает повелитель, не желая больших наград, либо для себя или для других. Его отец производитель самолетов, но разве Фатерланд не может делать свои собственные самолеты? А какие секреты может продать янки, чтобы они были наполовину настолько ценны, как те, которые он ухитрился или выпросить, или украсть? Надо внимательно следить за ним, потому что он представляет угрозу, — так решит десяток придворных фаворитов, которые отдали бы что угодно за приглашение в Каринхалле или Роминтен, не говоря уже о двух часах беседы с фюрером в его великолепном кабинете в Новой канцелярии. Так что Ланни не навещал двух красных музыкантов в поезде, а сидел спокойно, читая безобидную книгу об исследованиях паранормальных явлений известного и расово респектабельного барона Шренк-Нотцинга. В Цюрихе он отправился в другую гостиницу, а затем позвонил узнать номер комнаты Ганси, и пошел к нему, не называя своего имени портье. Гансибесс заказывали еду в номера, и Ланни вышел в соседнюю комнату, пока официанты заносили подносы. Ни одна из этих мер не казалась чрезмерной музыкантам, потому что они знали нацистскую систему шпионажа, и только их международная репутация обеспечивала им безопасность. Любой может быть шпионом или даже хуже, и когда эта красная пара следовала в концертный зал, их сопровождал их агент с двумя друзьями мужского пола внушительной комплекции. Такова была жизнь в городе, который лежал лишь двадцати километрах от нацистской границы.

Ланни сидел в холле своего отеля, читая новости из Вены в немецкоязычной местной газете. Он случайно увидел, как мимо проходила стройная, светловолосая женщина. Её голубые глаза встретились с его карими, и они оба узнали друг друга. Затем она стремительно прошла, подошла к конторке, получила свой ключ и исчезла в лифте, называемым также elevator, l'ascenseur, der Fahrstuhl. Цюрих является городом, где никогда не знаешь, на каком языке говорить. Если ехать на юг, то кругом будет итальянский. На востоке слышен тирольский диалект, который будет головоломкой для человека, даже хорошо знающего немецкий. А в отдаленных долинах можно услышать разновидности ретороманского, языка, который нисходит с древней латыни.

Ланни сидел и думал о Магде Геббельс. Это была, без сомнения, именно она. И что она делала в Швейцарии? В последний раз он видел её в приюте Гитлера Бергхофе. Он тогда подумал, что никогда не видел женщин, так несчастно выглядевшими. И сейчас он подумал то же самое. Он не мог сказать, что она была бледна, дамы не могут себе позволить выглядеть так. Но она была такой же тонкой, как всегда, осунувшийся и измученной. Она была из Германии, и что это означало?

Ланни не был сильно удивлен, когда коридорный принес ему плотно запечатанную записку, и он прочитал по-английски: "Уважаемый мистер Бэдд. Могу ли я иметь честь краткого разговора с вами в номере 517?". И без подписи. Он сказал мальчику: "Без ответа", и некоторое время сидел в размышлении. Она вряд ли была шпионом. У неё было достаточно своих проблем. Она хочет совета, помощи, денег. Или, возможно, просто выговориться. Выслушивание высокопоставленных несчастных дам, безусловно, было частью работы президентского агента. И Ланни мог свободно это сделать, потому что здесь была международная Швейцария, а не Америка, где отели высокого класса, обслуживающие семьи, содержат ангела-хранителя на каждом этаже, чтобы убедиться, что ни один джентльмен не войдёт в дамский номер, если он не зарегистрирован в качестве мужа дамы или её отца или сына. Здесь никто не обратит внимания на Ланни, если он войдёт в лифт, выйдет au cinquième или Nummer Fünf, и подойдёт к определенной двери и осторожно постучится.

"Wie schön dass Sie kommen, Herr Budd!" — эмоционально и громко произнесла Магда. Но за этим не последовало сентиментального излияния чувств, она даже не сочла нужным обычные формальности, предложения выпить или заказать Kaffee. Нет, она была в серьезной беде и сказала: "Bitte, nehmen Sie Platz", а затем: "Ich muss mich entschuldigen. Вы помните, когда вы пришли в мой дом в Берлине, и просили меня о помощи, я сделала всё, что я могла. Но оказалось, что из этого ничего не вышло, но это была не моя вина, это было вне моей власти".

— Я понял это, фрау Геббельс.

— Я никогда не забуду, как вы рассказали мне историю бедного Йоханнеса Робина и о его страшной беде. Вы можете не знать, что я воспитывалась в еврейской семье и у меня много еврейских друзей, вы не можете себе представить, как я страдала, когда видела их тяжелое положение и не могла им помочь. Теперь пришел мой черед, я в самом ужасном бедствии, герр Бэдд.

— Мне очень жаль слышать это, фрау Геббельс.

— У меня остались острые воспоминания о вашей доброте. Это было четыре с половиной года назад, если я помню, но я не забыла, что думала: вот это действительно добрый и щедрый человек пытается добиться чего-то для кого-то еще, а не для себя. Я не встречала с тех пор таких, герр Бэдд.

— Их не так легко найти в нашем так называемом grosse Welt.

— "Ja, leider! Если бы я только могла знать, когда я была моложе! Мне некого винить, кроме себя, за крушение моей жизни. Я была тщеславной дурой. У меня был добрый муж, и самое элегантное поместье в Мекленбурге. Каждый мой каприз выполнялся. Но у меня не было достаточно здравого смысла, чтобы понять своё счастье. Но меня захватили формулы и громкие фразы. Я мечтала о славе, я думала, что я оставлю свой след в истории, короче говоря, я была честолюбива.

"Это общий недостаток", — утешительно сказал Ланни.

— Это нужно оставить мужчинам! Женщины не должны просить ничего, кроме как быть в безопасности от зла, которое причиняют люди! Ничего, кроме дома, и места, где можно укрыться от ужаса и позора! Я полагаю, вы знаете, за каким человеком я теперь замужем. Весь мир услышал о нём по радио.

— Я не слышал, но я знаю разговоры.

— Я не могу больше выносить этого. Я готова скорее умереть, чем терпеть. Я вывезла моих дорогих детей из Германии, и никогда не верну их обратно. У меня нет никого, кто мог бы мне помочь, только две мои горничные, и я отчаянно нуждаюсь в совете. Где мы можем найти безопасное место?

"Это трудная проблема, фрау Геббельс". — Ланни решил заранее, что ему будет необходимо некоторое время, чтобы продумать, чем может закончиться эта история!

— Um Gottes Willen, вы должны мне помочь! По крайней мере, поделиться вашими знаниями о внешнем мире. Не ради меня, а ради этих бедных детей, которые не должны расплачиваться за тщеславие и глупость их матери. Если бы вы только могли знать, как я страдаю! То, что было сказано по радио, не является сотой частью этого, герр Бэдд.

Женщина встала и внезапно подошла к двери своей комнаты, быстро её открыла и выглянула. Она закрыла и заперла ее, а затем взяла свою дорогую шубу, которая лежала на кровати, и накрыла ею стол, на котором стоял телефон. Это был знакомый ритуал Нацилэнда, предшествующий доверительной беседе.

Магда Геббельс придвинула стул поближе к Ланни и понизила голос. — "Mein Freund, вы позволите мне рассказать вам немного о реалиях национал-социализма? И обещайте мне, что никогда даже не намекнёте на меня в качестве источника этих сведений?"

— Конечно, gnädige Frau! И вы, в свою очередь, никогда даже не упомяните о том, что вы говорили со мной?

"Это справедливо. Я полностью доверяюсь вам. Как это вы говорите? Отбрасываю всякие предосторожности. Я в отчаянии, и меня не волнует, что будет со мной, только что будет с моими бедными маленькими?" — Она затаила дыхание, а затем быстро продолжила: "Я не знаю, как вы относитесь в душе к нашему neue Ordnung, и убедитесь, что я не буду ожидать от вас ни малейшего намека и даже не буду глядеть на выражение вашего лица. Я просто расскажу вам, что я испытала. Мой первый муж был одним из тех, кто вместе с Тиссеном и другими магнатами вкладывали деньги, чтобы помочь некоему великому человеку. Я не будет называть имён".

"Важняк, мы их так называем в Америке". — Ланни все еще мог улыбаться.

— Richtig! Я слушала его речи, и гром оглушил мои уши. Я подумала: Это величайший человек в мире. Это человек, который собирается переделать Германию и навести порядок во всей Европе. Я была полностью обращёна в его веру, полностью сошла с ума. Как называется поклонник кино кумира?

— Фан.

— Das ist's! Я не оправдываю себя. Я была тщеславной и глупой дурой, но в то же время была в подлинном восхищении, полна желанием помогать и служить. Человеческое сердце не просто, вы знаете.

— На самом деле я знаю, фрау Геббельс, и готов принять это во внимание. Никто не может поставить под сомнение, что Важняк является оратором и сгустком энергии.

— Я поступила в штаб-квартиру партии на работу, чтобы быть рядом с ним. Я отдала мои деньги делу. Я стремилась стать идеальной Parteigenossin. Я потребовала развода от моего мужа и полностью порвала с моей прежней жизнью. Я мечтала о том дне, когда партия придет к власти, и мой герой сможет выполнить в Германии все эти прекрасные обещания. Я смотрела на него влюбленными глазами, и он видел это, конечно, но никак не отвечал. И я думала, что это потому, что он был человеком святой жизни. Человеком, посвященным национал-социалистскому делу, думающим только о немецком народе. И поэтому я обожала его все больше. Потом я начала слышать слухи о том, что в его жизни были женщины и до сих пор есть. Но это были такие страшные истории, в которые я отказывалась верить, я даже донесла в полицию на одного человека, который повторял их. Вы слышали эти истории?

— Я их много слышал.

— Они все правда, даже хуже. Но я не знала этого, пока позже не узнала, слишком поздно. Йокль влюбился в меня, я была красива в те дни, а он был горячим ухажёром. У него блестящий ум, и он может быть очаровательным, когда захочет. Мы все были посвящены делу. Я помогала ему и стала его первым помощником, мне поручили женскую моду в Германии и все такое. Я думала, что буду вершить великие дела, и хотела, чтобы мною восхищались, мечтала иметь титулы и почести. Die Nummer Eins, Важняк, пришел ко мне и попросил меня выйти замуж за Йокля и стать в один прекрасный день первой леди Фатерланда. Это было до того, как партия пришла к власти, и задолго до брака Геринга. Так я стал фрау Йозеф Геббельс и родила мою дорогую Хельгу. И почти сразу же я сделала жестокое открытие, что мой муж обманывает меня в любви, как он делает со всем остальным в мире. Он один из тех похотливых мужчин, которые хотят каждую молодую женщину, которую они видят. Он хочет каждую ночь новую, он должен иметь острые ощущения от завоевания, волнения открытия, новизну решения новой задачи, новый набор реакций. Я терпела это, потому что была должна. Я была женщиной среди нацистского руководства, и не должно быть никаких скандалов в Parteileitung. Я не утомляю вас, герр Бэдд?

— Ни в коем случае. Это меня даже не удивляет.

— Вы видели меня в доме Важняка в горах, в тот вечер вы приехали туда с женой. Это удивило вас?

— Не особо, но я думал, что вы выглядели очень несчастной.

— Я была в таком состоянии страха, что я едва могла сдержать себя. Я хотела обратиться к вам с просьбой уехать с вами и вашей женой. Это самая ужасная вещь, я с трудом могу говорить об этом.

Она встала и снова подошла к двери, открыла ее и выглянула, а затем вернулась и перешла на шепот: "Вы знаете, может быть, немного по поводу сексуальной патологии?"

— Конечно же, фрау Геббельс.

— Великий человек импотент. Он, самый могущественный человек в мире, не может выполнить то, что может его самый последний солдат, самый смиренный Diener. Он страшно унижен, он борется со своим недостатком. Он становится возбужденным, истеричным, он бредит, он пускает пену изо рта, он обвиняет женщину. Он делает с ней делать чудовищные вещи. И она подчиняется ему, потому что он является хозяином, потому что его воля есть единственный закон на земле. Потому что нет никого, кто осмелился бы помочь ей. Потому что, если бы она бросила вызов ему, он порол бы ее, пока не содрал бы всю кожу с ее голой спины. А если бы она убежала в чужую страну, он приказал бы схватить и пытать ее родственников, потому что, вы видите, он требует лояльности и не допускает скандалов в Parteileitung. Таков наш neue Ordnung.

Так, наконец, Ланни узнал правду о вопросах, которые его сильно озадачивали. Агент президента получил информацию, которую он не мог доверить бумаге, даже в Швейцарии. Её можно только устно доложить в той комнате в Белом доме. Он сказал: "Это трагическая история, фрау Геббельс. Вы должны знать, что это очень старая история, и она есть в медицинских книгах".

— Я не собираюсь возвращаться к этому. Я решила, что сначала закончу свою жизнь. Я хочу поехать в Америку, где женщины находятся в безопасности. То, что я прошу вас, герр Бэдд, это совет, как мне добраться до Америки.

— Это не особенно трудно. Езжайте во Францию и садитесь на пароход из французского порта.

— Но я должна иметь при себе паспорт, и это меня беспокоит. Задержка, и опасность в то же время. Я буду в страхе каждый момент, я не смогу выпустить своих детей из поля моего зрения. Разве вы не можете помочь мне быстро получить паспорта?

— Я ужасно сожалею, gnädige Frau. У меня нет никаких связей в Государственном департаменте. Я не имею ни малейшего представления, что делать, кроме как следовать установленному порядку. Кроме того, я должен указать вам, что я неженатый мужчина. И если бы я стал активно вам помогать, то это дало бы пищу для сплетен. А это вряд ли поможет вашему делу.

Вторая леди Нацилэнда сидела с руками, сомкнутыми у нее на коленях, глядя перед собой, как будто превратившись в мрамор. Ее губы едва двигались, когда она прошептала: "Gott in Himmel, что мне делать?"

Он ответил: "У меня есть предложение. Моя бывшая жена, Ирма Барнс, сейчас Леди Уикторп, влиятельная особа. Вам просто надо проехать по Франции и въехать Англию в качестве туриста. Тогда попросите Ирму встретиться с вами и помочь вам".

— А она меня помнит?

— Она помнит вас очень хорошо и часто говорила о вас. Я бы посоветовал вам ничего не говорить ей о Важняке, потому что она является одной из его горячих поклонниц. Но она, несомненно, слышала о проступках вашего мужа и будет готова сочувствовать обиженной жене. У неё есть та же причина признательности вам, что у и меня, с той лишь разницей, что она женщина и, следовательно, не будет причиной скандала. Она, несомненно, знает американского посла в Лондоне, и сама будет активно действовать от вашего имени.

— Спасибо, герр Бэдд. Я была уверена, что вы добрый человек.

— Трудно быть добрым в наше время, и часто опасно. Позвольте мне предположить, что вы не упомяните нашу встречу Ирме, или кому-либо другому и когда-либо.

— Я обещала вам это, и вы можете рассчитывать на моё обещание.

— Для меня не разумно оставаться здесь дольше, поэтому Auf Wiedersehen.

Он вышел в коридор и увидел стоящего возле лифта человека с глазами буравчика, в ком вся Европа научилась распознавать нациста в гражданской одежде. Ланни не пошел к лифту, а свернул на лестницу и быстро спустился на свой этаж. В своем номере упаковал свои вещи, потребовал по телефону счет, оплатил его посыльному и покинул гостиницу через задний вход. Он взял такси до вокзала. Из телефонной будки он позвонил Ганси в его гостиницу и сказал: "Кое-что случилось, что мне лучше быть в другом месте. Пишите мне домой. Пока и удачи".

Ланни Бэдд вышел из поезда в старый, большой и поражённый бедностью город Вена. Он когда-то назвал этот город головой без тела, отделенного в результате анатомического эксперимента, который провели на его юношеских глазах хирурги Версаля. Во-первых, они рассекли тело Австро-Венгрии на две половины. Затем они отсекли большую часть австрийских конечностей и плоть от её костей, а также бросили то, что осталось, тонуть или плавать, жить или умереть, выжить или погибнуть. Прошло восемнадцать лет, и почти бестелесной Вене до сих пор удалось продолжать существовать.

На более миллион и три четверти горожан приходилось только четыре или пять миллионов сельских жителей для их поддержки. Можно подвергнуть сомнению, была ли когда-либо в истории столь высоко организованная и культурная группа людей внезапно подвергнута такой крайней и безнадежной нищете. Значительная часть среднего класса была обречена на быстрое или медленное вымирание. На быстрое, если не имела работы, и тогда должна была распродавать имущество, чтобы получить еду. На медленное, если работа была, тогда можно было купить достаточно пищи, чтобы не умереть от голода, и поддерживать респектабельность в зависимости, как долго можно носить имевшуюся одежду. Когда белый воротничок, символ социального статуса, становился грязным, его можно отстирать самому и разгладить на зеркале. При износе воротничок обрезается ножницами, но при этом он может распасться в клочья. Но без него нельзя показаться на улице, а оставшись дома, будешь голодать.

Это социально-хирургический эксперимент привёл к ожесточенной классовой борьбе. Рабочие Вены были социалистами, и осуществляя свои демократические избирательные права, они провели своих профсоюзных лидеров на политические должности и обложили налогами богатых в пользу бедных. Ланни шесть лет назад был здесь с Ирмой, и никогда не забудет, с каким ужасом ее светские друзья рассказали о налоге на слуг. Налог, увеличивающийся пропорционально их количеству. Налог на слуг мужчин был в два раза больше, чем на женщин! Владельцы больших поместий и многих дворцов с детства привыкли к дешевизне слуг и имели их в огромном количестве как само собой разумеющееся. Но теперь пришел сборщик налогов, требуя список имен и шпионя, задавая вопросы о садовниках и лакеях, подозревая в фальсификации налоговых деклараций! Ирма согласилась со своими друзьями, что социалистическую Вену едва ли можно было бы отличить от Красной Москвы.

Ситуация осложнялась тем, что социалистическая Вена была окружена католической и реакционной сельской местностью. Тем же аристократам, которые владели белыми мраморными дворцами на Рингштрассе и в третьем и четвертом районах, также принадлежали большие участки леса и пахотные земли. И они закрыли свои дворцы ради экономии и переехали в сельскую местность вне досягаемости конфискационного муниципального управления. Там с помощью священников они приступили к организации своего крестьянства и стали собирать их голоса в пользу сильной консервативной партии. Когда этого оказалось недостаточно, их импульсивные сыновья образовали из крестьянской молодёжи Хеймвер, своего рода национальную гвардию. Хеймвер вскоре стал тем же самым, что и фашизм, только это был родной австрийский и при поддержке Святой Матери Церкви, как в Испании. Как говорится, они возглавили деревенские таверны против Венских кафе.

Шесть лет назад Ланни с энтузиазмом изучил огромные кварталы рабочих квартир, построенных в городе Вена из поступлений от налогов на доходные дома и квартиры. Два года спустя он с горем прочитал об обстрелах этих кварталов войсками Хеймвера, финансируемых на деньги Муссолини, и под командованием реакционного офицерства под руководством католического премьера Дольфуса. Этот благочестивый маленький государственный деятель приостановил парламент, в котором он имел большинство в один голос. И, таким образом, на несчастном старом континенте умерла еще одна республика и пришла еще одна диктатура. С этого времени в истории Австрии наступила борьба между тремя видами фашизма, каждый вознамерился править самостоятельно. Фашизма Муссолини, Гитлера, а также своего родного в ведении помещиков и капиталистов, которые хотели сохранить почти бестелесную голову для своего личного потребления.

Во время своих предыдущих посещений Вены Ланни Бэдд был страстным молодым сторонником социализма. Теперь он приехал как эстет из башни из слоновой кости, сын американского миллионера и, пожалуй, сам собой, связывая себя только с людьми своего собственного социального ранга. Такая эволюция, как правило, принимается в обычном порядке. Все, что ему нужно было сделать, это избежать своих прежних богемных знакомых и представителей рабочего класса. И это было легко, потому что многие из них были мертвы, а другие в изгнании или скрывались в подполье. Если бы случайно кто-то встретил его и попытался занять деньги, то Ланни дал бы, но строго, как милостыню, и таким образом отсёк попытки следующих просьб. Он не искал известности, но объявил о своем присутствии в записке к своему старому другу и клиенту, графу Ольденбургскому, который жил в течение последних шести лет на деньги, вырученные для него Ланни за небольшую работу Яна ван Эйка.

Ланни решил, что к настоящему времени эти средства были полностью израсходованы, и это предположение было подтверждено быстротой, с которой ответил приятный старый аристократ, потворствующий своим собственным слабостям. Он пригласил американца на обед, еда была простой, но приготовленной с элегантностью, прислуживал пожилой лакей в выцветшей ливрее и чистых белых хлопчатобумажных перчатках. Вино также было старым, ведь речь шла о величии старой Вены, когда Франц Иосиф, живший дольше всех императоров, установил правила хорошего тона общества, эрцгерцоги развлекали самых красивых актрис в отеле Захер. Полчища пароконных фиакров мчались через Пратер, вызывая многочисленные жалобы. Все танцевали под музыку Франца Легара, и венгерский дворянин со странным именем Николаса де Семере де Хуба выиграл более миллиона крон у графа Потоцкого за одну ночь в Жокей-клубе.

Это приглашение на обед стало маленьким зёрнышком, из которого вырос почти в одночасье сад из самых красивых цветов. Слух распространился в буквальном смысле молнией, так как Бенджамин Франклин узнал, что это такое, а еще один американец придумал, как нести сообщения по медным проводам. Праздному классу Вены стало известно, что в городе находится богатый американец. Социально презентабельный, и на самом деле обладающий своего рода шармом, который делает его почти венцем. — "Вы помните, что он был мужем той бешено богатой наследницы, двадцать три миллиона долларов, не шиллингов, а долларов, я говорю вам, и у него должно что-то из них остаться. Его отец производит самолеты Бэдд-Эрлинг, а сын покупает картины, он говорит, для своих клиентов в Америке, но никто не может быть уверен в этом". Так что все, кто владел работами Дефреггера, или знал тех, кто владел ими, захотели встретиться с Ланни Бэддом. Приглашения посыпались, и он внезапно оказался в вихре светских развлечений.

После подавления социалистов процветание вернулось к почти бестелесной голове. Владельцы пахотных земель, лесов, железной руды делали деньги. Как и те, кто контролировал сбыт этой продукции, и спекулянты, которые были достаточно умны, чтобы угадать движение цен. Все они могли вновь открыть свои дворцы. В Вене погоня за роскошными удовольствиями стала своего рода сумасшествием, самым истеричным, с каким Ланни когда-либо сталкивался. Каждый, казалось, знал, что нынешняя ситуация не может продолжаться дольше. И все хотели истратить свой последний шиллинг на последнее удовольствие. После нас хоть потоп!

Оказалось, что пять лет войны, за которыми следовали восемнадцать лет разрухи, подорвали сексуальную защиту многих дам Вены. Нигде и никогда в так называемом хорошем обществе к коленям Ланни так не прижимались сидящие рядом с ним за обеденным столом дамы. У него всегда была привычка носить приятную улыбку при общении с противоположным полом. Но здесь он решил, что этого делать не будет, и начал искать пути к отступлению. И в этом преуспел и показал себя властным и военным. Он вспомнил историю, которую он слышал от Марка Уитлока, который был американский послом в Бельгии сразу после мировой войны. Дамы в Палас отеле в Брюсселе, принадлежащем королю Испании, повадились стучать в двери одиноким джентльменам. И оказалось, что от этого было невозможно избавиться, пока дипломату в голову не пришла блестящая идея купить пару женской обуви и каждую ночь выставлять её вместе со своими собственными ботинками за дверью для их чистки!

Основателем и руководителем австрийской фашистской армии был Эрнст Камилло Мария Рюдигер, принц фон Стархемберг, который вел свою родословную от баронов-разбойников десятого века. Удачливые разбойники оставили ему в общей сложности тридцать шесть замков. Он был племянником графа Ольденбурга, и Ланни встретил его на обеде. Он был человеком в возрасте Ланни, высокий, энергичный, красивый в зеленовато-серой военной форме с хвостом тетерева на его шляпе. Он служил драгуном на войне, и с тех пор принимал активное участие в политической войне против народного движения в его части мира. Он был одним из тех, кого видел Ланни марширующими по улицам Мюнхена в неудавшемся пивном путче Адольфа Шикльгрубера. Позднее он порвал с нацистами и стать человеком Муссолини в Австрии. Он был смелым, надменным и самоуверенным. Безрассудно азартный игрок, пользующийся популярностью у дам. Это последнее занятие давалось ему легче, чем политика.

С ним была его последний предмет любви, молодая и очень красивая актриса Нора Грегор. Она сидела рядом с Ланни за столом и не пыталась тайно держать его за руку. Было ясно, что она была полностью очарована своим довольно мальчишеским и примитивным аристократом, который находился в процессе развода со своей женой, чтобы жениться на ней. Это было что-то беспрецедентное в католическом обществе Австрии, и означало, что Эрнст Камилло Мария Рюдигер покончил с политикой. Он это признал, сказав, что его тошнит от глупостей и притворства, и что Австрия может катиться к черту в ад, или Гитлер сможет поиметь её. Ланни знал, что это притворное равнодушие. Ненавистный соперник Эрнста с невзрачным именем Шушниг отстранил его от командования Хеймвером и расформировал эту опасную частную армию, несмотря на публичное заявление Эрнста, что это произойдёт только через его труп.

У Норы Грегор были прекрасные мягкие белые плечи, выглядывающие сквозь прозрачный розовый тюль её платья. У нее было приятное нежное лицо, ласковый голос, невинные манеры, короче говоря, идеальная инженю, как в частной жизни, так и на сцене и на экране. Она собиралась стать принцессой, но говорила, что боится мира великих дел, и предпочла бы жить в каком-нибудь тихом месте в сельской местности. Возможно, это было так, это были нравы Голливуда, а Нора там была.

После обсуждения людей сцены, она откровенно заговорила о своей любви. Она делала это, кажется, очень мило, и Ланни задался вопросом, сколько раз репетировала она эти слова на сцене и перед камерой? Естественно, что женщина переносит в реальную жизнь наработанную технику актёрского мастерства, которое получила при имитации тона и жестов страсти, наблюдая за ними перед зеркалом, или выступая перед зрителями. А может всё наоборот, она отдала свое сердце этому высокомерному и властному плейбою-политику, а затем демонстрировала своей аудитории тон и жесты, которые она выработала с ним? Ланни спросил ее, а она рассмеялась и сказала, что жизнь настолько сложна и запутана, и ей не удалось разгадать её и распутать её множество узлов. А вот это президентский агент узнал наверняка. Эрнст Камилло Мария Рюдигер, принц фон Стархемберг был вне политики, так можно было понять из того, что сказала его будущая принцесса. Она заявила, что никогда не репетировала перед камерой, а всё шло прямо из ее сердца. Она рассказала, как Эрнст отправился в Рим, чтобы переговорить с Муссолини и попытаться получить поддержку дуче против интриг Шушнига. Это только подтвердило, что собственные сторонники Эрнста продали его в обмен на должности и продвижения по службе. Это была та вещь, которая сделала политику настолько отвратительной, и вызвало у звезды сцены и экрана желание бежать от grand monde и жить в хижине. Во всяком случае, так она сказала сыну американского миллионера за обеденным столом венского аристократа, который обслуживали несколько слуг в ливреях, ступавших по бархатным коврам, помещая с благоговением перед ней отборные вина и наиболее изысканно приготовленные блюда. Ланни Бэдд, поклонник театра, возможно, задавался опросом, была ли это тоже была игра, а если да, то, как скоро опустится занавес.

В обязанности агента президента входила беседа с Шушнигом, образованным иезуитами доктором права, захватившим судьбу этой несчастной страны. Ланни хотел, чтобы это произошло естественно без испрашивания аудиенции. Он посещал один за другим великолепные приемы и позволил распространиться слухам, что он недавно разговаривал с Гитлером. И вскоре члены правительства искали встречи с ним. И когда его представили канцлеру на концерте, то этот озабоченный джентльмен увёл Ланни в библиотеку. Его Превосходительство был высоким блондином, интеллектуалом около сорока лет с серо-голубыми глазами, небольшими светло-каштановыми усами и в черепаховых очках. Когда он улыбался, то показывал ровные белые зубы и производил впечатление симпатичного профессора колледжа, молодого Вудро Вильсона.

Он сразу начал задавать вопросы. Что же самый опасный и необъяснимый немецкий фюрер действительно хочет? Ланни ответил, что он действительно не знает, и не думает, что сам Ади это знает. Ади был человеком импульсов и интуиций. При этих словах канцлер доктор, казалось, съёжился. Он был очень испуган и не предпринял никаких попыток скрыть или замаскировать свои чувства. Ланни понял, что тот не был человеком большой силы. Он, как говорится, управлял "железной рукой", но это давалось ему довольно легко. Полиция и военные делали грязную работу, а глава правительства может улыбаться или читать молитвы, чему он отдает предпочтение. Это была знакомая форма правления. Старый австрийский деспотизм смягчался Schlamperei, то есть, небрежностью, неэффективностью.

Это любезное Его Превосходительство говорило так, как будто хотело переложить своё слишком тяжелое бремя на собеседника. Австрия, настаивал он, была создан диктатом союзников, которые выиграли мировую войну, а теперь отказываются от ответственности, которую повлекла их победа. — "Что будут делать Франция и Великобритания, герр Бэдд?" И герр Бэдд должен был признать на свой страх, что они не собираются делать очень много.

— Почему несколько лет назад Франция угрожала войной только потому, что немцы говорили о таможенном союзе с нами!

"Я знаю это", — сказал Ланни. — "Но с тех пор утекло много воды. Гитлер построил армию, а генерал Геринг много самолетов".

"Ach, du Lieber Gott!'' — воскликнул благочестивый католик. — "А что вы в Америке ждали? Вы пришли сюда и разбили нас. Это ваши войска, высадившиеся в Салониках, заставили капитулировать Болгарию, и это было началом конца".

"Вы можете быть уверены, что пройдёт долгое время, прежде чем мы сделаем что-либо подобное снова", — успокоительно заявил Ланни. — "Мы думали, что мы освободили народы Европы, и надеялись, что они будут управлять собой сами".

"У нас", — ответил канцлер, — "под свободой понимается марксизм, а в настоящее время он стал большевизмом, и нет больше свободы ни для кого, кроме комиссаров. Америка должна послать нам мудрого человека, который сможет решить эту проблему для нас".

Ланни было жаль, но не мог претендовать на роль этого человек. Даже в этом случае, Его Превосходительство хотел поговорить с ним более подробно, чем это было возможно на концерте. Сможет ли он прийти на Баллплатц завтра? И собеседник ответил, что был бы очень рад. Он пришёл и выслушал горячий призыв защиты Австрии со стороны Америки, Англии и Франции. По-видимому, канцлеру доложили, что у Ланни было много богатых и влиятельных друзей в каждой из этих стран. Он хотел, чтобы Ланни понял, что однопартийная диктатура, под которой находится его страна в настоящее время, является самой доброжелательной, христианской, действующей на благо страны и имеющая поддержку всех значимых элементов общественности.

Сказав это, диктатор начал спрашивать своего американского гостя, почему Гитлеру и Муссолини удалось привлечь на свою сторону такую большую часть рабочих. Ланни знал, что Шушниг имел в виду сорок процентов голосов марксистов, которые были настроены против его режима. Ланни отважился: "Если вы не против моей откровенности, это случилось, наверное, потому что фюрер и дуче выдвинули социальную программу?"

— "Aber! У меня тоже есть социальная программа, герр Бэдд, лучшая в мире. Я следую программе Папы Пия XI, изложенной в его энциклике Quadragesimo Anno, которая не противопоставляет богатых бедным, а стремится равной справедливости и братству между ними".

"К сожалению", — ответил гость, — "сейчас нерелигиозный век, а программа, чтобы завоевать популярность, должна быть более грубой и более кричащей". Его Превосходительство объяснил, что у австрийского народа уже давно было желание объединиться с немецким народом в дружбе и на равных условиях. Но его нельзя заставлять делать это силой и управлять им такими хулиганами и помойными крысами, которых нацисты нашли здесь, в Вене. С этим народ будет бороться bis zum Tode, насмерть. Народ никогда не подчинится, niemals, niemals. Канцлер повторял это слово десятки раз в течение своей речи, и Ланни хотелось бы знать, кого он пытался убедить, своего гостя или себя? Конечно, он не мог рассчитывать убедить Гитлера на таком большом расстоянии!

Послом фюрера в Вене был Франц фон Папен, известный как "джентльмен-жокей". Человек, который своей жизнью демонстрировал формулу Гамлета, что можно жить с улыбкой, и с улыбкой быть злодеем. В первой половине мировой войны этот прусский аристократ был атташе немецкой дипломатической миссии в Вашингтоне, в его функции входила вербовка и оплата диверсантов для взрывов оружейных заводов и заводов боеприпасов. Практичный, но не всегда к месту, он сохранил корешки своих чековых книжек, чтобы доказать, что он честно израсходовал деньги. На обратном пути в Германию британцы захватили его и его бумаги, и отправили захваченные бумаги американскому правительству. Так что теперь Фрацхен не может посещать многих своих друзей в Вашингтоне и Нью-Йорке. Там против него большое жюри вынесло обвинительный акт.

Ланни встречался с ним сначала на приеме в доме генерала графа Штубендорфа в Берлине. Потом у Геббельсов и в других местах. Тонкий, бледный, седоватый блондин со светлыми седыми усами, учтивый и элегантный, с длинным "конским лицом" глубокими морщинами, но всегда улыбающийся, он расскажет все, что, по его мнению, хочет услышать собеседник. Он должен иметь энциклопедическую память, чтобы помнить, что он говорил каждому из них в течение года. Раз в своей жизни он пытался говорить правду, и чуть было не заплатил за это своей жизнью. Через год или более после того, как фюрер взял власть, супер-дипломат решил, что режим кончился, и он выступил с речью, призывая к свободе прессы. В результате, он подвергся нападению в своем кабинете во время Ночи длинных ножей и ему выбили несколько зубов.

Гитлер никогда не доверял ему, но будет использовать его, держа его на коротком поводке. Через год-полтора назад он подписал с Шушнигом торжественное соглашение между правительствами двух стран о дружбе и невмешательстве во внутренние дела друг друга. Католический канцлер должен был предположить, что немцы будут держать свое слово. Но если это так, то почему число их агентов в Австрии было удвоено, и почему они днем и ночью снуют в дворцовых офисах фон Папена на Меттернихгассе? Почему немецкое туристическое агентство, со штаб-квартирой в Отеле Бристоль постоянно принимает торговцев, техников, студентов, преподавателей и простых туристов в постоянно растущих количествах? И что такое "Комитет семи" со штаб-квартирой в доме № 4 по Тайнфальтштрассе, состоящий из самых ярых нацистов, которые активно вербуют сторонников и никогда не нуждаются в средствах?

"Францхен", так называли Папена, подошел к Ланни на одном из светских приемов, приветливо поболтал с ним и пригласил его на обед. Ланни с радостью принял приглашение, потому что он начал думать, что он тоже был светским парнем и сможет получить от джентльмена-жокея, не меньше чем джентльмен-жокей может получить от него. Узнал ли Францхен случайно о визите Ланни к Гитлеру? Или он хотел узнать об этом для своего собственного удовольствия, или Гитлер попросил его проверить слишком благовидного американца? Или же Францхен подозревал, что Гитлер послал американца, чтобы проверить слишком благовидного пруссака? Все эти вопросы для практикующего телепата. Только он мог разобраться в мыслях этой узкой аристократической головы!

Ланни говорил банальности, которые должно быть раздражали его хозяина, заплатившего за изысканный обед в отдельном кабинете жокей-клуба. Ланни говорил, что процветание, которое принес в Германию Адольф Гитлер, было чудом света. Ликвидация безработицы социальным вкладом. Ланни рассказал, что он слышал, как важные деловые люди говорили об этом, включая его собственного отца. Пусть Францхен процитирует это фюреру, если захочет!

Через некоторое время гость сделал паузу, чтобы его хозяин мог задавать вопросы, и таким образом раскрыть свои мысли. Вскоре стало очевидным, что Папен хотел бы знать, что Ланни делает в Вене. Видимо, он не верил, что тот изучает цены на работы Дефреггера и фотографирует те, чьи цены показались ему приемлемыми. Ланни объяснил, что Вена была восхитительным городом для проживания. Музыка была замечательной, беседы занимательными, дамы красивыми, а доллар имел большое преимущество над шиллингом. Всему этому Францхен улыбался в знак согласия и более настойчиво задавал вопросы. С кем герр Бэдд встречался, что ему особенно понравилось?

Воображение Ланни было занято Норой Грегор. Милым созданием как вне сцены, так на ней. Он только случайно упомянул ее мужа. Венский диалект называл его borniert, то есть ограниченным. Но венский диалект слишком изыскан, чтобы найти именно правильное слово. Принц Эрнст был действительно человеком заурядного ума. Он ненавидел город, и чувствовал себя гораздо счастливее среди людей своего собственного сорта, носящих брюки йодлеров и зеленые шапочки с перьями. В парламенте, до того, как он был закрыт, люди называли его "лужённой глоткой", но в быту его поведение характеризовалось легкой фамильярностью, даже веселостью, когда он не волновался по поводу содержания своих многочисленных замков.

С кем еще встречался герр Бэдд? Jawohl, он имел восхитительный Unterhaltung с графиней Верой Фуггер фон Бабенхаузен, которая только что приехала из своего замка и привезла с собой на зиму в город своих четырех маленьких Фуггеров. Ланни, конечно, не стал сплетничать. Он ожидал, пока хорошо информированный посол сам не упомянет о любовной истории, которая развивалась между этой богатой леди и Его Превосходительством доктором фон Шушнигом. Какая странная вещь, что оба крыла австрийского фашизма были заняты скандальными разводами в этот критический момент! Сам канцлер был вдовцом, но, к сожалению, муж графини был еще жив, что делало необходимой утомительную и сложную церковную процедуру.

Ланни знал, что сам Папен был католиком, поэтому он не отважился комментировать те хитроумные способы, посредством которых Святая Матерь Церковь, отрицая развод ее скромных прихожан, всегда может найти предлог, по которому может аннулировать брак с наследницей большого состояния, не говоря уже о государственном деятеле, который сможет защитить средства, которые Церковь получила от продажи таких милостей богатым дамам. Ланни вежливо спросил, как этот вопрос решается сейчас, и узнал, что развод был одобрен церковными судами города и страны, а также, что положительное решение ожидается от церковного суда в Риме.

Ланни тщательно отработал технику передачи информации, которой его слушатель уже обладал, или которая не может нанести никакого вреда. Он практиковал эту технику на генерале Геринге и сумел поставить себя хорошо информированным, но в то же время сдержанным. Теперь он использовал этот метод на одном из самых хитрых интриганов в мире. Папен, конечно, не верил любому порядочному человеку. Но во что-то он должен был верить? Подумал ли и понял ли он, сколько тайн раскрыл он американцу поставленными им вопросами и теми, которые он не спросил? Может быть и верно, что язык создан для того, чтобы скрывать мысли. Но когда есть так много скрываемых мыслей, и когда, на самом деле, нет ничего важного, что не нужно скрывать, то самое случайное слово может стать динамитом. И тогда ничего не остается для супер-дипломата, как съесть свой обед в одиночку и в тишине.

Ланни редко ел в одиночку, потому что в этом старом городе было очень много людей, у которых были прекрасные дома, и которые хотели услышать заграничные новости. Или, возможно, у них были прекрасные дома, но не было денег, чтобы содержать их, и они хотели, чтобы американский искусствовед нашёл покупателей на их картины. Он выслушал многих людей, некоторые из которых говорили шепотом и временами оглядывались. Он собрал массу информации, сортируя её в своем уме, пытаясь решить, чему верить. Он узнал, что там, где свобода прессы была отменена, слухи процветают как сорняки в саду. Слух начинает распространяться и проходит массу ушей и ртов, а на следующий день возвращается в такой форме, что его создатель не признает его. Никогда сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт не слышал так много диких историй, как в Вене под доброжелательной католической диктатурой. И их нельзя было проверить, потому что всегда люди, которые знают правду, были вне досягаемости.

Это обстоятельство заставило Ланни пропустить то, что могло бы стать потрясающей "сенсацией". Однажды утром, когда он брился, он получил звонок от некоего герра Грюсснера, с которым он познакомился шесть лет назад как драматическим критиком одной из газет. Ланни пригласил джентльмена подняться к нему в номер, и был в шоке от изменения его внешнего вида. Тот потерял свою должность и покатится вниз, как и многие тысячи других. Те волосы, которые у него остались, поседели, его лицо было в морщинах и изможденным, и у него был кашель. Ланни предположил, что это должно было быть "просьбой о вспомоществовании", и, жалея беднягу, был готов достать свой кошелёк.

Но это было не так. Герр Грюсснер быстро перешел к делу, как будто опасаясь, что этот богатый и элегантный американец может не дать ему время для тактичного подхода. У него были определенные журналистские связи, которые он не имел права разглашать. Достаточно сказать, что у него имелась информация крайне неотложного характера, он начал волноваться, когда говорил об этом, и его восковые щеки даже покраснели. Он слышал, что Ланни имел беседу с Его Превосходительством канцлером, а эта новость была столь вопиющей, что Его Превосходительство должен узнать о ней немедленно.

"Вы не знаете венцев, кто может это рассказать ему?" — удивленно спросил американец.

— Вы не понимаете ситуацию в нашей несчастной стране, герр Бэдд. Любой, кто расскажет такую историю, предполагает определенную ответственность, а я горемыка не могу себе позволить иметь сильных врагов. Я пришел к вам, потому что вы посторонний человек, и в таком положении, что вам не может быть причинен вред. Bitte, um Gottes willen, послушайте то, что я должен сказать.

"Конечно", — сказал посторонний. — "Я послушаю, но я не могу обещать, сделаю что-нибудь с этим".

Был исполнен ритуал выглядывания за дверь, а затем перехода на шепот, смешанный со страхом. Шла речь о том Комитете Семи, нацистских активистах, у которых была штаб-квартира по адресу дом 4 Тайнфальтштрассе, и которые были почти готовы обострить ситуацию в Австрии. Их план заключался в старой надежной провокации. Они собирались организовать возмущение перед немецким посольством, а затем обвинить в этом видных антинацистов, членов австрийского легиона. Посол фон Папен будет застрелен, и это, конечно, вызовет возмущение в Берлине и ввод в Австрию подразделений рейхсвера, которые были недалеко от границы.

"Я знаю, герр Бэдд", — упорно продолжал бывший критик, — "что это звучит как мелодрама, жанр, который я много раз видел на сцене, и заслуживал мое критическое презрение. Но я уверяю вас, что это правда, я знаю это, как если бы я сам присутствовал в кабинете доктора Тавса, секретаря и руководителя этой Секретной семерки".

Тревожный звонок прозвучал в голове Ланни. Это может быть всем, чем угодно. Это может быть Францхен, пытавшийся выяснить отношение Ланни к самому себе. Опять же, это может быть Шушниг, который делал то же самое. Или это может быть правдой, кто знает? Заговор в заговоре, как набор китайских головоломок! Нет сомнений в том, что нацисты были бы совершенно готовы пожертвовать жизнью "джентльмена-жокея", на которого они никогда не могли рассчитывать полностью, в обмен на захват древесины, пшеницы и железной руды Австрии под благовидным предлогом. Но, с другой стороны, было так же вероятно, что враги доктора Леопольда Тавса и его комитета стремятся вовлечь их в неприятности с полицией Вены. Ясно только одно, что это не было делом американского Kunstsachverständiger!

Ланни очень мягко и тактично сказал, что он находится здесь, чтобы найти для клиента хорошую работу Дефреггера. Если герр Грюсснер знает такую, то он был бы рад заплатить ему небольшие деньги. Но вмешательство в австрийские политические дела, безусловно, герр Грюсснер должен видеть, было бы безнадежно плохим вкусом для гостей этой страны.

Слезы навернулись на глазах этого бедного больного человека. Он признал, что думает только о безопасности своей страны. Что он может сделать, даже рискуя своей жалкой жизнью? Он не мог получить доступ в Баллплатц, находящейся под наблюдением днем и ночью пехотной гвардии. Если он будет говорить с любым подчиненным, то как он узнает, что сообщение будет доведено до Его Превосходительства? Правительство кишит шпионами и предателями. Везде были нацистские агенты — "буквально везде, герр Бэдд. Они могут обыскать вашу комнату или шпионить за приходящими. Для такого человека, как я, действия в этом вопросе будет означать занесение в списки, и в случае удачи в их планах и ввода войск в Вену, я угожу в концлагерь".

— Мне очень жаль, герр Грюсснер, но я не могу принимать никакого участия в политической борьбе вашей страны.

Таким образом, Ланни был суров. Он несколько ослабел, дав бывшему критику несколько шиллингов, и увидев его разрывающимся между гордостью и отчаянной нуждой, благодарившего богатого американца, прося у него прощения за то, что он жалкое ничтожество, ein jämmerlicher Kerl.

Ланни мог бы отослать эту историю анонимно Рику. Но он сомневался в ее истине, и провел несколько дней, ожидая, как на него, возможно, постараются набросить сеть интриг. Но почти сразу все кафе Вены зажужжали новостями, и только частично в контролируемой прессе появилось сообщение. Полиция совершила налет на штаб-квартиру доктора Тавса и изъяла массу документов, подтверждающих заговор нацистов в организации налета на их собственное посольство в Вене. Были найдены несколько различных редакций программы. Одна застрелить посла фон Папена была подписана "Генрих Гиммлер" и включала в себя указание обвинить в этом коммунистов. Другая о вводе подразделений рейхсвера, дислоцированных близ Мюнхена, была подписана "Р.Г.", все согласились, что это означало Рудольф Гесс.

Информация, которую собрал Ланни, была не настолько конфиденциальной, чтобы её нельзя было отправить, конечно, анонимно. Письмо Геннеричу говорило, что Австрия будет присоединена к Германии в течение следующего месяца или двух. Что Шушниг угрожал сопротивляться, но почти наверняка не будет. Что Муссолини знает, что произойдет, но будет делать вид, не знал этого, потому что для него это знание будет слишком унизительно. Что британское правительство разрешит этот захват, хотя оно будет публично протестовать против него. Что Британия не позволит Франции сделать что-нибудь, даже если Франция этого захочет, но она не захочет. Ланни послал копию этого письма воздушной почтой Рику, а затем сел в поезд на Берлин.

Вернувшись в Адлон, он мог бы общаться непосредственно с фюрером, но из-за вежливости проконсультировался с Генрихом, который до сих пор обеспечивал его доступ. Генрих поблагодарил его, но сказал, что было бы лучше, если бы Ланни сейчас сделал это самостоятельно. Для подчиненного знать слишком много о делах великого человека это не очень хорошо. И нельзя лезть туда, где ты не нужен. Осторожный чиновник ничего не знал о медиумах и духах, и, возможно, фюрер не хотел бы, чтобы он знал. Генрих дал хороший совет: Лучше подождать день или два, а то вновь возникла проблема в Parteileitung, и важные лица были в плохом настроении.

Всякий раз, когда это случалось, существовал человек, у которого можно было узнать всё, им была Хильде фон Доннерштайн. "Ach, grossartig!" — воскликнула она. — "Берлин самый интересный город в мире! Приходите на кофе!" Так Ланни пошел, и вместе с пирожным, подаваемым к кофе, ему была предложена прелестная бонбоньерка, наполненная вкусными скандалами. Генерал Вернер фон Бломберг, Министр обороны, человек, ответственный за программы перевооружения, женился на своей секретарше. Для высокопоставленного Юнкера это было немыслимо, но Die Nummer Eins и также Die Nummer Zwei поддержали его и публично подтвердили это, присутствуя на свадьбе. Теперь высокомерный воин наслаждался своим медовым месяцем на теплом солнечном Капри, а вот в ледяном Берлине обнаружили, что новобрачная в ее молодости была дамой легкого поведения, чтобы не сказать больше. Номер один был в ярости и жевал дорогостоящие ковры на полу канцелярии, согласно своей привычке, когда его подчиненные вели себя плохо.

Ланни спросил о паранормальных исследованиях, и Хильде сказала, что она разговаривала с людьми, которые должны были знать, но не смогли узнать, есть ли в свите Die Nummer Eins какой-нибудь астролог или медиум в настоящее время. А один из них заявил, что великий человек никогда не интересовался этой проблемой, и все это были просто досужие сплетни. Тем не менее, Рудольф Гесс, известный как заместитель фюрера, все время жил в окружении гадателей. Хильде узнала, что теперь он возлагает свои надежды на пророчества старой женщины, некоей "Эльзы" в Мюнхене, и что время от времени он консультировался с берлинским "профессором" оккультных искусств по имени Бруно Прёфеник. Хильде не знала, откуда он взялся или что это за имя, но светские дамы много говорят о нём. "Как я могу его найти?" — спросил Ланни, и она ответила: "Он должен быть в телефонной книге", что и было на самом деле.

Ещё сплетни. Княгиня рассказала о последних событиях в семействе Геббельсов. "Вы знаете, что Магда бежала в Швейцарию?" — спросила она, и Ланни сказал: "Я слышал об этом". Если бы он играл честно, то сказал бы: "Я ее там встретил", — а потом как прекрасно они провели бы время! Вместо этого он позволил Хильде сообщить, что два здоровых нациста в штатском подошли к Магде в гостинице Цюриха и намекнули, что если она сразу же не вернётся, то что-то ужасное может случиться с ее детьми. Так что она вернулась в Берлин, и она и ее "Йокль" зажили еще раз в согласии, по крайней мере, публично. "Arme Frau!" — воскликнула Хильде.

Печальный мир, и княгине Доннерштайн было жаль всех женщин, включая себя. Она начала рассказывать Ланни о своем собственном положении, о котором он узнал в прошлом от Ирмы. Он предпочел бы не слышать этого больше, но сказать так, было бы грубо. Хильде вышла замуж очень молодой, и на самом деле почти девочка не знала, что её ждёт. Титулы и суетная соблазнительность производит большое впечатление на молодых, но они не достаточны для повседневного счастья тем, у кого есть сердце. Князь был строгим педантом и ожидал повиновения от своей жены, как от своего рода высшего служащего. Хильде обладала собственной индивидуальностью и волей. Они поссорились и теперь редко разговаривали, только публично, так же, как Магда и ее маленький доктор. — "Конечно, Гюнтер", то ее муж — "идет туда, куда ему заблагорассудится и делает то, что ему нравится".

Ланни без труда догадался, куда все это ведет. Хильде видела холостяцкое состояние одинокого американца, и ей было жаль его. Она думала, что Ирма относилась к нему плохо, и не могла понять, как любая жена могла порвать с таким мужем. Она хотела, чтобы Ланни знал, как она к нему относится. Она делала ему комплименты, и он должен был быть признателен. Прямо сейчас Гюнтер был далеко, занимаясь делами в своих имениях, которые занимали большую часть его мыслей. Без сомнения, у него там была какая-то молодая женщина. Прусский аристократ всегда имел, что хотел. Таков был древний обычай.

Завидный холостяк, сохранивший молодость на протяжении многих лет и до сих пор обладавший таким же внешним видом и чувствами, не раз сталкивался с чрезвычайными ситуациями, такими, как эта. Для таких случаев у него был с собой целый арсенал отговорок, из которого он в любую минуту мог выбрать наиболее правдоподобную. В каждом случае дружба будет поставлена на карту, но дружба с Хильде представляла ценность для Ланни. Он мог бы сказать ей, что его мать выбрала ему невесту. Но это, возможно, не произвело большого впечатления на леди, которая была больше, чем немного невротиком, и девиз которой в жизни был Carpe diem[61], или, как пелось в немецкой песне: "Pflücket die Rose, eh' sie verblüht"[62]. И если говорить о каком-то моральном кодексе, то это звучала бы утверждением, что он был лучше, чем она. Это было бы обидно и могло закончить эту ценную дружбу.

Так что теперь с самой деликатностью и трогательной откровенностью Ланни поведал о таинственной слабости, которой он начал страдать и о тех процедурах, которые он принимал. Он выразил надежду, что Хильде ничего об этом не будет говорить. И на этот раз он мог быть уверен, что она выполнит его просьбу. Иначе, как бы она могла объяснить, каким образом она получила такую информацию? Нет, она жалела его, и немного боялась за него, и дружба будет продолжаться на самых приятных платонических условиях.

Путешественник вернулся в свой дорогостоящий отель, а на его дорогостоящей почтовой бумаге написал записку профессору Бруно Прёфенику, который проживал в престижном районе немецкой столицы. Ланни объяснил, что является американским искусствоведом, старым другом фюрера, а также генерала Геринга. В течение многих лет он изучает медиумов и с ними связанные явления и был наслышан о даре профессора в этой области. Он находится здесь с кратким визитом и хотел бы проконсультироваться с профессором в качестве клиента и, если это возможно, обсудить множество идей, представляющих взаимный интерес. Не оставляя никаких шансов на недопонимание, он заявил, что он готов заплатить за уделённое ему время. Он послал это письмо с нарочным, и не удивился, когда тот же посыльный принес ответ о том, что занятой человек отложит все другие дела и примет герра Бэдда в тот же вечер.

Явно, этот мистик-мастер извлекал видимую пользу из своих талантов, какими бы они ни были. У него был прекрасный дом и, по крайней мере, один слуга в ливрее. Первое, что можно увидеть в его прихожей был японский танцующий демон, склонившаяся фигура выше метра высотой, вырезанная из черного эбенового дерева, отполированного до блеска, как стекло. Фигура имела злобные желтые глаза, сделанные из топазов, и два ряда белых зубов, вырезанных из слоновой кости. В конце коридора была большая ниша в виде молельни, но содержащей не одного бога, а целые десятки. Профессор собирал по всему миру идолов и священные изваяния разных религий, древних и современных, и его выставка сделала бы честь музею.

Сам хозяин был стар и имел длинные седые усы и две бороды, по одной свисающей из каждой щеки. Это делало его похожим на китайского ученого. И, возможно, это ему нравилось. Он носил черную куртку из китайского шелка с маленькими золотыми свастиками на ней. Его глаза были маленькими, темными и проницательными, а его лицо выражало доброжелательность. Со многими поклонами и приветствиями на немецком языке с неопределенным акцентом он привел Ланни в просторный кабинет. Кабинет был наполнен астрологическими прибамбасами: глобусами, зодиакальными картами и диаграммами, шкафом с черными шторами, хрустальным шаром, спиритической доской, тибетским молитвенным колесом, нарядом конголезкого человека пантеры с железными когтями, утыканной гвоздями молитвенной куклы из Гаити, и в одном углу стоял миниатюрный тотемный столб с Аляски.

На полированном полу, не укрытым ковром, Ланни заметил нарисованный черной краской большой двойной пятиугольник в круге. Это, как было объяснено позднее в ходе вечера, было место для заманивания и захвата оборотней, очень древняя практика. А вот без объяснения осталось появление привлекательной смуглой девушки, возможно, четырнадцати лет, с Явы или, возможно, из Бали, которая ходила по теплому кабинету в чем мама родила. Она принесла кофе и турецкий кальян для своего хозяина. Она, очевидно, понимала приказы, но не издала ни одного звука в течение всего вечера, так что Ланни задался вопросом, была ли она немой. В открытом камине горел огонь, и перед ним лежала большая шкура тигра. Когда девушка не выполняла приказов, она сидела на ней неподвижно, как Будда, и красноватый свет сиял на ее гладкой коричневой коже.

Усадив своего гостя в кресло, а себя в другое, маг выразил свою радость по поводу встречи с другом фюрера, который был им общим другом, и с которым маг проводил сеансы. Он никогда не слышал о герре Бэдде, сказал он, но не задал никаких вопросов, потому что он хотел создать гороскоп гостя до того, как узнает о нем больше. Занятия астрологией были запрещены, но, несомненно, закон будет смягчен для иностранца и друга великого человека. После создания гороскопа, профессор вошел в транс, особое состояние, зарезервированное только для адептов. Маг хотел посмотреть, что расскажут ему духи о будущем герра Бэдда и о его друзьях, которых тот, без сомнения, имел много в мире, где всем нам зарезервировано место.

Все это звучало хорошо отработанной заготовкой, и Ланни быстро решил, что здесь был дружелюбный и внешне вполне убедительный шарлатан. Но это не означало, что он не может иметь настоящего параномального дара, и работать двумя методами в зависимости от обстоятельств. Ланни сообщил день и год своего рождения, и полчаса смотрел и слушал, как астролог готовил карту, анализирующую его характер и предсказывающую его очень приятное будущее. После этого старик вошел в шкаф, задернул шторы, и вошел в "особый" транс. Смысл которого, конечно, заключался в большей стоимости. Из шкафа слышались стоны и вздохи, за которыми последовал удивительно глубокий и громкий голос, объявивший себя королём Богемии Оттокаром I.

То, что рассказал этот персонаж, было бы действительно замечательно, если бы оно было подлинным. Дух Марселя Дэтаза объявился почти сразу и передал вполне правдоподобные сообщения для своего пасынка, своей вдовы и своей дочери. Марсель был доволен, как Ланни распоряжался его картинами, хотя на земле, он не очень заботился о славе или деньгах. Он сообщил, что был доволен новым браком Бьюти. Сам он был счастлив в мире духов, рисуя много картин, которые были лучше, чем те, которые он когда-либо рисовал на земле. Он посылал сообщения Ланни всякий раз, когда у него была возможность, и будет продолжать делать это. Кроме того, он послал сообщение Робби Бэдду, о том, что производство военных самолетов имело гораздо большее будущее, чем любая другая отрасль производства вооружений. Робби должен стать чрезвычайно богатым человеком, и хотя деньги не ценились в мире духов, и уж тем более духами художников, но ведь Робби помогал своей собственной стране и стране Марселя, а также стране генерала Геринга. Мир между этими тремя великими народами создаст фундамент, который простоит тысячу лет.

Последнее наиболее экстраординарное заявление было единственным, что не публиковалось в берлинских газетах в течение последних нескольких лет. Всё, что нужно было сделать профессору, это попросить в редакции газеты содержание их архива на имя американца Ланни Бэдда. Или, если быть более осторожным, то отправить туда своего секретаря на такси, чтобы переписать данные и вернуться обратно. Ланни не имел ни малейшего сомнения в том, что нечто подобное было сделано. Но это не беспокоило его, потому что он пришел сюда не для параномальных исследований, а для совершенно иной цели.

Поэтому, когда профессор вышел из шкафа, то гость сказал ему, что его откровения были удивительными, а Сеанс удовлетворил его гораздо больше других, которые он когда-либо посещал. Это сделало их друзьями, и они провели остаток вечера, обмениваясь мистическими знаниями. Профессор вскоре обнаружил, что этот богатый любитель действительно знает то, о чём говорит. У него дома было множество записей, и его память сохранила значительные события. Его истории были настолько впечатляющими, поскольку они касались таких возвышенных кругов: сэра Бэзиля Захарова в Монте-Карло и леди Кайяр в Лондоне, частной яхты, крейсировавшей в Средиземном море, дворцов по всей Европе, ранения сына баронета во время войны и убийства канцлера Дольфуса в Вене. Да, Ланни еще раз рассказал эту историю, которую он придумал для Ади Шикльгрубера. Он рассказал истинные истории об обстоятельствах своей собственной жизни и своего окружения, желая снабдить нацистского мистагога информацией, которую тот хотел получить.

Профессор не упустил своего участия в беседе. У него тоже были замечательные опыты, и он добился выдающихся успехов. Как ни странно это может показаться, но он тоже был в контакте с монастырем Додандува на Цейлоне и может установить телепатический контакт с ним в любое время. Да, там были немцы, и они распространяли Евангелие Herrenvolk. Кроме того, профессор знал сэра Бэзиля Захарова в реальной жизни, и иногда от него были сообщения из мира духов. Если Ланни желает ему что-то сообщить, то безопасная доставка его сообщения может быть гарантирована. Да, профессор владеет гипнозом во многих формах, и может загипнотизировать любого медиума и вызвать астральное тело этого медиума, чтобы послать его в любую часть мира, даже на Цейлон, и вернуть с желаемой информацией. Он мог командовать земными духами, а также духами из небесных сфер. Короче говоря, Просперо, Калиостро и Нострадамус были любителями по сравнению с этим национал-социалистским чародеем, который имел в своём распоряжении все методы современной науки. Или во всяком случае, весь её лексикон.

Совершенно случайно в ходе этого обмена идей Ланни представил конкретный вопрос, который по-настоящему его интересовал. Он не уделил ему особого внимания и был осторожным, не останавливаясь на нём слишком долго. — "Скажите, герр профессор, вы когда-нибудь встречались с духами на ваших сеансах, которые казались заблудившимися и приходили снова и снова без всякой видимой причины?"

"Да, действительно", — сказал чародей, он никогда не мог признать, что с чем-то не встречался. — "В конце концов, мне всегда удавалось выяснить, кто они и что они хотят, и я даю им это, если это возможно".

— У меня в записях есть несколько случаев, которые могли бы вас заинтересовать, чтобы поработать с ними. Могу ли я дать вам пример, или я докучаю вам?

— Совсем нет, герр Бэдд. Приятно встретить человека, который действительно понимает значение таких явлений.

— Ну есть дух, который называет себя Люди, он был коммерческим художником здесь в Берлине, так он рассказывает о себе. Он, по-видимому, умер мучительной смертью. Я не смог заставить его рассказать об этом. Он либо не знает своей фамилии или еще стесняется говорить об этом. Всякий раз, когда я задаю эти вопросы, он угасает и не возвращается в течение нескольких месяцев.

— Возможно, он представляет собой фрагмент диссоциированной личности.

— Это то, что я думал. Я спрашивал его, почему он приходит ко мне, и он отвечает, что он знал меня в Берлине. Я не могу вспомнить какого-нибудь умершего Люди или Людвига. Конечно, у меня было много дел в Берлине, и были установлены знакомства с множеством людей. На одном приёме знакомишься с несколькими десятками людей. И, конечно же, как пасынок Марселя Дэтаза, я встречал большое количество художников всякого рода. У нас была персональная выставка в Берлине около четырех лет назад, и на ней побывали все художники, известные и скромные. В течение нескольких недель я встречал их сотнями.

— Несомненно, вы встречались с этим человеком, и его мысли привязались к вам. Вы были важны для него, потому что вы и ваш отчим вместе представляли то, что он хотел, но не мог этого достигнуть.

— Это может быть. Но я вам не все сказал.

— Пожалуйста, продолжайте.

— Месяц или два назад пришла женщина, которая сказала, что она жена Люди. Это кажется маловероятным, что может существовать такая пара по имени Люди и Труди, их можно было бы принять за персонажей водевиля. Потом женщина говорит: Люди и Труди Шульц, но затем она снова называет фамилию Мюллер. Не понятно, почему она меняет фамилию. Она ищет Люди, а он ищет её, но они никогда не встречаются.

— Конечно, ваш контроль должен был устроить их встречу!

— Можно было бы думать и так. Но Текумсе своеобразный контроль. Каким-то образом он понимает немецкий язык, но возражает против его использования. Как он говорит, что эти два духа начинают исчезать, когда он разговаривает с ними, и он устал от них. Я должен признать, что у меня появилось то же самое чувство.

— Возможно, они имели какую-то трагедию в своей жизни, преступления или самоубийство.

— Я думаю, что это весьма вероятно. Но они кажутся безобидными существами, и я стараюсь не задеть их чувства. Но они прерывают мои исследования и создают неудобство, особенно теперь, когда их стало двое.

— Мы посмотрим, что мы можем узнать о них, герр Бэдд. Возможно, если бы мы сведём их вместе, они уйдут своим путем.

"Дух об руку с духом", — сказал гость, улыбаясь; а затем, через некоторое время: "Кстати, герр профессор, мне сказали, что вы проводили сеансы с Рудольфом Гессом".

— Много раз. Он один из моих старых друзей с тех времен, когда нацистскую фортуну было не так легко предсказать, как сейчас.

— Я могу поверить, что это так. Я имел удовольствие встречаться с герром Гессом в Бергхофе в последний раз, когда я там был. Я собираюсь быть там снова в скором времени, и если я увижу его, то расскажу ему об этой встрече.

— Я пошлю мое астральное тело, чтобы узнать то, что вы и он делаете, и расскажу вам об этом в следующий раз, когда мы встретимся.

— Это будет очень интересно, герр профессор. Вы можете рассчитывать на мое участие в этом увлекательном вопросе. Я понимаю, что я только неофит, в то время как вы один из мастеров.

— Вы самый перспективный ученик, герр Бэдд, и я буду счастлив, раскрыть вам все секреты, имеющиеся в моем распоряжении.

Пришло время для гостей раскланиваться, и гость спросил этого учителя, какова является надлежащим плата за этот вечерний урок. Профессор сказал, что он не собирается выставлять счёт, потому что он узнал столько, сколькому он научил. Но Ланни знал лучше, что надо принимать всерьез. Он вытащил конверт из кармана и положил его спокойно в центре стола рядом с хрустальным шаром. В конверте лежал чек на двести марок, около восьмидесяти долларов. Достаточно хороший гонорар, чтобы заинтересовать любого учителя. Чек был выписан на берлинский банк, который дал старому чародею дополнительную информацию и поставил его в положение, что он мог получить больше, если подумал, что это стоит. Опять Ланни не возражал, потому что хотел то, что он хотел, и был готов за это платить.

Ланни Бэдд имел вечную проблему в своих отношениях с Адольфом Гитлером. Ему было противно предоставлять самому опасному из живущих людей какую-либо информацию, которую он мог использовать. Но, с другой стороны, необходимо предоставлять ему какую-то информацию, в противном случае эта связь скоро разорвется. Помимо вопроса о Труди, эта связь была, безусловно, ценна для президентского агента, имеющего доступ к дому фюрера, и со временем в будущем она может иметь решающее значение.

Очевидно, что не существует такого понятия, как сдерживание этого наполовину гения, наполовину сумасшедшего. Если бы Ланни рассказывал ему вещи, рассчитанные на его сдерживание, то он стал бы сердиться. Если бы Ланни упорствовал, то он вспылил и произнёс бы речь продолжительностью в два часа. После этого он понял бы, что он зря тратил свое время, и сказал бы: "Больше не пускать этого Taugenichts!" Нет, если ты хочешь сохранить дружбу сумасшедшего короля, то должен поступать, как и другие придворные, говоря ему то, что он хотел услышать. Следить за признаками того, что он собирается делать, а затем дать ему совет, чтобы сделать это. И в его глазах будешь мудрым человеком. Последствия могут быть страшными, но не может быть никакого другого пути. ФДР попал не в бровь, а в глаз, сказав, что необходимо дать этим диктаторам веревку, и пусть они на ней повесятся.

Поэтому, когда Ланни получил вызов в новую канцелярию, он рассказал Ади Шикльгруберу довольно много из того, что он уже написал Гасу Геннеричу: что канцлер Австрии был слабым человеком, от которого могут исходить только пустые угрозы. В двух переговорах Ланни с ним не было ничего секретного. Совсем наоборот, Шушниг сказал то, что он хотел, чтобы об этом узнал весь мир. И Ланни рассказал это хозяину нацистского мира, и нацистский хозяин сиял, поскольку это было то, что он хотел услышать. Этот приятный американский искусствовед вник в суть проблем Гитлера, говорил с ключевыми людьми, проник в их мысли, оценил их характеры, и пришёл именно к тем же выводам, что и Гитлер. "Почему мои собственные люди не могут делать такие вещи?" — подумал Ади, но он не будет говорить об этом, чтобы приятный американец много о себе не возомнил и не начал повышать свою цену. Две дорогие картины, Дэтаза и Дефреггера, этого будет достаточно!

"Я очень сомневаюсь, что он будет сопротивляться, если дело дойдет до разборок", — сказал Ланни. А Ади выпалил: "А у него есть чем сопротивляться?"

— Я согласен, у него не так много, но он может создать неудобства. Вы же не хотите убивать людей немецкой крови, и вы не хотите слишком много шума в зарубежной прессе.

"Die verdammte Judenpresse!" — воскликнул Ади и начал беспокойно двигаться по комнате с теми нервными рывками, которые он делал, когда что-то его расстраивало. Он начал ругать иностранных журналистов, сравнивая их со стаей шакалов, стоящих вокруг льва и его жертвы. Ади, конечно же, был львом, а Шушниг, предположительно, жертвой, хотя Ади не сказал об этом. Он возражал против шума шакалов из-за того, что поблизости находился соперник лев, англичане, а также петух, или любой другой символ, которым можно назвать французов и их армию. Гитлер коротко ухмыльнулся и воскликнул: "Моих генералов не убедить в том, что Англия и Франция останутся в стороне".

— Я слышал, герр рейхсканцлер, что ваши генералы заняли ту же позицию, когда вы хотели переместить свои войска в Рейнскую зону, и снова, когда вы начали восстанавливать рейхсвер.

"Sehr Richtig! Одни и те же люди, и они говорили то же самое тогда в Старой канцелярии и теперь в этой самой комнате".

— Генералы хорошие советники, когда речь идет о военных вопросах, но в политических делах нужно совершенно другое мышление, я так думаю.

— Это то, что я им говорю, и я собираюсь задать им взбучку, чтобы у них кости трещали! Мы готовились целых пять лет, и зачем все это? Я что собираюсь тихо сидеть и ждать, пока германский рейх обанкротиться, потому что его армейским командирам не хватило мужества, чтобы использовать силы, которые я создал для них?

Это было почти слово в слово то, Ланни Бэдд говорил Рузвельту относительно проблемы Гитлера и его позиции. Агент президента рискнул повторить: "Если человек строит велосипед, предположительно, его намерение состоит в том, чтобы ездить, а не ходить под парусом".

— Ein ausgezeichnete Vergleich, Herr Budd! Вы обладаете удивительной способностью находить правильные слова. Я вынужден тратить свои силы и спорить с людьми, которые были воспитаны подчиняться правилам, и которые никогда не имели стимула делать что-нибудь самостоятельно в их жизни. Я скажу им: Так империи не создаются.

Ланни задавался вопросом: Неужели фюрер нацистов не понимал, что был неосмотрителен, или это была обдуманная неосмотрительность? Не думал ли он послать этого благовидного американца обратно в Вену, чтобы сообщить о железной решимости фюрера и таким образом напугать добросовестного католического ученого? Ланни имел другие цели и спросил: "Могу ли я сделать предложение, герр рейхсканцлер?"

— Я всегда готов услышать их от вас.

— Почему бы вам не пригласить доктора Шушнига посетить Вас в Берхтесгадене? Это короткая поездка, и если вы, и он могли обсудить вопросы, то он мог бы обнаружить, что ваши намерения относительно австрийцев не так уж тревожны, как он себе представлял.

— Это то, что я поручил организовать Папену, но ему это не удалось. Папен докладывает, что Шушниг боится. Он что себе думает, что я могу нанести вред гостю?

— Я не знаю, герр Гитлер. Этот вопрос не возникал в нашем разговоре.

— Как вы думаете, вы могли бы убедить его приехать?

— Я боюсь, что если я сделал бы такую попытку, то я стану вам полностью бесполезным. Мое преимущество заключается в том, что я любитель искусства и гражданин мира. Я встретил доктора в частном порядке, и мы говорили по-приятельски. Он спросил моего совета, и я дал ему. Но если я вернусь в Вену с сообщением от вас, то я утрачу этот свой статус и во всех глазах стану определенно вашим агентом. Когда я отправлюсь в Лондон или Париж, эта репутация последует за мной, и я больше не смогу услышать, что говорят мои друзья в министерстве иностранных дел Великобритании, и что они планируют делать в отношении Вены.

"Я полагаю, что это так", — неохотно признал фюрер, потому что он не любил отказываться от того, что хотел. Вслед за отвлекающим манёвром Ланни, он потребовал: "Что будут делать британцы?"

— Я должен сказать, что в основном это зависит от одного фактора, удастся ли вам убедить Уайтхолл, что ваша конечная цель Москва.

— Что еще я могу сделать, чтобы убедить их? Разве я не подготовил и подписал Антикоминтерновский пакт с Италией и Японией?

— Это совсем не то же самое, если сказать, что вы собираетесь использовать свои армии против России.

— Неужели они ожидают, чтобы я сказал это? Где? И как? В публичной речи? Должен ли я установить дату, когда начнётся наступление?

Ланни улыбнулся. — "У вас, великих людей, есть свои собственные способы известить друг друга, Exzellenz. Иногда кивка достаточно".

— Zum Teufel! Я кивал столько, что свернул себе шею. Я сказал каждому государственному деятелю, которого я встречал, что моя ненависть к еврейскому большевизму является фундаментальной, и я считаю своей первоочередной обязанностью уничтожить его.

— Вы поручаете мне сказать это за вас, герр рейхсканцлер?

— Конечно, и я буду благодарен вам за эту услугу, как и за многие другие.

На этом, казалось, можно было бы оставить эту тему, и Ланни резко сказал: "Кстати, герр рейхсканцлер, могу ли я доложить по вопросу о Дефреггере?"

"Конечно, пожалуйста", — был ответ, и Ланни открыл портфель, который он принес. Ему было непросто получить фотографии полдюжины картин, которые он одобрил, и теперь он провел приятные полчаса, читая свою учтивую лекцию и слушая ответы своего клиента. Ади действительно любил искусство, и никогда не уставал рассказывать своим гостям, что он предпочел бы быть художником, и что если мир это позволил бы ему, что он немедленно удалился бы рисовать пейзажи и создавать дизайн зданий до конца своих дней.

Ему понравились все эти картины, и он сказал, что был бы рад иметь их все, если бы мог себе это позволить. Ланни, который прямо сейчас не думал о комиссионных, отметил: "Цены на две или три мне кажутся чрезмерными, и я бы посоветовал вам, если вы думаете идти в Вену, подождать, пока не утвердитесь там, и тогда я мог получить гораздо лучшую цену для вас". Он улыбнулся, а будущий завоеватель мира начал смеяться, хлопая себя по коленям. Он смотрел на Ланни и продолжал посмеиваться, потирая бедра.

Так что умный и такой бескорыстный агент заслужил свою награду, и фюрер потребовал: "А как насчет Дэтаза?"

— Я думал над этим, Exzellenz, и то, что я хочу сделать, это выбрать полдюжины из наших лучших пейзажей и либо отправить их, или привести их к вам, и дать вам возможность сделать выбор. Я вернусь на Ривьеру и сразу займусь этим, если вам это нравится. А если вы все еще в настроении поэкспериментировать с моим польским медиумом, то я мог бы вернуться с ней, она старая женщина и не привыкла путешествовать в одиночку, особенно в иностранное государство.

— Я заинтересован в том, что вы говорили мне об этой женщине, герр Бэдд, но я должен помнить, что я глава государства, и то, что я делаю, является примером, которому следуют миллионы. Я, ни в коем случае, не могу дать повод говорить, что я проявляю даже поверхностный интерес к духам.

— От меня не будет никакой утечки, Exzellenz, и я предполагаю, что вы можете контролировать своё собственное окружение.

— Вы предполагаете, что у меня есть власть, которая недостижима для любого публичного человека. Все, что происходит в моем доме, становится достоянием всей Германии через несколько дней.

— Позвольте мне сделать предложение. Недавно у меня был сеанс с Прёфеником, который говорил мне, что он знает вас.

— Я не видел его много лет, но я имел с ним дело в старые времена. Он был другом Хануссена, и они иногда вместе выступали.

— Он отметил, что герр Гесс видит его часто.

— Да, Руди никогда не успокоится, пока какой-нибудь астролог не одобрит то, что он делает. Ему всегда удается найти одобрение, если он позволяет им знать то, что он хочет.

— Мне кажется, что герр Гесс может пригласить мадам Зыжински. Предположительно он сделает это, что если бы вы его попросили.

— Руди моё второе я, он мой заместитель.

— Ну тогда, мадам может приехать в Берхтесгаден в качестве его гостя, и вы могли бы дать понять, что у вас нет никакого интереса к ней. Если она будет в доме, и вы захотели бы ее видеть, что, безусловно, это может быть организовано без привлечения внимания.

"Jawohl", — сказал фюрер. — "Привезите ее с собой. Видите, как это. Я вам представлялся своевольным человеком, делающим все, что ему угодно, но в действительности я раб моего немецкого народа, и я не хозяин даже в моем собственном доме".

"Вы принадлежите истории, герр рейхсканцлер", — сказал американский почитатель.

Ланни сел на поезд в Париж, где у него был собственный автомобиль и его друзья. Золтан только что вернулся из Нью-Йорка, полон новостями о тамошних художественных выставках. Они говорили на профессиональные темы совершенно открыто, и у них не было никаких секретов друг от друга, за исключением того, что Ланни не мог назвать важного человека в Берлине, для которого он только что приобрел пару работ Дефреггера по совету Золтана. Золтан мог предположить, что это был Геринг, и это никому не могло причинить вреда. В его хитрой голове должно было возникнуть предположение, что внук владельца Оружейных заводов Бэдд не изменил свои социалистические убеждения, но маскирует их для какой-то важной для себя цели. Единственно, чем мог Золтан выдать свои мысли, это слегка улыбнуться, изгибая свои чувствительные губы под усами, которые были когда-то светло-коричневого цвета, но теперь поседели.

В почте, ожидавшей Ланни, было письмо от его отца, говорившее, что он совершил выгодную сделку с бароном Шнейдером, и что она поможет ему пережить по-настоящему отчаянные времена. Так что сыновний долг Ланни будет в том, чтобы пообедать с бароном.

Он позвонил в особняк в Париже. Когда он упомянул о том, что он разговаривал с Гитлером и Шушнигом, оружейный король захотел услышать каждое произнесённое ими слово, и не было никаких причин, почему он не мог это услышать. Он был особенно доволен тем, что говорил Гитлер в отношении России. Это удовольствие длилось только половину обеда, а потом он начал задаваться вопросом, можно ли этому верить, и что Ланни думает по этому вопросу? Ланни ответил: "Я бы сказал, вы можете верить в это так долго, пока это будет в интересах Гитлера". Это, конечно, соответствовало морали великого человека.

В ответ на откровенность Ланни барон ввел его в курс французских дел, которые находились в смятении. Кабинет Шотана был вынужден уйти, а Блюм пытался сформировать "Национальное правительство". Шнейдер сказал, что он был против. Он хотел единства во Франции, но не под эгидой социалистов, и против получения престижа этой опасной партией. Поэтому теперь был еще один кабинет Шотана, на этот раз без социалистов. Барон назвал это единством, игнорируя тот факт, что французские рабочие были полностью не представлены, и были готовы сделать все возможное, чтобы саботировать другое правительство двухсот семей. Франк усох опять и стоил сейчас тридцать за доллар, и Шнейдер объяснил, что это дело рук британца Монтегю Нормана. Премьер Шотан просил специальных финансовых полномочий, но социалисты возражали против этого. Такова была la patrie, разорванная пополам гражданской войной на виду у внешнего врага.

Ничего не было сделано, чтобы наказать заговорщиков Кагуляров, за исключением того, что они все еще были в заключении. Крайняя правая пресса приветствовала их как мучеников, были проведены массовые митинги в их защиту, и Ланни унёс с собой, как сувенир, листовку гласившую: "Свободу де-Брюинам". Он задался вопросом, кто заплатил типографии, Шнейдер, или сам Дени, или, возможно, граф Герценберг, или Курт Мейснер? Ланни все еще не чувствовал, что ему стоит посещать заключенных, но он поехал в замок, чтобы повидать Аннет.

Это прекрасная молодая леди жила в доме, который для Ланни был освящен присутствием Мари. Она не очень много понимала в политике, и у неё была только одна мысль, чтобы освободить своих близких. Для нее арест был надругательством, совершённым страшными красными, которые контролируют ее любимую Францию. Она ходила к каждому из мучеников два раза в неделю, они были заключены в разных местах. Остаток своего времени она проводила, звоня по телефону, направляя письма, и призывая министров и влиятельных персон помочь ей. Она всегда будет вежлива с Ланни, но он был уверен, что в глубине души она никогда не простит ему. Потому что он занимался своими собственными делами, вместо того, чтобы бросив все, попытаться помочь своим друзьям, с которым он был так тесно связан. Все, что он мог сказать: "У меня есть гарантии того, что их никогда не привлекут к суду". Кроме того: "Я иностранец, Аннет, а когда иностранец пытается сделать что-нибудь во французской политике, то это всегда работает в обратном направлении".

Последнее обязательство Труди-призраку. Ланни получил сто банкнот номиналом в тысячу франков из своего банка. Так как все они были новые и с серийными номерами подряд, он провел большую часть двух дней, конвертируя их в мелкие купюры, в основном покупая недорогие подарки для своей семьи и друзей в Англии и Америке. Он напечатал на машинке и отправил неподписанную записку бывшему кларнетисту, назначив свидание на темной улице с инструкцией носить красную гвоздику и быть готовым назвать имена двух общих друзей. С пачкой купюр, завернутых в кусок газеты, как если бы это был фунт или два недавно купленного сыра, Ланни отправился в назначенный час, интересуясь, как обычно, встретится ли он с подпольем или гестапо.

Улица была полутемной, и этой сырой и ветреной ночью на ней было несколько человек. Там был пожилой седобородый немец с красной гвоздикой, и Ланни повернулся и присоединился к нему, говоря: "Guten Abend". Человек быстро ответил: "Монк". Ланни сказал: "Noch eimnal", и человек ответил: "Вайль", произнося его на французский манер "Вэй", как Труди называлась в Париже. Этого было достаточно, и Ланни сунул пакет в его руки, резко повернулся и пошел в темноту, часто оглядываясь, чтобы убедиться, что за ним никто не идёт.

Две нити привязывали сердце Ланни к Лондону: Рик и его маленькая дочь. Однажды утром он сел в транспортный самолет на аэродроме в Ле-Бурже, а через час был комфортно доставлен в Кройдон. Каких чудес достиг человек, и как он их использует? Нина и Рик встретили его на своей маленькой машине, Нина, как всегда, за рулем. Трое втиснулись в пространство, предназначенное для двоих, и у них был час, когда никто не мог вмешаться в их разговор. Старая и испытанная дружба. Четверть века, или две трети жизни Ланни, когда он и Рик подружились. Ланни мог рассказать им все, за исключением только имени Рузвельта, но если они догадались, то не будет никакого вреда.

Впервые он излил свою душу полностью о Труди. Он не должен чувствовать себя неловко даже со слезами на глазах. "Терпи, старина!" — сказал Рик, и это было достаточно для англичанина. Они выслушали каждую деталь приключений Ланни в Шато-де-Белкур, и в конце вердиктом Рика было: "Так нельзя, ты должен считать ее мёртвой".

Ланни ответил: "Я полагаю, что так, но я должен убедиться, я не могу продолжать задаваться вопросом о ней до конца своей жизни". Он рассказал о своем плане, чтобы заставить Гитлера рассказать ему об этом, и о том, что он сделал для этой цели.

"Все в порядке, если тебе всё удастся", — таково было мнение его друга — "и особенно, если ты сможешь набраться информации, пока ты там. Это была потрясающая история, которую ты послал мне из Вены. Я напечатал её через два дня". Рик протянул газетную вырезку своему другу. Он получил двадцать фунтов за ту историю, и хотел поделиться выручкой. Ланни отказался, потому что он знал, что Рик нуждался в деньгах, и, возможно, получал бы двадцать фунтов каждый день своей жизни, если бы был готов писать для господствующей прессы.

"Ты даешь мне не меньше новостей, чем я тебе", — настаивал американец. За время, проведённое в Плёсе, он получил довольно полную картину состояния мнений в Британии среди тех классов, которые принимались во внимание. "Умиротворители" выигрывали по всему фронту. Что касается Испании, то фарс "невмешательства" продолжается, и в то время как Франция была вынуждена снова закрыть ее границу, Муссолини и Гитлер посылали Франко множество людских ресурсов и необходимую амуницию. Гитлеру будет позволено расширить свои границы, при условии только, что он ничего не заберёт британского. Реакция правила миром, а массам людей даже не было позволено знать, что делается с ними.

Нина отвезла Ланни в замок Уикторп, и он провел там несколько дней, проверяя, что сказал пессимистичный Рик. Обновление замка было закончено, и Ирма благополучно приступила к той социальной карьере, для которой готовилась всю свою жизнь. Очень интересно было наблюдать за ней, такой обходительной и выдержанной, вспоминая её первые нетвёрдые шаги и руководство, которое она получила от Эмили и Марджи и других grandes dames, не говоря уже о Бьюти Бэдд и ее сына. Теперь она намерена стать величайшей из всех великих дам. Есть только одна соперница, оспаривающая ее будущее, другая американка, Нэнси Астор. Но Ирма имела преимущество, потому что ее дом был одновременно и комфортный, и освящённый веками, в то время как Кливден был просто удобный.

Это действительно была служба обществу поддерживать огромный дом со всеми удобствами отеля, куда могли прийти важные лица надолго или на короткий промежуток времени и обсуждать проблемы Империи. Ирма имела последнее слово, кого можно пригласить, но у неё были широкие взгляды на это, она пользовалась советами не только Седди и его приближенных, но любого человека, кого считала правильным. Если её гость говорил ей: "Вы должны знать такого-то", то Ирма отвечала с легкой непринуждённостью: "Приведите его на следующий уик-энд". У нее было сорок номеров, каждый теперь был оборудован ванной. Так что приглашённым мог быть высокопоставленный чиновник, только что вернувшийся из Саравака, или исследователь из Ориноко. Он мог бы быть создателем новой научной теории или автором бестселлера. Он может даже быть популярным леваком, как Рик, но всегда английским джентльменом. Он мог бы говорить, что захочет, но всегда держать себя в руках и давать другим возможность ответить.

Конечно, у Ланни Бэдда была привилегия свободно жить в этом доме. Но Ланни, как человек, не мог быть полностью счастлив здесь, но Ланни, президентский агент, был в своей стихии. Он слушал Монтегю Нормана, управляющего Банка Англии, одного из самых засекреченных людей в мире, обсуждающего с Джеральдом Олбани финансовые методы, с помощью которых вынуждали непокорных иностранных государственных деятелей служить целям Империи. Барон Шнейдер обвинил британцев, вызвавших обвал франка, а "управляющий" об этом ничего не говорил никому, кроме нужных людей. Он принял как само собой разумеющееся, что сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, только что вернувшийся из поездки к Гитлеру, был среди них.

Кроме того, беседа с Филиппом Керром, маркизом Лотианом, которого Ланни узнал на мирной конференции в качестве секретаря Ллойд Джорджа. Керр, произносится, как Карр, нанес государственный визит в Берлин несколько месяцев назад и вернулся полностью согласный с программой генерала Геринга оставить Германию в покое в Центральной Европе в обмен на гарантии безопасности для Британской империи. Его светлость был сциентистом и видел эту сделку с Германией как способ улаживания и реорганизации. Он был совершенно уверен, что, если удовлетворить Гитлера, то тот стал бы консерватором и джентльменом, как и сам Лотиан. Маркиз доверительно говорил с американцем, который прошел по его стопам в Берлине и встретился со всеми нужными людьми. Почти все гости Ирмы без исключения согласились, что бывший художник открыток с картинками, они называли его маляром, а иногда и обойщиком, унизительными, по их мнению, профессиями, не мог очень далеко уйти в карьере завоевания без столкновения с новой советской Империей. И этот спектакль британские тори были готовы созерцать с невозмутимостью.

Они были такими вежливыми и такими элегантными. Так хорошо информированными, и лично милыми, многие из них даже обаятельными! В течение четырех веков у них была империя, и они были обучены работать там, в качестве хозяев. Они были надёжны и покладисты. Они видели много выскочек во многих частях мира, но Британия продолжали править морями и множеством прилегающей к ним суши. В то же время они были справедливыми. Они будут слушать, и уступят, когда это будет нужно, но не раньше, чем нужно, а не на один дюйм больше, чем нужно, но достаточно, чтобы сохранить их и их позиции. Никаких русских или французских или испанских революций для них!

Ланни слушал дискуссию между Лотианом и членом парламента старой либеральной школы. Таким сохранившимся меньшинством англичан, которые верили в мораль в международных делах. Этот либерал сказал о нацистах все, что Ланни хотелось бы сказать. Он говорил им с горячностью и сделал несколько замечаний, которые Лотиан, возможно, принял как личные. Но маркиз не обиделся. Он был вежлив и убедителен и отвечал мягко, что исключило возмущение. Он тоже верил в мораль и в справедливые отношения между государствами. Он хотел все, что хотел его противник, это был всего лишь вопрос тактики между ними. Послушать этого благовидного и благородного лорда, можно было прийти к выводу, что реакционные государственные деятели, заключающие сделки с массовыми убийцами были в действительности сострадательными гуманистами и крестоносцами справедливости во всем мире.

Здесь была маленькая Фрэнсис, на несколько месяцев старше и заметно больше, и ей еще больше стало интересно узнавать о прекрасном мире. Для неё и её окружения было выделено одно крыло дворца. Она была падчерицей, но, по-видимому, не обнаружила несчастье этого статуса. Тот факт, что ее настоящий отец появлялся только три или четыре раза в год, делал ещё более восхитительным его очередной приезд. Между ними существовала неуловимая и таинственная связь крови. Седди никогда не мог занять место Ланни и был слишком занят, чтобы попробовать. Его светлость был владельцем и менеджером большого отеля, в котором жила Фрэнсис, в то время как Ланни был сказочным принцем, путешествующим по всему миру и приносящим восхитительные истории.

Ребенок тоже накопил для него истории, но с ней не так много чего случалось, о ней хорошо заботятся. Она от этого не страдала, ее обычная жизнь была нормальной и сытной. В этом большом поместье были лошади и собаки, овцы и олени, кролики и фазаны. Была французская гувернантка, и ребенок пробормотал своему отцу одну из басен Лафонтена. Каждый день на час приходил преподаватель фортепиано, и она проиграла свои маленькие отрывки толерантному судье. Важнее всего был снег на земле, и они весело провели время в битве снежками. Она не могла ездить на пони, потому что мокрый снег будет скользить под ногами пони, и он может споткнуться и сбросить ее, но Ланни мог покатать ее на санках, и если она упала, то это было бы чудесным приключением, о чём можно было рассказать своей матери.

Бабушка Фанни, в честь которой ребенок получил своё имя, порвала свои связи с Лонг-Айлендом, и у неё и у ее брата был свой собственный "домик" в поместье. Место на Шор Эйкрс было выставлено на продажу. Но у кого были бы деньги, чтобы купить его? Особенно сейчас, когда оказалось, что расходы Нового Курса подходили к несчастному концу, который все предсказывали для него. Поэтому никто, казалось, не собирался занять это место. Но вдруг произошло странное событие. Появился потенциальный покупатель, самый непредсказуемый и невероятный участник торгов, крупный профсоюз предлагает использовать поместье в качестве дома для своих престарелых членов! Они на самом деле предлагают полтора миллиона долларов. А полмиллиона были наличные деньги, которые они имели в своем собственном банке! Среди фешенебельных соседей прокатился ужасный слух. В результате чего Ирма и ее мать были завалены телеграммами и письмами протеста, а теперь соседи объединяются в синдикат, чтобы сохранить один из наиболее избранных пригородных районов Нью-Йорка. На самом деле, это был своего рода шантаж, и все смотрели на своего соседа, задаваясь вопросом, кто будет следующим желающим поместье высокого класса.

Фрэнсис слышала разговоры об этом, и хотела, чтобы Ланни рассказал ей, что плохого было в этих людях. Потом она хотела знать: "Папа, я буду английской девочкой?" Он сказал ей: "Ты будешь всем, чем захочешь, и у тебя будет достаточно времени, чтобы это решить". Он считал, что в ближайшие десять лет мир может сильно измениться. Акции продолжат спад, а налоги на доходы вырастут. Состояние Барнсов может перестать быть таким препятствием на пути к независимому мышлению. Может случиться даже, что замок Уикторпа будет выставлен на рынок, а некий британский профсоюз мог бы иметь в своем собственном банке сто тысяч фунтов!

Самолет вернул путешественника в Париж, и его автомобиль понёс его по хорошо известному маршруту на Ривьеру. Там Бьюти ждала его с нетерпением, чтобы узнать каждую подробность жизни ее любимицы. Во-первых, Ланни рассказал ей все, что мог вспомнить, а затем она начала жаловаться, потому что этого было не достаточно. Она должна слышать каждое слово, которое вышло из этих драгоценных маленьких губ. Она засыпала Ланни вопросами: Чем они ее кормят? Во что одевают? Сколько она весит сейчас? Была ли она действительно счастлива? О чём она говорит? Мужчины так неразговорчивы. И это был такой позор, что Фанни Барнс могла быть с внучкой круглый год, в то время как Бьюти должна для этого бросить все свои дела и ночевать под открытым небом в Англии! Это было не совсем точно, потому что она и мистер Дингл могли иметь коттедж в поместье Уикторпов в любое время, какое выберут, и надлежащая квота слуг ждала их. Что касается путешествий, это было главным наслаждением жизни Бьюти Бэдд с тех пор, как ее сын её помнил. Правда заключалась в том, что теперь на Лазурном берегу был высокий сезон, и Эмили Чэттерсворт не могла отказаться от приёмов и не могла обойтись на них без Бьюти и Софи Тиммонс. Позже, когда придёт жаркая погода, Бьюти уедет сама и увезёт с собой своего мужа в Англию, куда переедет также и высокий сезон. Там она будет делить свое время между замком Уикторп и Блюграсс, домом Марджи, вдовствующей леди Эвершам-Уотсон, куда Софи также привезёт своего мужа. Эти старые подружки, все четверо американки, держались вместе, непокоренные временем, и не желая отказываться от удовольствия тратить деньги и показывать себя миру, даже если они сами содрогались, глядя на себя в зеркале. Эмили было хорошо за семьдесят, а Бьюти была только одной из банды, которой не перевалило за шестьдесят.

На Бьенвеню гостили сводная сестра Ланни, Марселина Дэтаз, и ее муж. Марселина вернулась, потому что она ждала ребенка и хотела, чтобы ее мать была рядом в такое время, и Марселина была на данный момент менее самоуверенной и своевольной девчонкой. Но ей по-прежнему хронически не хватало денег, и для неё было приятной новостью, что Гитлер платит высокую цену за Дэтаза. Одна треть этой цены будет принадлежать ей, и когда он заплатит? Она начала свою старую песню: Почему ее брат не может уделить немного свободного времени и продать побольше этих картин, ведь для него это было бы так легко сделать?

Ланни знал, что это был Витторио, который толкал ее на это. Это означало, что Витторио снова начал играть в азартные игры, если на самом деле он никогда не бросал. Он давал обещания, но что значит любое обещание для фашиста? Уклонение от них было частью той веры, которую они называли sacro egoismo. Капитано ди Сан-Джироламо был одним из тех бесхарактерных лиц, которые всегда обнаруживают новую "систему" для взлома банка в казино независимо от города, где они оказались. Ланни, которому в течение жизни на Ривьере было известно множество таких людей, и видел, как они все обанкротились и исчезли, стремился убедить своего зятя, что существуют законы математической вероятности, которые никогда не терпят неудачу в долгосрочной перспективе, и что шансы на колесе рулетки рассчитаны на эту определенность. Но что значит быть фашистским героем, если бы пришлось признать существование законов, стоящих выше собственных желаний?

Капитано был предоставлен отпуск на месяц, чтобы сопровождать свою жену. Он считал, что заслужил это, проведя целый год в этой забытой богом дыре Севилье, где в военное время цены выросли втрое и вчетверо, и где было почти недостижимо приятно провести время. У Витторио начали открываться глаза, и он обнаружил, что это был совсем не пикник, таскать каштаны из огня для бездельничающей испанской аристократии и неприлично богатого Хуана Марца. Он задавался вопросом, что Италия собирается получить из этого, и особенно то, что собирается получить однорукий герой. Он никогда не сможет летать и должен заниматься канцелярщиной, которая сильно надоела ему, особенно при небольшом жаловании и необоснованной задержки продвижения по службе. Витторио начал думать об отставке и осесть в поместье своей жены и тёщи. Если бы только он мог получить достаточно денег, чтобы опробовать безошибочную новую систему, которая была объяснена ему одним бездельником в баре казино!

Но ни одно из этих личных недовольств никогда не коснулось основ религиозных верований Капитано. Древняя Римская империя восстанавливается, Средиземноморье должно было стать "Нашим морем", и статуи дуче будут воздвигнуты на всех берегах вокруг него. Ницца, Савойя, Корсика были непосредственными итальянскими требованиями, и "Ницца" означало этот Лазурный берег, а Тулон, необходимую военно-морскую базу. Витторио напыщенным и безапелляционным тоном проинформировал народ Бьенвеню, мыса Антиб, Жуана и Канн, что он должен стать будущим хозяином этой земли. В один прекрасный день в ближайшее время партия признает его особую квалификацию и сделает его секретным агентом при высоком окладе. Тем временем он пил и ел за счёт богатых друзей Бьюти и занимал у них деньги, хвастал и не понимал, почему французские фашисты не носятся с ним и не восхищаются им. Упуская из виду тот факт, что играющая в поло и стреляющая голубей золотая молодёжь Юга Франции имела свою собственную программу экспансии, которая включала итальянскую Сардинию, итальянское Триполи и даже кусок Лигурийского побережья.

Так как Ланни вернулся со встречи с Гитлером и собирался к нему снова, его можно было считать своим, и Капитано задавал вопросы о нацистах, их партийной организации и особенно об их военно-воздушных силах. Он показал, что сильно не любит всех немцев, считая их жуликами, укравшими идеи и методы дуче. Но не может быть никаких сомнений в том, что у них были большие ресурсы и индустриальная мощь, и что они имеют право на экспансию. Только пусть они делают это на востоке и оставят Балканы и Средиземноморье первооткрывателям и создателям фашизма. Все это Витторио изложил за обеденным столом своей тёщи дома, а Ланни учтиво выслушал. Бьюти, больше не знавшая, во что ее сын действительно верил, была удовлетворена, увидев его поддерживающим мир в семье, и переключила свои ее мысли на soirée в Семи дубах, где он должен был аккомпанировать певцу из оперной труппы в Каннах.

Завершив круг общественных обязанностей, Ланни упаковал полдюжины лучших пейзажей Дэтаза и отправил их экспресс — доставкой фюреру в Берхтесгаден. Он позвонил по телефону, чтобы убедиться, что великий человек был там, и что его визит будет приемлем. Затем он сказал мадам сложить свои вещи в пару сумок и быть готовой отправиться с ним. Он не сказал, куда они едут, только в горы Южной Германии. Этого было достаточно, чтобы заставить ее старое сердце забиться. Он не стал рисковать в феврале везти ее на машине через Альпы. Для нее это было похоже на романтику побыть с человеком, которого она обожала, и который был так похож на сына, которого она потеряла. Она надеялась и молилась, чтобы Текумсе отправился в это путешествие, а не Кларибель. До сих пор он всегда путешествовал на яхте, или поезде, или на автомобиле. Он не рассказывал, как у него это получалось, но он всегда был там, готов к услугам.

Эти странно подобранные попутчики хорошо ладили, потому что Ланни любил читать, а мадам любила раскладывать пасьянс в течение нескольких часов, а затем вздремнуть в своем кресле. Они достигли Мюнхена без приключений, и, так как Ланни телеграфировал час их прибытия, их ждал элегантный лимузин с нацистским шофером в униформе и лейтенант с эмблемой мёртвой головы рядом с ним. "Герр Бэдд?" — спросил последний, а затем: "Bitte, могу ли я увидеть вашу карту?" Ланни показал ему гравированную визитную карточку, меньшую по размеру, чем это было принято в Германии. Офицер осмотрел её, а затем: "Bitte, einzusteigen". Они проехали весь путь до города Берхтесгаден, всё заняло несколько часов по одной из этих современных автострад, полностью очищенной от снега. Во время поездки они не обменялись ни словом. Гости фюрера разделяли его высокий статус, и с ними не разговаривали, пока они не заговорили сами.

Из города дорога на Бергхоф устойчиво шла вверх. Ланни ехал по ней два с половиной года назад, когда он и Ирма вывозили Труди из Германии, и Ирма была настолько разъярена этим, что села в поезд, идущий в Бремен, и на пароход, идущий в Нью-Йорк. Такой был конец первого брака Ланни. И можно сказать, начало его второго, хотя он не имел ни малейшего представления об этом в то время. Тогда это было ночью, и огни его машины, крутившиеся с каждым поворотом дороги, освещали склоны гор, покрытые высокими елями. Теперь это было днём, и склоны, и деревья были покрыты глубоким снегом, сверкающим в ярком солнечном свете. Воздух был чист и полон лесными запахами.

Частная дорога в поместье охранялась еще более тщательно, чем в предыдущем случае. Люди из бригады Мёртвая голова патрулировали каждые несколько сотен метров или около того, и они приветствовали своими "Хайль Гитлерами", на которые отвечал лейтенант. У главных ворот они были остановлены, и им не было оставлено никаких шансов. Даже лейтенант с его эмблемой Мертвой Головы не мог провезти двух человек в Бергхоф. Ланни Бэдду снова пришлось представить свою визитную карточку и претерпеть унижения, когда с его колен подняли меховую полость, чтобы никто не мог под ней скрыться. Багажник автомобиля также был обыскан. И все это время пулеметы, по одному с каждой стороны стальных ворот, были направлены на машину. Внук владельца Оружейных заводов Бэдд имел много дел с пулеметами в течение своей жизни, но никогда прежде не с того конца.

Когда ворота открылись, они медленно поехали, по обе стороны их сопровождали эсэсовцы. Ланни слышал, что были покушения на жизнь фюрера, и контроль стал гораздо более жестким, чем во время его предыдущего визита. Он не предпринял никаких неверных шагов, и не вышел, по американскому обычаю, у входной двери резиденции, ожидая инструкций.

Вниз по ступенькам особняка, переваливаясь, спускался толстяк-коротышка с круглым и красным лицом, как у как полной луны. Будучи нацистом, он сказал: "Хайль Гитлер!" а затем, будучи баварцем, он добавил: "Ggrüß Gott, Herr Budd!" Это был бывший кельнер мюнхенской пивной, который теперь был мажордом фюрера. Он знал герра Ланни Бэдда, потому что играл ему на аккордеоне и пел при его последнем визите. Боялись ли они, что потенциальные убийцы могли оглушить и похитить настоящего Ланни Бэдда и с его визитной карточкой прибыть сейчас в пристанище фюрера?

"Ggrüß Gott, Herr Kannenberg", — ответил Ланни, возвращая непрерывную улыбку. — "Позвольте мне представить моего друга мадам Зыжински". Все было в порядке. Эсэсовцы открыли двери автомобиля, гости вышли из него, и их багаж был выгружен. Одного взгляда было достаточно для Ланни, чтобы увидеть, что строительные работы, которые шли уже осенью 1935 г., были завершены. И простое шале, раньше называемое Haus Wachenfels, теперь имело с каждой стороны по длинному двухэтажному крылу. Так что гости никогда не будут снова спать в палатках. Он отметил своему сопровождающему превосходный вкус новой работы, и мажордом ответил тоном и выражением, как будто он пел псалом перед алтарем: "Unser Führer ist der grüsste Architekt der Welt!"

Ланни не сказал мадам, в какое место она приедет. Это было его обычаем, и она понимала, что каждый её визит был проверкой. Она не могла не заметить все это великолепие и пышность и, возможно, видела фотографии Бергхофа в газетах, которые читала. Конечно, она узнает все лица, публикуемые в газетах, включая лицо с мясистым носом и усами Чарли Чаплина. Но некоторое время она его не увидит. Она приехала посетить другого джентльмена по имени Гесс, но всё было так устроено, что его имя также не упоминалось. Как только она вошла в дом, над ней взяла шефство англоговорящая горничная, которая сопроводила ее в комнату со всеми удобствами, включая обед и возможность прилечь и отдохнуть после поездки.

Коротышка, бывший кельнер, отвёз Ланни в лифте в другую комнату, и после того, как он принял ванну, он появился в приемных комнатах на первом этаже. Самая большая из них была "большим залом", мечтой архитектора о комфорте и элегантности. Большая часть ее передней стены была из стекла, открывая вид на чреду гор в австрийских Альпах. Потолок был обшит филёнкой, с десяток тяжелых балок шли в одном направлении, и еще десяток пересекал их, образуя квадраты. Они были из какого-то красивого резного темно-коричневого дерева, а на них висели люстры, на каждом кольце тридцать тонких белых свечей с электрическими лампочками наверху. В дальнем конце был помост, как терраса, три ступени высотой и, возможно, метров шесть глубиной, простиравшийся через всю комнату и вдоль части одной стороны. Здесь был большой открытый камин с креслами с высокими спинками перед ним. Стены комнаты были обшиты дубовыми панелями высотой выше метра, сверху весели картины, повсюду были гобелены, за которые эксперт смог бы выручить несколько миллионов долларов, но он предположил, что они были выставлены здесь не на продажу.

В ожидании гостя в этом роскошном помещении находился человек в коричневой форме. Он был известен как Führerstellvertreter, и Ланни последний раз видел его на очень торжественном событии, стоящим на трибуне перед одним из гигантских нацистских собраний, называя мучеников, тех партийных товарищей, которые были убиты в ходе более десяти лет борьбы за власть. Он стоял очень прямо, высокий атлет в простой коричневой рубашке, и теперь он носил то же самое в очень непростом доме своего фюрера. Он был рейхсминистром, главой нацистской партии и человеком номер три в Regierung, но он не носил сценических костюмов, как номер два. Как и его хозяин, он не пил и не курил, и подавал пример рядовым членам партии и презирал и отвергал тех многих, кто не следовал его примеру.

У Уолтера Ричарда Рудольфа Гесса было лицо фанатика. Его рот был прямой, как линия, с едва заметными губами, а другую линию представляли его густые черные брови, росшие поверх его носа. Его глубоко посаженные глаза были зеленовато-серого цвета. И он был известен тем, что мог переглядеть любого согрешившего партийного руководителя. Все они боялись презрения, которое они видели на его смуглом лице. В нём не было ничего нордического. Его волосы были черными и очень толстыми, а в верхней части его головы был длинный шрам, и там не росли волосы. Он получил его в одном из тех Saalschlachten в первые дни партии на собрании в пивной, где происходили бои с красными, и один из врагов швырнул пивную кружку в голову самого верного телохранителя Ади Шикльгрубера.

Сначала он был пехотным офицером, а затем летчиком в мировой войне, а затем, услышав выступление бывшего ефрейтора на одном из митингов в Мюнхене, стал его обожателем и верным секретарём. За участие в попытке переворота он был приговорен к крепости Ландсберг вместе с Гитлером. И, будучи человеком с более высоким уровнем образования, чем его хозяин, он терпеливо записал каждое слово высказываний хозяина и придал им форму книги. Ади предложил озаглавить эту работу: "Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости", но Гесс рассудил лучше, предложив "Mein Kampf". С тех пор пара была неразлучна, и когда Грегор Штрассер почти разрушил партию, уйдя в отставку, и напав на фюрера, то Гесс был назначен ответственным и уполномоченным говорить от имени фюрера.

В течение четырех лет он делал это, становясь все более суровым и мрачным с каждым днем сталкиваясь с пороками нацизма. Он редко появлялся в общественных местах, считая их пустопорожней тратой времени. Так что единственный раз Ланни встретил его здесь в Бергхофе, когда был там с Ирмой. В тот вечер он ничего не говорил и сидел, выглядя очень мрачным, наблюдая за двумя американскими гостями, как будто сильно не одобряя фюрера, тратящего свое время на таких людей.

Ланни рассказывали, что этот человек мог быть дружелюбным и даже очаровательным, когда он чувствовал это, и посетитель очень хотел бы видеть его таким. "Герр рейхсминистр", — начал он говорить по-английски, он знал, что другой понимал и говорил на нём свободно, — "вам может быть интересно знать, когда я первый раз услышал о вас. Это было на Рождество 1924 года, Генрих Юнг вернулся из Ландсберга и рассказал Курту Мейснеру и мне о двух замечательных людях, которых он встретил в крепости".

"Wirklich?" — сказал смуглый человек. Вряд ли он мог сказать меньше.

— Курт и я были друзьями с детства, и я посещал его в Штубендорфе. Генрих был сыном старшего лесничего там, как вы, вероятно, знаете, и с тех пор он никогда не отставал от меня. Не реже одного раза в месяц я получал от него издания вашей партийной литературы. Я много лет твердо держался в сторне этого, но, в конце концов, я пал под её обаяние. Так что вы видите, герр Гесс, я своего рода ваш ученик.

Слышать такое от гостя, всего на четыре года моложе себя, было большой любезностью. Даже у самого сурового человека есть что-то в его душе, к чему он относится с сентиментальностью. У Гесса это был период, который он провел в тюрьме с Ади и другими героями НСДАП. Плотный почти безгубый рот расслабился в улыбке, и человек, относящийся ко всему с подозрением, заметил: "Это были великие дни".

"Такие великие, я считаю, что никто из нас не сможет их повторить", — ответил посетитель. С этого момента он стал членом братства и больше не чувствовал глаз заместителя фюрера, следящими за ним с подозрением.

Сидя в одном из вместительных кожаных кресел, которых было множество в зале, Ланни рассказал о своих восьми годах исследований паранормальных явлений. Он знал, что его хозяин увлекался спиритизмом. Когда он зачитывал имена мучеников перед собранием нацистов, он был уверен, что дух каждого из мучеников парил над сценой и был охвачен той же гордостью, что и выступающий. Так что теперь Ланни развивал эту линию. Текумсе был подлинный дух бывшего индейского вождя. Ланни также слышал, что Гесс был поклонником "Морального Перевооружения" и последователем Бухмана, который вернулся в Америку, говоря: "Слава Богу за такого человека, как Гитлер". Поэтому Ланни рассказал, как присутствовал на заседаниях Бухманитов в Англии, и, как недавно говорил с лордом Лотианом.

Ланни, кроме того, знал, что Гесс верил в исцеление верой, и что, невзирая на насмешки других руководителей партии, созвал конгресс по этому вопросу. Ланни знал язык этих многочисленных культов, которым на протяжении более десяти лет его учил его отчим. Он рассказал истории о необыкновенных исцелениях, которых добился Парсифаль Дингл. Гость объяснил свою убежденность в том, что "исцеляющая вера" не должна обязательно быть связанной с христианской религией или еврейской Библией. Это была не вера в Иегову или в любого другого племенного божества, а вера в творческий принцип, который управляет вселенной и есть во всех наших сердцах. Ланни не был уверен, что его хозяин верил в Вотана и старый Тевтонский сонм богов, но он был достаточно осторожен, чтобы не осуждать их. Кроме того, имея богатый опыт общения, он был достаточно осторожен, чтобы дать хозяину дома возможность поделиться своим собственным опытом и изложить выводы, извлеченного из него. Таким образом, они приятно провели пару часов, и в конце стали приятелями.

Американец поднял тему о Бруно Прёфенике и рассказал о своем визите к нему. Гесс сказал: "Он человек, которому я не слишком доверял бы". И Ланни, не желая связывать себя, ответил: "Я знаю, что в этой области есть мошенничество, а также, у меня есть основания полагать, что есть медиумы, которые порой производят подлинные явления, а также, поддаются искушению выручить духов, когда у тех бывают сбои".

Гесс согласился с этим. Он сохранил свой интерес к Прёфенику, потому что он был уверен, что старый чародей входил в транс по-настоящему и на самом деле не посмел бы вводить в заблуждение заместителя фюрера. В этом была угроза для чародея, и Ланни засмеялся и сказал: "Не будьте слишком жестким с любым из них. Помните, что мужчина или женщина, в подлинном трансе может обмануть, не подозревая об этом, или ничего не смогут поделать с этим!"

Нацистский лидер сказал, что он никогда не думал об этом, и Ланни объяснил свою идею о том, что подсознание имеет много уровней и различных сил в нем, добрых и злых. — "У всех нас есть побуждения лгать и обманывать, и некоторые из нас уступают им на сознательном уровне". Он быстро пропустил эту тему, в надежде, что она не будет восприниматься как намек на литературное произведение, у которого его собеседник был соавтором. — "Почему не может случиться так, что какая-то хитрая и коварная подсознательная личность возьмёт под свой контроль медиума в трансе и попытается создать свой собственный престиж и значимость, заставляя медиума делать и говорить все, что она находит выгодным?"

"То есть у них есть довольно широкое алиби", — отметил проницательный заместитель фюрера.

— Те, кто сознательно обманывают, будут использовать все, что они могут придумать. Но я не уверен, что Руди Шнейдер когда-либо стал бы преднамеренно обманывать, или что Эвсапия Палладино когда-либо знала, что у неё появляется дополнительная конечность.

Это были случаи, описанные в книгах, а Гесс эти книги не знал, так что Ланни рассказал ему эти истории. Затем он сказал: "Прёфеник собирался отправить свое астральное тело в Бергхоф, чтобы выяснить, что вы и я здесь делаем. Будет интересно посмотреть, как он сможет это сделать. Я написал ему, что буду здесь сегодня. Так что нет сомнений в том, что он пытается испытать своё искусство на нас".

— Ну, было бы не трудно догадаться, что мы сидим в двух креслах в этом зале и говорим о нем и других медиумах.

"Я думал об этом", — ответил американец. — "Если вы заинтересованы в таких экспериментах, давайте сделаем кое-что немного по-другому, за пределом его догадливости".

— Что вы предлагаете?

— Я думал о нескольких вещах. Мне говорили, что вы спортсмен, и поддерживаете себя в форме. Когда я был мальчиком, меня учили тому, что называлось "Французской борьбой", и мне говорили, что тому же учили немецких школьников. Если старый чародей сможет сказать, что мы делали это, мы можем быть уверены, что у него есть какая-то сверхъестественная сила.

"Либо это, либо у него есть шпион в этом доме", — заметил угрюмый заместитель.

Они сняли свои пиджаки и выбрали свободное место на этом хорошо отполированном дубовом полу. Став лицом друг к другу, но каждый немного правее другого. Ланни поставил свою правую ногу с внешней стороны правой стопы Гесса. Каждый из них занял твердую позицию, с левой ногой назад. Ланни крепко взял правой рукой правую руку своего противника. Так, они были готовы, а хитрость заключалась в том, чтобы, сохранив своё равновесие, попытаться вывести из равновесия своего оппонента. Выигравшим считался тот, кому удалось заставить своего оппонента оторвать правую ногу от земли. Есть много трюков, чтобы застать оппонента врасплох, но Ланни никогда не использовал больше одного за раз. Гесс был быстр в своих реакциях и имел стальные мускулы. Ланни, со своей стороны, был теннисистом, который не терял хватки. Кроме того, он играл на пианино, что требовало больших усилий, чем могло показаться большинству слушателей.

Вот этим они занимались, когда хозяин этого дома вошел в зал. Они остановились, но хозяин хотел бы знать, что они делали, и они продолжили, пока он смотрел на них. Он хотел бы попробовать эту форму развлечения в окопах, сказал он, когда в течение нескольких месяцев было нечего делать, только ждать. Тем не менее, он не предложил попробовать это сейчас. Он выглядел дряблыми, и Ланни слышал, что он не занимался никакими упражнениями, кроме ходьбы. Он ни в коем случае не станет делать с фюрером всех нацистов ничего, что может привести того к поражению. Ланни не был уверен, что станет делать тоже самое с его заместителем. Он был рад, что Гесс был в состоянии хорошо постоять за себя. Когда они закончили, то оба тяжело дышали, и их фюрер снисходительно сказал: "Вы оба до сих пор остались мальчишками". Но они были его мальчишками!

В течении своей счастливой жизни Ланни Бэдд часто посещал элегантные дома в различных частях мира, и его поразило, что сходств в них было гораздо больше, чем различий. Выработался некий стандарт жизни праздного класса во всех крупных центрах. Транспорт и связь способствовали этому, но самое большое влияние оказывал киноэкран, который разносит все и сообщает всем во всем мире. Если богатый человек в Америке завёл себе какое-то новое роскошество, то богатый человек в Тасмании или Исландии увидит это и закажет себе. В результате образовался общий уровень комфорта и культуры, где не было ничего совершенно нового, что могло бы удивить любого гостя. Меблировку из Бергхофа можно было перевезти в особняк на Ноб Хилл в Сан-Франциско, или на Авенида Рио-Бранко в Рио-де-Жанейро и установить там.

То же самое случилось с поведением и моралью. Везде были тихие и хорошо обученные слуги, а дом казалось жил в автоматическом режиме. Все было безупречно чистым, и если снаружи была грязь, то все вытирали ноги, прежде чем зайти. Все говорили с достоинством и редко теряли самообладание. Там можно было много пить, но люди научились обращаться со спиртными напитками. Они пили, пока могли, а затем поднимались в свою комнату и отсыпались. Костюмы аналогичным образом были стандартизированы. Серые брюки и синий пиджак, которые носил фюрер за обеденным столом, можно было бы одеть для неофициальной трапезы в городе под названием Ньюкасл в штате Коннектикут, или в Англии или Австралии. То же самое относится к белым галстуком и фракам при церемониях.

За некоторыми исключениями, стандартизация проникла также и в сферу идей. Средний человек с состоянием и властью относился одинаково к политике цивилизованного мира. Детали и приёмы могут отличаться, но все богатые и великие хотели сохранить то, что у них было. Вот почему Робби Бэдд мог поехать в Париж и Берлин и так хорошо ладить с бароном Шнейдером и генералом Герингом. Именно поэтому движение, которое началось в Италии, так быстро распространилось в Германию, Польшу, Румынию, Австрию, Испанию, Бразилию, Аргентину и Японию. Вот почему агенты фюрера могли сообщать ему о продолжающейся распространяться пропаганде его идей во Франции и Великобритании, а также в великой демократии, которая называла себя сладкой землей свободы. Те, кто имели собственность и пользовались привилегиями, хотели удержать их. Когда они поняли, что трудящиеся начинают организовываться, объявлять забастовки, а также использовать избирательные бюллетени в своих собственных интересах, хозяева начали поиски сильной частной полиции. "Фашизм есть капитализм плюс убийство", — так левак Рик заявил после своего первого интервью с Муссолини восемнадцать лет назад.

Дом, в котором теперь гостил Ланни, отличался своей благопристойностью среди остальных. Его хозяин не пил, и не позволял никому курить в общественных помещениях. Для занятия этой дурной привычкой его гости должны были удаляться в свои спальни или выходить на свежий воздух на террасы. За столом гостям подавали обильную привычную пищу, но хозяину специально подготовленное овощное блюдо с одним яйцом-пашот наверху и однопроцентное пиво, специально сваренное для него. Он был настолько обходителен со всеми за длинным столом, в том числе с тремя секретаршами, что Ланни должен был продолжать говорить себе: "Это убийца Труди, Люди и Фредди Робина".

Не то, чтобы он убил их своими руками. Но он создал систему и отдавал приказы, которые включали их и тысячи других жертв. Он планировал в это время убийство целой нации, состоящей из шести или семи миллионов человек. Сюда прибывали различные генералы и чиновники, которые докладывали результаты и получали инструкции по подготовке этой операции. Да, это было похоже на посещение дома Вельзевула, известного как отец лжи. У Вельзевула тоже, без сомнения, было современное и прекрасно оборудованное место жительства, и его манеры были безупречны. Но ведь внезапно в какой-то момент из под пола может вырваться пламя и пойти серный запах?

После обеда Рудольф Гесс спросил, можно ли ему провести сеанс с мадам, и Ланни пошел его организовывать. Он сказал ей, что в комнате должно быть темно, что зайдёт джентльмен и займёт место. Этот джентльмен дружелюбен и будет вести себя вежливо с Текумсе или с тем, кто может прийти. Ланни уже разъяснил процедуру заместителю фюрера, которому было не нужно много наставлений, так как он был знаком с сеансами. Американец хотел бы присутствовать, но боялся рисковать. Он попал в затруднительное положение, став свидетелем унижения Захарова, и не собирался повтрять эту ошибку с кем-либо здесь. То, что они имели в своём подсознании, был их секрет. Ланни беспечно сказал: "Помните, что нельзя винить меня, если духи будут невежливыми". Другой улыбнулся и охотно пообещал.

Так что теперь Гесс исчез, а остальные гости и другие обитатели дома были приглашены в проекционный зал, чтобы посмотреть фильм. Фюрер любил кино, и как ни странно предпочитал американские картины, но, конечно же, с немецкими названиями. Он не понимал по-английски, за исключением, "O.K., Chief" и других подобных стандартных фраз. На этот раз шла комедия под названием It Happened One Night[65]. Гитлер крутил её несколько раз, и она ему никогда не надоедала. Из неё он мог узнать, как люди путешествуют по Америке в автобусах, и как им нравится жить по-своему, что он, конечно, не хотел иметь в Фатерланде. Ланни задавался вопросом, насколько серьезно он воспринимал американские комедии? Действительно ли он верил, что обычно дочери американских миллионеров убегают из дома и выходят замуж за бедного, но честного молодого человека, которого они подобрали на дороге? До сих пор такого не происходило ни в Ньюкасле, ни в районе Шор Эйкрс.

Когда демонстрация фильма закончилась, Гесс мерил шагами большой зал. Он взял гостя за руку и повел его, сказав: "Фюрер также хотел бы услышать мой доклад". Они спокойно прошли в кабинет Гитлера, который был на втором этаже у фасадной стены. Усевшись там перед камином, заместитель сказал: "Герр Бэдд, это действительно замечательно. Вы уверены, что никто сказал этой старой женщине мое имя?"

Ланни ответил: "Я не могу быть уверен в этом. Я могу только сказать, что я ей ничего не говорил, и не говорил никому, кроме вас и герра Гитлера. Если она узнала ваше имя, то только от кого-то в этом доме".

— Я уверен, что этого не могло произойти.

— Эти сомнения беспокоят всех, кому я возил мадам. Бедный Захаров мучился с этим всю свою жизнь. Я могу только сказать, что я воспринимаю эти эксперименты серьезно, и даю вам честное слово, что я не давал ей ни малейшего намека. Члены моей семьи знали, что я отправлял картины герру Гитлеру. Но я рассказал им только, что везу мадам к моему другу в Германию, который хотел бы попробовать с ней эксперименты. Они привыкли к этому, как и мадам.

Нацист Nummer Drei продолжил описывать духов, с которыми он провел минувший час. Первым был некий Франц Дик, или кто-то с похожим именем, Текумсе никогда не разбирался в иностранных именах. Это был Дикхоф, но Гесс забыл о нем, а дух заставил его вспомнить. Он был одним из штурмовиков, которые помогали Гессу во время путча около пятнадцати лет назад. Гесс не участвовал в том злополучном параде по улицам Мюнхена. В его задачу входило похитить двух министров правительства Баварии с неблагозвучными именами Швейер и Вутцельхофер. Пару посадили в автомобили и увезли в ближайший лес. Им завязали глаза и поставили под расстрел. Затем расстрел отменили и увезли их в другой лес, где всё повторили снова. Такая форма пыток должна была напугать их так, чтобы они слушались нацистских приказов в будущем.

"Мы были наивны в те времена", — заметил смуглый заместитель. — "Мы надеялись, что не будем убивать много людей".

Ланни подумал: "Вот из под пола вырвалось пламя и появился запах серы!"

Гесс рассказал историю того захватывающего дня. На перекрестке он предусмотрительно позвонил по телефону в Мюнхен и узнал, что переворот не увенчался успехом. Таким образом, он освободил своих пленников и бежал в горы, где оставался беглецом в течение нескольких недель. Но, в конце концов, он сдался, и это было самым счастливым решением его жизни, потому что его отправили в крепость, где он стал соузником Гитлера. С ними обращались хорошо, позволяли свободно передвигаться в крепости и получать все книги и газеты, которые они желали. Гесс улыбнулся и сказал: "Ни одна из фракций не может быть уверена, когда придет их очередь, так что лучше быть вежливым с оппонентами". Ади улыбался всему, что говорил его верный последователь. Эти двое обращались друг к другу на "ты", — Гесс был единственным человеком, который позволял себе эту вольность со своим фюрером.

Теперь пришел этот Франц, или его дух, напоминая, как был напуган заместитель, когда понял, что его противники были всё ещё у власти в Мюнхене. На суде Гесс заявил, что он никогда не имел намерения убивать двух министров. Но Франц думал иначе и на сеансе шутил с ним об этом. Все это было удивительно убедительным. Дух говорил с хорошим баварским акцентом, и Гесс хотел знать, разве мадам говорила по-немецки? Ланни ответил: "Только несколько слов, которые она слышала от меня. Духи используют её голосовые связки". Обычно он бы добавил: "По крайней мере, так говорит теория", — но теперь он оценивал духов сам.

Замечательный сеанс на самом деле. Там пришел камрад мировой войны, тот, кто называл себя Гансом и был с Гессом в окопах под Верденом, и был убит через несколько минут после того, как Гесс получил пулю в легкие. Гесс не помнил его, но в тот год там было такое пекло и такая мясорубка. Этот человек привёл доказательства и процитировал строку из стихотворения, которое написал Гесс в окопах. Оно начиналось, — "He, Franzmann", что звучало примерно так: "Эй, французик". Он рассказал этому французику на простом языке грубые факты о Lebensraum. Французики имели землю, но она была нужна немцам, которые собирались там жить вместо французов.

Ланни никогда не слышал, что Гесс писал стихи, и сказал об этом. Гесс скромно ответил, что это на самом деле не поэзия, а просто пустяковые вирши, но Ланни знал лучше и не согласился. Именно так великие предают своё величие. Пробуя, как это будет, но они не могут без лести, которая является частью атмосферы, которой они должны дышать. Перед тем как Ланни справился с этим солдатом, партийный вождь высказал своё убеждение, что его вирши были подлинным выражением немецкого Geist. Ланни сказал бы больше, только он знал, что Гитлеру будет скучно, он тоже писал вирши, но ни разу не проявил мужества их опубликовать.

Фюрер решил, что это была показательная демонстрация паранормальных явлений, и захотел немедленно идти в комнату мадам и провести сеанс самостоятельно. Но Ланни пояснил, что эта пожилая женщина была уже истощена сеансом, и вряд ли сможет дать результаты в настоящее время. Дайте ей поспать ночью, и завтра в любое время все будет в порядке. Ади предпочёл вечер. Он хотел пройти в ее комнату, и чтобы никто из слуг не знали об этом. Самонадеянный американец усмехнулся и заметил: "Ваша репутация не пострадает, она настолько стара".

Гитлер всегда плохо спал, поэтому он ложился спать поздно и хотел проводить вечернее время в компании. Эти трое сидели долго, обсуждая природу Вселенной и возможную судьбу человеческих насекомых, которые роились на одной из её незначительных планет. Гитлер вёл большую часть разговора. А для чего еще быть великим? Два других почтительно слушали и высказали свое мнение, когда их спрашивали. Руди в своей собачьей преданности неизменно соглашался с каждым словом своего божественно рукоположенного фюрера. Ланни иногда решался не согласиться, но всегда в форме вопроса, рассчитанного на переход к новой теме Die Nummer Eins.

Адольф Гитлер верил в Бога. Но не в Бога какой-либо из существующих религий, и, конечно, не в иудейского Бога, или в его сына христианского Бога. А в творческую силу, или духа. Даже в личность, если она стояла за появлением этой таинственной вселенной. Этот дух жил во всех нас, и мог быть использован нами. Его ответы на молитвы были лишь еще одним из способов такого использования. Некоторое время Ланни мог бы подумать, что он вернулся в Бьенвеню и слушал одну из лекций о Новой Мысли Парсифаля Дингла. Поговорите с ним, и он услышит, и может встретиться дух с духом![66]

Но быстро стало ясно, что существует разница между трансцендентализмом Теннисона и национал-социалистской Mystik. Ади был практичным человеком, и у него был мир, который надо завоевать и править, и его Бог был выбран, и ему поклонялись, потому что Он был готов помочь выполнить эту работу. Он не принадлежал немецкому племенному пантеону, фюрер поспешил объяснить, что Он был прагматичным, и Его следует судить по Его делам. То, что Бог для арийской расы имел цель, доказывал тот факт, что Он поставил их выше всех других рас. Фюрер сказал арийской, потому что включал англосаксов в свою классификацию. Он очень хотел союза с английским и американским народами для осуществления великих целей, которые он предначертал. Он так не сказал, но Ланни заметил во всей его беседе секретную зависть, которую он испытывал к англичанам за их длинные и проверенные временем традиции господства и управления. Такие люди, вроде лорда Галифакса и маркиза Лотиана, внушали ему какое-то ожесточённое благоговение. Последний из кайзеров имел такое же чувство, и не желал ничего большего, как быть английским джентльменом. Он вступил в войну с ними, наполовину случайно, а наполовину, потому что они относились к нему свысока.

Бог сила, — дружески сказал религиозный Ади. Бог был яркой индивидуальностью и, одновременно мудрой общественной силой. У Ади была и яркая индивидуальность, потому что, когда он удалился в свою комнату, он призвал эту силу, и она дала ему смелость и предвидение. Ади понимал и общественную силу, потому что он призвал эту силу в сердца немецкого народа, и получил свой ответ в виде национального энтузиазма, воли и силы. Это была обязанность ясновидящего, мистика, чтобы претворить эту силу реально в свою личную жизнь, и это была обязанность государственного деятеля и полководца, чтобы привести её в действие масс. Когда у тебя есть эти две силы в одном, то ты действительно великий лидер, избранник судьбы, фюрер Volk и создатель истории. "Таким Бог избрал меня", — сказал Ади Шикльгрубер, не тщеславно, но смиренно. Он никогда не цитировал еврейскую Библию, и, возможно, никогда не читал её. Но Ланни знал её, и вспомнил рассказ пророка Исаии:

"И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня"[67].

Этот избранный богом человек перешёл к обсуждению других избранных богом людей. Среди них были те, кто потерпел неудачу, потому что у них была только духовная сила, и не было никакого способа превратить её в действие. Таким был Иисус, неудача которого была самой ужасной, и не потому что он был распят, а потому что его учение было извращено, и церкви, которые действовали его именем, не интересовались тем, во что он верил и чему учил. То же самое относится и к Будде, чьи учения были еще более извращенны. У его священников было больше времени, чтобы забыть его. С другой стороны, были великие полководцы, как Александр и Наполеон, которые построили империи только для того, чтобы они разрушились, потому что они полагались только на меч, а не на дух и не на Бога. У них не было ничего, чему научить человечество, только материализм, звериная цивилизация менял международных евреев. Ланни вздрогнул, услышав эти слова, опасаясь, что его хозяин заведётся своей обычной речью на эту тему. Но нет, Ади был в конструктивном настроении. Он не боролся против своих врагов, а строил новые государства, империи, миры. Он заявил: "Величайший человек, который жил до меня, был Магомет". Ланни был поражен этим. Когда он размышлял над фюрерами прошлого, то решил, что Магомет был тем, на кого больше всего был похож этот бывший ефрейтор и художник открыток с картинками. И, конечно же, когда Ади назвал аравийского пророка величайшим человеком, который жил до этого, то это было то же самое, что сказать, что у него было наибольшее сходство с Адольфом Гитлером. Нацистский фюрер объяснил свой прототип: человек, обязанный всем самому себе, который нашел Бога, но не удовольствовался лишь Его проповедью, а сформулировал Его закон и заставил ему повиноваться. Другими словами, священная книга в одной руке и меч в другой. Результатом стало то, что религия, которую основал Магомет, и до сих пор существует. Его книгу по-прежнему читают и его закону повинуются, точно так, как он установил. — "Согласны ли вы со мной, герр Бэдд?"

"Конечно", — ответил гость. — "Если это может вас заинтересовать, то у меня возникла эта же мысль о вас, когда я впервые прочитал вашу великую книгу".

— Тринадцать столетий прошло с тех пор, как умер Магомет, и мир сильно изменился. Миру нужен новый свод законов, новое откровение. И поверьте мне, я не полагаюсь только на меч, я не хочу просто заставить людей подчиняться мне. Я готовлю их разум и вдохновляю их души. Я создаю новую религию, которая будет существовать тысячу лет, возможно, десять тысяч, до того времени, пока Бог пошлёт нового пророка, чтобы заменить меня. Я не даю всё это откровение целиком, но мало-помалу, как и Бог мне его дает по своему усмотрению. Я говорю вам об этом, герр Бэдд, потому что вы являетесь человеком, который видит и понимает эти внутренние силы и уважает мое видение.

"Я понимаю, что именно вы имеете в виду, Ваше Превосходительство", — благоговейно сказал американец.

— Массы людей не могут жить без руководства, они не могут решать проблемы жизни для себя, им необходимо сказать, что делать. Кроме того, они должны иметь причину для послушания. Они должны иметь веру, они не могут жить без Бога. Руди уже говорил об этом вашем земляке Бухмане и его идеях. Я считаю, что он немецкого происхождения, и очевидно, что он понимает религию, которую я создаю, и готовит Америку и Великобританию принять наш национал-социалистский крестовый поход. Вы знаете его движение Морального перевооружения?

— Я присутствовал на их собраниях, и у меня был разговор с Лотианом об этом неделю или две назад. Я имел счастье знать Лотиана ещё с моей юности.

Ланни было собирался сказать: "Со времени мирной конференции в Париже", но он понял, что это была еще одна фобия Ади, и её упоминание может заставить его вещать всю ночь!

Ланни было трудно заснуть в ту ночь. Он лежал, созерцая мир седьмого века. Мир Адольфа Гитлера имел все современную технику, телеграф и телефон, радио и кино, а ещё и самолеты. И все это будет использоваться для более быстрого подчинения человечества воле нового пророка-фюрера. В то время как магометанский крестовый поход на лошадях был остановлен на востоке в Венгрии, а на западе в Испании, нацистский крестовый поход с бомбардировщиками и подводными лодками не может быть остановлен ни Атлантикой, ни Тихим океаном. Ланни составлял в уме доклад Гасу Геннеричу о том, что Ади Шикльгрубер был самым опасным человеком, который появился в современном мире.

На двери комнаты Ланни был размещен список правил, как в гостинице. Одно из правил гласило, что гости должны появляться на приём пищи в течение двух минут при звоне колокола. Ланни надеялся, что это не значит, что он должен явиться на семичасовой завтрак. Он взял на себя смелость в ожидании второго, который немцы называют "завтрак с вилкой" в девять часов. И за это ему не сделали замечаний. Там фюрер взял стакан молока и пару булочек, обильно намазанных мармеладом. Также яблоко. Затем он удалился в свой кабинет, и Ланни рассказали, что он провел утро за государственными документами, отдавая приказы своим адъютантам. У него были личные телефонные линии с Мюнхеном и Берлином, а почту доставляли самолетом ночью и утром.

Его горное убежище обслуживалось большим штатом, частью постоянным, а частью прибывающим на автотранспорте или самолетом, когда усталость фюрера от служебных обязанностей и других государственных дел заставляло его бежать из города. Ланни отметил, что все эти люди без исключения были молоды, и он понял это как часть психологии реформатора мира. Старики и люди среднего возраста были неправильно воспитаны, они были капризны и желали действовать по-своему. В течение почти двух десятилетий Ади обучал молодежь не желать действовать по-своему, а действовать по его указаниям, и таких людей он любил иметь при себе. Его военные адъютанты были полковник, капитан 3 ранга и два капитана. Первой паре было под сорок, а второй под тридцать пять. Были три офицера обеспечения и два личных денщика, один лейтенант, а другой сержант. Ланни был уверен, что все они были моложе тридцати, и большинство из них моложе двадцати пяти лет. Все они выглядели настоящими арийцами, то же самое относилось к секретаршам и женскому обслуживающему персоналу, их гость насчитал восемь или десять.

Личный врач фюрера, тоже молодой, проявил интерес к гостю из-за рубежа. Возможно, ему поручили сделать это. Во всяком случае, он взял Ланни на попечение и показал ему художественные сокровища, которые находились в шале, и рассказал ему то, что знал о них, и с интересом выслушал замечания Ланни. Позже молодой архитектор, который вёл новое строительство по заказам фюрера, пригласил гостя осмотреть работу, которая была проделана в поместье в период после его предыдущего визита. Рядом с двумя крыльями была главная терраса, и шло строительство летнего дома над ней, гараж, встроенный в гору, казармы для охранников СС, место жительства для персонала, а также роскошный новый гостевой дом для важных официальных лиц. Все было гармонировало с пейзажем, имея фоном одетые елями горы и вид на заснеженные австрийские Альпы, в том числе и на долину с прекрасным небольшим городом Зальцбург.

Великолепное сочетание природы и искусства. Феерическая мечта пасынка, которым пренебрегали и которому во всём отказывали. Юноши, который хотел быть художником, но никогда не имел возможности получить какое-то образование, кроме как в искусстве убийства своих собратьев. Он знал крайнюю бедность, безработицу и жизнь отщепенца в приюте для бездомных. В окопах он был вынужден жить и в дождь, и в грязь, на морозе, а летом в пыли и жаре, его кусали вши, по нему стреляли снарядами и пулями, он страдал от ран и ужаса. Все это год за годом, а в конце поражение и унижения.

Таким было образование Ади Шикльгрубера. И вряд ли следовало удивляться, что он стал невротиком и должен был принимать наркотики, чтобы заставить себя спать, и испытывал настроения экзальтации и последующей суицидальной депрессии. Не удивительно, что он тосковал и испытывал раздражение, потому что не мог противостоять мыслям, которые преследовали его в покое. На его совести десять тысяч убийств. Убийства своих лучших друзей, людей, которые были его товарищами на поле боя и в лагерях, женщин, которые дарили ему любовь, или пытались это сделать. Он верил в духов, но боялся звать их, потому что могут явиться неправильные. Он верил в Бога, но должен был превратить его в Бога войны, потому что сам Ади никогда не мог спастись от угрозы войны. Он не мог есть пищу без тщательно продуманных мер предосторожности против отравления. Он не мог ездить по улицам любимых городов, не думая, что в любой момент бомба может упасть на его голову. Он не мог гулять по своим любимым лесам без охраны, не оглядываясь, чтобы убедиться, что рядом это его охрана, а не снайперы его врагов!

Наконец, фюрер завершил свой рабочий день и вышел получить свою дневную дозу свежего воздуха и физических упражнений. "Моцион", Ланни слышал, как это называл его двоюродный дед Эли Бэдд в Коннектикуте. И теперь он использовал это слово, и объяснил его значение, что развлекло его хозяина. Рядом совершали свой моцион стая из трёх красивых овчарок. Они не обращали никакого внимания на Ланни, потому что они были собаками одного хозяина. Тем, что фюрер требует от всех существ рядом с ним. Они стаей носились по всей территории, и Ланни догадался, что произойдет с нежданным гостем на этой территории. Тут же находился человек, отдающий команды собакам, а чуть дальше позади шли два эсэсовца из отряда "Мёртвая голова". В дополнение к обычному пистолету на поясе они были вооружены винтовками с оптическим прицелом. И, видимо, фюрер сообщил им о маршруте своей прогулки, Ланни наблюдал на их пути и других вооруженных людей.

"Я собираюсь показать вам то, что я показываю немногим", — заметил хозяин. Они пошли вверх по горной тропе, которая заставила его тяжело дышать, и через некоторое время они пришли к тому, что было очевидно недавно проложенной дорогой, двухполосным шоссе, врезанным в крутой склон. Снег был счищен с неё, и Ланни мог видеть, что она была вымощена, а также, что по ней недавно ездили. Они пошли по ней, постепенно поднимаясь, любуясь видами.

— Это работа моего замечательного Тодта, который построил все мои Autabahnen. На этот раз он был достаточно любезен, чтобы построить ещё одну для моего личного пользования.

Ланни вспомнил, что он слышал от Хильде Доннерштайн и других, что фюрер строит себе секретное пристанище на горной вершине, называемой Кельштайн. Но прежде чем начать эту работу, было необходимо построить дорогу до места, почти на километр выше, чем сам Бергхоф. Этот труд занял около двух лет. И теперь Ланни преодолевал один крутой поворот за другим и видел по сторонам обрывы в полкилометра глубиной. Дорога была прекрасно сбалансирована, наклонена таким образом, что быстро движущийся автомобиль будет всегда в безопасности. Ланни заметил: "Генерал Геринг показал мне свою игрушечную железную дорогу, но у вас есть настоящая". Это не могло не порадовать хозяина.

Он выдохся и остановился на одном из поворотов, говоря: "Это слишком далеко, чтобы добраться туда сегодня, но в один прекрасный день осенью следующего года, когда это будет закончено, я возьму вас туда. "Schauen Sie mal!" — Он указал на место высоко на склоне горы, что казалось серой скалой. — "Sehen Sie etwas?"

Ланни ничего не видел, и его хозяин объяснил, что он и не должен был ничего видеть. Вход в Кельштайнхаус был искусно замаскирован и невидим снизу. Дорога доходила туда и входила в туннель, врезанный в гору. Там предусматривались бронзовые двери, открывающиеся автоматически при приближении автомобиля и закрывающиеся за ним. Внутри была шахта, идущая прямо через горы вверх на расстоянии около двухсот метров. В шахте был лифт, в настоящее время использующийся рабочими. Когда работа будет завершена, его заменят гостевым лифтом, вмещающим восемнадцать человек. Все это будет работать, конечно, на электричестве. На вершине будет реальное убежище, где никто не сможет помешать медитациям изобретателю новых миров. Дом будет небольшим, только с комнатой для фюрера и пары слуг. В гостиной будут стекла с трех сторон, откуда будет открываться вид на эти Альпы на сотни километров. "Поверьте мне", — сказал Ади, — "не следует забывать виды".

"Похоже, что у вас немцев в крови любовь к горам", — заметил гость.

— Это правда. Мой великий учитель, профессор Хаусхофер, показал мне на карте, как наш народ мигрировал на восток и юго-восток. Он всегда избегал низины и селился в более высокой и лесистой местности. И вы знаете, какую роль играли горы и леса в наших легендах и в нашем искусстве. Когда боги поднимаются в Валгаллу по радуге, то она берёт начало с горной вершины.

"Я сыграю вам соответствующую музыку, когда мы вернемся домой". — сказал Ланни, улыбаясь. — "Вы позволите мне предложить название для вашего пристанища, когда оно будет закончено? Возможно, другие не поймут, но вы, я и герр Гесс можем держать в секрете это название. Назовите его "горой Магомета".

Фюрер нацистов взглянул с изумлением на своего гостя. Затем он начал смеяться и так радовался Witz, что хихикал весь путь по шедевру дорожного строительства генерала Тодта.

После обеда фюрер выразил желание послушать музыку. Немедленно были доставлены ноты аранжировки Луи Брассена музыки Вагнера для фортепиано, и Ланни сыграл сначала "Шелест леса" из оперы "Зигфрид", а затем "Заклинание огня" из оперы "Валькирия". Эта музыка леса и гор была предназначена для Ади, как напоминание об их недавнем разговоре. Это могло бы быть в этих альпийских лесах, где маленькая птичка пела для молодого героя, и это могло бы быть на вершине Кельштайн, где волшебный огонь защищал спящую деву. Невыразимо прекрасной была душа немецкого героя, и трагической была его судьба, получить в спину копье от его вероломного врага. Действительно пришло время для нового откровения, легенды, в которой гибель героя должна быть предотвращена. Кто-то должен предупредить героя, и пусть он первым бросит копье!

Музыка закончилась, фюрер исчез, и Гесс дал знак Ланни, чтобы тот пошел в комнату мадам и предупредил её быть готовой принять другого посетителя. Затем Ланни отправился в апартаменты Гесса, недалеко от хозяйских, и они сидели и разговаривали, ожидая развития событий. Ланни было интересно исследовать мысли этого молчаливого человека и узнать о его жизни. Он родился в Александрии в Египте, и Текумсе говорил, что видел синее море с большим количеством кораблей и темных людей. Это прозвучало загадочно. Но Ланни вскоре решил, что относящаяся к Гессу тайна касалась внешней стороны, а интеллект за внешней стороной был банальностью.

Рудольф Гесс был идеальным подчиненным. Для него существовала только одна цель угодить Гитлеру и помочь ему. Гитлер приказал ему контролировать партию и превратить её в пригодный инструмент для работы в Германии. Будет сделано, заместитель взял на себя это бремя. Это означало, что его мысли будут заполнены характеристиками тысяч личностей и тысячами задач, а он должен обеспечить, чтобы круглые колышки попали в круглые отверстия, а квадратные в квадратные. Он будет следовать примеру самого Ади, становясь неистовым и ужасным, и так заставляя повиноваться своим приказам. По мнению Ланни он не был жестоким человеком по природе. Он делает то, что требует его работа. То же самое было, несомненно, было верно и в отношении Гитлера, который был сентиментален, любил детей, а также завёл себе великое множество птиц и печалился, когда одна из них умирала. Возможно, это можно было бы сказать о Магомете. Он никогда бы не убивал людей, которые незамедлительно были готовы подчиниться воле Аллаха, как она виделась пророку Аллаха.

Заместитель фюрера не очень хорошо разбирался в паранормальных и оккультных вопросах, и Ланни подумал, что его было бы легко ввести в курс дела, если бы он захотел и смог. Гесс наивно воспринял идею духов, и, видимо, не знал, что существуют и другие теории, с помощью которых эти явления могли быть объяснены. Он задавал вопросы о них, и Ланни рассказывал то, что он прочитал, не высказывая своего мнения. Легко сказать: "Я не знаю". Но многие воспримут это плохо. Гесс теперь решил, что он говорил с духами Франца Дикхоффа и солдата Ганса. Почему собственное подсознание человека проказничает с собой? Это была глупая идея. Ланни мог бы указать много вещей, которые казались ему столь же глупыми. Такие были и в книге, которую сочинил фюрер и его заместитель. Они рассказали немецкому народу, как они собирались обмануть немецкий народ, и рассказали врагам Германии, как они собирались им мешать и победить.

"Расскажите мне немного о Прёфенике", — предложил гость — "и почему вы не доверяете ему."

"Я не думаю, что он когда-либо обманывал меня", — ответил заместитель фюрера. — "Но он производил эксперименты с людьми, которых я знаю, и они думали, что все это было фальшивкой".

''Я нашел его интересным", — заявил американец. — "Он говорил о вопросах, которые ранее меня озадачивали, и я думаю, что он пролил свет на них. Как бы это сделать, чтобы зайти к нему вместе, когда мы будем в Берлине?"

— Обязательно давайте устроим это. Мне было бы интересно посмотреть, что вы сделаете с этим стариком.

Всё это время где-то внутри у Ланни была дрожь, потому что Ади был с мадам. Что там происходит? Там может произойти что-то нехорошее, так и случилось. Раздался стук в дверь, один из тех симпатичных молодых секретарей с волнением произнёс: "Фюрер ждёт вас немедленно в своем кабинете". Гесс вскочил без слов и вышел из комнаты большими шагами.

Ланни поспешил к мадам и нашел ее сползшей со стула, корчившейся, словно от боли, и издающей стоны. Он знал, что это значит. Что-то пошло не так с сеансом, и теперь ему придётся долго утешать и успокаивать её. Она вышла из транса, и он обнял ее дряблые старые плечи и взял одну из ее дрожащих мягких рук и начал говорить с ней, как к больным или сильно испуганным ребенком. — "Ничего, мадам, все в порядке, ничего страшного, я здесь, и вы в безопасности".

Она продолжала стонать. Она страдала от боли всякий раз, когда внезапно прерывался сеанс. Ланни наполовину поднял ее и наполовину повел ее к кровати, и там она свернулась, плача. Это был нервный спазм, который она описала как схватки в животе. Он решил, что это было солнечное сплетение. Он взял бутылку нюхательной соли, которые она держала на туалетном столике. Он продолжал бормотать слова сочувствия и любви, ибо это было то, что было больше всего нужно бедной, одинокой и напуганной старой женщине. Чтобы кто-то был её сыном и заботился о ней. Даже если эти потрясения возмутят Текумсе и заставят его покинуть ее, и таким образом разрушат ее паранормальный дар.

Некоторое время спустя она прошептала: "Кто этот человек, этот ужасный человек?" Ланни пошел и закрыл за собой дверь в комнату, а потом сказал: "Неважно, мадам, он больной человек, и, возможно, духи его обидели".

— Когда я вышла из транса, он бегал по комнате, ругаясь и крича. Что случилось с ним?

— Он очень несчастный человек, и должно быть что-то причинило ему глубокую боль. Какое-то воспоминание.

— Я никогда не встречала такого поведения. Я его боюсь. Я не хочу оставаться в доме с ним.

— Я вас уверяю, что он не причинит вам никакого вреда, мадам. Я не допущу никаких неприятностей для вас.

— Он услышал мои стоны и крикнул мне замолчать. Затем он выбежал из комнаты, я не хочу, чтобы он снова пришел ко мне.

— Я сомневаюсь, что он захочет это. Не волнуйтесь. Все будет в порядке. У людей бывают неприятные воспоминания, вещи, воспоминания о которых они не могут перенести. Может быть, духи оскорбили его, как они сделали в первый раз с сэром Бэзилем.

— Я уже не так молода, как была, и не смогу вынести такие вещи. Текумсе будет в ярости, я знаю.

Ланни должен был продолжать успокаивать этого почти ребенка, немного ее захваливая. Он сказал ей, что ее выступление было чрезвычайно хорошим. На самом деле это был комплимент, который делал ей человек, никогда не сделавший это, если бы это не было бы правдой. Она была самым замечательным медиумом, которого когда-либо встречал Ланни, а он испытывал их десятками. Даже если она никогда не вызвала другого духа, она заслужила свое место в книгах. Ланни собирался поручить кому-нибудь написать и издать книгу о ней с ее фотографией на фронтисписе. Так продолжалось, пока он не успокоил ее, и она обещала пойти спать и не больше беспокоиться о происшествии. Но она, несомненно, заперла дверь своей комнаты с внутренней стороны!

На следующее утро фюрер появился на завтрак, приветливый как обычно, но он всегда мог проявить крайнюю озабоченность. Он ничего не рассказал Ланни о случившемся. Гесс, встретив гостя утром, заметил: "Вы должны простить эту маленькое недоразумение. Наш фюрер имеет много болезненных воспоминаний о своём прошлом".

"Я понимаю, герр Рейхсминистр. Он выстрадал все страдания немецкого народа. Если бы это было не так, то он не мог представлять свой народ и искупить их страдания, как он это делает". Это замечание было тщательно продуманно и оказалось к месту. Заместитель был удовлетворен, и Ланни мог быть уверен, что его слова будут доведены до того, кого следует.

— Я надеюсь, что старуха не сильно расстроилась, герр Бэдд.

— Я видел ее сегодня утром, и с ней все в порядке. Вы можете быть уверены, что она не знает, что происходит на спиритическом сеансе. Она полностью в трансе. Поэтому она не сможет рассказать о том, что случилось, даже если бы она захотела.

— Спасибо, герр Бэдд. Я хотел бы сам попробовать ее снова, если это будет возможно.

— Конечно, и любой из ваших друзей, если вы хотите. За этим мы и приехали.

Ланни пошел читать утренние газеты, которые были доставлены самолётом из Берлина и на автомобиле из Мюнхена вместе с почтой. Он думал, что этот прискорбный эпизод был закрыт, но он не смог учесть власть сплетен в небольшом сообществе. Люди общительные животные, которые жили стаями, стадами, племенами и общинами миллионы лет. То, что чувствует, делает и говорит каждый из них, имеет важное значение для других. И особенно все, что происходит в сознании старейшины племени, от чьей прихоти зависит жизнь всех остальных.

Ланни получил почту, пересылаемую из Бьенвеню, и пошел писать письмо в свою комнату. Там он нашел одну из тех привлекательных молодых арийских женщин, занятых уборкой кроватей. Она уже имела возможность посмотреть на него, и, видимо, нашла его подходящим. Её улыбки сказали ему, что если бы закрыл и запер дверь, а потом поцеловал бы ее, то она не отвергла бы его ухаживания. Всё в соответствии с нацистскими сексуальными правилами. Но Ланни не хотел ничего этого. Он взял из своего чемодана то, что ему нужно, и собирался покинуть комнату, когда девушка сказала тихим голосом: "Herr Budd, darf ich etwas sagen?" — Могу ли я вам что-то сказать?

Ланни остановился и сказал: "Ja, freilich".

Она подошла ближе и прошептала: "То, что случилось прошлой ночью, это было Гели".

"So?" — ответил Ланни. — "Wirklich?"

— Вы знаете эту историю?

"Лучше не говорить об этом", — сказал добродетельный гость и быстро вышел.

О, да, Ланни знал эту историю. О ней шептались везде, где были беженцы и другие враги Regierung. В самом Фатерланде этого он никогда раньше не слышал. Возможно, потому, что это было слишком страшно и опасно. Ребенка звали Грета Раубаль, и Гитлер называл ее Гели, произносится как "Гейли". Она была дочерью его сводной сестры Анжелы, которая была его экономкой, сначала здесь в Бергхофе после освобождения из тюрьмы, а затем в Мюнхене в дни напряженной борьбы партии за власть. Ребенок превратился в очаровательную женщину в те отчаянно несчастные и ненормальные времена. То ли она влюбилась в мечтателя нового порядка, то ли мечтатель овладел ею своим странным и ужасным образом? История варьировалась, согласно тому, кто её рассказывал.

Но в чём можно быть уверенным, всё делалось с разрешения матери, начиная с молодости Гели и до самой ее смерти в возрасте двадцати лет или около того. Она была голубоглазой красавицей, высокой нордической блондинкой согласно идеалу Ади. Она была нежной и покорной, а он дико ревновал и бил ее плёткой, которую любил носить с собой даже в общественных местах. "Когда вы идете к женщине, не забудьте плетку", — писал Ницше, и Ади прочитал или, во всяком случае, слышал этого философа, другого мучительного мечтателя на пути к безумию.

Между дядей и племянницей не было никакого счастья, только страх со стороны девушки и, в конце концов, желание убежать. Но если к ней подходил мужчина, Гитлер в ярости прогонял его. Об этом рассказывал Штрассер. Но люди не доверяли Отто, зная, что он ненавидел Гитлера как убийцу Грегора, старшего брата Отто. Другой член партии, работавший в качестве шофера, узнал историю и шантажом получил от фюрера двадцать тысяч марок и важное положение в партии. Это была особенно крупная неприятность, так как фюрер похвалил этого человека в Mein Kampf, как человека, защищавшего его в Saalschlachten. — "Мой добрый Морис!"

Никто точно не знал, что случилось в конце. Гели пыталась убежать и уехать в Вену изучать музыку, но дядя впал в очередной свой истеричный приступ гнева. Он прогнал мать прочь, а девушка была найдена на полу ее комнаты с пулей в сердце. Это было незадолго до того, как Гитлер стал канцлером, а в Мюнхене он был могущественным человеком. Геринг прилетел к месту действия, и там не было никакого полицейского расследования. Дело назвали самоубийством и замяли. Тело было захоронено в Вене, в освященной земле, что вряд ли могло произойти, если бы священник не верил, что её кто-то убил. Впоследствии, Штрассер заявил, что священник на смертном одре рассказал ему об этом.

Вот так это было. Можно сделать выбор: либо Ади Шикльгрубер убил свою племянницу или он довёл ее до самоубийства кровосмесительным вниманием. В течение нескольких дней он был готов покончить с собой. Слишком поздно он сделал открытие, что она была самой большой любовью его жизни, и никакая другая женщина не могла занять ее место. Истязаемый человек получил разрешение посетить Вену инкогнито, поздно ночью он стоял у ее могилы на Венском центральном кладбище и положил цветы на могилу. Теперь, полтора десятка лет спустя, он был хозяином всей Германии, и хотел бы снова посетить в Вену. Ланни подумал, была ли безвестная могила одной из тех сил, которые влекли его.

Что же случилось на этом тревожном сеансе? То ли откровенный Текумсе, сам владыка в своем праве, осмелился сказать, что он думает о кровосмешении и убийстве? То ли Гели появилась сама и довела своего дядю, любителя плётки, до одного из его безумных приступов горя и страха? "Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собою [лучше] завоевателя города"[68]. Но Ади отверг старых еврейских пророков и не читал их. Может быть, явился дух Фредди Робина и высказал ему такое наставление? Или одна из жертв Ади, таких как Рём, которого, он после бурной беседы хладнокровно расстрелял? Или, возможно, Штрассер, организатор штурмовых отрядов. Ланни однажды встретил Грегора в берлинской квартире Ади, и слышал, как он получил хорошую взбучку от своего фюрера. Позже, после того, как он был убит во время Ночи длинных ножей, его дух, или то, что себя так называло, являлся Текумсе. Так, видимо, он парил над этой окровавленной сценой.

Ланни задался вопросом, как эта история получила распространение в Бергхофе. То ли красивая блондинка секретарь подслушивала через замочную скважину? Или же у надёжного "Руди" есть доверенное лицо, которому он прошептал единственное слово Гели? Или молодой арийский врач был вызван для успокоения? Во всяком случае, слух был повсюду и вызвал такое волнение, что красивая блондинка уборщица кроватей рисковала своей работой и, возможно, свой жизнью, прошептав гостю об этом. Вот так сбылась заветная мечта Ади, что он не может без ведома германского народа ночью проникнуть в комнату и общаться со спиритуалистическим медиумом!

Сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт понял, что в своем стремлении выяснить судьбу своей жены, он может поставить под серьезную угрозу свои возможности президентского агента. Гитлер вряд ли забудет этот эпизод. Несмотря на то, что он не мог винить Ланни за него, он будет ассоциировать его с ним. И это, безусловно, не увеличивает его желание видеть этого человека. Даже может быть, что его раздражённый и подозрительный ум начал задаваться вопросом, а не какой-нибудь враг намеренно подготовил это потрясение для него? А что должен делать Ланни по этому поводу? Должен ли он говорить об этом и попытаться что-то исправить? Или он должен сделать несколько замечаний, указывающих, что он понятия не имел, что-то пошло не так?

Гость спустился в большой зал и устроился в одном из кожаных кресел, глядя на Австрию. Подходил шторм и над вершинами гор бежали темные тучи. Политические бури, также, собирались над Австрией. Повелитель этих бурь находился в комнате как раз над головой Ланни, планируя и направляя их. Он мог стоять у окна, как говорят, самого большого в Германии, глядя на ту же сцену, наблюдая за стремительно движущимися облаками. Он мог напевать Полёт валькирий, одну из своих любимых мелодий. Здесь, в этих горах, с темными лесами вокруг, его мысли были полны мифами и образами Рихарда Вагнера. В своём затруднительном положении он мог пожелать, чтобы Вотан одолжил ему молнию или Локи, бог лжи, нашептал ему в ухо коварные стратагемы.

По подъездной дороге подкатил лимузин и остановился перед шале. Офицер в эсэсовской форме вышел из машины и открыл дверцу для пассажирки, высокой, элегантной, одетой в меховую шубу. Узнав ее, Ланни вздрогнул. Магда Геббельс!

Что-то новое, о чём можно подумать! Было ли это совпадение, добрый шанс для взволнованного фюрера? Или это была королевская команда? Возможно, Ади не в силах заснуть, несмотря на свои наркотики, позвонил по телефону в Берлин и приказал доставить без задержки утешение? Магда могла бы покинуть Берлин на самолете рано утром, и прибыть в Мюнхен час назад или чуть позже.

Ланни поднялся, когда она вошла в комнату, это был его долг. Когда она увидела его, ее печальное лицо выразило испуг всего на долю секунды. Затем, быстро придя в себя, как это умеет светская женщина, она поздоровалась с ним: "Ggrüß Gott, Herr Budd!" Он ответил: "Welche Überraschung, Frau Magda!"

Она пожала ему руку, что ей можно было бы и не делать. Он увидел, что она задерживается, чтобы дать офицеру СС и человеку, несущему ее сумки, пройти дальше. Потом она наклонилась к нему и прошептала трагическим голосом: "Ich konnt' mir nicht mehr helfen!" — я ничего не могла поделать, — а затем быстро вышла из комнаты.

Прибыли картины Дэтаза, и занятый фюрер нашел время для этой персональной выставки. Он приказал очистить одну из стен главного зала, и повесить там в ряд шесть французских работ. Там были ландшафты и морские пейзажи, уносящие зрителя от белых метелей Альп на залитые солнцем берега Ривьеры. Осмотреть их пригласили всех, даже слуг. Ланни вернулся обратно в старые добрые времена немецкой приветливости, которая так впечатлила его в детстве, когда старый граф Штубендорф собирал своих слуг и арендаторов и выступал перед ними рождественским утром. У Ланни возник вопрос о причине такой внезапной сердечности. Хотел ли фюрер сказать своим домашним: "Вы видите, что этот американский гость не просто привёз сюда старую ведьму и полный мешок духов. Он пасынок известного художника, и вы можете это увидеть сами и выбрать для своих пересудов что-то более стоящее"?

Ланни взял на себя смелость и включил в число отобранных картин картину, выполненную во время рейса Bluebird на греческие острова. Старый крестьянин, стоящий перед шалашом и держащий под мышкой ягненка. Эта картина впечатлила фюрера, и он захотел купить её. На самом деле, он хотел их все. Коллекция Дэтаза в его Бехштейнхаусе, шале, построенном на территории поместья для официальных гостей, покажет миру, насколько искренне он восхищается французской культурой и как желает содействовать единству Европы.

"Я хочу, чтобы вы поняли, Exzellenz," — сказал Ланни, — "Я привёз сюда эти шесть картин не для того, чтобы продать их все".

— Они для продажи, герр Бэдд?

— Да, но–

— Очень хорошо, я хочу их купить. Какова цена шести?

У них начался один из тех торгов в обратном направлении. Фюрер называл цену, а Ланни настаивал, что она была слишком высока. Они, наконец, нашли компромисс на цене сто тысяч марок, достаточно красивой цифре. Ланни мучил вопрос больше, чем когда-либо. Имел ли великий человек в виду какое-то поручение, или это просто удерживающий гонорар высококлассного агента? Ланни был знаком с детства с аристократическими методами найма. Он слушал бесчисленные разговоры между матерью и отцом, и наблюдал методы Робби, например, проигрыш в покер, или спор о какой-то нелепой вещи, например, что следующий день был четверг, когда он знал, что это была пятница. В сравнении с ними метод Ади был более достойным и благородным, и, возможно, Ланни был чересчур подозрительным. Но он не мог поверить, что фюрер всех немцев будет когда-либо делать что-либо, что не способствовало в той или иной мере его мировой цели.

Управляющему было поручено выписать платёжное поручение в парижский банк на имя герра Бэдда, а Ланни было предложено пройти к Бехштейнхаус и посмотреть, правильно ли развешиваются шедевры. Картины считаются второстепенными, если висят в спальне. Обычай, преобладающий среди богатых коллекционеров произведений искусства. В спальне в Бергхофе у Ланни висели три банальных образца современной немецкой живописи, и он подумал, был ли Гитлер лично ответственен за их выбор.

Франц фон Папен явился из Вены и уединился в кабинете своего фюрера. Продолжали прибывать и другие персонажи, генералы по три или четыре зараз. Но не было предпринято никаких действий, чтобы сохранить втайне от американского гостя, что над австрийским правительством сгущаются тучи. Ланни даже слышал наименования различных танковых частей, которые перемещались к границе. Он принял меры предосторожности и спросил Гесса, не мешается ли он случайно под ногами, и ответ был, ни в малейшей степени. Фюрер почитал большим одолжением иметь таких двух гостей в своем доме.

Сам заместитель проводил сеансы с медиумом каждый вечер и докладывал результаты своему начальнику. Он рассказывал Ланни некоторые вещи, но, Ланни догадался, что не самые главные. Сомнения Гесса были полностью рассеяны. Он имел тайные совещания с духами старых Parteigenossen, тех мучеников, чьи имена он оглашал на каждом Parteitag. Ланни не был бы удивлен, если бы когда-нибудь фюрер, или его заместитель предложил ему назначить цену на мадам Зыжински. И если бы он сделал это, и согласился не говорить ей об этом, то без сомнения, мадам осталась бы здесь, независимо от того, хочет ли она этого или нет!

Ланни пытался представить себе, что происходит в сознании нового Магомета. За семнадцать или восемнадцать лет, с тех пор, как Адольф Гитлер взял под свой контроль политическую партию с семью членами, он играл с судьбой в орлянку. Один раз он попробовал насилие и не преуспел. С тех пор он приобрел страсть к "законности", и все насилие он использовал для подавления тех людей и групп внутри своей партии, который были против его решимости сохранить формы легальности. Каждое преступление, которое он совершал, было во имя закона, и любая агрессия, которую он когда-либо совершит, будет во имя мира.

Каждое решение является шагом в темноте, азартной игрой на жизнь или на смерть. Могу ли я доверять этому человеку, или я должен поручить его убить? (Нет смысла сажать людей в тюрьму, потому что когда они выходят, они становятся более опасными, чем когда-либо, но мертвые ничего не рассказывают и не совершают никаких переворотов). Каждый ход на шахматной доске дипломатии означал риск будущим Ади. В конце концов, его новый Рейх был нищей страной, его ресурсы были ограничены, а его фюрер не мог позволить себе роскошь даже одной ошибки. И если есть способ поднять завесу будущего, или даже заглянуть в него через маленькую дырочку, то глупо не использовать этот способ! Если есть люди, которые обладают таким даром, почему бы не нанять их, особенно, когда их цена была до смешного мала. Как бы то ни было в прошлом, теперь гадание удел бедняка.

Этот бывший художник открыток с картинками а, возможно, и маляр верил в астрологию, в гадание, в духов и во всю кучу оккультных трюков, поскольку не мог отделить истинное от ложного. Его ближайший друг, его публично объявленный заместитель, верил во всё это безоговорочно. Сейчас эта пара находилась в кризисе, вероятно тягчайшим в их общей карьере. Ади воевал практически со всем своим военным окружением. Здесь была вся обученная интеллектуальная мощь вермахта, из которого он создал величайшую армию в мире. Они были наследниками величайшей традиции Германии. Они провели свою жизнь, готовясь принять это наследство. А тут пришел этот выскочка, этот ефрейтор, давя их своим авторитетом, заставляя их совершать действия, которые они считают опасными, граничащими с безумием. Но, это было раньше! Они противились милитаризации Рейнской области. Они возражали против смелого заявления фюрера, что он собирается удвоить размер рейхсвера, и снова ввести призыв на военную службу. Но каждый раз, когда вдохновлённый лидер добивался своей цели, Англия и Франция ничего не предпринимали, а только протестовали.

Вот и теперь, опять то же самое по вопросу аншлюса. Ади был готов. Его daimon[70]сказал ему только вперёд и без задержки. Незадолго до этой поездки в Берхтесгаден он перетряхнул своё правительство и командование армии, оставив там людей, которые слушались его беспрекословно. Он назначил Риббентропа, бывшего торговца шампанским, министром иностранных дел, повысив его с поста посла в Великобритании, потому что Риббентроп был уверен, что ему удалось запудрить мозги британскому правящему классу, и они не будут предпринимать никаких действий, чтобы спасти Австрию. Ади уволил своих старейших и наиболее компетентных генералов и отдал бразды правления другим, которые были чистыми нацистами. Он сделал Геринга фельдмаршалом, что дало ему право носить украшенный драгоценными камнями жезл. Все потому, что Геринг согласился с ним, и поддержит его в этой планируемой азартной игре.

Наверху в этом кабинете он один глядит из большого окна вниз на землю его рождения, какие муки неопределенности должна испытывать душа этого нового пророка-фюрера, этого избранника судьбы, не имеющего себе равных в наше время! И в комнате под одной с ним крышей находилась старуха по национальности, которую фюрер презирал, но какой-то каприз природы дал ей право вызывать духов. Духов, как друзей, так и врагов, кто мог бы сказать, что они могли бы знать, какие тайными сведениями они могли бы обладать? Даже убитые бывшие друзья были немцами, прежде чем стали врагами. Даже Рём, генерал Шлейхер или Штрассер, который организовал и обучил штурмовые отряды. Даже таких духов можно призвать во имя святого Фатерланда рассказать, какая судьба ждёт Германию и каков должен быть мудрый курс ее фюрера, который не посмел бы ошибиться.

Так что естественно, что Руди Гесс должен тайком ночь за ночью сидеть в темной комнате и слушать, что эта тучная старая польская женщина говорит, находясь в трансе! Ланни задавался вопросом, возможно ли, что сам Гитлер проникал в эту комнату в секрете даже от патрона и казначея мадам? Ему ничто не могло помешать. Все, что он должен делать, это держаться в тишине независимо от оскорблений и унижений, которые духи могли бы ему нанести, ради секретов, которые они могли раскрыть.

И Гесс сидел, делая заметки в темноте, или под тусклым светом позади ширмы. Он пользовался стенографией, как он однажды записал слова того, что стало новой немецкой Библией! Не получит ли он теперь Новый Завет, книгу Откровений НСДАП? "Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нем; ибо время близко."[71]Если что-нибудь в этом роде произойдёт, то они, несомненно, должны будут обнаружить, что мадам Зыжински была подменышем и чистой арийской крови. Или, по крайней мере, что она была незаконнорождённой. Способ, с помощью которого сотням немцев с еврейскими именами удалось стать хорошими нацистами!

Напряженность в Бергхофе росла с каждым часом. Это чувствовалось в воздухе и видно на лицах всех, высокого и низкого ранга. Папен в спешке уехал в Вену. Распространился слух, что ему приказано привести Шушнига фюреру любой ценой. Сможет ли он сделать это? Все строили предположения, у каждого было своё мнение, независимо от того, каким бы дерзким оно не было. Для них это много значило, они были здесь, прямо на самой границе. Им только спуститься вниз с холма, и они были бы в Австрии. Там были люди той же национальности, как они сами, говорящие на одном языке, слушающие ту же музыку, евшие одну и ту же пищу и носящие такую же одежду. Они ежедневно несколько раз пересекали границу. Немецкие рабочие шли каждое утро на австрийские соляные шахты и каждый вечер возвращались обратно. Как нелепо, что они не могут жить в одной стране!

Ланни нашёл, что приятно сидеть в кресле с высокой спинкой в гостиной перед камином и читать газеты и журналы. Здесь к нему могли присоединиться кто-то из домашних. Молодым офицерам, которые никогда не посещали внешний мир, было интересно узнать о нём. Они обнаружили, что этот американский гость знал ключевых людей и обладал запасом анекдотов. Они не знали, почему он находится здесь, но они могли быть уверены, что это было связано с какой-то целью, важной для фюрера, и они относились к нему, как к члену семьи. Так что это была не опрометчивость, когда молодой врач заметил, что Der Paffenknecht, что означало Шушниг, имел только три дня для решения. Захочет ли он, чтобы его дворец в стиле барокко разбомбили в пыль.

Ланни мог обо всём догадаться, читая Völkischer Beobachter, газету фюрера, которая лежала на столе в этот момент. Газеты Гитлерлэнда были похожи на прожекторы, управляемые из одного центра. Они все были сосредоточены на одном и том же месте, в тот же самый момент. Только сейчас этим местом был канцлер Австрии. Они назначили этого благочестивого юриста и государственного деятеля ответственным за все беды Европы и угрожали ему страшными и ужасными наказаниями, если он не сойдёт с пути нацистской колесницы прогресса, которую сегодня лучше было бы назвать Hermann Göring Panzer Abteilung.

Это был приём провокации, который применили японцы в Китае предыдущей осенью. Они совершили акт насилия и обвинили в нём жертв, а затем по всей стране и во всем мире требовали наказания агрессоров. В случае Вены, преступниками были полицейские, которые раскрыли заговор "Комитета семи". Доктор Тавс был в тюрьме вместе со своими коллегами заговорщиками. Это сделало их героями, а их дело не сходило с первых страниц всех газет Германии. Было требование, чтобы Шушниг реформировал свой кабинет, поставив австрийского нациста в качестве министра внутренних дел, ответственного за полицию. Заговорщики, конечно, должны быть освобождены, а после этого нацистские хулиганы будут свободно избивать и убивать своих ведущих противников.

Такова была программа. И Ланни должен был наблюдать за её осуществлением, не проявляя никаких следов тревоги и отвращения, которые царили в его душе. Он будет стоять перед зеркалом в своей простой, но элегантной спальне и шептать нацистские формулы, наблюдая за своим лицом, чтобы увидеть, не проявляются ли на нём неправильные чувства. Когда он закончит с этим заданием, его можно будет брать на ведущие роли в любом театре! Он спустился на "завтрак с вилкой" утром в пятницу одиннадцатого февраля и нашел длинный стол, обсуждавшим новость: "Шушниг прибудет завтра!" Он без труда принял ликующий вид, потому что ожидал эту новость и репетировал свой комментарий только пять минут назад. "Фюрер всегда прав!" — Так сказал американский гость величественному офицеру рейхсвера, который сидел рядом с ним за столом, генералу Вильгельму Кейтелю, недавно назначенному адъютантом фюрера в ранге министра. — "Ja, Exzellenz, hier sehen wir wieder einmal: der Führer hat immer recht!"

Во всем доме было беспрецедентное волнение. Большая часть мебели была вынесена из большого зала, в том числе и каминные кресла, которые так полюбились Ланни. Большой стол был перенесен в центр комнаты, и на нём была разложена большая рельефная карта Германии и всех пограничных земель. "Распределение немецкого населения и культуры в государствах Европы", так её назвали. Германия и Австрия были окрашены в ярко-красный цвет, и пограничные государства в розовый с таким количеством красных пятен, что можно было подумать, что у них должна быть корь. Шедевры живописи были сняты со стен и на их местах их были повешены значительно увеличенные фотографии ущерба, нанесенного бомбардировками Герники, Валенсии, Мадрида и Барселоны. Наносящему визит адвокату и государственному деятелю собирались дать дополнительное образование в новой науке, известной как Геополитика, а также в более старой науке известной как средство запугивания.

Ланни подумал, что тактично отвести Гесса в сторону и сказать: "Я боюсь, что иностранец будет здесь неуместен в это время". Но заместитель поспешил ответить: "Absolut nicht, Herr Budd. Фюрер доверяет вам, и было бы жаль, если вы увезёте мадам в настоящее время. Могу ли я сказать вам кое-что в строжайшем секрете?"

— Все, что вы говорите мне, является секретным, герр Рейхсминистр.

— Прошлой ночью у меня был самый необычный сеанс с мадам. Явился дух Хануссена и предсказал исход этих переговоров.

''Это действительно удивительно!" — И Ланни не лгал об этом. Кампания Гитлера имела одной из своих заявленных целей высылку или истребление евреев Вены. Поэтому удивительно полагаться на рекомендации духа еврейского астролога, которого убил Геринг для отмены долгов своего дорогого друга, который командует берлинской полицией!

"Я надеюсь, что прогноз был благоприятным", — рискнул Ланни.

— Фюрер очень обнадежён, и я уверен, что мы вскоре увидим результат.

Ланни вышел на прогулку в лес, который некогда был любимым местом ведьмы или злой феи по имени Берхта, а теперь свидетелем рождения новой религии меча. Он находился в привилегированном положении тех дворян старого режима во Франции, которые были допущены в спальню королевы, чтобы засвидетельствовать ее роды и удостоверить подлинность этого события. Будет что рассказать ФДР, а, возможно, и внукам Ланни с течением времени. Но только сейчас он плохо себя чувствовал из-за крови и ужаса и позволил своим мыслям отвлечься и сосредоточиться на теме предвидения, известной в народе, как гадание. Произошли новые изменения в даре этой польской женщины. Духи, с которыми она имела дело до сих пор, довольствовались настоящим и прошлым, и никогда прежде не замахивались на то, что Джордж Элиот называл "самой добровольной формой ошибки".

С наивной точки зрения Гесса всё было довольно просто. Там находился дух Хануссена, который был в состоянии предвидеть будущее теперь, как он это мог делать, когда был во плоти. Но Ланни пытался убедить себя, что этот самозваный "дух" был в действительности той или иной формой подсознательной деятельности, выдумкой или размышлениями мадам, её клиента и, возможно, других. Мы говорим об "уровнях" сознания, потому что у нас пространственное воображение. Но на самом деле сознание не занимает места, и нет никаких оснований думать, что одно подсознание должно быть отгорожено от всех остальных. Это чисто вопрос факта: так это или нет? Ланни считал, что у него накопились доказательства для опровержения гипотезы разделения подсознания и подтверждения возможности их смешения.

Почему Мадам вдруг стала предвидеть будущее? Ланни предположил, что это произошло потому, что её клиент был твердо убежден в реальности такой возможности, и сознательно, а также бессознательно желал, чтобы "духи" рассказали ему, что лежит за темной завесой. Ланни убедился, что сам фюрер секретно появляется в комнате мадам, возможно, имитируя голос Гесса, и так или иначе ведет себя скрытно и воспринимает все, что там происходит. Такая уверенность появилась не из-за какой-то оговорки заместителя, а из общего смысла его рассказов. И Гитлер был человеком сильной воли, выраженной как сознательно, так и подсознательно. Возможно, сам медиум, а возможно, и гипнотизер, и, конечно, человек с подсознательной личностью, которая вела и направляла его, а также научила его управлять и руководить другими. Ланни доказал, что можно было загипнотизировать мадам и вызвать желаемого духа. Вот и теперь Ади вошел и вызвал духа своего старого астролога, и заставил его вести себя так, когда он был настолько неосторожен, что сообщил, что Ади остаётся жить всего лишь несколько лет.

Какую ценность будут иметь сообщения этого сфабрикованного существа? Скажет ли Хануссен-дух своему старому покровителю то, что этот покровитель хотел услышать? Сделает ли он что-нибудь еще? Ответ на этот вопрос зависит частично от восприятия времени. Средний человек воспринимает время как нечто абсолютное и реальное само по себе. Философия и современная физика считает, что время является одной из форм, которую наш разум навязывает реальности. Может быть, есть уровень нашего подсознания, которое не ограничивается этой формой, и, следовательно, "дух" может знать о будущем не больше, чем о прошлом. Опять же это вопрос факта. Могут ли сны соответствовать будущим событиям? Ланни читал книги Дж У. Данна, который не только доказал экспериментально, что это так, но доказал это математически.

Любой студент истории должен признать: daimon Сократа руководил не только Сократом, но и большинством молодежи Афин, а затем, силой печатного слова, руководил миллионами людей в течение десятков веков. И этот daimon знал, что он делает это. Он был живой силой, предвидящей будущее и помогавший его создать своим собственным разумом и волей. То же самое относится и к daimon Ади Шикльгрубера, когда он сидел с медиумом и смешал свои подсознательные силы с её и построил будущее, которое может быть истинным и реальным будущим, потому что Ади собирался сделать его таким. По желанию и фантазии он возродил свою духовную и ментальную энергию и стал более способным выполнять цели, которые были для него определены. Такова была роль прорицателей во все времена, и Ланни догадался, что Ади собирался доказать, что мадам права, а затем подивиться ее сверхъестественной силой.

Поток посетителей не ослабевал весь этот день. Генерал фон Рейхенау, командир дивизии рейхсвера, дислоцированной близ Мюнхена, вместе с двумя своими адъютантами и секретарем. Затем Иоахим фон Риббентроп. Он получил приставку "фон" от тети, когда женился на наследнице большого винного предприятия. Затем лимузин полный профессоров. Все щелкнули каблуками и склонились в талии, когда их представили американскому Kunstsachverständiger. Один был географом, другой агрономом, третий специалистом по истории Центральной Европы. Очевидно, они были здесь с целью спорить с Шушнигом. Но Ланни был бы готов держать пари на своё платёжное поручение в банке в размере ста тысяч марок, что Гитлер никогда бы не даст никому из них шанс раскрыть рот. И Ланни выиграл бы.

Консультации продолжалось весь день и большую часть ночи. Ланни не был приглашен, и считал делом хорошего вкуса держаться в тени. Сначала была оттепель, а затем подморозило, и снег был твердый. Поэтому он отправился на длительную прогулку в темный лес, за обладание которым в его сердце спорили Рихард Вагнер и ведьма Берхта. Горные козлы прыгали по горам высоко над ним, а серые куропатки вспархивали с шелестом крыльев почти из-под ног. Он вернулся уставшим, но веселым. Потом он перешерстил библиотеку Бергхофа, выбрал из энциклопедии тома на "М", "И" и "П" и взял их в свою комнату, чтобы прочитать все, что там было написано о Магомете и магометанстве, исламе и панисламизме. Он хотел знать, чем так восхищался Гитлер, и, таким образом предвидеть будущее мира, в котором он должен был жить.

Австрийский канцлер должен был покинуть Вену рано утром, и поездка на автомобиле займет пять или шесть часов. Он взял с собой своего министра иностранных дел доктора Гвидо Шмидта, в глубине души почти нациста, и плохого помощника. А также военного адъютанта и секретаря. За ними следовали две машины, полные частных детективов. Но Гитлер приказал оставить их на границе, а их место занять отряду эсэсовцев под командованием офицера, который был австрийским ренегатом. Автомобили достигли Бергхофа около полудня, и к этому времени фюрер расхаживал, грызя ногти, а его сотрудники выскальзывали то и дело на террасу выкурить сигарету.

Ланни был приглашен принять участие в приеме. Он задался вопросом, хотел ли Ади убедиться, что его гость говорил правду о своих встречах с Шушнигом? Если да, то Ланни приложит все усилия, чтобы удовлетворить его. Он не стал первым вступать в разговор с бледным и выглядевшим утомлённым государственным деятелем, а ждал, пока его не признают. Шушниг должно быть был удивлен увидеть американца здесь, потому что его лицо просияло, и он воскликнул: "Ggrüß Gott, Herr Budd!" Искусствовед ответил: "По счастливой случайности, Exzellenz."

Фюрер по-видимому, исходил из того принципа, что на патоку летит больше мух, чем на уксус. После окончания протокольных процедур он повёл своих гостей показать им красоты своего имения. Ланни увязался за ними. Когда они вошли в Бехштейнхаус, названный в честь богатой вдовы производителя фортепиано, который был основной финансовой поддержкой Ади при возникновении партии, фюрер обратил внимание на новые картины на стенах, и вновь отметил: "Это моя новая коллекция Дэтаза. Возможно, вы не знаете, что герр Бэдд приходится пасынком этого художника. Он приехал сюда, чтобы привести мне эти прекрасные произведения". Австрийский персонал принял это к сведению и, возможно, был этим введён в заблуждение. Кто может знать, чему можно верить в игре политики с позиции силы? Предположительно они верили Ади, когда он говорил, что собирается построить Wolkenkratzer (небоскрёбы) в Гамбурге, просто чтобы показать американцам, что он может сделать все, что они смогли. Кроме того, он собирается там построить большой мост. Тоннель был бы намного дешевле, но он хотел лишить американцев чести иметь самый длинный мост в мире.

Они вернулись в Бергхоф, и самый лучший политик с позиции силы в мире продемонстрировал рельефную карту, откровение мечты своей жизни. Возможно, было бы разумнее использовать какой-нибудь другой цвет, чем красный. Тем не менее, все понимают, что бы это был красный цвет немецкой крови, а не Jüdisch-Bolshewismus. Тонкие красные линии со стрелками на их кончиках бежали из Берлина в различные центры, такие как Эльзас и Шлезвиг, Прага, Судеты и Коридор. Одна из них указывала на Вену, но Ади о ней ничего не сказал. Он был тактичным, и не говорил: "Все это будет моим". Его формула была: "Unsere gemeinsame deutsche Erbschaft", наше общее немецкое наследие.

И то же самое было и с сильно увеличенными фотографиями на стенах, показывающие руины, произведенные Люфтваффе генерала Геринга. Люфтваффе испытывали везде, где могли. Ади не сказал: "Вот что я собираюсь сделать с Веной, если вы откажетесь повиноваться моей воле". Нет, он сказал: "Вот что означает современная война, страшная вещь, она может уничтожить такие города, как эти". Он не сказал: "Я выставил это специально для вас". Он оставил это для предположения, что это было зрелище, которое днём и ночью питало его душу!

Фюрер принял канцлера и его министра в своём кабинете. Риббентроп сопровождал их. А австрийских подчиненных и американского искусствоведа не взяли. И они сидели в большом зале, беседуя о поездке из Вены, о погоде, и о том, о чём другие вежливые люди никогда бы не додумались, находившись под таким сильным нервным напряжением и озабоченные тем, чтобы его не показывать. Каждый момент напряжение увеличивалось, и все труднее становилось поддерживать разговор. В их вежливые, хорошо модулированные слова проникал далекий гул, как гром. Он неудержимо захватывал их внимание и останавливал их мысли, не говоря уже о превращении мыслей в слова. Они сначала онемели, а потом поняли, что негоже слушать то, что они не должны были слышать.

Адольф Гитлер произносил речь. Он закрыл дверь своего кабинета, и поставил вооруженных эсэсовцев на страже перед дверью, но это не повлияло на законы акустики. Его голос слышался на лестнице, или, возможно, он проходил через пол, а может и обоими путями сразу. Казалось, это было эхо, которое размывало звук, но увеличивало его громкость. Это всегда было характерно для ораторского искусства Ади. Он пользуется им в течение тридцати лет. Да, именно так, потому что он научился перекрикивать оппозицию в приюте для бездомных в венском Obdachlosenheim перед Мировой войной, откуда его не раз выбрасывали, потому что он не молчал или не мог молчать. После войны он практиковал своё искусство, обращаясь к тысячам в шумных пивных, которые были местом митингов. После Мюнхена ни один уроженец южной Германии мог думать или даже слышать его без кружки. В те дни не было таких вещей, как микрофоны или громкоговорители, и выживание в политике зависело от силы невооруженного голоса.

Вот сегодня Ади обрушил этот голос на двух лиц, предположительно осмелившихся спорить с ним и противостоять его воле. Это могло произойти даже без этого, как Ланни хорошо знал, испытав это на себе больше, чем один раз, просто упомянув евреев или Версальский диктат. Он обнаружил, что после того, как фюрер начинал говорить, размер аудитории не имел значения, был ли это один человек, одна тысяча или один миллион. Это был уже не фюрер, это был его daimon, который, возможно, не умел считать. Или, возможно, он принял мистическую точку зрения, что в глазах Творца одна душа столь же важна, как один миллион. Во всяком случае, здесь был тот Суперголос, который распространялся и ревел по радио на всю Германию, и который на самом деле слышало все цивилизованное человечество. Более десяти лет назад Ади сказал Ланни Бэдду, что он заставит весь мир слушать его. Недавно, когда Ланни напомнил ему об этом, он ответил: "Mit Gottes Hilfe, ich hab's getan!"[72]

Австрийский военный адъютант и секретарь должны были отказаться от притворства, что они ничего не слышат. Ланни последовал их примеру. Можно было не расслышать отдельное слово, но целые фразы слышались ясно. Фюрер нацистов сказал доктору Шушнигу и доктору Гвидо Шмидт, что они были парой предателей немецкой крови и расы. Он сообщил им, что они в течение многих лет подвергали людей их собственной крови и расы унижениям и произволу только за защиту своего наследия. У фюрера был длинный список таких унижений и произвола, и он привел их все, и с каждым перечислением его неистовство росло, а голос становился более хриплым, и эхо более размывало звук. Иногда наступала пауза, можно было бы предположить, что канцлер или министр иностранных дел тогда пытались дать какой-то ответ. Но это никогда не приводило ни к чему хорошему. Он только больше гневался, и следующая его речь была громче и дольше.

Это продолжалось пару часов, пока не раздался колокол, и наступила тишина. Ади заказал обед для своих гостей. Одним из законов этого дома было что, когда звонил колокол, все бросали всё и шли толпой вниз, как одна компания. Сам Ади отключил свою ярость, как воду краном. Это, казалось, позволяло предположить, что это было не чувство, которое управляло им, а инструментом, который он использовал в политике. Он опять стал гостеприимным хозяином и сопроводил этих предателей крови и расы к лифту, а оттуда в столовую, где за длинным столом Kanzler сидел по правую руку от рейхсканцлера и Auslandsminister по левую. Риббентроп сидел справа Шушнига, а затем Гесс, а потом генералы, а затем те, что меньшего воинского звания, с Ланни среди них, ars inter arma. По замыслу фюрера необходимо любой ценой установить его Neue Ordnung, но никогда не стоит забывать, что после этого придет мир и наступит наибольший расцвет культуры во всей истории. Так он заверил своего любящего искусство гостя. Фюрер ел свой овощной суп и овощное блюдо на второе и пил подобие пива. Остальной части компании подали рагу из заячьих потрохов с последующим яблочным пирогом из слоёного теста, очень простую еду, почти оскорбительную. Кроме того, было и ещё тяжелое испытание особенно для бедняги Шушнига, который был заядлым курильщиком сигарет, а тут у него не было никаких шансов выкурить хотя бы одну в течение девяти часов. Сразу после еды он и его министр были приглашены обратно в кабинет фюрера. Снова началось обсуждение, и через несколько минут Гитлер разразился новой тирадой. Большинство сотрудников, экспертов и других, удалилось в свои комнаты, якобы покурить а, возможно, и выпить. Но они оставались в комнатах и по другой причине. Они хотели услышать, что происходит, но не показывать, что они слушают. Когда Ланни шел в свою комнату, он отметил, что практически каждая дверь в коридоре был открытой всего на просто щель, и головы, которые были близки к щели, внезапно исчезали, когда были слышны его шаги. Весь мир знал об этом визите в Бергхоф и ждал результатов. Ожидать от тех, кто внутри здания, не слышать этого, когда они могли бы слышать, это было выше человеческих возможностей.

То, что произошло в кабинете, Ланни услышал позже от Гесса. Адвокат-канцлер привез с собой портфель с документами, которые убедили его, как профессионального юриста, что Комитет семи был в сговоре с целью свержения его правительства. Гитлер кричал на него: "Что мне делать с этим комитетом" А Шушниг, предполагая, что он на самом деле хотел бы это знать, представил документы, показывающие, что комитет финансировался и управлялся из Берлина. Конечно, Ади так разбушевался, что Гессу не нужно было рассказывать Ланни больше. Потому что он стоял у открытой щели двери своей комнаты и мог слышать всё, что говорил фюрер немцев двум австрийским государственным мужьям, что он на самом деле думал о них, об их правительстве и об их населении.

Его мнение было непечатно плохим. Ади Шикльгрубер назвал жителей Вены завсегдатаями кафе, гуляками, пьяными бездельниками и бабниками. В результате их проклятой похотливости они стали расой ублюдков, чехами, венграми, славянами, турками, цыганами, неграми, только Бог мог сказать, кем еще. Перемешались с евреями и управляются еврейскими политиками, танцуют еврейскую музыку, едят еврейскую пищу, спят в еврейских кроватях. Когда Ади перешёл к описанию сексуального поведения венцев, он использовал язык, который узнал мальчиком в деревне в долине Инн, где выращивают скот. И его сравнения мог понять только земляк. Чем громче он кричал, тем более хриплым становился его голос, последствия отравления газами во время войны.

Оказалось, что шпионы Ади донесли, что Шушниг делал подходы к руководителям профсоюзов и социалистов города, желая получить их поддержку. Менее чем четыре года назад Дольфус бомбил и расстреливал этот сброд, а теперь Шушниг предлагает вернуть их к власти. Это было изменой немецкого народа. Это типичный Jüdisch-Bolshewismus, не меньше. И вызвало ещё самые громкие вопли. Гитлер сказал, что в любом месте на его границах не будет никаких красных интриг. И для того, чтобы не допустить этого, он пошлёт триста самолетов и будет бомбить Вену, пока все его элегантные здания не останутся без крыш.

Ади потребовал назначить Зейсс-Инкварта, фюрера австрийских нацистов, министром внутренних дел, ответственным за полицию. Если его требование будет отклонено, то немецкая армия войдёт в страну. Шушниг колебался, и, наконец, сказал, что он должен позвонить президенту Микласу в Вену. Ему это разрешили. Он вернулся, сообщив, что ничего нельзя решить без полного заседания кабинета. Вопли гнева Ади заполнили весь дом. Это было eine Ausrede, это было eine Schurkerei, это было eine Frechheit! Он погрозил кулаком в лицо несчастного канцлера и сказал ему, что ему и его проклятому кабинету даётся сорок восемь часов для того, чтобы принять свои blödsinnigen, дурацкие решения.

Все это Ланни слышал и трепетал, пока Гитлер говорил, что он сделает с членами австрийского правительства, если они заставят его применить силу. Всё это поразительно походило на то, что сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт только что прочитал в энциклопедии в статье под названием "Исламские установления". Неверующих приглашали принять ислам. Если они соглашались, то их жизнь, их семьи и их имущество были защищены. Если они отказались, то им приходилось защищаться, и если они были разбиты, то лишались жизни, их семьи отдавались в рабство, и все их имущество изымалось. Таков был порядок. Но на этот раз порядок воплощали в жизнь не всадники, защищёнными легкими доспехами и вооруженными копьями и мечами, а техники на механических монстрах, которые стреляли сталью и метали пламя, а также другими, летящими в небе и сбрасывающими тяжелые пакеты смерти и разрушения. "Какого короля, скажи, бродяга, Иль дух испустишь!"[73]

Только к ночи почти пленникам Ади разрешили уехать домой. Тогда напряжение в Бергхофе спало, и люди вышли из своих комнат и признали, что они слышали то, что не смог разобрать их слух, но они могли делать вид. Ужин подали поздно, редкое событие. Это было похоже на празднование дня рождения. Все считали, что победа была одержана. Что жалкий мелочный адвокат никогда не осмелится заставить свою страну воевать с фюрером. Или осмелится? Ланни мог ощутить беспокойство под несдержанностью. Как могла эта история попасть на страницы газет внешнего мира? Переехав границу, адвокат мог сказать всё, что ему захочется. И что скажут Англия и Франция? Что сделает Муссолини? Объявит ли мобилизацию Чехословакия? А Польша? Военные проявили тенденцию не выпячиваться и говорить тихо.

Это были трудные дни для Фатерланда, и Ланни не был удивлен, когда заместитель фюрер сказал ему, что хотел бы попробовать другой сеанс с мадам в тот же вечер. Был ли это сам фюрер, который хотел попробовать? В обязанности Ланни не входило шпионить, и он этого не делал. Но на следующее утро с интересом заслушал отчёт, что дух Пауля фон Бенекендорфа унд фон Гинденбурга говорил с Гессом и сообщил, что полностью удовлетворен тем, что делает фюрер. Конечно, в его последние дни на земле это не соответствовало мыслям старого джентльмена. Он имел обыкновение называть Ади Шикльгрубера "Богемским капралом", что выражало презрение и не соответствовало фактам. Ади был австрийцем и никогда не получал столь высокого чина, как капрал. Но теперь, когда великий фельдмаршал отдохнул и помолодел, и его интеллектуальные силы были восстановлены, то он понял, что немецкий Volk был в самых лучших руках. Все это заместитель фюрера сообщил с совершенно каменным лицом, и американский гость услышал его с таким же видом. Но внутренне ему было интересно, не прошли ли они оба через зеркало с Алисой.

Гесс сообщил, что фюрер был вынужден немедленно уехать в Берлин. Не соблаговолит герр Бэдд приехать и привезти мадам, оба они будут гостями фюрера? Ланни начал искать оправдание, потому что был должен направить отчет в Вашингтон, и не мог это сделать из Берлина. По его словам, совершенно правдивым, мадам не была счастлива в чужом окружении. Суровый климат в Альпах держал ее в закрытом помещении, и она тосковала по солнцу и цветам Ривьеры. А у Ланни были дела с картинами. Ему необходимо побыть дома и оставить там мадам, затем быть в Париже и, возможно, в Лондоне. — "Через пару недель я присоединюсь к вам в Берлине, и мы проведём эти эксперименты с Прёфеником, если вам интересно". Гесс ответил: "O.K."

В тот же день эти двое гостей, плюс Текумсе и духи, были тепло укутаны, отвезены в Мюнхен и посажены на Ночной экспресс в Милан. Шел снег, но это не имело значения для больших электровозов. Снегоочистители шли впереди. Пассажиры, почта и тяжелые грузы были доставлены вверх на альпийские перевалы и через прекрасные туннели, и вниз по длинному извилистому ущелью, известному как Der Brenner, или Il Brennero, в зависимости, с какой стороны ехать. Немцы спрашивали, знаете ли вы землю, где растут лимоны и вздыхали, чтобы их взяли туда. Итальянцы, с другой стороны, выражали свой страх перед вторгшимися варварами, которые пришли из снега и льда на севере. Эти варвары теперь захватили фашистское политическое кредо, но даже в этом случае, ни один латинец никогда не любил их.

В Бьенвеню было все в порядке. Марселина находилась в hospice de la maternité в Каннах, где восемь лет назад родилась Френсис Барнс Бэдд. У Марселины родился мальчик, и она была горда и счастлива. Что касается Витторио, то его разрывали разные эмоции. Всё шло хорошо. Он не только стал отцом, но и выиграл несколько тысяч франков по своей новой системе игры, а газеты сообщали о победах его армий, которые продвигались на юг с севера, угрожая добраться до моря и отрезать Валенсию от Барселоны. Эта ужасная испанская война продолжалась уже больше полутора лет, а Ланни все ещё надеялся, что их раздавят и зароют в кровавую красную пыль гор Арагона. Он считал петушиную гордость своего зятя невыносимой. Но должен был улыбаться так же, как и в Бергхофе.

Он мог излить свою душу только через пишущую машинку на листы бумаги. Причём этих листов не должно быть слишком много. Он должен помнить, что у человека в Белом доме было, по крайней мере, сто три секретных агента и тысячи других людей, которые каждый день пытаются добиться его внимания. Но, конечно, среди них всех было не много тех, кто слушал за дверью, как фюрер нацистов стращал и запугивал канцлера австрийцев. Ланни пытался придерживаться фактов. И одним из этих фактов была рельефная карта, показывающая земли, населённые немцами, которые Ади собирался забрать в свой Третий рейх. Сначала он откусит Австрию. Вторыми станут Судеты, а третьим польский коридор. Тем временем Испания становится фашистским государством и будущим аэродромом и подводной гаванью для нового Магомета. "Будьте к этому готовы", — написал "Агент президента 103".

Он рассказал своей матери, какую сумму он получил от Гитлера, около сорока тысяч долларов, но посоветовал ей не говорить об этом Марселине, а сообщать ей только о маленьких поступлениях. Ребенку, так Ланни все еще думал о ней, хотя ей было уже двадцать, действительно не нужно было тринадцать тысяч единовременно. Витторио забрал бы всё себе и проиграл до цента все деньги за одну ночь. Лучше пусть они думают, что они бедны, и получают свою долю частями. До тех пор, пока Марселина могла жить в Бьенвеню, ей ничего не грозит. Ланни добавил с улыбкой: "Твоя доля будет у меня, и я буду выплачивать её частями". Сердце Бьюти было тронуто. Она была так взволнована появлением этого чудесного ребенка, что не могла отказать ни одной просьбе молодой мадонны.

Ланни не поленился потворствовать своему фашистскому зятю по профессиональным причинам. В Каннах и её окрестностях была довольно обширная итальянская колония, и в друзья Витторио попали несколько офицеров, выздоравливающих от ран, а также несколько агентов, способствующих делу дуче на Юге Франции. Они свободно говорили в присутствии богатого шурина Витторио, почему нет? Таким образом, Ланни удалось узнать количество итальянских войск в Испании. В три раза больше, чем указывал Муссолини. Их вооружение, их потери и ожидаемые подкрепления. Они отправлялись из гавани Гаэта, что между Римом и Неаполем. Небольшой городок, редко посещаемый иностранцами и, следовательно, довольно секретный. Стоимость была потрясающая, несколько миллиардов лир до сих пор, но, конечно, Муссолини никогда не признает свое поражение. Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Бернхардт Монк говорил об этом почти полгода назад, сидя под деревом на вершине холма недалеко от обреченного города Бельчите. Германия и Италия должны были победить, так как посылали необходимое количество людей, вооружения и других поставок. У лоялистов были только люди и никаких поставок. Так что теперь итальянцы и мавры прорвали фронт. И тысячи этих нагих и голодных людей, которых видел Ланни, были мертвы. И, возможно, Монк был среди них. Агент президента мог лить слезы горя и ярости с этими мыслями, но вместо этого он поставил перед собой пишущую машинку и сделал еще один доклад. Он позволил себе одно предложение, которое можно было бы назвать пропагандой: "Люди умирают там в этих холодных красных холмах, чтобы дать нам время проснуться и подготовиться".

На всем этом побережье удовольствия, где шёл теперь самый разгар весёлого и дорогостоящего сезона, Ланни Бэдд знал только одного человека, которому он мог выразить свои чувства. Он поехал в Канны и оттуда позвонил Джулии Пальма, назначив ей встречу, чтобы забрать ее на улице. Он отвез ее в сельскую местность, и услышал все, что она рассказала о своём муже и том, что он делает в Валенсии. Он не мог писать свободно по причине цензуры. Но он был оптимистичен и будет продолжать верить в лучшее, несмотря на любое поражение.

Ланни сказал: "Если мятежники прорвутся к морю, люди в Валенсии попадут в ловушку. Раулю лучше выехать сейчас, пока он может".

"Он не поедет", — ответила жена. — "Он испанец, и чувствует, что его долг там".

— Передайте ему мои слова, что он нужен здесь для работы в школе. Он добьётся во много раз большего таким образом.

"Из этого ничего не выйдет", — был ответ. — "Правильно или неправильно, он думает, что он нужен там, где он сейчас".

Эта компетентная маленькая черноволосая арлезианка рассказала все новости школы, центр антифашистской агитации на Юге Франции, которую сильно ненавидели реакционеры всех групп. Друзья Витторио рассказывали о школе Ланни, и он рассказал об этом женщине, снова предупредив ее о важности сохранения его имени в тайне. Исчезли старые добрые времена, когда Ланни мог прийти в школу и поговорить со всеми. Когда маленькие красные и розовые уличные мальчишки могли бы здороваться с ним на улице. Теперь он принадлежал к остальной части гнилых богатеев. "Коммунисты рассматривают вас с классовых позиций", — с улыбкой сказала Джулия Пальма.

Он отдал ей конверт, содержащий достаточное количество банкнот для работы предприятия до своего следующего визита. Она изобрела воображаемого богатого родственника в Париже, который должен был быть источником этих средств. И рассказала ему о комментариях в школе об этой счастливой находке. Это опечалило Ланни, потому что он был по натуре общительным человеком, а теперь там было так мало людей, с которыми он мог бы поговорить. Он не рассказывал ни Раулю, ни его жене о Труди. И теперь он не мог догадаться по какой причине, Труди-призрак больше не появлялся. Первое, что он сделал при прибытии в Бьенвеню, провел сеанс с мадам, но он получил только Захарова и деда Самуэля и других знакомых. Парсифаль получил Кларибель и обитателей монастыря Додандува. Труди-призрак, видимо, затерялся где-то на дороге между Парижем и Антибским мысом.

Витторио ездил на автомобиле Ланни, что означало, что автомобилю понадобится ремонт. Ланни дождался результатов ремонта, а затем отправился в Париж. Там у него был круг общественных обязанностей и развлечений, если бы он мог считать их таковыми. Продажа картин фюреру всех немцев с профессиональной точки зрения была не малым мастерством, и Золтан был рад услышать об этом. Командировка фюрером в качестве эмиссара в Вену была не меньшим подвигом с другой точки зрения. И Ланни не преминул рассказать об этом Курту и его секретарю. А также графу Герценбергу и его amie актрисе. Он безмерно увеличил свой авторитет у них, когда они узнали, что ему было разрешено остаться в качестве гостя в Бергхофе в время переговоров с Шушнигом. С этого времени они будут свободно говорить с ним, а он сможет почерпнуть много информации.

Де Брюины были выпущены из тюрьмы. Активность реакционных газет Парижа смутила членов кабинета, некоторые из которых были согласны с идеями заключенных и считали их виновными лишь в неосмотрительности. Другими словами, буря утихла, и Ланни мог навестить своих старых друзей, не привлекая к себе внимания. Все трое выглядели хорошо. Им был предоставлен максимальный комфорт, имевшийся в местах лишения свободы. Но они все были возмущены, что их вынудили демонтировать их одинокий блиндаж и согласиться не приобретать больше оружия ни дома, ни за границей. Беспрецедентное вмешательство в право богатых тратить свои деньги, как им заблагорассудится.

Им тоже было интересно услышать о визите в Берхтесгаден. Ланни постарался уменьшить их душевое расстройство, рассказав им, что Адольф Шикльгрубер тоже закупал оружие, провалил путч и был заключен в тюрьму. А затем был вынужден согласиться на курс "следования закону". Но это не помешало ему взять власть. Дени де Брюин сказал, что уход в политику может быть хорош для Германии, но во Франции политики были настолько безнадежно испорчены, что продавали не только свою страну, но своих работодателей и даже друг друга. Де Брюины были настолько подавлены относительно состояния la patrie, что у Ланни возник вопрос, уж не готовы ли они пригласить Гитлера, чтобы вычистить её. Их, конечно, ни в коей мере не расстроила перспектива его похода на Австрию. Всему миру было ясно, что он не мог двигаться далеко на восток или юго-восток, не трогая Россию, а это было развитие, которое грело им душу.

Пришло длинное письмо от Робби, сообщавшее новости о семье и бизнесе. Этот человек постоянно расширяющихся дел подчеркнул важность его сделки с Шнейдером. Поэтому для Ланни не стала неприятной обязанностью вкусно обедать в городском доме барона и рассказывать о различных блюдах, съеденных им в загородном доме фюрера. Он мог рассказать об этом визите практически всё, за исключением нескольких вещей, таких как визг и рев на австрийского канцлера. Сын Бэдд-Эрлинга, хорошо воспитанный и тактичный, всё смягчит, так что у барона не сможет возникнуть идея, что он, выйдя из дома барона, выдаст его секреты.

Хозяин Шнейдер-Крезо посчитал эту оценку личности и идей Гитлера настолько важной, что просил согласия Ланни рассказать об этом нескольким друзьям барона. Итак, три дня спустя, Ланни стал почетным гостем на официальном и самом элегантном мальчишнике. Ужин обслуживали полдюжины лакеев в розовых шикарных ливреях, и на нём присутствовал десяток ведущих промышленников и финансистов Парижа. Это были люди, которые на самом деле управляли страной, создавали избирательные фонды, назначали членов кабинетов, и у которых спрашивали совета по всем вопросам, имеющим важное значение. Франсуа де Вендель, сенатор и глава крупнейшего горного треста. Макс Давид-Вейль, представляющий банк Lazard Frères. Рене Дюшмен из французского химического треста. Эрнест Мерсьер, электрический магнат. И другие, подобные этим. Их интересы не ограничивались только французской империей в Африке и Азии, но и распространялись на государства сателлиты в Центральной Европе, где их правительство одолжило миллиарды франков, а их банки и промышленные предприятия инвестировали ещё больше. Все эти сокровища и владения были поставлены на карту, и кризис был таков, что потряс политический мир, и даже разделил между собой этих хозяев.

Был ли этот Адольф Гитлер государственным деятелем, как и все остальные, которых можно было купить по низкой или высокой цене? Или же он был сумасшедшим, не имевшим цены? Здесь был американец, молодой по сравнению с присутствующими, сын известного многим из них человека. Он на самом деле жил в течение недели или даже более в доме сумасшедшего и слышал его сокровенные разговоры. Они хотели, чтобы он рассказал им все об Ади и что делать с ним. Конечно, при условии, что Ланни скажет им, что им надо делать то, что они хотели сделать. Гость объяснил, что он смущен, потому что не является политиком, а искусствоведом. Его заданием в Австрии было приобретение работ Дефреггера для фюрера. А его приглашение к Берхтесгаден было связано с приобретением фюрером нескольких картин покойного отчима Ланни Марселя Дэтаза. (Между прочим, не плохая реклама для бизнеса высокого класса).

Информация об этом ужине будет, конечно, очень скоро доложена в Берлин. Поэтому Ланни должен был думать, что говорить. У него не было никаких возражений против описания хорошо оборудованного дома Адольфа Гитлера, его приятных манер, и того, что он ел и пил. Можно было сказать, что Гесс верил в спиритизм и психотерапию и исцеление. Но ни слова о Магомете! Информация об ультиматуме Шушнигу была во всех газетах мира, и они могли обсуждать её свободно. Рельефная карта немецкого населения и культуры была воспроизведена в виде плакатов и теперь распространялась доктором Геббельсом, так что и в этом не было никакого вреда. Фюрер поручил Ланни рассказывать, что он любит Францию и ненавидит Россию, и что эти оба чувства вечны. Поэтому Ланни следовал этим инструкциям. От себя он сказал, что Гитлер был полон решимости контролировать и, возможно, присоединить не только Австрию, но и все прилегающие земли, населенные преимущественно немцами. Все, кто имеет с ним дело, должны принимать это во внимание.

После того, как кофе и ликеры были выпиты, обсуждение продолжалось ещё час или два, и даже после этого, как гости перешли в библиотеку, они собрались вокруг почетного гостя и не отпускали его. Во Франции надвигался еще один правительственный кризис, вызванный австрийской ситуацией. Шотан шатался, а Блюм плёл заговоры, чтобы прийти снова. Эти хозяева должны были найти кого-то, кто бы удержал его, но сначала они должны были составить свое мнение, что им хочется сделать. Все они были обеспокоены этим. И Ланни знал, что в прежнее время люди такого рода были лучшими в мире бойцами. На самом деле они были беспомощны за счет твердой позиции британского кабинета, который продал их Гитлеру. По крайней мере, так они это видели. Англия играет Германию против Франции в соответствии с древней практикой коварного Альбиона. Почему Франция не должна играть Германию против Англии? Но тогда, не будут ли они играть в игру Советов?

В ту ночь они не пришли ни к какому решению. Но Ланни считал это достаточно хорошей историей для Рузвельта. В ней он собирался сообщить, что в этом кризисе тайные правители Франции не смогли составить свое мнение, кого они хотели иметь своими друзьями, а кого врагами.

Адольф Гитлер созвал сессию своего прирученного рейхстага. Это был способ, которым он пользовался, когда хотел обратиться к миру. Рейхстаг должен был сделать две вещи: во-первых, выслушать его длинную речь, а во-вторых, проголосовать свое одобрение всему, что он сказал. Это голосование всегда было единогласным, так как любой член рейхстага, который предположительно хотел бы выразить своё неодобрение, будет отправлен в концентрационный лагерь до захода солнца этого же дня.

На этот раз Ади сказал миру в значительной степени те же самые вещи, которые рассказал Ланни гостям барона Шнейдера. Он изложил более подробно своё несомненно подлинное отвращение к Советскому Союзу. — "Сейчас больше, чем прежде, мы видим в большевизме воплощение разрушительных сил человека". Это не бедные русские люди виноваты в этом мировом стихийном бедствии, сказал он. — "Мы знаем, что в это безумие большую нацию привела небольшая еврейская интеллектуальная группа". А потом и тех немцев, отделенных от Фатерланда лукавым Версальским диктатом. — "В долгосрочной перспективе для осознающей себя мировой державы невыносимо знать, что через границу постоянно страдают наши соотечественники камрады за свои симпатии или желание единства со всей нацией, ее судьбой и её философией".

На данный момент это был вопрос философии. Ади хотел, чтобы британские тори сохраняли спокойствие, пока он не приберёт Австрию в свои руки. А потом он займёт их следующей темой. И он дал представление о ней. Когда Ади начинал что-нибудь делать, его трудно было остановить. И когда кто-либо упомянул одну из его фобий, то он больше не контролировал свои чувства. Он всегда произносил эти тирады экспромтом и никогда не читал подготовленную речь. Британская пресса осмелилась критиковать его ультиматум Австрии. В Великобритании это называлось "свободой прессы", а на самом деле это означало, — "разрешение журналистам оскорблять другие страны, их учреждения, их общественных деятелей и их правительство". Фюрер открыто предупредил, что он не оставит этого. — "Ущерб, причиняемый такой кампании в прессе, был настолько велик, что в дальнейшем мы не сможем терпеть это без суровых возражений. Это преступление становится особенным бедствием, когда оно, очевидно, преследует цель вовлечения нации в войну".

Британская общественность могла бы предвидеть результат такого плохого поведения. Но фюрер считал нужным сказать им простыми словами. — "Поскольку эта кампания в прессе должна рассматриваться как элемент опасности для дела мира, я решил довести до конца укрепление немецкой армии, что даст нам уверенность в том, что эти угрозы войны против Германии никогда не будут переведены в кровавую бойню". Вот так это было! Британская пресса заставила Германию вооружаться, и никто и никогда не мог снова сказать, что Германия хотела сделать это. И не было никакого смысла говорить так долго больше. Пресса была свободна, чтобы создавать общественное мнение, а государственные деятели в демократических странах должны были делать то, что требовало общественное мнение. Ади заявил: "При таких обстоятельствах нельзя увидеть, что нет смысла в конференциях и встречах до тех пор, пока правительства в целом не в состоянии принимать решительные меры независимо от общественного мнения".

Ланни слушал это выступление по радио, сидя за рулём своего автомобиля по пути в Кале. Выступление сильно огорчило его, и бурное пересечение канала не улучшило его самочувствие. Его укачало, что было редкостью для него, и он отправился в ближайший отель переночевать и восстановить силы. Там в утренних газетах он прочитал, что Энтони Иден, главный объект нападения фюрера, подал в отставку из британского кабинета. Это будет принято в Германии, как акт покорности. В Британии это было принято, как протест против курса премьер-министра. Очень приличный и сдержанный протест в британской манере. Премьер-министр принял его "с глубоким сожалением" и попытался считать его протестом против продолжающихся нарушений Италии соглашения о невмешательстве в Испании.

Ланни прикатил в замок Уикторп и был встречен как обычно. Он играл со своей маленькой дочкой, а в промежутках между играми читал в газетах о горячих дебатах в парламенте о курсе правительства. Имеющий прочное большинство тори более чем два к одному в парламенте, Чемберлен твердо отстаивал свою политику "умиротворения". И на уик-энд политики и общественные деятели собрались в доме Ирмы, чтобы обсудить то, что было сказано и что будет сделано. Там была засекреченная атмосфера, так как англичанам не нравилось то, что они делали. Вещи принимались, как само собой разумеющееся, и никто не переводил их в слова, за исключением для нескольких сокровенных инсайдеров. Германия была одержима получить обратно эти восточные окраины, которые она потеряла после последней войны. Многие британцы не одобряли отчуждение её земель, а теперь противодействие их возврата будет означать войну, к которой Британия была не готова, и которую не хотела. Франции, у которой в этих землях были большие инвестиции, придется просто списать их. С нацистами была какая-то договоренность, возможно, не в письменном виде, а джентльменское соглашение с людьми, которые отвергают такие понятия. На соглашение были намеки в речи Гитлера. Он сказал, что колониальные претензии Германии будут "расти из года в год". Конечно, у этого заявления было "двойное толкование". Но в настоящее время это не имело значения. Но была вещь, которую британский правящий класс никогда не позволит. Усиление Гитлера за морем, а также появление там аэродромов и подводных баз. На суше они могли бы позволить ему идти своим путём, при условии, чтобы он не заходил бы слишком далеко. Но, как далеко он пошел бы? Кто мог сказать?

Именно в этот момент прибыл Ланни Бэдд, только что побывавший в доме этого прихотливого и безумного государственного деятеля и, этого гения-безумца, такого капризного людоеда. Невероятно, но это факт. Не может быть никаких сомнений в том, что он там был, потому что он описал картины на стенах, обстановку спальни, размер, цвет и содержание вегетарианских блюд, которыми питался людоед. "Какою пищею питался Цезарь, Что вырос так?[75]" Эти серьезные английские джентльмены и политические леди толпились около американского искусствоведа и засыпали его вопросами. А некоторые из самых престижных приглашали его в свои дома и просили рассказать другой избранной компании то, что он видел и слышал.

Ирма была весьма озадачена социальным успехом своего бывшего мужа. Что на него нашло? Может быть, он действительно изменил свои взгляды и отбросил сумасшедшие радикальные понятия? Или это супер-хитрость, которую он приобрел? С точки зрения хозяйки дома это не имело большого значения, пока он сообщал факты и был настолько сдержан, что никогда не высказывал своего собственного мнения, оставляя для своих слушателей делать свои собственные выводы.

Внутри этого почтенного замка были все удобства, и он полностью защищал от зимнего холода. Но из дымоходов слышались яростные завывания ветра и дребезжали окна. И также было известно, что надвигались политические бури, и никакое количество английской вежливости и самообладания не могло сдержать осознание недовольства народа. Были массовые митинги в Альберт-Холле, и огромные толпы на Трафальгарской площади, несмотря на плохую погоду. Толпы протестовали против убийства правительства испанского народа, а британская свобода слова и печати была использована для создания и распространения листовок, брошюр и книг, осуждающих фашистов и предупреждающих о войнах, которые они готовили. Небольшая правящая группа, которая контролировала государственную политику, была опозорена и названа "Кливлендской кликой" по имени очень элегантного загородного дома Асторов. Конечно, эти люди энергично отрицали, что они осуществляют любую такую власть, и даже, что есть такая группа. Рик в одной из своих едких статей написал: "Они отрицают существование Кливлендской клики, но могут ли они отрицать существование Кливлендского типа?"

Ирма не раз упоминала об этой полемики в присутствии своего бывшего мужа, и Ланни задавался вопросом: не раздражает ли её, что Нэнси получила долю общественного внимания больше, чем она? Он не забыл, что Ирма было несколько лет завсегдатаем модных клубов, как до, так и после их вступления в брак. И не была бы она тайно рада, если бы красная и розовая пресса осуждала "Уикторпскую клику"? Нэнси имела преимущество, потому что ее муж был пресс-лордом, и она сама являлась членом парламента, в то время как муж Ирмы был чиновником в министерстве иностранных дел, и должен был сохранить атмосферу отчужденности и беспристрастности в своем доме. Такого тона придерживалась и Ирма. Она говорила о своей сопернице в слегка покровительственной манере.

Ланни приехал в Плёс, и, наконец, смог расслабиться! Снять все накопленное напряжение самых богатых событиями недель в истории, как мира, так и Ланни Бэдда. Он может рассказать здесь, как Ади наорал на Шушнига, и даже имитировать звуки, которые вызовут у Рика и Нины взрыв смеха. Здесь не надо ничего делать специально, чтобы немецкие звуки вызывали смех у английских ушей. Он может рассказать о новом Магомете, и о том, что делал Ислам с неверными, и что будет делать по-прежнему, если ему позволят. Он мог бы даже рассказать о страшной исповеди Магды Геббельс, и о дегенеративных привычках нацистов, о которых он узнал.

Кроме того, он мог излить душу о Труди. Ему не удалось получить информацию, которую искал, но он верил, что был близок к этому. "Я буду очень удивлен, если профессор Прёфеник не использует все подсказки, которые я ему дал", — сказал он.

"Я надеюсь, что вы всё обязательно узнаете!" — воскликнула Нина. — "Это так жестоко, жить в состоянии неопределенности".

— Сама Труди жила так в течение четырех или более лет. Тысячи других все еще так живут и будет жить до конца своей жизни".

"Я знаю", — сказала женщина; — "Но есть большая разница, когда вы знаете людей". Как женщине, ей хотелось знать, что происходит в душе мужчин, и добавила: "Скажите мне, как вы это выдерживаете, Ланни".

— Ну, вы научитесь выдерживать, когда это станет необходимо. В моем случае это не так трудно, потому что я делаю работу Труди, и у меня есть ощущение, что она всегда со мной. Я точно знаю, что она скажет на то, что происходит, и когда я даю деньги на дело, я чувствую ее удовлетворение.

Нина знала, что это не так. И она больше не будет докучать вопросами, чтобы не бередить рану, которую он хотел заживить. Как тело сопротивляется посторонним предметам, попавшим под кожу, так и душа сопротивляется страданиям. Так думала эта добрая женщина, и Ланни, старый друг, понимал смысл ее молчания.

"Нашу совместную жизнь трудно понять", — сказал он ей. — "Немногие возлюбленные когда-либо были настолько холодны. Труди была полностью поглощена своим делом, что, казалось, как будто у нее не было никакой жизни вне этого дела. Я видел, как она тихо сидит, и знал, что ее мысли были о товарищах в концентрационных лагерях, или о тех, кто рисковал своей жизнью, распространяя нашу литературу. Я попытался развлечь ее, и иногда добивался успеха, но не часто. Всегда возникали новые проблемы, и это постоянно давило на неё".

— Это же бесчеловечно жить так, Ланни!

— Конечно, это бесчеловечно. Но таковы нацисты, и мы должны бороться с ними так же.

— Что это будет означать в будущем?

— Пусть проблемы будущего решает само будущее. Дело в том, что теперь, когда мы в состоянии войны, мы должны чувствовать по-военному и жертвовать по-военному. Нацистов можно победить только людям, таким же безжалостным, как они, и даже больше. У нас должно быть много антинацистских фанатиков, и некоторые из них будут женщины, которые думают больше о спасении своих товарищей, чем о том, чтобы их мужья были счастливы. Разве это не так, Рик?

— Так!

"Я ещё твёрдо не решил, верю ли я в бессмертие", — сказал Ланни, — "но я знаю, что дух Труди живет во мне, я думаю о ней все время. Я полагаю, что это то, что религиозные люди называют 'общением'. Когда мне удаётся сделать что-то против нацистов, я слышу, как она говорит: 'Хорошо! ' И всегда: 'А что дальше?' Нацистский террор продолжается, и наше сопротивление не может ослабевать. Я полагаю, что я тоже стал одним из фанатиков".

Нина хотела воскликнуть: "О, нет", но она боялась, что это будет невежливо. Вместо этого она спросила: "Предположим, вы узнаете, что они убили ее. Будете вы в трауре по ней, или вы найдете другую любовь?"

— Прекрасный шанс, если я смогу сделать женщину счастливой, или открыть для себя ту, кто будет жить моей жизнью! Ланни улыбнулся, он редко говорил долго, не находя повода для улыбки. — "Вы когда-нибудь читали Песню изгоя Вальтера Скотта?" Он процитировал:

Ланни телеграфировал Рудольфу Гессу, спрашивая, насколько ему будет удобна встреча с Прёфеником. Ответ пришел быстро, назначив встречу через два дня с этой даты. Так агент на автомобиле добрался до канала и еще раз пересёк его в штормовую погоду в начале марта. Он прибыл в Кале, город, чье имя напоминало ему трагедию семьи Робинов. Метель не по сезону не позволила ему воспользоваться автомобилем. Он оставил свою машину на хранение и сел на поезд, чтобы не пропустить назначенную встречу.

Он был приглашен быть гостем заместителя, но подумал, что тактичнее поселиться в Адлоне, а не путаться под ногами. Он знал из газет, что они оба, Ади и его самый верный сторонник, были поглощены тем, что практически было войной с Австрией, которая велась внутри этой несчастной страны Зейс-Инквартом и другими нацистами, введенными в правительство. Её, возможно, можно было считать комедийной войной, если бы она не имела такого мрачного смысла для будущего. Австрийский министр внутренних дел и общественной безопасности предоставил нацистам Штирии право носить свастику и кричать "Хайль Гитлер!" А затем Кабинет, членом которого он был, приказ отменил. Тогда министр отправился в Грац и устроил смотр пятнадцати тысячам нацистов, многим из них в военной форме. Все они отдавали нацистское приветствие. Это был незаконный парад. Никто не сомневался, что это значит.

Ланни нашёл берлинские газеты, полные шума по поводу плохого обращения с немцами в Австрии. Эти ненавистные нацистские газеты, полные лжи и насилия! Такая вещь, как фактическая информация была совершенно неизвестна в Гитлерлэнде. Все это было ядовитой пропагандой кривого карлика "Юппхена", который, по мнению Ланни, был самым отвратительным человеком, с которым он когда-либо здоровался за руку. Одного взгляда на любую первую страницу в Берлине было достаточно, чтобы узнать, куда пойдёт нацистская машина. Кто станет её следующими жертвами: евреи, австрийцы, чехи, поляки, большевики. Ну и внутренние враги, спекулянты, деятели черного рынка, отказники Зимней помощи, сомневающиеся в мудрости фюрера, а потом пацифисты, католики, протестанты, масоны, и, конечно, евреи и Красные всюду. И все сначала.

Ланни сообщил о своем присутствии в городе и подтвердил встречу. Гесс пригласил его в тот же вечер. Кроме того, Ланни позвонил в офис Геринга и сообщил гауптману Фуртвэнглеру, что он получил заказы на две картины, которые фельдмаршал поручил ему продать. Это всегда было приятной новостью. Der Dicke стал самым богатым человеком в Германии. "Но никто никогда не имеет достаточно денег", — заметил Ланни, и офицер СС одобрительно усмехнулся. Он, без сомнения, имел возможность в этом убедиться.

У заместителя фюрера Гесса не было шестиколесной колесницы, покрытой голубой эмалью. Он ездил в черном лимузине с красным штандартом впереди и золотой свастикой на дверях. За рулём был старший сержант и рядом с ним эсэсовец охранник. Вероятно, окна были из пуленепробиваемого стекла. Ланни не возражал против этого особенно ночью. Пока они ехали, Гесс говорил об австрийской запутанной ситуации, конечно, обвиняя Шушнига. Ведь каков был смысл назначения министра общественной безопасности, а затем сделать его небезопасным? Это просто означает, не отвечать за свои слова. А фюрер не любит иметь дело с людьми, которые не держат своё слово. Австрийское правительство собираются опять перетряхнуть. На этот раз двурушников выбросят вон.

Они поговорили о Прёфенике, и Гесс сказал, что старик имел достаточно времени, чтобы подготовиться и, несомненно, покажет им хорошее шоу. Трудно найти честных и компетентных медиумов. Почему они должны быть поляками и низкого происхождения? Ланни сказал, что он не знает, но это факт, что многие из них выходцы из этих центрально-европейских стран. Но наиболее точными и надежными исследователями оказались немцы. Ланни назвал Дриша, Шренк-Нотцинга и Тишнера. Гесс принял к сведению эти имена, и Ланни спросил, получат ли они награды и не возглавят ли они Научно-исследовательский институт парапсихологии.

Перед тем как они вошли в здание Ланни сказал: "Я хочу, чтобы вы знали, что я не общался с Прёфеником, и ничего не рассказывал ему о вас".

Заместитель фюрер ответил: "Он обо мне знает много и может узнать ещё больше. Но, черт побери, если он попытается со мной мошенничать, я сдеру с него шкуру живьём!"

В этом доме чудес ничего не изменилось. Одетый в черное слуга взял их шляпы и пальто, а пожилой джентльмен в китайском одеянии встретил их с добродушной вежливостью и сопроводил в тускло освещенную комнату. Он спросил, как их здоровье и здоровье фюрера, и сказал: "Мы являемся свидетелями великих событий. Я снова получил гороскоп фюрера, и этот месяц принадлежит ему". Гесс сухо ответил: "Он тоже так думает".

Ланни, внимательно наблюдая чародея, отметил, что его глаза с опаской перебегали с одного гостя на другого. "Господа", — внезапно сказал он, — "вы пришли за советом, и предзнаменования благоприятны. Перейдем к работе, прежде, чем, что-то может повлиять на неземные силы".

Это устроило гостей, и без лишних слов старик вошел в шкаф и задёрнул шторы. Они подождали и вскоре услышали стоны и своего рода слабый храп. И вдруг послышался бас "контроля", который назвал себя королём Оттокаром I. Говоря по-немецки, он заявил: "Здесь пожилой джентльмен с белыми бакенбардами и выбритым подбородком, он носит суконный мундир кремового цвета с большой золотой звездой на груди. Он утверждает, что он великий правитель, и называет себя Францем-Иосифом. Знаете ли вы такого человека?"

"Я слышал о нем", — не слишком радушно ответил Гесс.

— Он недоволен, он говорит, что в его прекрасном городе приходят ужасные вещи. Пруссаки опять наступают на Австрию. Он говорит: 'Я не против, если вы убьёте кое-кого, там всегда был избыток людей. Но пощадите мои дворцы, потому что они были построены на века'.

— Скажите ему, что никто не хочет обидеть его дворцы.

Был пауза, которая длилась, предположительно, пока говорил старый император. Потом голос сказал: 'Он говорит, что если человеку было бы суждено летать, то они должны были бы иметь крылья за плечами'.

"Скажи ему", — сказал заместитель, — "что если бы людям было бы суждено жить во дворцах, то они должны были бы их носить на спине, как улитки".

Снова пауза, а затем: "Он заявляет, что нельзя так говорить с Majestät, и вы должны быть почтительны, если вы желаете иметь честь общаться с ним".

"Прошу прощения", — сказал нацист. Ланни подействовал на него, объяснив, что духам надо быть потакать. — "Спросите Его величество, может ли он сказать нам, что грядёт в его стране".

— Он говорит, что будет много скорби перед радостями, но, в конце концов, имя счастливая Австрия будет оправдано.

— Это довольно расплывчато. Спросите его, пожалуйста, будут ли венцы сопротивляться.

— Он говорит: 'Венцы противостоят всему'. Он повторяет: 'У них есть свой особенный путь, который другие не могут распознать'.

— То, что мы хотим знать, будут ли они сопротивляться с оружием?

— Он говорит, что они будут сопротивляться стрелами насмешек, и что это всегда лучше, чтобы убедить своих противников.

— Это все, что он мне хочет сказать?

— Он говорит, что он действительно любил город своей мечты, — 'die Stadt meiner Träume'. Он говорит: 'Я сделал все, что мог, но мир меняется слишком быстро для понимания любого человека'.

"Скажите ему, что его место в истории не тронут", — сказал заместитель фюрера НСДАП. И ничто больше не могло быть убедительнее. — "Спросите его, если у него есть какие-либо предложения".

— Он хочет, чтобы вы знали, что его внучатый племянник Отто был бы отличным преемником престола.

— Мы слышали об этом молодом человеке, но он был изгнан из своего Фатерланда, и не нами. Что-нибудь еще?

— Его величество считает, что американскому джентльмену может быть интересно узнать, что во владении семьи художника по имени Гусака в Вене есть очень хороший портрет его Императорского Величества.

"Спросите у него адрес", — рискнул Ланни.

"Трудно разобрать", — объявил голос. Но, в конце концов, он продиктовал по буквам название улицы. Американский джентльмен, сделав заметки, как смог в тусклом свете, не преминул отметить, что первый раз с ним духи стремятся сделать бизнес, и подумал, а не предложил ли кто-то профессору комиссию по сделке? Если да, то у него есть шанс получить небольшую сумму денег, потому что эта информация, конечно, вряд ли стремилась обмануть заместителя фюрера.

Престарелый Габсбург канул обратно в область или сферы или что бы то там ни было, откуда он пришел. Они не жалели о его уходе, потому что его династия никогда не отличалась ни остроумием, ни обаянием. Вместо него появился персонаж, который редко пропускал Ланни. Командор английского ордена Бани и кавалер французского ордена Почетного легиона. Впервые за время своего пребывания в этом мире и в следующем он обратился к Ланни как "мистер Бэдд" и в первый раз он сообщил сам, как счастливо воссоединился со своей герцогиней. Видимо, король Оттокар I был распространителем блаженства. На земле он вёл себя чрезвычайно деспотично. Ланни был вежлив, но внутренне настроен скептически, пока дух не передал ему послание для своего земного преемника, барона Шнейдера, а затем не сослался на участие сэра Бэзиля в поисках золота Hampshire.

Что-то дьявольское было в паранормальных явлениях. Сначала считаешь, что медиум обманщик. Потом вдруг получаешь, что-то, что заставляет изменить свое мнение еще раз. Разве дела Робби Бэдда с владельцем Ле Крезо упоминали берлинские газеты? Конечно, были важные люди в городе, который знали об этих делах. А это означало также и их секретарей и подчинённых. То же самое было справедливо и в отношении крейсера Hampshire. Ланни рассказал Прёфенику о сэре Бэзиле, хотя и не об этом золоте. Тем не менее, не прошло и десяти лет с тех пор, когда искатели сокровищ и судно с ними снаряжались в Германии, а потом вернулись в Гамбург. И Гораций Хофман обедал в Берлине, где он встречал выдающихся личностей, в том числе доктора Хораса Грили Яльмара Шахта. Так что, если кто-нибудь намеревался исследовать работу Захарова в Германии, он мог натолкнуться на одну из этих вещей.

Все эти мысли внезапно вылетели из головы Ланни, ибо произошло то, что он ждал. Его сердце бешено забилось, и он был рад, что комната была плохо освещена. Король Богемии тринадцатого века провозгласил: "Здесь пара, оба немцы и достаточно молодые, они говорят вполголоса и им, кажется, неловко, что они беспокоили герра Бэдда. Они говорят, что однажды они смутили его, и теперь они хотят, чтобы он знал, что они нашли друг друга".

"Как их зовут?" — спросил Ланни. На самом деле, он едва мог удержаться от дрожи, полагая, что это был настоящий медиум, и что Труди не знает, что здесь присутствует Гесс, и могла ляпнуть: "Я твоя бывшая жена". Труди реального мира так сделать не могла. Но кто мог знать, что духи помнят или могут забыть, что они знают о политической ситуации? Действительно присутствие на сеансе Гесса было случайностью, даже несмотря на то, что данный разговор мог быть только продуктом подсознания Ланни!

Он исходил от предположения, что Прёфеник не был медиумом, а только проницательным старым проходимцем, который использует подсказки, которые дал ему Ланни. И, видимо, это был тот случай. Голос Оттокара ответил: "Этот человек что-то говорит, но его голос почти не слышен. Bitte, lauter, lieber Herr! Его имя, кажется, Шульц. Знаете ли вы такого человека?"

— Я не могу вспомнить его.

— Его имя Людвиг, а затем он говорит, что его звали Люди. Он пытается рассказать вам о месте, где он встретил вас. Это было в большой гостиной, где присутствовало много людей. Там подавали кофе и другие напитки, а его жена обслуживала присутствующих.

— Он назвал имя жены?

— Её звали Гертруда.

— Я не могу вспомнить ни одной Гертруды Шульц.

— Он говорит, что она была также известна под фамилией Мюллер. Я спросил, это ее девичья фамилия, а он ответил, что нет. Она сменила свою фамилию. Я спросил, развелись ли они, а он не отвечает. Видимо, у них было какое-то несчастье. Он хочет, чтобы вы знали, что они воссоединились теперь, и боль уходит.

— Могут ли они сказать вам что-нибудь больше об обстоятельствах их встречи со мной?

— Он говорит, что они были художниками и рассказывали вам о своей работе, вы проявили интерес и были очень любезны. Но они упустили свой шанс, потому что в то время они не знали, что вы были пасынком Марселя Дэтаза, что сами по себе были таким выдающимся экспертом.

— Поблагодарите их за меня и скажите, что я желаю им всего хорошего, но я не понимаю, что вынудило их прийти ко мне.

— Они приходили раньше и боялись, что беспокоили вас.

— Совсем нет, я должен признаться, что я забыл о них. Могу ли я увидеть их работы, может быть они будут мне интересны?

— Нет, они скромно отзываются о своей работе. Люди говорит, что он был коммерческим художником, а такая работа только на день.

— Не желает ли он рассказать мне что-нибудь о причинах их несчастья?

Был пауза. Потом: "Женщина плачет. Она говорит, что не может рассказывать об этом".

— А, не евреи ли они?

— Нет, арийцы.

— Евреи не всегда похожи на евреев, и они принимают арийские имена. Это один из их любимых трюков.

— Они говорят, что они не евреи.

— Нет ли там какой-либо политической проблемы?

— Они не хотят говорить об этом, они отворачиваются, они обнялись, как если бы они хотели, чтобы вы знали, как глубоко они любят друг друга.

Остальная часть сеанса интереса не представляла. Наступила очередь Гесса, и объявился дух Хорста Весселя. Нацистский герой мученик говорил о песне, которую он написал, и гордился своим служением делу. Он рассказал некоторые обстоятельства своей земной жизни, но не упомянул о том, что был сутенером. Он сделал предсказания относительно будущих триумфов партии, и вообще вся его речь была построена, чтобы согреть сердце партийного фюрера. Его последние предложения были триумфальным пророчеством, что Австрия вскоре присоединится к Фатерланду. Он учился в течение года в Университете Вены, и заявил, что это легкомысленные люди.

Чародей вышел из транса и покинул шкаф. Он ничего спрашивал, что произошло, но, возможно, почувствовал в воздухе, что впечатления он не произвёл. Он предложил сделать гороскоп заместителя, но Гесс сказал, что это уже было много раз, и у него есть более важные дела. Ланни спросил профессора, отправлял ли он свое астральное тело в Бергхоф, и старик ответил утвердительно. Он видел Ланни и Гесса, глядевших на горы, а также то, что выглядело как игра в карты, что они не делали. Никакого упоминания о французской борьбе! Когда они вышли, Ланни оставил конверт на столе. Он заметил, что Гесс то же самое не сделал. И задал себе вопрос, пользуются ли партийные руководители бесплатным обслуживанием на сеансах. Когда они находились в автомобиле, заместитель сказал: "Мне показалось, что все выглядело довольно неубедительно".

"Я согласен", — ответил другой.

— Все, что было о Хорсте Весселе, он мог бы получить из брошюры, которые партия продает за пять пфеннигов.

— Захаров всегда называл меня Ланни, и никогда в своей жизни мистером.

— Этот король Оттокар явился новым для меня. Вы когда-нибудь слышали о нем?

— Он был королем Богемии, когда Богемия была одним из германских государств. Грилльпарцер написал пьесу о нем.

"Я не увидел там ничего, что имело бы смысл. Мы впустую провели вечер". — Была пауза. Ланни ждал, пока его спутник не поднимет сам решающую тему. Он ждал и дождался.

— А что об этой паре Шульцев. Вы что-нибудь вынесли из этого?

— Не очень много. Но тут я вспомнил одно дело. Я полагаю, что здесь появились одни и те же люди, которые были у меня на сеансе здесь в Берлине почти год назад с женщиной медиумом. Там был дух, который называл себя Люди Шульцем, и он появлялся, пытаясь найти свою жену, которую называл Труди.

— Вы говорили об этом Прёфенику?

— Это я пытаюсь вспомнить. Видите ли, у меня был долгий разговор с ним, два или три часа. Я упомянул, что по несколько раз ко мне приходили духи, которые настаивали, что встречались со мною, хотя я не мог вспомнить их. Вполне возможно, что я назвал имена Шульцев. Но я не могу в этом быть твёрдо уверен.

"В этом вся и разница", — заявил Гесс. — "Если вы сказали ему, то он мог легко сверстать все остальное".

— Вы знаете, как это бывает, кажется, что вы вспомнили, а потом вдруг всё не так. А если о женщинах, разносящих кофе и прохладительные напитки, то разве всех упомнишь. Во многих местах меня просили говорить об искусстве, и, конечно, я встречался со многими художниками и людьми искусства и слышал много имен.

"Прёфеник мог догадаться без проблем", — настаивал заместитель.

— Я знаю, но я продолжаю напоминать себе. Если человек получает определенные факты сознательно, то эти факты также откладываются в его подсознании, и они так же могут выйти в подлинном трансе, как и все остальные. Пусть Прёфеник прочитал пятипфенниговую брошюру о Хорсте Весселе, его подсознание может сплести эти факты в личность без малейшей нечестности.

— Я никогда не думал об этом, мистер Бэдд. Мало кто знает, насколько сложна эта тема.

— Еще бы! Это целая вселенная, о законах которой мы только начинаем догадываться. То и дело у меня у меня возникает желание следить за любой подсказкой. Может быть, вы мне можете посоветовать! Будет ли какой-то шанс найти перечень коммерческих художники в Берлине в течение последних нескольких лет? Есть ли у них какие либо ассоциации или что-нибудь в этом роде?

— Я случайно не знаю, но я могу узнать. В Германии нет ассоциаций, которые мы не знаем.

— Мне кажется, что было бы хорошим способом проверить Прёфеника. Он дал ряд деталей. И, конечно, не так много Людей женились на Трудях.

Опять Ланни ждал, и снова его ловушка была наготове. "Кстати", — сказал Гесс, — "а не говорил ли старый негодяй, что эту женщину также звали Мюллер?"

— Да, я это помню.

— Почему у неё две фамилии?

— Мы можем это выяснить. Часто люди искусства берут псевдонимы.

— Может быть. Но человек на моей должности думает о другой возможности. Многие художники и люди такого рода были против нашего Regierung, и мы вынуждены сурово обходиться с ними. Может быть, найдём её в документах полиции.

— Вот это да! Это идея! Не могли бы вы их посмотреть, как вы думаете?

— Конечно, я могу. У нас есть отличная картотека.

— Я не хочу слишком беспокоить вас.

— Никаких беспокойств. Я скажу моему секретарю, чтобы он утром позвонил в полицию, и если у них есть что-нибудь на этих лиц, я буду иметь данные в течение часа.

"Я никогда не ожидал, что гестапо окажет мне помощь в моих паранормальных исследованиях!" — хихикнул сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.

Ланни вошел в отель Адлон, едва волоча ноги. Он не хотел спать. Он хотел лежать на спине в темноте и тихо шептать: "Труди! Труди!" Он опять чувствовал, что она была рядом, и что если он протянет руку чуть дальше, то установит с ней контакт. Он сказал: "Ты здесь?" А потом: "Почему я должен ждать гестапо?" Он думал о тех фантомах, о которых читал в книгах, о фантомах живых и о фантомах мертвых. Такие истории уходили вглубь писаной истории. Кроме того, вряд ли в любой компании нельзя было найти человека, который не имел бы такого опыта, но отказывался ему верить. Ланни много рассказывал Труди об этом. Она никогда не знала, верить этому или нет, но теперь, конечно, она будет думать об этом и испытывать это, как и он.

Он продолжал смотреть перед собой в темноту на подножие своей кровати, но ничего там не видел и ничего не слышал, и, наконец, он заснул. Потом он видел сон о Труди. Означает ли это, что она видела во сне его? Люди интересовались снами с начала времен, и создавали всякие фантазии на эту тему. Теперь пришли фрейдисты с объяснением, которое они назвали научным. Но что останется от их теорий, если признать телепатию в душе? Слон в посудной лавке не смог бы наделать большего ущерба. Ланни слышал, что позднего Фрейда убедили в реальности телепатии, но как он мог объяснить сны, когда они могли возникать от мыслей любого другого человека на земле? Ланни думал об этом, когда брился, и ему хотелось спросить об этом этого учёного еврейского доктора, когда он был в Вене.

Ланни посмотрел утренние газеты, полные осуждений вероломного австрийского правительства, с требованием немедленных действий со стороны оскорбленного рейха. Ланни знал, что ни один нацистский редактор никогда не потребовал бы действий, пока доктор Геббельс не подскажет, что такие действия произойдут в ближайшее время. Он пытался читать, но вряд ли мог думать о неприятностях Австрии сегодня утром. Он думал только о телефоне. Когда Гесс приходит в свой кабинет? Гестапо, конечно же, работает круглосуточно. Его агенты приходят и уходят, а их любимое время для нападений на их жертвы было в три или четыре часа утра.

В его комнату принесли почту. Там была телеграмма из-за океана, которая казалась таинственной и загадочной. Она была из Нью-Йорка, и читалась: "С вами свяжется уважаемый родственник". Подпись была: "Хост Бесси Бэдд". Ланни долго не мог понять, что это было кодовое имя Йоханнеса Робина, который не рискнул смутить Ланни, подписав именем, печально известным в Германии. Ланни совершил немало приятных поездок на яхте Бесси Бэдд, и не забыл, кто пригласил его и оплачивал счета. Если бы Йоханнес подписал телеграмму "Владелец Бесси Бэдд" или "Хозяин Бесси Бэдд", то это могло прозвучать фальшиво. но "Хост" было незаметным словом и могло быть именем собственным, Ланни однажды встречал человека с таким именем, и если бы он женился на сводной сестре Ланни, то ее имя было бы Бесси Бэдд Хост!

Любой родственник Йоханнеса был, конечно же, еврей. А все еврейские родственники были уважаемыми, также как их долгие дни на земле. Увы, в Германии их дни обещают быть короткими, а также в Австрии! Конечно, это был какой-то человек, попавший в беду. Ланни почувствовал с замиранием сердца, потому что он сейчас не мог помочь никакому еврею, у него была другая работа, и как он может объяснить это своему старому другу? Если человек хотел бы только деньги, то это было бы достаточно легко. Но, как правило, евреи хотели выехать из Германии, и это может потребовать много денег, гораздо больше, чем было у Ланни в Нацилэнде. Кроме того, они хотели паспорта в Америку. А Ланни был одним из ста и трех лиц, которые не могут сделать ни одного движения в этом направлении.

Зазвонил телефон. Секретарь герра Рейхсминистра Гесса пожелал узнать, сможет ли герр Бэдд посетить сегодня утром офис герра Рейхсминистра. Это было в одиннадцать часов утра, и Ланни сказал, что приглашён на обед к генералу Герингу, но прибудет немедленно и надеется, что его примут без задержки. Он сел в такси и дал адрес штаб-квартиры НСДАП. Затем он откинулся в кресле и закрыл глаза, не обращая внимания на уличное движение и сигналы. Молча, без движения губ, он прочитал себе лекцию и разучил для себя роль. — "Теперь! Ты получишь плохие новости, и как ты их воспримешь? Ты должен уже привыкнуть к мысли, что она мертва. Нет никаких шансов на что-нибудь еще. Готов ли ты говорить о телепатии или духах и не показывать никаких чувств. Не иметь никаких чувств, потому что если они будут, то Гесс их увидит. Наблюдай за каждым движением, каждым словом, каждой мыслью. Это, как динамит".

Молча и без движения губ, Ланни репетировал, как он будет чувствовать себя, и что говорить, если Гесс скажет ему, что Труди мертва. И еще более сложная задача, как себя вести, если Гесс скажет, что она в концлагере, хотя это маловероятно. Это продолжалось на всем пути к большому зданию, над которым главенствовал заместитель фюрера и партийный фюрер. На пути в лифте. Весь путь через строжайше охраняемые коридоры и приёмные до места пребывания великого человека.

Гесс носил простую форму в виде коричневой рубашки. Вероятно, она была на нём накануне вечером. Он выглядел суровым и впечатляющим за своим большим столом для совещаний с несколькими телефонами и множеством кнопок, символов власти в современном мире. Ланни находился в одном из центров самой жестокой власти в истории. Этот смуглый человек со сжатым ртом и с густыми бровями, сросшимися у него на переносице, может вызвать серьезные проблемы для президентского агента, вплоть до разоблачения. И будет ли он разоблачать? Если бы он проник в секрет Ланни, то скорее использовал бы его в своих целях или целях своей грозной организации, и дал бы Ланни веревку, на которой повеситься? Вероломство сидит на измене и предательством погоняет!

Заместитель сразу приступил к делу, так как его предупредили, что у его посетителя мало свободного времени. Перед ним был открытый портфель с бумагами, и его рука покоилась на них, пока он говорил. — "Мистер Бэдд, мы здесь обнаружили кое-что интересное. Это выглядит так, как будто духи знали больше, чем мы предполагали об их возможностях".

— И что это, господин Рейхсминистр?

— Оказывается, у нас есть большой отчет об этих людях, и самого неприятного рода. Они были социал-демократическими агитаторами, марксистами самого красного толка в течение десяти лет или около того.

"О мой Бог!" — сказал посетитель хорошо отрепетированную фразу.

— Мужчину поймали давно, и он покончил с собой в Ораниенбурге. Женщина сбежала и доставляла нам неприятности в течение трех и более лет. Она была в центре хорошо организованной преступной группы. Она взяла фамилию Мюллер, а также несколько других псевдонимов. Я не скажу их вам, потому что интересно посмотреть, сможете ли вы получить их через мадам или любого другого медиума.

— Конечно, пожалуйста! Что случилось с женщиной?

— Она бежала во Францию, но недавно совершила ошибку, возвратившись в Германию. Она умерла в Дахау два или три месяца назад.

Вот так это было. И Ланни не моргнул глазом, не изменил цвет лица. Он выговорил слова, заученные наизусть: "Herrgott! Это действительно случай сверхъестественной силы!"

— Я думаю, мы должны признать это. Этот старый ублюдок выдал что-то в конце концов.

— Ну, это так бывает, герр Рейхсминистр, приходит разочарование и становится скучно ночь за ночью. А потом, когда готов бросить всё, вдруг происходит что-то вроде этого. Я глубоко благодарен вам, что вы откопали для меня эту историю.

— Не совсем. Я точно так же, как и вы, заинтересован. Мы вернемся и попробуем еще раз когда-нибудь и посмотрим, сможем ли мы получить более подробную информацию.

— Я тоже постараюсь с мадам. В самом деле, это захватывающая вещь, и когда вы начинаете, вас затягивает все глубже и глубже. Представьте себе, эти два духа ушли, обнявшись, не желая рассказать свою историю в вашем присутствии! Интересно, они все еще боятся вас.

"Приятно знать, что они находятся там, где не могут причинить никакого вреда нашему делу". — Ланни задался вопросом, было ли это верно? Или было что-то глубоко внутри Гесса, чего он боялся. Что эта пара сможет сделать с ним, когда он сам войдёт в этот мир!

У Ланни было достаточно времени, чтобы дойти до квартала резиденций министров. Ему нужно было отойти от горя и ярости, которые владели им. Ни одно предсказание, ни воображение, ни догадки не могут сравниться с реальным фактом, что Труди ушла навсегда. Все его усилия последних шести месяцев были напрасны, а его надежда снова увидеть ее была тщетной. Научное чудовище под именем Нацизм, зверь с инженерными мозгами схватил ее своими когтями и обращался с нею, как со многими тысячами других своих жертв. Картина того, что они сделали с ней, возникла у него перед глазами. Но он изо всех сил отогнал её, потому что от этого можно было сойти с ума. Он должен ненавидеть этих нацистов, но это должна быть холодная и тихая ненависть, рациональная и по-научному систематизированная, как у них.

Он сказал себе, что это была война. Труди была военнопленной, и они относились к ней в соответствии с своими правилами. Они вели войну против нее в своих застенках, сначала в Париже, а затем в Дахау, пытаясь сломать ее дух, чтобы заставить ее предать свою партию и своих друзей. Ланни был уверен, что в этом они потерпели неудачу. То, что он был теперь здесь и на свободе и собирался войти в дом нациста номер два, доказывало это. При всей своей изобретательности и знании физиологии и психологии применительно к ломке человеческой воли, они не смогли сломать волю Труди. Она выиграла эту войну, и она это чувствовала, и Ланни должен тренировать себя чувствовать то же самое.

Это был вопрос, о котором люди всегда будут спорить в соответствии с их темпераментом и их верой. Фюрер нацистов объявил, что даже самый стойкий дух не сможет выдержать, когда тело, в котором размещался этот дух, было забито до смерти резиновыми дубинками. Так трактовала этот вопрос новая религия меча. И все солдаты этой религии принимали заповедь своего пророка и действовали в соответствии с ней. Но Ланни в своей юности прочитал Эмерсона и был уверен, что беспечный мир никогда не терял ни одной отличительной черты Святого Духа. Где была правда? Что было словом Божием, и что Сатаны? Сатана восстал против Бога. Это не было только легендой, воображением поэта. Это было тем, что происходило каждый час в сердце каждого живого человека. Здесь, в мире этого Сатаны, с "правдой всегда на эшафоте, и ложью всегда на троне[77]", человек должен был бороться за свою веру в Бога, и рисковать своим счастьем и даже своей жизнью в поклонении Святым.

Теперь ясно, что дух Труди Шульц жил в Ланни Бэдде, и нацистам никогда не убить его там, пока они не убьют Ланни. Или, если он позволит этому духу умереть в себе. Дух Труди будет жить в сердцах и мыслях товарищей Труди как внутри Нацилэнда, так и за его пределами. Он будет жить в сердцах и других людей, когда придет время Ланни рассказать историю Труди и донести ее волю. Такова была реальная и истинная магия духа. Даже нацисты преклонялись перед ней, у них был список своих мучеников, имена которых они торжественно зачитывали. У них была песня о Хорсте Весселе, хулигане, из которого они сделали героя, потому что он был убит в уличных боях с коммунистами.

Нацистская религия была только для одной нации, одной нации господ, которая предназначена править всеми остальными. Они называли себя "расой", но это была полная бессмыслица, которую изобрели их ученые мошенники, чтобы повысить своё реноме. Такого понятия, как "ариец", не существовало. Были только немцы, и даже это было под вопросом. Правильное слово было бы пруссаки, точнее уроженцы Ост-Эльбии, небольшая группа гордых и фанатичных аристократов, чья власть была основана на собственности огромных поместий в той части Европы, куда не дошли армии Наполеона и не поломали земельную монополию. Эти гордые Юнкера, почти все из них высокопоставленные военные, использовали помойную крысу Ади Шикльгрубера, как свой новейший инструмент, своего демагога и обманщика сброда. И когда он перестанет быть им нужен, его присоединят к его десяткам тысяч жертв.

Национал-социализм в сравнении с истинным социализмом был расизмом в сравнении с человечностью. Это была борьба между сатаной и Богом в современном мире. Труди Шульц была тем, что ее предшественник Генрих Гейне назвал "хорошим солдатом человечества". Она жила и умерла за своё дело и передала свой меч мужу, который должен держать его острым и чистым и использовать его с таким умением и решимостью, без которых сражения не выиграть. Ланни будет держать Труди-призрак живым в своём сердце., И когда-нибудь, возможно, с помощью Франклина Д. Рузвельта, он увидит, что дух справедливости и братства распространится по всему миру и победит силы фанатизма и деспотизма.

Сейчас Ланни надо было сжать руки, стиснуть зубы, собрать свои мысли и идти в гранитной дворец развлекать большой жирный кусок тщеславия, жадности и высокомерия, одетый в бледно-голубой мундир и штаны с белыми полосами. Он мог бы позвонить по телефону и сказать, что внезапно заболел, но это был бы поступок слабака. Геринг был важным человеком для агента президента. От него Ланни получал не только деньги на дело, но и информацию, а также и престиж, который позволял ему получить всё, что он хотел. Труди-призрак внутри него сказал: "Иди!" Он изобразил на своём лице свою лучшую улыбку светского человека и пошел вверх по лестнице великолепного здания, из которого преступники поджигали Рейхстаг. Он был встречен своим старым другом Фуртвэнглером, которого, как он узнал, только что произвели в полковники, низший ранг, допущенный в тех в возвышенных сферах, куда недавно поднялся Герман Вильгельм Геринг.

Ланни сопроводили в личный кабинет Nummer Zwei. Он вошел туда с вытянутой рукой, крича: "Heil, Herr Feldmarschall!" а потом: "Darf ich seine Eminenz noch Hermann nennen?" В ответ великий человек положил ему руку на плечо и подвёл его к столу для совещаний, где лежал жезл, украшенный драгоценностями. Он дал американцу возможность почувствовать его в своей руке. А Ланни взмахнул им, указывая им перед собою, скомандовал: "Vorwärts, Kameraden! In die Zukunft!" — в будущее. Он знал, где лежит нацистское будущее, и, глядя на Der Dicke, добавил с усмешкой: "Nach Wien!"

Они всегда наслаждались обществом друг друга, потому что Герман обладал чувством юмора, а Ланни беззаботной непринуждённостью, которая считалась американским атрибутом. Пока он ел печеного лосося, а затем грудь цыпленка под винным соусом, он рассказал о своих приключениях в Австрии и в Бергхофе. Было достаточно легко сделать посмешищем Шушнига и Штаремберга. А когда Ланни подошел к рассказу, как фюрер бранил последнего, и как все в доме стояли весь день, прижав уши к щелям дверей, Der Dicke хохотал до колик. Ланни осмелился даже подражать голосу в тональности forte fortissimo фюрера, что не посмел бы ни один немец, но что было чистым удовольствием от земли неограниченных возможностей.

Конечно, позже они говорили серьезно. Новый фельдмаршал хотел знать все о том, что чувствовали Англия и Франция относительно австрийской ситуации. Под "Англией", конечно, имелась в виду группа в замке Уикторп, а под "Францией" мальчишник барона Шнейдера. Ланни рассказал об обоих в деталях, тем самым значительно повысив свой социальный статус. Настолько, что, прежде чем они расстались, Der Dicke отечески сказал: "Hör mal, Lanny! Это абсурд для такого человека, как вы, тратить свое время, продавая картины. Почему вам не дать мне возможность платить вам реальные деньги и делать реальную работу для меня?"

"Na, na, Hermann!" — ответил молодой человек в сыновнем духе. — "У нас такая приятная встреча, а вы хотите всё испортить! Разве вы не знаете, что будете чувствовать себя по-другому по отношению ко мне, если вы меня наймёте? Тогда вы начали бы требовать от меня что-то, думая, что я ленив и бездельник. Но когда я прихожу к вам, как сейчас, и наслаждаюсь вашей компании, у вас есть друг, а не просто еще один агент. Вы узнаете гораздо больше от меня, потому что я посещаю других людей, в том же духе, и говорю им, все о вас".

"Ничего плохого, я надеюсь," — сказал толстяк с притворным беспокойством.

"Что плохого я знаю?" — усмехнулся Ланни. — "Вы получаете удовольствие от моих шуток, у вас есть прекрасная жена, которая собирается представить Германии наследника, а вы являетесь владельцем Hermann Göring Stahlwerke!"

Если бы Ланни был газетным репортёром или туристом, жаждущим впечатлений, он снова направился бы в Вену, потому что было очевидно, что в ближайшее время там появится "главная новость". Шушниг в своих отчаянных метаниях пришёл к идее плебисцита. Народу его страны будет предложено высказаться, хочет ли он или нет аншлюс с гитлеровской Германией. Ничего более быстрого не могло придти в голову. Ади знал, что народ Австрии проголосовал бы три к одному против него, поэтому он принял это предложение в штыки. Шушниг ожидал этого и потому назначил голосование через четыре дня после его объявления. Берлинские газеты разразились рассказами о коммунистах, захвативших Вену, о черни, атакующей немцев на улицах, и о Чехословакии, отправляющей артиллерию для поддержки Красного восстания.

Ланни знал, что это означало немедленное действие, но это была не его работа, чтобы засвидетельствовать это. Опытные газетчики полетят туда, и история о том, что случилось, будет на подносе с завтраком у ФДР каждое утро. Работой Ланни было знать, что будет дальше. И он думал, что знает. Он был захвачен желанием еще раз сообщить в Вашингтон и попытаться убедить своего номера один принять шаги остановить новую мировую войну, прежде чем она распространится дальше. Пока было еще не слишком поздно. Если Америка укажет путь и соберёт Англию и Францию вместе, малые государства присоединятся, не говоря уже о Советском Союзе. Диктаторы могут быть остановлены, и кто может знать, сколько миллионов жизней могут быть спасены?

Ланни должен был получить от Фуртвэнглера картину. И пока он ждал этого, раздался телефонный звонок, и мужской голос сказал: "Герр Бэдд, вы получили телеграмму от герра Хоста из Нью-Йорка?" Когда Ланни ответил, что получил, голос спросил: "Не будете вы бы так добры, встретиться со мной в этот вечер? Я буду в холле отеля Иден в восемь". Ланни, опытный конспиратор, ответил: "Я буду там".

Он не узнал голос, но предположил, что незнакомец знает его. Он пообедал один, посмотрел вечерние газеты, а затем отправился на прогулку, убедившись, что никто за ним не следует. За пять минут до указанного часа, он забрел в просторный вестибюль Идена и сел. Ровно в восемь пришел человек, которого он хорошо знал, хотя не видел его в течение года. Аарон Шёнхаус, старший брат Рахели Робин, вдовы Фредди. Ланни подождал, пока он не прошел дальше, потом встал и последовал за ним на улицу. Они прошли квартал, пока Ланни не убедился, что за ними никто не следит. Затем он пошел быстрее и догнал Аарона.

"Ну, Аарон", — сказал он, — "рад видеть Вас. Как старики?"

"Не слишком хорошо", — был ответ. — "Простите меня за такую встречу. На это есть причины, которые я объясню. У меня есть автомобиль, и будет безопаснее, если мы поедем".

Он остановился перед припаркованным автомобилем и отпер его, проскользнув на сиденье водителя, а Ланни занял место рядом с ним. Ланни будет суждено иметь много общего с этим автомобилем, но он ещё не знал об этом и не обратил на него особого внимания, лишь отметив, что это был седан немецкого производства средней цены и, видимо, с малым пробегом. Там был плед, и он бросил его на колени, пока свойственник умершего брата зятя, если есть такие родственные отношения, завел машину и поехал с умеренной скоростью по широкому бульвару.

Ланни познакомился с семьёй Шёнхаус десять лет назад вскоре после женитьбы Фредди, но мало кого из них видел, потому что они не испытывали особого интереса к социалистическим идеям своей дочери и не стремились вращаться в высших сферах, которые часто посещал Ланни. Отец семьи был адвокатом небольшого масштаба, и, как еврей получил запрет на свою профессию после прихода нацистов. Он жил на средства своего сына, который занимался комиссионным бизнесом, о котором Ланни не имел представления. Ланни знал, что Аарон имел семью, а в последнее время слышал, что его жена умерла. И это все.

Человек был на несколько лет моложе Ланни, но выглядел старше, эти годы наложили на него отпечаток. Он был маленького роста, гладко выбритый и с желтоватым цветом лица, носил черное пальто не модного покроя и потёртую шляпу. Но это не служило определением его финансового состояния. Большинство евреев держали себя сдержано в эти опасные времена. Он знал немного по-английски, но не слишком хорошо, и с Ланни говорил по-немецки. Он рассказал о состоянии семьи. У мамы был рак, и ей осталось жить немного. Она не могла уехать в Америку, и папа не оставил бы ее. Он останется и будет заботиться о ней. Они оба отчаянно просили Аарона взять своих детей и эмигрировать в Америку. Он спрятал деньги, и в любое время нацисты могли бы схватить его и пытать, чтобы заставить его отказаться от них. В конце концов, он уступил, и Йоханнесу удалось получить въездные визы. Аарон заплатил необходимые взятки здесь в Берлине и получил разрешение на выезд.

Он спросил Ланни о своей сестре, которая еще раз вышла замуж за человека, работающего в офисе Йоханнеса в Нью-Йорке. У нее был еще один ребенок, кроме сына от Фредди, маленького Йоханнеса. Ланни рассказал, что они живут со стариками и хорошо ладят. Он всегда посещал их, когда бывал в штате Коннектикут. Маленькому Йоханнесу всего восемь лет, и он вылитый образ своего отца и самый милый ребенок. Семья Шёнхаус знала, что сделал Ланни, чтобы спасти Фредди от нацистов. Без сомнения, это была причина, почему Аарон пришёл сейчас к нему.

Он хотел совсем немного. Просто вывезти немного своих денег из Нацилэнда. Он сказал: "Я всегда был независимым человеком, и, может быть, я слишком много думаю о деньгах, но это идет вразрез с моей природой жить в Нью-Йорке нищим. Конечно, я могу взять взаймы у Йоханнеса, но он деспотичный человек, не осознающий этого, и я предпочитаю жить самостоятельно. Вы понимаете, в этом мире я всё сделал своими руками и получил то, что я имею, тяжким трудом. Я не понимаю, почему я должен отдать всё преследователям моей национальности, если я могу это сохранить".

"Конечно, нет", — заявил Ланни, пускаясь в рискованное предприятие, несовместимое с его башней из слоновой кости.

— В соответствии с нацистским законом мне разрешают взять только пятьдесят марок, и это не позволит мне и моим трём детям уехать очень далеко в сторону Нью-Йорка. Но вот этот автомобиль представляет собой крупную сумму денег. Я предполагаю, что в этот раз вы приехали в Германию не на автомобиле.

— Как вы догадались?

— Я читал о вашем прибытии в полдень, поэтому я решил, что вы приехали утром и вряд ли провели за рулем всю ночь в шторм.

— Хорошее предположение. Я не за рулем и должен вывезти несколько картин.

— Это то, что надо. Этот автомобиль стоил около пяти тысяч марок, когда был новым, и он должен принести по крайней мере половину в Бельгии или Голландии. Этого было бы достаточно, чтобы добраться мне и моим детям до Нью-Йорка и дожить нам там, пока я не найду работу. Официально автомобиль не принадлежит мне. У меня есть хороший друг, который был так добр и зарегистрировал его на своё имя. Он продаст его вам. Вы не должны платить никаких денег, но взять его расписку на две тысячи пятьсот марок и автомобиль будет вашим. Вы можете ехать на нём в любое место, куда захотите за пределами Германии, а я встречу вас там и заберу его.

Вот так Ланни искушали снова! Из доброты своего сердца, он взялся бы помочь угнетенному человеку, и забыть, что в его руках находится судьба его родины и возможно всего мира! Находится ли? Сомнения одолевали его, и он сказал: "Я не знаю правил, Аарон, разрешается ли иностранцу купить автомобиль в Германии и вывезти его?"

— Почему нет? Это просто экспорт, а немцы работают как черти, чтобы содействовать развитию внешней торговли. Они рады были бы получить хорошую американскую валюту, с помощью которой купить медь, нефть, каучук, хлопок и другие военные материалы.

— Но нужно ли какое-то разрешение? И может быть налог?

— Если нужен налог, то я дам вам деньги, чтобы оплатить его. Я не буду делать запросы, у меня есть друг, номинальный владелец автомобиля, который сделает это. Но у вас есть влиятельные друзья, вы могли бы спросить их и удостовериться.

На этом они и порешили. Утром совершенно случайно Ланни получил телеграмму о других картинах, которые Геринг конфисковал из дворца Йоханнеса Робина, и которые не соответствовали художественным вкусам великого человека. Ланни позвонил Фуртвэнглеру, чтобы заключить сделку, и в конце разговора сказал: "Кстати, господин полковник, я в этот раз прибыл на поезде, а мне необходимо забрать несколько картин домой. Я могу по разумной цене купить автомобиль немецкого производства, и мне интересно, какие правила существуют по этому вопросу".

"Я не знаю", — ответил офицер СС. — "Но в любом случае вы не должны беспокоиться о правилах. Мы будем рады исправить их для вас".

— Я бы не хотел беспокоить Его превосходительство по столь малому вопросу.

— Конечно, нет. Я знаю его желания, не задавая вопросов, и я дам команду выправить вам все необходимые разрешения для выезда без задержки.

"Это очень мило с вашей стороны", — ответил гость, и подумал, как удобна диктатура, особенно для диктаторов и их друзей! Он почувствовал преимущества офисных благ.

Он получил регистрационный номер и другие данные о машине и передал их Фуртвэнглеру по телефону. Надлежащее разрешение с подписью и печатью было доставлено из офиса Рейхсминистра фельдмаршала в тот же день, а вечером Ланни встретил своего еврейского так сказать родственника и передал ему своё согласие. Ланни был намерен уехать сразу, но отложил отъезд на несколько дней в ожидании телеграфного денежного перевода на новую сделку по картинам. Аарон сказал, что это кстати. Он сможет лучше подготовить автомобиль для путешествия. Они провели все процедуры по продаже и договорились о встрече в Амстердаме, где Ланни хотел осмотреть несколько картин. Ланни хотел отправиться рано утром, а Аарон ночным экспрессом со своими детьми. Они встретятся в отеле Амстель. Ланни предложил посадить их в машину, как он когда-то сделал это с семьей Робинов, но они согласились, что это было бы слишком заметным. Автомобиль полный евреев и разрешение маршала Геринга не гармонируют друг с другом.

Всё оказалось восхитительно просто. Ровно в восемь часов утра Ланни расплатился, и все его сумки и тщательно завернутые сокровища искусства были вынесены вниз к двери. Там был Аарон, выглядевший, как скромный экспедитор, с автомобилем и должным образом оформленной купчей. Он почтительно приподнял шляпу и отошёл в сторону, в то время как Ланни смотрел, как загружаются его вещи в автомобиль. Разве не естественно, что этот важный американец купил машину для отъезда в этот не слишком сырой и ветреный день в марте? Он раздал чаевые коридорным и швейцару, и все они кланялись и улыбались. А он уехал.

"Ради бога, ведите осторожно", — сказал Аарон — "это все, что у меня осталось в мире". Ланни не придавал особого значения этому замечанию, пренебрежительно ответив, что он проехал по всей Европе со времён своего отрочества столько сотен тысяч километров, что не в силах сосчитать.

Autobahnen Третьего рейха были построены генералом Тодтом. Их цель состояла в том, чтобы быстро доставить немецкие механизированные армии до тех границ, которые могут оказаться под угрозой врага. Робби сказал, что эти дороги были ошибкой, потому что в длительной войне Германии будет не хватать бензина и каучука, и она будет вынуждена вернуться к своим железным дорогам, заброшенным в течение длительного времени. Но Адольф Гитлер не собирался вести длинные войны. Он намеревался сокрушить своих врагов одного за другим, и его ум привлекало всё современное и отвергало всё старое. Так что здесь были прекрасные шоссе в четыре полосы, проходя на разных уровнях все пересекающиеся дороги. Поэтому большую часть времени можно было катиться на любой скорости.

Новый автомобиль был в полном порядке, никаких лязгов или скрипов и сбоев цилиндров. Немцы гордятся своими автомобилями, и этот устремился прямо на запад на скорости около ста километров в час. Ланни привык за рулём думать о других вопросах. Будучи общительным человеком, он думал о своих друзьях, которых собирался увидеть в этой поездке. Что надо рассказать Рику и Нине о Труди, что он собирается рассказать своему отцу о Гитлере и Геринге. Новости об Австрии в газетах, которые он проглядел перед отъездом, требовали более внимательного прочтения. Если ФДР читал доклады своего агента, он подумает: "Этот парень Ланни был совершенно прав". Этот парень Ланни имел право на удовлетворение, которое вытекало из такого заключения.

Он прибыл к голландской границе без каких-либо происшествий. Уже второй раз он подъезжал к этому черно-белому шлагбауму с разрешением из офиса Геринга на руках. Первый раз это было ночью, а в этот раз было днем, но не было никакой разницы. Пограничники впали в то же состояние самоунижения, и там звучало: "Gewiss, mein Herr" и "Selbstverständlich, mein Herr" и "Bitte sehr, mein Herr". Ему не пришлось даже выходить из машины и ждать, пока поднимут капот и сверят номер двигателя. Всё, что офис Геринга приказал, было правильным. "Glückliche Reise, mein Herr!" Шлагбаум был поднят, и машина двинулась дальше, а там были голландские пограничники, проверившие его паспорт с визой.

Была уже вторая половина дня, и Ланни был голоден. На окраине города он увидел то, что счел чистым и приличным местом для питания. Он остановился, припарковал машину у тротуара и запер её. Он взял берлинские газеты с собой и читал их во время поглощения омлета с салатом. Шушниг пригласил народ Австрии подвергнуть голосованию вопрос о своей независимости и предоставил им избирательный бюллетень только с пометкой Да. Если бы они захотели проголосовать Нет, то они должны были принести свои собственные бюллетени. Но это вызвало такой шум в последнюю минуту, что было решено провести тайное голосование и предоставить места для обоих пометок Да и Нет. Ланни подумал, как прямо сейчас работают типографии Вены!

Съев и оплатив еду, он вышел к машине. Она все еще была там, но, увы, не такая же, как прежде! Какой-то небрежный водитель, возможно, при повороте, чтобы избежать пешехода, ударил передок автомобиля Аарона Шёнхауса на стороне водителя в самое удалённое место от обочины. На первый взгляд Ланни подумал о крупных повреждениях, бампер был сильно изогнут, а крыло смято, как бумага. Тот, кто это сделал, не стал объясняться или извиняться. Даже во вполне порядочной и законопослушной Голландии есть водители, скрывающиеся с места ДТП! На повреждения стояли и смотрели несколько зрителей, в основном дети.

Первая мысль Ланни была, что погнуто колесо или поломана ось? При такой серьезной аварии этого можно было ожидать. Но потом он увидел то, что никогда раньше не наблюдал ни на одном автомобиле при своем опыте вождения. В месте, где было смято крыло и отскочила эмаль, ярко блестел желтым цветом металл, который никогда не использовался при производстве транспортных средств. И бамперы с красивой отделкой из никеля в местах, где она была нарушена, блестели тем же цветом. Так блестеть может только одна вещь в этом мире. Золото! Золотые крылья и золотые подножки закрашены в черный цвет, а золотые бамперы покрыты чем-то серебристым. Это был автомобиль, который подготовил Аарон Шёнхаус для своего так сказать родственника, чтобы вывезти его из Нацилэнда на основании разрешения фельдмаршала командующего ВВС Германии! "Чёрт возьми!" — повторял себе Ланни снова и снова.

Колесо было очевидно не повреждено, и Ланни понял, что это была не настолько серьезной авария, как он думал. Золото мягкое, и водитель другого автомобиля должен быть удивлён результатами умеренного удара. И теперь здесь были зеваки. Узнают ли они золото, когда увидят, и что они будут делать? Ланни отпер машину и скользнул на сиденье водителя. Он запустил двигатель, отпустил тормоз и осторожно тронул машину. Она двигалась, и без всяких церемоний он уехал, оставив зевак позади.

Двигаясь на запад, его голова была занята мыслями. До тех пор пока он едет, никто не обратит внимания на разбитую машину. Но как только он снова остановится, кто-нибудь обязательно углядит самое захватывающее зрелище. И, конечно, то же самое произойдёт в любом гараже, где он мог бы оставить машину на хранение или ремонт. Ланни повторил в миниатюре опыт того скромного труженика в высоких горах Калифорнии, ремонтировавшего лесопилку, и заметившего тот же захватывающий блеск, идущий из русла небольшого ручья.

Ясно, первой задачей было скрыть эту тайну. Проезжая город большего размера, Ланни нашёл магазин краски и купил маленькую банку черной эмали и банку серебряной краски, а также два маленьких кисти. У машины уже собралась другая толпа. Он оставил их позади и за пределами города остановился в малолюдном месте и тщательно покрыл все открытые поверхности золота. Он знал, что ветер поможет высушить краску, а затем пыль покроет всё. И у него не будет больше автомобиля сокровища, а только автомобиль, который потерпел столкновение. На него будут глазеть, но не без революционных мыслей, чтобы оторвать кусок и положить его в карман!

Путешественник ехал, ограничивая себя в скорости, у него было достаточно времени, чтобы добраться до Амстердама, и он не хотел рисковать другой аварией или привлекать к себе внимание. Между тем, он делал в уме вычисления. Правительство Соединенных Штатов платило тридцать пять долларов за унцию золота, что фиксировало мировые цены. Никто не будет продавать его в любом месте за меньшую сумму. Тридцать пять раз по шестнадцать. Пятьсот шестьдесят долларов за фунт. Ланни предположил, что навесные детали этого автомобиля, сделанные из обычного материала, будут весить, по меньшей мере, сто фунтов. Он знал, что золото весит два или три раза больше. Так что можно было догадаться, что умному Аарону удалось переправить из Нацилэнда более ста пятидесяти тысяч долларов!

Как он мог изготовить эти детали? Это было не легким делом, потому что это была не ручная работа, а с помощью сложных машин. Это должно было бы быть сделано там, где, была электрическая печь, и, возможно, на заводе, где была сделана машина. Группа рабочих могла делать это в ночное время. Это было рискованно, требовало в оплату много денег, не говоря уже о проблемах покупки и передачи рабочим такого количества золота. Но как-то работа была сделана. И Ланни собирался услышать завтра интересную историю. Он мог бы посчитать, что Аарон подстроил довольно гадкую шутку своему так сказать родственнику, но решил, всё спустить на тормозах. Он полагал, что, несомненно, Аарон имел в виду предложить ему вознаграждение. Чего он принять не мог. Сейчас ничего нельзя было сделать, только устроиться в отеле Амстель. Ланни сам поставил машину в гараж. Обслуживающий персонал гаража с сочувствием отнёсся к его аварии, и спросил, не хочет ли он сделать ремонт, но Ланни сказал Нет. Он должен уехать на следующий день, и всё сделает дома. Поврежденные части гляделись нормально, и любой, кто заметил свежую краску, мог предположить, что американский путешественник пытался сделать свой автомобиль немного более респектабельным. Ланни вздрогнул при мысли, как оставить без охраны такое сокровище на ночь, но всё шло по замыслу хозяина, и у него не было выбора. Он переключил свои мысли на вечерние газеты и американское кино, а затем лег спать и заснул сном честного антинациста.

На следующее утро газета De Telegraaf лежала на подносе вместе с завтраком Ланни. А также Het Volk, социалистическая газета, которую, как правило, не заказывают гости респектабельных отелей. Оба передавали новости из Вены. Плебисцит был отменен, и Гитлер требовал отставки Шушнига. Ланни не нужно было читать объяснения корреспондентов, что, как и почему. Он мог себе представить бредовую речь Ади, возможно, обращенную непосредственно к Шушнигу по телефону. Он мог себе представить, как Папен осаждал канцелярию, как толпы со свастиками напоказ пели о том, что мир будет принадлежать им, и выкрикивали проклятья подлой форме политического притворства, известной, как демократия. Они будут бить окна и грабить еврейские магазины в качестве доказательства своего собственного политического и расового превосходства.

Ланни принял ванну, побрился, оделся и был готов к приёму гостей. Поезд из Берлина должен скоро прибыть, и он мог быть уверен, что Аарон долго не задержится, чтобы убедиться, что его сокровище было в безопасности. Он, вероятно, позвонит по телефону со станции. Но звонков не было, и Ланни решил, что поезд опоздал, или, что Аарон взял такси и едет к гостинице. Он читал журнал. Затем он позвонил в офис, и узнал, что поезд прибыл вовремя, и другие пассажиры добрались до отеля. Ланни почувствовал слабость внутри себя. Ему не надо было спрашивать ничего больше, потому что он прошел через это все почти пять лет назад в Кале, где ждал яхту Бесси Бэдд, которая должна была прибыть с семьей Робинов, но не прибыла.

Аарон Шёнхаус не прибыл тоже, и Ланни больше никогда не слышал о нём, ни прямо, ни косвенно. Искусствовед провел ужасный день, ожидая в своей комнате телефонного звонка, наблюдая расписание поездов и воображая бедствия. Конечно, если была бы какая-нибудь задержка, то Аарон послал бы телеграмму или позвонил бы Ланни по телефону, или его доверенный друг оказал бы ему эту услугу. Молчание, как это, и полное отсутствие информации может означать только одно, что нацисты схватили несчастного еврея, как они схватили его свата в самом начале их Regierung. Просто иначе не было быть, чтобы рисковать таким сокровищем. Его владелец не мог не дать знать своему доверенному лицу.

Что могло произойти? Узнало ли гестапо о золотой машине? Если да, то почему они не остановили машину на границе? Как это повлияет на будущее Ланни? Они, несомненно, считают само собой разумеющимся, что он был в заговоре и имел свою долю. И был ли Der Dicke в ярости? Или он хохотал, обнаружив, что сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт не был благородным идеалистом, каким прикидывался, а был жаден к золоту, как и сам Der Dicke?

Или может была какая-то другая причина ареста Аарона, не имеющая ничего общего с автомобилем? Может он был настолько глуп, что попытался вывести деньги на себе? Или же нацисты схватили его на общих принципах, потому что он был евреем, и, должен был иметь деньги, спрятанные где-то. Возможно, они играют в кошки-мышки с такими беднягами, позволяя им подкупать чиновников, а потом не получать то, за что они заплатили? Нет, это остановило бы источники хорошего дохода. Там должно быть какая-то другая причина, какой-то промах, который допустил слишком умный интриган в последний момент.

В случае Йоханнеса и его семьи Ланни помчался в Германию и делал всё возможное, чтобы помочь им. Но он не мог сделать это снова. Его положение изменилось, и он больше не был свободным человеком. Более того, тогда он был в сильном в долгу перед Йоханнесом, и Фредди был его товарищем, в то время как Аарон был относительно чужим, одним из тысяч неудачников, которым Ланни пытался помочь всем, но не мог помочь каждому. Ему было необходимо организовать упаковку и отгрузку своих картин, а затем продолжить работу.

Он послал телеграмму Йоханнесу Робину: "Собственность здесь Но владелец не прибыл Обстоятельства вынуждают отбыть Англию взять имущество попечение Рика". Он подписал её "Бесси Гость" и послал её не из отеля, а с телеграфа. Если случайно агент гестапо пытается найти машину, то нет никаких причин облегчать ему задачу.

Ланни направился в Кале, где пересечение канала было самым коротким, так что ему не пришлось оставлять машину на пароме на всю ночь. Он добрался до Плёса, где рассказал всю историю Нине и Рику. Они обсудили, что надо сделать. Очевидно, что никто в здравом уме не будет рулить на золотой машине, особенно на поврежденной. Для ее хранения нет безопасного места. Поэтому золотые детали необходимо снять и переплавить. Рик согласился принять участие в этом. Если Ланни не услышит ничего от Аарона или Йоханнеса за это время, Ланни выпишет чек на банк в Коннектикуте на имя Рахель Робин, наследнице её брата, если он погиб. Ланни не собирался сообщать что-либо в письменной форме об этом деле, и хотел бы убедиться, что ни Рахель, ни Йоханнес не расскажут о его роли в нём.

Английские газеты были полны деталей сенсационных событий в Австрии. Шушниг ушел в отставку, и нацист Зейсс-Инкварт взял на себя власть. "Туристы", которые осматривали Вену, вдруг превратились в SS Standart Neun und Neunzig и заняли общественные здания города. Всю ночь нацистские толпы маршировали по улицам, кричали: "Зиг хайль!" и боевой клич аншлюса, который звучал: "Один народ, один рейх, один фюрер!" Новое правительство пригласило немецкие войска в Австрию для сохранения порядка. И всё, конечно же, было "Законно", что являлось особенным фетишем Ади. На рассвете длинные моторизованные колонны пересекли границу в разных местах и помчались в сторону столицы. Позже в ту же субботу сам фюрер въехал в город Браунау, где он родился. Люди засыпали его путь цветами и приветствовали его как своего освободителя. Он посетил могилы своего отца и матери и рассказал собравшимся толпам, что он выполнял "божественную миссию". Ланни сказал Рику и Нине: "Магомет!"

Это был конец Австрии. Само её имя было отменено. Теперь она называлась Остмарк, и Зейсс-Инкварт стал штатгальтером. В понедельник 14 марта Гитлер въехал в Вену. Было обнаружено готовящееся на него покушение, поэтому он показался только на несколько минут на балконе отеля Империал и ожидаемую речь не произнёс. На следующий день он вылетел обратно в Берлин, где у него накопились дела.

Теперь у него был шанс показать миру, каким может быть "плебисцит". Он проведет его для всей Великой Германии, включая Остмарк, спрашивая людей, одобряют ли они аншлюс. Он проведёт месячную кампанию парадов, массовых собраний и выступлений, в которых расскажет людям, что это был "святой выбор". А между тем по всей завоеванной земле будут продолжаться ограбления и убийства евреев. Изысканные женщины были вынуждены снять свое нижнее белье и опуститься на колени и скрести тротуары и канавы своей одеждой. Тысячи бежали к границам, но лишь немногим удалось перебраться, а многие совершили самоубийство.

И это касалось не только евреев, но и всех политических противников Ади, потому что по своей природе у него не было чувства прощения, и идея рыцарства никогда не приходила ему в голову. Шушниг попал в заключение, подвергся пыткам и сошёл с ума. Бывший вице-канцлер и командующий Хеймвера был убит вместе со своей женой, сыном и даже с его собакой. Другие противники были убиты и названы самоубийцами. Люди, убившие Дольфуса, стали национальными героями. Нацисты Остмарки были поставлены во главе концлагерей, и им было вменено в обязанность мучить своих бывших тюремщиков. В истории такие вещи, как эти, происходили в этой части Европы, но никогда они не были так организованы с научной точки зрения. Это было незадолго до издания фельдмаршалом Герингом приказа, прекратившего личное ограбление евреев и объяснившего, что это прерогатива правительства и должно осуществляться "на систематической основе".

Действительно было интересно посетить замок Уикторп и услышать, что говорит обо всем этом правящий класс! Услышать, как высокий, худой и длиннолицый лорд Галифакс восклицает: "Ужасно! Ужасно! Я никогда не думал, что они сделают это!" Ланни хотелось сказать: "А зачем вы ездили в Берлин четыре месяца назад и дали им зеленый свет?" Ланни узнал, что Риббентроп прибыл в Лондон на немецком скоростном бомбардировщике только за три дня до ввода войск в Австрию, и его поили и кормили во время проведения "зондирующих переговоров" для постоянного взаимопонимания между Германией и Англией. Он разговаривал с Седди Уикторпом и Джеральдом Олбани и рассказал им о своей встрече с Галифаксом накануне, а также с архиепископом Кентерберийским, чье одобрение нацистов в качестве будущих разрушителей большевизма не было секретом ни для кого в Уикторпе или в Кливленде.

В пятницу, когда войска Гитлера стояли на границе и были готовы двинуться на рассвете, нацистский коммивояжер шампанского видел короля и обедал в доме номер 10 на Даунинг-стрит с премьер-министром Чемберленом. Среди гостей был лорд Лондондерри, который был приятелем Геринга и, возможно, самым пронацистски настроенным человеком в Англии. Сэр Сэмюэль Хор, друг Франко. Сэр Александр Кадоган, произносится, как Кадуган, заместитель государственного секретаря. Также лорд Галифакс и сэр Джон Саймон. Там присутствовали жены всех перечисленных. Некоторые из этих благородных леди и джентльменов открыто убеждали Ланни Бэдда в том, что бывший ефрейтор по имени Ади Шикльгрубер предложил лучшую надежду безопасности для Британской империи, при условии, если его смогут убедить отказаться требований заморских колоний и обратить свое внимание на восток. Эти леди и джентльмены были в шоке от изнасилования Австрии, потому что они, как предполагалось, находились на стадии "зондирующих переговоров", и не понимали, что наступило время для действий. Для них вряд ли будет время для действий. Зачем оно им нужно, когда у них была империя, в которой никогда не заходит солнце, все необходимые поместья и ценные бумаги. Когда все они говорят с правильным акцентом и пользуются свободой, чтобы играть в восхитительную игру политической власти внутри своего маленького мирка? Эти горькие наблюдения принадлежали не Ланни, а сыну баронета, который имел достаточную квалификацию и, возможно, мог стать членом кабинета, если бы был готов, чтобы его приручили, как и других начинающих государственных деятелей, которые имели социалистические наклонности в юности. Ланни вернулся в Плёс и сообщил, что он видел и слышал в замке своей бывшей жены. И после того, как выслушал своего друга, он сказал: "Если хочешь критиковать англичан, стань англичанином!''

Рик ответил с улыбкой: "Не пытайтесь делать это иначе!"

У сэра Альфреда Помрой-Нилсона был мастер на все руки, чей отец и дед до него были на службе у семьи. Этот мастер снял эти необычные детали с автомобиля и доставил их к электрической печи. Рик договорился и пошел проверить работу, а затем сопроводить центнер или полтора золотых "чушек" на рынок. Пока это происходило, Ланни читал и играл на пианино, долго гулял по прекрасной стране Хартфордшир, которая, по его мнения, ничуть не изменилась за четверть века. Кроме того, ему пришлось подумать о своем будущем по совету мудрой женщины, которая знала его еще со времен, когда "Цеппелины" сбрасывали бомбы на Лондон. За эти годы волосы и цвет лица Нины поблекли, но в ней было столько доброты, что она всегда будет казаться прекрасной женщиной. Ей удалось сохранить интерес к идеям, неся бремя ведения дома, полного индивидуалистов. Сэр Альфред считал, что его коллекция современной британской драмы может вытеснить все остальное в этом беспорядочно построенном старом доме. В его личном кабинете было так много рукописей и документов, которые он собирался читать и классифицировать, что часто не мог найти место, где сесть. У Рика тоже было место, где никто, кроме него самого, мог найти что-нибудь. И ещё там было четверо детей, теперь все в школе, и восемь слуг, чтобы управляться со всем этим и поддерживать огонь в каминах в марте месяце. Да, у Нины должен быть твердый и еще тактичный характер. Она знала правду жизни и смотрела в глаза откровенным и пристальным взглядом, когда она говорила о ней.

Она вошла в библиотеку, пока он читал. У нее с собой было шитьё, и когда это происходит, мужчина знает, что ему не придётся больше читать. "Рик согласен, что я должна поговорить с тобой, Ланни", — сказала она.

"Законом это не запрещено, старушка", — ответил он. Он рассказал им обоим, как он получил от Гесса весть о смерти Труди, что не осталось никаких сомнений. Так что теперь он знал, о чём Нина хотела поговорить. Он сказал: "От горя нет лекарства, только время".

"Дружба помогает", — ответила она, а он сказал: "В этом нет сомненья. И когда я чувствую себя слишком одиноким, я еду сюда".

— Я думаю, что вы должны позволить мне посоветовать вам, Ланни. Вы знаете, что не сможете всю оставшуюся часть вашей жизни прожить без любви. И ни Рик, ни я не хотим, чтобы вы сделали еще раз плохой выбор, как с Ирмой.

— Я и не собираюсь, Нина. Я стал старше, и ещё мои обстоятельства изменились. У меня есть обязанности, и я их выполняю. Но это затрудняет супружескую проблему. Ни одна женщина не сможет жить с мужем, который прыгает из Англии в Нью-Йорк, а затем в Париж, Жуан, Берлин, Мюнхен, Вену, и так далее все сначала.

— Женщина, конечно же, захочет знать, что ее муж делает в этих поездках. Но если бы она была уверена, что это не связано с какой-то другой женщиной, она могла это выдержать. Здесь на этом острове моряков у нас есть тысячи женщин, которые видят своих мужей с большими перерывами.

— Я знаю, Нина. Но, у меня особая проблема. Я играю роль, и погружаюсь в неё все глубже и глубже. Я должен быть нацистом. И как любая приличная женщина сможет это вытерпеть? Я не могу жениться на женщине, которая ничего не знает о политике и не разбирается в ней, потому что она мне до смерти надоест. Я не могу жениться на женщине праздного класса, потому что я бы лгал ей, как я это делал с Ирмой, и рано или поздно всё откроется, и она будет в ярости. Я не могу жениться на представительнице левого крыла. Я даже не могу с ней встречаться, не рискуя своей работой, на которую подписался.

— Я признаю, что это не простая проблема, но нельзя преувеличивать трудности. Вы известны как специалист в области искусства, а это респектабельный роль. Вы не должны говорить о политике с женщиной в первый раз, когда вы встретитесь с ней.

— Я должен буду в скором времени. Если она проявит серьезный интерес ко мне, а я не скажу ей. То окажусь подлецом.

— Нет, если она сторонница левых. Вы можете держаться, как реакционер, тактично и осторожно, и позволить ей попытаться переубедить вас, если она захочет.

"То, что она захотела бы сделать, то это вырвать у меня волосы", — сказал Ланни.

— Если она это сделает, вы будете знать, что она влюблена в вас.

Ланни не мог удержаться от смеха. "Я полагаю, что лучше подраться, прежде чем мы поженимся", — признался он. — "Вы предлагаете уникальный способ ухаживания".

— Я просто покажу вам, как вы могли бы встретить женщину с мозгами и характером и узнать её, не связывая себя обязательством или не выдавая свой секрет. Если вы будете серьезно заинтересованы, то вы можете дать ей намек, что она начинает вас переубеждать. Если вы захотите жениться, то вы бы, конечно, должны доверить ей вашу тайну, по крайней мере, столько в той мере, как вы доверили её Рику и мне. Если вы скажете ей: 'Я дал честное слово, что я никогда не буду рассказывать свою тайну кому-либо', то будет все в порядке. Каждый социалист знает, что есть подполье, борющееся против нацистов, и каждый истинный социалист охотно и с гордостью был бы рад помочь ему.

"Вы будете рады", — галантно сказал Ланни. — "Но я не встречал многих, как вы, Нина". Затем он добавил: "Если вы или Рик, один или оба, знаете женщину, какую, вы думаете, я должен узнать, я буду рад встретиться с ней, и буду вежливым и дружелюбным, как я умею. Но я не могу обещать, что кто-то из нас обязательно влюбится".

— Конечно, нет, Ланни. Но более разумно говорить о любви и знать, что вы делаете, вместо того чтобы просто предоставить всё на волю случая, на красивое лицо или форму лодыжки.

"Сейчас видно много лодыжек", — сказал Ланни, с улыбкой, — "но в основном то, что они поддерживают, не умеет говорить".

Ланни Бэдд отплыл на лайнере Кунар, имея в кармане банковский чек на сорок две тысячи шестьсот семнадцать фунтов, семь шиллингов и четыре пенса, подлежащие выплате Рахель Робин. Он вычел расходы на операции, в том числе сто фунтов на своего друга, который убедился, что ни грамма золота не исчезло ни на одном этапе. Во время перехода штормило, но в остальном всё прошло без осложнений. Ланни встретили на пароходе Йоханнес Робин и его невестка. В то время как Рахель тихо плакала, он рассказал им печальную историю. Еврейский деловой человек, знакомый с неприятностями, уже догадался, что произошло худшее, и постарался предупредить женщину. Сумма денег, в которой она не нуждалась, не компенсирует потерю брата, и, возможно, матери и отца. Частью нацистского символа веры было, что грехи любого еврея распространяются на всех его родственников.

А что случилось с тремя малышами? Что делает раса господ с детьми, когда они посылают их родителей в концентрационные лагеря? Выбрасывают их кормиться из мусорных баков? Или безболезненно умерщвляют, или, возможно, стерилизуют и превращают в рабов в настоящей арийской семье? Ланни не мог ответить на эти вопросы. И это было, пожалуй, худшим из нацистских мучений, когда множество людей никогда не могли узнать о судьбе своих близких.

Ланни выдумал очень требовательного клиента в Вашингтоне, и сказал, что, как только он удовлетворит клиента, то посетит свои несколько семей в штате Коннектикут. Он позвонил по телефону Гасу Геннеричу и после некоторой задержки получил свидание на следующий день вечером. Он сел на ночной поезд, а утром комфортно устроился в гостинице и напечатал резюме своих недавних политических переживаний. Частично они были положены на бумагу, а частично освежены в памяти. Позже он пошёл прогуляться в парк Рок-Крик, перебирая в уме все, что планировал довести до сознания самого важного человека в мире. В основном это должны быть факты, но им должно сопутствовать определенное количество комментариев, и Ланни считал, что каждое предложение должно быть фугасным снарядом, направленным с точностью и осторожностью.

В кинохронике и на газетных фотографиях Ланни мог видеть президента Рузвельта, одетого так, как видел его весь остальной мир. Но когда Ланни встречался с ним лицом к лицу, президент всегда был в шёлковой пижамной куртке в сине и белую полоску, в вязаном голубом свитере или в голубой накидке. Очевидно, он любил рано удаляться в спальню, читать в постели или выслушивать доклады секретных агентов. Он приветствовал своего посетителя сердечным рукопожатием и широкой улыбкой. Его лицо было безоблачно, а манеры удивительно беспечны. Всё указывало, что человек наслаждается своей работой, и она приносит ему удовлетворение! Сейчас фондовый рынок находился в нижней точке нового спада, и люди, которым он помог, сейчас взваливают всю вину на него и поносят его за помощь, которая принесли им только хорошее. И вот теперь он улыбается с восторгом, увидев посетителя, который побывал в логове людоеда и подсчитал груды человеческих костей в углах. "Привет, Джек бобовый стебель[80]!" — воскликнул он.

Вскоре он стал серьезным и заявил: "Я хочу, чтобы вы знали, Ланни, что я прочитал всё, что вы послали мне. Сейчас мои действия не свидетельствуют это, но они будут в конце".

"Это то, что я должен был услышать, губернатор", — сказал секретный агент. — "С этим я могу продолжать в том же направлении".

— Скажите мне, что будет дальше, Ланни.

— Несомненно, Судеты.

— Их отобрали у Германии?

— Нет, они принадлежали Австро-Венгрии, но Гитлер говорит миру, что они были в Германии, и что он намерен получить их обратно.

— А зачем они ему?

— Минералы и лес, и другие позиции, жизненно важные для армии. Его оправдание, там много немцев.

— Большинство?

— Это зависит от района, от деревни к деревне. Там всё смешалось, как если бы их потрясли в перечнице. Это точно так же, как и в Штубендорфе, который мальчиком я имел обыкновение посещать, чтобы повидать своего друга Курта Мейснера. Это дальше на восток, район передали в Польшу. Поляки в этом районе, в основном, крестьяне и рабочие, а немцы являются собственниками, образованными людьми, теми, кто может вести пропаганду.

— Вы уверены, что за чехов возьмутся в первую очередь?

— Гитлер много не говорил об этом. Нужно было слушать, кого он ругает, и кого ругает больше. Первым шел Шушниг, а затем Бенеш. Это и ответ.

— А чехи будут бороться?

— Я не могу сказать вам этого. Вы знаете Яна Масарика, спросите у него.

— Конечно, он скажет, что они будут, но это может быть потому, что этого хочет он.

— Если вы спросите мое предположение —

— Спрошу.

— Я думаю, что англичане дадут им дорогу.

— Всемогущий Бог, к чему идёт Европа?

— К Гитлеру. Нельзя себе представить нынешний британский кабинет, пока не услышишь их разговоры. Они не готовы к войне, они её не хотят, и они в неё не поверят, даже когда она начнётся. Они думают, что Гитлер похож на них самих, потому что это очень удобно для них. Они собираются умиротворить его, позволяя ему устранить их грубые ошибки, которые они сделали в Версале. Или которые французы вынудили их сделать. Им отвратительны французские политики, потому что они жадны и коррумпированы. Они боятся русских, в основном из-за их влияния на британские профсоюзы из-за успеха коммунистического эксперимента. Они уверены, что рано или поздно Гитлер вступит в конфликт с красными. А они откинутся в креслах, и, потягивая виски с содовой, будут наслаждаться спектаклем.

— Как они думают, что Гитлер собирается делать с Польшей?

— Они много не говорили об этом, потому что это звучит не очень хорошо. Они думают умиротворить Польшу частью Украины, которую те требуют. Там достаточно земли, чтобы удовлетворить всех. И спасёт мир от большевизма.

Улыбка ушла с лица великого человека, и он сказал мрачным голосом: "Ланни, безусловно, вы можете понять, почему американский народ так твердо держится в стороне от этого беспорядка".

"Я могу понять, почему они этого хотят", — ответил секретный агент, — "но смогут ли они делать то, что они хотят, это другой вопрос. Что они будут делать, когда Гитлер возьмёт Бразилию?"

— А разве она у него в графике?

— Все в его графике, пока его не остановить. Если мы позволим ему взять Испанию, почему бы не Северо-Западную Африку? А выпуклость Африки находится в радиусе действия авиации до выпуклости Бразилии.

— Мы должны остановить его до этого.

— Да, но сможем ли? Помните, что это будут военно-воздушные силы, а не военно-морские. Я не мог найти никого в этой стране, кроме своего отца, кто осознаёт значение авиации в нашей военной ситуации. Из Африки Гитлер будет в два или три раза ближе к Бразилии, чем мы. У него там есть свои агенты, и его немецкое население организуется по всей Южной Америке. Эти страны будут падать к нему в корзину, как спелые сливы. А мы должны будем десантироваться перед авиацией наземного базирования. Мне кажется, губернатор, что вы собираетесь разделить судьбу Вудро Вильсона и должны переместить ваше внимание от социальных реформ к военной стратегии.

Морщины на лице "губернатора" показывали, что такая перспектива ему не нравится. А посетитель продолжал добавлять: "Это ставит лично меня в неловкое положение, потому что мой отец производит самолеты-истребители, и так случилось, что у меня есть несколько акций его компании, так что я являюсь одним из тех "торговцев смертью", которых несколько лет назад я имел обыкновение поносить. Я бы продал акции, только это больно задело бы чувства моего отца. Я позволил ему не сомневаться, что я был согласен с ним в те дни".

"Все в порядке, Ланни", — сказал президент, снова улыбаясь. — "Я обещаю, что не буду никогда подозревать вас".

Перегруженный работой глава исполнительной власти хотел знать, сколько времени у него есть, пока эти новые тяготы не лягут на его плечи. Время было необходимо, потому что он мог получить только ограниченное количество военных ассигнований от Конгресса. — "Как долго Гитлер будет ждать, прежде чем сделает следующий шаг?"

— Я дам ему шесть месяцев, чтобы переварить Австрию. Он должен поставить своих людей в ключевые позиции, а они должны научиться делать свою работу. Он должен взять под себя крупные отрасли промышленности и вписать их в свою экономику. Там есть горы железной руды, и Геринг их получит, там есть металлургические заводы, и он заставит их делать пушки. Там есть огромные лесные массивы, а Геринг говорил моему отцу совсем недавно о чудесах, что их химики делают с деревом. Все виды заменителей, пластмассы, волокна, и даже продуктов питания. И не только крахмалы, но и протеины. Продукты питания является оружием, конечно, вы можете сказать, что все это оружие, сто процентов немецкой экономики, и все это работает, пока мы спим.

Эта линия разговора была рассчитана, чтобы помешать сну самого сильного человека в мире. Ланни делает это предумышленно. Из-за этого он пересек бурный океан. Он продолжил объяснять, что "переваривание" Австрии не исключает обработки Чехословакии. — "Я думаю, что, как только Гитлер закончит с его плебисцитом, немецкая пресса запустит кампанию о зверствах в Судетах. Вы понимаете, как это работает. Они посылают своих хулиганов в страну, чтобы спровоцировать беспорядки, а когда полиция вмешивается, то это зверства. К следующей осени Гитлер будет готов к вторжению. И, конечно, он будет делать это на законных основаниях, если сможет. Но его танковые дивизии будут находиться на границе, и он будет угрожать превратить Прагу в пепел за час. Они отрепетировали это на десятке городов в Испании. И они точно знают, что они могут это сделать".

"Ужас, ужас!" — вскричал ФДР.

"Именно то, что сказал лорд Галифакс на днях", — ответил Ланни. — "Весь цивилизованный мир будет это говорить, но это не будет беспокоить Адольфа Гитлера. Он хотел бы уничтожить Прагу, потому что она полна памятников чешской культуры, которую он презирает. Но он не будет бомбить Пльзень".

— Из-за пива?

Ланни улыбнулся. — "Из-за Шкоды, которая, вероятно, самый большой оружейный завод в Европе. Гитлер собирается заиметь его, а бедный барон Шнейдер догадывается об этом и сидит в Ле Крезо в волнении".

Ланни рассказал о своих переговорах с оружейным королем, о мальчишнике в его парижском особняке. Он представил своему шефу новый список кодовых имен. — "Я не хотел бы использовать важные имена в отчетах, ибо нельзя доверять письмам целиком, а если одно письмо попадёт в руки врага, то это провалит меня. Но вы можете рассчитывать на то, что, когда я говорю, то я знаю, что говорю. Я получаю информацию от важных персон". Ланни подготовил доклад о своей недавней поездке в Англию, и что Лотиан, Галифакс и Лондондерри говорили о вторжении в Австрию. Он взял своего собеседника в Вену, но не надолго, ибо Шушниг теперь был "мертвой уткой". В американском сленге "мертвая" означает смерть только в политическом плане. Лучше перейти в Берхтесгаден и Берлин, где крякает живая утка. ФДР выслушал последние крики Ади Шикльгрубера по радио и мог оценить описание Ланни сцен в Бергхофе, как фюрер уговаривал канцлера Австрии в процессе обработки. Президент с чувством юмора хохотал над имитацией Ланни воплей Ади. Bummler-Geilheit-Gesindel-Schurkerei-Frechheit — все это были смешные слова для американского уха, даже без знания их значения.

Ланни добавил: "Пожалуйста, будьте осторожны и не рассказывайте что-либо из всего этого своим друзьям. Помните, что посольство Германии очень активно, и у них есть большие средства. Они знают все о вас и ваших шутках, и у них есть представление, что вы знаете о них. Если пройдёт малейший шепот, что вы знаете больше, чем должны, то они начнут щупать каждого американца, который когда-либо был рядом с Бергхофом или Каринхаллее. И поверьте, там были очень не многие".

"Вы лишаете меня нескольких приятных часов", — ответил президент, — "но я понимаю вас, и поэтому, никому ни слова".

На прикроватной тумбочке президента Соединенных Штатов всегда лежала или морская история, или детектив. И, возможно, он украдкой смотрит в них, когда ему надо было читать серьезные государственные бумаги. Теперь он слушал рассказ с захватывающим сюжетом из реальной жизни о поисках Труди Шульц в нацистском застенке в департаменте Сена-и-Уаза. Та часть великого человека, которая отказывалась взрослеть, хватала каждое слово этого рассказа, несмотря на то, что оно похищало время сна. Когда история подошла к своей горькой кульминации, по щекам Ланни потекли слезы, которые он не пытался скрыть. Взрослая часть его слушателя поняла, что это квинтэссенция тысяч трагедий, которые происходили везде, куда проникла нацистская власть. Несчастный старый континент сам готовился к новой кровавой бане, и нигде в его пределах не было достаточной моральной или интеллектуальной силы, чтобы предотвратить катастрофу.

"Поверьте мне, Ланни", — сказал президент, — "я понимаю ваши чувства, но моя позиция, как я объяснил вам, остается неизменной. Я должен думать о нуждах и требованиях ста тридцати миллионов наших людей. И у меня остается только ограниченное количество времени и внимания для тех, кто за рубежом".

— Хорошо, губернатор, я должен признать это. Но я пришел сказать вам, что это означает другую мировую войну, и мы не сможем удержать её. Что вы хотите, чтобы я делал дальше?

— Я хочу, чтобы вы продолжали то, что делаете. Я не могу бывать в этих различных странах, а ваши путешествия позволяют мне видеть дальше. Я снова предлагаю вам оплату из моих секретных фондов.

— Не надо, мне удается заключать картинные сделки там, где я бываю.

"Жить на удачу в стране противника", — сказал ФДР, опять же с улыбкой. Ланни поднялся. — "Я не могу задерживать вас больше, губернатор. Я собираюсь быть в доме моего отца в течение следующих нескольких недель, если нужно, вы могли бы послать мне анонимную записку".

— Я сомневаюсь, что это будет нужно. Просто помните, что я наблюдаю за вами, чтобы увидеть, как сбываются ваши пророчества!

— Здесь не нужен никакой пророк, губернатор. Здесь нужно только такое понимание немецкой экономики, какое я получил от Геринга, Тиссена, Шахта и других, которых я встречаю через моего отца. Я повторил Гитлеру, что я говорил вам. Когда человек делает велосипед, он должен на нём ездить и не может на нём плавать. Гитлер правильно воспринял эти слова. Он превратил немецкую экономику в военную экономику, и теперь он будет делать то же самое с австрийской экономикой. Будет глупостью думать, что он остановится, когда получит пограничные территории, где живут немцы. Что он собирается делать с ними? Он не может накормить людей пулеметными патронами и авиационными бомбами. Даже ИГ Фарбен не сможет сотворить чудо эрзац из этого. Если Гитлер сегодня ночью умрёт, то Геринг или Гесс смогут привести в действие машину, которую он создал. И она пойдёт по картофельным полям Польши и пшеничным полям Украины, за минералами на Балканы, а также за нефтью на Кавказ.

"Это целая программа", — сказал президент, больше не улыбаясь. — "Наблюдайте за ним, держите меня в курсе, и поверьте мне, что я наилучшим образом использую эту информацию".

Ланни подумал, что заработал себе каникулы, и ему пришло в голову возобновить свое ограниченное знакомство со своей собственной страной. Он прибыл в Ньюкасл, где для него всегда найдут свободное место, предоставят в его распоряжение машину и разрешат шуметь на пианино в разумные часы.

Город вырос безобразно быстро. Степенные старожилы смотрели на изменения с неудовольствием и поняли, что увеличение их банковских депозитов и розничных продаж плохая компенсация за появление толп на улицах и невозможность найти место для парковки. Они заперлись в своих старых каркасных или кирпичных особняках и отказались иметь что-нибудь общее с новым миром, выросшим вокруг них. Шум и неразбериха, плохой вкус, продажные политики, неуправляемые молодые люди. Это была эпоха танцев под музыку свинг. Круглолицый еврейский музыкант стоял на сцене и выл на кларнете, а молодые люди качали плечами и вертели бедрами или сидели в своих креслах с закрытыми глазами, отвесив челюсти. Они слушают эту музыку по радио по всей земле, буквально миллионами. Ланни также слушал, пытаясь назвать это музыкой и узнать, что она значит для них. Самая популярная песня сезона называлась "Tisket, A Tasket[82]". Он понял значение в ней пары слов, но не смог найти другие в словаре.

Робби Бэдд был отчасти виноват в этих условиях в Ньюкасле, создав новую отрасль промышленности в городе со старыми узкими и извилистыми улочками. Старшие Бэдды, а их было великое множество, считали, что он должен был спросить их совета. Они по-прежнему смотрели на него как на упрямого и опасного человека, и были рады, что они не вложили ничего из своих денег в эти сумасшедшие хитрые штуки, летающие по воздуху. Сейчас там был резкий спад, и все эти семидесяти и восьмидесятилетние и два девяностолетних заявили: "Мы же говорили". Мужчины среди них до сих пор называли Ланни "ублюдком Робби" и смотрели на него, как на молодого пройдоху. Но всем им было интересно послушать его рассказы о греховности Парижа, Лондона и Берлина.

Робби играл в покер со своими дружками каждую субботу вечером и выходил вместе со своей женой "один раз в сто лет", как он выражался, но в остальном у него не было никакой жизни за пределами его бизнеса. Современная конкуренция требовала этого, и Робби прославлял конкуренцию и гордился своей способностью выдержать темп. У него были способные молодые ребята, в том числе два его младших сына, которых он жестоко тренировал, заставляя их знать каждую деталь того, что они делают. Завод Бэдда был их страной, и их Богом. А это доказывал тот факт, что ВЕ P12A был теперь самым быстрым и маневренным истребителем на рынке. Что стало темой песни, которую сочинила девочка стенографистка и которую пели на банкетах, пикниках и на других мероприятиях компании.

Робби никогда не отказывался от мечты, что у Ланни когда-нибудь возникнет этот энтузиазм. Всякий раз, когда он приезжал, отец заражал его энтузиазмом и следил, как глубоко проникла эта зараза. Никогда его надежды не были так близки к свершению, как сейчас, потому что розовый сленг полностью исчез из лексикона его первенца, и он демонстрировал реальное понимание места военной авиации в конкурентном мире. Конечно, Робби хотел знать все о его беседах с Герингом, Шнейдером и другими деловыми людьми. Что касается Ади Шикльгрубера, само посещение логова этого людоеда и продажа ему картин и покупка других картин для него в Вене были темой настоящей захватывающей истории, которую Робби рассказывал всему городу. В результате чего все хотели её услышать из первых уст, и Ланни стал социальной знаменитостью во второй раз, побывав в первый, когда появился с новобрачной стоимостью в двадцать три миллиона долларов.

Люди хотели устроить ему обеды в своих домах или в загородном клубе. Его не просили встать и выступить с речью, но разрешали ему говорить, и тогда остальная часть стола умолкала, но вопросы задавали. Леди находили его привлекательным и были готовы влюбиться в него, и не только не состоящие в браке. Это был серьезный вопрос в эти современные дни. Это уже были не жеманные взгляды и вздохи. Они были эмансипированны настолько, что получали, что они хотели. Они будут слишком близко прижиматься к нему во время танца и уводить его к одному из этих укромных мест, которые заботливо предоставил архитектор. А если он показал бы малейший интерес, то они могли бы придумать какой-нибудь предлог, чтобы взять его в машину. Каждая из них имела ее собственную, а потом что-нибудь может случиться и с обескураживающей внезапностью.

Эстер Бэдд, дочь пуритан, теперь уже несколько раз бабушка, знала все о своем родном городе и была вынуждена приспособиться к происходящим изменениям. В молодости Ланни, она относилась к нему с подозрением, как к продукту Берега удовольствий, но теперь она решила, что он оказался намного лучше её подозрений, и она приняла его в "семью" с хорошей репутацией. Она знала, как относится её муж к своему первенцу, и хотела играть свою трудную роль мачехи с благородством и изяществом. К этому времени Ланни находился в положении соломенного вдовца более двух лет, достаточное время для всех приличий и даже для опасностей. Эстер решила, что было бы разумно убедить его жениться в Ньюкасле и осесть. Он приезжал сюда два или три раза в год, и, казалось, мог свободно продлить свое пребывание здесь.

Эстер Ремсен Бэдд была опорой общества в этом городе, который оставался небольшим городком по своему разумению. Ее отец был президентом Первого Национального банка, а ее брат недавно сменил его на этой должности. Она была неутомимой в церковной работе и в том, что можно назвать "добрыми делами". Она была воспитана в вере, что место женщины дом, но так как женщины были втянуты в политику и были вынуждены голосовать, то пусть они лучше голосуют хорошо, чем плохо. Так Эстер вошла в женский клуб и вдохновила его занять позицию за чистое правительство, которое серьёзно угрожало привести её в конфликт с деловыми интересами её мужа.

Они выработали компромисс, который вылился в довольно странный результат, что эта высокая седая, величавая и сдержанная пуританская дама стала как бы политическим боссом своего города. Когда пришло время для выдвижения кандидатур, и местные руководители партии принесли Робби предложенный список кандидатов, то он отдал его своей жене. Она будет добросовестно расследовать подноготную каждого кандидата, и если кто-либо из них окажется "слишком сырым", то на нём будет поставлен крест. Конечно, такой секрет, как этот, не упрячешь, и такую власть, как эту, нельзя удержать без тяжёлой и напряженной работы и беспокойства. Приходили депутации по тем или иным поводам, и кандидаты, чтобы показать свою квалификацию. А потом шашлыки и политические пикники! "Ты просила об этом!" — сказал бы Робби с ехидной ухмылкой. Но улицы держали чистыми, и никто, запускавший руку в общественную казну или пренебрегавший своей женой и детьми, не мог подняться до политического Олимпа в Ньюкасле, штат Коннектикут.

Эстер не собиралась поговорить по душам с Ланни, как это сделала Нина Помрой-Нилсон. В её мире эти вопросы решались с тщательно подготовленной случайностью. Эстер попыталась представить себе, какой тип молодой женщины подошёл бы к ее трудному пасынку, и пригласила бы пробный экземпляр на обед и проследила бы за признаками контакта. Если контакта не произойдёт, то она подождёт два или три дня и попробует другой, возможно, на ужине, чтобы сделать всё менее очевидным. Она как бы случайно заметит, давая Ланни знать, кто придет с указанием её связей и характеристики. Существует поговорка, что в Бостоне спрашивают, что вы знаете, в Филадельфии, кто ваши предки, а в Нью-Йорке, сколько у вас денег. Ньюкасл находится между Бостоном и Нью-Йорком, но Эстер была ближе идея Бостона, и она никогда не говорила о деньгах. Тем не менее, можно быть уверенным, что она никогда не впустит кандидата, который не имел бы приличной суммы.

Так Ланни имел все возможности ознакомиться, какую красоту, дух и талант могла ему предложить земля его предков. Милые девушки и яркие девушки, некоторые из них разделяли его музыкальные и художественные вкусы, а некоторые были удивительно зрелыми и хорошо информированными. Одна из самых красивых, как ни странно, была дочерью той Аделаиды Хичкок, которую Ланни в его неискушённой юности лишил роли в спектакле загородного клуба Сон в летнюю ночь. Он назвал ее "вялой" и предложил роль Филлис Грэсин, ставший вскоре звездой на Бродвее и теперь играющей материнской роли в Голливуде. Это социальная грубая ошибка была ему прощена. А теперь время, Без ног и без крыльев оно, Быстро летит, не догонишь его! Здесь была дочь Аделаиды в начале цветения, с большими карими глазами своей матери, и живостью, которой, к сожалению, не хватало её матери. Она была родственницей Эстер, и будет обладать кучей денег, а когда Ланни говорил о светской жизни на Ривьере, она заворожено слушала. Её готовили тратить деньги, главным образом, на одежду, чтобы носить её на балах и приёмах, и ее молодое сердце стучало при мысли о начале такой жизни.

Что мог бы Ланни делать с такой женой? Оставить ее здесь, пока он будет геройствовать по всей Европе? Или взять ее в дом своей матери и оставить ее там? Держать свои взгляды при себе, или же опять тревожить и напугать ее, как он сделал это с Ирмой? Конечно, он не мог рассказать ей о своей новой профессии. А когда он попадёт в беду, что рано или поздно случится, что станет с ней тогда?

Это была чертовщина, он ничего не мог рассказать ни девушке, ни своей доброй мачехе, он не мог даже придумать им оправданий, которые использовал для старой испорченной Европы. Он должен быть любезным, но сдержанным, что делало его только более загадочным и привлекательным. Старший сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт стал предметом тревожных разговоров во многих будуарах в Ньюкасле и близлежащих городов. У него полностью отсутствует человеческие чувства? Или же его ждет какая-то герцогиня в Париже? Или он опять ищет еще двадцать три миллиона?

А потом с Ланни произошёл случай, который бывает с холостяками даже в Земле гордости паломника. Он обедал у одного из старших Бэддов, дяди своего отца. Официальный визит, чтобы снискать себе расположение Эстер. Еду подали рано, чтобы угодить старому джентльмену и его младшей по возрасту, но отнюдь не молодой жене. Скромная пища, "Вареный ужин Новой Англии" был подан на древнем серебряном блюде в столовой, где стояли клипер с полным парусным вооружением под большим стеклянным колпаком и трофеи, привезенные из всех портов китайских морей. Ланни выслушал старые семейные истории, необходимые для своего воспитания. А потом, рано следуя домой, ожидая с нетерпением тихого чтения, подошел к центральной площади, которую можно было бы назвать Старым Ньюкаслом. На углу стояла публичная библиотека, квадратное кирпичное здание, давняя гордость города, а теперь вызывающее его смущение. Эстер была одним из членов правления, и он знал, как она старалась получить ассигнования на новое и более просторное здание.

Внутри горели огни, и Ланни вспомнил, что ему хотелось кое-что, что не могли предоставить скудные ресурсы библиотеки его отца. Он припарковал машину и пошел к зданию. Выходили люди, и когда он вошел в центральный зал, раздался звонок, и он увидел встающих людей. Видимо, это был сигнал закрытия. Часы на стене показывали девять, и он заколебался и собирался повернуться и уйти, когда одна из работающих там дам подошла к нему. Она была того неопределенного возраста, характерного для библиотекарей и школьных учителей. Она была стройной, и когда позже он думал об этом, он предположил, что ее зарплата не позволяла ей быть другой. Она была, очевидно, женщиной, получившей хорошее воспитание и образование. "Могу ли я вам помочь?" — спросила она, и голос соответствовал её виду.

"Я боюсь, что я опоздал", — ответил он.

— Несколько минут не имеют никакого значения, мистер Бэдд.

Его фотография была в местной газете с описанием его восхитительной профессии и его путешествий. Она знала тот жизненно важный факт, что он был пасынком важной дамы, от которой зависела судьба нового здания. "Я мисс Хойл, библиотекарь", — сказала она. — "Непременно позвольте мне помочь вам".

— Есть ли у вас что-нибудь по художникам итальянского Возрождения, ранней части этого периода?

"У нас есть Вазари", — ответила она, — "и другие работы этого периода. Я покажу их вам".

Она привела его в нише между близко расположенными стеллажами. Она показала ему ряд книг и стояла рядом, пока он разглядывал названия. Тем временем кто-то выключил свет в здании, но услужливо оставил свет только в этой нише. Предложенные книги заинтересовали Ланни, и он поспешно просматривал их. Конечно, он не мог не заметить, что рядом с ним находилась спокойная, выдержанная женщина, не посмевшая мешать ему замечаниями, пока он пытался читать. Когда он сказал: "Я думаю, что это то, что мне надо", она достала другую книгу и сказала: "Вам может подойти и вот эта". Только тогда, когда он закончил свои поиски, она начала говорить, и из нескольких предложений стало ясно, что она знает много об итальянском Возрождении и его художниках. Он воспользовался случаем посмотреть на нее, и увидел, что у нее были тонкие черты лица, довольно бледного без макияжа. Темные волосы и большие, темные, восхищенные глаза.

Он понял это, когда она сказала: "Вы не помните меня, но я имела удовольствие быть приглашенной в дом вашего отца, чтобы увидеть Гойю, которого вы привезли из Испании. Это было одним из самых больших событий в моей жизни. Что стало с тем Гойей?"

— Его купили мои друзья в Питтсбурге.

— Кроме того, я слушала Ганси Робина, игравшего в загородном клубе. Вы сделали очень много для нас, провинциальных людей, гораздо больше, чем вы можете себе представить.

"Мне приятно это слышать", — сказал Ланни. Вот такие были люди в этом родном городе, жившими тусклой жизнью и бедной по его стандартам, но они охотно тянулись к культурным ценностям! Для них Ланни был романтической фигурой. Женщины должны знать, что нравы и мораль во Франции резко отличались, и они могли считать его тревожной фигурой.

Все ушли, и они остались одни, или так казалось. Мисс Присцилла Хойл выписала ему читательский билет и формуляр, и пока она это делала, он наблюдал за её быстро двигающейся нежной тонкой рукой, а также за прекрасными темными волосами на затылке. Когда она отдала ему книги, он порывисто сказал: "Могу ли я иметь удовольствие отвезти вас домой?"

Она удивилась, и выяснилось, что её мраморные щеки могут краснеть. — "О! но это вам не по дороге".

"Откуда вы знаете мою дорогу?" — Спросил он с улыбкой. — "Я задержал вас сверхурочно".

"Это очень любезно с вашей стороны", — сказала она. А затем более точно: "С удовольствием".

Она выключила свет, и они вместе спустились по ступенькам старого здания. Ланни показалось, что она нервничала из-за боязни, что кто-нибудь увидит это беспрецедентное поведение. Он предложил ей руку, и она взяла её. Был ли он прав в своем впечатлении, что ее рука дрожала? Он хорошо не знал ее голос, но слышал, что он был полон чувства, когда она объясняла, что Ньюкасл был культурно отсталый город. Его тело растет слишком быстро по сравнению с его интеллектом, не говоря уже о душе, а те, кто заботятся о культурных ценностях, здесь ведут тяжелую борьбу. Ланни понял, что это значит. Городской библиотекарь был близок к креслам власти в течение короткого периода, и если она сможет убедить пасынка Эстер Ремсен Бэдд проявить интерес к делу ее библиотеки, весы могут склониться в пользу выделения ассигнований.

Ланни мог себе представить даже без её рассказа, как в течение многих лет она служила на этом посту, приходя каждый будний день, в течение долгих часов терпеливо рассказывала старым и молодым, богатым и бедным, что они хотели бы узнать о книгах. Библиотека была ее жизнью, и теперь она борется за неё. Но было ли это все? Что она думала об этом красивом человеке среднего возраста, но выглядевшим молодым, потому что он хорошо заботился о себе, носившем маленькие каштановые усы и элегантно одетом, говорившем на нескольких языках, и знакомом со всеми великими мира сего? Она сидела одна с ним, почти касаясь его. Чопорная дочь пуритан, строго воспитанная, верующая и почти наверняка девственница, иначе она никогда не могла получить этот пост в городе Эстер Ремсен Бэдд.

Она дала свой адрес, и он поехал, но не с головокружительной скоростью. Он сказал: "Я знаю о нуждах библиотеки, и я замолвлю слово".

"О, спасибо!" — ответила она. И было ли в этом ответе больше душевности, чем нужно? Или это был глас вопиющей этой достойной души: "Молодость проходит, и это последние шансы"?

Она была мила, и он подумал, что не сделает никакого вреда, если нежно положит свою руку на её руку, выражая свою признательность. И тогда сразу же получил ответы на все свои вопросы. Она робко вздохнула и склонила свою голову к нему на плечо. Поразительно!

Тогда он спросил: "Покатаемся немного?" и она прошептала: "Да". Он свернул с дороги по направлению к реке. Он хорошо знал этот маршрут. Здесь были рощи и узкие дорожки, где останавливались влюблённые. Он знал, что луна восходит на другой стороне реки, к востоку, таков уж извечный обычай лун. Стоял теплый апрельский день, и наступавшая весна смягчала это суровое и окаймленное скалами побережье.

Они в молчании ласкали друг друга. Возможно, оба знали, что лучше помолчать. Он держал ее хрупкую руку, и она отвечала на его пожатие. Когда он нашёл тихое место, то отъехал с дороги и выключил зажигание и фары своего автомобиля. Он обнял ее, а она обняла его. Он поцеловал ее, а она не выразила обычный протест и не демонстрировала нежелание. Видимо, она твердо решила, что сейчас или никогда. Она поцеловала его в ответ, деликатно, даже скромно, но безошибочно.

Это было очень приятно. Но всегда возникает вопрос, как далеко идти? Хотел ли он соблазнить библиотекаря города своего отца, и, особенно своей мачехи? Конечно, это назовут соблазнением, независимо от того, насколько охотно этого желала леди. Однажды давно Ланни был в том же положении и прошел через ту же самую процедуру с девушкой по имени Грэсин Филиппсон, позже Филлис Грэсин. Тогда ему было всего лишь восемнадцать лет, и его можно было простить. Но теперь он был более чем в два раза старше, и прощения не будет. В ходе своей светской карьеры Ланни встречал много мужчин, получающих свое удовольствие там, где они находили его, и свободно рассказывающих о своих приключениях. И почти все из них имели одно ограничение, никогда не быть первым мужчиной. Он запомнил их фразы: "Первый раз так много значит для женщины, они ожидают так много", — и так далее. Эти фразы зазвонили колоколом в душе Ланни Бэдда. Если он "перейдёт предел" с Присциллой Хойл, она будет ожидать от него визита к себе в дом, встречу со своими родственниками и друзьями и сопровождение ее в воскресенье утром в Первую Конгрегационалистскую церковь, таким образом, упорядочив ухаживание. Эстер удивилась бы, но приняла бы этот странный казус под всесильным именем "демократия".

Но опять же проблема, что делать со своей невестой? Обосноваться в Ньюкасле и посещать ее несколько раз в год? Придумать какой-нибудь повод, чтобы никогда не брать ее с собой в свои многочисленные поездки, даже в свадебное путешествие? Она могла бы быть ему хорошей женой, но как он мог это знать? Как он мог догадаться, какой будет ее реакция на его ненормальные идеи? Он едва знал ее мысли. И даже не успел спросить ее, что она думает о бытующей в Ньюкасле фобии. Этом Человеке в Белом Доме!

Так совесть сделала Ланни Бэдда трусом, и, следовательно, его природная решительность была погашена бледным броском мысли. Таким образом, всё пошло наперекосяк, а его предприятие потеряло имя действия. Частота его поцелуев уменьшилась, и он начал нежно поглаживать лоб этой почтенной леди. Он прошептал: "Это было очень мило с твоей стороны".

А что происходило в ее собственных мыслях? Несомненно, одни и те же угрызения совести. Она сказала: "Мама будет беспокоиться обо мне". Давнишнее средство для защиты и сохранения девственности. Это: "Мама!"

Ланни повез ее домой, спрашивая, может ли он иметь удовольствие навестить её снова, когда он приедет в город в следующий раз, ему необходимо скоро возвращаться в Европу. Справедливое предупреждение для пуританской Присциллы. Злодей, чье место на фонаре, был бы лучшим супругом, чем я![83] Он простился с ней еще одним поцелуем, украденным в темноте перед скромным коттеджем, где проживала она вместе со своей матерью. Она будет лелеять этот вечер в памяти всю остальную свою жизнь старой девы. И будет ассоциировать сына владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт с каждой строчкой поэзии любви, которую она прочтёт в книгах в течение своей жизни. Ланни, со своей стороны, ушел, наполовину радуясь, и наполовину сожалея своего отказа. Именно так он чувствовал себя с Дженнет Слоан, теперь миссис Сидней Армстронг, с которой он также опасно обнимался очень и очень давно!

Ганси и Бесс жили в зоне досягаемости на автомобиле, и Ланни проводил с ними много времени. Он слушал, как они готовились к новому концерту. Затем, пока Ганси давал уроки своим избранным ученикам, Ланни и его сводная сестра играли произведения для фортепиано в четыре руки. Бесс собиралась завести еще одного ребенка, и на этом закончить, так она объявила. У американцев была старая пословица "два человека компания, а три уже толпа", и она применила её в новой области. Ланни взял у этой пары клятву, что они будут держать в секрете его рассказы, и поведал им историю о Труди и своих стараниях спасти ее. Это был способ высказаться о ней и получить одобрение этих дорогих друзей. Ланни получил из сейфа своего отца запечатанный конверт, содержащий его завещание и фотографию Труди. Он уничтожил завещание, а фотографию принёс с собой. Он показал её Ганси и Бесс. Разглядывая её прекрасные тонкие черты лица, он рассказывал о её идеях, ее манерах и образе жизни, пока у молодой пары не появились слезы на глазах. Ланни закажет увеличение с фото и оставит здесь копии. Он не посмеет взять её фотографию с собой в свои путешествия.

Конечно, все это имело эффект появления еще одной женщины, которая взялась найти правильную подругу для несравненного Ланни Бэдда. Бесс видела эту женщину мечты, как последователя линии партии, которая удержит ее неустойчивого единокровного брата на прямом и узком пути. Он, конечно, относился к этой линии непочтительно, настаивая на том, что она была неустойчивой, в то время как он неуклонно шёл к цели демократического социализма. Но Бесс не сдавалась в надежде. Кругом было так много богатых и культурных дам, которых можно было считать "попутчиками", и всякий раз, когда Бесс встречала новую, она задавалась вопросом, подойдёт ли она для Ланни. Но она не могла объяснить, как он мог бы продолжать притворяться поклонником нацизма, имея красную жену.

Также Ланни посетил дом семьи Робинов и поцеловал свою еврейскую Маму и рассказал еще раз печальную историю Аарона Шёнхауса. От пропавшего человека не было ни слова, не дали никаких результатов и тщательно завуалированные запросы друзей в Нацилэнде. Ланни пришлось придумать оправдание своей собственной бездеятельности, и он сказал: "Я боюсь, что я нарушил закон, и нанес бы Робби большой вред, если бы я сам пытался бы что-нибудь сделать". Бедные евреи, которые должны довольствоваться только теми крошками доброты, которые им давали!

Ланни играл с очаровательным серьезным маленьким восьмилетним мальчиком, который был так похож на Фредди Робина, своего отца. Маленький Йоханнес до сих пор помнил Бьенвеню и свою подружку, маленькую Фрэнсис. Ланни рассказал ему о её жизни в большом старинном английском замке. Это звучало как сказка, и Ланни оставил это сказкой. Рассказ не склонен был сбыться, Ирма вряд ли согласилась, чтобы ее ребенок стоимостью в двадцать три миллиона долларов возобновил близость с немецко-еврейскими беженцами, да ещё с оттенком ненавистного розового цвета.

Нью-Йорк был рядом и громко звал. Картинный бизнес необходимо было продолжать и даже наращивать, что означало принятие определенного количества приглашений и излияние того же количества социального шарма. Истории Гитлера и Шушнига обеспечили Ланни пропуск в самые состоятельные дома. И, так же, как и в Ньюкасле, полные гостиные затихали при его словах и засыпали его вопросами. Захват Австрии поразил мир и заставил его признать приход новой социальной силы. Мужчины и женщины, которые ненавидели Новый курс с таким пылом, что их трудно было понять, когда они говорили об этом. Они интересовались, не могут ли они последовать национал-социалистскому примеру. И если да, то они хотели бы знать, как это сделать.

Ланни поделился с ними своими наблюдениями. Ади Шикльгрубер получил власть, потому что поманил средний и низший класс немцев сверкающими радужными надеждами. По правде говоря, он не выполнил свои обещания, за исключением разграбления евреев. Все остальное было силки для простаков. Он поймал этих простаков в двойные силки национализма и милитаризма, а теперь они у него в руках. Ланни не сказал: "Вы предлагаете сделать то же самое с американским народом?" Он просто замолчал и разрешил им говорить о том, когда и как это может быть сделано, и где на политическом горизонте был лидер, который смог это сделать.

Забавно, если бы не было так страшно. Их проблема не имела решения, потому что они так любили свои деньги и свою власть, что не могли позволить любому демагогу сказать что-либо против них даже в целях маскировки! То, что они на самом деле хотели, был еще один консервативный режим, другой президент Гардинг. Весь цикл Гардинг, Кулидж, Гувер. У Ланни был соблазн добавить: "И еще один биржевой крах на Уолл-стрите?" Но нет, они забыли о нём и свою благодарность тому человеку, который позволил банкам возобновить свою деятельность. Они просто хотели еще двенадцать лет мира и изобилия, за которые они могли бы получить такую власть на дела страны, что сделало бы невозможным появление другого демагога.

Нити разговора выскользнули из рук Ланни, и они начали говорить о каком-то многообещающем республиканском губернаторе в каком-то реакционном штате. Гость слушал и думал, что он вернулся во времена Короля Солнца, который провозгласил: "L'état, c'est moi". Но случайно там оказалось один или два умника, который поняли, что этот европеизированный американец действительно мог быть полезен для них. Они увели его в сторону и спросили, где они могли бы получить программу нацистской партии для изучения. Они поддаются на агитацию американских демагогов, в поисках того, кто действительно имел стоящие вещи.

Шанс для сына Бэдд-Эрлинга, чтобы узнать что-то о своей собственной стране! Хьюи Лонг, к сожалению, был расстрелян. Проницательный дьявол, он сказал: "Будет легко установить фашизм в Америке, просто назвав его Антифашизмом". Это надо принять к сведению! Был отец Кафлин, но, к сожалению, католик и не может быть избран. Были Золотые рубашки, Серебряные рубашки, Серые рубашки и Белые рубашки крестоносцев, Ку-клукс-клановы ночные рубашки и многие другие странные костюмы. Был оратор парень по имени Джеральд Смит, кто должен провести тщательное изучение всех этих друзей "народа'' и выбрать того, кто знал, на какой стороне бутерброда намазывать масло.

Уходя c одного из таких приёмов на Парк-авеню, Ланни направился в гостиницу пешком. Приятный вечер весной, а он любил ходить пешком, наблюдать быстрое движение транспорта по этому широкому проспекту, разделенному на две полосы бульваром, под которым проходила подземка. Он думал о людях, с которыми он разговаривал. С хозяевами Америки, и что они собираются делать со своей страной? У них были тесные деловые отношения с немецкими картелями, и они знали, что немецкие крупные бизнесмены, как правило, сотрудничают с нацистами, выпуская день и ночь военную продукцию, зарабатывая огромную прибыль, и вкладывая деньги обратно в производство. Джентльмены с Уолл-стрита и Парк-авеню делали то же самое, и хотели продолжать делать это. У них были деньги, и они знали, что "Когда говорят деньги, всё остальное молчит", "За деньги и кобыла поскачет", "Кто платит, тот и заказывает музыку". Сейчас это была нацистская музыка, режущая ухо Ланни Бэдда.

Пересекая боковую улицу, он услышал крики толпы и, взглянув в сторону Лексингтон-авеню, увидел мерцание факелов. Он стоял, слушая шум голосов, а потом повернулся и пошел в этом направлении. Любопытство, но совсем не праздное, ведь надо знать, что происходит в этом городе, население которого превышало население целых стран, таких как Швеция и Австрия, в настоящее время Остмарк. Нью-Йорк был центром издательской индустрии, и все, что возникало здесь, быстро распространялось на девять миллионов квадратных километров Америки. Апрель не месяц выборов, и это должно быть каким-то пропагандистским митингом, красным или розовым, черным или коричневым, белым, серым, серебряным, золотым, зеленым или фиолетовым, не было цвета рубашки или брюк, которые не имели бы социального значения в эти оголтелые времена.

Это должно быть религиозное собрание, подумал Ланни, потому что он увидел большой белый крест, стоящий в свете факелов над головой выступающего. Оратор стоял на грузовике, большой человек с красивыми чертами лица и густыми черными волосами, которые он то и дело отбрасывал со своего лица. Очевидно, он достиг предела в своих усилиях, стараясь перекричать шум движения на оживленном проспекте. Боковая улица ближе к углу была заполнена слушателями, и каждое предложение прерывалось взрывами аплодисментов. Ланни с удивлением обнаружил евангелиста, возбуждающего такой энтузиазм в этом циничном городе. Но потом он увидел плакат: "Христианский фронт" и понял, что это был американский нацизм, а оратор мог стать кандидатом на внимание господ с Уолл-стрита и Парк-авеню.

У этого налицо была явная квалификация. Личность, голос, энергетика, хитрость и, прежде всего, ненависть! Ненависть для всех и всего, что забитый и невежественный бедный человек полагал, своим угнетателем и врагом. Ненависть к власти денег, праздным богачам, образованным и культурным. Ненависть к правительству, Новому курсу, чиновникам, политикам. Ненависть к красным, коммунистам, социалистам. Ненависть к иностранцам, к неграм, и прежде всего, к евреям. Рузвельт был евреем, и его правительство было еврейским правительством. Новый курс был еврейским курсом: Моргентау и Дж П. Морган, Феликс Франкфуртер и Фрэнсис Перкинс, Барух и Икес, — оратор смешивал евреев и неевреев, и никто в толпе этого не знал или не хотел знать. Они орали и требовали крови каждого из них по очереди.

"Это Америка?" — спрашивал оратор, и ответ пришел как шипение змей: "Да! Да!" Потом: "Мы собираемся отдать её евреям?" И ответ, как удар грома: "Нет!"

— Мы вернём Америку американцам?

— Да! Да!

Случилось так, что Ланни прочитал Остров доктора Моро, повесть Г. Уэллса об ученом на тропическом острове, который производит операции на животных, дает им мозги и силу речи, а затем тренирует их, как вести себя. Так что теперь эти получеловеческие существа стояли в полумраке и кричали автоматические ответы на часто повторяемые вопросы:

— Мы любим нашего жидёнка мэра?

— Нет! Нет!

— Мы хотим, чтобы фараоны проламывали наши головы?

— Нет! Нет!

— Мы собираемся отказаться от наших прав американских граждан?

— Нет! — А иногда и "Nein! Nein!"

Ланни стоял рядом с толпой, наблюдая находившихся рядом с ним, кричащих и махавших кулаками. Рядом с ним остановился человек, чтобы перевести дух, и Ланни протолкнулся к нему и спросил: "Кто это?" Ответ был: "Джо Мак-Вильямс, величайший человек в Америке". Затем, не обращая внимания на спрашивающего: "Задай им перцу, Джо! Задай им! Долой иуд! Бей жидов!"

Всё это привело сына владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт в глубокое расстройство. Он знал каждый звук, каждый жест, каждое чувство, каждую мысль. Он слышал их сначала в огромной мюнхенской пивной более пятнадцати лет назад. А потом слышал на бесчисленных митингах в различных частях Германии, по радио, в Коричневом доме и в Бергхофе. Мысль о том, что земля его отцов должна пройти через весь этот ужасный цикл, наполнила его желанием сбежать на какой-нибудь пустынный островок. Но нет, там уже не найдёшь убежище в эти дни самолетов. С этим ужасом придётся столкнуться и иметь дело там, где он был.

Поэтому, когда узколицый фанатичный парень без передних зубов предложил Ланни номер Christian Mobilizer, он заплатил никель и положил его в карман для будущего исследования. Потом появился краснолицый немец с номером Deutscher Weckruf und Beobachter. Затем хрупкая, полуголодная девочка, продававшая Социальную справедливость отца Кафлина. Ланни купил всё. Даже значок с белым крестом на нем, который прикрепил на своё пальто, как предлог для задавания вопросов.

Выступление закончилось призывом к аудитории вступать в "Христианский фронт" и оказать поддержку спасения Америки. Многие собрались вокруг грузовика для этой цели, и Ланни Бэдду пришло в голову, что Агенту президенту может пригодиться когда-нибудь членский билет этой организации. Он дал свое имя, вместе с адресом своего отеля, который не был постоянным. Билет выписывала пожилая женщина в черном пальто, изношенном на манжетах. Она не преминула отметить элегантный внешний вид этого нового члена и сказала: "Да благословит вас Бог, брат. Приходите к нам и окажите поддержку нашему святому делу!"

Продавцы газет деловито разносили свой товар. Стоял стол с брошюрами и книгами, видное место среди них занимали Протоколы сионских мудрецов. Такое странное социальное явление! Нуждающийся адвокат в царской России адаптировал этот документ из французского художественного произведения. Оригинальная версия не имела ничего общего с евреями, но пересмотренный вариант был взят, как Евангелие. Он стала оружием ненависти нацистов во всем мире. Генри Форд раздавал его сотнями тысяч экземпляров, и везде, где проходили его автомобили, люди узнавали от авторитетного самого богатого человека в мире, что евреи имели секретную международную организацию заговорщиков с целью уничтожить христианское общество. Позже король дешёвых автомобилей от этого отказался, но мало кто узнал об этом. Из другой литературы, выставленной на продажу на этих столах, можно было узнать, что евреи имели обряд, который требовал кровь только что убитых нееврейских младенцев.

Вместе с расходящейся аудиторией Ланни двигался к западу и оказался рядом с остролицым парнем, продавшим ему Christian Mobilizer. "Отличный митинг!" — заметил приезжий, и ответ был: "Золотые слова, брат!"

Это печально подавленный образец жизни большого города смотрел с подозрением на весеннее пальто последней модели и соответствующую ему хомбургскую шляпу. Однако, он заметил маленький значок с белым крестом, и спросил: "Вы один из нас?"

"У меня членский билет", — ответил Ланни, и показал его в руке. Он не упомянул, что приобрёл его всего пять минут назад. — "Хорошо продаётся газета?"

— Мы только начали, но продажа вырастет.

— Не с евреями, я думаю.

Ланни сказал это шутливо, но этому дитя трущоб было не до шуток. — "Иногда мы продаем и жидам. Они всматриваются в нас и полагают, что им лучше купить".

Среди людей, идущих по этой боковой улице, было несколько других продавцов литературы и людей такого сорта, с которыми Ланни не хотелось бы в одиночестве встретиться на любой улице. "Куда вы идете отсюда?" — спросил он.

— После митингов мы переходим на Таймс-сквер. Там собирается другая массовка, а иногда мы преподаём иудам урок. Пойдемте, если вы хотите увидеть представление.

Ланни хотел видеть все и хотел узнать все, что мог, о типичном члене "Христианского фронта". Майк Рэфтери, ирландский мальчик католик, выросший в трущобах, известных как "Адская кухня", и получил образование в церковно-приходской школе. Его священник рассказал ему, что кровожадные "Рушианс" пытаются уничтожить Святую Матерь Церковь, и что все они были евреями, во всяком случае, находились под еврейским воздействием. Ему не трудно было поверить, что еврейские большевики и банкиры были в общем заговоре с целью править миром. Он имел только смутное представление, что делали банкиры или, во что верили большевики. Он узнал из газет отца Кафлина, что банкиры давали деньги большевикам на подрыв католической религии и американской конституции. Теперь он переключился на газету "Задающему перца Джо", который был новым и еще более жестоким. "Выступлений мало", — сказал Майк. "Надо переходить к действиям, мы должны заткнуть жидам глотку".

Что представляет собой "действие" Ланни увидел достаточно быстро. Достигнув площади Таймс-Сквер, продавцы газет разложились на разных углах Бродвея и Сорок третьей улицы. Они начали кричать: "Купите Christian Mobilizer! Сохраните Америку! Долой евреев!" Тем временем группа головорезов перемещалась от одного продавца к другому. Не скрываясь, один здесь, другой там. Ланни знал их всех, потому что шёл вместе с ними больше километра. Когда появлялся еврей, предпочтительно бедный, продавец подходил к нему. — "Купи Christian Mobilizer и читай все о грязных иудах!" Если он не останавливался, продавец пытался наступить ему на пальцы ног. Если он не остановится, продавец сунет ему газету в нос. — "Спаси Америку от жидов!"

Чтобы легко отделаться, еврею надо было быстро уйти и держать рот закрытым. Если бы он ответил что-нибудь сердито или попытался убрать своего мучителя с дороги, мужчина или женщина закричит, и отряд громил вступится. Они носили то, что казалось газетой, но на самом деле это были куски свинцовой трубы, обернутой газетами. Они бьют ими по голове жертвы, разбивая её или ломая ему руку, если он пытался защитить ею свою голову. Они оставляют жертву истекать кровью и, возможно, без сознания на тротуаре и быстро исчезают в толпе.

Это продолжалось ночь за ночью, как сообщили Ланни. И это удивило его, потому что он не читал ничего об этом в газетах. Нью-Йоркские "фараоны" были большей частью католиками, и ни один закон не запрещал им читать газеты отца Кафлина. Они пришли из тех же трущоб, что и продавцы газет, так и в своём детстве также плевались на "убийц Христа". Мэр Нью-Йорка был наполовину евреем и был в неудобном положении, потому что он был либералом и проповедовал свободу слова всю свою жизнь. Газеты Нью-Йорка жили за счёт рекламы универмагов, а сообщения о насилии и особенно на расовой и религиозной почве плохо отражались на торговле. Большая часть покупателей, приехавших в город, были евреями. И что, если их жены испугаются и убедят их переехать в другое место? Что касается Ланни Бэдда, игравшего доброго самаритянина в театральном районе, несомненно, то это тоже было плохо для его бизнеса.

Агент президента нашёл имя Форреста Квадратта в телефонной книге и позвонил ему. "Я только что имел удовольствие провести десять дней в Бергхофе", — сказал он. — "Я был там во время визита Шушнига".

"О, великолепно!" — воскликнул поэт, ставший пропагандистом. Он не очень часто получал такие звонки. — "Вы не сможете быть к ужину? У меня есть друг, высокопоставленная фигура из-за рубежа, которой случилось быть в городе, и я приглашу его. Я знаю, что вам будет интересно встретиться с ним".

Встреча с высокопоставленными персонами была профессией Ланни, так что приглашение было принято. Он взял такси до верхнего Вест-сайда, где у адепта нацизма была квартира на Риверсайд-драйв, наполненная предметами культуры. Хозяин написал целую полку книг, в том числе в защиту Кайзера, чьим сомнительным родственником его предполагали. Он был низкого роста, близорук, учтив и любезен. У него была милая жена, о которой Ланни подумал, как она переносит нацистскую доктрину, касающуюся положения женщин в семье? У Ланни было подозрение, что и у мужа, и у жены была еврейская кровь, но, конечно, об этом никогда не говорилось вслух.

Другой гость был высоким прусским аристократом с круглой белокурой головой и носил монокль, представившись, как капитан фон Шнеллинг. Он командовал подводной лодкой во время Мировой войны и был одним из тех, кто затопил свои суда в Скапа-Флоу. Он держался официально и знал Штубендорфа, Герценберга, Доннерштайнов, всех высокопоставленных друзей Ланни в Фатерланде. То, что он делал в Америке, стало очевидным в ходе вечера, и Ланни понял, что он имеет дело с очень важным и рассудительным человеком.

Они хотели услышать о приключениях Ланни в Бергхофе, и он рассказал им о них подробно. Ничего о спиритическом медиуме, или продаже нескольких картин. Это могло бы превратить его пребывание там в поездку коммивояжёра. Пусть предполагают, что его длительное пребывание было вызвано восторгом фюрера от его компании. Он говорил о прогулках в лесу и о строительстве секретного пристанища на горной вершине Кельштайн. О доме великого человека, его привычках в еде, его гостях. Не могло быть никаких сомнений в том, что рассказчик фактически был сам свидетелем всех этих вещей.

Также он рассказал о Вене, о своей беседе с Шушнигом и о злоключения доктора юридических наук в Берхтесгадене. Было ясно, что никто бы не разрешил остаться в доме фюрера в такой критический момент человеку, не обладавшего доверием его хозяина. И сомнения в этом доверии были неуместны. Сын Бэдд-Эрлинга не был Emporkömmling, карьеристом, а понял идеи фюрера и его высокое предназначение. Он говорил с уважением и даже благоговением о крестоносце, который вознамерился посадить на цепь дикого зверя большевизма и положить конец вековым раздорам среди мелких государств Европы.

Поэтому капитан не видел никаких оснований для секретности, и говорил откровенно о своих обязанностях в Америке. Он был своего рода генеральным инспектором, проверявшим нацистскую воспитательную работу по всей стране, и в то же время воздействовал своим престижем и интеллектом на высокопоставленных американцев. Он завершил свою двухмесячную поездку, в ходе которой он посетил два десятка городов от Сиэтла до Палм-Бича. Он был очень доволен тем, что увидел. В большинстве случаев пропаганда была в надежных руках, и результаты обнадеживали. Америка созрела для фундаментальных социальных изменений, и были все основания ожидать, что при тяжелой работе и под мудрым руководством сильные немецкие элементы по всей стране сыграют свою решающую роль. Основной проблемой, по мнению этого элегантного Юнкера, было нежелание приверженцев нацизма американизироваться. Они хотели заставить американцев принять нацистские правила, чего нельзя добиться. Бунду было приказано изменить свой облик, и даже перекрасить свастику в красный, белый и синий цвета. Все это было трудно, особенно в глубинке.

Ланни согласился, но сказал, что он заметил, что появилось очень много местных групп с нацистской программой, но не признававших её нацисткой, а во многих случаях даже не зная об этом. Они называли себя "Христианами" или "Протестантами", "Свободными янки" или "Американскими патриотами". На самом деле между ними не было никаких различий. Они одинаково видели Красную опасность и еврейскую угрозу и воевали с Новым курсом. Капитан согласился, а Квадратт добавил: "Прямо сейчас всяких Лиг граждан, Защитных ассоциаций и Лиг национальных рабочих полно в Нью-Йорке".

Этот хорошо обученный аристократ говорил по-английски без малейшего акцента, и ему не составляло труда "американизироваться". Он был здесь, чтобы принести пользу Америке. Он объяснил, что хочет дать стране возможность извлечь прибыль из уроков, полученных в Германии. Он нашел американцев чрезвычайно восприимчивыми людьми, особенно высокопоставленных, которым было что терять от безрассудных экспериментов. Он интересно рассказывал о своих встречах с такими людьми. Он провел большую часть дня с Генри Фордом, необычная честь, и нашел его в добродушном настроении. Он провел вечер с полковником Маккормиком и нашел его, как он сказал, "самым близким по духу". То же самое с Ламмотом Дюпоном в Уилмингтоне. — "Действительно сильный человек, с которым у нас большой бизнес, как вы знаете." То же самое с мистером Рэндом из Ремингтон Рэнд, в штате Коннектикут, у которого был недавно болезненный опыт с большой забастовкой с печальным результатом.

"Мой отец его хорошо знает", — сказал Ланни. И капитан быстро на это отреагировал. — "Я много слышал о вашем отце, и почитал бы за честь встретиться с ним". Ланни ничего не оставалось делать, как предложить его представить. Бедный Робби должен был принять этого учтивого и утончённого Юнкера!

Наибольший прогресс был достигнут в Вашингтоне, если верить рассказу инспектора. Он отметил гостеприимных хозяек, таких как миссис Маклин и миссис Паттерсон, которые опекали его, и сенаторов и конгрессменов, которые с удовольствием слушали его и заверили его в своей симпатии. Он нашёл забавным сенатора Рейнольдса из Северной Каролины, начавшим жизнь зазывалой в интермедии. Тот был избран, обвинив своего конкурента в преступлении поедания икры. — "Вы знаете, что такое икра? Рыбьи яйца! Вы хотите, чтобы Дегтярный штат представлял в Вашингтоне человек, который ест рыбьи яйца?" Теперь сенатор был близким по духу нацистам, хотя, конечно, он себя так не называл. Он планировал издавать газету под названием Борец за Америку и он показал капитану свою идею макета. — "Довольно бедный материал, по моему мнению, но я полагаю, что стандарт образования в штате сенатора не очень высок".

У Ланни возникло желание, чтобы эти заблудшие государственные мужи услышали, что нацистский агент действительно думал и говорил о них без свидетелей. — "Сенатор Уилер, кажется, ненавидит администрацию даже больше, чем он любит Anaconda Copper Company". А потом: "Сенатор Най, я понимаю, был пацифистом в течение длительного времени. Теперь фюрер его околдовал, и он является пацифистом для всех, кроме нас". И о конгрессмене со странным именем Хэм Фиш. — "Мне сказали, что он родом из старой и богатой семьи и был великим футболистом, когда был молод. Ему бы остаться заниматься этим".

Форрест Квадратт подключился к разговору. Он очень хорошо знал Фиша, и назвал его любезным, но самоуверенным, и невероятно глупым. Существовало удобное американское правило, известное как "право франкирования писем", по которому конгрессмены могли бы отправлять почту бесплатно. На это не было никаких ограничений, и некоторые из них этим методом отгружали даже свою мебель и спиртное. Хэм Фиш доверил это дело своему секретарю, а секретарь предоставил это право Квадратту. Теперь неограниченное количество нацистских речей, брошюр и книг могут рассылаться американскому народу за его счет. Бывший поэт призвал своего друга Юнкера осознать всю важность этого и рассказал об издательстве, которое он создал в маленьком городке штата Нью-Джерси. Оно было тщательно замаскировано и смотрелось американским, и Квадратт показал своим гостям несколько книг, которые он написал под псевдонимами и опубликовал в этом издательстве.

На другой полке того же книжном шкафу стоял ряд декадентских поэтов Франции, Германии, Австрии, Италии, Англии и Америки. Глаза Ланни пробежали по ним: Бодлер, Верлен, Доусон, Симонс, Д'Аннунцио и собственный юношеский том Квадратта Раскрепощённый Эрос. Бывший поэт, увидев взгляд Ланни, ностальгически заметил: "Раньше я мог днями читать целые страницы этих книг, теперь, увы, я должен был стать реформатором, а мой ум превратится в каталог имен и личностей по всей моей родной земле". Он имел в виду Америку, и повторил это банальное изречение, которое было его обычной уловкой, когда он пытался интерпретировать землю своего рождения на земле своих предков, и наоборот.

Нацистскому "генеральному инспектору" предложили встретиться с теми, кого он назвал "ключевыми фигурами американского движения". Это должно было произойти на следующий день вечером, и Квадратт предложил достать приглашение для Ланни, который принял его с удовольствием. Капитан, по его словам, никогда не выступал с публичными речами, но был бы рад доверительно поговорить с руководителями, и особенно с теми, кто был в состоянии выделить средства, так необходимые для строительства любого нового движения. Встреча должна была состояться в доме мисс Ван Зандт в нижней части Пятой авеню, в настоящее время занятой предприятиями пошива дамского платья и книжными издательствами. Квадратт пояснил, что эта пожилая дама была слегка чокнутой, но безвредной, и набитой деньгами. Он добавил, что в Америке только женщины имеют деньги, и нужно смириться со скукой и неудобствами для того, чтобы получить их. Ланни заметил, что это не так сильно отличается от положения в Германии. Он упомянул Бехштейнхаус в Бергхофе, названный в честь вдовы производителя фортепиано, который финансировал фюрера всё начало его борьбы. Это был достойный прецедент.

В восемь вечера на следующий вечер Ланни выходил из такси перед древним кирпичным особняком. Старый слуга, одетый в чёрное, открыл перед ним дверь. Там он встретил и слушал самых странных представителей интеллектуалов высшего класса, с которыми ему когда-либо довелось столкнуться. Его хозяйка, высокая, худая, с седыми волосами, и в пенсне приветствовала его у входа в ее гостиную. Она была одета в длинное до пола черное шелковое платье с длинными рукавами, в котором ее пра-пра-бабка может посещала похороны в церкви Грейс. Эта леди с родословной, уходившей во времена голландского Нью-Йорка, унаследовала небольшую семейную ферму, территория которой теперь покрыта небоскребами, платящими ей огромные деньги. Когда она выходила на прогулку, то несла выцветший зеленый шелковый зонтик, а когда приглашала гостей, то предлагала им довольно дешевые прохладительные напитки, но, не колеблясь, выпишет чек на пять тысяч долларов, когда благовидный бывший поэт убедит ее, что его новая книга поможет изгнать красных из их окопов в близлежащем Юнион-сквер.

На это суаре "слегка чокнутая" леди пригласила богатых людей, с которыми стоило встретиться нацистскому Юнкеру. Среди них был белый русский граф. Белый в политическом, а не географическом смысле, с трудным именем Анастасий Андреевич Вонсяцкой-Вонсяцкий. (Ланни никогда не узнает, зачем повторялась с изменением его фамилия.) Он был гигантом с огромными руками и толстыми губами, из которых исходил глубокий урчащий голос. Он женился на богатой вдове на два десятка лет старше себя, и теперь муштровал нацистских штурмовиков на ее огромном поместье в штате Коннектикут. Там же он редактировал и публиковал на русском языке журнал под названием Фашист и послал оружие мексиканским Золотым Рубашкам. И все это делал совершенно открыто, хвастаясь своим громогласным голосом.

А потом круглолицый с мягким голосом американец с седыми волосами похожий на ученого, который унаследовал состояние от бумажного производства. Он приобрел литературный журнал и превратил его в орган американского фашизма. Сьюард Коллинз вежливо объяснил Ланни Бэдду, что Беллок обратил его в "Дистрибутизм". Он хотел вернуться в средневековье, где все имели и возделывали небольшие участки земли. Он ненавидел капитализм, и терпел нацистов, потому что он думал, что они разрушат эту злую систему. Он считал антисемитизм ошибкой, но даже при этом создал книжный магазин по продаже всех видов фашистской литературы.

Ведущим мозговым трестом этой компании был уроженец Джорджии в Америке, а не Грузии в России, тёмноволосый и кудрявый выпускник Гарвардского университета и сотрудник Государственного департамента в счастливые дни до Нового курса. Лоуренс Деннис написал три книги, пропагандирующие и прогнозирующие фашизм для своей страны. Теперь он издавал в деловой части города бюллетень под названием Weekly Foreign Letter. Он был готов везде защищать тезис, что "демократия" была вредной мечтой, что массы никогда не были способны к самоуправлению и никогда не будут. Он был ревностным защитником Франко, и в этом был поддержан двумя другими гостями. Элегантным старым джентльменом, мистером Кастлом, который был заместителем госсекретаря при Гувере, и проницательным и влиятельным мистером Хартом. Ему, как сказали Ланни, некие крупные корпорации платили десять тысяч долларов в год, чтобы противостоять любой форме социального законодательства, которую можно было придумать.

Армия была представлена на этой встрече генерал-майором Мозли, к которому все относились с большим уважением. Будущая партия "Националист" рассматривала его кандидатом на пост президента. Он предложил идею стерилизовать беженцев из Европы. Военно-морской флот представлял лейтенант-коммандер Спаффорд, который, в соответствии с традициями военно-морского флота, помалкивал. Пресса была представлена маленькой газетой города с самым большим тиражом.

Одна из женщин гостей этого самого высокого класса социального мероприятия довезла Ланни до его отеля, а по дороге заметила, что если посчитать богатство представленных там гостей, то сумма составила бы пару миллиардов долларов. Ланни лег спать в состоянии глубокой депрессии. На следующее утро, чтобы подбодрить себя и умиротворить Труди-призрака, он вложил банкноту в тысячу долларов в конверт вместе с отпечатанной, но не подписанной запиской: "Для борьбы с антисемитизмом в Нью-Йорке". Он отправил письмо либеральному священнослужителю города, тому же, кому, больше года назад, он доверил прибыль от продажи картины Гойи. Перед отплытием в Европу, секретный агент написал рапорт своему начальнику, заключив его такими словами: "У Америки есть все, что было у Германии, когда гитлеризм был в яйце".

Ланни добрался пароходом в Гавр, а затем на очень медленном поезде в Кале, где он оставил свой автомобиль. Он прибыл в Париж, где встретил Золтана, только что вернувшегося из Лондона с новостями о продажах в салоне Кристи и о других вопросах искусства. Они вместе посетили весенний салон в поисках новых талантов, но нашли в основном банальности потому, что эти двое были чрезвычайно привередливыми джентльменами. Когда они будут слишком удручённы окружающим их миром, они отправятся в Лувр или в Пти-Пале и будут общаться со старыми мастерами, которые действительно умели рисовать, или так думали эти эксперты. Они отобедали вместе в открытом кафе на Ронд-Пуант. Весеннее солнце было восхитительно, кругом беззаботные толпы, а пыльца цветов каштана попадала на их стол, добавляя в их пищу витамин А. Они говорили о проведённых сделках и о планируемых, и жизнь казалась удивительной, если думать только о своих личных делах.

Политическая ситуация действительно удручала любого социалиста. Армии Франко вышли к Средиземному морю, таким образом, разделив силы лоялистов на две части. Все согласились, что позиция правительства была безнадежна. То есть все, кроме испанского народа, которые отказывался понимать, что они должны стать рабами. Несмотря на постоянные бомбардировки городов и убийства тысяч гражданских лиц, жители Валенсии и Мадрида продолжали отчаянно сражаться на своей территории, а барселонцы на своей. Это считалось иррациональным и раздражало всех членов правящих классов Европы. Англичане и итальянцы пришли к дружескому соглашению по разным вопросам и оказали давление на французов, вынудив их закрыть границы еще раз. Красная Каталония будет голодать, пока не прислушается к своему разуму или, вернее, к британскому и итальянскому.

Было достигнуто соглашение по Абиссинии. Триумф Муссолини должен был быть легализован. Сто первый Совет Лиги Наций приступил к тому, что было в действительности актом самоубийства, отказом от своей последней надежды предотвратить войну. В гармонии с лицемерием времени, он будет делать это во имя мира, и ультра-благочестивый лорд Галифакс был выбран человеком для этой работы. "Величайшей из целей", — заявил он, — "для которых существует Лига Наций, это дело мира". Его белой светлости ответил хрупкий маленький черный человек, который выглядел странно, как еврей, Хайле Селассие, Негус Абиссинии: "Эфиопский народ, которому была отказана вся помощь, продолжит в одиночку свой путь восхождения на Голгофу". Дела во Франции гляделись мошенничеством. Правительство Шотана было смещено, потому что социалисты отказались голосовать за его "особые полномочия". В тот день, когда Гитлер вторгся в Австрию, la grande nation была без правительства. Затем Блюм сформировал правительство, которое просуществовало менее месяца. Теперь Франция имела то, что называется "анти-красным" кабинетом во главе с Даладье. Министром иностранных дел был политик по имени Боннэ, тощий и болезненный, с лысой головой и одним из тех крючковатых носов, которые вынюхивают деньги. Ланни задавался вопросом, были ли там нацистские деньги? Жена министра была одним из приближенных Курта Мейснера, а Лили Молдау была ее постоянной компаньонкой.

Партия этих людей называла себя "радикал-социалистами", но уже давно стала партией взяточников и взяткодателей. "Конверты" было вежливым словом. Их передавали журналистам, издателям, политическим манипуляторам, дамам, которые имели какое-то влияние. В них всегда будет правильное количество банкнот, и никогда чеков, которые могли бы служить в качестве доказательства. Боннэ имел большую банковскую фирму за собой, и когда ему для его целей не хватало государственных средств, то банк выделит недостающее.

Вот так управлялась Франция в настоящее время, и если послушать внутренние разговоры, то можно потерять всю надежду в республике. Там оставались патриотические и честные люди, но они были вне власти, и их протесты стали избитыми. Публике, которая жаждала новинок, они надоели. Блюм был евреем, что было его проклятием. Его партия поссорились с коммунистами, которые следовали русским формулам и призывали к русским методам, в условиях очевидного факта, что их классовые враги имели оружие, самолеты, бомбы и отравляющие газы. При любой попытке восстания победили бы фашисты, а не коммунисты. Масса людей читает большую прессу, не имея ни малейшего представления о том, что содержание этих работ было оплачено самой высокой ценой во многих случаях агентами фашистского и нацистского правительств.

Ланни получил заказы от клиентов из Нью-Йорка и его окрестностей и уже планировал отбыть ещё раз в Германию. Но что-то смешало все его планы в течение нескольких минут. Он, по своему обыкновению, передвигался пешком от одного фешенебельного продавца картин к другому, глядя на то, что они могли бы предложить. Это было важно, поскольку цены менялись в зависимости от времени и от места. А успех Ланни зависел отчасти от знания этого. Было не достаточно сказать: "Это подлинный Моне, достойный образец его искусства''. Надо бы добавить: "Я видел одну из его работ, предлагаемую в Париже в прошлом месяце за четыреста тысяч франков". Сейчас франк снизился до тридцати четырех по отношению к доллару, и это сделало Париж великолепным местом покупки предметов искусства.

Все продавцы картин знали сына владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и спешили показать ему самое лучшее. Один из них заметил: "У меня есть то, что может заинтересовать вас, мсьё Бэдд. Очень хороший морской пейзаж Дэтаза".

"В самом деле?" — сказал Ланни, удивляясь. Эти картины не часто попадали на рынок. — "Я хотел бы увидеть его".

Он был еще более удивлен, когда он осмотрел картину. Он знал все их наизусть. Каждый мазок кисти, которые он видел, как они наносились много тысяч раз. Он был совершенно уверен, что держал именно этот морской пейзаж в своих руках во время своего последнего визита в Бьенвеню.

"Мсьё Брюге", — сказал он, — "Я в замешательстве и должен просить отложить эту картину в сторону и не продавать её, пока я не изучу этот вопрос. Я практически уверен, что она была в хранилище моей матери меньше, чем два месяца назад, а она никогда не продает картин, не посоветовавшись со мной".

— Mon dieu, M. Budd! Вы считаете, что она была украдена?

— Я ничего не хочу говорить, пока я не сделаю запроса. Вам не трудно рассказать мне, где вы получили картину?

— Конечно, нет. Я купил его у дилера Агриколи в Ницце. Я думал, что это естественное место, где можно найти Дэтаза.

— У него были ещё такие картины, кроме этой?

— Он сказал, что у него было три, но осталась только эта.

— Не могли бы вы показать мне обратную сторону картины?

Человек поспешил открутить заднюю часть рамы. И на холсте, в дополнение к подписи Марселя, который всегда ставил её как на лицевой, так и на обратной сторонах, был нанесён светлой краской номер 94. "Это номер по моему каталогу", — объяснил Ланни. — "У меня есть каталог в Жуане с данными о каждой работе Дэтаза, о которой я что-либо знал. Я уверен, что я держал её в руках во время моего последнего визита в хранилище, потому что я отобрал её среди прочих для продажи в Германию".

"Я очень обеспокоен, мсьё Бэдд", — заявил человек. — "Я надеюсь, вы понимаете, что у меня не было возможности узнать об этом, и не было оснований подозревать ничего плохого".

— Конечно. Такое и не могло прийти мне в голову. Вы не позволите мне позвонить домой моей матери и оплатить вызов. Тогда я смог бы сразу получить какую-то информацию.

Ланни заказал вызов. Так как служба междугородних переговоров никогда быстротой не отличалась, он осмотрел другие картины, пока не был вызван и не услышал голос матери. Он спросил: "Ты продала что-нибудь из произведений Марселя после того, как я последний раз был дома?" Когда она ответила — "Нет", он спросил, знает ли она, что кто-либо другой продал что-нибудь. Когда она ответила отрицательно, он попросил: "Пожалуйста, никому ничего не говори об этом разговоре до моего приезда. Я буду дома поздно вечером".

"Что-то не так?" — Тон Бьюти был полон беспокойства.

— Я не могу быть уверен, пока не переговорю с тобою и другими. Пожалуйста, обещай мне, ничего, пока я не приеду.

Она пообещала, а продавец картин согласился отложить картину до следующего разговора. Ланни взял такси до своего отеля, упаковал свои вещи и отправился по бульвару Елисейские поля к знакомой route nationale.

Ланни помчался, никуда не сворачивая, а Бьюти ждала его с нетерпеньем. Во время ожидания, она пыталась гадать, что произошло, и он обнаружил, что они думали об одном и том же. Он рассказал ей о том, что узнал в Париже, и получил еще раз ее уверение в том, что она не давала никому доступ в хранилище. Он просмотрел свой каталог, который находился в его комнате, пока он был в отъезде. Номер 94 был отмечен буквой "Х", что означало, что он должен был быть в хранилище. Ключи хранились в верхнем ящике его шифоньера, и он посмотрел и нашел их на своём месте.

Взяв фонарь, он поспешил в свою мастерскую. Двери и окна оказались целы, и он прошёл внутрь, сначала через входную дверь, а потом через ту, которая вела из главной комнаты в хранилище сзади. Все, казалось, было на месте, как он оставил в последний раз. Ряды глубоких полок окружали стены, и картины стояли на них по номерам. Потребовалось лишь мгновение, чтобы убедиться, что номер 94 исчез. Выявление пропаж других требовало проверки каталога.

Ланни запер двери снова и вернулся к своей матери. — "Кто-то взял одну картину, вероятно, три, а возможно, и больше. Либо вор является специалистом по открыванию замков, или он имеет доступ к нашему дому и знает, где я держу ключи. Либо он работал в сотрудничестве с Агриколи в Ницце, или он заставил дилера думать, что он пришел с ними честно. Хочу подчеркнуть, что он отправился к итальянцу, что мне кажется важным".

— О, Ланни, это не может быть правдой!

— Я не хочу сказать, что это правда. Я поговорю с Агриколи утром, и увижу, что я могу узнать. Но я знаю, и ты это хорошо знаешь, что человек, играющий в азартные игры, всегда подвергается искушению, а я не считаю Витторио слишком стойким. Где он сейчас?

— Спит в своей комнате.

— Ну, пусть они спят, теперь там больше нечего делать.

— О, это будет так ужасно, если это правда! Что мы будем делать, Ланни?

— Пустая трата времени делить шкуру неубитого медведя. Все, что я хочу знать, это своё место в этом вопросе. Юридически я не имею никаких прав на эти картины. Они являются твоей собственностью по завещанию Марселя, а я просто твой агент.

— Это не так, Ланни. Я заключила определенное соглашение с вами по продаже картин и о дележе выручки на три части, тебе, мне и Марселине. Я должна представить его в письменном виде, и я сделаю это сейчас.

— Ты заплатила Марселине все деньги, вырученные от продаж Гитлеру?

— Нет, я давала ей понемногу время от времени, как ты предложил. Она хотела больше, конечно. О, Ланни, ты думаешь, что это возможно, что она могла знать об этом?

— Я думаю, это была собственная блестящая идея Витторио. Но сейчас бесполезно строить догадки. Единственное разумное, это пойти спать, и не беспокоиться о проблемах, с которыми можешь никогда не столкнуться.

— Если Марселина не знала об этом, то она будет ужасно расстроена!

— Важно, что мы не покажем, что мы заметили что-нибудь плохое. Главное для тебя сейчас, лечь в постель. Благодари Всевышнего и молись!

Мать стала весьма религиозной под влиянием примера своего мужа, и когда что-то хорошее случалось с членами её семьи, она благоговейно относила это к своим молитвам. Ланни задал себе вопрос, молилась ли она за Витторио, чтобы тот добился успеха со своими "системами" в казино? Если это так, что ее вера была жестоко подвергнута испытанию!

Сам Ланни спал мало. Он встал рано, оделся и перекусил. Его обслуживал одетый в черное хромой испанец, захвативший управление домом, смотревший на молодого хозяина, как на сошедшего с небес на колеснице. Как и все слуги, Хосе выяснил отношения, существовавшие среди членов этой семьи. В отличие от большинства слуг, он держал свои мысли при себе из-за лояльности к Ланни. Знал ли он или подозревал, что-нибудь о картинах? Ланни ни намеком не задел эту тему. Он бросил взгляд на утренние газеты с новостями о бомбардировках в Барселоне и Валенсии, и заметил: "Хорошее время находиться во Франции, Хосе". Затем он вышел к своей машине и уехал. Он был не в настроении для лицедейства с молодой парой.

В Ницце он нашел художественный магазин еще не открытым и сидел в автомобиле, читая удручающие новости со всего мира. Примерно в десять туда прибыл полноватый, круглолицый итальянец с остроконечной черной бородой в надлежащей визитке и брюках в тонкую полоску. Было теплое утро, и он шел, вытирая пот со лба. Он повторил это гораздо больше, когда весьма уважаемый пасынок Марселя Дэтаза вошёл вслед за ним и поведал, что тот купил краденое. "Dio mio, Mister Budd!" — воскликнул дилер несколько раз одно и то же.

"Позвольте мне облегчить вашу тревогу, синьор Агриколи", — сказал обходительный эксперт. — "Я не хочу никакой огласки или создавать ненужные проблемы. Если вы будете откровенны со мной, то я буду считать вас союзником и другом, и я уверен, что это будет лучше для вас".

"Si, si, Mister Budd, sicuramente-naturellement — с моим сердцем". — Испуганный человек не понимал на каком языке говорить, на итальянском, французском или английском, поэтому он говорил сразу на всех трех.

— Я хочу две вещи: во-первых, получить картины обратно, а во-вторых, выяснить, кто взял их, чтобы остановить утечку. Что касается потери денег, я готов щедро обойтись с вами.

— "Merci, M. Budd-grazie — я благодарю вас, я сделаю все-tout possible!

Услышав рассказ, Ланни понял, что человек имел основания для беспокойства. Он купил три работы Дэтаза по абсурдно низкой цене, и продал их за половину того, что он, возможно, получил бы в торговых залах отеля Друо в Париже. Такие сделки, казалось, указывали на страх, что картины пришли не совсем честно. По его словам, молодой итальянец, имевший хороший внешний вид, пришел к нему, назвавшись Джильотто, и сказал, что у него есть три французских картины, принадлежавших его недавно умершему отцу в Генуе. Он признался, что не знает имя художника, но ему было сказано, что работы были ценными, поэтому он привез их во Францию. Пара долго торговалась, и незнакомец дважды забирал холсты и уходил из магазина. Наконец, дилер согласился выплатить восемьдесят тысяч франков. У него осталась купчая, и Ланни осмотрел её, но не узнал почерка, и не признал продавца по описанию. Он, однако, заинтересовался, когда дилер рассказал ему, что видел этого человека два вечера спустя, выходящим из казино с другим молодым итальянцем, носившим форму офицера с левым пустым рукавом.

Дилер назвал имена клиентов, которым он продал картины. У него были копии своих купчих, и он показал свои книги, в которых были проведены эти покупки и продажи. Это было все, что он мог сделать, и все, что хотел Ланни. Он заявил: "Картины являются собственностью моей матери, и по закону вы будете обязаны возместить лицам, которым вы продали их. Вы, вероятно, не получите назад много от вора, так как кажется, что он часто посещает казино. Но все это предполагает огласку, которую моя семья не хочет. Я предпочитаю урегулировать этот вопрос спокойно, и делаю вам предложение, если вы увидитесь с вашими клиентами и выкупите картины назад, то я возмещу вам восемьдесят тысяч франков, которые вы заплатили вору. Не кажется ли вам это разумным?"

— "Si, si, M. Budd, очень щедро-vraiment. Però —А не нарушим ли мы какой-то закон?

— Я не думаю, что с законом будет проблема, если никто не будет жаловаться. Я уверен, что я могу узнать, кто вор, и убедить его покинуть страну и не возвращаться. Французский закон был бы удовлетворён.

— Mille grazie, мистер Бэдд. Я сделаю все возможное, sans delai.

— Это будет означать для вас поездку в Париж, поэтому я думаю, что будет лучше ничего не оставлять в письменной форме. Мсьё Брюге, уверен, будут сговорчив, и если кто-нибудь из других ваших клиентов усомнится в вашей добросовестности, вы можете предложить им позвонить домой моей матери по телефону, и она или я подтвердим ваши заявления.

Так что этот вопрос был решен. Ланни поехал обратно в Жуан, где нашел своего зятя на крыльце, погруженного в чтение романа в желтой обложке, который он поспешно засунул в карман на подходе Ланни. Капитано Витторио ди Сан-Джироламо питал пристрастие к порнографической беллетристике, которую, он знал, его родственник не разделял. Последний сказал: "Будьте так добры, спуститься в студию. Мне надо переговорить с вами по вопросу большой важности".

Ланни успел продумать план действий и не стал тратить время на вступление. Он жестом предложил Витторио стул и другой взял себе, а затем приступил к осуществлению своего плана: "Ваш друг, назвавшийся Джильотто, только что рассказал мне свою часть истории, так что теперь вы можете рассказать мне свою". Капитано едва коснулся стула. Теперь он подскочил с него. "Это ложь!" — закричал он.

— Не тратьте слов, Витторио. Я уверяю вас, я не в настроении слушать ерунду. У вас есть один шанс избежать тюрьмы, рассказав мне всю историю откровенно.

— Я не имею малейшего понятия, о чём вы говорите.

— Я хочу только знать, брали ли вы ещё какие-либо картины, за исключением тех, что этот парень продал Агриколи?

— Проклятье, это ложь. Я никогда-

— Хорошо, Витторио. Если вы так считаете, я дам полиции возможность урегулировать этот вопрос. Они лучше подготовлены для таких случаев, чем я.

Он встал и подошел к телефону на своем столе, и потянулся снять трубку, когда Капитано вышел из аристократического образа, в котором он обычно находился. — "Хорошо, я буду говорить". Ланни повесил трубку, а другой вернулся на свое место и сказал: "Я взял только три картины, мне было больно видеть, как вы удерживаете деньги Марселины".

— Я не собираюсь обсуждать Марселину. Но говорю вам, что если вы взяли больше, то я это выясню. Это вопрос просто проверки моих записей, на что у меня до сих пор не было времени.

— Можете не проверять. Я взял только три. Это было все, что я мог унести сразу. Марселина была без денег, как и я.

— Знает ли она, что вы сделали?

— Конечно, нет, и я надеюсь, что вы не скажете ей. Это только зря сделает ее несчастной.

— Сколько денег у вас осталось?

— Ничего.

— Что вы сделали с ними?

— Я попробовал новую систему, но у меня не было достаточно денег. Просто, когда я попал в точку, где еще один поворот принёс бы мне успех, деньги ушли.

"Так всегда случалось с тех пор, когда было изобретено колесо рулетки", — заметил Ланни. — "А теперь позвольте мне сообщить вам, что я договорился заплатить Агриколи восемьдесят тысяч франков, и он получит картины назад для меня. Вы, со своей стороны, дадите мне расписку на эту сумму".

— Что эта за благотворительность?

— Я положу расписку в надежное место, на случай, когда вы задумаете какой-либо иск против любого члена моей семьи.

— Очень умно с вашей стороны!

— Надеюсь, что это так. Другое требование. Вы придумаете телеграмму, приказывающую вам вернуться к своим обязанностям в Испании. Таким образом, вы можете избежать рассказа Марселине, который, как вы говорите, только сделает ее несчастной ни за что.

— Вы собираетесь разрушить наш брак?

— Как раз наоборот. Если я расскажу Марселине правду, то это может его разрушить, а то, что предлагаю я, позволит ей свободно следовать за вами в Испанию, если и когда она захочет. Вы и она сможете там осесть. Единственное, в чём я должен убедиться, что вы никогда больше не вернётесь во Францию.

— Ах, так вы приговариваете меня к ссылке!

— Италия ваша родина, а Испания будет ваша колонией. Там для вас должны быть слава и деньги. Я предлагаю оставить Францию для моей матери и меня.

— Очень тонко задумано, но это, кажется, довольно близко к шантажу.

— Я не знаю точное название того метода, с помощью которого вы до сих пор получали деньги на азартные игры от моей матери и ее дочери, и я не хочу препираться с вами. Я просто говорю вам, что если вы не согласны сесть на ночной поезд в Марсель и пароход в Кадисе, то будете сегодня вечером в каннской тюрьме.

Витторио де-Сан-Джироламо был молодым джентльменом с большим самомнением. К которому пришел естественно. А любящая мать поощряла его. У него были бледные хорошо очерченные черты лица и небольшие заостренные черные усы, которым он уделял большое внимание. Он носил при всех случаях жизни несколько имевшихся у него медалей и знаков отличия. Его манеры производили впечатление на дам. В последнее время он чувствовал себя хозяином Бьенвеню, не позаботившись продемонстрировать свои лучшие качества. Ему пришло в голову, что настало время проявить своё обаяние.

"Ланни", — смиренно начал он. — "Вы очень жестоко относитесь ко мне, и я прошу вас остановиться и попытаться понять мою позицию. Я, возможно, сделал ошибку. Да, я знаю, что сделал, и я это признаю. Я по-настоящему жалею об этом, но вы должны понимать, что это совсем не преступление. Марселина имеет права на эти картины, намного больше, чем вы. Она родная дочь Марселя, его собственная кровь. И когда она говорит мне, что с ней плохо обращаются, я что не должен обращать внимание на то, что она говорит?"

Это был предмет, который уже обсуждался в деталях, и Ланни устал от этого. Он сказал: "Готовы ли вы дать мне своё согласие, или вы хотите иметь время на обдумывание?"

— Я вижу, что вы безнадежно предвзяты ко мне, Ланни. Где я возьму деньги на дорогу?

— Как только вы дадите мне знать, мой друг Джерри Пендлтон встретит вас на вокзале в Каннах и даст вам билет на поезд в Марсель, билет на пароход в Кадис и тысячу франков на пропитание в пути и путешествие в Севилью. Армия, я уверен, будет рада встретить вас.

Уязвленный бывший авиатор сидел, глядя перед собой, иногда кусая губы. Он был похож на угрюмого и сильно раздосадованного фашиста. И Ланни подумал: "Пусть их будет больше в таком состоянии". Он всегда видел зятя в роли, которой этот зять гордился. Роли бомбометателя на незащищенные абиссинские деревни и иприта на дороги, по которым шли босые аборигены.

— Вы круто обошлись со мной, Ланни. Вы должны знать, что Марселина любит меня, и не хотела бы, чтобы такое случилось.

— Вы можете всё рассказать Марселине об этом, если вы думаете, что это поможет вам. Но это не изменит мое отношение. Я предлагаю вам шанс сохранить свое имя и начать жизнь сначала.

— Но что во имя Бога делать Марселине и ребенку?

— Марселина свободный человек, и выбор будет принадлежать ей. Если она захочет уехать с вами сегодня вечером, я дам ей деньги. Если она захочет остаться здесь и приехать позже, я дам ей деньги тогда.

— Но рано или поздно Марселина захочет вернуться навестить свою мать, и как я объясню, что не смогу ее сопровождать?

— Я полагаю, вы можете сослаться на свои военные обязанности. Марселине всегда будут рады в доме её матери, но вы никогда не приедете сюда до тех пор, пока я жив. На тяжкое уголовное преступление нет срока давности, и в моем определении ничего не изменится. Эти картины спокойно находились в хранилище в течение более двадцати лет, и я хочу знать, что они будут здесь в следующий раз, когда я вернусь.

— Вы не верите моему слову, что я искренне сожалею, и что никогда больше не прикоснусь к ним?

— Простите, Витторио, вы дали мне урок, что ваше слово ровно ничего не стоит. Моя мать дала вам деньги на обещание бросить играть в азартные игры, а вы постоянно нарушали его. А дом это место, где люди верят и доверяют друг другу, а вы исключили себя из нашего дома.

— Вы хотите знать, что я думаю о вашем поведении, Ланни? Вы по-прежнему красный в душе. Я убедился в этом, когда вы прибыли в Испанию, чтобы помочь этой проклятой змее Альфи.

— Вы можете думать что угодно, Витторио, но не делайте ошибку говорить об этом. Помните, что вы взяли деньги, чтобы принять участие в освобождении этой змеи.

— Я взял деньги, но я никогда ничего не делал. Я наблюдал за вами, чтобы убедиться, что вы не нанесли вред нашему делу.

— Это ваша история, и не забудьте, как слабо она выглядит. Ваш лагерь полон шпионов и предателей, и если вы когда-нибудь запачкаетесь, вам будет трудно отмыться. Я расскажу вам о себе. Я видел так много мошенников среди политиков во всех лагерях, и я решил оставить их в покое и заняться своими собственными делами. Что касается вас и меня, то я думаю, что будет справедливо, что я промолчу о том, что я знаю о вас, а вы о том, что вы обо мне думаете. Хотите возразить?

— Нет, конечно, что еще я могу сделать? Я не хочу позора на свою жену или испортить будущее моего сына. Но я говорю вам, что я когда-нибудь вернусь во Францию и на моих собственных условиях.

— Возможно, вы войдёте во главе армии. Если это так, то я надеюсь уехать до того, как начнут падать бомбы.

Ланни сел за стол и написал: "По требованию я обещаю выплатить Ланни Бэдду сумму в восемьдесят тысяч франков за полученный эквивалент". Он поставил дату, а Капитано подписал расписку и вышел.

В деревне он сел на трамвай в Канны, а оттуда позвонил своей жене и сказал, что он получил в итальянском консульстве телеграмму с приказом немедленно прибыть в Севилью. Он ошибся и пробыл в отпуске больше положенного.

Марселина, конечно, была очень расстроена. Что же ей делать? Конечно, она не могла взять маленького ребенка в такую долгую поездку в охваченную войной Испанию в летнюю жару, которая так скоро наступит. — "Я должна подождать некоторое время, Витторио, и, возможно, перестав кормить грудью ребенка, оставить его здесь".

"О, Ланни, что ты наделал!" — воскликнула сердобольная мать в уединении своего будуара. — "Разве ты не знаешь, как она его любит?"

"Это ее несчастье, что она сделала плохой выбор", — ответил жестокосердый сын. — "Она выбрала свою собственную постель, но ей не следует лежать в ней на одну ночь дольше, больше, чем она захочет".

— В Южной Испании такой жуткий климат и комары! Ты не должен был этого делать, Ланни! Это было слишком жестоко!

"Легче на поворотах, старушка" — ответил он. Эту фразу он узнал в грубой земле янки. Ведь он не рассказал ей, как "жесток" он был, оставив ее думать, что молодой муж уехал из-за своего болезненного смущения.

Витторио объяснил Марселине, что у него было много дел в Каннах, и попросил ее упаковать свои вещи и приехать проводить его. Кроме того, не будет ли Ланни достаточно любезен, чтобы сделать заказ бюро путешествий посодействовать его отправке?

Ланни был счастлив быть любезным. Он позвонил своему старому другу Джерри и пообещал выслать по почте чек при получении счета. Он дал Марселине тысячу франков в конверте, и на этом покончил с этим делом. Он был рад, что он не должен присутствовать при расставании, и убедил свою мать отправить ее прощальные пожелания через посредника. Пусть молодая пара проведёт свои последние часы вместе и решит свои проблемы по-своему. Ланни сам слез не проливал. Он всегда любил дом своей матери, но потерял интерес к нему с появлением там фашистского бывшего авиатора. Теперь Ланни сможет оставаться там какое-то время, ходить на рыбалку с Джерри, играть в теннис и плавать. И пусть в его сердце вернётся немного радости жизни.

Но он не мог уйти от политики. Ему надо было связаться с Джулией Пальма, посадить ее в автомобиль и прочитать письма, которые приходили ей от мужа. Правительство переместилось в Барселону, и Рауль был там, их бомбили почти каждый день. Странная вещь, привыкаешь к бомбёжке, по-видимому, люди могли привыкнуть ко всему. Слышишь свист бомбы, автоматически закроешь глаза на мгновение. Потом взрыв, и дом через дорогу превращен в руины в доли секунды. Каждый день убивали сотни людей, или, что еще хуже, калечили и погребали их под обломками, которые могли и загореться. В кварталах вокруг Рауля не осталось нетронутым ни одного оконного стекла. Тем не менее, люди оставались в городе и делали свою работу, женщины отказывались покинуть своих мужчин.

Рауль мог бы легко уехать, но он тоже отказался. Его маленькая жена закрыла глаза и её веки задрожали, когда она сказала: "Я не буду просить его приехать. Там его долг, и я не буду разрушать его веру. Это народная война, это свобода, это все, во что мы верим. Мы хотели этого, и мы должны это поддерживать".

Ланни дал ей немного денег, а затем вернулся к себе домой. Он был глубоко тронут, и его мучила совесть, потому что он устроил себе каникулы в такое ужасное время, как это. Труди-призрак по-прежнему не давал ему покоя в его душе. Он хотел, чтобы Ланни стал фанатиком, похожим на него. Он вызывал у него гнев на лицемерие власти, на классовые интересы, маскирующиеся под патриотизм, благочестие, любовь к миру. Он знал, как быстро эти сторонники мира начнут драку, когда возникнет угроза их собственным привилегиям. Это можно видеть в Испании и слышать разговоры в светском обществе на Лазурном берегу, где состоятельные испанцы ждали, пока их родина не станет снова безопасной, и где остальная часть светской Европы выражала им сердечное сочувствие.

Фарс "невмешательства" длился все это лето, то же делали те, кто искал и находил удовольствия. Французская Ривьера в настоящее время полностью превратилась в летний курорт. Виллы были сданы в аренду на весь год вперёд, а гостиницы и дома с меблированными комнатами были заполнены до последнего чердака. Барабаны стучали, а трубы с сурдинами квакали всю ночь по всему Заливу Жуан. Женщины весь день валялись на солнце с двумя узкими полосками ткани на теле, а мужчины прохаживались мимо и поглядывали, кого забрать. И днём и ночью было трудно протолкаться около игровых столов, и танцплощадки были настолько переполнены, что, по выражению противной Софи, нужно было научиться танцевать на площади, занимаемой монеткой в один су.

Она была одной из тех, кто купил роскошную виллу на Мысе Антиб и планировал провести жизнь в наслаждении тишиной, а теперь негодовал против вторжения вульгарных орд. Единственное, что можно было сделать, это держаться подальше от общественных мест и развлекаться в кругу небольшой группы своих друзей. Питаться в столовых друг у друга и танцевать друг у друга в гостиных, или на открытых лоджиях. Вдоль берега были тихие места с белыми или розовыми виллами, расположенными высоко на скалах и другими виллами, усеивающими склоны холмов. Многие из них обладали обширной и красивой территорией. Жители делились по своему богатству и по таинственной вещи под названием "социальное положение". Они не пускали в свой круг всех других, несмотря на их огромное неудовольствие. Многие люди, которые считались "легкомысленными", когда были молодыми, в более поздние годы стали столпами консерватизма, и теперь были в шоке от деяний молодёжи.

Софи, баронесса де ля Туретт, была сумасбродной с волосами, крашеными хной, и громким голосом. Теперь она разрешила своим волосам седеть, ее смех ослабел, а ее основным развлечением стала игра в бридж на деньги, в которых она не нуждалась. Бьюти Бэдд была одной из ее близких подруг, и для них было несчастьем, что муж Бьюти не научился играть в карты. Они старались изо всех сил привлечь Ланни, а при его отсутствии Марселину. А Ланни хотел сидеть в углу с книгой, или удалиться вниз к себе в студию и колотить клавиши на фортепиано. Но всё это противоречило дамской идее общественной жизни. И каждый раз, принимая его здесь, даже на несколько дней, они начинали интриговать, пытаясь его заинтересовать в представительнице их пола. Они не произносили страшное слово "жена", а просто девушка, с которой можно посидеть в прекрасные летние ночи, и покататься под парусом по темно-синей воде, сверкавшей, как серебро в лунном свете и, как золото на солнце.

Прямо сейчас там гостила внучатая племянница Софи, молодая проворная штучка, только что окончившая Мобилский колледж. Она была мечтой, сделанной из различных сортов крема розового и красного, окаймленной черными волосами. У неё было прекрасное мягкое произношение с подчеркнутой медлительностью, если у вас было время слушать его. Она переносила согласные звуки одного слова в гласные следующего, как это делают французы, но только французы делали это в два раза быстрее. Софи решила, что это будет пара, а букет роз был, видимо, готов быть сорванным. Ланни был приглашен к обеду, а затем оставлен прогуляться по саду, что он сделал. Но после того, как они переговорили о людях, которых они знали, и о том, что они делали, и о местах, где они были, что им осталось?

Случилась забавная вещь. Софи и ее муж, величавый мистер Армитадж, находились в карточной комнате, закончив второй роббер с Бьюти и Марселиной, выиграв несколько долларов у своих гостей. Ланни сидел на террасе, слушая рассказы Люси Коттон о своем доме у залива Мобил, где теперь магнолии были в цвету, а насмешливые птицы пели всю ночь напролет. Раздался звук подъезжающих автомобилей и мигание огней. Две машины остановились под крытым подъездом. Была мода заявляться в гости в любое время до рассвета, потому что ночи были восхитительны. А днём было жарко, и время уходило на длинную сиесту. Вечером, натанцевавшись, или наигравшись, или насмотревшись на шоу, можно было напасть на друзей и сидеть у них, потягивая напитки со льдом, и сплетничать о знакомых: У неё куча денег — Они говорят, что ее дед был шахтёром — Она сказала это, а я сказал то — вы слышали о Дики, он пьян снова и Пудзи угрожает оставить его — у меня свидание с моим кутюрье завтра, и что вы собираетесь делать?

Одна из этой компании отличалась от остальных. С одной стороны у нее не было макияжа, а с другой она носила очки, которые не оденет ни одна светская дама, если она может ходить по улице без них. Эта была неопределенного возраста от двадцати пяти до тридцати пяти, маленькая, похожая на птицу, с быстрым взглядом и речью. Ланни никогда не видел ее раньше, а её имя, мисс Крестон, не говорило ему ничего. Он увидел, что она осматривает одного за другим в этой компании. И когда ее глаза встретились с его, она не отвела своего взгляда, как обычно делают леди, а встретила его откровенно, как бы говоря: "Ну, кто ты, и что хочешь?" Существует термин для такого поведения, "вперед".

Когда она закончила осматривать Софи Тиммонс, скобяную леди из Цинциннати, вышедшую замуж за французского барона и желавшую забыть это, а потом второго мужа Софи, отставного инженера, а потом бывшую профессиональную красавицу, чьи друзья наделили её необычным именем, а потом и сына, и дочь этой слишком хорошо известной леди, мисс Крестон начала инспектировать гостиную Софи Тиммонс, её обивку, шторы и картины на стенах, что было не совсем вежливым поведением. Потом она встала и посмотрела на книги в книжном шкафу. Что указывало, что разговоры ей надоели. Ланни знал, как были подобраны книги Софи. Она брала ту, о которой говорили люди, и начинала её читать, но редко заканчивала, потому что к тому времени люди говорили о какой-то другой.

Случилось так, что кто-то упомянул Гитлера и речь, которую он только что произнёс, осуждая плохое обращение с немцами в Судетах. Что этот человек хочет, и где он собирается остановиться? Кто-то из компании заметил: "Спроси у Ланни, он его знает". Другой, чужой в компании, вставил: "Вы имеете в виду, знает лично?" Ответ был: "Он был гостем в Берхтесгадене совсем недавно".

Это поставило Ланни в центр внимания, и дама в очках подошла к нему. Отвернувшись от книг, она воскликнула: "Боже мой, вы считаете на самом деле, что можно посещать этого человека?"

Ланни спокойно ответил: "Можно, если был правильно представлен".

— А как же представиться?

— Ну, так случилось, что фюрер является поклонником картин моего отчима, и я привёз туда несколько картин, а он купил их для своего гостевого дома.

— Так это был деловой визит!

— Отчасти так, но и также социальный. Вы нашли бы его очаровательным собеседником, я вас уверяю.

— Я полагаю, что он любит маленьких детей, и все такое!

— Действительно, он очень любит детей.

— И как у него их готовят?

На этот раз Ланни быстро не сообразил. Все, что он мог сказать: "Что вы имеете в виду?"

— Что я имею в виду? Как их готовят и под каким соусом подают?

Компания перестала вести все другие разговоры и слушала этот диалог. Вежливые люди опешили, как и Ланни. Тем не менее, ему удалось улыбнуться и ответить: "Так случилось, что он вегетарианец. Из младенцев он ест только цыплят, пока они не вылупились, другими словами, яйца пашот на его вареных овощах. Но он закажет вам ягненка или теленка, по вашему желанию". Женщина встала, как будто она собиралась произносить речь. И никто не предложил прекратить этот поединок. "Скажите мне, мистер Бэдд", — сказала она, — "Вы одобряете политические программы этого очаровательного вегетарианца?"

— Я искусствовед, мисс Крестон. Я помогаю находить прекрасные картины, в основном, для американских коллекций. Я обнаружил, что мне необходимо иметь дело с людьми разных политических взглядов, и я стараюсь не внушать им своих.

— Но вы должны иметь свои, не так ли?

Довольно неловкое положение для Ланни Бэдда, который не мог допустить, чтобы члены этой группы потом могли сказать, что он уклонился от такого вызова. Об этом поединке будут говорить, и слух пойдёт по всему Мысу Антиб. Он должен был дать расплывчатый ответ, который удовлетворил бы фашистов и нацистов, которые роились на этом побережье удовольствия.

Сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт заявил: "Когда я был молод, у меня были политические взгляды, но когда я вошёл в возраст, с которого человек ответственен за свои действия, я обнаружил, что они нарушают моё пищеварение и мое суждение о художественных произведениях. Так что теперь я ограничиваю себя избранной мною профессией и оставляю более квалифицированному персоналу заниматься мировыми проблемами".

— И если вы обнаружите, что один из этих людей захватил власть над миром путем массовых убийств и лжи, то это не будет беспокоить вас ни в малейшей степени?

— Боюсь, мисс Крестон, я должен оставаться в моей башне из слоновой кости, и оставить вам иметь дело с этим опасным человеком.

"Башня из слоновой кости, мистер Бэдд?" — отрезала женщина. — "Мне кажется, вы могли бы лучше назвать это пещерой, а себя троглодитом".

Можно было почувствовать шок, пробежавший по этой благовоспитанной компании из-за этого ужасного слова, хотя немногие знали его смысл.

Ланни все же воспринял его приветливо. Он сказал: "Я знаю, что троглодит был косматым человеком, и я вряд ли могу претендовать на эту роль". Это дало компании возможность рассмеяться и сломать напряжение. Дамы начали говорить очень быстро о чем-то еще. А мисс Крестон, понимая, что она сказала труднопроизносимое слово, вернулась на свое место.

Работа довела Ланни почти до состояния, известного психиатрам как шизофрения. Два сознания, живущих в одном теле. Он был совершенным реакционером и чувствовал все те эмоции, которые он должен ощущать, чтобы показать их аудитории. Затем он частично становился собою и настоящим бунтарем. Сейчас он тихо сидел, бросая украдкой взгляд на незнакомку, и думал: "Черт возьми, какая сила духа. Вот женщина, которая ненавидит каждую волосинку на нацистском звере, и она не боится говорить так среди людей, которые хотели бы ее отравить!"

Он вспомнил картину, которую нарисовала Нина, о себе, обращённом какой-то пламенной антинацистской девушкой, а потом женившимся на ней! Он мог быть совершенно уверен, что мисс Крестон способна провести, по крайней мере, первую часть работы. Но как провести эту операции здесь в одном из ведущих мировых центров сплетен? Всё складывалось хорошо для агента президента. Красная мегера напала на него и назвала его троглодитом! "Что это такое?" — спросят испуганные пожилые дамы с величественными манерами, и когда им ответят, — "пещерный человек", они скажут: "О!". И навсегда после этого убедятся, что Ланни хороший фашист. Но если эта история будет иметь продолжение: "О, моя дорогая, что ты думаешь, он пригласил её на автомобильную прогулку, и говорят, что они быстро подружились", — нет, очевидно, что это заклеймит Ланни до конца его дней.

Или он мог бы попросить даму тайно встретиться с ним? Не очень хорошо. Мог ли он сказать: "Я полностью солидарен с вашими идеями, но по причинам государственной важности я должен притвориться?" Он должен был бы узнать очень хорошо человека, прежде чем мог сказать такие слова.

Отвозя домой свою мать и сестру, он услышал, что они думали об этом эпизоде. "Это совершенно одиозное существо!" — кричала Марселина. А Бьюти спрашивала: "Ты когда-нибудь слышал такую дерзость в твоей жизни?".

"Кто она?" — спросил Ланни.

— Софи говорит, что она из Нью-Йорка и пишет рассказы для журналов.

— Как она здесь очутилась?

— Она как-то связана с теми людьми, которые привезли её. Держу пари, они больше не привезут её к Софи.

"Им не придется", — сказал Ланни с усмешкой. — "Она изучала дом и всех в нем. Мы все когда-нибудь окажемся в коротком рассказе".

"Мне не хотелось попадаться на глаза этой женщине! " — Это была Бьюти.

"Я скорее восхищался ее смелостью", — заметил своенравный сын.

"Что от тебя ждать!" — возразила мать. — "Ещё бы ты в неё влюбился. Ты всегда выбирал людей, которые оскорбляли тебя и относились к тебе свысока".

— Не волнуйся, старушка, мне не нравится такой агрессивный тип. Если когда-нибудь я снова влюблюсь, то это будет нежная и покорная девица.

"Я поверю в это, когда я это вижу", — ответила Бьюти, сама очень далекая от нежной и покорной. — "Есть прекрасная Люси Коттон, готовая обожать тебя, если ты ей дашь малейший знак".

Надо относиться с уважением к родственникам старой доброй Софи. Ланни сказал: "Для мужчины не так просто распознать эти прекрасные молодые создания. Они со временем сильно меняются, как ты знаешь. Взять Марселину. Когда она была маленькой, я думал, что она самое ласковое и кроткое существо на свете. Теперь, ты видишь, что она точно знает, что она хочет, и никогда не отстанет, пока не получит, что хочет".

По пути они обсуждали тему денег в карточной партии. Там Марселина проиграла несколько долларов из-за грубых ошибок матери. Теперь она решила напасть, не так сильно отличаясь от Красной мегеры. — "Продай сейчас мою треть картин и дай мне деньги, чтобы я могла уехать и жить достойно в Севилье, и тебе никогда не придётся снова возиться с проблемой моего темперамента".

"Ну, вот, ты видишь!" — сказал Ланни своей матери.

Бьюти планировала провести лето в замке Уикторп и с Марджи в Блюграсс, возобновив знакомство с маленькой Фрэнсис и насладиться прелестями посещений Лондона. Но вот, неожиданно возникла проблема Марселины и ее младенца, вдвойне дорогого, потому что его назвали Марселем. Молодую мать нельзя было взять в это путешествие. Она не могла остаться здесь одна, потому что она никогда не была одна, и не располагала никакими ресурсами. Более того, она не смела слишком долго оставаться вдали от своего мужа. Она сказала, что мужчины слабы и ненадежны, а Севилья была полна праздных и хищных женщин. Марселина соглашалась с генералом Шерманом по военным вопросам.

Она хотела, чтобы ее мать отказалась от поездки и пребывала в Бьенвеню и заботилась о ребенке, в то время как Марселина воссоединилась бы с Витторио. Что тут такого? Марселина никогда не позволит ничему стоять на ее пути. Она была воспитана быть красивой и жить этой красотой. Лелеять её, одевать её, разрешать восхищаться ею и прислуживать ей. Ее учили, что значение имеют только богатые люди, и теперь у нее было много богатых друзей, но она не могла идти в ногу с ними. У неё не будет друзей другого сорта, потому что она смотрела сверху вниз на других и находила их наводящими тоску. Несчастная ситуация для молодой женщины, и в этом Марселина винила всех, кроме себя. Она упорно жаловалась на это, и была полна упрямой решимости получить то, что она хотела.

Ланни научился противостоять такому отношению к жизни. Он сказал, — "Нет!", и на самом деле думал так и дал понять Марселине, что он имел в виду. Но бедная Бьюти не могла сделать этого. Она говорила, — "Нет!", но потом уступала, что означало: "Да!". Она умоляла, говоря, что ее обязанность увидеть Фрэнсис, и не допустить, чтобы дорогая малютка забыла ее полностью. Но Марселина сказала, что это ерунда, что Бьюти думает только об Аскоте и Ренела, о баллах и вечеринках в городском доме Марджи. Это будет стоить много, а Марселина хотела эти деньги, чтобы жить почти прилично в Севилье, где всё было в пять раз дороже, а, возможно, и в десять к настоящему времени. Она спорила и утверждала, что это только один этот сезон. Эти ненавистные красные не продержатся дольше, а затем Витторио мог вернуться с честью и найти, что делать, за что ему будут платить больше, чем эту нищенскую зарплату.

Зная, что она получит то, чего добивается, молодая мать приступила к отучению своего малыша от материнского молока. Бьюти уже собиралась написать письмо и отменить свою поездку, когда пронёсся эмоциональный циклон, который заставил мать и дочь оглянуться на себя. В Бьенвеню пришло письмо на имя Витторио. Письмо в простом конверте с адресом, написанным женским почерком, ничего общего не имевшим с элегантностью. Ланни покорно переадресовал его в Севилью и больше не думал об этом. Потом пришло другое, и он повторил процедуру. Теперь пришло третье, и на этот раз оно было адресовано Марселине, и она получила его без ведома Ланни. Первое уведомление об этом он получил в форме крика, а затем бури гнева и плача из комнаты своей матери. Он вошел в дом и нашел свою сводную сестру, лежащей на животе на кровати, болтающей ногами в воздухе, попеременно с визгом и покусыванием носового платка, который она засунула себе в рот. Бьюти находилась там бледная и неодетая и без утреннего макияжа. Она не сказала ни слова, но передала Ланни письмо, которое Марселина измяла в ярости, а затем бросила на колени матери.

Ланни расправил его. Оно было по-французски и говорило о том, что писавшая узнала настоящее имя Витторио и написала ему два раза, что была беременна, и, что может потерять своё место. Ей нужна была помощь, а Витторио оставил ее письма без ответа, и если семья не заставит его прийти к ней на помощь, то она будет вынуждена прибегнуть к закону. Целестина Лафит было её имя, а адрес был в маленьком кафе в Каннах.

В какой-то момент Марселина предложила помчаться и вырвать глаза у этой суки. Потом она хотела поехать в Севилью и выполнить ту же операцию на неверном муже. Она использовала удивительный язык, его не печатали до последних нескольих лет. Ланни был удивлен, обнаружив, что его сводная сестра знал такие слова, и не только на английском и французском языках, но и на итальянском. Это было похоже на взрыв в канализации.

"Марселина, дорогая!" — воскликнул потрясенная мать. — "Слуги услышат!"

"К черту слуг!" — воскликнула истеричная девушка. — "К черту весь гнилой мир! Это то, что я получаю за брак с обломком человека и за верность ему, несмотря на все страдания и лишения! Грязный вонючий изменщик!"

— Ты даже не знаешь, виновен ли он, моё дитя.

— Конечно, я знаю, что он виновен! Он скунс, волк. Он не может отвести глаз от любой хорошенькой женщины. Я наблюдала за ним, я устраивала ему взбучку за это. Я слышала разговоры итальянских офицеров, когда они не знали, что я рядом.

Ланни хотелось бы сказать: "Я говорил тебе, кто такие фашисты", но от этого не будет никакой пользы, и он был вынужден исключить политику из этого.

— Он не мог подождать, пока у меня не родится ребенок. Он кобель. Иисус, как я его ненавижу! Пусть у него будет его Целестина. Пусть она едет в Севилью и станет его лагерной подстилкой! Но не я!

Сцена продолжалась исключительно долго. У женщины, которую баловали и портили почти двадцать один год, отняли вещь, которую она хотела больше всего, и она приняла удар без достоинства или даже без печали. Она хотела наказать двух человек, которые её ограбили и унизили. И единственная мысль, которая завладела ею, заключалась в том, что Ланни должен пойти и увидеть эту женщину, дать ей деньги на поездку в Севилью, чтобы она могла сделать Витторио несчастным до конца его жизни. — "Дай ей пистолет и скажи, чтобы она застрелила его, если он откажется ее поддержать!"

Ланни сказал: "Во-первых, Марселина, я сомневаюсь, что женщина сможет получить визу во франкистскую Испанию. Сейчас все французские паспорта клеймятся: 'Не действует в Испании'. А во-вторых, Витторио не сможет содержать ее в Севилье на его зарплату, даже если бы захотел. Она и ее ребенок умрут от голода".

— Ну, и пусть!

— Ты упускаешь из виду, что женщина может найти какой-нибудь способ передать свою историю в газеты. Красной прессе это придётся очень по вкусу.

— Меня не волнует, что они скажут, мне наплевать на Витторио, его сучку и его ублюдка.

Ланни, сам незаконнорожденный, больше ничего не сказал. Он знал, что должен увидеть эту женщину, и если у нее будут какие-либо доказательства того, что ребенок был от Витторио, то он даст ей достаточно денег, чтобы пережить период её нетрудоспособности. Он считал это небольшой ценой за полное избавление от фашистского зятя. Когда Марселина прекратила истерику, он подумал, что надо сказать ей, почему ее муж так внезапно уехал на войну. Когда Марселина услышала это, то решила, что все члены её семьи сделали из неё дуру, и что с этого времени она будет принимать решения самостоятельно.

Она была ребенком Марселя Дэтаза, и в ней была где-то сталь. Она вытерла слезы и нанесла на лицо боевую раскраску, объявив, что ей стыдно за отсутствие самоконтроля, и с этого момента больше никто не увидит ее слёз. Она хотела только развода с Витторио так быстро, как это позволит французское законодательство. Мадемуазель Лафит предположительно может служить в качестве свидетеля, и таким образом смогла бы заработать деньги, чтобы заиметь ребенка. "В конце концов, мне жаль это бедное отродье", — заметила озлобленная молодая жена, а затем вздрогнула, понимая, что у ее собственного драгоценного ребенка был один и тот же отец.

Ланни подумал и решил, что это дело для их семейного адвоката в Каннах. Он посоветовался с этим джентльменом, который пригласил кассиршу ресторана в свой кабинет и нашел ее сговорчивой. Она согласилась получать на протяжении года сумму в две тысячи франков в месяц в обмен на свои показания, что её соблазнил Капитано. У неё были записки, написанные его почерком, и адвокат указал ей, что не надо сейчас затевать процесс против офицера. Вот после того, как закончится война, и он, вероятно, вернется на родину, она могла бы последовать за ним туда и потребовать через суд поддержку ребенка. Так что все было "jake", как сказал бы Робби Бэдд, если бы он здесь присутствовал. Заявление на развод было подано, и бывшему авиатору было направлено уведомление. Потом дочь Марселя Дэтаза сказала своей матери: "Давай сразу же устроим отличную вечеринку, и пригласим всех наших друзей, чтобы я могла показать им, что со мной всё в порядке!"

Никто не мог предвидеть развязки этого клубка событий. Софи, баронесса де ля Туретт, взяла на себя всю организацию, потому что у неё было гораздо больше места для танцев, и она восхищалась силой духа "ребенка", как она сказала. Она знала Марселину с момента её появления на свет и помогала воспитывать "ребенка" все эти годы. Софи предложила, что было практически командой. "Ребенку" надо показать свою беззаботность светскому миру. Для этого она и Ланни должны продемонстрировать те прекрасные танцы, которыми они поражали всех на протяжении последних десяти лет.

Для Ланни это тоже была команда. Скорбя об уже свершившемся убийстве Австрии и ещё не свершившемся убийстве Испании, он считал это танцами на могиле. Но там никого не было, кто мог бы так сказать. А он действительно хотел помочь своей сводной сестре в этот час испытаний. Он довольно долгое время не танцевал, но держал себя в форме, занимаясь теннисом и плаванием, а Марселина танцевала даже тогда, когда была беременна. Теперь она стала тренироваться в каком-то исступлении. Это был способ бросить вызов миру, ответить на всю снисходительность, презрительные усмешки и насмешки, которые, она знала, делались за ее спиной. Это был способ наказать Витторио и послать его к чёрту. Дочь Марселя Дэтаза снова возвращалась в grand monde, у неё будет ещё один дебют и ещё один триумф.

Она и Ланни репетировали все эти радостные и изящные формы выражения души и тела, слившихся в экстазе. Этим начал заниматься Ланни, играя с детьми рыбаков на пляже в Жуане. Потом он отточил это в школе Далькроза в Геллерау, и продолжил, наблюдая Айседору Дункан на протяжении многих лет. Он начал учить этому Марселину, когда она только начала ковылять. Они танцевали вместе в сотне разных мест, пока не стали, как одно целое, зная каждое движение друг друга еще до того, как оно появлялось. Эта легкость и изящество нравилось любой аудитории. И Марселина, экстраверт, жившая восхищением, улавливала волнение толпы, что заставляло её танцевать, как одержимую.

Конечно, сплетники перемывали ей кости. Все в этой светской компании знали, что ее мужчина "подложил ей свинью", и все понимали, что это было ее вызовом, ее заявлением, что она не собирается хныкать или сдаваться. Это восхищало их, и они вызывали ее снова и снова, и согревали сердца всей танцевавшей пары. Ланни увидел еще раз, кем его сводная сестра должна быть. А Марселина знала это в течение длительного времени.

Последствия не заставили себя ждать. В обеденное время на следующий день или, вернее, в тот же день, так как они танцевали здорово за полночь, зазвонил телефон. Человек, представившийся мсьё Кассеном, собственником Coque d'Or, одного из моднейших ночных клубов города Канны спросил, может ли он приехать и поговорить с мсье Бэддом и мадам Марселиной, так он назвал ее. Он хотел обсудить возможность их появления в его шоу. Ланни ответил положительно, а Марселина почти взорвалась от восторга. Она забыла свой ледяной напиток и начала скакать по комнате. Шокированная Бьюти воскликнула: "Мой ребенок! Готов танцевать в таком месте и за деньги!?"

"К чёрту!" — сказал ребенок. — "А за что, как ты думаешь, я бы стала бы танцевать?"

Затем, видя страдальческим выражение лица своей матери: "Разве ты не позировала для художников за деньги?" Ей не пришлось добавлять "в обнажённом виде". Бьюти знала, что еще несколько лет назад, роясь в хранилище, Марселина натолкнулась на эту картину своей матери, которую нашёл Ланни у продавца картин и её купил. Но эту картину респектабельная вдова Марселя Дэтаз не хотела вывешивать нигде в Бьенвеню.

Брат и сестра обсудили это. Ланни сказал, что у него не было времени и ему не нужен заработок. Но Марселина умоляла и протестовала. Он должен сделать ей это одолжение. Только это одно, и тогда она навсегда не будет просить его ни о чём. Просто помочь ей начать, и она больше никогда не будет беспокоить его. Это было то, чего она хотела. Стать танцовщицей. Она имела для этого все, молодость, красоту, грацию, живость. Она знала, что это правда, и что Ланни знает это. Она хотела денег, и это был способ получить их. Она хотела независимости, карьеры, шанса быть в заголовках и сиять. Не важно, одобряешь это или нет. Просто предоставь ей право быть собой, и дать ей один хороший толчок.

Бьюти тихо предложила: "Если бы вы сделали это для благотворительности…" и дочь ответила: "Благотворительность, к чёрту". Но Ланни указал, что важно поддержать ее социальный престиж, чтобы быть Бэддом, а также Дэтазом. Так она получит больше денег. И тогда она сказала: "Пусть будет объявлено, что это выступление будет для благотворительности, и задаст тон, но затем после первой недели это будет ангажемент для меня. О, Ланни, ты должен сделать это. Только одну неделю! Тогда, если мне удастся показать себя, я найду себе кого-нибудь другого. Ты можешь объявить о любой благотворительности, пожалуйста, организуй все. Я сделаю все, что ты скажешь. Ну, пожалуйста, пожалуйста!"

И в конце концов Ланни сказал: "Хорошо, но позволь мне самому говорить с этим парнем".

Мсьё Роберт Кассен представился "импресарио" и сообщил, что ему рассказали об успехе, который имела танцевальная пара прошлой ночью. Раньше он видел их танцы в казино и других местах и знал о семье и ее высоком социальном положении. Эта пара вызывала много любопытства в тех кругах, которые хотели бы попасть в светское общество, но не могли. Мсьё Кассен понимал, что не сможет искушать их деньгами. Он тактично сказал, что они могли бы доставить изысканное удовольствие для очень многих людей и повысить стандарт танцев на Лазурном берегу, который в настоящее время не слишком высок.

Ланни ответил: "Мы этим не занимаемся, но моя сестра любит танцевать, а люди любят смотреть на неё. Мы выступим, но деньги пойдут в здешний фонд вдов и сирот погибших рыбаков, некоторые из них были моими приятелями в детстве".

"Magnifique, M. Budd! Это будет très snob". — Французы сумели найти более достойное значение в этом слове.

— А сколько вы предложите нам?

"Импресарио" хмыкнул и забормотал. Вклад в благотворительность для вдов и сирот тех людей, которые получили ранения или утонули в этих иногда бурных водах, должен быть гордостью для каждого. Будет ли достаточно десяти тысяч франков в неделю?

Ланни быстро ответил, что не будет. Это только около трехсот долларов, менее чем пятьдесят долларов за ночь. — "Моя идея пятьдесят тысяч франков за неделю".

Мсьё Кассен был в шоке, или делал такой вид. Они спорили о том, сколько светских людей придёт в Coque d'Or и сколько они истратят на еду и питье. В конце концов, они договорились на три тысячи франков за ночь, которые будут выплачиваться каждую ночь наличными секретарю благотворительного фонда. Хозяин сказал, что сделает церемонию из этого, он выплатит деньги после трех последних выступлений пары и расскажет зрителям, что он делает. Мастер церемоний любил ритуалы, о которых можно поговорить, и это вызывало всеобщее одобрение и восхищение.

Ланни добавил: "Если выступление будет успешным, то моя сестра, возможно, пожелает его продолжить. Мне самому это не интересно, потому что у меня есть другая работа, которая занимает всё моё время. Поэтому я полагаю, что вы укажете её в программе и рекламе. Она будет выступать под именем Марселина, а вы можете указать, что она приходится дочерью одному из самых известных художников Франции".

"Вы могли бы добавить, что некоторые из его картин были проданы за двести тысяч франков за штуку", — встряла Марселина. Даже если ей не разрешили продать эти картины, то ей, конечно, разрешили рекламировать их!

Час, когда эта любимица судьбы впервые заявила о себе, как профессиональная исполнительница, стал величайшим часом в ее жизни. Она дрожала от волнения, но никому не разрешалось видеть это. Она знала, что она делает, и была совершенно права в своем заявлении, что она получила то, что нужно. В ночном клубе выступают только для богатых, и Марселина всю свою жизнь была одной из них, и они это знали. Многие её первые зрителей, были те же её друзья, для которых она танцевала у Софи, и до этого у Эмили и в доме своей матери. Ланни был её скромным партнёром, делая все возможное, чтобы выделить её и подчеркнуть её прелести. Номер имел огромный успех. Прошёл слух, что здесь была сенсация, и когда скучающие жертвы снобизма открывают новые ощущения, то они платят за это с удовольствием. Джентльмен из ночного клуба был в восторге от своей сделки и сказал Марселине, что был бы рад видеть ее у себя с любым партнером по её выбору.

Так, после несколько часов сна, новая сенсация была доставлена в казино в Ницце, куда тихо вошла и села, наблюдая в течение часа за жиголо, танцующими мужчинами, которых нанимали дамы, которые из-за возраста или отсутствия чар были не в состоянии найти себе партнёра. Марселина переходил с одного места к другому, ища молодого и подвижного мальчика, у которого было разумное количество талантов. Она собиралась нанять его на постоянной основе и обучить. Она знала, что она хотела. И нашла его без особых задержек, привезла его в Жуан, поселила в гостинице, брала его каждую ночь в Coque d'Or смотреть на ее выступления, а затем, во второй половине дня Ланни муштровал его и учил его делать танцевальные шаги.

Это был энергичный, несколько испорченный юноша, и у него всё получалось достаточно хорошо. Через две недели после окончания выступлений с Ланни, Марселина была готова показать своего нового партнера "импресарио", и они снова торговались. На этот раз руководство Марселина взяла на себя, чему, она сказала, она уже выучилась. Она получила двухнедельный ангажемент за двадцать пять тысяч франков в неделю, и на этот раз не было никаких глупостей о благотворительности. Ночной клуб мог иметь возможность продлевать срок на тех же условиях. Танцовщице такие условия подходили, потому что она могла жить у себя дома бесплатно, и любила танцевать для людей, которых она знала, и общаться с ними между выходами. Что касается ее нового партнера, она платила ему две тысячи франков в неделю, что было больше, чем он когда-либо видел за свою жизнь. Он согласился работать в течение года на этой основе. В их договоре была оговорка: Не заниматься любовью! "Это ерунда для меня", — сказала ему Марселина. А в своей семье она добавила: "Если кто-либо снова будет заниматься любовью со мною, то он будет платить за это, вот так!"

Вот так это было, и Ланни мог считать, что проблема его сводной сестры была решена. Она больше не будет жаловаться и обвинять его в своих разочарованиях. Все, что он мог сделать для нее сейчас, это помочь ей придумать новые идеи, ибо она, конечно, не хотела бы продолжать делать те же самые старые вещи. Она хотела знать всё об Айседоре, и как ей добиться такого же успеха. Конечно, в карьере Марселины не будет никаких "Красных" глупостей, и она не будет пьянствовать или пытаться создать школу и учить детей. Достаточно, если она сможет научить себя и одного незаменимого партнёра. Когда наступит зимний сезон, она хотела бы поехать в Париж. Что было бы лучшим местом для ее дебюта. А Ланни, нажмёт ли он на все пружины для нее? Эмили даст ей ангажемент в Буковом лесу. А как насчет барона Шнейдера, герцога де Белломона, графа Герценберга и Оливии Хеллштайн? Марселина должна завести картотеку, как и ее брат. А Бьюти начнёт использовать свои связи, как она делала для оружия Робби, а затем для картин Марселя, а потом для старых мастеров Ланни!

Участвуя во всех этих событиях, Ланни не забывал занятия политикой. Он встречался с влиятельными фашистами на Ривьере, и слушал, как они обсуждали свои планы по подрыву североамериканских государств и покорению тех, кто в Южной Америке. Как только правление Франко окажется вне опасности, а это наступит скоро, его государство станет родиной новой испано-американской империи, построенной по фашистскому рецепту. Испания всегда была культурным центром этих стран, и испанский фашизм, стоя на твердом католическом фундаменте, не вызовет противодействия нескольких примитивных народов Южной Америки, как это сделал нацизм. Это было объяснено Norte Americana испанским епископом в изгнании, которого Ланни внимательно выслушал, давая повод Высокопреосвященнейшему отцу надеяться, что его слушатель был на пути обращения. Впоследствии Ланни пошел домой и написал отчет, но не для Папы.

Если жить на Ривьере достаточно долго, то можно встретить "всех", что означает, конечно, всех богатых и важных. В доме у Софи Ланни столкнулся с Шарлем Бедо, франко-американским миллионером, который был одним из гостей на ужине барона Шнейдера в Париже. Необыкновенный человек, он эмигрировал в Соединенные Штаты нищим рабочим и работал мойщиком бутылок в портовом салуне Нью-Йорка, а потом "рабочим на кессонных или подземных работах", пробуривая туннели под реками. С его нетерпеливым и живым умом, ничто не могло удержать его внизу. Он разработал метод определения времени для каждого движения при всех видах работ. "Система Бедо" была установлена во всем мире, и он сделал так много денег, что имел охотничий дом в Шотландии и дворцы по всей Европе, где он развлекал великих и знаменитых.

Он знал отца и мать Ланни и его бывшую жену и всех в их мире. Он только что вернулся из Саламанки, где беседовал с Франко и Хуаном Марцем, денежным мешком Франко. Бедо признался, что он тоже вложил значительные средства в испанские облигации "националистов". Он имел шале на Оберзальцберге, где провел прошлое лето и часто посещал Бергхоф. Дом Доннерштайнов находился рядом, и Хильде была одной из его близких знакомых. Большой человек с толстым лицом и живыми манерами и с языком без костей был кладезем информации о мире больших денег и его обитателях. Он был связан со всеми нацистско-фашистскими схемами, и с денежными сделками на международном уровне, всегда немного сомнительными, но у него не было никаких секретов для сына Бэдд-Эрлинга, торговца смертью. Близкие люди Гитлера, Геринг, Геббельс, Риббентроп, Абец и Видеман, даже Макс Амман, издатель фюрера, вкладывали огромные суммы за пределами Германии, и Бедо был их советником и молчаливым партнером. После разговора с ним Ланни отправился писать длинный отчет.

Кроме того, вместе со своим отчимом он продолжил эксперименты в исследованиях паранормальных явлений. Он опробовал идею гипноза медиума, стремясь таким образом формировать развитие спиритического сеанса. Может быть, он перегрузил мадам или произвел путаницу в ее подсознании. Во всяком случае, результаты были такими скучными и длинными, что обычно испытывают терпение исследователей. В течение длительного периода времени у Ланни всё шло нормально, но теперь он получал лишь отрывочные и не относящиеся к делу результаты, которые мучили его и заставляли его повторять попытки. Текумсе опять смеялся над ним. И может быть, эта вредоносная старая личность намеревалась уничтожить мадам, как медиума, источник своего собственного существования? Была ли она на самом деле источником, или он мог разрушить ее, а потом уйти и безбедно существовать в другом месте? Ланни перечитал работу Mортона Принца Распад личности, описание молодой леди из Бостона, в чьем подсознании размещалось сразу пять различных личностей. Одна из них, под именем "Салли" был демоном, смутьяном, похожим на персонажа древней басни. Доктор Принц смог убить ее в подсознании мисс Бошан, но попытки Ланни убить Текумсе только вызвали у мрачного старого индейца презрение.

А ещё Ланни читал лондонские и парижские газеты, приходившие на день позже, и наблюдал медленную подготовку той трагедии, которую он предсказывал ФДР. Слабое утешение для возможности сказать: "Я же говорил вам об этом". Рик прислал ему великолепно написанную статью о людях, которые на протяжении многих столетий сохраняли древнее королевство Богемии, а теперь построили современную республику Чехословакии и пытаются защитить её в окружении бешеных диктатур. Ланни никогда не посещал Прагу, но видел фотографии романтического старого города и мог его вообразить, слушая симфоническую поэму Сметаны о реке Влтава. В Париже он познакомился с профессором Масариком, сыном кучера и кухарки, начавшим с подмастерья слесаря и кузнеца, и скончавшимся в возрасте восьмидесяти пяти лет, будучи основателем и президентом самой либеральной демократии на Континенте. Его министр иностранных дел и преемник, Бенеш, крестьянский сын, один из немногих дипломатов Европы, которые говорили, что они говорят правду, и говорили правду, когда они это говорили.

Теперь огромный удав под названием Нацизм готовился проглотить эту маленькую горную страну. С самого начала Гитлер имел своих агитаторов среди судетских немцев. Их фюрер был банковским клерком по имени Генлейн, который стал главой Turnvereine, гимнастического общества, которое служило маскировкой армиям штурмовиков во всем мире. Их техника была идентична используемой в Австрии. Агитация, организация, создание проблем, а затем, при получении отпора, поднять шум против "преследований". Немцы в Чехословакии были гражданами с равными правами и свободами, и это устраивало большинство из них. Но не нацистских агитаторов и террористов, у которых были деньги, оружие и пропагандистская литература в неимоверном количестве. С присоединением Австрии границы Гитлера увеличились в длину, и положение чехов походило на слабого пушистого ягненка во рту удава.

Ланни думал, что это все закончится в мае месяце. Генлейн прибыл в Лондон и был принят ведущими тори. Он провел уик-энд в замке Уикторп. Рика туда больше не приглашали, но он проживал неподалеку и слышал сплетни. Он написал, что Чемберлен определенно решил отдать Судеты в обмен на мир в Европе. Гитлер заявил, что это будет его последним требованием на континенте, и британским тори отчаянно хотелось верить ему.

Всё решалось без чехов, которые что-то думали об их свободе и не собирались сдаваться. Когда нацистские армии подошли к их границам, чехи объявили мобилизацию и заявили о своей готовности к борьбе. Французы пообещали прийти им на помощь, а русские взяли на себя обязательство присоединиться к французам. Европа висела на грани войны, и Гитлер не был готов к этому. Он отступил. Это было его первое крупное поражение. И Ланни представил себе жевание ковра, которое должно происходить в Берхтесгадене, и сожалел, что не может посмотреть шоу. Но эта радость в его сердце продолжалась совсем не долго. Он знал, что Ади никогда бы не откажется от своей цели, а Рик писал, что тори откажутся от всего, что не было британским. Ланни сжигал письма, подобные этим, не давая никаких шансов им попасть в руки врагов.

Сейчас Бьюти можно было избавить от забот, так как Марселина имела ангажемент и взяла компетентную медсестру для ухода за ребенком. Ланни согласился отвезти свою мать и отчима в Лондон с некоторыми необходимыми заездами и остановками. Одна из них была в Ле Крезо, в гигантской кузнице Вулкана. Пара остановилась в закопченной гостинице, пока Ланни провел ночь в Шато ла Веррьер. Отец поручил ему обхаживать Шнейдера, и он с радостью согласился, потому что барон был в центре французских финансовых и политических дел. Что этот пожилой горбоносый финансовый воротила считал своим долгом и желал влиять на судьбу каждого живого француза и миллионы других людей, которые даже не слышали его имени. Ланни Бэдду казалось пробелом образования демократии, что люди знали так много о политиках и так мало о людях, которые создавали политиков и оплачивали их выборную кампанию.

Оружейный король только что определил судьбы Европы, по крайней мере, на некоторое время. Он рассказал Ланни шпионскую историю, почти кино триллер. У него был "человек" в Берлине, по-видимому, действительно очень хороший. В пятницу, 21 мая, этот человек позвонил барону и выдернул его из кровати в два часа утра, сказав ему, что Шарлотта заболела аппендицитом. Это были не точные слова, финансист с улыбкой заметил, но это было что-то похожее, и означало, что Германия объявила мобилизацию. Кроме того, человек сказал, что доктор Генри и доктор Шмидт имели разногласия по поводу диагноза. Опять-таки это были не правильные имена, но это означало, что британский посол имел спор с Риббентропом и обвинил его в обмане, и теперь заказывает специальный поезд, чтобы вывезти британцев из Берлина. Конечно, что он ожидает войну.

"Mon dieu, мог ли я позволить Гитлеру захватить Шкоду?" — воскликнул барон. Ответ был — "jamais", поэтому он поднял министра иностранных дел Боннэ из постели и сказал ему, что Франция должна определенно объявить о своей поддержке Праги. Оружейный король сказал: "Ce malin chauve", т. е. лысый пройдоха, "думает только о сохранении своего кресла и франка, но какова будет стоимость всех франков, если мы потеряем наших восточных союзников?"

Сейчас в присутствии Ланни старого финансового воротилу одолевали сомнения и депрессия. Он не мог придти к заключению, кто был его самым опасным врагом, коричневый дьявол или красный. — "Гитлер никогда не откажется, не правда ли?" И Ланни почувствовал себя свободным сказать: "Гитлер и Пангерманизм одно и то же".

Он посоветовал своему другу почитать книгу Ади и увидеть, что фюрер говорил о себе. Как ни странно, эта мысль никогда не приходила в голову барона. И он нашел, что это оригинально. Ланни рассказал о личности Рудольфа Гесса, реального автора книги. По крайней мере, как он его видел. Большее число предложений Ади в книге были похожи на речевые конструкции Гесса. Он не сделал никакого вреда, рассказав об интересе Гесса к астрологии и спиритизму, так как об этом знал весь Фатерланд. Но ничего о тайных визитах фюрера к мадам Зыжински.

Все это имело большое значение для Робби Бэдда, так как у него был контракт с бароном, включавший Плзень и его большой оружейный завод Шкода. Первое, что сделал Ланни, приехав в Париж, был отчет о мыслях оружейного короля, копию которого он отправил своему отцу, а другой Гасу Геннеричу. Он уже предупреждал Робби, что война не может быть отложена более чем на год или два, и что все финансовые сделки Робби должны быть основаны на этом. Это был знак меняющихся времен, потому что Робби сейчас принимал такие советы всерьез.

В Париже собирались произойти великие события. Недавно коронованные король и королева Великобритании прибыли с государственным визитом. Они будут присутствовать на банкетах и получать французские ордена и знаки отличия, и награждать английскими эквивалентами французских государственных деятелей. Но Ланни не прельщали публичные зрелища, а Бьюти жаждала увидеть свою дорогую Фрэнсис. Поэтому они прямиком поехали к парому в Кале, затем в замок Уикторп, минуя все прелести Лондона. Бьюти и ее муж были размещены в двухсотлетнем коттедже на территории поместья. Он был перестроен и имел все современные удобства, но до сих пор у него была соломенная крыша, низкие потолки и дверные проемы, через которые надо наклониться, чтобы пройти. Сейчас, в июле, это было восхитительно уютно, как и ночевать под открытым небом. Беседку покрывала виноградная лоза, где Парсифаль мог молиться весь день и ночь, если захочет. У Френсис были каникулы, и она могла приходить и проводить все свое время у бабушки, которая была так счастлива, что сама становилась ребенком. И никому не было скучно.

А Ланни обосновался в замке с массой круглых башен разных размеров, на стенах которого были зубцы. Современные части были с другой стороны, чтобы не портить эффект. После краткого посещения своей дочери, Ланни занялся своей необычной работой. Он прибыл в важный момент, когда граф Уикторп вернулся из города вместе с гостем, которому Ланни не нуждался ни в представлении. Они встречались в Бергхофе во время визита Шушнига. Он был одним из адъютантов фюрера и занимал специальное привилегированное положение, так как командовал ротой, в которой Ади был ефрейтором во время мировой войны. Капитан Фриц Видеман был большим, крепко сложенным парнем с тяжелыми темными бровями и впалыми щёками. Фанатичный нацист, но и обходительный светский человек. От него Ланни узнал, что должно было случиться с Австрией на самом деле, он был одним из военных, которому было поручено сказать австрийскому канцлеру, что произойдёт с ним.

Джеральд Олбани только что вернулся с особо секретного визита к Гитлеру, Риббентропу и Герингу. Несомненно, он представил им важные предложения британского правительства, и теперь, по всей вероятности Видеман прибыл с ответом. Ланни прочитал о прибытии гауптмана в лондонских утренних газетах вместе с официальным опровержением того, что он имел какие-либо дипломатические поручения, или говорил с кем-нибудь из кабинета. Конечно, имелось в виду противоположное тому, что было там сказано. Британская дипломатия действовала по формуле, что ложь была неправдой, сказанной человеку, который имел право знать правду. Но британская общественность не была включена в этот священный реестр. В конце этого вечера Ланни услышал из собственных уст Видемана, что у него был вчера разговор с лордом Галифаксом, министром иностранных дел Великобритании. Галифакс сопровождал королевский визит в Париж, так что Ланни мог догадаться, что он нес немецкие предложения французам.

Агент президента находился здесь в самом центре интриги, которая должна определить судьбу Европы в течение длительного времени. Никогда еще он не должен был вести себя более настороженно, чем даже в ту душераздирающую ночь, когда он помогал совершать налёт на Шато-де-Белкур. Он рассудил, что ни Седди, ни сдержанный Джеральд не будет обсуждать эти ультра-тайные дела в присутствии других гостей или прислуги. Проблема Ланни состояла в том, чтобы оставить только одного из этой группы, и изловчиться, чтобы вопрос был поднят этим человеком, а не Ланни. Часто человек может дать намёк, не понимая все значение своих слов.

Первое, что надо было сделать, это установить общественно-политический статус Ланни, если это так можно было бы назвать. Осуществляя свою привилегию поднять новую тему разговора, он сказал: "Между прочим, Видеман, вы помните, что вы выразили скептицизм по этому поводу параномальных явлений. Была ли у вас возможность поговорить с Гессом о том, как он провёл свои эксперименты со мной в Бергхофе?"

"Нет", — сказал немец. — "Как они прошли?"

— Была одна вещь, которая может представить интерес для военного человека. Рудольф получил то, что якобы являлось сообщением от солдата, который был в окопах с ним в Вердене и был убит через несколько минут после того, как Рудольф сам был ранен. Он сообщил несколько деталей, которые подтвердил Руди, и он рассказал фюреру о них в моем присутствии. Это произвело большое впечатление на них обоих. Затем, обращаясь к Ирме: "Это была мадам, наш старый польский медиум. Я взял ее в Берхтесгаден для Гесса попытать удачу".

Они поговорили некоторое время об этом предмете, который был увлекательным и в то же время полностью безопасным, так как духи никогда не занимались политикой, по крайней мере, по мнению Ирмы или Ланни. Она рассказала о сообщениях, которые должно быть пришли от её отца. Седди рассказал о призраке, который появлялся временами в самой старой башне этого замка, но который, возможно, был испуган в результате недавних изменений Ирмы, так как он не появляется в последнее время. Этот разговор служил двум целям тонкого интригана. Это позволит гауптману, вернувшись в Бергхоф, сообщить о том, что сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был близким другом графа и графини, как он и утверждал. И, что не менее важно, убрать в сознании Седди и Джеральда любые сомнения относительно истинности рассказов Ланни о том, что он находился в Бергхофе во время визита Шушнига.

После кофе и сигар чиновники министерства иностранных дел извинились и отправились со своим гостем в кабинет его светлости. Это оставило Ланни наедине с Ирмой, что могло бы доставить неудобство для некоторых "бывших", но не для этой социально подготовленной пары.

"Ты за последнее время очень сильно изменил свои взгляды, Ланни", — заметила женщина. — "Мне трудно понять это".

"Ну, должен же я рано или поздно повзрослеть", — сказал он.

— Если бы ты сделал это немного раньше, то у нас не произошёл бы разрыв.

Это было мило с ее стороны, и Ланни не хотел выглядеть хуже. "Тогда бы у тебя не было бы такого большого старого замка", — возразил он с улыбкой.

Ирма была в положении, так это вежливо называлось, и достигла той стадии, когда ей приходилось двигаться медленно. "Пойдем, нанесём визит Бьюти?" — предложила она, и, конечно, Ланни согласился сопровождать ее. Они прошлись по поместью в прекрасные английские сумерки, которые бывают в конце июля месяца. Фрэнсис уже уложили спать, потому что она жила строго по графику. Всё было совсем как в старые времена с Бьюти и ее мужем и Ирмой и ее "бывшим". Они поговорили о ребенке некоторое время, а затем Бьюти, наиболее тактичная среди них, предложила пригласить другую бабушку Фрэнсис поучаствовать в разговоре. Миссис Фанни Барнс занимала виллу в поместье, где она жила со своим братом, пожилым отставным биржевым игроком, которого Ланни научился называть "дядя Гораций". Для Ланни он был большим испытанием, но, к счастью, у него был приступ подагры, и он не смог прийти.

Большая и важная вдова американского короля коммунальных услуг вызвала своего шофера и была доставлена на расстояние метров триста или около того до "Glavis", так назвали этот коттедж из-за его приличного возраста. Она предложила партию в бридж, и учтивость потребовала у Ланни согласиться. В прежние времена две пожилые дамы играли против Ирмы и Ланни, но теперь чувство пристойности Фанни привело к тому, что мать и дочь играли против матери и сына и умело выиграли. По правде говоря, для Ланни было трудно реагировать на сигналы своей матери, когда в замке тремя заговорщиками решалась судьба Чехословакии. Но, во всяком случае, он всегда был тактичен, чтобы дать Фанни Барнс выиграть.

Удача сопутствовала Ланни. Когда он вернулся в замок, то обнаружил, что в ту ночь Джеральд Олбани повёз Видемана обратно в Лондон, а Седди остался один. А это означало, что после отбытия важного гостя хозяин замка сидел в библиотеке с бывшим мужем своей жены и приказал подать виски с содовой и перекусить перед сном. Боялся ли он показаться невежливым, не допустив старого друга на совещание? Или он хотел выудить что-то из Ланни без ведома Ланни?

Искусствовед обдумал свой план нападения, играя в бридж, и теперь приступил прямо к его выполнению. "Седди", — начал он, — "могу ли я поговорить с вами откровенно?"

— Конечно же, Ланни.

— Почему британское правительство ничего не придумает и не сделает что-нибудь, чтобы урегулировать этот несчастный спор, без чего невозможен никакой прогресс в Европе?

— Это не зависит полностью от нас, Ланни.

— Вот здесь вы делаете ошибку. Вы не понимаете позицию Великобритании в настоящее время, или что зависит от ваших решений. Французы просто не имеют своего собственного мнения. Они еле держатся на ногах, как пьяные, сбивая друг друга. У меня был разговор с Шнейдером только три или четыре дня назад. Честно говоря, это трагедия, когда человек не может придти к решению в течение часового разговора.

— Скажи мне, что он говорил, Ланни.

Было ли это то, что хотело бы знать Министерство иностранных дел Великобритании в этот критический вечер? Если да, то Ланни был бы рад их удовлетворить их в обмен на справедливое возмещение. Он рассказал, что услышал в Шато ла Веррьер, и то, что знал о французских взглядах из других источников. — "Французам нужно сказать, что делать, и заставить сделать это, и им не придётся принимать решения самим".

— Это самая сложная ситуация, с которой мы когда-либо сталкивались, Ланни, возможно во всей истории Англии.

— Я согласен. Но отсутствие решения так же плохо, как нерешительность. Это означает, что оставив все, как есть, это не поможет никому, кроме сил беспорядка. Я не чувствую себя чужим в Европе и страдаю от путаницы, как и все остальные, богатые и бедные. Все, кого я знаю, постоянно спрашивают: почему Англия не решит, либо сказать Гитлеру: 'Стой, где стоишь, а не то получишь войну', или же сказать: 'Мы сплоховали в Версале, и вы можете вернуть свои пограничные территории обратно, и давайте начнем всё снова и будем друзьями'.

— Если бы это было так просто, Ланни! Но вот все эти народы и племена, как и многие дикие звери в клетке, готовы вцепиться друг другу в глотку. Мы столкнулись с возможность общей войны два месяца назад. А наши люди не хотят войны, мы не готовы к ней, и не хотим к ней готовиться.

— Ну, ладно, решайтесь на урегулирование. Решите, какие территории вы готовы позволить Гитлеру взять. Положите свои карты на стол и скажите: 'Вы можете иметь это, и это, и не более того'. Положите их перед французами, но не для склок, а как ультиматум: 'Это урегулирование, и вы можете войти в него или мы заключим сделку с Гитлером вместо этого. Скажите Чехословакии и Польше: 'Это наше решение, и вы должны принять его или вести войну сами'.

— Я хотел бы иметь возможность свободно поговорить с тобою об этих секретных делах, Ланни.

— Все в порядке, старик. Это не имеет никакого значения, потому что я возвращаюсь в Париж через несколько дней, и всё, что Галифакс говорил Боннэ, Шнейдер расскажет мне в течение десяти минут. У строго джентльмена, кажется, сдали нервы. Им завладела ужасная идея, что если Гитлер получит Пльзень, то он откажется признать эти кусочки бумаги, которые гарантируют право собственности на заводы Шкода. Поэтому он хочет несколько самолетов-истребителей моего отца, чтобы защитить свою собственность. Кроме того, ему необходим кто-то, кто позволит ему поплакать на своём плече. Вместо того, чтобы хранить секреты от меня, Седди, было бы более разумным сказать мне, что вы хотите, и позволить мне помочь вам получить это. Всё, что я хочу, это видеть мир в Европе, чтобы люди могли иметь время снова думать о картинах.

— Ты действительно знаешь всех этих ключевых фигур, не так ли, Ланни.

— Это моя слепая удача, что Бэдд-Эрлинг прямо сейчас возглавляет гонку за скоростью и маневренностью. Робби с гордостью продемонстрировал это на нескольких военных аэродромах. Поэтому, когда я бываю в Берлине, Der Dicke приглашает меня к Каринхалле и рассказывает мне наиболее шокирующие вещи, дипломатично говоря. А что касается Гитлера, когда он начинает говорить, то рассказывает всем, что он собирается делать в течение следующей тысячи лет. Я думаю, что с ним сознательная неосмотрительность, он здорово блефует.

Ланни сделал паузу и добавил с улыбкой: "Хочешь, я сяду в самолет на Берлин и оттуда отправлю тебе полный отчет, что Джеральд предложил продавцу шампанского?"

Граф Уикторп не мог сдержать улыбку в ответ. Это означало его разоружение. — "Я не против разговора с тобой, Ланни, у нас очень схожие взгляды. Но оказывается, что у нас нет иного выбора, кроме как позволить Гитлеру пересмотреть все свои восточные границы".

— И Видеман был здесь, чтобы сказать вам, что они требуют, а Галифакс это везёт в Париж. Он честный человек, но может ли он стукнуть кулаком по столу, чтобы произвести впечатление на этих французских пиратов?

— Многих из них и не надо уговаривать, Ланни. А Галифакс может быть упрямым, когда захочет.

— Я надеюсь, что это так. Вы хотите, чтобы я позвонил Шнейдеру и попытался убедить его, что это в его интересах присоединиться к вашим предложениям?

— У меня нет полномочий, чтобы предложить такую вещь, Ланни.

— Конечно, нет! Ты не должен говорить мне под протокол, Седди. Это наш вашингтонский сленг, как ты знаешь. Я говорю не для протокола, как один друг мира другому. Я не хочу государственных секретов. В ближайшие несколько дней произойдет много утечек, и я не хочу, чтобы меня считали возможным источником. Но если я буду говорить со Шнейдером по какому-нибудь вопросу, могу ли я ему сказать прямо: собирается ли Британия помочь ему сохранить его право собственности на Шкоду, или нет?

Статный и достойный дворянин посмотрел на своего гостя пристальным взглядом и отвечать не стал. Тогда Ланни добавил: "Я думаю, что я должен познакомить тебя с некоторыми фактами, Седди, Мой отец заключил соглашение со Шнейдером, по которому Шнейдер имеет право строить самолеты Бэдд-Эрлинг на новом заводе в пределах или вблизи Шкоды. Это была сделка за наличный расчет. У моего отца нет никаких активов в концерне. Ему все равно, захватят ли завод нацисты, потому что тогда он будет иметь дело с Герингом. Поэтому Геринг ничего не получит нового, что он уже не имел, и Робби ничего не потеряет, что он уже продал. Я думаю, что ты должен знать это, когда мы говорим об этих деликатных вопросах. Чтобы у тебя не возникала мысль, что я беспокоюсь о семейных интересах".

— Я рад узнать это, Ланни, хотя у меня не было такой мысли. Ты понимаешь, что я должен молчать о том, что происходит в данный момент. Я предпочел, чтобы ты не говорил никому, что мы беседовали. Но, по-дружески не будет никакого вреда для меня сказать тебе, что барону придется попытать счастья с другими. Британское правительство, конечно, не готово вступить войну, чтобы защитить его права на Шкоду, и если Франция откажется от урегулирования, то мы договоримся с Гитлером, а Франции придется бороться самой и найти способ, которым она может помочь чехам. Мы, к сожалению, не имеем возможностей сделать это.

"Всё достаточно ясно, и я это скажу ему", — ответил секретный агент. — "Это будет иметь умиротворяющий эффект, я уверен".

Его светлость изрекла: "Мы можем только надеяться и молиться, что Гитлер думает то, что он говорит нам. Что это удовлетворит его, и что он успокоится и поставит свою экономику на мирные рельсы вместо военных".

Так на следующее утро Ланни добрался до города и получил комнату в гостинице. Установив свою маленькую портативную машинку, он напечатал доклад президенту Рузвельту, изложив, что республика Масарика и Бенеша станет следующим куском умиротворения, скормленным нацистским волкам.

Ланни Бэдд жил в мире, который ему не нравился. Мир, который на самом деле, казалось, катился к безумию. Работа, которую он выбрал, или которая, возможно, выбрала его, обязывала его встречаться людьми, которых он не мог терпеть, и запрещала ему видеться с теми, с которыми ему на самом деле хотелось знаться. В результате, он остался в одиночестве, за исключением того времени, когда собирал информацию и находил удовольствие в музыке или в книгах, которые мог свободно читать без разрешения нацистов. Он был вынужден все больше и больше уходить в себя и должен был бороться с депрессией и тягой к размышлениям о своих неудачах и трагических сценах, которым был свидетелем.

Например, о бедняге, которого он оставил в подземелье Шато-де-Белкур. Не то, чтобы Ланни винил себя за то, что оставил его там. Там ничего нельзя было сделать. Если бы эти три злоумышленники вынесли бы этого человека, то погубили бы все дело и карьеру агента президента. Возможно, из-за милосердия его надо было задушить до смерти. Но Ланни никогда никого не убивал, и даже не думал об этом. Теперь он продолжал задаваться вопросом, был ли бедняга все еще жив, и до сих пор подвергается пыткам за то, что пытался оказать помощь Труди?

Этот забитый человек стал своего рода символом дела, в которое верил Ланни и любил. Символом стал не только немецкий народ, хорошие немцы, хорошие европейцы среди немцев, лишённые свободы, с кляпом во рту, заключённые в тюрьмы и приговорённые к годам мучений. Но и все остальные несчастные народы, чьи судьбы наблюдал Ланни. Итальянцы, китайцы, абиссинцы, испанцы, австрийцы, а теперь чехи, следующие за ними в этом списке, стоящие беспомощными, наблюдающими за убийцами, хозяйничающими в их домах. Несчастный Пол Тейчер стал умножаться в воображении Ланни на тысячи, миллионы, сотни миллионов. Такова была судьба народов Европы и Азии. В их земли вторгались, убивали их молодых мужчин и насиловали их женщин, разоряли их поля, а их дома сжигали, их города бомбили в щебень, их лидеров и интеллектуалов расстреливали или вешали, обезглавливали или запирали в тюрьмы. Такое было развитие событий в течение всей жизни Ланни. Этого замечательного нового двадцатого века, который назвал себя "современным" и надеялся так много дать и получить.

С каждым годом положение дел ухудшалось. Преступления увеличивались в арифметической прогрессии. И теперь, казалось, всё, что произошло до сих пор, было лишь тенью истреблений и разорений будущего. Надежды Испании собирались полностью испариться. Этот холодный методичный убийца, генерал Франко, будет продолжать получать средства убийства из Италии и Германии, чтобы взрывать и терзать тела своих соотечественников, пока в Испании больше не останется ни одного человека с рассудком или даже с порядочностью. Каждый мужчина и женщина на земле, кто верил, во что верил Ланни, будет убит, или заперт в подземелье, чтобы погибнуть медленно от недоедания. Каждый ребенок в Испании превратится в благочестивого робота, спасающего свою душу, позволяя священнику черной рясе бормотать заклинания древней магии над его бедной маленькой головой, кишащей вшами.

И теперь это происходит в Австрии. Wien, Wien, du Stadt meiner Träume! У Ланни в голове возникала мелодия этого прекрасного вальса каждый раз, когда он думал о ней. И теперь она стала штаб-квартирой нацистов, и стала gleichgeschaltet, унифицированной, а это означало, что там тысячу раз повторились те беззакония, которые он наблюдал в Мюнхене и Берлине. А теперь красивый старый город Прага, и чехи, один из самых разумных и демократичных народов Европы, чье единственное преступление, что их предки почти тысячу лет назад разрешили многим немцам приехать в их страну и приобрести земли и другое имущество.

Эти накопленные ужасы заставили Ланни Бэдда задавать вопросы вселенной, в которую он без собственных намерений так внезапно и странно был вброшен. Что правит таким сложным комплексом явлений, провидение любого рода или просто слепой случай? Ланни не встречал каких-либо произведений искусства или ремесел, которые возникли в результате слепого случая. Так что он должен был верить, что это должно быть результатом работы какого-то интеллекта. Какой-то разум должен был ухитриться произвести два миллиарда человеческих существ на маленькой планете, вращающейся в обширных и сложных звездных и галактических системах. Каким может быть такой интеллект, и как он функционирует, и прежде всего, чего он хочет. Для Ланни становилось все труднее это представить, чем старше он становился и чем больше знакомился с многочисленными человеческими страданиями.

Предположительно, что провидение или Бог хотел, чтобы каждый человек делал все, что сможет. И у Ланни это может вызвать только большое недоумение и беспокойство. Возможно, это недоумение и беспокойство было частью процесса. Возможно, Бог имел в виду, что каждый из двух миллиардов существ будет пытаться, пока не научится мыслить более ясно и организовываться и сотрудничать со своими собратьями. Да, это должно быть так, но это казалось таким расточительным и жутким процессом. Почему они не смогли научиться сотрудничать с самого начала? Почему они не родились с достаточным здравым смыслом в головах, а только с желанием господствовать и угнетать, грабить и убивать?

На такие вопросы есть только один ответ: "Бог знает". Поскольку Бог не скажет. Ответа нет. Два миллиарда людей проживали здесь на этой планете без здравого смысла или правил сохранить то, что они сами могли придумать и создать. Если бы они когда-нибудь смогли прекратить господствовать и угнетать, грабить и убивать, то это случилось бы потому, что кто-то из их числа был достаточно умён, чтобы убедить других успокоиться и производить богатство для себя вместо того, чтобы пытаться отнять его у своих соседей.

Ланни казалось, что для этого нужно международное правительства и мировая полиция. Но потом он поймал себя на мысли: "Боже мой, а вдруг эту мировую полицию создаст новый Магомет!" Это стало для него самой ужасной мыслью в мире. И каждый день, казалось, приближал эту возможность человечеству.

Политика в Англии сейчас была накалена до предела так, что Ланни боялся ехать в Плёс, находившийся по близости, прямо из замка Уикторп. Он поехал в Лондон и позвонил Рику оттуда, прося его приехать в город. Ланни встретил его на вокзале и некоторое время повозил на машине, самый безопасный способ обсудить смысл визита Видемана и задач лорда Галифакса в Париже. Ланни действительно не мог сказать ничего нового. Левая пресса довольно четко очертила заговор нацистской партии с тори, которые были готовы отдать Гитлеру всё, что он хотел, в надежде направить его на восток. Но левые не могли доказать это. То, что они опубликовали, было беззастенчиво опровергнуто, а "умиротворители" прямо следовали своему курсу. Ланни мог подтвердить идеи Рика, но он не мог позволить ему опубликовать доказательства или даже намекнуть на них, потому что Седди знал, что Ланни и Рик были друзьями. Драматург должен был делать то, что он делал в предыдущих случаях, передавать информацию другим, немного здесь и немного там, чтобы, в конце концов, читатели оппозиционных газет получили довольно четкую картину.

Ланни рассказал о своем состоянии, и просил оказать ему честь побыть вместе с ним в течение нескольких дней. Почему бы Нине и Рику не устроить себе каникулы и не отправиться с ним в поездку? Почему бы не поехать на север и увидеть тот Озерный край, где Вордсворту удалось пережить все ужасы наполеоновских войн? "Этого мира слишком много с нами", — процитировал Ланни. Они будут избегать проторенных дорог и светскую публику, которая могла бы их узнать. Рик сказал: "Превосходно!", и они, не говоря никому, встретились в условленное время. Все чувствовали себя так весело, как три школьника, прогулявших уроки.

Озерный край находится в северо-западной части этого маленького компактного островка в нескольких сотнях километров от Лондона. Во времена поэта такое комфортное путешествие заняло бы неделю, но он редко так путешествовал за время своей восьмидесятилетней жизни. По подсчётам Ланни Бэдда этот путь можно было проделать за несколько часов, если спешить. Но в эти каникулы никто не торопился, останавливаясь осмотреть древние архитектурные памятники, о которых знает каждый школьник. Английская сельская местность носила свое летнее платье темно-зеленого цвета, а местные жители называли такую погоду жаркой. Но она не казалась такой тем, кто вырос на Юге Франции. У всей Англии, по-видимому, были каникулы. Поразительная вещь, приехав в тихую страну мечты поэта, погружённого в бездеятельное созерцание, и обнаружить там его дороги замощёнными, его берега озер застроенными виллами и гостиницами, а его озера, заполненными гребными лодками и каноэ. Чтобы найти жилье, им пришлось проехать некоторое расстояние.

С поэзией Вордсворта Ланни в возрасте семнадцати лет познакомил его двоюродный дел Эли Бэдд в штате Коннектикут, и Ланни внимательно и прилежно прочитал его, делая пометки. Рик, чье образование было больше того, что он называл "современным", не знал поэта так хорошо. Тем не менее, Ланни захватил с собой книгу со стихами, и они нашли время прочитать длинные отрывки и найти описанные вещи. Уже было слишком поздно в этом году найти золотые нарциссы, и они вряд ли нашли бы мирную юдоль. Но они слышали кукование кукушки, и видели сарыча, медленно планирующего со скалы. Они сидели на одном из многочисленных маленьких скалистых холмов и смотрели вниз на крошечное озеро Грасмир, километра два длиною с одним зеленым островом и скалистыми берегами. Они видели серебряные венки клубящегося тумана, а земля и природа говорила им то же самое, что и юному поклоннику полтора века назад.

Но есть предел тому времени, которое мужчины этого возраста могли бы провести в созерцании природных красот. Их окружала капризная бесполезная суета даже больше, чем во времена поэта. Подобно тому, как мысли поэта были захвачены угрозой Наполеона, так и мысли Ланни Бэдда были обеспокоены нацизмом и фашизмом, и он хотел воскликнуть Рику: "Скажи, мой друг, как путь найти прямей". Конечно, теперь, как никогда в писанной истории, Англия была болотом застойных вод, и все другие фразы поэта о горе и отчаянии также были применимы к этому новому веку.

Англичанин ответил: "Да, но мы пережили наполеоновские войны, и мне кажется, мы выдержим всё снова".

Ланни заявил: "Каждый раз, когда я еду в Германию и вижу, как готовятся нацисты, меня всё больше одолевают сомнения. Я не думаю, что вы когда-либо были в такой же опасности, как сегодня. Конечно, не со времен испанской Армады".

Рик согласился, но добавил, что в правительстве есть недремлющие люди, а кое-где реальная подготовка идет полным ходом. — "Альфи знает парней в военной авиации, и они прилагают все усилия, я тебя могу заверить".

Ланни выразил свое личное недовольство. Он не смог себя убедить, что он что-нибудь достиг, и кто-нибудь обратил внимание на ту информацию, которую он добыл. Его друг ему серьезно сказал: "Я не знаю, какие у тебя достижения в Штатах, но я могу тебя заверить, что ты здесь полезен. Твоя информация позволяет подтвердить то, что мы знаем, и точно знать, кто наши враги, и что они планируют. Я передаю информацию многим ключевым фигурам. И если у всех нас есть четкое представление о ситуации на сегодняшний день, то мы обязаны в этом и твоим усилиям. Конечно, ты мог сделать больше, если бы был на нашей стороне. Но тогда ты никогда не смог бы снова поехать в Германию, или войти в гостиную в Кливдене, или встретить таких людей, что во Франции или Штатах".

"Это правда", — был вынужден признать Ланни. — "Но только теперь вся задача кажется настолько огромной, насколько безнадежной".

"Я испытываю то же самое", — признался драматург; — "Но я не буду сдаваться, и ты не должен. Дом горит, и мы не знаем, сможем ли мы вывести людей из огня, но мы должны давать сигналы тревоги, как можно громче и чаще".

Сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт заявил: "В Новой Англии вешают на своего рода эшафот железное кольцо размером с вагонное колесо на цепи, и когда возникает пожар, они колотят по нему кузнечным молотом".

"Правильно!" — ответил другой. — "Ты парень, который бежит с молотом, а я тот, кто создаёт шум. Горожане толстые и ленивые, и не любят, когда беспокоят их сон, но мы продолжаем стучать и мало-помалу мы разбудим некоторых из них".

Марджи, вдовствующая графиня Эвершем-Уотсон, пригласила Бьюти приехать и провести некоторое время с ней, а Бьюти хотела взять с собой Фрэнсис, по крайней мере, на уик-энд. Ирма и ее мать никогда не забывали о похищении у Линдберга, и драгоценная любимица редко покидала имение. Но Ланни согласился взять ее и вернуть ее обратно, а он обладал законным правом сделать это, и Ирме пришлось довольствоваться только тем, что вместе с ней отправились гувернантка и горничная ребенка. В теории Фрэнсис могла получить все, что ей понадобиться, в поместье Уикторп. Но Ланни заметил, что ничто не может заменить внешнего мира. Всякий раз, когда малышка выезжала, она всегда была в диком восторге.

Когда Марджи Петрис из Кентукки стала второй женой лорда Эвершем-Уотсон, она перестроила и расширила особняк и переименовала место в Блюграсс. Когда ее муж, известный как "Мямля" умер, то пасынок Марджи, новый наследник титула, занял особняк, а Марджи построила себе виллу на другой части поместья. Бьюти должна была оставаться там вместе с Фрэнсис, в то время как Ланни должен был быть гостем пасынка, с которым играл мальчишкой.

Дэвид Дуглас Патрик Фитцджеральд, седьмой лорд Эвершем-Уотсон, был большим, красивым парнем, как его и отец. Общительный, беззаботный и без лишнего интеллекта. Ярый спортсмен, он принял на себя управление конюшней скаковых лошадей своего отца. Чистокровные лошади из Кентукки были одним из вкладов Марджи как в престиж семьи, так и в её финансы. Книги показали, что они выиграли почти полмиллиона фунтов после мировой войны. Дэви, как его называли, был чистокровным англичанином, но всегда принимал американцев в своем доме и пользовался американским сленгом.

Он был впечатлен достижениями Ланни и любил слушать его рассказы, особенно после того, как искусствовед стал приятелем нацистов номеров один, два и три. Все хотели услышать о них прямо сейчас, пока они делали такие чертовские неприятности сами, и Дэви заполонил свой дом людьми, которые хотели задавать вопросы.

Так Ланни провел уик-энд в обществе английского "спортивного круга". Наиболее важным среди них был маленький джентльмен, старый, почти трясущийся, с бахромой седых волос вокруг лысины и небольшими белыми усами, украшающими доброжелательно улыбающийся рот. "Старый Портленд" или "дорогой Портленд" так его называли все, потому что он напоминал им старое доброе время, когда не было никаких налогов на доходы и наследство. Он был герцогом на протяжении более шестидесяти лет и заведовал охотой королевы Виктории. Уильям Джон Артур Чарльз Джеймс Кавендиш-Бентинк было его имя, и он был кавалером Ордена подвязки, рыцарем Большого креста и обладателем других не менее важных наград, бароном Бальсовером и Серенстером, виконтом Вудстоком, графом Портлендом и маркизом Титчфилдом. Он застрелил одну тысячу оленей, присутствовал при убийстве огромного количества лисиц и устроил десять тысяч пиров. Сам по себе он был эпохой.

В детстве Ланни сопровождал Марджи и несколько ее друзей в огромное аббатство Уэлбек, где находился дом этого герцога. Это было в Мидлендсе, где он владел около сотни тысяч гектаров, в том числе землями с углём и несколькими деревнями. Для мальчика самым интересным фактом было то, что отец герцога был одержим страстью к подземному строительству. Подземный бальный зал длиной пятьдесят метров, подземная железная дорога, которая тайно вела в его село на удалении в два с половиной километра. У него был сад с печами, встроенными в стены, где быстро созревали плоды. Каток для служанок аббатства. Школа верховой езды с четырьмя тысячами газовых горелок для освещения. Мальчику трудно было забыть такие диковинки.

С такими людьми можно часто столкнуться в мире правящего класса Великобритании. Они были индивидуалистами, особенно когда у них было много денег. Они делали то, что им хотелось, и редко им препятствовал какой-либо закон. Некоторые из них переехали в Новую Англию, и их звали Бэдд, и Ланни знал о них всё и поэтому привык к эксцентричности. Он знал, что бывают герцоги, которые задают моду в одежде. Бывают и другие, которые носили старую одежду, которая им нравилась. Он слышал, как великий герцог Норфолк рассказывал историю о себе, как он прогуливался по территории своего поместья. Он открыл эту территорию для публики, которые использовали её в качестве парка. Герцогу сделали замечание представители этой публики за его прогулки по траве. — "Вы что читать не умеете? Разве вы не видите надпись: 'По траве не ходить'? Из-за таких людей, как вы, могут закрыть это место для всех остальных!"

Среди этой плохо одетой титулованной публики в Блюграсс был один. Он появился в синем шерстяном костюме, лоснившемся на локтях и сзади на штанах, в кепке из клетчатой ткани модели, известной как "Крысолов". Когда он одевался на ужин, его черный галстук сидел криво. У него был тонкий нос, широкий рот, а масса темных волос зачёсывалась на одну сторону и падала над левым глазом. Он выглядел, как поэт или художник из меблированных комнат в доме на Блумсбери. Такими домами он владел сотнями, а может быть, даже и тысячами.

Его звали Гастингс Уильям Саквилл Рассел, и когда умер его старый отец, он стал двенадцатым герцогом Бедфордом, маркизом Тавистоком, графом Расселом, бароном Расселом Торнхэ и бароном Хоулэндом Стритама. Его отец жил в одиночестве в особняке в Бедфордшире. Ланни слышал, что его особняк был полон старых мастеров, в том числе восемнадцать Каналетто в одной комнате. По этой причине он решил подружиться с сыном, но сын сказал ему, что в этом не было никакого смысла. Старый джентльмен приготовил для гостей шестьдесят комнат, а также более шестидесяти для него самого, но он занимал лишь три или четыре. Он предпочитал компанию жирафов и зебр. Их у него было целое стадо. Он запрягал зебр в упряжи, а его парк с оградой вокруг был отдан на откуп большому количеству лам из Анд, за которыми наблюдали охранники в зеленых мундирах и в шляпах с кокардами. Кроме того, у него были львы, тигры и пантеры. Ну, и все остальное. И у него имелся бронепоезд, чтобы он мог передвигаться среди них в безопасности. Он мог позволить себе иметь такие капризы, потому что он владел большими участками земли, на которых был построен город Лондон. Эта земля была "ограничена в порядке наследования и отчуждения", то есть, её нельзя было продать, только сдать в аренду, и она передавалась по наследству только старшему сыну.

Так достопочтенный Гастингс Уильям Саквилл Рассел честно стал экстравагантным. Он сам был любителем птиц и специализировался на разведении красивых попугаев. Он был армейским офицером, но на момент начала Мировой войны решил стать пацифистом, и стал мыть в посуду в столовой Молодёжной Христианской Организации. Он все еще был пацифистом, но особого рода, как сенатор Най из Северной Дакоты, который, казалось, исключил Гитлера от этого правила. Достопочтенный очень интересовался фюрером, и Ланни размышлял, намеренно ли его прическа совпадает с прической Ади. Дюжина других благородных леди и джентльменов сидела и слушала вопросы, заданные ему, и у американца не осталось никаких сомнений относительно содержания их мыслей. Известные проблемы. Какой людоед был менее опасен, коричневый или красный? Каковы перспективы, что они начнут убивать друг друга? Ланни вспомнил немецкую сказку о маленьком портном, который бросил комья в двух спящих великанов и тем самым спровоцировал их на страшную драку друг с другом.

Приходящий отец доставил свою маленькую дочь обратно в Уикторп с гувернанткой и горничной на заднем сиденье. Всю дорогу малышка болтала, как хорошо она провела время. О красивых лошадках, длинношерстных овчарках, добрых и отзывчивых людях. Она задала множество вопросов, и снова Ланни наблюдал за чудом раскрывающегося юного ума, характером и мнением в процессе их становления. Он очень хотел забрать ее и научить ее тому, что считал правдой о мире, в котором ей придётся жить. Но, увы, он не мог сказать ни слова этой правды, даже намекнуть на неё. Когда она спросила о бедных людях, и почему они были такими, что он мог ответить? Мог ли он рассказать об ужасной английской земельной системе? Две их спутницы услышали бы его и раззвонили бы это по всему замку. Если бы он дождался бы, пока не останется наедине с ребенком, то она, несомненно, ляпнула бы своей матери: папа говорит так, и папа не думает эдак. Это разрушит доверие Ирмы, и она будет чувствовать своим долгом предупредить своего мужа: "Будь осторожен, когда говоришь в присутствии Ланни, он по-прежнему в душе красный".

Нет, Фрэнсис Барнс Бэдд должна иметь такие взгляды, чтобы жить без каких-либо угрызений совести по английской земельной системе. Она должна верить, что она высшее существо по праву рождения и имеет право на огромные суммы, взятые из продукта труда других людей, и что всякий раз, когда она вернёт часть этих сумм людям, то это будет актом благотворительности, которым они обязаны восхищаться и за который они обязаны даже любить ее. В Англии были добросердечные графини и герцогини, некоторые из которых тратили свои состояния на защиту животных. В Блюграсс Фрэнсис могла встретить пожилую седовласую леди, выскочившую со своего лимузина, чтобы остановить возчика, бившего старую лошадь палкой. Такой леди была жена "Дорогой Портленда", которая рассказала ей пони в шахтах, которых она позволила откормить у себя на лугах в ее поместье в Уэлбеке. Маленькая Фрэнсис может превратиться в подобие леди Баунтифул. Её готовят наставники и семья, чтобы стать подходящей супругой какого-то одного из видных аристократов Англии. И самое лучшее, на что Ланни мог надеяться, что она не выйдет не за одного из таких чудаков.

Эта система была установлена после битвы при Гастингсе восемьсот семьдесят два года назад. Герцоги, графы и бароны были потомками норманнских завоевателей, а шахтеры и земельные арендаторы были потомками проигравших саксов. Эти два языка слились, но в повседневной речи можно легко распознать различия между этими двумя группами по одному предложению, иногда по одному слову. Английская система выжила и распространилась по всему миру, так что теперь в ней никогда не заходило солнце, потому, что правящие классы обладали мудростью относиться ко всем покоренным народам с долей великодушия.

Ланни, читая историю и наблюдая за событиями своего времени, решил, что существует разница между Британской империей и теми, которые собирались построить Гитлер, Муссолини, Франко и Сын Неба. Англичане всегда, где бы они ни были, оставляли меньшинство диссидентов, в то время как современные диктаторы расстреливали их, заключали их в концлагерях и уничтожали их идеи. Британская практика позволяла думать Ланни, что его маленькая дочь будет иметь возможность услышать некоторые гуманитарные идеи даже без вмешательства своего отца.

Гость на английский манер вписался в семью и в гостей этого хорошо отлаженного дома. Он оставался один и ни к кому не приставал. Он совершал долгие прогулки, читал книги из обширной библиотеки, а когда гости хотели музыку, то играл её для них. Ничего слишком долгого или слишком шумного, только правильно подобранную Salonmusik. И всякий раз, когда представлялся случай, он слушал обсуждения дел Империи. Вряд ли он мог выбрать лучшее место, из которого можно увидеть ход событий, и услышать, как они интерпретируются теми, кто направляет их или пытается направлять.

Среди других гостей на следующий уик-энд прибыл пожилой джентльмен, который до недавнего времени был простым мистером Уолтером Ренсименом. Теперь он унаследовал титул барона. Он был чрезвычайно богатым судовладельцем и входил в кабинет Асквита, когда тот был ещё жив. Он только что вернулся из Кауса, где занимался парусным спортом и приобрёл красивый загар. Но теперь премьер-министр вызвал его и возложил на него обязанность, которую сам Ренсимен причудливо назвал дрейфом в небольшой лодке посередине Атлантики. Он был одним из тех англичан, с особым чувством юмора, кто читал Алису в стране чудес и часто цитировал её. Его лоб был высоким и морщинистым, а его круглую голову не мешало разглядеть небольшое количество волос. Его тонкие губы часто улыбались, но глаза выдавали тревогу, потому что он собирался в Прагу, якобы неофициально. На самом деле он должен убедить чешское правительство согласиться на урегулирование, которое выработал британский кабинет через Джеральда Олбани и других эмиссаров.

Он прибыл в Уикторп проконсультироваться с Джеральдом и другими лицами, знакомыми с тонкостями переговоров. Они не приглашали сына Бэдд-Эрлинга на свои совещания, но они не могли удержаться от намеков. Затем лорд Ренсимен отказался от претенциозности и увлёк Ланни в библиотеку в воскресенье днем, засыпав его вопросами о различных нацистских лидерах, которых он рассчитывал встретить во время своей миссии. Знал ли Ланни случайно Генлейна? Ланни ответил, что не знал, но много слышал об этом бывшем банковском клерке, сделавшимся агитатором. Он рассказал всё, что знал о таких фанатиках.

Риббентроп? Да, Ланни встречал его несколько раз, но только случайно. Несомненно, лорд Ренсимен знал историю о том, как он вел себя, когда тот был назначен послом в Лондон. Представляясь королю, он дал нацистское приветствие и крикнул: "Хайль Гитлер!" Король смотрел на него с удивлением, и ещё раз, когда тот повторил представление, по-видимому, пытаясь заставить Его Величество ответить или, по крайней мере, признать салют. К нему отнеслись холодно, даже морозно, и с тех пор ненависть к этой стране стала его главным дипломатическим лейтмотивом.

"Несомненно", — сказал Ланни, — "он самый злой советник фюрера. Геринг осторожен и тянет назад вожжи всякий раз, когда нужно. Но Риббентроп дерзок и неутомим, настаивая на том, что Англия не будет драться и не сможет, даже если она захочет. К сожалению, продавец шампанского в настоящее время находится в фаворе, так мне сказали".

"Как можно иметь дело с таким человеком?" — спросил его светлость. И Ланни должен был ответить: "Я боюсь, что программа умиротворения, которую вы хотите продвигать, только усилит его самонадеянность".

Невозможно для тех, кто задаёт подобные вопросы, и не выдать тайные мысли своей души. Какова будет реакция Гитлера на это предложение, и на то? Явно, это были те предложения, которые были поручены сделать барону Ренсимену из Доксфорда. И перед тем, как закончить их разговор, он перестал скрывать детали урегулирования. Британский кабинет не хотел, чтобы Гитлер получил Шкоду, к примеру. Но они хотели отдать ему горы, где чехи построили укрепления. Только они могли защитить богемскую равнину. "Зачем", — спросил Ланни, — "грабителю утруждать себя взломом сейфа, если он не хочет утащить сокровища?"

Розмэри графиня Сэндхэйвен прислала короткую записку: "Почему бы тебе не навестить меня, Ланни?" Она имела право на это приглашение, являясь одной из его самых старых подружек, а он уже находился в этом районе в течение месяца. Он не мог придумать извинения, и поэтому пошёл в гости, где ему предложили чай. Как мило она выглядела в легком летнем платье с такими смелыми цветущими узорами, которые носили женщины! Они сидели на тенистой террасе с двумя большими собаками, спящими у ее ног, пили чай и болтали о родных и близких, а также о том, что они оба делали. Розмэри интересовали люди и события, которые становились личными, когда она говорила о них, потому что она знала тех лиц, которые совершали эти события, и могла объяснить всё, касающееся темперамента и желания этих лиц.

Она была на год старше Ланни, и у неё было трое почти взрослых детей. Но на ней возраст совершенно не отразился. Её кожа оставалась такой же прекрасной, как тогда, когда он впервые узнал ее, и ее две косы волос соломенного цвета никогда не подрезались, а укладывались венчиком вокруг ее головы. Она хорошо заботилась о себе все эти годы, и никогда не вступала в никакой конфликт со своей судьбой. Она была добрая, нежная, спокойная и мечтой детства Ланни. У её мужа были другие женщины, и она позволяла ему идти своей дорогой по современным обычаям. Она всегда была спокойна в сексуальных вопросах. Почему Ланни должен держаться от нее подальше?

Политические взгляды, которые он теперь исповедовал, Розмэри считала само собой разумеющимся, так что они могли бы вполне гармонично сочетаться. Если ему нужно узнать что-нибудь конкретное, то она помогла бы ему получить это. Они могли бы встречаться в Лондоне таким образом, который их мир называл "осмотрительным". А путешествовать вместе только на континенте. Их друзья знали бы об этом, и никто из них не был бы шокирован за исключением нескольких старомодных людей, которых почти не осталось в их мире. Союз был бы удобным и с точки зрения их мира, практичным.

Его неправильность заключалась в том, что Ланни возненавидел этот богатый и светский мир. Паразитическую группу, которая даже не ощущала себя такой, у которой не хватало мозгов, чтобы понять, во сколько она обходится роду человеческому. В один прекрасный день Ланни собирался открыто и полностью порвать с этой группой. Он не мог предугадать, как и когда. Но сейчас он не хотел идти на компромисс со своей совестью и не хотел ослабить своё внутреннее сопротивление. Обнимать женщину, чьи идеи он презирал, было бы нечестным ни по отношению к женщине, ни к себе.

Они поговорили о бизнесе Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, в котором Розмэри имела несколько акций. О картинах, которыми владел Берти и за которые он хотел слишком много денег. О миссии Ренсимена. Розмэри знала "Старого Уолтера", так она называла его, и сказала, что он был при всей своей причудливой манере проницательным торговцем, и, вероятно, вернётся со шкурой Риббентропа. Розмэри знала торговца шампанским, и сообщила с улыбкой, что он пытался назначить с ней свидание, когда они встречались в последний раз. Это было в Кливдене, и Розмэри свободно говорила о присутствующих там и о том, что они говорили. Например, о важности отрыва Франции от союза с Россией. Об урегулировании с Германией. Все это было важно Ланни, и он не хотел, чтобы этому мешали проклятые сексуальные дела. Он должен был придумать оправдание, чтобы не нанести рану чувствам старой возлюбленной. Экспромтом он сказал ей, что нашел счастливую любовь, но был под торжественным обещанием не заикаться об этом. Конечно, это возбудило у неё страшное любопытство, но он сказал: ни слова! Он мог успокоить свои угрызения совести, говоря себе, что он имел в виду Труди. Это был на самом деле Труди-призрак, который стоял между ним и графиней Сэндхэйвен.

Ланни изучал газеты, и не только лондонские, но и те, которые он получал из Парижа и Берлина. Миссия Ренсимена прибыла в Прагу, и её встречал на железнодорожном вокзале весь чешский кабинет в цилиндрах. Немецкие газеты делали все возможное, чтобы представить миссию, как официальное "посредничество", несмотря на заявление Ренсимена, что он был "исключительно частным лицом". Также берлинские газеты были полны сообщений о зверствах в Судетах. Что означало, что нацисты были полны решимости получить то, что они хотели, и продолжали угрожать войной.

Гитлер пригласил адмирала Хорти, венгерского диктатора, и заключил с ним секретный договор. Он устроил для него смотр нового немецкого военного флота, сто десять современных судов во главе с дредноутом Гнейзенау. Затем он устроил военный парад, на котором были продемонстрированы огромные полевые орудия, которые разбирались на четыре части, транспортируемые отдельно. Эти орудия могли быть повторно собраны в течение двух часов. Сотни тысяч рабочих были брошены на возведение укреплений в Рейнской области на границе с Францией. Была проведена "пробная мобилизация" грузовых и легковых автомобилей, и миллион немцев был взят под ружье. Deutschland über Alles!

В такой сложившейся критической ситуации Золтан Кертежи прибыл в Лондон. В конце августа "все" покинули город, но Золтану надо было увидеть несколько картин в одном из загородных домов в Ист-Райдинге, и Ланни доставил его туда. Сам Золтан машину не водил и смотрел на автомобиль, как на опасную игрушку. Но Ланни он доверял, и им нравилось быть вместе. У них не было конца профессиональным разговорам, и венгр рассказал, что у него был заказ на пару картин Геринга, которые ему перечислил Ланни. Ему их надо было увидеть, а не сможет ли Ланни отвезти его в Берлин?

Политический котёл, казалось, вот-вот достигнет точки кипения в Германии. И лучше находиться там. Без сомнения, по мнению Ланни, Гитлеру отдадут западные районы Чехословакии, но остаётся вопрос, как долго он собирается довольствоваться ими, и когда возьмёт следующее, Прагу или Польский коридор. Это было бы важным пунктом информации для ФДР. И Ланни хотел бы первым уведомить его об этом. Так всегда с секретными агентами. У них развит дух соперничества, и номер 103 хочет опередить своих сто два соперника. Ланни сказал: "Идёт" и вызвал стенографистку, отправив партию писем и телеграмм, сообщая отцу и матери, а также различным клиентам, в том числе фельдмаршалу Герингу, что его адрес до дальнейшего уведомления будет отель Адлон.

В жизни Ланни Бэдда почти не встречалось нескольких месяцев, в ходе которых он не складывал свои вещи в сумки, а сумки в автомобиль и не мчался в какую-то другую часть света. Процедура стала автоматической. Он мог выполнить её, беседуя или размышляя о проблемах своей собственной жизни и мира. В самом деле, у него в сознании были разные разделы поведения, один для Великобритании, а другой для континента его рождения, а также для земли своих предков. Он никогда не забывал, в каком месте он был, и никогда не путал правильную сторону дороги. Он въезжал на паром по левой стороне и съезжал с парома по правой. Как только это было сделано, то британская секция сознания Ланни отключалась.

Он никогда не уставал катиться по прекрасно мощеным автострадам Франции, Бельгии, Голландии и Германии. Мир панорамой раскручивался перед его глазами. Иногда он замечал его в быстрых взглядах, а иногда он проникал в его подсознание через кожу. С годами опыта он узнал, где была хорошая еда, и стал ждать, пока он не приезжал в те места. Владельцы помнили и приветствовали его. А ему было приятно пробежать глазами меню, а его аппетит подсказывал ему выбор. Да, мир был приятным местом в 1938 году, если путешествовать для своего удовольствия, иметь деньги в кошельке и не вникать в беды остального человечества!

Прибыв в гостиницу, Ланни нашел приглашение от Der Dicke посетить его в Каринхаллее. Он позвонил Фуртвэнглеру и сообщил, что принимает приглашение, и в то же время попросил его организовать просмотр картин для Золтана. Если бы он попытался, то мог бы получить приглашение в Каринхаллее и для своего коллеги. Но он этого не сделал, потому что для него это был деловой визит, а своими секретами он делиться не хотел. Венгр остался доволен. У него были свои дела, а знание о жизни нацисткого die grosse Welt он почерпнет из ярких рассказов своего друга.

Ланни поехал один в Шорфхайде, где находились толстый Nummer Zwei и его прекрасная дама, сейчас уже втроём, с маленькой девочкой, о которой раструбили по всей Германии, как о беспрецедентном достижении. Ланни, хорошо обученный царедворец, знал правильный ритуал при таких обстоятельствах. Он должен попросить увидеть эту королевскую малютку, а не ждать приглашения. Он должен продемонстрировать взрыв удовольствия, как только малютка попадёт в его поле зрения. Он должен изучить все чёрточки её лица и обсудить, какие она получила от отца, а какие от матери. Он не должен упустить из виду ни одной привлекательной черты, которой обладал каждый из трёх. И должен закончить словами, что при всем своем опыте общения с малютками он никогда не видел никого, кто не обещал так много достоинств. Когда он закончил весь этот обряд с проявлением всей искренности, весь Каринхаллее был в его распоряжении, и он мог просить, что захочет.

А он не хотел никаких земных сокровищ, только информацию. И он начал щедро делиться ею. Что может быть лучше, чем рассказать, что провел уик-энд с неким "исключительно частным лицом", только за день или два до того, как этот человек отправился с исключительно официальной миссией? Геринг сразу же начал забрасывать своего гостя вопросами. Каким человеком был этот эмиссар, чьим последним актом перед отъездом был молебен в Свято-Троицкой церкви за успех своей миссии? Действительно ли он верит в это, или это просто политика в земле дураков? Был ли он на самом деле так богат, как говорят? Он взял с собой жену, по-видимому, чтобы держать других женщин подальше от себя. Пьёт ли он или играет в азартные игры, любит ли хорошую еду или деньги? И как так случилось, что он был видным членом Либеральной партии, а теперь работает с тори? Загадочная вещь, эта британская политическая система!

Еще раз было доказано, что человек не может задавать вопросы, не раскрывая, что у него на уме. Толстый маршал поведал своему гостю, что за нацистским фасадом блефа и вызывающего поведения была группа сильно озадаченных людей, резко разделенных между собой. Перед отъездом Ланни из дома Der Dicke, ему удалось довести его до точки откровенности на тему Иоахима фон Риббентропа. По крайней мере, в той степени, что министр иностранных дел его страны был круглым дураком, снобом и шарлатаном, выскочкой, интриганом и сикофантом. Он стал неожиданно богатым из-за своего брака. И это богатство ударило ему в голову. Ему удалось убедить фюрера своим бойким языком, и он был отправлен в Англию, где тамошняя аристократия окрутила его вокруг пальца, заставляя его думать, что он, а не они, контролирует внешнюю политику империи, и что они были глиной в руках гончара, продавца шампанского!

"Вы знаете Англию, Ланни", — сказал Геринг. — "Кливден и Уикторп и другие загородные дома контролируют всё до определенного момента, но никто никогда не может быть уверен, когда чернь может восстать и заставить развернуть их политику. Это походит на плавание в небольшой лодке под парусом по одному из этих швейцарских озер. Все так спокойно, как в умывальной раковине, но вдруг задует биз и опрокинет все".

"Я видел это'', — ответил Ланни.

Его мучила совесть из-за страха, что он, легко соглашаясь с нацистами, может тем самым дать им поддержку. Было бы невыносимо думать, что, обладая весом перышка, он может повернуть чашу весов в любом из этих повторяющихся кризисов. Теперь он увидел шанс склонить чашу весов в свою сторону, и он поспешил согласиться с мнением Геринга о нестабильности английской черни, о её зависимости от внезапного безумия и о трусости самых могущественных политических лидеров при такой буре. Безответственная пресса и непокоренное рабочее движение почти нарушили политику тори по Абиссинии, и снова по Испании. Теперь они могут легко сделать то же самое с Чехословакией, и Германия может оказаться в состоянии войны с Англией, Францией и Россией, всеми сразу.

"Дайте нам еще два года, чтобы подготовиться", — посетовал глава ВВС — "и мы будем вне опасности. Но нет, мы не можем ждать! Риббентроп, как Мефистофель, шепчет на ухо фюреру, внушая сомнения в суждениях и даже доброй воли тех из нас, кто пытается его удержать, кто хочет ещё немного больше времени. Это страшная вещь!"

Внезапно великого человека озарила блестящая идея. — "Почему бы вам не поговорить с ним, Ланни?"

— Мне, Герман?

— Вы знаете Англию лучше, чем любой из нас, и он это знает. Скажите ему то, что вы только что сказали мне.

Ланни на самом деле много не говорил. Он слушал то, что говорил Геринг, и изредка соглашался с некоторыми его высказываниями. Но он не будет ставить под сомнение свой собственный авторитет. Он ответил: "Вы знаете, это не так просто поговорить с фюрером. Когда он принял решение, то говорит только он!"

— Я знаю, что он ещё не принял решения. Всё висит на волоске. Вы можете найти его в настроении, когда можно задавать вопросы. Вы один из немногих людей, в чьё бескорыстие он может верить. Вы никогда не просили у него что-нибудь, и я говорил ему, что он может доверять вам. Поэтому я считаю, что вы можете оказать хорошее влияние на него.

— Спасибо, Герман. Для меня всегда большая честь встретиться с ним, потому что я знаю, что он великий человек. Вам, наверное, было бы интересно узнать, как люди во всем мире собираются в толпы, чтобы задавать мне вопросы о нем, и о вас тоже. Вы больше всех маячите на мировом горизонте прямо сейчас.

"Толще всех", — ответил Der Dicke, чьё высокое положение не уничтожило полностью его чувство юмора. — "Я собираюсь принять восстановительное лечение. Но серьезно, позвольте мне позвонить фюреру и сказать ему, что вы здесь, и рассказать ему, что вы говорили с Рансиманом, Уикторпом и другими. Он пожелает видеть вас без какого-либо предложения от меня. Он, вероятно, скажет мне, чтобы я отправил вас в Берхтесгаден самолётом".

"У меня здесь мой автомобиль", — напомнил ему гость.

— Das macht nichts aus. Вас доставят обратно сюда самолётом, или доставят ваш автомобиль в Берлин, или в Берхтесгаден, куда предпочтёте. Это серьезный вопрос, судьба Германии, да и вообще всей Европы висит на волоске.

Так получилось, что Ланни увидел Германию от крайнего севера до крайнего юга буквально с высоты птичьего полета. Гигантская карта разворачивалась медленно и тихо, если не принимать во внимание рёв мощного двигателя. Он сидел в кресле второго пилота, рядом с очень молодым лейтенантом ВВС, одним из лучших в мире, как объявил Der Dicke, похлопывая их обоих по спинам после того, как он представил их друг другу. "Заботьтесь о нем, он является другом фюрера", — так он сказал офицеру.

Так что теперь через переговорное устройство пилот, отвечавший за судьбу Ланни, в течение часа или около того развлекал его названиями городов, поселков, деревень, рек, озер, каналов, лесов, гор, аэродромов, больших заводов, обозначенных на карте, что проплывали под ними, будь они природными или сделанными человеком. Большая часть Германии с птичьего полёта гляделась шахматной доской, но без квадратов. В разные времена года различные посевы имеют различные оттенки зеленого, коричневого или желтого цвета. Дороги гляделись крошечными серыми лентами. У зданий были видны только крыши, и они гляделись по-разному в зависимости от материалов, из которых они были сделаны, и от степени влажности или сухости. Такие детали составляют жизнь летчика, пока он находится в небе, и пока он изучает фотографии или карты на стене учебного класса. Когда он узнал, что отец его пассажира производит самый быстрый истребитель в мире, он испытал острые ощущения и задал много вопросов, упомянув, что заводы его страны только что превзошли этот рекорд на десять или двадцать километров в час.

Ланни успешно посадили в частном аэропорту фюрера Айнринге. Его ждал автомобиль, и его снова повезли в эти прекрасные горы. Земля прошла более половины своего годового круга вокруг Солнца, и начало марта стало концом августа. Снег сошел, а злая ведьма Берхта удалилась в свою пещеру. Пейзаж облачился в темно-зеленые цвета, блестящие на просветах солнца. Все добрые феи, гномы и карлики, обитающие в немецких лесах, попрятались под листьями папоротника, а миллионы пчёл собирали мед для стола фюрера. Они должны были работать сверхурочно, так как он, некурящий и непьющий, очень любил сладости, особенно, в виде кремовых тортов или круглых пирожных из заварного теста, или другие деликатесы, как правило, подходящие для дам.

Всё это было подано Ланни к обеду. И было гораздо лучше, чем блюдо, приготовленное для Шушнига во время его визита. И, безусловно, лучше, чем для бедняги, заключённого Гитлером в замке. От него больше не исходили прокламации о плебисците. Не было больше дерзостей по радио, когда он имитировал насмешливым голосом своеобразные интонации фюрера, приобретенные им в Иннфиртеле! Внешний мир почти ничего не слышал о судьбе экс-канцлера, но Ланни знал, что он его соединили с его графиней Верой заочно. В брачной церемонии его брат занял его место, а жениху и невесте не разрешили смотреть в глаза друг друга!

Хозяин Бергхофа радушно приветствовал своего гостя. Но Ланни знал его достаточно хорошо, чтобы сразу понять, что тот находился под большим напряжением. Целый дом был, как говорится, на иголках. Люди приходили и уходили, разговаривая шепотом, и глядя, чтобы их никто не слушал. Гесс был там, и первое, что он сказал Ланни, было: "Вам надо было бы привезти мадам, она могла быть очень полезной для нас". Ланни ответил: "Я планировал провести консультации с Прёфеником, но был отправлен в слишком большой спешке".

Сразу же после обеда фюрер пригласил гостя к себе в кабинет и усадил его в одном из этих крайне модернистских кресел, сделанных из легкого нержавеющего металла. — "Геринг сказал мне, что вы только что прибыли из Англии. Скажите мне, что вы там нашли. Для меня это важно".

Ланни тактично исполнил просьбу, начав со всех благоприятных обстоятельств, которые он смог придумать. Британские правящие классы были чрезвычайно впечатлены дипломатическим мастерством, которое неожиданно продемонстрировал человек из народа. Военные были в восторге от качества новых вооружений Германии. Крупные промышленники завидовали тому Ordung und Zucht, которые он сумел установить среди немецкой рабочей силы. Ланни рассказал о параде последователей Мосли, который он видел на улицах Лондона. О восхищении фюрером, высказанном высокопоставленными вельможами и их наследниками. Об энергичном допросе лорда Рансимана из Доксфорда. Фюрер светился, потирал бедра, хлопал себя по коленям и дал все доказательства того, что его вегетарианские блюда и безалкогольное пиво были хорошо усвоены у него в желудке.

Но, тогда — но! "Конечно, это не вся история, герр рейхсканцлер" — И лицо великого человека вытянулось. — "Герман считает, что я должен показать вам обе стороны медали, потому что вы должны принять серьезное решение, а при дружбе нельзя скрывать какие-либо факты".

— Конечно, герр Бэдд, расскажите мне самое худшее. Какие трудности вы видите?

Ланни рассказал о британской прессе, которая хвасталась своей "свободой", понимая под свободой политику публикации всего, что может вызвать интерес читателя и увеличить объемы продаж. В высоко конкурентной прессе преобладают коммерческие мотивы. Под влиянием покойного лорда Нортклиффа достоинство было выброшено на ветер и вылилось в заголовки и сенсации. Существуют, конечно, до сих пор ответственные газеты. Times, которую называют "Громовержцем", теперь принадлежит лорду Астору, который является другом фюрера. То же самое относится и к лорду Бивербруку, который владеет Daily Express и Evening Standard, а также к лорду Ротермиру, брату Нортклиффа, который владеет Daily Mail и Evening News, и зашел так далеко, что поддерживает Союз британских фашистов Мосли. На них можно было бы рассчитывать в любом кризисе. Но есть и другие газеты в состоянии поднять большой шум, выгодный профсоюзам и тому, что они называют либерализмом и демократией.

Этого было достаточно, чтобы выпустить пар из Ади, и Ланни знал, что это будет. В течение получаса без единой паузы он выплеснул свою ненависть на эту распущенную капиталистическую печать, этого ублюдка "свободы", которая позволяет ей увеличивать деградацию общества. Она принадлежит евреям и субсидируется Москвой. Оба эти факты фюрер мог доказать, и это было частью отвратительного заговора с целью большевизации Европы и всего мира. Срыву этого заговора фюрер посвятил всю свою жизнь. Для этой цели Божественное Провидение послала его в этом кризисе. Полная речь изобиловала всеми риторическими ударениями и жестами. Это, возможно, имело бы успех у семи сотен тысяч немцев, собранных на Tempelhofer Feld, или у семидесяти миллионов слушателей по радио, но он выступал перед одним американцем и четырьмя глухими стенами, если не считать подслушивающих домашних, как это было в случае с Шушнигом.

Оратор остановился так же внезапно, как и начал, это был его обычай, который знал Ланни. "Я завожусь", — сказал он, — "а у вас есть информация, которая мне нужна. Пожалуйста, простите меня и продолжайте".

"Факты, о которых я говорю вам, плачевны, Exzellenz", — ответил гость, оправдываясь. — "Но вы должны понимать, что не я создавал их. Но такому человеку, хозяину человеческих судеб, как вы, нужно говорить только правду".

— Конечно, герр Бэдд, я не ребенок и не имею ни малейшего желания, чтобы меня числили таковым. Говорите откровенно, и будьте уверенны, что я буду считать это актом дружбы.

— Я должен сказать, герр рейхсканцлер, что значительная часть британской общественности находится в нервном и возбудимом состоянии в настоящий момент. Она готова подыграть любому демагогу, который говорит им, что вы не удовлетворитесь возвратом территорий, где преобладают немцы, а нацелены на завоевания. Я не встречал людей с такими мыслями, поэтому я не могу сказать, что это из первых рук, но я знаю, что руководящие классы обеспокоены, опасаясь тех бурь общественных эмоций, которые возникают, так же внезапно, как биз на альпийском озере. Они умоляют облегчить положение для них. Дадите ли вы им время, чтобы провести изменения в порядке и по взаимному согласию? Этот вопрос, который я мне задавали десятки раз в Англии. И, конечно же, если вы сможете дать мне ответ, я буду рад передать его ключевым фигурам.

Фюрер всех нацистов не мог воспринять информацию, сидя на месте. Сначала он начал щелкать пальцами, а затем дёргать руками. Затем вскочил и начал расхаживать по комнате. Он остановился и начал прерывисто говорить, а затем глотал свои слова и заставлял себя слушать, как он и обещал делать. Когда он не смог больше себя сдерживать, то выпалил снова всё с перечислением унижений и оскорблений, пережитых им от народа и правительства Англии с тех пор, как он, сын Алоиса Шикльгрубера, стал понимать, что происходит в мире.

Сын Бэдд-Эрлинга знал, что ему нет никакой пользы стать объектом такой тирады, и на первом перерыве в лавине слов он воскликнул: "Помните, Exzellenz, я американец, и не надо сердиться на меня, когда я рассказываю вам о людях в Англии".

Великий человек воспринял это как повод, чтобы закончить разговор. — "Вы правы, герр Бэдд. Я должен дать историческому процессу время уладиться. Вы оказали мне услугу, и будьте уверенны, что я ценю это, и надеюсь, что вы никогда не будете стесняться говорить мне правду, какой она вам видится. Останьтесь теперь у меня на некоторое время, если у вас оно есть, и позвольте мне задать вам вопросы для получения дополнительной информации".

Всё было прекрасно, и Ланни пошел в свою комнату в надежде, что сможет на самом деле принести мир в Европу. Это настроение длилось в течение часа или более, пока не раздался стук в его дверь. Там был Рудольф Гесс, также с целью получения информации. — "Фюрер находится в одном из его черных настроений. Что же вы сказали ему, герр Бэдд?"

Так Ланни пришлось повторить свой рассказ. Он не был уверен, каково было личное отношение нациста номер три по отношению к нацисту номер два, но он счел нужным заявить, что маршал Геринг считал его информацию из Англии такой важной, что фюрер должен её услышать. Гесс, который воспитывался среди англичан и знал их особенности, оценил это сразу. Ситуация была критической, и было важно, чтобы кто-то должен взять на себя ответственность объяснить это фюреру, который не знал английский народ, его язык или их литературу, существовала опасность недооценки их отношения. Ланни, нащупавший свой путь в лабиринтах дворцовых интриг, был рад обнаружить, что номер три согласился с номером два и разделяет его ненависть к торговцу шампанским, который никогда не имел официально назначенного номера, но, по-видимому, зарекомендовал себя как номер Четыре и, несомненно, питал надежды протолкнуться наверх.

Преданный Руди счёл своим долгом объяснить это величайшему человеку в мире, чьим служителем и почитателем он был большую часть своей взрослой жизни. Фюрер был человеком действия. Когда наступало время для действий, он двигался с быстротой охотящегося льва, и это были времена, когда он был на самом деле сам собой. В другое время он был обеспокоен и неопределенным и подверженным многим видам настроений даже склонности к самоубийству. Не было секретом, что у Гесса было трудное время удержать его от самоубийства после провала путча почти пятнадцать лет назад. Его раздражали всякого рода детали, и он оставлял их Гессу или другим, на кого он возложил власть. Он упрекал их, когда они приносили ему проблемы. И говорил им, требует от них только успехов, в противном случае они были бесполезны для него и будут заменены.

Первой необходимостью его существования было одиночество. Таков был смысл длинных прогулок в лесу. Именно поэтому он выбрал Бергхоф, и поэтому он стал таким громадным поместьем. Он построил себе гнездо орла на Кельштайне, куда к нему никто не мог попасть. Он должен был внимать своим внутренним голосам. Он должен был дать своему гению шанс озариться в тайне и дать ему указания. В такое время в течение нескольких недель, он становился задумчивым, недоступным, раздражительным, когда кто-то приближался к нему.

"Я прошу прощения, если я принёс вам затруднения", — тактично сказал Ланни.

Заместитель ответил: "Вовсе нет, мы привыкли к этому, мы научились подстраиваться к настроениям вдохновенного лидера". А потом после паузы добавил: "В самом деле, тот, кто будет иметь затруднения, до сих пор ещё не прибыл, и я не расскажу ему о вашем участии в этом вопросе".

"Кто это?" — спросил гость. — "Риббентроп?"

— Нет, доктор Франк.

Ланни знал имя Карла Германа Франка в качестве заместителя фюрера Генлейна в Судетах. — "Что он наделал?"

— Он взял на себя смелость издать прокламацию, отменившую предыдущие указания наших людей там о том, что они должны отказаться от права на самооборону в настоящее время. Франк сказал им, что они должны противостоять атакам марксистских террористов. Конечно, они должны делать это, но, видимо, это преждевременно, и мешает чему-то, что планирует фюрер. Он в ярости, и приказал мне вызвать сюда Франка самолетом немедленно. Я не хотел бы быть в его шкуре.

Должным образом предупрежденный Ланни оставался в своей комнате. Но он взял на себя смелость оставить дверь приоткрытой, согласно обычаю в Бергхофе, о котором он знал. Позже, когда он услышал крики внизу, он занял свой пост сразу за дверью, лучшее место услышать все новости. И, конечно, он их услышал. Видимо, фюрер был в такой ярости, что он не стал ждать, пока несчастного заместителя доставят в его кабинет. Он бросился вниз по лестнице и встретил его в вестибюле. Это означало, что все в доме слышали каждое слово.

Вначале было несколько перерывов в тираде. Можно было представить себе испуганного чиновника, пытавшегося вставить объяснения или извинения. Но после того не было никаких перерывов. Фюрер кричал на него, как никогда. Во всей своей жизни Ланни Бэдд не слышал таких звуков, исходивших из человеческого горла. Взбучка Штрассеру, даже Шушнигу, были летним зефиром по сравнению с этим торнадо. Несчастный герр доктор был назван Sie Trottel, Sie verdammter Esel, Sie Schweinhund. И, когда обычных немецких ругательств не хватило, он был назван полными именами, известными только мужикам из Иннфиртеля. Он превысил свои полномочия, он угрожал полностью разрушить и свернуть осмотрительную политику фюрера соблюдения законности. Германия может быть погружена в войну этой ночью его безумной самонадеянностью, и только он один, der lumpige, abgesetzte, unsägliche доктор Карл Герман Франк будет нести ответственность за все это. Предатель своего Фатерланда и своего фюрера, он заслуживает того, чтобы его вывезли перед Бергхофом и расстреляли немедленно. Ланни слышал слова erschossen worden, по крайней мере, дюжину раз в течение такой словесной порки, и каждый раз, он мог себе представить, как перепуганный негодяй должен раболепно кланяться и, возможно, падать на колени.

Это должно было быть достаточно для любого хозяина по отношению к любому слуге по англосаксонскому суждению. Но это было недостаточно для представителя расы господ. Крики усилились. Они стали походить на рёв пантеры, а не человека. Ланни давно решил, описывая Ади Шикльгрубера, что он "наполовину гений, наполовину сумасшедший". Но теперь у него в голове сместились пропорции. Он начал задаваться вопросом, может ли фюрер физически атаковать свою жертву, избивая его хлыстом. Хлыст он носил в течение многих лет, которые провел в Мюнхене, хотя потом отказался от этого обычая за некоторое время до занятия государственных должностей. Ланни слышал от Хильде фон Доннерштайн и других, что у Гитлера выступает пена у рта во время таких приступов сильного гнева. Его губы синеют, и пот течёт по его лицу. Теперь можно было легко представить себе, как эти вещи происходят. Ланни был поражен способностью человеческого организма переносить такие затяжные усилия и напряжения.

Потом наступило внезапное молчание. Действительно весьма зловещее, и Ланни задался вопросом, задушил ли Ади свою жертву, или же он сам упал без сознания? По-видимому, это было второе, потому что он услышал, как бегут люди, а потом он подумал, что правильнее открыть дверь и выйти наружу. Он мог видеть лестницу и наблюдать, как полдюжины секретарей и сотрудников несли тяжелый сверток наверх в апартаменты фюрера. Это все, что увидел и услышал гость. Он вернулся в свою комнату и закрыл за собой дверь, лелея надежду на то, что это может быть апоплексический удар, который освободит Германию и Европу за раз всех от этого безумного Магомета.

Но, видимо, это не выходило за рамки обычного. Когда на обед прозвонил колокол и в соответствии с правилами Ланни спустился вниз, туда пришёл фюрер, свежевымытый, выбритый и одетый, улыбаясь, как и любой благовоспитанный хозяин. К сожалению, доктор Франк не появлялся и даже не был упомянут. Ланни осталось задаться вопросом, был ли он помещён в тюрьму Штаделхайм, недалеко от Мюнхена, куда самого Ланни поместили по досадной ошибке. Но нет, он вскоре опять был в сводках новостей, выполняя свои функции заместителя в Судетах, но предположительно с осторожностью, чтобы не превышать своих полномочий.

По просьбе присутствующих Ланни играл Молитву Елизаветы и Хор паломников из Тангейзера, а затем слушал игру на аккордеоне герра Канненберга и баварские крестьянские песни. Позже он лег спать, говоря себе, что он помог продлить жизнь Чехословацкой Республики, возможно, на двадцать четыре часа!

Ланни позвонил по телефону в Берлин и заказал переправлять его почту в Бергхоф. Среди пришедших писем было одно от Хильде фон Доннерштайн. В Оберзальцберге у неё было летнее шале, и она приглашала его посетить её там, добавив, что там с ней была ее мать, так что всё было бы вполне комильфо. Место располагалось на расстоянии хорошей пешей прогулки от Бергхофа, если вам нравились трудные восхождения на фоне горного пейзажа. Ланни позвонил ей, и она привезла его в летний домик на вершине скалы, откуда можно увидеть всё вокруг и убедиться в том, что никто не подслушивает разговор, вызывающий дрожь. Княгиня, жившая слухами, хотела бы услышать новости об ее многочисленных друзьях в Англии, в том числе и об Ирме, а взамен она была готова заплатить натурой.

Фюрер нацистов, как оказалось, жил в стеклянном доме. Его слуги рассказали своим возлюбленным о том, что происходит там, и даже некоторые из его секретарей и военных адъютантов не смогли удержаться от нашёптывания секретов в одну пару ушей. Одна пара ушей могла проинформировать все окрестности. Более того, если верить Хильде, мощные полевые бинокли вели наблюдение за этим заметным домом на склоне горы. Во всяком случае, Хильде знала все о том эпизоде с доктором Франком и была разочарована, узнав, что Ланни в то время был заперт в своей комнате. Она знала, или утверждала, что знает все о Раубаль и полдюжине других молодых женщин, чье счастье было сорвано своеобразными привычками фюрера. Она даже знала, что Юппхен Геббельс сказал Магде в последний раз, когда она вернулась из Бергхофа.

Более важным для Ланни был рассказ одного из её друзей о том, что происходит в Вильгельмштрассе. Она знала о провокациях в Судетах, как их планировали и как они были освещены в прессе. Она слышала, кого собираются поставить во главе Шкоды, когда её захватят. Это, несомненно, будет представлять интерес для барона Шнейдера! Оглядев нервным взглядом пейзаж и взяв клятву о вечной тайне с гостя Бергхофа, она рассказала о недавнем визите графа Чиано, зятя Муссолини и министра иностранных дел, который выслушав бред фюрера о чехах, вышел, всплеснул руками и воскликнул: "Боже мой, этот человек верит своим собственным выдумкам о зверствах".

Гость отметил любопытное явление. Эта утончённая леди, презиравшая грубых людей, захвативших власть в её стране, готова рисковать безопасностью своей семьи ради удовольствия повторять светские насмешки над ними, но в то же время тайно в душе гордится их достижениями. Циничная космополитка, она была всё же немкой. Фатерланд должен расширяться, отметила она как-то. Эти энергичные люди имели несчастье жить на маленькой территории и быть отрезанными от остального мира британским флотом. Этот флот, по сообщению прессы, собирается продемонстрировать Германии свою силу парадом сорока линейных кораблей в Северном море. Это даже любыми словами нельзя назвать вежливым поведением.

Ланни мог рассказать ей о своих встречах с профессором Прёфеником, опустив всё касающееся Труди. Княгиня сказала: "Кстати, одна моя подруга только что получила необыкновенный опыт с молодым астрологом в Мюнхене. Конечно, он себя так не называет, так как это противоречит закону, но он может показать своё искусство людям, которым он доверяет. Он рассказал моей подруге самые удивительные вещи о ее прошлом и о ее будущем, и некоторые его предсказания уже сбылись".

"Я почти ничего не знаю об астрологии", — ответил гость. — "Я никогда не мог найти ей рационального объяснения".

"Я знаю, но когда случаются такие вещи, как эти", — и Хильде начала перечислять эпизоды, которые люди называли чудесами, но не всегда были их свидетелями.

Её собеседник сказал: "Гесс истово верит в астрологию. Интересно, знает ли он этого человека". Он записал имя человека, Реминеску, он был румыном, и добавил: "Может быть, я попробую его, я знаю очень многих людей, которые хотели бы взглянуть на будущее прямо сейчас!"

В ходе его любительских занятий паранормальными явлениями, Ланни, естественно, встречал и верующих в астрологию. Они изучили сложные диаграммы из двенадцати знаков зодиака и были твердо убеждены в том, что знак, под которым родились, определяет характер и судьбу. Они составляли свои гороскопы, выглядели чрезвычайно мудрыми и говорили на малопонятном и таинственном жаргоне. В газетных киосках Лондона или Нью-Йорка можно увидеть ряд журналов, доказывающих, что существует большое количество людей, верящих в эту древнюю науку или древнее искусство и готовые платить хорошие деньги за это. В первый раз Ланни услышал об этом предмете, когда был мальчиком. И он спросил мнение старого друга в Бьенвеню, бывшего швейцарского дипломата, мсьё Рошамбо. Этот знаток книг и жизни ответил на вопрос следующим образом: "В небе можно увидеть группу звезд, которые напоминают определенную форму или фигуру, например, скорпиона или льва, и эту группу начали называть созвездием и давать каждому созвездию имя. Всё не менялось очень долго с тех пор, как звезды были впервые обнаружены, и было выдумано множество всяких мистических историй об этом. Пока современные мощные телескопы не выявили, что звезды, которые составляют созвездия Скорпиона или Льва отстоят друг от друга миллионы миллионов километров и не имеют никакой связи друг с другом, кроме того, что они существуют в одной и той же вселенной. Это как если бы глядеть из окна и увидеть трех мух на оконном стекле, а также три листа на дереве снаружи, и трех птиц в небе и, возможно, самолет, и все это в какой-то момент, гляделась определённой фигурой. Она могла выглядеть, как гроб, и предрекала смерть, или, как ботинок, и предполагала прогулку".

Это удовлетворило Ланни на какое-то время, пока он не убедился в реальности телепатии и ясновидения, и был готов пересмотреть свое представления о всех явлениях, называемых "оккультными". О них мало известно. Как происходят паранормальные явления, и какие состояния сознания и подсознания вызывают их. Может быть, что изучение астрологических карт, или образцов чайного листа, или линий на руке человека являются формами самовнушения, по достижении определённой концентрации, вызывают мистические настроения или чувства, которые могли бы вызывать искры и выделения некоторого количества энергии. Этому можно дать любое название. Дело в том, что эти современные провидцы, или древние, которые наблюдали за полетами птиц и рассматривали внутренности жертвенных животных, возможно, обнаружили, что они достигли некоторого особого психического состояния с помощью таких методов. Вера в плацебо, как известно, исцеляет некоторых лиц от болезней.

Так что теперь, вернувшись в Бергхоф, Ланни говорил с Рудольфом Гессом, и слушал его размышления о звездах с их путей, которые сражались против Сисары,[90] а теперь сражаются за Адольфа Гитлера и его Национал-Социалистическую Рабочую Партию Германии. Ланни заметил: "Мне только что рассказали о замечательном прорицателе в Мюнхене, молодом румыне по имени Реминеску. Вы когда-нибудь слышали о нем?" Когда нацист ответил отрицательно, Ланни сказал: "В городе есть картины, которые я хочу посмотреть, и я мог бы там остаться и попробовать его, если вы не возражаете, что я нарушу закон".

"Сейчас все средства хороши", ответил собеседник без тени улыбки. "В эти критические дни нам нужны любые советы".

Находящийся вне закона интерпретатор звезд арендовал себе кабинет в жилом районе, постепенно превращавшемся в район любовных свиданий и искусства. Небольшая вывеска на двери характеризовала его, как "френолога[91]", а его комната была украшена привычными схематическими изображениями головы в обрамлении писем от довольных клиентов. Молодая женщина ответила на звонок в дверь, а затем исчезла, и сразу же появился астролог. По мнению Ланни, ему было до тридцати. Довольно хрупкий смуглый парень с нежными чертами лица и заискивающим поведением. Он носил обычный темный деловой костюм, и, видимо, не собирался устраивать всякие фокусы-покусы. Когда Ланни сказал, что хотел бы получить свой гороскоп, и пообещал держать всё втайне, то собеседник посмотрел на него и спросил: "Вы иностранец?" Когда Ланни ответил: "Да", тот сказал: "Мой тариф десять марок". Ланни вынул банкноту и заплатил заранее.

Затем началась обычная канитель. Посетитель предоставил сведения о годе, месяце, дне недели и часе своего рождения, согласно тому, что рассказала ему его мать. Человек достал свои графики из ящика и стал колдовать над ними, делая заметки и расчеты. Тем временем Ланни наблюдал за ним, молча и думая: "У него есть еврейская кровь", но об этом не принято спрашивать в Нацилэнде. Ланни подумал: "Он выглядит озабоченным и несчастным". Ему сказали, что у гестапо были списки всех медиумов и экстрасенсов в Фатерланде, и гестапо затрудняет им жизнь.

Внезапно мужчина встал и придвинул стул ближе к посетителю. — "Вы не возражаете, если я подержу вашу руку?"

Ланни согласился, и его рука была взята собеседник мягкой и теплой рукой с чувствительными тонкими пальцами. Он не смотрел на Ланни, а закрыл глаза и сидел, не двигаясь. Ланни подумал: "Он совсем не доверяет своим звездам". Он задался вопросом, как и много раз до этого, существуют ли колебания какой-то неясной природы, которые исходят из человеческих рук или из его мозга? И если это так, то как их получить и интерпретировать? Он был уверен, что что-то произошло.

Внезапно мужчина заметил: "Вы американец? Когда Ланни ответил, он добавил: "Но у меня есть ощущение, что вы родились совсем близко отсюда".

Это было попадание яблочко, Ланни родился в Швейцарии в более ста километрах от Мюнхена. "Да", — признался он, и астролог попробовал еще один выстрел. — "Звезды говорят мне, что вы родились богатыми, и стали ещё богаче".

Но это, возможно, можно было понять из внешнего вида и поведения Ланни. Он сдержанно ответил: "Понятия богатства явно относительны". На что астролог ничего не ответил. Вместо этого он заметил: "Похоже, что вы были женаты дважды".

К этому времени в мире осталось только четыре человека, которые могли знать этот секрет: Нина и Рик, Монк и президент Соединенных Штатов. Даже если предположить, что Реминеску признал Ланни, что было маловероятно, что он мог узнать о тайном браке в Англии под вымышленными именами?

Ланни рискнул и сказал: "Только один раз". Собеседник пожал плечами и ответил: "Я могу сказать только то, что говорят звезды". Клиент был достаточно любопытен и спросил: "Смогу ли я снова жениться?" Ответ был таков: "Вы можете желать, но я сомневаюсь, что вам это удастся". Ланни подумал: "Я снова влюблюсь не в ту женщину?" Такова была его несчастная привычка.

Следующее заявление было сделано с внезапностью выстрела. — "Вы умрете в Гонконге".

Оказалось, что Ланни Бэдд знал об этом удалённом городе не больше его названия. Он сказал: "У меня нет никаких оснований для поездки в это место".

"Вы найдёте причину". — был ответ. — "И вы умрете там. Так говорят звезды".

— Я надеюсь, что это не будет слишком скоро".

Астролог вернулся и изучил свои графики. Затем он объявил: "Это будет, когда Сатурн будет в созвездии Тельца, где-то через три — четыре года".

"Я не пытаюсь быть умным", — ответил Ланни. — "Я искренне интересуюсь возможностями предвидения, и хотел бы понять ваши методы. Предположим, я принимаю ваше предупреждение и должен воздержаться от поездки в Гонконг, смог бы я таким образом обмануть эту судьбу?"

— Никто не может обмануть свою судьбу. Если бы вы смогли воздержаться от поездки, то этого не было бы в звездах. Будет какая-то важная причина для вас поехать, и вы поедите.

Ланни улыбнулся. — "Вам не следовало бы слишком убеждать меня, в противном случае вы сами могли бы разрушить планы звезд".

— Если бы смог убедить вас, то этого не было бы в звездах. Вы не примите мое предупреждение, а уйдёте, сказав себе, что это глупость.

"Я, конечно, вспомню это, если я когда-нибудь буду на пути в Гонконг!" — сострил Ланни.

Этим и должен был закончиться сеанс. Но посетитель не был удовлетворен. Он был заинтригован утверждением, что был дважды женат, хотя никогда не обсуждал или даже упоминал об этом. Он достал из кармана еще одну банкноту в десять марок и положил её на стол. — "Меня очень интересует этот предмет, герр Реминеску. Могу ли я оплатить ваше время, чтобы вы поговорили со мной немного дольше?"

— Конечно, mein Herr. Что я могу вам ещё сказать?

— Мне интересно, какую часть в ваших сообщениях играют звезды, а какую часть может играют телепатия или ясновидение или какие-то другие средства. Держите ли вы, как правило, руку своего клиента?

Молодой человек признался, что, когда звезды не дают ему удовлетворительного ответа, то он его получает с помощью своей таинственной "интуиции". Он рассказал немного о себе и о своей подготовке, а Ланни в свою очередь, дал ему свое имя и назвал себя в качестве эксперта по покупке картин в Мюнхене. Они вызвали симпатию друг у другу и поболтали, хотя уже прибыл клиент и ожидал собеседника. Ланни собирался уходить, когда астролог вдруг воскликнул: "Герр Бэдд, могу ли я надеяться на вашу доброту. Я в беде. Я боюсь, и мне очень нужен совет".

"С удовольствием", — сказал Ланни, и вернулся на свое место. После чего его собеседник изложил историю своих трудностей с немецкой полицией. Это не было связано с его незаконной профессией. Эту трудность можно избежать выплатой небольшой взятки. Он постоянно путешествовал туда и обратно между Мюнхеном и Бухарестом, имея клиентов в обоих городах. И теперь полиция обвиняет его в том, что он вывозил контрабандой драгоценности из Германии. Он признался, что однажды он вез небольшой пакет для богатого клиента, но не имел ни малейшего представления, что содержал пакет или что он нарушил какое-либо правило. Его вызывали три раза на допрос, и теперь они не дают ему разрешение на выезд и держат его в состоянии тревоги неделю за неделей.

Это была достаточно обычная история, но не та вещь, в которую Ланни мог позволить себе вмешаться. Астрологическая наука или параномальный дар не могли бы удержать человека от небольшой контрабанды на стороне. Конечно, если он это сделал. Он искренне настаивал, что не знал, что он делает. Без сомнения, очень эффективное гестапо вело наблюдение за ним в этот момент, и Ланни не хотел попасть в их список в качестве подозреваемого в контрабанде. Он сказал: "Мне очень жаль слышать о вашей беде, герр Реминеску. У меня нет влияния на немецкие власти, но я есть одно предложение. Я знаю одного видного человека, который интересуется астрологией, и если вы сможете представить ему убедительный гороскоп или сеанс, по вашему выбору, то сможете завоевать его доверие, а затем рассказать ему свою историю, как вы рассказали её мне".

"О, господин Бэдд", — воскликнул собеседник, — "У меня нет слов, чтобы высказать вам свою благодарность! Когда придёт этот господин, и как его зовут?"

— Он может предпочесть не давать своё имя и прийти анонимно, как и я. Я расскажу ему об обстоятельствах, и он выберет как ему лучше связаться с вами.

— Vielen, vielen Dank! Я прошу вас не затягивать слишком долго. Вы знаете, как быстра нацистская полиция, и никогда нельзя знать, что от них ожидать.

Ланни хотел было спросить, почему интерпретатор звезд не получит свой собственный гороскоп и не выяснит, собирается ли он умереть в тюрьме Штаделхайм или Дахау. Но это было бы не очень любезно, а сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт всегда был любезен, когда у него был свободный выбор.

Ланни вернулся к своему другу заместителю фюрера и сообщил: "Это действительно экстраординарный астролог. Он рассказал мне много замечательных вещей. Я уверен, что у него не было возможности узнать мое имя или что-нибудь обо мне. Он сказал мне, что я умру в Гонконге, и это действительно заставило меня вздрогнуть, потому что у меня есть старый школьный друг, который живет там и умолял меня совершить кругосветное путешествие и нанести ему визит там. Я совершенно серьезно намеревался сделать это, но теперь думаю отказаться!" Ланни изобрел этого друга из Гонконга в качестве замены для второго брака, который он считал подлинным случаем какого-то чтения мыслей, но о котором он не мог рассказать.

"То, что вы говорите, мне чрезвычайно интересно", — ответил смуглый заместитель. — "У меня сейчас накопилось много вопросов, которые я хотел бы спросить у своей судьбы".

"Тогда лучше не откладывать", — рискнул Ланни. — "Я имел беседу с этим парнем после того, как он сделал мне гороскоп, и кажется, что у него неприятности с полицией, и он попросил у меня о помощи".

— Из-за своей профессии?

— Нет, его подозревают в контрабанде драгоценностей из страны. Он рассказал мне правдоподобную историю, но у меня, конечно, нет средств проверить, насколько это верно. Я сказал ему, что не могу иметь ничего общего с этим вопросом, потому что являюсь иностранцем. Но я сказал, что у меня есть видный друг в Германии, глубоко интересующийся астрологией, и что я расскажу этому другу об этом случае. Естественно, я не дал ему ваше имя или какой-либо намек на вашу личность, так что вы можете делать по этому поводу, что хотите.

— Спасибо, герр Бэдд. Дайте мне имя и адрес этого человека, и я сделаю запрос, и, возможно, нанесу ему визит. Или, возможно, передам ему необходимые данные и позволю ему поработать над проблемой. Я ужасно занят в настоящее время.

"Когда вы так загружены, вам нужна помощь от звезд", — заметил друг философ.

Когда два могучих борца борются на ковре, схватившись в неразрывной схватке, тяжело дыша и напрягаясь изо всех своих сил, они качаются туда и сюда, и их мышцы рельефно выделяются, вены, как будто рвутся сквозь кожу, а глаза вот-вот высочат из орбит. Они постоянно увеличивают свои усилия, и вот оказывается, что один начинает медленно уступать, но вдруг к нему приходят новые силы, и он не сдаёт своих позиций. Зрители этой схватки ловят их тяжёлое дыхание и качаются таким же образом и силой своего воображения представляют их физические усилия. Так теперь происходит на дипломатической арене Европы, где когда-то побитый чемпион Антей касался земли и возобновлял свои силы и продолжал драться, несмотря на то все ставили против него. Он решителен, чистосердечен и целенаправлен, в то время как его противник размягчился за счет своей простоты, растерялся и не решился использовать свои силы, которыми он обладал.

Ланни Бэдд наблюдал эту международную схватку с удобного места. Стучали телеграфные ключи, гудели телефонные провода, носились курьеры на мотоциклах, автомобили привозили важных посетителей. Смысл этих сообщений распространялся полусекретным шепотом по всему Бергхофу. Никто никогда не обладал таким искусством заводить друзей, как сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Как американец, он считался нейтральным, даже своего рода арбитром, апелляционным судом, лицом, не связанным прецедентами и конвенциями. "Вы видите, что они делают с нами?" — говорил придворный врач, когда кое-кого из судетских немцев побили в кабацкой драке, а доктор Геббельс опубликовал об этом на первых страницах всех газет Фатерланда. "Sehen Sie, Herr Budd!" — воскликнул сам фюрер. — "Я принимаю ваши советы и стараюсь быть умеренными, а они доводят мой народ до отчаяния". Человек, который верил своим выдумкам о зверствах!

Фюрер сел на самолет и вылетел в город Кель в Рейнской области проинспектировать новые укрепления, которые он спешил завершить, противостоя линии Мажино. Кель, его название гремело, как колокол в душе Ланни, ибо именно на этом мосту через Рейн нацисты передали ему то, что осталось от Фредди Робина после всех пыток и мучений. Всего четыре года назад, а сколько воды утекло под этим мостом. И сколько надежд Европы уже утекло навсегда! Фюрер вернулся в ярости, потому что французы ответили на его инспекцию, выдвинув больше войск к границе. Что еще он мог ожидать, этот вопрос никто не осмеливался задать ему.

Дипломаты и "исключительно частные лица" летали туда и сюда между Прагой, Берлином, Берхтесгаденом, Лондоном и Парижем. Генлейн и Риббентроп прибыли с отчётом своему фюреру, и Ланни получил представление о нём. Гесс рассказал ему, что они доложили о новых предложениях чешского правительства. Они делали всё возможное, чтобы удовлетворить немцев. Немцам предоставлялись всякого рода равенства, политическое и образовательное, и полное местное самоуправление во всех кантонах. Всё возможное, что соответствовало сохранению целостности Чехословацкой Республики. Но именно этого не хотели нацисты, потому что они не доверяли чехам и считали их существами низшей расы.

Ланни особенно интересовало, какую роль играл лорд Ренсимен из Доксфорда в этой дипломатической схватке. Это "частное лицо" с мощной поддержкой своего правительства имел целью получить от Праги ряд уступок, которые практически означали бы конец республики и ее демократических институтов. С одной стороны, они должны были уничтожить свободу слова в стране. Поскольку нацисты были недовольны, что коммунисты и социалисты и евреи говорят правду о том, что делали нацисты. Кроме того, должен быть положен конец союзам с Россией и Францией, а также должны были заключены коммерческие договоры с Германией, которые поставили Прагу в экономическую зависимость от Берлина. Это были вещи, которые хотели получить нацисты. А благородный английский джентльмен отказался от занятий парусным спортом в Каусе, чтобы приехать и объяснить давнему союзнику Британии, что он должен сдаться и стать рабом Германии.

Как только Ланни получил эту информацию, он сказал своему другу Гессу, что у него картинный бизнес в Мюнхене, и он воспользуется этим случаем, чтобы еще раз посетить румынского астролога. Он хотел бы остаться на ночь, чтобы посетить концерт, добавил он, забрал сумку и свою портативную пишущую машинку в свой автомобиль и укатил. Но направился он не в Мюнхен. Убедившись, что за ним не следят, он повернул на юг в высокие горы Австрии и оттуда вверх по долине Инн до швейцарской границы. Переехав через Верхний Рейн, он остановился в маленькой гостинице, получил комнату и пошел работать над своим большим отчётом в двух экземплярах, по одному для Рика и для Гаса. Опасаясь, что стук его машинки, возможно, привлек внимание, он поехал в другой швейцарский город, где он бросил письма в почтовом отделении и быстро исчез. Само собой разумеется, что его имени не было в письмах, ни внутри, ни снаружи.

На следующее утро он добрался до Мюнхена, и во второй половине дня посетил кабинет звездочёта. Молодая женщина отворила дверь, и в тот момент, когда она его увидела, воскликнула: "Ach, Herr Budd! Die Polizei!" Она была растеряна, и ее лицо выражало страх, который мог бы быть за себя, а также за ее работодателя.

Ланни ничего не сказал, пока он не вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Потом: "Расскажите мне, что случилось".

— Позавчера пришли два гестаповцы и забрали его, и это все, что я знаю.

— Они не сказали, в чём его обвиняют?

— Они пошли наверх, чтобы позволить ему упаковать сумку. Я не слышала, что они там говорили. Они ничего не сказали мне, а я, конечно, боялась спрашивать.

— Вы не навели справки?

— Du Lieber Gott! Какие справки, только, чтобы меня арестовали тоже?

Ланни сказал ей: "Я наведу справки и посмотрю, смогу ли я что-нибудь узнать". С этими словами он извинился и ушёл.

Но он дошёл только до своего автомобиля. И садясь в него, увидел, как у тротуара остановилось такси. Из него вышел астролог с чемоданом в руке. "Gruss Gott, Herr Budd!" — воскликнул он. Он заплатил водителю, а затем повернулся к Ланни. — "Um Gottes willen, kommen Sie herein!"

Они вошли в дом, Реминеску открыл своим ключом. Он мимоходом поздоровался с женщиной, посвятив свои мысли целиком Ланни. Закрывшись в комнате, он опустился на диван, восклицая: "Иисус Христос!" Он вынул носовой платок и вытер лоб. — "Что за приключение!"

"Я надеюсь, что они не относились к вам слишком плохо", — сказал Ланни, стараясь быть общительным.

"Они относились ко мне, как будто я Парацельс, Пифагор и Трисмегист в одном лице", — ответил астролог. — "Но упаси меня Бог от такого гостеприимства в будущем!"

"Расскажи мне об этом", — предложил посетитель без смущения за своё любопытство.

Еще возбуждённый молодой человек закурил и сделал пару быстрых затяжек, а затем начал любопытный рассказ. — "Позавчера пришли два гестаповцы и приказали мне идти с ними, не задавая никаких вопросов. 'Возьмите с собой все ваши графики и книги', сказали они, я их взял с собой. Они привезли меня, вы себе представить не можете куда, в Отель Vier Jahreszeiten, который, как мне сказали, теперь управляется гестапо. У меня был самый элегантный люкс с амурами на потолке, а майор СС Мертвая голова или что-то в этом роде отдавал почтительно мне честь 'Мои извинения, герр Реминеску. Я выполняю приказы сверху. Желательно, чтобы вы подготовили гороскопы для некоторых важных персон. Пока вы будете делать это, вы будете моим гостем, и вам будет предоставлено всё, что пожелаете в пределах разумного. Вы не понесёте никакого ущерба, но, к сожалению, необходимо, чтобы вы оставались в этом номере, пока работа не будет завершена. Я предоставлю вам данные о рождении двенадцати человек и, когда ваша работа будет завершена, я отправлю её заказчикам, и если она будет признана удовлетворительной, вам будут выплачено двести пятьдесят марок, и вы получите разрешение на выезд, на который, я понимаю, что вы подали заявку'. Вы когда-нибудь слышали что-либо подобное этому, герр Бэдд? "

Ланни должен был признать, что это было новинкой в его опыте.

— Так передо мной появился машинописный список, и я разложил свои диаграммы и начал работать. Такой еды я никогда не ел, и такой мягкой постели с вышитыми льняными покрывалами я никогда не видел за пределами музея. И сигареты, шампанское, коньяк. Я жил, как персидский шах, или, может быть махараджа Индура. Но там я сидел, и мурашки бежали по всему моему телу, и пот заливал мне глаза, и я едва смел дышать. Когда я пробежал глазами даты рождения, и я не осмеливаюсь сказать вам, что я увидел.

"Я могу догадаться, если вы позволите мне", — улыбнулся Ланни.

Собеседник посмотрел на него с тревогой, а затем шепотом промолвил: "Bitte, sprechen Sie leise!"

Ланни ответил шепотом: "20 апреля 1889 года". Собеседник кивнул, и страх охватил их обоих, ибо это был день, когда родился последний и единственный сын у таможенника из Браунау Алоиса Шикльгрубера, который изменил свое имя на Гитлер.

"Было бы несправедливо спрашивать меня, что мне сказали звезды, или то, что я записал", — пробормотал астролог, и посетитель ответил: "А я и не спрашиваю".

Через несколько мгновений, Ланни продолжал: "Помните ли вы другие даты?"

— Они отобрали список у меня, но, конечно, они не вытащить эти даты у меня из головы. Тем не менее, я бы не рискнул дать их вам. Владение ими может быть очень опасно для вас.

— Вполне возможно, герр Реминеску. И вы можете быть уверены, что я буду держать всё в секрете, по крайней мере, пока вы не окажетесь в безопасности у себя на родине. Я понимаю, что ваше присутствие указывает на то, что вам удалось порадовать высшие силы.

— Я сделал все возможное, и двенадцать гороскопов забрали рано утром. Некоторое время назад офицер пришел и сообщил мне, что работа была в порядке, но есть некоторые дополнительные вопросы. Мне дали их в письменной форме. Я написал ответы на том же листе, а затем он заплатил мне деньги и сказал мне, что я свободен, и что моя выездная виза будет мне доставлена. Так что я здесь, и я жду. Как вы думаете, они действительно доставят её?

— Я не знаю, мой друг. Но если бы я был на вашем месте, то не стал бы упоминать об этом случае кому-либо еще. Случилось, что я хорошо храню секреты. Я предполагаю, что то, что случилось, было результатом моих усилий, чтобы помочь вам. И я думаю, что мне лучше больше не пытаться. Я просто скажу, что вы нездоровы и были не в состоянии выполнить работу для меня сегодня. Позвольте мне дать вам мой домашний адрес во Франции, так что вы можете написать мне, и мы не будем терять связь друг с другом. Не записывайте, его легко запомнить.

Звездочет сказал, что у него хорошая память, и Ланни продиктовал ему: "Жуан-ле-Пен, Приморские Альпы, Франция". Потом они крепко пожали друг другу руки и расстались навсегда.

Все в Бергхофе, кто имел право иметь мнение о дипломатической ситуации, хотел обсудить её с Ланни Бэддом. Они обнаружили, что он знал практически всех, кого они могли бы назвать в Англии и Франции. Так он оказался еще раз в той позиции, которую занимал на Парижской мирной конференции, переводчика не только языков, но и знатока личностей и национальных особенностей, нравов, климата, органов государственной власти, правительств. Услышав его слова, что британские народные массы находятся в патологическом состоянии, молодые нацисты, обслуживающие поместье, которые были воспитанные на идее непогрешимости фюрера, внезапно оставили свои восхваления и беспокойно посмотрели на Ланни, спрашивая: "Разве такое действительно может быть в Великобритании? Как можно быть великой нацией без непререкаемой власти, без кого-то, кто знает, что надо делать?"

Это казалось им опаснейшим делом, совсем, как еврейский большевизм. Но хорошо замаскированным. Нацисты собирались покончить с этим в один прекрасный день, и единственный вопрос был, когда и каким образом? Если им в голову приходили мысли, что они двигаются слишком быстро и могут подвергнуться опасности, то они тут же их выбрасывали из головы. Потому что, конечно, фюрер знает всё, фюрер всегда прав. Ведь невозможно представить, чтобы англичане были настолько глупы, чтобы рисковать бросать вызов ВВС Германии? И из-за такого политического уродства как Чехословакия? Unsinn!

Ади столкнулся с одним из самых труднейших решений в своей жизни. Оно может привести его к победе или разрушить все, что он совершил до сих пор. Он был в постоянном нервном напряжении, и его сотрудники, если могли, старались не попадаться ему на глаза. Он общался с Ланни через Гесса, который задавал различные вопросы о Рансимане, Чемберлене и сэре Невиле Хендерсоне, британском после в Берлине. Однажды он спросил, может ли мадам снова приехать в Бергхоф. К сожалению, мадам лежала с гриппом в Бьенвеню и не могла перенести путешествие, даже, чтобы помочь определить судьбу Европы.

Затем пришла королевская команда, герру Бэдду отправиться в поездку с фюрером в конце дня в то время, когда великий человек, как правило, ходил гулять со своими собаками и своим daimon. На этот раз он и его гость ехали на заднем сиденье, а адъютант на переднем сиденье рядом с шофером. Они ехали по дороге, которая вилась по склону горы, делая крутые повороты. Ланни быстро понял, что это была за дорога. "Я вижу, что вы не забыли свои обещания, герр рейхсканцлер", — рискнул он, и ответ был: "Niemals".

Они поднимались на Кельштайн. Но, не доходя около ста пятидесяти метров до вершины, дорога вдруг резко свернула прямо в склон горы.

Там дорогу преграждала большая бронзовая дверь, по-видимому, управлявшаяся фотоэлементом. Она сдвинулась назад, раскрывая грот, высеченный в твердой породе с вымощенным полом и бетонной стеной. Достаточно большой для въезда и разворота нескольких автомобилей. Освещенное отражённым светом место тепло светилось. Когда Ланни вышел из машины, он увидел на дальнем конце еще одну бронзовую дверь, которая также открывалась автоматически. Он вошел в лифт, достаточно большой, чтобы вместить восемнадцать человек. Но на этот раз там ехали только двое. Фюрер нажал кнопку, и они стояли, молча во время путешествия вверх через сердце горы.

Когда двери открылись, они вошли в большую гостиную, бывшую частью виллы со спальней, небольшой кухней и комнатой для двух слуг. Вилла была расположена на самой вершине горы, и её можно было разглядеть только с воздуха. Вокруг виллы была терраса, с которой можно было рассмотреть то, что, казалось, всеми горами Европы. Рельефная карта глубоких долин и вздымающихся гор. Вся глубокого зеленого цвета, испещренная ярко-голубыми маленькими озерами и разного цвета селениями, расположенными в долинах и домами вдоль склонов. Ланни как зачарованный смотрел на всё это и даже крикнул несколько раз: "Herrlich! Herrlich!"

Ади Шикльгрубер, бывший ефрейтор, создал это и владел этим. Мысль, что он не должен гордиться этим, никогда не приходила ему в голову. Его сердце переполнялось, и самые глубокие струны его души трепетали от его любви к горам и лесам, к музыке, к Herrenvolk и своему собственному правлению. Он слышал эту грандиозную гармонию звуков, с которыми скандинавские боги возносились по радуге в Валгаллу. Он слышал музыку ковки меча Зигфрида: "Nothung, Nothung, neidliches Schwert!" Как могли люди, имевшие такую музыку, призывающую их к славе, отказаться от своей судьбы?

Они сидели в двух полосатых холстяных креслах и наблюдали за закатом солнца. Золотой и розовый цвет заката становился темно-красным, а затем бледно-фиолетовым. Фюрер нацистов заявил: "Это капиталистическая эпоха умирает перед вашими глазами. Люди думают, что для меня значит только Национальная половина названия моей партии, но поверьте, я не собираюсь устраивать миру сюрпризы. Мне хватит сил сдержать каждое обещание, которое я когда-либо делал".

— Я верю в это, Exzellenz. У меня нет сверхъестественных способностей читать в звездах будущее, но я вижу изо дня в день, как оно наступает.

Это был капкан, который поставил Ланни, и ноги его хозяина немедленно попали в него. — "Скажите, герр Бэдд, верите ли вы во влияние звезд на человеческую судьбу?"

— Для меня это всегда была проблемой, герр рейхсканцлер. Я не могу найти никаких научных объяснений этому. Но у меня были случаи, когда делались удивительные предсказания, и они сбывались. То же самое случалось с моими друзьями, и я вынужден сделать вывод о том, что есть силы, которых я не понимаю. Как раз на днях, к примеру, я зашёл совершенно случайно к молодому астрологу в Мюнхене, и он составил гороскоп для меня. Я уверен, что он ничего не знал про меня, и то, что он рассказал мне, не могло быть догадкой.

— Расскажите мне об этом.

— Ну, в самом начале он сказал мне, что я американец, но родился недалеко от Мюнхена. Но в Швейцарии не рождается много американцев. Я уверен, что на мне не написано, что я не мог войти в этот мир в доме моей матери на Ривьере или моего отца в Коннектикуте.

Ланни продолжил рассказывать удивительную историю, которую он частично выдумал о Гонконге. Как и следовало ожидать, что фюрер должен выразить любопытство относительно такого способного астролога: его имя, возраст, личный облик, характер, и какое мнение о нём сложилось у Ланни. "Некоторые из моих друзей интересуются этой тематикой, и, возможно, пожелают посоветоваться с ним", — объяснил великий человек. И Ланни тактично воспринял это. Он задался вопросом: Не собираются ли взять Реминеску ко двору? И если такая судьба выпадет для него, то его пригласят или заставят?

Но нет, это было не так! Фюрер всех немцев уже получил свой гороскоп, и пытается понять, в какой степени он мог доверять ему. В такой самый опасный кризис, перед которым робела его сокровенная душа, он нуждался в помощи сверхъестественных сил. Но так трудно понять, получаешь ли такую помощь, или стал жертвой хитрого карьериста!

— Мое собственное отношение к этим так называемым оккультным вопросам очень похоже на ваше, герр Бэдд. Я видел вещи, которые я не могу объяснить. Но я не могу доверять профессионалам, потому что среди них есть много преднамеренных обманщиков, и потому что даже честные могут не говорить мне правду, опасаясь рассердить меня.

"Так!" — подумал Ланни. — "Реминеску сделал благоприятный гороскоп, и он хочет поверить в него".

Ади продолжал: "В таких вопросах, как эти, я должен был научиться доверять своей собственной внутренней интуиции, я полагаю, этим словом я могу назвать это. Я жду, я слушаю все советы, я просчитываю все участвующие факторы, а затем вдруг как будто включается внутренний свет, и перед моими глазами каждая вещь становится ясной. В такой момент надо действовать, и я никогда не позволю себе сомневаться".

— Это то, Exzellenz, что мир согласился назвать гением.

Это было похоже на прикосновение к кнопке, вызывающей лифт, чтобы подняться через сердце Кельштайна. Адольф Гитлер начал говорить о гениальности. Он обсуждал Рихарда Вагнера, величайшего музыканта, который когда-либо жил. Он обсуждал Карла Хаусхофера, величайшего ученого, к счастью, до сих пор живущего. Он назвал Наполеона военным, а Бисмарка политическим гением. Вскоре он объяснял трудности сочетания этих различных видов в одно целое. Это было то, что случается только один раз в тысячу лет или около того. И когда это происходит, то открывается новая эра в истории человечества. Такую эпоху создает он сам, создатель НСДАП.

Сын Алоиса Шикльгрубера не извинился за эти слова. Он заявил прозаичным образом, что это была правда, а он всегда говорит правду. Кроме, конечно, политических вопросов, которые необходимо подкреплять сложными механизмами притворства. Но здесь, в присутствии доверенного друга, бывший постоялец дома для бездомных Вены сказал то, что открыл ему этот энергичный дух, который обитал в глубинах его личности. Этот на вид слабый, скорее обрюзгший человек с носом картошкой и плохо растущими небольшими усиками увидел себя в зеркале своей души героической фигурой в сверкающих доспехах и был воодушевлён этим возвышенным видением. Стоя с непокрытой головой под первыми бледными звездами в сумеречном небе, он указал на них и воскликнул: "Вы, небесные тела, когда-то управляли судьбами людей. Но теперь пришел человек, который определит свой путь. И кто может сказать? Возможно, ему хватит сил определить и ваш путь тоже!"

Гесс пригласил Ланни быть его гостем на Parteitag, огромной недельной оргии расизма и реакции, которую готовили нацистские главари в начале сентября каждого года для своих подчиненных. Она проходила в древнем городе Нюрнберге, в двухстах километрах к северу от Мюнхена. Съезд не сулил никаких радостей секретному агенту, но предоставлял возможности встретиться с партийными лидерами и узнать их планы. Поэтому он с удовольствием приглашение принял.

Поскольку многие люди покидали Бергхоф, он предложил нескольким сотрудникам поместья место в своем автомобиле. Так он оказался в течение нескольких часов в обществе трех молодых патриотов СС, которые никогда не знали никаких других правил и веры, кроме тех, чему учила их партия. У них были весьма фантастические представления о внешнем мире. Они и открыли своему водителю мнение Бергхофа в отношении его самого. Он должен быть тем человеком, кого выбрал фюрер на место гаулейтера североамериканского континента. Явно, что он подходил для этого, иначе, что еще может быть причиной тех милостей, которыми осыпали иностранца?

В городе, чья история насчитывала девять веков, были узкие и кривые улицы. Он казался городом сказок братьев Гримм с домами с высокими скатными крышами, остроконечными фронтонами и металлическими колпаками над дымовыми трубами. Там были церкви с высокими шпилями и всякого рода готическим изобилием. В пятиугольной башне была устроена выставка орудий пыток, включая "железную деву". Сейчас население Нюрнберга обычно в четыреста тысяч умножилось в несколько раз. Толпы партийных руководителей всех рангов, прибывали на поездах, автобусах и автомобилях. Целые палаточные города были возведены на окраине города, и армейские кухни выдавали миллионы горячих блюд каждый день. Все было сделано с немецкой обстоятельностью. Флаги на улицах были похожи на листья в лесу, и всюду были оркестры и марширующие одетые в форму люди со знамёнами и транспарантами.

За пределами города на огромном поле Цеппелин было подготовлено захватывающее зрелище. Адольф Гитлер, один из величайших шоуменов в мире, работал над этим в течение полутора десятилетий, репетируя своё шоу каждый год и внося в него улучшения. Там были праздничные убранства и декорации, как в вагнеровской опере, церемониалы и святость, как на католической торжественной мессе. Обращение ко всем примитивным чувствам, всем воспоминаниям дорогим сердцу тех германцев, живших на протяжении веков в темных лесах, где они готовились к завоеванию древней Римской империи. Это Гитлер разработал церемонию поимённого перечисления мучеников, которых Рудольф Гесс раньше озвучивал на каждом съезде партии. Это Гитлер разработал мистический обряд освящения знамён, и сам его совершал, проходя по рядам знамён и торжественно касаясь их священным Blutfahne, знаменем, который несли во время пивного путча пятнадцати лет назад, и который был окроплён кровью в том бою.

Кровь была святыней в немецкой мифологии. Это самая благородная и лучшая кровь в мире, и немцы проливали её в бою и не только для защиты Отечества, но и для расширения своих границ, так что священной крови может оказаться больше в сердцах, артериях и венах немцев. Blut und Boden, Кровь и Почва был лозунг. Древний немецкий воин, погибший в бою, возносился в Валгаллу, и это была славная смерть, а умереть в постели было неблагородно и позорно. Фюрер возрождал все эти древние варварские эмоции, и его легионы, маршируя, пели без умолку о крови, железе и о войне. — "Встань с оружием в руках сражаться, ибо для сражений мы родились!" Старый германский Бог был богом войны, который никогда не мог получить достаточно крови. А теперь было Его время, как и Его любимой новой песни, Deutschland, Erwache. "Буря, шторм, буря, шторм! В башне бьют колокола тревоги!"

Ланни ходил по улицам этого романтического старого города, родины мейстерзингеров, Дюрера и других великих художников. Теперь он кишел ордами краснолицых и потных существ мужского рода с фанатизмом в их лицах и яростью в их сердцах, furor Teutonicus, которого боялись древние римляне. У американца было довольно тяжело на душе, потому что он ненавидел войну и жестокость, он ненавидел ненависть. А эти люди были воспитаны на ненависти, их учили ей систематически со всем мастерством, которое современная наука предоставила их учителям. Всё искусство психологов и специалистов по рекламе было использовано для привития фанатизма. Одно из любимых слов Гитлера, редко отсутствующего в любой его речи, даже очень короткой.

Физически Ланни был устроен максимально комфортно, насколько человек мог ожидать, находясь при таких ненормальных обстоятельствах. Он был размещён в Deutscher Hof, месте встреч партийной верхушки. На встречах у него было зарезервировано место среди почетных гостей, куда вошли дипломаты из всех стран Земли. В течение восьми дней его топили нацистским красноречием, воздействующим на его уши с помощью ревущих громкоговорителей. Основная мысль этого красноречия была выражена в первом обращении фюрера: "Камрады по партии! Большевистская опасность разрушения наций стала наиболее угрожающей, чем когда-либо. Она угрожает миру в тысячу раз сильнее. Мы видим, в этом мире вредителей действия еврейского вируса!"

Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, пять дней непрекращающегося красноречия ненависти, с грохотом оркестров, хоровым пением песен, с парадом флагов и знамён. В пятницу вечером на фоне яркого света прожекторов в одном из огромных залов, которые были выстроены для этих встреч, Ланни услышал обращение фюрера к ста восьмидесяти тысячам своих партийных руководителей всех рангов. Он сказать им: "В то время, когда на горизонте собираются тучи, я вижу вокруг себя миллионы непоколебимых, нет фанатичных, национал-социалистов, руководство которыми вы осуществляете и за руководство которыми вы несете ответственность. Подобно тому, как я мог слепо полагаться на вас в дни нашей борьбы, поэтому сегодня Германия и я могут положиться на вас".

А на следующий день фельдмаршал Геринг обратился к лидерам Arbeitsfront, нацистских трудовых батальонов. В гостинице, в которой они остановились, он выразил Ланни Бэдду такое же желание проявлять осторожность и законность, как и в Каринхаллее, но под влиянием толпы и ярких огней, он потерял голову, бесновался и орал в течение полутора часов. Он рассказал им, сколько накопил припасов для войны, как мобилизовал рабочую силу для завершения Западного вала. Им, возможно, придется работать по десять часов в день во славу рейха. "Наша военная промышленность работает с огромным напряжением в каждой отрасли". Говоря о своих Чешских соседях, он сказал: "Это жалкая раса пигмеев без культуры, никто не знает, откуда она взялась, угнетает культурный народ. И за этим стоит Москва и вечная маска еврейского дьявола". У Ланни не было возможности спросить Der Dicke об этом внезапном изменении его настроения. Когда он спросил в гостинице о нём, то узнал, что старомодный барон разбойник переоценил свои силы и был отправлен для излечения от бронхита и воспаления ног.

Но у секретного агента были возможности говорить с другими лидерами и слушать их разговоры между собой. Он убедился, что все они как один собирались забрать не только судетские районы, но и всю Чехословацкую Республику. Он слышал, как министр иностранных дел фон Риббентроп сделал заявление по этому вопросу, которое показалось ему настолько важным, что у него был соблазн понестись стрелой к французской границе и отправить без задержки отчет в Вашингтон и в Плёс. Но такое действие могло возбудить подозрение, было бы немыслимо для Гесса, не говоря уже о самом фюрере. Разве кто-нибудь может покинуть Нюрнберг непосредственно перед заключительной речью фюрера, которого ждала вся Европа, как зов трубы архангела Гавриила.

Так Ланни остался и слышал речь, произнесённую перед наибольшим количеством людей, когда-либо собранных в одном месте. Как считалось, их там было более миллиона человек, но были утверждения, что их было значительно больше. На фоне толпы на поле Цеппелин фюрер немцев должен был выглядеть крошечной фигурой, но с помощью магии современной электроакустики его голос звучал, как гром в горах. Волны эфира разнесли его голос по всей земле, и на самом деле мало осталось мест, где цивилизованные люди их не услышали. В конце каждых двух или трех предложений слушатели могли услышать дикий звериный рев этого могучего скопления: "Sieg heil! Sieg heil! Sieg heil!"

Как обычно, когда у Ади возникал серьёзный повод, он говорил очень долго. Как всегда, он перечислял обиды немецкого народа. Как всегда, он осуждал большевиков и евреев. Как всегда, он поносил всех своих врагов и угрожал им. Он хотел устрашить Европу и особенно государственных деятелей Чехословакии и ее союзников, Англию и Францию. Про судетских немцев он сказал: "Эти немцы, тоже являются творениями Бога. Всемогущий создал их не для того, чтобы подчинить их государственному образованию, сделанному в Версале, и внешней силе, которая ненавистна им…. Их угнетают бесчеловечным и невыносимым образом… жестоко бьют… терроризируют или жестоко обращаются… преследуют, как диких зверей, за каждое выражение своей национальной жизни". Граф Чиано, если бы он услышал это, должен был опять всплеснуть руками.

Ади продолжал говорить миру, что он делает, чтобы защитить этих немцев. Строит вдоль Рейна "самые гигантские укрепления, которые когда-либо существовали". Он продолжил: "На строительстве этих укреплений сейчас работают 278 тысяч рабочих армии доктора Тодта. Кроме того, там есть, ещё 84 тысячи рабочих и 100 тысяч человек службы труда, а также многочисленные саперные и армейские части…. Эти самые гигантские усилия всех времен были сделаны по моей просьбе в интересах мира…. немцы Чехословакии не покинуты и не оставлены без защиты…. У нас есть обязанность никогда не склоняться перед внешним нажимом. Это наше обещание, да поможет нам Бог!"

Ланни хотел было уехать сразу после этой встречи и пробыть всю ночь за рулём до границы. Но даже это могло быть опасно. Он должен был сидеть в течение нескольких часов и обсуждать выступление вождя с толпой его возбужденных приспешников. Пить пиво с ними, извиняться за отсутствие способности много выпить и стремиться всеми способами оправдать их представление о себе, как о будущем гаулейтере североамериканского континента. Утром он должен был поблагодарить своего хозяина и просить его передать занятому фюреру комплименты гостя за великолепную и ясную речь. Ланни кратко объяснил, что у него неотложное дело по сделке на картины, и он скоро вернется в Мюнхен провести консультации с астрологом и посмотреть, что дальше говорят звезды о будущем национал-социалистического движения. Наконец, Ланни был свободен, как птица в полёте, или как автомобиль на одном из Autobahnen, построенным армией доктора Тодта. Прямо к границе в город Кель, где недавно фюрер рассматривал самые гигантские оборонительные сооружения, которые когда-либо существовали. Сына владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт не пригласили просмотреть на них, но ни один турист, проезжающий мимо, не мог не видеть ведущиеся работы на близлежащих высотах, не слышать рокота машин и не обратить внимание на интенсивное движение через город. Сто шестьдесят восемь лет назад город был маленькой деревушкой, и в начале весны туда прибыла большая кавалькада, пройдя весь путь от Вены, чтобы привезти пятнадцатилетнюю принцессу Марию-Антуанетту, выходящую замуж за будущего короля Франции. Тогда там не было никакого моста, и несколько сотен тяжелых карет пришлось переправлять на паромах через реку Рейн к старому собору города Страсбург.

Еще раз секретный агент представился у шлагбаума моста. Его документы были в порядке, и он въехал на французскую землю. Он не отправился в Отель-де-ла-Виль-де-Пари, потому что боялся, что кто-то может вспомнить его пребывание там с Фредди Робином. Он устроился в Мэзон Руж, заперся в комнате, достал свою маленькую пишущую машинку и приступил к работе. Что мог сделать один человек, чтобы помочь Англии и Америке осознать опасность, грозившую им? Адольф Гитлер, руководствуясь своим собственным безумным daimon и подстрекаемый болезненным тщеславием Иоахима фон Риббентропа, не остановится, пока он не сотрёт все демократические институты с почвы Европы. Ланни Бэдд заявил в своём заключении: "У него есть определенная цель не оставить в любой точке мира никого, кто мог свободно критиковать его партию или его программу".

Ланни уже тошнило от нацистов. От вида их маршей в военной форме, от звуков их криков и пения, от их запаха, исходящего из прижатых друг к другу молодых мужских тел. Его единственной мечтой было сесть в машину и уехать в Бьенвеню в студию в тихом саду с видом на закат. Там было пианино, были картины на стенах и на полках несколько тысяч хорошо отобранных книг. Вода все еще была теплой для купания. Он мог бы пойти на рыбалку с Джерри Пендлтоном, играть в теннис, и, возможно, убедить Нину и Рика приехать в гости, покатать их под парусом, и разговаривать с ними о старых временах.

Но Труди-призрак сказал: Нет. Ведь Ланни обещал помочь сохранить жизнь подполья и уберечь народ Франции и Великобритании от попадания под обаяние злой ведьмы Брехты и ее стада овец в человеческом обличии. Вне зависимости от своего счастья, он должен продолжать зарабатывать деньги и отдавать их туда, где на них рассчитывали, и поставлять Рику информацию, а не искушать его каникулами. Кроме того, была работа, за которую он взялся в Гайд-парке, чуть больше, чем год назад. Как он мог оправдаться перед ФДР, что не следит за событиями, которые сотрясали мир?

Он получил газеты из Лондона и Парижа и Берлина. Две сотни тысяч военнослужащих вермахта были на австрийской границе, обращенной к Чехословакии. Эта страна на карте выглядела колбасой. И механизированные войска, находящиеся у середины, могли разрезать её пополам за один день. Они уже сделали это в Австрии, и Ади нужно было только сказать слово, и они сделают это снова. Во всей Судетской области нацисты атаковали чешские общественные здания и забрасывали камнями чешских полицейских. Это могло быть только по приказу, а его цель была, чтобы вызвать негодование в Германии и оправдать следующий шаг фюрера. Французы проводили мобилизацию. Чем можно объяснить рокот грузовиков и танков, который Ланни слышал ночью под окнами отеля Мэзон Руж? Если начнётся война, Страсбург станет одним из первых мест, по которому немцы нанесут удар, повторяя воздушные бомбардировки, которые они основательно отрепетировали в Гернике, Барселоне, Валенсии и Мадриде. Они сделают это без какого-либо предупреждения. Такая новая стратегия называется Блицкриг, о которой Геринг и его офицеры свободно говорили. Решайся, Ланни! Восток или Запад не имеет значения, в любом месте, кроме ничейной земли между двумя армиями!

Он оставил Золтана в Берлине, пообещав связаться с ним, как только покинет Берхтесгаден. Они говорили о картинах в Мюнхене, на которые они могли бы найти покупателей. Они будут помогать друг другу и поделят комиссионные. Теперь Ланни позвонил, говоря: "Я могу быть в Мюнхене сегодня вечером". Собеседник ответил: "Я сяду на ночной поезд".

Секретный агент, упаковал свои вещи, расплатился и отбыл. Не желая привлекать к себе внимание, он поехал вниз по Рейну по французской стороне и переехал в Германию первым паромом. До Мюнхена было чуть больше трёх сотен километров, день приятной езды со свободным временем для неторопливого обеда и остановками для осмотра Шварцвальда и восхищения заснеженными Альпами с их подножиями. В промежутке между этими удовольствиями путешественник размышлял в состоянии мира, изредка включая радио, чтобы услышать "последние известия" о надвигающемся кризисе в Европе.

Бывший банковский клерк Генлейн решил урегулировать этот кризис прямыми действиями. Его последователи ограбили еврейские магазины, а правительство Чехии объявило военное положение. Тогда в среду утром Генлейн выдвинул ультиматум, требуя вывода чешских войск и полиции из Судетской области. Когда правительство не обратило внимания на это заявление, его штурмовики попытались захватить казармы и общественные здания, используя ручные гранаты, пулеметы и даже танки, которые они получили из Фатерланда. Бой продолжался весь тот день, и сто или двести человек было убито с каждой стороны. Но чешское правительство устояло. К ужину, когда Ланни достиг Мюнхена, даже нацистскому радио пришлось признать, что путч потерпел неудачу. Генлейновцы отовсюду бежали в Германию, где нацисты приветствовали их как героев и мучеников, и осуждали чехов как террористов и убийц.

У Ланни не было никаких сомнений о происшедших событиях. Он был уверен, что Генлейн и его заместитель, хорошо выдранный доктор Франк, не устраивали собственной революции, и не для себя Юппхен Геббельс приветствовал этих мучеников. Ади готовился действовать. Или, во всяком случае, он рассказал всему миру, что собирается действовать. Он не мог позволить, чтобы его блеф назвали так во второй раз, как это было в мае. Он объяснил этот эпизод в своей речи в Нюрнберге, говоря, что он позволил этому случиться, потому что не был готов. Но теперь он был готов, и мир был уведомлен. Как долго он будет ждать? Ланни догадался, что он не будет ждать больше, чем день или два, а возможно, не больше часа или двух.

Путешественник устроился в отеле Регина Паласт и заказал легкий ужин с вечерней газетой за компанию. Когда он вошел в свою комнату, то включил новую штуковину, которая появилась на рынке, портативную рацию, которую не нужно подключать к розетке или к электрической сети автомобиля. Там он услышал официальное заявление Министерства иностранных дел Великобритании, выданное мюнхенским радио на английском и немецком языках. Премьер-министр Чемберлен направил через своего посла в Берлине сообщение о том, что он готов вылететь немедленно в Германию, чтобы проконсультироваться с фюрером в попытке найти мирное решение существующего кризиса. Он попросил фюрера назвать место для встречи, и фюрер ответил, что принимает это предложение. "Соответственно, премьер-министр вылетает в Германию завтра самолётом".

Без сомнения, что в городе Мюнхен не было человека, для которого эта новость означала что-то большее, или кто мог лучше объяснить её. Президентский агент мог мысленно перенестись в Замок Уикторп и выслушать планы Седди и Джеральда о вторжении. По всей вероятности, один из них и предложил его. Они находились в состоянии растерянности, почти отчаяния. Им было трудно представить себе такого человека, как Адольф Гитлер, правящего в европейской стране. Они не знали, как можно иметь дело с ним, и даже не могли надеяться, что американский искусствовед мог бы успокоить его и умерить его гнев. Сэр Невилл Хендерсон, их посол, был бессилен сделать это. Лорд Рансимен из Доксфорда униженно потерпел неудачу. Маркиз Лондондерри, маркиз Лотиан, граф Перт, сэр Александр Кадоган, виконт Галифакс, целый ряд благороднейших и внушающих доверие английских джентльменов бывал в Берлине и Берхтесгадене в течение года, без каких-либо видимых результатов. А теперь обыкновенный мистер Чемберлен, простолюдин, производитель стрелкового оружия в Бирмингеме, собирался сделать последнюю попытку.

Ланни встречался с этим государственным деятелем только случайно, но внимательно наблюдал за его участием в государственных и общественных делах. Он был высок и худ, с тонким землистым лицом, выдающимся носом и длинной шеей с адамовым яблоком, бросающимся в глаза. Он одевался в черное и носил старомодный стоячий воротничок бабочкой. Его можно было принять за гробовщика. Так как он жил в стране, где часто идет дождь, он никогда не выходил без характерного плотно свернутого черного зонта. Карикатуристы в поисках чудачеств немедленно это отметили, и в скором времени мир принял черный зонт как символ политической точки зрения.

Такую точку зрения сам Невилл называл "практичной", хотя более правильно её можно было бы назвать "коммерческой". Конечно, в большом масштабе. Он был бизнесменом, а это означало, что он покупал вещи и продавал их дороже. Он верил в эту процедуру. Конечно, в большом масштабе. Он считал, что она будет продолжаться достаточно долго и распространится по всему миру. Всё будет работать само собой, и все проблемы решатся сами по себе. Он происходил из старинного рода торговых аристократов. Он был лорд-мэром города Бирмингема, как и его отец, пять дядей и двоюродный брат. Лично Невилл был сухим и лишённым воображения стариком, интересующимся птицами и рыбами больше, чем людьми. Он был пацифистом, который производил орудия убийства. Он считал, что может продолжать делать их в больших масштабах без их использования. Ему никогда не приходило в голову, что если его клиенты не намерены их использовать, то они перестанут их покупать.

Ланни узнал из газет, что фюрер был в Бергхофе, и не трудно было догадаться, что переговоры будут проходить там. Он мог бы позвонить Гессу и получить приглашение. Но зачем? Ему, конечно, не будет предложено выступить в качестве переводчика на этом чрезвычайно важном мероприятии, и он мог быть уверен, что в доме не будет никаких криков. Ади относился с большим уважением к английским правящим классам и самым серьезным образом хотел получить их согласие на то, что он был полон решимости сделать. Он всегда был вежлив в общении с ними, и в этом случае будет стараться изо всех сил вести себя как бирмингемский гробовщик.

Ланни мог предвидеть, что должно было произойти, как если бы он там присутствовал. Эта встреча, которой был взбудоражен весь мир, на самом деле была своего рода сценической постановкой, на репетиции которой присутствовал Ланни. Детали урегулирования были разработаны Джеральдом Олбани в Берлине и Видеманом в Уикторпе и Кливдене. Ади выдвинул свои требования, и их приняли. Данное драматическое путешествие главы британского правительства должно было иметь дело не с тем, что делать, а каким образом и когда делать. Удастся ли убедить Его Превосходительство продемонстрировать лучшие манеры поведения за столом и не хватать всё обеими руками, рискуя опрокинуть супницу? Сможет ли он убедить судетских немцев выдержать ещё несколько дней, пока мистер Чемберлен и его друзья не убедят французов, что они должны отказаться от своих обязательств перед Чехословакией, и заставить чехов поверить, что у них не осталось друзей в Европе, и что у них нет выбора, кроме как сдаться?

Вот для чего будет этот драматический полет. А когда фюрер уступит еще несколько дней, то это станет триумфом британской дипломатии, о котором раструбят миру по радио. Факты об этом, отпечатанные на машинке Ланни в одном из лондонских отелей, уже нескольких недель лежали на столе президента Рузвельта. И все, что Ланни мог получить сейчас, было бы мрачным удовлетворением, говорившим: "Я предупреждал вас об этом". А поскольку это было так, он отказался слушать чьи-либо возбужденные речи, а будет спать, а утром не предложит Золтану ехать в аэропорт и присоединиться к ликующим толпам, встречающих премьер-министра. Скорее всего, пара пойдёт смотреть картины и будет обсуждать цены и клиентов, как будто бы Европа уже не стояла на пороге второй мировой войны.

Мысли Золтана были в запутанном состоянии. Он был мирным человеком, человеком широких взглядов, хорошим европейцем, который не имел ни с кем никаких разногласий по вопросам национальности, вероисповедания или политической идеологии. Он встречал людей на приятных залитых солнцем полях искусства. Его род занятий включал одновременно и бизнес, и удовольствие. Он позволял ему передвигаться по всему западному миру. Он научился вежливо слушать, что говорят другие люди, и, если бы они попытались втянуть его в полемику, то он сказал бы им, что любитель искусства должен быть выше всех сражений. Теперь ему казалось, что мир сходит с ума, что цивилизация совершает самоубийство. Он принял за действительность сценическую постановку, получившую название "Мюнхен". Чемберлен действительно пытался сохранить мир в Европе, и Золтан ждал исхода в болезненной неизвестности. Таково было настроение среднего неосведомленного человека во всем мире, и Ланни должен был присоединиться к миллионам других, говоря: "Господи, помоги ему!"

Человек с черным зонтиком приземлился в аэропорту Мюнхена и был немедленно доставлен к бронепоезду фюрера, который отвёз его в Берхтесгаден. Везде толпы приветствовали его. В Бергхоф его доставили на автомобиле, а нацистское радио рассказало, как фюрер вышел с непокрытой головой под дождем поприветствовать его. В течение трех часов два государственных мужа сидели в кабинете Гитлера только с переводчиком. Затем официальное коммюнике объявило, что они имели "всеобъемлющий и откровенный обмен мнениями". Позже, рассказывая об этом в Палате общин, премьер-министр сказал, что у него там сложилось впечатление, что "канцлер обдумывал немедленное вторжение в Чехословакию".

Чемберлен продолжил петь: "В вежливых, но вполне определенных словах герр Гитлер дал понять, что он решил, что судетские немцы должны иметь право на самоопределение и на возвращение в рейх, если они пожелают". В этих последних словах премьер-министр повторил один из любимых обманов герра Гитлера. Нельзя было поверить, что он сделал это по наивности. Конечно, Джеральд или Седди или какой-либо другой из его постоянных сотрудников министерства иностранных дел должны были сообщить ему, что судетские немцы никогда не принадлежали Рейху, так как они покинули Германию девятьсот лет назад. А что касается "самоопределения", то этих немцев об этом никто не спрашивал. "Определились" нацистские агенты и агитаторы, и среди их определений было, что в этом регионе никогда не должен проводиться справедливый плебисцит.

Здесь был автор Mein Kampf, демонстрируя свой тезис о том, что чем больше ложь, тем легче заставить в неё поверить. По его мнению, если повторять ложь достаточно часто, то её примут за правду. Ади заставил поверить, что он был хозяином Германии, и он собирался заставить поверить, что он хозяин всех земель, где живёт какое-то количество немцев. Такова была доктрина Blut und Boden. Ади передвинул две трети своей армии к границам Чехословакии. Решился бы он на такой риск, если бы ему "не дали понять" британские государственные мужи, что они не собираются защищать эту страну? Чемберлен считал, что члены палаты общин поверят, что он рискнул бы, и, предположительно, позволят ему продолжить играть роль государственного деятеля, который спасает Европу от разрушительной войны.

Премьер-министр получил обещание, что немецкие войска не будут двигаться, пока он не вернётся в Лондон и не проконсультируется со своим кабинетом, а также с французами. Эти консультации начались и продолжались днем и ночью. Премьер Даладье и его министр иностранных дел Боннэ прибыли в Лондон. По радио было множество бесконечных спекуляций о том, что они там решали. В Германии за прослушивание зарубежных передач грозили тяжёлые наказания, но Ланни мог запереться в своей комнате отеля и убрать громкость и слушать в безопасности. Тяжелое преступление состояло в передаче услышанной информации другим лицам, а у него не было ни малейшего желания это делать.

На самом деле с точки зрения морали не так много разницы было в том, что вещали нацистские и британские радиостанции об этом кризисе. Все это было "пропагандой", служившей целям правительств, которые не хотели, чтобы их общественность поняла, что они делали. Ланни знал бледного обрюзгшего и хитрого политика, который стал премьером Франции. Он знал и его министра иностранных дел, который был в душе фашистом, а его жена выбирала немецких агентов для близких знакомств. Чемберлену не нужно будет тратить день и ночь, убеждая таких людей, чтобы одобрить предательскую сделку. Нет, они будут говорить, как "практичные" люди. Только о том, какие обещания, они смогут получить от Гитлера, которые позволили, чтобы их капитуляция казалась бы менее жалкой. И о том, как они должны представить это миру, чтобы всё выглядело менее горьким. Вот такие вопросы обсуждались в доме № 10 на Даунинг-стрит. Для Ланни это не стоило времени, чтобы лететь в Лондон и узнать детали таких переговоров.

Устав слушать ложь, агент президента надел непромокаемый плащ и вышел пройтись. Он обещал заглянуть к румынскому астрологу, а это был самый нужный час для общения со звездами. Он нашел комнаты пустыми, а привратницу не особо разговорчивой. Герр Реминеску съехал, и молодая леди также, они не оставили никакого адреса. Нет, полиция не приходила, жильцы только что съехали и ничего не сказали. Вот так это было. Ланни подумал: ''Я когда-нибудь получу письмо в Жуане". Но он никогда не получил никакого письма, и никогда не слышал ни слова о молодом исследователе мистики. Это был один из самых неприятных аспектов диктатуры, по наблюдениям Ланни ее в течение полутора десятилетий. Люди исчезали, и с ними было всё кончено для их родственников, друзей, клиентов, поставщиков, а всех остальных. Спрашивать о них было опасно. И, если это был кто-то вам не особенно дорогой, то можно было сделать правильный выбор между осторожностью и любопытством.

Итак, посмотрим на старых мастеров и получим цены на них, вызовем стенографистку и напишем письма и телеграммы своим клиентам и подождём их ответов. Не существует закона, запрещающего вывоз произведений искусства из Германии, для нацистов нужны иностранные деньги для закупок нефти, олова, каучука и других видов сырья, необходимых военной промышленности. Фатерланд испытывает недостаток в них, потому что другие страны появились там первыми и захватили желаемые колонии. Все это будет изменено в ближайшее время. А пока мы позволим любящим искусство иностранцам приезжать. Мы вежливо их обслужим, сделаем вид, что мы их любим. Но настанет День, и это будет скоро, и тогда мы отберём всё, что мы потеряли, с процентами, которые мы сами назначим.

В Мюнхене можно было услышать хорошую музыку, увидеть спектакли, посмотреть на картины. Можно также было встретить очаровательных людей, которые не приветствуют вас криками о Гитлере и не говорят глупости о крови и почве, о крови и расе, о крови и железе и о крови и силе воли. Там проживал барон фон Цинсцоллерн, у которого Ланни купил картину несколько лет назад при попытке вызволить Фредди из Дахау. Прекрасный дом барона был заложен, так что он был очень рад еще раз встретиться с искусствоведом, а встретиться сразу с двумя было для него ещё радостнее. Так как они были социально приемлемыми людьми, он не просто показал им свою коллекцию и обсудил цены, но пригласил их остаться на обед и провел большую часть дня в разговоре с ними.

Он был типичным баварцем, с круглой головой, темными волосами и глазами, и грубыми чертами лица. Общительным и любящим жизненные блага. Он получал удовольствие от жизни и продолжал получать. После того, как он убедился, что имеет дело с двумя хорошими европейцами, он рассказал им забавные истории о калейдоскопе истории, в которой он и его коллеги мюнхенцы прожили последние полвека. Монархию с её безумными правителями, мировую войну, социалистическую республику и коммунистическую революцию, демократическую республику и Националистическую революцию. Барон с улыбкой заявил, что он не мог уследить за ними всеми, и не помнит названия того режима, который они имели в этот момент.

Он был вне политики, но его, по-видимому, никогда не покидал юмор. Когда он узнал, что Ланни был исследователем оккультных вопросов, он спросил, встречался ли тот с фрейлейн Эльвирой Луст, маленькой старой леди, которая жила на Нимпенбургерштрассе здесь в Мюнхене. Её можно найти в телефонной книге, как "графолога", так как астрология была запрещена. Её скрутил артрит, но фюрер каждый раз посылал за ней машину, и ее возили к Бергхоф. Говорили, что высокопоставленные нацисты пользовались её советами, которые они хотели получать от звезд, а не от простых смертных.

Ланни не сказал, что он был гостем в Бергхофе, ибо это могло бы остановить поток городских сплетен. Он спросил о молодом румынском астрологе, которому якобы покровительствовал Гесс, но барон никогда о нём не слышал. Он заявил, что самым известным из оккультных советников Regierung была одна по имени "Эльза", которая жила через дорогу от мюнхенской квартиры фюрера. Она была беззубой и использовала пачку черных резиновых карт без рубашки. Друг барона был у неё несколько дней назад и заплатил ей десять марок только за то, чтобы она перетасовала карты и сказала ему то, за чем он пришел. А его интересовал вопрос, который интересовал всех, о возможности войны. Ее ответ содержал только шесть слов: "В этом году войны не будет". Скептически настроенный аристократ не был впечатлен, потому что он сказал, что Гесс и другие сотрудники фюрера часто бывали у Эльзы, и она, конечно, имела полную информацию об их запросах.

Так говорил барон фон Цинсцоллерн и другая зажиточная публика, с которой Ланни познакомился во время своего пребывания в этой столице хорошего пива и Gemütlichkeit. Нацистам удалось уничтожить многие свободы мюхенцев, но не их свободу шутить. И все же, как ни странно это может показаться, этот любящий удовольствия джентльмен относился с пониманием к потребностям Германии в колониях и к её праву на расширение. На самом деле прошло много лет с тех пор, когда Ланни встречал в Германии людей, которые не считали, что Германия должна была расширяться. Он решил, что последние из таких лиц, должно быть, были пойманы и были либо обезглавлены или заперты в концлагере.

Утром в понедельник 19 сентября радиостанции в Европе раструбили на всех языках о результатах обсуждений английских и французских глав правительств в Лондоне. Это был ультиматум, который был предъявлен Праге. С лицемерием, не часто встречающимся даже в дипломатическом мире, два великих правительства сообщили маленькому и беспомощному правительству, что оно должно разорвать свою страну на части для "поддержания мира и безопасности жизненно важных интересов Чехословакии". Маленькая страна должна была вернуть в рейх "районы, в основном заселенные судетскими немцами". Ответ должен быть дан "в кратчайшие сроки", на том основании, что "премьер-министр должен возобновить переговоры с герром Гитлером не позднее, чем в среду, а то и раньше, если это возможно". Ультиматум не говорил, что будет сделано правительству в Праге в случае отказа от выполнения. Предположительно, герр Гитлер будет сам участвовать в этой части процедуры.

Для Ланни Бэдда этот ультиматум был похож на сообщение о смерти Труди. Он был уверен, что услышит эту новость, и до сих пор в глубине души переживал это событие. Он выключил радио и какое-то время, энергично ругаясь, ходил взад и вперед по комнате. Затем он напомнил себе, что он был агентом президента, и вызвал по телефону Гесса в Бергхофе. Он уже написал преисполненное признательности письмо, в котором благодарил заместителя за его гостеприимство. Теперь он сказал: "Фюрер проявил величайшее искусство дипломатии". Ответ был: "Он далеко не уверен об этом. Приезжайте и скажите ему об этом". Так Ланни очутился за рулём в теплый солнечный день с мягкой дымкой над горами и без малейшего дуновения ветерка, который мог поколебать миллионы еловых иголок. Ко времени своего прибытия он уже тщательно продумал свою программу, и опять стал учтивым царедворцем и восхищённым другом.

Фюрер принимал ванну, как объяснил один из его помощников. Это было его обычаем, когда он находился под нервным напряжением. Ланни согласился, что теплая вода расслабляет, но не спрашивал, действительно ли это было так. В Мюнхене говорили, что фюрер принимал три ванны каждый день. Определенное "лечение природными средствами". Доктор этого города Буммке прописал эту схему лечения, и фюрер следовал ей, хотя поссорился с пожилым консультантом. Трудно понять, во что можно верить в Мюнхене о том, что случилось в Вене. В двух городах чувство юмора, казалось, превалировало над строгой заботой о фактах.

В большом зале Ланни встретил молодую женщину, одетую в английский дорожный костюм. Высокая, прямая блондинка с прекрасными правильными чертами лица, совершенное воплощение арийской мечты фюрера. Ланни однажды встречал ее на скачках в Англии, но она не помнила его, и он должен был напомнить ей при случае. Она была одной из двух дочерей лорда Редесдейла, горячего сторонника нацизма. Её звали Юнити Валкири Фриман-Митфорд. Её сестра была дважды замужем за сэром Освальдом Мосли, лидером Британского союза фашистов. Второе бракосочетание состоялось в Германии, с фюрером в качестве шафера. Юнити произносила нацистские речи в Гайд-парке, и газеты считали её одной из самых увлеченных поклонниц Ади. Она следовала за ним, куда бы он пошел, и сплетничали, что она собиралась выйти за него замуж, и, таким образом, привести к союзу двух стран. Было неясно, как далеко собирался Ади следовать этой программе, но было хорошо известно, что он любил смотреть на красивых девушек, а Юнити отвечала этой цели. У нее были золотые локоны до плеч, и ей было двадцати четыре года.

Ланни вежливо осведомился, что она прибыла с той же целью, что и он сам, чтобы поздравить великого человека с его дипломатическим триумфом. Он пытался заставить себя выглядеть приятным, говорил о чудесах, которым они были свидетелями на Parteitag. Но он заметил, что дама казалась беспокойной и продолжает смотреть в сторону лестницы. Внезапно она извинилась и пошла наверх, и в тот же момент Ланни заметил Рудольфа Гесса, входящего в комнату. Особо не понижая голос, заместитель заметил: "Я хотел бы кто-нибудь пнул эту суку вниз с лестницы". Так что еще раз Ланни заметил, что эти маленькие нацистские дети не всегда подчиняются предписанию любить друг друга.

Водные процедуры, по-видимому, не оказали надлежащего эффекта в этом кризисе. Когда Ланни сопроводили в кабинет фюрера, он нашел его в диком раздражении, меряющим шагами пол, щелкающим пальцами и подергивающим одной ногой. Его лицо напомнило Ланни тех, кого он наблюдал в игорных залах казино Ривьеры. Лица мужчин и женщин, которые поставили все, что они имели, на раздачу карт или поворот колеса. Гитлер делал то же самое. И моралисты, возможно, могли бы заметить, что нельзя достигнуть мировой власти, не заплатив за неё. "Diese verdammten englischen Staatsmänner!" — выпалил он. — "Можно ли верить их слову?"

"Я думаю, что в этом случае вы можете верить в то, что они говорят, Exzellenz," — спокойно ответил посетитель. — "Они взяли на себя обязательства перед всем миром".

— Да, но вы читали текст этого заявления?

"Я слышал его по радио, на английском и немецком языках". — Это высказывание предполагало, что Ланни был принят в ряды расы господ, и фюрер не будет возражать против получения им новостей из любого источника.

— Вы видели, какие трюки они вставили в этот текст? Они ссылались на плебисцит, а ведь это факт, что чехи отказались от него. Но эти оставляют его как возможность того, что чехи могут изменить свое мнение.

— Я думал, что англичане были необыкновенно проницательны, герр рейхсканцлер, они сказали Праге, что они верят их слову, и ясно заявляют, что они ожидают метод прямой передачи.

— Но тогда они продолжают говорить о переговорах, положениях о корректировке границ, и так далее. Я никогда не читал так много расплывчатых слов в моей жизни. Они делают самую большую ошибку, если они думают, что могут втянуть меня в бюрократическую волокиту и заставить меня слушать придирки тех, кого они называют 'некоим международным органом, включающим чешского представителя'. Я не потерплю никакого чешского представителя рядом с собой, пока я жив!

— Вы хотите знать мое мнение, Exzellenz?

— Конечно же, я спрашиваю его.

— Ну, вы следовали курсом законности в течение многих лет внутри Германии, и я слышал, что некоторые из ваших последователей жаловались, что у вас 'комплекс легальности'. Но вы знаете, что всё время он хорошо послужил вам, и я думаю, что он тоже послужит вам, если вы будете иметь дело с англичанами на основе законности.

— Это то, что они поручили вам сказать мне?

Ланни не должен был притворяться, что был шокирован. — "Никто в Англии не может поручать мне что-нибудь, герр рейхсканцлер. Я американец, и мой единственный интерес в том, чтобы мир возобладал в Европе. Вы не можете иметь друзей, если вы не можете заставить себя доверять им".

— Ja, ja, Herr Budd, Sie haben recht. Вы должны понимать, что я под сильным переутомлением. Они волынили со мной по этому поводу в течение нескольких месяцев. А я по своей природе человек действия.

— Конечно, но зачем человеку провоцировать войну, когда устойчивым давлением и терпением он может добиться тех же целей без войны?

— Вы правы, я должен признать это. Расскажите мне об этом потрясающем Чемберлене. Разве может человек так обманывать себя, как он?

Так Ланни пришлось пуститься в рассуждения, которые могли бы выйти из сборника Эмерсона Черты английской жизни. Он пояснил, что своеобразное сочетание религиозности и санкционированной алчности позволили человеку стать лорд-мэром Бирмингема в стадии приближающегося краха капитализма. Пожилые английские тори страшатся будущего, страшатся всякого рода изменения, и в этом кризисе не могли решить, стоит ли доверять своим дредноутам или своим молитвам. Рансимен молился публично перед отбытием в Прагу, Галифакс молился несколько раз каждый день, и жена Чемберлена молились за него в Вестминстерском аббатстве, когда он летел в Мюнхен. В то же время сорок британских дредноутов вышли в Северное море.

В ответ на прямой вопрос, Ланни сказал, что у него нет никаких сомнений, что Чемберлен уверен, что чехи вернут Германии те части Судет, где немцы составляют более пятидесяти процентов населения. Любая опасность планам фюрера исходит не от неискренности британских государственных деятелей, но от непостоянства британского общественного мнения. Возможно, но маловероятно, что разразится такая буря, и правительство будет свергнуто, а сделка отменена. "Если это произойдет, то это означает войну!" — воскликнул Ади, а его гость ответил: "Они знают это, и именно поэтому это вряд ли произойдет".

Было решено, что следующая встреча двух глав правительств должна состояться в месте ближе к Англии. Это предложение сделал Гитлер, а Чемберлен объяснил его желанием "пощадить старика не делать такой долгий путь". Местом был выбран летний курорт на Рейне недалеко от Кельна, где река протекала внутри Германии. Место называлось Годесберг, что на старо немецком означало Холм Богов. Конечно же, старых богов, богов Blut und Eisen, которых воскресили фюрер и его главный мистик Розенберг. Годесберг был излюбленным местом отдыха Ади, заботящегося о своём здоровье. Газеты сообщили, что он посетил отель Дризен не менее шестидесяти семи раз. Именно в этом месте немного больше, чем четыре года назад, он получил срочный и страшный телефонный звонок от Геринга. В результате этого он взял Геббельса и отправился в Мюнхен, где приказал убить одного из своих лучших друзей Эрнста Рёма и тысячу или более других. Те страшные дни и ночи Ночи длинных ножей, которые могли бы закончить карьеру агента президента до того, как она началась.

Ланни мог бы тактично намекнуть, чтобы быть под рукой на этих новых переговорах. Он подумал об этом, но потом решил, что делать этого не будет. Там будет стая газетчиков, а их присутствие было причиной того, чтобы быть в другом месте. Многие из старых знакомых знали его со времен, когда он был "розовым", а он не хотел объяснять им, когда и как он изменил свой цвет. Когда какой-нибудь репортер пытался взять у него интервью, он отвечал, что его визиты в Бергхоф были связаны с продажей произведений искусства, в чём фюрер считался авторитетом.

Переговоры в Годесберге начались 22-го. Гитлер остановился в отеле Дризен, и премьер-министр в отеле Петергоф на противоположной стороне реки. Чемберлен пересек реку на пароме, и они совещались весь день, после чего Чемберлен призвал к терпению и порядку в Судетах. Этого было достаточно, чтобы появились сообщения, что не все идет гладко. На следующий день пара снова встретилась, а затем премьер-министр вернулся на свою сторону реки. И они стали посылать ноты туда и обратно. Процедура, которая вызвала ещё более тревожные сообщения. Чемберлен вернулся, и они спорили весь вечер, а в половине второго утра следующего дня, когда они расстались, Чемберлен заявил: "Я не могу сказать, что это безнадежно", что выглядело столь же зловеще, каким оно могло бы быть.

Ужас распространился по всей Европе. Французские и британские правительства уведомили чехов, что они не могут "продолжать нести ответственность за совет не мобилизоваться". Что звучало, как необходимость им готовиться к войне. Испуганные чехи в спешке подчинились, а газеты Геббельса обезумели, сообщая о больших актах насилия в каждом новом выпуске. Венгры и поляки предъявили требования к части чешской территории, а русские предупредили поляков, что, если они двинутся против Чехословакии, то русские денонсируют свой пакт о ненападении с Польшей. Это было так, как это бывало в несчастной старой Европе. Народы были похожи на ряд оловянных солдатиков, стоящих близко друг к другу, при нажатии на одного упадёт весь ряд. Французы призвали до полумиллиона солдат, а в Лондоне были открыты пункты выдачи противогазов, и толпы людей собирались, чтобы их получить. Военные начали уладывать мешки с песком вокруг общественных зданий, а также рыть окопы в парках, чтобы люди могли укрыться от летящих осколков бомб. Правительственная организация, известная как Защита населения от налетов авиации начала транслировать сложные инструкции по радио и из динамиков на улицах.

Короче говоря, это была война. И что же все это значит? Ланни мог сделать предположение, что Ади высказал свои настойчивые возражения против "втягивания в бюрократическую волокиту" и "придирок международного органа, включающего чешского представителя". Он требовал право немедленной военной оккупации Судетской области, и молящийся английский джентльмен пытался удержать его, утверждая, что фюрер повысил свои требования по сравнению с тем, что было согласовано в Берхтесгадене. Чемберлен был человеком слова, в то время как Гитлер был человеком своих желаний, и это было тем различием, которое заставило их посылать ноты туда и обратно через реку.

Конечно, они попытаются надуть друг друга. У них обоих были проницательные участники переговоров, и они играли, не раскрывая карт, с будущим Европы в качестве ставки. Оба боялись, в этом Ланни мог быть уверен, но он предположил, что у Ади было преимущество, потому что он был наполовину безумен, и его ярость могла преодолеть его страх. Размышляя над этим вопросом днем и ночью, Ланни задавался вопросом, была ли эта дипломатическая дуэль вполне искренней. Не могли бы обе стороны решить, возможно, не озвучивая, что надо еще раз напугать публику, чтобы увеличить спрос на мир и уменьшить протест тех элементов в Англии и Франции, которые осуждали программу "умиротворения"? Зная, что дипломаты обсуждали между собой в течение последних нескольких месяцев, Ланни было трудно действительно поверить, что кто-то серьезно думает о войне за Чехословакию.

Мюнхен получил свою долю ужаса. У чехов были военно-воздушные силы на расстоянии менее получаса лёта. Предположим, что эти вероломные недочеловеки решатся ударить первыми, не дожидаясь, пока это сделает Herrenvolk! Лётчики маршала Геринга на Oberwiesenfeld разогревают свои моторы, а молодые люди города были одеты в форму, посажены в грузовые вагоны и увезены в сторону границы. Прекратились спектакли любимой комической оперы фюрера, Веселая вдова, которая давались каждый вечер в Театре-ам-Гарттнерплатц, с очень молодой и прекрасной танцовщицей, полностью обнаженной, выходящей на сцену через центр. Из труппы исчезли почти все танцовщики. А поощрение того, что нацисты называли "здоровым эротизмом" потерпело неожиданный провал.

В Мюнхене ежегодно проходила Октябрьская ярмарка, начинавшаяся с середины сентября и работавшая в течение месяца. В Терезиенвизе, на огромном лугу ниже выставочного парка проходили все виды общественных развлечений, известных в западном мире: Кони-Айленд, Луна-парк, Кристал Палас, Воксхолл Гарденс, Марди Гра, Барнум и Бейли, и государственные ярмарки в сорока восьми Соединенных Штатов Америки. Любому, кто хотел считаться хорошим мюнхенцем, пришлось кататься на американских горках и каруселях, слушать оркестры, бросать кокосы в головы клоунов и научиться есть баварский хрен вместе с кренделями и пивом.

Ланни и Золтан отправились туда в понедельник вечером, через два дня после того, как прекратились переговоры в Годесберге. Туда пришло четверть миллиона южных немцев, чтобы повеселиться на открытом воздухе, а также два иностранных гостя, желавших посмотреть на их веселье. Посетители забыли, что это была ночь, которую выбрал фюрер всей Германии, чтобы обратиться к своему народу, и что это будет означать для ярмарки. Весь день и до середины вечера, радость была неограниченной. Огромные толпы толкались здесь и там на фоне ярких огней и щедрых украшений. Они начинали петь по малейшему поводу и танцевали со своими Mädels везде, где был гладкий пол или дерн под ногами. Музыка звучала везде, зазывалы аттракционов зазывали, звонили колокола, ревели американские горки, а люди кричали со смехом или с притворным испугом.

И вдруг раздался рев громкоговорителей. Фюрер собирался обратиться к миру из Дворца спорта в Берлине. Все остальные звуки словно по волшебству затихли. Танцы прекратились, разговоры прекратились, и четверть миллиона мужчин и женщин замерли в своём движении. То же самое произошло со всеми другими видами деятельности повсюду в Германии. Все работы на фабриках, демонстрация всех кинофильмов, продажи в магазинах, обслуживание в ресторанах, хождение по улицам. Всё остановилось, и семьдесят миллионов человек, за исключением только младенцев, слушали один чудовищный Голос. Не слушать или уйти было преступлением, и много людей было отправлено в концлагерь. Адольф Гитлер заявил:

"Если я сейчас представляю этот немецкий народ, то я знаю, что в эту секунду весь народ, все его миллионы соглашаются с каждым моим словом, подтверждают их и делают их собственной клятвой. Пусть другие государственные мужи спросят себя, есть у них такая же поддержка!"

Этот Голос, ревущий над десятками гектаров Терезиенвизе и по всей земле по радио, рассказал не только то, что делали немецкие люди в эту секунду, но и то, что они делали в течение последних двадцати лет, и то, что их великий фюрер делал для них. В ходе речи, состоящей из шести тысяч слов, Голос использовал слова я, мне, мое и мною в общей сложности сто тридцать четыре раза. Этот голос заявил: "Я предлагал разоружение до тех пор, пока оно было возможно. Но когда оно было отклонено, тогда я принял смелое решение. Я национал-социалист и старый фронтовой немецкий солдат. В эти пять лет я фактически вооружался. Я потратил миллиарды на эти вооружения. Это теперь должен знать немецкий народ!"

Это была политика в высшей степени хитрого государственного деятеля, желавшего иметь дело только с одним врагом зараз. Поэтому в этой речи, в ультиматуме Чешской Республике, он приступил методично исключать любое другое противодействие. С Польшей, сказал он, достигнуто "постоянное умиротворение". Что касается английского народа, он надеется, что "миролюбивые силы одержат верх". Что касается Франции, не было сейчас "абсолютно никаких разногласий, стоящих между нами…. Мы ничего не хотим от Франции, решительно ничего!" С Италией, под "редким гением их Дуче, был создан "истинный союз сердец".

Расправившись со всеми этими вопросами, Голос перешёл к тому, что он назвал "последней территориальной претензией, которую я предъявляю в Европе". Эта проблема, сказал он, существует из-за "одной лжи, и у отца этой лжи есть имя Бенеш". Ложь заключалась в том, "что существует страна Чехословакия". Эту ложь рассказали государственным деятелям в Версале, и они поверили. Остальная часть длинной речи была посвящена рассказу о дуэли между этим лжецом и его ложью с одной стороны, и фюрера немцев и его правды с другой стороны. Теперь эта борьба подошла к своей кульминации. Фюрер заявил: "Я потребовал, чтобы теперь, после двадцати лет мистер Бенеш должен наконец смириться с истиной".

Первого октября, спустя пять дней, у ненавистного чеха потребовали передать Судеты Адольфу Гитлеру. Это был ультиматум, и ни одно из его увиливаний и уловок никогда не принесёт мошеннику никакой пользы. "Мистер Бенеш в настоящее время возлагает свои надежды на мир, и он и его дипломаты не делают секрета из этого. Они заявляют: 'Мы надеемся на то, что свергнут Чемберлена, что удалят Даладье, что везде начнутся революции'. Они возлагают надежду на Советскую Россию. Он до сих пор думает, что тогда он сможет уклониться от выполнения своих обязательств".

— И тогда я могу сказать только одно. В настоящее время друг против друга стоят два человека, там мистер Бенеш, а вот здесь стою я. Мы два человека разного характера. В великой борьбе народов, в то время как мистер Бенеш вился ужом по миру, я, как порядочный немецкий солдат, выполнял свой долг. И вот сегодня я стою против этого человека как солдат моего народа.

Голос продолжал благодарить мистера Чемберлена и повторять заключительные гарантии, которые были даны ему раньше. "Немецкий народ не желает ничего другого, кроме мира…. Я далее заверил его, и я повторяю это здесь, что когда эта проблема будет решена, у Германии не будет никаких территориальных проблем в Европе…. Мы не хотим чехов!"

Затем, в конце этот всемогущий голос обратился к своим верным чадам во всем рейхе:

"И поэтому я прошу вас, мой немецкий народ, встаньте стеной позади меня, мужчина к мужчине, и женщина к женщине. В этот час мы все хотим сформировать общую волю, и эта воля должна быть сильнее любой трудности и любой опасности. И если она будет сильнее трудностей и опасностей, то в один прекрасный день она победит все трудности и опасности. Мы полны решимости! Пусть теперь мистер Бенеш сделает свой выбор!"

С точки зрения ораторского искусства речь была неоспоримо решительной, и в качестве примера дипломатической стратегии, которая предшествует войне или продолжает война, она была шедевром. А как она виделась немецкому народу? Ланни как бы стал свидетелем плебисцита, проходившего на Терезиенвизе. У четверти миллиона немцев спросили, хотят ли они "быть сильнее любой трудности и любой опасности", и они отдали свои голоса, но не на словах, а действиями, которые говорят громче слов. Там не было рукоплесканий, ни приветствий, даже не одной улыбки. Четверти миллиона немцев, собравшихся для простых радостей бедных, было предложено стать героями. Мужчины, которым приказали встать стеной за их фюрера мужчина к мужчине, вели себя, как собаки, которых пнули тяжелым сапогом. Женщины, которым приказали встать стеной женщина к женщине, втянули головы, как курицы, которых облили с мыльной водой из таза.

Из Октябрьской ярмарки ушла вся жизнь. Карусели закружились, но никто не хотел кружиться. Зазывалы закричали, но никто их не слушал. Сосиски зашипели, но никто не хотел есть. Народ направился прочь. Кто-то пошел домой, а кто-то собирался в небольшие группы, говоря шепотом. Пара незнакомцев не смогла услышать, что они говорили, но их мрачные выражения лиц были достаточно красноречивы. Мужчина к мужчине и женщина к женщине, они восприняли эту речь, как войну. Но всё, что было полно тонких обманов, содержало одну неопровержимые правду, что немецкий народ не желает ничего другого, кроме мира.

Следующие два дня были кошмаром для жителей Мюнхена. Все считали, что война была неизбежна. Все, кто знал Ланни Бэдда, хотел спросить, что он думает. А он мог только ответить, что знает не больше, чем они. В душе он был уверен, что войны не будет, пока еще нет. Англия и Франция уступили, как они это всегда делали. Но эти мысли он не мог высказать даже другу и коллеге по искусству. Его выводы давно были переданы Рику и ФДР, так что теперь ему оставалось только слушать радио, читать газеты и ждать событий.

Газеты опубликовали телеграмму, которую президент Рузвельт послал Гитлеру и Бенешу, умоляя их не прерывать переговоры. По официальной версии, президент едва ли мог избежать такой позиции, и ответ Гитлера был точно в соответствии с формулой. Длинная тирада, повторяющая свои претензии к Чехословакии. Ланни представил своего шефа лежащего в постели в Белом доме, читающим огромную кипу телеграмм. И что он будет делать с ними? Поверит ли он тому, что он читал, или же он знал уже факты, которые ему сообщил его агент?

В ночь после речи Гитлера британский флот вышел в море. Это стоило много денег, и, конечно, выглядело серьезно. Тогда Польша разорвала отношения с Чехословакией, а это означало, что диктатор Польши заглотал наживку, подслащённую лестью, которую ему подбросил Ади. Польша собиралась захватить кусок разграбленной страны, а также не допустить предоставления Советским Союзом обещанной помощи жертве. Нет сомнений в том, что британские тори поддержали это действие. Меньше всего на свете они хотели, чтобы Советский Союз принял участие в успешной войне против Германии и превратил её в коммунистическое государство. Ланни вспомнил разговор между Джеральдом и Седди во время кризиса по Абиссинии. Они согласились, что не могли позволить свержения Муссолини, из-за уверенности, что какое-то левое правительство займёт его место в Италии.

Ланни хотелось быть сейчас в Лондоне и услышать, что говорят эти друзья. Но он знал, что из этого не выйдет ничего хорошего, потому что кризис закончится задолго до того, как он сможет передать что-нибудь Рузвельту. Нет, дело агента было здесь, на игровой площадке фюрера. Фюрер выйдет из этого кризиса в великолепном расположении духа и будет хвастаться тем, замышляет делать дальше. Можно быть уверенным, что заявление Ади относительно его "последней территориальной претензии в Европе" было бессмыслицей и приманкой для простаков.

Через два дня после речи из Дворца спорта премьер-министр Великобритании появился в Палате общин, чтобы представить свой доклад. Торжественно, как если бы он председательствовал на похоронах, он рассказал длинную историю своих переговоров. Его руки были полны бумаг и дрожали, когда он читал их. Он рассказал о нотах, которыми они обменивались, о сделанных предложениях, о меморандумах о своих двух поездках и том, что в них было сказано. Он заявил, что он отбросил все мысли о себе и чувстве достоинства своего поста. Он стремился сохранить мир в Европе. Он сообщил, что он только что отправил ещё одно последнее письмо Гитлеру. В нем он предложил нанести третий визит в Германию, и, заручившись полномочиями правительств Англии и Франции, увидеть, что достигнутые соглашения будут "выполнены должным образом в полном объеме и незамедлительно". Кроме того, он написал Муссолини, прося его присоединиться к переговорам, и использовать свое влияние на Гитлера "согласиться на мое предложение, которое удержит все наши народы от войны". Драматический эпизод. Как только Чемберлен достиг этой части своей речи, посыльный из министерства иностранных дел бросился вверх по лестнице к лорду Галифаксу на балконе и доставил конверт. Галифакс прочитал содержимое и передал его Джеральду Олбани, который поспешил вниз и передал его премьер-министру. Последний прочитал, и улыбка облегчения осенила его измождённое лицо. "Это еще не все", — объявил он. — "У меня есть, что сказать палате еще. Сейчас я был проинформирован герром Гитлером, что он приглашает меня встретиться с ним в Мюнхене завтра утром".

А потом наступила реакция на услышанное. Палата общин забыла все свои правила, и взорвалась приветствиями, рукоплесканиями и топотом ног. Сухой и равнодушный премьер-министр рыдал, и другие того же рода не предпринимали никаких попыток сдерживать свои чувства. В конце концов, не будет войны! Глава британского правительства собирался забыть свое достоинство еще раз и дать Ади Шикльгруберу шанс выжать из него ещё больше уступок. "На этот раз все в порядке!" — крикнул Невилл толпам, которые приветствовали его на улицах. Королева-мать вышла, рыдая. Весь народ плакал, и никто не остановился подумать, как фюрер Расы господ может использовать такой откровенный колоссальный страх войны, который выражает "дегенеративная демократия".

Для Ланни такой расклад был удобнее. Он решил не ехать в Лондон, а теперь Лондон приезжает к нему! Как только он закончил читать в утренних газетах известие о драматической сцене в палате общин, два самолета из аэропорта Хестон близ Лондона приземлились в аэропорту Обервизенфельд, и из них вышли премьер-министр и его сотрудники, включая лорда Уикторпа и Джеральда Олбани. Их решили поселить в отеле Регина Паласт, где у Ланни и Золтана были апартаменты. Оттуда многих людей внезапно выселили. Но само собой разумеется, что друг фюрера не разделил их судьбу. Два постояльца получили специальные пропуска, которые позволяли им проходить мимо охраны СС, которая окружила отель и прилегающие к нему улицы. Они могли узнать о прибытии высоких гостей из оглушительных приветствий толпы, окружавшей здание. Мюнхен ожил снова, и в сердцах всех баварцев человек с черным зонтиком уже занял место даже выше, чем фюрер.

Гитлер отбыл в своём личном поезде к границе встретиться с Муссолини и переговорить с ним заранее. На обратном пути дуче старался убедить своего партнера по Оси быть разумным. И на железнодорожной станции Дуче приветствовали больше, чем в настоящее время у него дома. Дворец Принца Карла поспешно привели в порядок для итальянского персонала, в то время как французам предоставили отель Vier Jahreszeiten под надзором гестапо. Стоял прекрасный день, повсюду реяли флаги, а радио рассказывало людям, куда идти и кого надо приветствовать. Главы трех великих держав прибыли по призыву фюрера, и все понимали, что это триумф. Все верили магии своего боговдохновенных лидера, который вел их до сих пор к благополучию и будет вести их к счастию.

Ланни послал свою визитную карточку в Седди и был приглашён в комнату его светлости для обмена торопливыми приветствиями. Идеальная арийская блондинка занималась уборкой, и гость подошёл поближе и вручил ему крошечный листок бумаги с машинописным сообщением: "Не забывай, что твой номер наверняка прослушивается". Седди прочитал и поднял брови. "В самом деле?" — сказал он на английский манер, заглатывая звуки. Ланни ответил: "Поверь мне на слово", а затем передал второй листок со словами: "Скажи Старику стоять твердо. Другая сторона отступит, если на них надавить". Уикторп приник к уху своего друга и прошептал: "Я не смогу. Все решено". Ланни протянул руку за двумя записками и порвал их на мелкие кусочки. Он бросил их в унитаз и нажал на рычаг. Эту технику он давно узнал от своего отца.

У них было время для нескольких слов о семейных делах. Ланни прочитал в лондонской газете новость о том, что Ирма подарила своему мужу сына и наследника своего великого титула и поместья. Седди был чрезвычайно горд, и, конечно, Ланни радушно поздравил его. Ланни сказал, что вернётся в Англию, как только он разделается со своими картинными сделками. Пока они беседовали, за Седди пришли, прибывшие делегации были приглашены на обед в Führerhaus, и после этого начнется обсуждение. "Люди, кажется, рады видеть нас", — заметил его светлость вслух. Это заявление гестапо примет к сведению.

Остальную часть дня и до часу ночи весь мир ждал конца этих переговоров. Заранее было известно, что фюрер настаивал на военной оккупации Судетской области в субботу через четыре дня. А что будет дальше, было неопределенно. Ланни остался в своей комнате, стараясь держаться подальше от газетчиков. Газетчики роились в гостинице и в отсутствие реальных новостей были бы рады заполучить человека, который был недавно гостем в Бергхофе. Радио сообщит результаты, как только они появятся. А пока лучше взять самую интересную книгу, которую можно было бы достать, и попробовать зачитаться и забыть страдания мира. Ланни досталась американская книга, рассказывавшая о жизни на ранчо, затерявшемся в широких открытых площадях Великого юго-запада. Какой-то турист оставил её, а Ланни углядел её на открытом прилавке магазина старых книг. Это была та часть мира, которую он никогда не посещал, но она, тем не менее, была его родиной. Несмотря на горных львов, гремучих змей, тарантулов и бандитов, он выбрал бы ее в качестве места жительства взамен любого города старой Европы на грани войны.

В первом часу ночи, те немцы, которые ещё бодрствовали, узнали по радио, что их фюрер поставил свою подпись на Пакте четырех держав, определяющий порядок передачи судетской территории Германии. Эвакуация чехов должна была начаться на следующий день и завершится в течение десяти дней. Немецкие войска должны вводиться последовательно в каждую из четырех зон, отмеченных на сопроводительной карте. Обе стороны должны были освободить политзаключенных, а также жители переходящих территорий должны за шесть месяцев решить, каким гражданством они хотели бы обладать. Все эти вопросы должны контролироваться международной комиссией, а четыре главы правительств договорились гарантировать новые границы чехословацкого государства против неспровоцированной агрессии.

Вот так мир в Европе был спасен. Три делегации, находившиеся с визитом, отправились домой в дождь. Когда англичане прибыли домой, над Букингемским дворцом была радуга в небе, а толпы пели и возбуждённо кричали приветствия. Они называли Чемберлена отличным малым, что, безусловно, должно было удивить его друзей. В ответ он сказал толпе, что это был "честный мир" и "мир в наше время". Премьер Даладье рассказывал потом, что он ожидал, что его затопчут, пока он доберётся до дома. Но его тоже приветствовали и ему пели все двадцать километров дороги до Парижа. По приезде его несли на плечах к могиле Неизвестного солдата. Лишь немногие ворчуны и чехи не видели ничего хорошего в этом урегулировании, и Ланни Бэдд знал и тех и других. Когда, позже в тот же день, он прочитал, что помощник госсекретаря США его страны похвалил этот успех, он почувствовал себя забытым человеком.

Действительно трагическое время для проницательных людей и любителей справедливости. Жадные потирали руки, а мясники точили ножи по всему миру. Отказались от всех завоеваний в мировой войне и надсмехались над всеми принципами Вудро Вильсона. Каждый день приносил свежие унижения, и агенту президента нужно было собрать все силы духа, чтобы удержаться от отказа от своей работы, от возвращения к пляжному отдыху в Жуане и больше не мешать миру катиться к чёрту своим путём.

Фюрер вернулся в Берлин, и, конечно, имел триумфальный приём. Ровно через час его войска перешли границу из Верхней Австрии, и вскоре после этого он последовал за ними, сначала в Эгер, а потом в Карлсбад. В то же время Польша выдвинула ультиматум, требуя Тешенский район, о котором в дни мирного договора Ллойд Джордж заявил, что он никогда о нём не слышал. Поляки уже запомнили это, и теперь захватили его. Венгры также начали рвать куски от поверженной туши. Нацисты получили все, что хотели, а "международная комиссия" в Берлине решала все споры нужным образом. Ненавистный президент Бенеш подал в отставку, когда стало очевидно, что он больше ничего хорошего не смог сделать для своей страны. Всё, что осталось от туши, попало в зависимость от нацистов. Пльзень был захвачен в первые дни, а большой завод Шкода стал выпускать военные материалы для следующей кампании Гитлера. Ланни Бэдд мог только слабо улыбнуться, задаваясь вопросом, как это понравилось барону Шнейдеру.

Жизнь вернулась в Мюнхен, как после ливня в пострадавший от засухи сад. Заиграли оркестры, закружились карусели, заревели американские горки на Терезиенвизе, и все настоящие мюнхенцы смеялись и пели, как в былые времена. Те, кто разрешил сомнениям в их фюрере заползти в их сердца, устыдились и пытались забыть об этом. Он был самый большим в мире чудотворцем, и отныне они будут следовать за ним, без сомнений, в уверенности, что он может делать все, что захочет с остальной частью Европы.

Золтан должен был вернуться в Париж. Но Ланни остался, потому что хотел застать фюрера в непринуждённый обстановке. А Бергхоф был тем местом. Рано или поздно он всегда возвращался, как правило, неожиданно и без предварительного уведомления. А пока Ланни занялся картинным бизнесом, делая деньги среди богатых и заводя друзей среди всех классов.

Среди тех, кого он встретил в Бергхофе, был Адольф Вагнер, гауляйтер Баварии, и один из старейших приятелей Ади. Они вместе с ним участвовали в пивном путче, и он помогал ему в Ночь длинных ножей. Он был громадным мужчиной и имел еще более громкий голос, чем Ади. Он успешно пытался имитировать голос своего хозяина и был официально известен как "Голос фюрера". Он зачитывал речи для Ади во многих случаях, среди которых были всегда открытия Parteitag. У него с войны была деревянная нога, но ему удавалось удерживать своё громадное тело на ней. "Большой Адольф" был политическим боссом того рода, к которым привыкли города в Америке, но ему не мог помешать никакой закон. Когда шел дождь в Мюнхене, а это бывало часто, у него болели культи, и он посылал католических священников в Дахау. Когда, напротив, светило солнце, он заполнял мюнхенцами огромный Дом художников, который спроектировали и построили Большой и Малый Адольфы. От него его друзья могли бы получить все, что хотели.

Художественные вкусы баварского гауляйтера отличались от вкусов Ланни Бэдда, но Ланни хранил этот факт в секрете. Буйный главарь гангстеров гордился своей любовью к культуре и назначил себя государственным министром образования, культуры и внутренних дел. Он покровительствовал всем искусствам и все художникам, особенно тем, кто был молод и красив. Тот, кто был гостем этого фюрера, не жаловался, так что у Ланни были ключи от города. Он не посещал вечеринки с пивом, ссылаясь на отсутствие потенциала. Но сейчас, когда вся Германия праздновала, он не мог не принять приглашения на прогулку на плотах по реке Изар, уникального рода экскурсию.

С ледников высоких Альп сходили чистые холодные воды, по ним сплавляли бревна из тщательно охраняемых государственных лесов. Когда поток был достаточно велик, бревна связывали между собой цепями, и они образовывали плот. Когда политический босс хотел развлечь своих друзей, то он приказывал настелить доски на такой плот, прицепить специальный вагон к поезду и компанией отправлялся на ночь в Бад-Тёльц, где их приветствовал на вокзале духовой оркестр, а арийские крестьянские девушки танцевали с ними. После завтрака с сосисками, запив его местным пивом, они шли к плоту, на котором установлены удобные пароходные кресла, а также корзины с бутербродами leberwurst и Schweizerkäse и конечно бочонок пива.

Плот выгонялся шестами в поток и проходил под мостами, заполненными ликующими толпами. Не было никаких проблем, чтобы заставить людей ликовать в Германии в октябре 1938 года! Можно любоваться прекрасными пейзажами, получить интересные впечатления, проходя через шлюзы различных плотин на реке. В монастыре нажарят речной рыбы, и, наконец, добраться до любимого места купания в Мюнхене. Там компания сойдёт на берег, а плот продолжит свой путь к прекрасному голубому Дунаю, возможно, для того, чтобы стать частью дома в Вене или в Будапеште.

Фельдмаршал Геринг построил себе шале в Оберзальцберге. Его плохой вкус позволил ему построить шале выше поместья своего фюрера. В это место он удалился для излечения от бронхита и опухших ног. Теперь он выздоровел и стрелял свиней в своём лесу. Он пригласил Ланни в гости, и Ланни с радостью согласился, но предпочел наблюдать кабанов с расстояния. Из-за этого в общественном мнении он не упал, потому что это развлечение считалось опасным, и Der Dicke был доволен показать свое мастерство и покрасоваться перед более слабыми мужчинами. Охотились на лошадях, и два егеря с винтовками ехали сразу позади готовые на всякий случай. Но ничего не случилось, а три больших мохнатых кабана были поражены в сердце метким выстрелом толстяка.

После ужина они сидели перед пылающим огнем, а охотничьи трофеи были настолько огромны, что для них пришлось вызывать тележку на резиновом ходу. Они говорили о состоянии мира, и маршал был горд примером искусства своего фюрера управлять государством, как он был горд своими собственными результатами охоты на свиней. "Был ли такой человек с начала мира?" — спросил он, и Ланни не пытался возражать. Он отложил восхищение к случаю, когда расскажет то, что он знал о рисках. Всё весело на волоске, ибо британские государственные мужи были почти сломаны давлением общественной оппозиции. Все это позволило Ланни сказать: "Я провёл несколько минут с Седди Уикторпом в Регина Паласт, как раз перед его уходом на переговоры. Это был сильно озабоченный англичанин, glauben Sie mir". Это было сленговым выражением у американцев, но как ни странно, у немцев такого выражения не было.

"Скажу вам откровенно, что я очень мало спал в течение нескольких ночей", — признался Der Dicke. — "С фюрером трудно иметь дело в такое время, у него привычка звонить по телефону, когда он не может спать".

"Что он собирается делать дальше?" — спросил посетитель.

— Weiss Gott! Я сомневаюсь, знает ли он сам.

Какой вопрос, таков и ответ, и умелый шпион быстро перейдёт к другой теме, с тем, чтобы вопрос показался случайным. Он сказал: "Газетчики приставали ко мне, и я заперся в моем гостиничном номере на все время переговоров. Я прочитал книгу об охоте на американском юго-западе, и там была одна история, которая, кажется, похожа на то, что происходит сейчас. Это было в округе Рио Нуэсес штата Техас. Человек обнаружил место, где устраивались на ночлег дикие индюки, и он пошел туда как раз на закате солнца, чтобы добыть их. Он привязал свою лошадь к дереву на некотором расстоянии и подкрался к тому месту и стал ждать. Когда взошла луна, он застрелил шесть индюков. Он связал индюков вместе и водрузил их себе на спину и понёс их через густой кустарник. Но прежде чем он удалился не очень далеко, он обнаружил, что за ним следят горный лев".

"В Техасе есть львы?" — спросил Геринг.

— Это пантера или кугуар, у него много имен. В Южной Америке пума.

— Я понял.

— У этого горного льва самый страшный рык, и человек понял, что находится в серьезной опасности, от его карабина не было никакой пользы при внезапном нападении из темноты. Существо чуяло кровь этих индюков, что означало, что оно не позволит им уйти от себя. Так что человек остановился и отрезал одного индюка и оставил его лежать на дороге. Этого хватило на некоторое время. Но затем человек обнаружил, что лев снова нагоняет его, так что он оставил другого индюка. Так продолжалось, и каждый раз, когда человек оставлял индюка, он был в безопасности на какое-то время. Потом, чтобы спасти свою жизнь, ему пришлось бросать и дальше. Наконец, он бросил своего последнего индюка. Но тогда по счастливой случайности он достиг своей лошади, вскочил на неё и, как говорят в этой стране, 'был таков'. История продолжилась, когда он вернулся домой, то рассказал своей жене о приключении, и она увидела, что он вдруг начал дрожать, она спросила: 'Почему ты дрожишь теперь, когда ты в безопасности?' Он ответил: 'Мне как раз пришло в голову, предположим, что я настрелял только пять индеек, что бы тогда случилось?'

Der Dicke ухватил смысл этой истории, прежде чем она была наполовину рассказана. В конце концов, он расхохотался так, что более громкого хохота посетитель никогда не слышал из этого широкого горла. "Wunderbar!" — воскликнул он. — "Herrlich!" Затем он добавил: "Женщина должна была ответить".

Конечно, Ланни должен был спросить: "И каков был ответ?"

— Она должна была сказать ему: 'Если бы ты вообще не настрелял бы никаких индюков, то лев никогда побеспокоил тебя.

И тогда настала очередь Ланни посмеиваться, и пара веселилась над тяжелым положением премьер-министр Великобритании, чьим карабином был черный зонтик и его индюками были названы Абиссиния, Испания, Австрия, Чехословакия и Польша, и, кто мог бы подсказать о номере шесть?

"Возможно, это будет называться Турцией[94]", — предложил сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.

Ланни думал, что хорошо знает нацистов и не ожидал никаких сюрпризов. Но Геринг ему его преподнёс. Подняв своё тяжёлое тело с переполненного кресла, он подошел к ближайшему шкафу и достал грампластинку. "Вот это ответит на все ваши вопросы", — сказал он и начал её проигрывание. Затем он вернулся на свое место, а Ланни услышал голоса, обсуждавшие отношение британского правительства к Красным и к "их так называемой Советской Социалистической Республике". Это был английский голос, изысканный, неторопливый, с оксфордским акцентом. Было сказано два или три предложения, а затем остановка, а другой голос стал переводить эти предложения на немецкий язык. Английский голос продолжил, заявив, что британское правительство не будет иметь никаких возражений против действий, которые немецкое правительство может предпринять на востоке. При условии, что немецкое правительство придёт к удовлетворительному соглашению с поляками. Британское правительство твердо убеждено в том, что коммунизм является большой угрозой, и будет склонно рассматривать распространение его влияния очень опасным для европейской цивилизации.

В этой точке зрения не было ничего нового. Ланни слышал её много десятков раз от Седди и Джеральда и их гостей, а также от других высокопоставленных дам и господ в Блюграсе и в Кливдене. Голос, к которому он теперь прослушивался, говорил с медленной точностью, очевидно, на каком-то официальном мероприятии. Это был смутно знакомый голос и наводил мысль на парламент, и Ланни подумал: "Это не может быть Лондондерри. Это не может быть Рансимен. Может быть Невил Хендерсон?" Нет, пока не вмешался третий голос, задавая вопрос на немецком языке. Внезапно агент президента понял, что он слушает. Английским был голос премьер-министра, а мероприятие было первым из его переговоров с Гитлером, на которых он установил, или думал, что установил, судьбы Европы для следующего поколения.

Грампластинка закончилась, и Ланни, как более молодой и подвижный, встал и остановил патефон. Он стоял подле него, глядя на толстого маршала. "Клянусь Богом, вы поймали его врасплох!" — воскликнул он.

Der Dicke затрясся от смеха. — "Можете ли вы представить себе такого дурака?"

— Он знает, что у вас есть эта запись?

— Herrgott, nein! У нас есть новое и чудесное изобретение, которое ловит даже самый тихий шёпот.

Ланни внутренне содрогнулся, вспоминая сцену в Каринхаллее, когда его отец написал ему записку, предостерегая его от слишком сердечных отношений с женой Германа. А также случаи, когда он сплетничал с Хильде, и когда у него был соблазн посплетничать с Седди в отеле Мюнхена. И было ли ещё место, где он поддался искушению?

"Это всего лишь несколько отрывков, которые мы собрали на одной пластинке", — добавил маршал, все еще улыбаясь. — "Я мог бы проиграть вам все это, только всё это заняло бы несколько часов и было бы очень скучно".

Ланни сказал: "Пока шли эти переговоры, я пытался занять себя разглядыванием картин, но понял, что в это время очень трудно разглядывать картины". Затем, после паузы: "Скажите мне, Герман, могу ли я рассказать об этом моему отцу?"

— А разве я просил вас сохранить это в тайне?

— Нет, но есть вещи, которые так понимаются среди джентльменов.

— Подумайте об этой ситуации. Англичане делали все, что в их силах, чтобы блокировать наши шаги в Восточной Европе. Куда бы мы ни направлялись, мы везде встречали препятствия, которые они устанавливали на нашем пути. В один прекрасный день в экстренном случае я могу пригласить наших российских друзей, которые понимают английский язык, чтобы прослушать эту запись, и если мистер Чемберлен знал бы, что у нас есть эта запись, то у него может возникнуть соблазн уменьшить пыл своих дипломатических агентов. Вы знаете, мы не хотим неприятностей, которые мы можем избежать.

"Вы предоставили мне восхитительную тему для разговора в следующий мой приезд в замок Уикторп", — ответил сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.

— Вам не следует говорить, где вы слышали эту запись, просто скажите, что вы её слышали, а человек с зонтиком вспомнит, что он говорил.

Ланни пошел в свою комнату убежденным, что действительно получил восхитительную тему, но к тому времени, когда он был готов лечь в постель, он начал задаваться вопросом, действительно ли он получил что-нибудь вообще. С нацистской привычкой лгать, нельзя верить ничему, что они говорили. Что было бы проще, если у Геринга была такая сфабрикованная запись? Можно нанять за несколько фунтов какого-нибудь негодяя англичанина с изысканным произношением поручить ему изучить реальные записи речей Чемберлена. Что касается Гитлера. Ну, если он не захочет взять на себя труд сделать эту запись, Адольф Вагнер мог сделать это за него, и ни один русский не услышит разницы. Ланни решил, что проведёт расследование, прежде чем поможет распространить эту восхитительную новость.

Вернувшись в Мюнхен, Ланни нанес визит этой травмированной леди на Нимпенбургерштрассе, которая пользуется такой высокой репутацией среди нацистской верхушки. Очевидно, что профессия "графолог" хорошо оплачивалась. У дамы была фешенебельная квартира и горничная в чепце и форме. Ланни сидел в роскошной гостиной со слабым освещением, чтобы ожидающих клиентов нельзя было разглядеть. Когда подошла его очередь, горничная его попросила десять марок заранее, так как он был ей незнаком.

Его проводили к столу в небольшом помещении, где он был освещён, а леди нет. Он мог видеть, что она горбилась и была одета в темно-синий халат, скрывавший её травмированную фигуру. "Будьте так добры, написать несколько слов на блокноте", — пробормотала она, и он макнул ручку, которая лежала перед ним, в чернила и написал немецкий эквивалент: "Сейчас настало время для всех хороших людей прийти на помощь партии". Это имело такое же значение в Германии, как и в Америке.

Маленькая старушка взяла блокнот своими узловатыми пальцами и в течение долгого времени сидела, изучая почерк. Ланни догадывался, что часть времени она изучает его. Наконец она воскликнула, надтреснутым голосом: "Какой странный человек! Что случилось с вами?"

Посетитель догадался, что был риторический вопрос, и ничего не ответил. "Вы несчастный человек", — продолжала она, а потом: "Вы мне не нравитесь!"

"Я сожалею", — смиренно ответил он.

— В вас два человека, и они борются между собой. Сейчас вы не знаете, кто вы на самом деле. Решите, или вам будет плохо. Я вижу для вас трагическую судьбу в скором будущем.

Был пауза. Затем Ланни спросил: "Можете ли вы сказать мне, где меня ждёт эта судьба?"

Он подумал, что она собирается сказать — "Гонконг". Даже если бы она так сказала, то он, конечно, не был бы удовлетворен. Он назвал бы это "телепатией". Как во фразе Текумсе — "эта старая телепатия!"

Женщина сказала: "Ваше присутствие беспокоит меня. Я ничего не могу сделать больше для вас, я извиняюсь".

Отвергнутый клиент не попросил свои десять марок назад. Он вышел с мыслями об этом странном мире подсознания, которым сильно пренебрегает ортодоксальная наука. Каким-то образом он принял это как должное, что существует возможность чтения мыслей, которой обладал медиум. Ведь были обнаружены различные аспекты его жизни, такие как дед, производитель оружия, или двоюродный дед, трансценденталист. Но предположим, только предположим, что какая-то старая ведьма может вызвать штаб-квартиру гестапо во дворце Виттельсбахов и сообщит: "Я только что прочитала мысли американского Kunstsachverständiger, и он здесь с целью шпионажа за Номером Один, Номером Два и Номером Три".

Ланни решил, что прекратит паранормальные исследования, пока находится внутри Третьего рейха!

Рудольф Гесс вернулся в Мюнхен. У него здесь был дом с семьей, которую он не выставлял напоказ, как делали другие нацистские лидеры. Он был лично самый приличный из тех, кого встречал Ланни, самым приятным из-за своего международного воспитания и мировоззрения. Он был фанатично предан своему лидеру, но там, где не касалось дел партии, у него было чувство юмора, и люди, которым он доверял, не замечали его мрачную внешность.

Ланни навестил его в Коричневом доме, партийном здании, купленным фюрером и перестроенным по его вкусу. Оно размещалось на Бриеннер штрассе, в модном квартале, с домом папского нунция прямо через улицу. Это было четырехэтажное здание, стоящее в глубине от проезжей части и защищенное высокими заборами. Снаружи были эсэсовцы, а внутри было изобилие свастик всех размеров на ограждающих решётках, бра, окнах, дверных ручках и потолках. Офис Гесса был простым и неброским. Его окна выходили на Führerhaus, одно из великолепных сооружений, которые были построены Ади с момента получения им власти, и в котором были проведены недавно потрясшие весь мир переговоры.

Естественно, что они говорили об этом событии и его последствиях. Заместитель фюрера объяснил, что для него это означало значительное увеличение обязанностей и ответственности. У него появилась новая партийная провинция, которой надо управлять. Поскольку партийное руководство было повсюду важнее политического управления, в руках Гесса сейчас была сосредоточена вся власть. Он пояснил, что тип людей, подходящих для агитации и партизанской войны, не удовлетворял требованиям, необходимых для управления после победы. Поэтому ему придется многих понижать, а других повышать. И заново сколачивать руководство. Ланни слушал сочувственно, и в душе был рад, что ему не нужно никем руководить и никому подчиняться.

Это был период, когда Гитлер день за днем увеличивал свои требования к чешским развалинам. "Международная комиссия", которая должна была решать споры, состояла из одного нацистского чиновника и одного чешского, а также из британского, французского и итальянского послов в Берлине. Эти последние были занятыми господами, и не хотели беспокоиться из-за жалоб или говорить о честной игре. Когда нацисты объявляли, что в какой-то части Чешской равнины проживает более пятидесяти процентов немцев, послы не выезжали проверить подсчеты, при этом они не обращали внимание на тот факт, что территория содержала определённое количество минеральных ресурсов или промышленных предприятий, которые были необходимы фюреру для его подготовки к войне. Они только голосовали против чешского делегата и за ввод немецких войск.

Конечно, это означало разногласия и стенания чехов, некоторые из которых попадали в иностранную прессу и раздражали нацистов. Герр Геббельс было прекратил кампанию в прессе против этого фрагмента государства, но теперь возобновил её снова. Ланни сказал: "Вы не можете поладить с этими людьми, они слишком отличаются от немцев".

"Я боюсь, что вы правы, герр Бэдд", — признал заместитель.

"Фюрер сказал: 'Мы не хотим чехов', но я думаю, что он сможет найти работу для них, если ему прид1тся принять их". — Секретный агент сказал это с улыбкой, и угрюмый заместитель улыбнулся в ответ. Между друзьями не нужно больше слов.

Ланни добавил: "Я задаюсь вопросом, почему фюрер должен был пойти так далеко, чтобы дать гарантии Чехословакии. Англичане, конечно, хотели этого. Но разве ему было нужно уступать?"

"Он всегда знает, что делает", — ответил Гесс. (Hitler hat immer Recht!) — "То, что он дал, является гарантией против неспровоцированной агрессии, но вы можете быть уверены, что если и будет какая-то агрессия, то спровоцируют её чехи". Улыбка сошла с лица заместителя, и он утверждал это без тени иронии. Тот, кто слышал это, был рад, что не был чехом.

Адольф Гитлер не любил холодный и официальный город Берлин, и оставался там только, когда этого требовали церемонии и дипломатический этикет. Мюнхен был его местом отдыха и развлечений и местом рождения его партии. Здесь были люди его собственного сорта. Он свалит ответственность на своих подчиненных и улетит в свой горный замок. Оттуда до Мюнхена было всего лишь пару часов езды. И он залезет в свой черный пуленепробиваемый Мерседес, за которым следуют три машины, полные эсэсовцев, и умчится прочь к своим своеобразным удовольствиям.

Он любил посещать район Швабинг, который был Латинским кварталом Мюнхена, а также обедать в ресторане Остерия Бавария, где его овощные блюда готовил шеф-повар, который знал его вкусы. Он любил надевать черные замшевые шорты и зеленую охотничью куртку Loden Frey и посещать Октябрьскую ярмарку, смешиваться с людьми и фотографироваться с детьми вокруг него. Его охранники в штатском тщательно избегали объективов камеры. Он любил одевать черные брюки и безукоризненно белый пиджак и посещать Театр ам Гартнерплац, где давали Летучую мышь Штрауса. Он лично выбирал "танцовщицу", выступавшую во втором акте. Ади приходил во время антракта, его личный штандарт фюрера вывешивался на перилах его ложи. Прежде чем возобновить выступление люди в штатском в разных местах зала хайлят Гитлера, и вся аудитория встает и присоединяется к приветствию. Затем в интересах здорового эротизма фюрер будет сидеть с мощным биноклем, направленным на молодую, гибкую и полностью обнаженную Дороти ван Брук и её многочисленные прелести.

Или, возможно, он посетил бы Дом художника на Ленбахплатц, который он только что перестроил. В старые времена это было здание клуба всемирно известных художников, и Ади, который радовался званию "величайшего художника в мире", данному ему его обожателями, перестроил его с великолепием, присущим его Новому Порядку. Для него в доме были устроены апартаменты. И когда он обнаружил, что большая еврейская синагога не вписывалась в его взгляды, он приказал её снести, а участок использовать для стоянки нацистских автомобилей. Все уважающие себя художники место больше не посещали, и оно превратилось фактически в легкий клуб для партийных боссов. Красивые девушки с театральными амбициями всегда были по вызову, а также труппы давали частные спектакли по команде. Такие шоу, как американские акробаты и балет канкан с французскими танцовщицами, отдававший гитлеровское приветствие одной ногой вместо одной руки, помогали отвлечь мысли завоевателя мира от его забот. Номер Один уезжал домой в три или четыре часа утра, и тогда начиналась настоящая забава для его упившихся шампанским подчиненных.

Таков был Дом художника. Но в Английском саду только что закончилось строительство более грандиозного здания под названием Дом немецкого искусства. Это был, в некотором смысле, памятник одному из самых значимых событий в жизни Ади Шикльгрубера. В Вене приемная комиссия отказала ему в приёме. Все его юношеские надежды были сосредоточены на карьере художника. Но когда он представил свою работу, ему холодно сказали, что у него нет никакого таланта. Это стало для него приговором спать в приюте для бомжей и зарабатывать свой хлеб рисованием и продажей открыток. Когда его политический гений сделал его хозяином Германии, его жгучим желанием стало доказать, что он является самым крупным критиком и меценатом искусства в Фатерланде. Так появилось колоссальное мраморное сооружение, построенное на болотистой земле огромной стоимости. Но это не имело никакого значения в деле доказательства, насколько велика была ошибка приемной комиссии в Вене!

После завершения четырехлетней работы мюнхенские остряки окрестили его "Греческим железнодорожным вокзалом". Это был необычный музей искусств, в нём также размещались ресторан, пивная и ночной клуб. Разве нацистская партия родилась не в пивной, а разве все ранние выступления фюрера не происходили в таких местах? Новый порядок должен был истребить дух христианско-еврейского аскетизма. Еда, питье и веселье были в порядке нового дня. Всем молодым немцам было предписано иметь сильные тела и приносить в мир новых сильных здоровых арийцев как можно раньше и как можно чаще. Большинство нацистских храмов обеспечивало обилие частных помещений, в которых можно было начать это делать в любое время дня или ночи.

Ланни Бэдд посетил этот храм искусства, и нашел, что не так просто не показать свою дрожь. Не то, чтобы там не было никаких хороших картин, Мюнхен был домом искусства на протяжении многих веков, и не все хорошие художники были в концлагерях. Когда они писали пейзажи, то места были узнаваемы, и когда они рисовали баварских крестьян, то они часто вызывали симпатию. Но когда они рисовали голую арийскую Леду в объятиях лебедя, то можно было подумать о "непристойных открытках", распространявшихся во всех средиземноморских странах. Когда они рисовали штурмовиков в форме и нацистское оружие, то казалось, что работа выполнена в Министерстве пропаганды и народного просвещения под председательством хромого маленького карлика.

Посетитель стоял перед большой и очень плохой картиной под названием Сила духа штурмовиков, изображавшей колонну нацистской молодежи, марширующей в храбрые старые времена, когда они освобождали улицы для коричневых батальонов. Об этой картине сплетник старого режима барон фон Цинсцоллерн рассказывал страшную историю. В июле прошлого года на фестивале под названием "День немецкого искусства" была представлена миру эта и тысячи других новых работ. Одним из проклятий нацистского режима был гомосексуализм, и во время Ночи длинных ножей Гитлер использовал это в качестве предлога для убийства Эрнста Рёма и других его старых соратников. Было необходимо запретить эту практику, и это преступление было описано в статье 175 Уголовного кодекса. Цивилизованные люди всегда найдут какой-то тонкий способ намека на вещи, которые не стоит упоминать прямо, в Германии эта форма отклонений от нормы получила название "hundertfunfundsiebzig[95]".

И вот настало открытие этой великолепной художественной выставки, о которой раструбили на весь мир, как о свидетельстве нацистской любви к высшим проявлениям жизни. Были напечатаны несколько сотен тысяч каталогов, предназначенные для продажи за одну марку двадцать пять пфеннигов каждый. То ли по воле слепого случая или по замыслу какого-то злонамеренного ловкача из выставочного комитета номер, присвоенный картине под названием Сила духа штурмовиков, оказался номером, который часто произносили шёпотом. Всё открылось с помощью американского корреспондента, который сообщил об этом в гестапо, в результате чего все каталоги были уничтожены. Если верить слухам, то кто-то в высоких в художественных кругах Мюнхена лишился жизни. Когда "Греческий железнодорожный вокзал" был открыт, марш нацистских героев можно было найти под безобидным номером, в то время как hundertfunfundsiebzig был назначен картине Ваза с цветами.

Ланни Бэдд навестил фюрера в его элегантной квартире в Мюнхене на Принцрегентенштрассе. Он обнаружил, что великий человек был так счастлив, как кошка, которая проглотила канарейку и не получила пинка за это. Он не стал упоминать, что мудрый и понимающий американец посоветовал ему, как поступить. Ланни был, конечно, слишком тактичен, чтобы намекать на это. Он решил, что представился случай для хорошей неприкрытой дозы лести. И он сказал величайшему государственному деятелю современности, что мир дивился дипломатической тонкости, показанной им. Прежде всего чувством времени, которое являлось сутью этой самой трудной работы. Такое унижение для премьер-министра Великобритании, и такие жалкие усилия в парламенте, чтобы облагородить себя! Не было ничего подобного со времён хождения короля Генриха IV в Каноссу.

Фюрер вел себя, как кошки, лежащие перед теплым огнем, и которых чешут за ухом. Он высоко ценил проницательность этого симпатического гостя. И, когда посетитель намекнул, что в позиции фюрера может быть слабость, то он сразу же спросил, в чём она заключалась. Когда ему сказали, что она заключалась в гарантии против неспровоцированной агрессии данной Чехословакии, он хитро улыбнулся и сказал, что это является гарантией от агрессии других государств. Посмотрите, как он снизил требования Польши и Венгрии на территории Чехии! Но это не означает, что чешские политики могут продолжать свои интриги против Германии за границей, и если они продолжат делать это, то вскоре они обнаруживают, что не имеют никакой гарантии против немецкой дисциплины.

"Мы нацисты знаем, что дипломатия и война две стороны одной и той же медали", — заявил фюрер. — "Конечно, мы не позволим никому воевать с нами безнаказанно". Он рассказал, что министр иностранных дел Польши только что был в Румынии с попыткой заключить соглашение о взаимной обороне. Конечно, такое соглашение не может быть направлено ни на кого, кроме как на него самого, заявил Гитлер, и начал называть поляков племенем недочеловеков, жертвами вмешательства духовенства в светские дела и клерикальной интриги. "Крест и свастика не могут существовать рядом друг с другом", — заявил Ади. — "Версальский Диктат дал полякам возможность оторвать Германию от Восточной Пруссии, и кто, кроме наших врагов, может себе представить, что я позволю такой занозой продолжать гноиться в теле рейха?"

"Ага!" — подумал агент президента — "ещё одна территориальная претензия в Европе!" Он сказал: "Это замечание меня интересует по личным причинам, Exzellenz. Могу ли я рассказать о своих планах?"

— Я всегда заинтересован в планах моих друзей, герр Бэдд.

— Несколько месяцев назад я проезжал через Коридор, и случайно увидеть небольшое поместье, которое мне захотелось иметь. Вы знаете, как это. Вы доказали это здесь в Бергхофе. Вы сэкономили много времени, когда получили место с постройками. У вас есть дороги и красивые деревья. А чтобы всё это сделать самим, то это займёт всю жизнь. Я сделал запрос об этом маленьком поместье и обнаружил, что оно находится в пределах моих средств. Только одна вещь меня отпугивает. Я не могу жить под реакционной польской диктатурой. Я подумал: 'Я подожду и посмотрю, что произойдёт'.

— Вам не придется ждать неопределенное время, герр Бэдд, вот что я могу вам сказать.

— Я не хочу совершить непристойность и поставить себя в положение спекулянта недвижимостью. Если я совершу покупку, то получу дом до конца моих дней. И одно из моих соображений было, что поместье находится на удобном расстоянии от Курта Мейснера, и вас, если я могу взять на себя смелость, чтобы рассчитывать на вашу дружбу. Я, вероятно, хотел бы стать гражданином вашего третьего рейха.

— Вас примут, я вас уверяю. И, конечно, вы можете рассчитывать на то, что все ошибки Версаля будут стерты из книги истории. Если поместье, о котором вы говорите, находится в районе, в котором немцы составляют большинство, или в котором они составляли большинство, прежде чем они были вытеснены польским плохим руководством, то вы можете быть уверены, что оно будет очень скоро под моей защитой.

— Herzlichen Dank, Herr Reichskanzler! Нет никаких причин, почему я должен платить больше, чем нужно. Я пожду, пока не проявляются ваши намерения, а поляки не станут более склонны продавать.

Ланни сказал это с улыбкой, и фюрер расплылся в улыбке. Его юмор становился омерзительным, когда речь шла о его способности перехитрить своих противников. — "Подождите около шести месяцев, герр Бэдд, и я обещаю снизить цену вашего будущего дома!"

Фюрер только что приказал новому марионеточному правительству в Праге разорвать союз с Россией, и приказ был выполнен. Теперь он сказал, что надеется в ближайшее время увидеть, что французы придут в себя и осознают, что баловство с чудовищем большевизма не принесёт им ничего, кроме вреда. Это баловство представляет низший предел разврата, до которого могли опуститься продажные политики. Французские газеты и члены кабинета были куплены напрямую русским золотом. И до тех пор, пока такие люди находятся у власти, не может быть никакой дружбы между Францией и Германией. Это доказывало утверждение фюрера, что дипломатия и война были двумя сторонами одной и той же медали. Союз с Россией был вечным актом агрессии против его Regierung.

Ланни заметил: "Вы знаете, конечно, что многие государственные мужи во Франции и Великобритании надеются, что вы для них раздавите большевизм".

— А они будут сидеть и смотреть, как я истекаю кровью! Поверьте, герр Бэдд, я не стану ничьей обезьяной и не буду не для кого таскать каштаны из огня. Когда начинается война с большевизмом, они будут помогать, а я удостоверюсь, что они все вступили в войну, прежде чем вступлю сам.

"Скажите мне", — сказал посетитель, — "Вы думали о возможности вступить в пакт о ненападении с Советами? Это устроило бы Англии и Франции серьёзную встряску".

— Конечно, устроило бы. И будьте уверенны, что я не упущу ни одной карты в моей руке. Я хорошо знаю, что Англия и Франция делали все возможное, чтобы настроить большевиков против меня. Я не собираюсь позволять моим врагам сделать шаг первыми.

"Когда я приеду в Лондон", — отметил искусствовед, — "Лорд Уикторп спросит у меня о ваших взглядах. Что я должен сказать ему?"

— Расскажите ему всё, что я сказал вам. Это преимущество моей позиции. Я говорю им всю правду. Но это, как будто я ничего не сказал, потому что они мне не верят.

— Вы нечто уникальное в истории Европы, Exzellenz, и они не знают, что делать с вами. Я никогда раньше не называл вас 'Mein Führer', но я думаю, что отныне мне придется делать это.

И после этого, конечно же, у агента президента был доступ ко всем тайнам нацистской дипломатии!

Ланни получил информацию, которую он хотел, и в Мюнхене ему делать было нечего. Он нашел покупателя ещё на одно произведение искусства, от которых Геринг решил избавиться. Он отправится в Берлин, заплатит за картину и возьмёт её с собой. Как правило, он ничего не отправлял из Нацилэнда. В этой стране мошенничество так сильно пустило корни, что он перестал доверять даже немецким сотрудникам Америкэн Экспресс. Он нанесёт визиты нескольким знакомым в Берлине, таким как герр Тиссен и доктор Шахт, которые не прикусывали язык в разговорах. Он выслушает генерала Эмиля Мейснера о новейших технических достижениях рейхсвера. Кроме того, он не откажется посплетничать с княгиней фон Доннерштайн.

За день до того, как он покинул столицу Баварии, по радио пришла ужасная новость. Еврейский юноша в Париже, беженец, обезумевший от своих личных страданий и от страданий своего народа, застрелил Эдуарда фон Рата, чиновника германского посольства, которого Ланни встречал в Шато-де-Белкур. Нацистское радио пришло в бешенство, обвинив в преступлении подстрекательства британской прессы, которая упорно продолжало публикации рассказов о преследовании евреев в Германии. Так случилось, что день стрельбы в Париже совпал с годовщиной пивного путча, поэтому все нацистские лидеры были в Мюнхене. В ту же ночь Адольф Вагнер отдал приказ, и началось дикое разграбление еврейских магазинов. Ланни в своем гостиничном номере слышал звон стекла и вопли штурмовиков. Он вышел и наблюдал, как дисциплинированные мародеры разбивали зеркальные окна и витрины палками и камнями, заполняя свои карманы часами и ювелирными изделиями, укладывая в мешки меха, нижнее белье, шелковые чулки и всё, что они думали, могло бы порадовать их подруг.

Эти массовые грабежи шли всю ночь, и многие из нацистов из-за их жадности получили сильные порезы от разлетающихся осколков стекла или острых краёв витрин. Ланни стал свидетелем одного из самых странных зрелищ, королевской битвы между штурмовиками и эсэсовцами маршала Геринга перед Бернхаймерской Галереей, в которой были восточные ковры, антиквариат и предметы искусства. Он предположил, что это была драка за обладание этими сокровищами, но позже узнал, что герр Бернхаймер был "почетным арийцем", единственным в Мюнхене. Он поставил толстому командующему всю обстановку в Каринхаллее, и, таким образом, имел право на защиту.

На следующее утро, когда Ланни выезжал из города, отдел очистки улиц города занимался уборкой битого стекла и погрузкой его в грузовики. Для рядовых нацистов грабежи уже прекратились, но они были систематизированы в надлежащей немецкой манере. Управлению культуры города было поручено обыскать еврейские дома и вывести в музеи все произведения искусства любого характера, которые могли бы заинтересовать арийскую общественность. Все еврейские мужчины Мюнхена были окружены гестаповцами и увезены в Дахау. Те, кто узнал, что происходило в этом месте ужаса, стрелялись сами или выпрыгивали из окон.

Так было по всей Германии. Более шестидесяти тысяч евреев были помещены в концентрационные лагеря в этот ужасный "ноябрьский Погром", а о числе убитых можно было только догадываться. Ланни, который выехал поздно, остановился на обед в Регенсбурге, где размещался один из больших авиационных заводов Геринга. Там он наблюдал, как пожилой бородатый еврей крался по улице, как испуганное животное, несомненно, пытаясь добраться до своего дома или какого-либо другого места укрытия. Банда полдюжины Гитлерюгендовцев, мальчишек возрастом не более четырнадцати или пятнадцати лет, напала на него с дубинками и со своими "кинжалами почета". Бедняк кричал о пощаде, опустив голову и втянув её плечи, чтобы защитить себя от ударов. Они сбили его на землю, а затем били и пинали его и резали его одежду и тело своими кинжалами. Они бросили его только, когда он превратился кровавую массу, что они не могли прикоснуться к нему, не запачкав своей коричневой формы. Они ушли с песней Хорста Весселя, оставив неподвижное тело, лежащим в канаве.

С этим Ланни ничего не мог поделать. Он был в безопасности, потому что был арийцем и выглядел арийцем, но он навсегда разрушил бы свою карьеру, если бы предпринял какие-либо шаги, чтобы помешать немецким усилиям защитить свою "расовую чистоту". Несчастье лишило его аппетита, и он вернулся в свою машину, лишая оживленный город Регенсбург своих двух или трех марок, которые он мог бы оставить в одном из их кафе.

Те же сцены происходили во всех городах, расположенных вдоль автобана Мюнхен-Берлин. Разграбленные магазины зияли разбитыми окнами и пустыми полками, а проезжающие грузовики были полны несчастными евреями, у многих из которых лица и одежда была залита кровью. Хуже всего было в Берлине. Организованная жестокость царила там целую неделю и превратила холодную и гордую столицу в склеп для Ланни Бэдда. Там стали невозможны любые виды деятельности. Невозможно было читать газету, принимать участие в жизни общества, вести нормальный разговор. Живопись, поэзия, драма, музыка, все было отравлено этим систематизированным безумием. Можно попробовать пойти в концертный зал и послушать отличную музыку из прошлого. Но современная Германия сделала посмешищем Баха, Бетховена и Брамса. Их скерцо были как танцы на могиле, их адажио стало невыносимой агонией великой и благородной культуры, ныне унижаемой и оскверняемой.

В сущности две культуры немецкая и еврейская одинаково достойны и зависят друг от друга. Ланни встречал много евреев в Фатерланде. Разных, как хороших, так и плохих, как это было и в случае с немцами. Он отметил, что имеются характерные еврейские недостатки, как и характерные немецкие недостатки, и он не мог выбирать между ними. Он не любил немецкую властность так же, как не любил еврейскую неискренность. С другой стороны, он любил пламенный еврейский идеализм так же, как он любил немецкую доброжелательность, и он знал, что эти качества дополняли друг друга. Он знал, что они хорошо ладили друг с другом, потому что он видел это в жизни.

Трагические события того времени были на самом деле семейной ссорой, ибо евреи жили в Германии на протяжении многих веков, и считали себя сначала немцами, а потом уже евреями. Они процветали и внесли свою долю в историю страны и её культуру. Они были горды собой и смотрели свысока на евреев Польши и России, считая их низшей породой. Теперь фашисты поставили их ниже собак в Германии. Те же Гитлерюгендовцы, убившие старого еврея в Регенсбурге, любили и лелеяли своих собак.

В Ланни Бэдде души Гейне, Толлера, Мендельсона, Малера, Маркса, Лассаля, Эрлиха и Эйнштейна и сотни других великих немецких евреев кричали от этого ужаса. На самом деле это не немцы совершали эти преступления, а группа фанатиков, захвативших нацию и развращавших ее молодёжь, превращая их в убийц и психопатов. Немцы проснутся в один прекрасный день от этого кошмара и будут созерцать с омерзением и ужасом преступления, которые были совершены от их имени. Они будут каяться в течение многих столетий, читая страницы истории, на которых записаны эти дела. Они склонят головы и обольют слезами эти страницы, зная, что для остального человечества имя немца стало нарицательным и отвратительным.

Ланни подумал об образованных и вежливых евреях, которых он знал в этой кошмарной стране. Те в Мюнхене, которые ещё не были мертвы или не находились в Дахау, будут искать убежища в лесах по берегам реки Изар или в предгорьях Альп, завися от еды, которую смогут получит из-за благотворительности крестьян. Те в Берлине, которые ещё не перерезали себе глотки или не утопились в каналах города, будут скрываться в подвалах, выходя ночью и пытаясь сбежать на грузовиках или в лодках по каналам. Предположим, что один из них дозвонится до Ланни в отеле Адлон, говоря: "Моей жизни угрожает опасность. Помогите мне!" Что он ответит? В прежние времена он делал всё, что мог, для семьи Робинов, но что он мог сделать сейчас для Хеллштайнов или скромной семьи Шёнхаусов? Он не мог сказать: "Я секретный агент, и мой долг в другом месте". Он мог только бормотать что-то в своё оправдание, которое означало для слушателя: "Я трус и у меня нет человеческих чувств".

Ланни закончил свои дела в Берлине, а затем холодным дождливым днём отправился к бельгийской границе, а затем прямо в Париж, останавливаясь только перекусить. Там, в своей гостинице, он написал свой последний доклад о Германии и отправил его по почте.

В течение нескольких дней la ville lumière казался ему домом. Золтан был здесь и Эмили, старые друзья, чьи души были теплыми и чьи мысли не были отравлены. Его мать вернулась в Бьенвеню, и он позвонил ей по телефону и получил семейные новости. Марселина вскоре получит развод. Она танцует без удержу. С ребенком всё было хорошо. Мадам выздоровела от гриппа. Ланни сообщил, что собирается в Лондон, а затем в Нью-Йорк, где у него было много дел, некоторые из них срочные.

Шёл осенний салон, который стоил времени любого искусствоведа. Там было много обнаженной натуры, но не было марширующих нацистов, а под номером 175 был безвредный пейзаж с овцами. Он также посетил семью де Брюинов, желавшую услышать последние новости о новом союзнике la patrie. Они выразили сожаление о погроме, но извиняли его и считали Пакт четырех держав наиболее удачным событием в истории Франции за много лет. Ненавистный франко-русский союз был практически мертв, и теперь Даладье получил чрезвычайные полномочия и был в состоянии управлять "по указу". Чума забастовок будет подавлена без привычных ненужных компромиссов.

Короче говоря, семья французских аристократов считала французскую политику более обнадеживающей, чем остальное население. Они гордились своим личным мученичеством, считая то, что произошло в Мюнхене, своим оправданием. Они свободно говорили, как обычно, и Ланни слушал последние детали закулисной деятельности "двухсот семей", коллективно решивших, что компромисс с Гитлером будет самой дешевой формой страховки. "Это означает сдачу нашей власти в Центральной Европе", — признал с сожалением Дени отец. — "Но у нас есть еще Северная Африка и колонии, и мы в безопасности за нашей линией Мажино. Прежде всего, мы не должны делать какие-либо дополнительные уступки революции у себя дома". Не дело Ланни учить этого обязанного всем самому себе капиталиста, он может только делать замечания, когда его заставят высказаться. То же самое было и в случае с Шнейдером, который находился в своём городском доме и пригласил сына владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт на обед. У пожилого оружейного короля было не всё хорошо. Он, казалось, волновался. Его интересы были разбросаны по всей Европе, поэтому он не был столь оптимистичен, как Дени. Он сообщил о договоренностях, которых он достиг в отношении Шкоды. Он останется хозяином и будет получать щедрые прибыли, но не сможет вывести их из Германии. Он должен их вкладывать в расширение завода или в строительство нового завода, как решит правительственное бюро в Берлине. "Проще говоря, я отдаю свое время и умение вооружению Германии, а если мне не нравится, то я могу продать всё за то, что они предлагают мне, то есть практически ни за что". — Барон пожал плечами во французской моде. — "Что может сделать человек в эти странные времена?"

Ланни не мог сказать ему, что ему делать. Он мог сообщить только то, что нацисты номер один, номер два и номер три говорили, что произойдёт с остальной частью Чехословакии, а также с Польшей, а затем с Венгрией и Румынией и с другими индюками. Самым ошеломляющим было предположение, что если Франция и Англия не поторопятся заключить мир с фюрером, то он может обратиться за дружбой к России. Это действительно было похоже на то, что мир перевернулся с ног на голову и трясётся. "Неужели у этого человека нет никаких принципов?" — спросил хозяин Ле Крезо. По своим собственным принципам он сумел уберечь свои оружейные заводы от бомбардировок во время мировой войны, но теперь он не мог видеть, сможет ли он добиться этого во второй раз. "Ваш отец мудрый человек", — заметил он. — "Он получил наличные деньги и вывез их из Европы!"

Еще один отчет в Вашингтон, на этот раз по ситуации во Франции. Затем Ланни поставил свой автомобиль на хранение в Париже и вылетел в Лондон. В Уикторпе его встретили и показали прекрасного новорожденного, получив от Ланни все надлежащие комплименты. Эта крошка с розовыми щеками, золотыми волосиками на голове и всегда сосущими губами, была достопочтенным Джеймсом Понсонби Кавендишем Седриком Барнсом Мастерсоном. Названная в честь различных родственников, в том числе его американского деда. Он же полностью отодвинул Френсис в тень и будет держать ее там остаток её дней.

В доме англичанина теперь Ланни мог спокойно говорить. Его замок не был оборудован никакими диктофонами. Интересно услышать, что действительно происходило внутри конференц-зала Führerhaus в Мюнхене. Мелкие детали о личностях и поведении четырех человек, определивших судьбу Европы. Его светлость был призван на один из этапов составления документа, потому что он специально исследовал течение рек и границ городов, намеченных на передачу. Обсуждение проходило на немецком языке, и каждое слово должно было быть переведено премьер-министру. Дуче считал, что знает немецкий, но его речь была ужасна, и не принесла ему ничего хорошего в отношениях с Гитлером, который кривился. Немецкий собственно фюрера был далек от совершенства, но это не удручало его.

У Ланни было много, что рассказать. И он сделал это свободно, основываясь на принципе, что справедливый обмен не является ограблением. Если услышать реакцию постоянного сотрудника Министерства иностранных дел на последние взрывы Гитлера, то можно было узнать, наверняка, что правительство тори Великобритании собиралось делать в течение следующих нескольких месяцев. Правительство собиралось делать все возможное, чтобы не задеть обидчивого рейхсканцлера, даже подвергнув цензуре британское общественное мнение по теме "Мюнхен". Американские новости, осмеливавшиеся критиковать, были отстранены, и в жизнь британского радио было введено строгое правило запрета порицания Чемберлена в настоящее время.

Но призрака не унять. Ибо не было никакого способа удержать людей от выказывания чувств негодования в печати и на публичных собраниях. Прямо сейчас шёл горячий спор вокруг столкновения полковника Линдберга и леди Астор. "Линди" был в Германии в августе, где ему показали все секреты ВВС, а затем он отправился в Советский Союз, где его приняли, как почетного гостя. Он вернулся в Англию прямо в критический момент, когда кризис был в самом разгаре. И тогда, по слухам, он рассказал гостям Нэнси в Кливдене, что советская авиация была "совершенно деморализована", и что ВВС Геринга может победить объединенные силы Великобритании, Франции, Чехословакии и Советского Союза. Как настаивали критики, это создало перелом и привело к решению о капитуляции. Так что теперь на "Кливлендскую клику" взвалили всю вину за величайшее дипломатическое поражение в истории Великобритании.

Эта история стала подарком для красных и их попутчиков! Во всех пабах Великобритании, также и в гостиных, этот вопрос обсуждался с большим накалом. Леди Нэнси, урожденная Лэнгорн из Вирджинии, Консервативный овод Палаты общин, заявила, что вся эта история была "коммунистической пропагандой". Сначала она сказала, что Линдберг в последнее время не появлялся ни на одном обеде в Кливленде и не говорил ничего о Советском Союзе. Потом ее память посвежела, и она сказала, что он был на завтраке и "говорил о России в целом", но она не могла вспомнить, что он говорил, или кто присутствовал. Создатели коммунистической пропаганды нашли это маловероятным, и это только подлило масла в огонь.

Ланни знал, что Рузвельт был знаком с хозяйкой Кливленда, и что он интересовался выпадами в адрес своих знакомых. Поэтому добросовестный агент собрал имена тех, кто присутствовал на знаменитом обеде. Члены "Кливлендской клики" нашли забавным, что их так называют, и рассказали, что, конечно, они пытались узнать все, что могли, о противостоянии германской и советской авиации. Ведь они были обеспокоены защитой своей страны от втягивания в войну, которую она не сможет выиграть. Война не будет простой шуткой в наши дни, потому что она не ограничится боями в полевых условиях, но будет проходить у всех у себя дома. И что удержит бомбы от падения на Букингемский дворец или Палату общин? Какой государственный деятель смог бы допустить такие риски, чтобы удовлетворить Красных или их попутчиков, или сохранить для такой смешанной страны, как Чехословакия, полоску земли, которую когда-то утащили из Австрии, и которая должна отойти Германии, потому что она уже получила Австрию?

Короче говоря, британское правительство было привержено политике удовлетворения желаний фюрера, и должно продолжать в том же духе, даже если им придётся ходить по струнке. По струнке означало, что фюрер очень сердился на выступление мистера Ллойд Джорджа, а затем на британскую критику общенационального погрома. По струнке означало, что при обсуждении ограничения военно-воздушных сил имелось в виду немецкая постоянная готовность и их трёхкратное превышение сил англичан. Правительство отказалось от этого, но решило изменить свою программу строительства, чтобы удовлетворить желания Гитлера. Они будут иметь меньше бомбардировщиков, предназначенных для нападения, и больше истребителей, предназначенных для обороны. Когда Джеральд Олбани рассказал Ланни об этом, то Ланни ответил, что, если такое случится, то его отец спешно прибудет в Англию!

В рамках политики умиротворения должно быть соглашение с дуче. Все в соответствии с пожеланиями этого завоевателя мира. Они признают его право на Абиссинию и его право вмешиваться в испанскую войну. Лоялисты там все еще держатся, несмотря на частые объявления Франко, что они были разбиты. Теперь англичане признают за Франко статус воюющей стороны и заставят французов сделать то же самое. Ответ дуче на эту любезность был самым изящным. Когда французский посол представил этот подарок итальянским депутатам, то депутаты кричали: "Тунис!" Это означало, что они хотели взять эту французскую колонию, предположительно методом Гитлера в Австрии и Чехословакии. Снаружи на улицах фашисты выкрикивали: "Ницца! Савойя! Корсика! " Эти крики вызвали особый интерес у Ланни Бэдда, который не забыл идею своего бывшего зятя возвратиться во Францию со своей армией. Ницца, где Витторио продал украденные картины, была только в двадцати километрах от Бьенвеню. А не именно там его Дуче проведёт линию границы?

Для премьер-министра Чемберлена и его кабинета жизнь стала "сплошной черной полосой". Фюрер торжественно пообещал, что если он получит Судетскую область с британской помощью, то на несколько лет забудет о колониях. Но теперь он заговорил о колониях в той грубой и жесткой форме, которую он привел в дипломатическую гостиную. — "Мы хотим вести переговоры, но если нам отказывают в наших правах, то мы обеспечим их по-другому". И что британское правительство собирается делать по этому поводу? Делом агента президента стали встречи с ключевыми фигурами и рассказы им, что он слышал от фюрера по этому поводу. Тем самым получая от них реакцию. Само собой разумеется, британское правительство никогда не отдаст ничего, что принадлежит Великобритании. Но были Того и Камерун, принадлежащие Франции, и, возможно, фюрер мог бы удовольствоваться этой парой индюков.

Пытливый агент прослушал различные предложения, все, что связано с жертвами, которые могут сделать другие страны. Ведь британский флот защищал колониальные владения маленьких стран. Если Британия когда-либо перестанет править морями, то что останется Французской империи, бельгийской, португальской или голландской? Не было бы разумно ожидать, что эти зависимые страны вносили бы свой вклад, по крайней мере, по одному индюку на праздник Рождества Ади Шикльгруберу? Ланни слышал на британских чаепитиях ссылки на различные страны, которые до настоящего времени были для него просто названиями. Это вынудило его обратиться к большому глобусу в библиотеке замка Уикторп. Французская Экваториальная Африка, огромная территория, от которой наверняка можно было бы отрезать кусочки темного мяса. Бельгийское Конго такое же огромное и очень толстое. Португальская Ангола была небольшой, как и Португалия. Но Португалия имела договор с Великобританией в течение шести веков, Джеральд заявил, что это самый старый действующий договор в мире. Прошло несколько столетий с тех пор, как Португалия была в состоянии защитить себя. И, конечно, теперь её можно попросить заплатить давний долг. Безопасность стоит денег в эти времена, сказал благочестивый высокий верующий.

Ланни отправился в Лондон и встретился с Риком, в соответствии с новым соглашением. Они пообедали в гостиничном номере для большей конфиденциальности, а также обменялись секретами, которые, несомненно, поставили у Седди и Джеральда их арийские светлые волосы дыбом. По своему обыкновению, Ланни дал пару сотен фунтов своему другу для продвижения антинацистского дела в Англии. Имевший друзей среди красных, Рик мог знать, что Гитлер только недавно сделал подходы к Москве по вопросу сближения. "Они будут рассматривать это?" — спросил Ланни, и ответ был: "Боже мой, нет".

Ланни очень хотелось верить в это. Но он жил в запутавшемся мире, где никто не мог рассчитывать слишком много на что-нибудь. Он заметил это своему другу, который ответил: "Есть одна вещь, на которую я бы поставил свою жизнь. Это вопрос идеологических разногласий, совершенно несовместимых".

Впервые в своей жизни Ланни Бэдд обнаружил, что думает об Америке, как о своём доме. Америка пока еще не дошла до коррупции как в старой Европе. Люди там были добрее. Возможно, менее изысканные, менее культурные, но и менее опасные. Социальные конфликты, раздиравшие старый мир, развивались в новом, но еще не достигли угрожающих масштабов. По крайней мере, в запасе оставалось несколько лет передышки. Ланни решил, что он устал от скитаний и сможет найти жену, или пусть его мудрая и добрая мачеха найдёт её для него. Он приобрёл бы постоянное местожительство, прочитал бы какое-то количество книг, обновил бы свою технику игры на фортепиано и наслаждался бы роскошью говорить то, что он думает.

Он взошёл на борт одного из больших океанских лайнеров в Саутгемптоне, который в конце ноября перевёз его через штормовой океан. Время пролетело быстрее с помощью очаровательной вдовы из Калифорнии, штата, который Ланни никогда не посещал. Она выглядела и действовала, как если бы она имела деньги, и дала понять, что ей нравится сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, и она была готова утешить его загадочную меланхолию. Он танцевал с ней и избегал выражать неортодоксальные мысли. Но когда она пригласила его посетить Золотой штат, он сказал ей, что должен заняться бизнесом своего отца, не раскрыв тайну, что это был Великий Белый Отец в Большом Белом доме.

Сойдя на берег в Нью-Йорке, он добрался до аэропорта и позвонил Гасу Геннеричу в Вашингтон. Он был потрясен, узнав, что человек умер, сопровождая президента в его поездке в Южную Америку в августе прошлого года. У них не было никакого способа сообщить об этом секретному агенту. Он задумался, что делать, когда женский голос спросил: "Вы звоните по официальному делу?" Когда он ответил положительно, то она сказала: "Позвоните мистеру Бейкеру" и дала номер. Так Ланни вызвал другой номер, и когда мужской голос сказал: "Бейкер", он ответил: "Захаров 103, звоню из Нью-Йорка". Голос велел ему прийти на определенную улицу в Вашингтоне.

Он успел до того, как вылетел самолет, позвонить Робби и сообщить о своем прибытии. Он был картинному бизнесу, сказал он, не сказав где. Он не хотел, чтобы его отец связал его имя с Вашингтоном и начал гадать о связях Ланни. Вместо этого он сказал, что "барон Тэйлор" назвал Робби мудрым человеком, а также сообщил новость, что Великобритания изменила долю истребителей по сравнению с бомбардировщиками. Эта новость выбила все другие мысли из головы отца.

За остающееся еще время, Ланни позвонил Йоханнесу в его офис и пообещал ему кучу новостей в скором времени. Все члены его семьи были в порядке, сообщил их глава. Ганси играет в Карнеги-холл на следующей неделе, а новостей от Аарона Шёнхауса не поступало. "О, Ланни, этот ужасный погром!" — воскликнул финансист в изгнании с придыханием в своём голосе. Ланни сказал: "Я кое-что видел и вам расскажу".

Движущиеся ступени вознесли его в роскошно отделанный салон самолёта. А затем настало чудо полета, к которому Ланни никогда не мог остаться равнодушным. Более молодые люди принимают его как должное, но не тот, кто видел, как самолёт пришёл в мир. Ланни уже был довольно взрослым мальчиком, когда его отец взял его и Рика увидеть своими глазами, как мечта Икара и Леонардо воплотилась в реальность. Это было на равнине Солсбери в Англии, как раз перед началом Мировой войны. А теперь зрелый человек удобно сидел и смотрел вниз на землю своих отцов с точки обзора, которой они никогда не смогли достичь. Под ним проплывали крыши городов и сел, дороги, с перемещавшимися по ним крошечными точками, реки с лодками, которые казались застывшими в стекле, сельские дома с крашеными крышами и темные от сырости поля. Затем в течение целого часа белые мраморные здания столицы, постоянно разрастающейся, потому что интересы Америки переместились от бизнеса к политике, от Уолл-стрита в Вашингтон. Более мягко, чем утка скользит по воде, самолет очутился на взлётно-посадочной полосе, и Ланни вышел с двумя легкими сумками. Он проверил их на станции и взял такси.

У небольшого кирпичного дома он позвонил, и дверь открыл энергичный моложавый человек. "Бейкер", — сказал он, и Ланни ответил: "Захаров". Приглашенный войти посетитель сказал: "Я только что узнал о смерти Гаса".

— Что вам угодно?

— Увидеть шефа.

— Вы понимаете, что вы должны мне идентифицировать себя.

— Мне приказано не называть своего имени.

— Я знаю это. Расскажите мне о Гасе и как вы с ним сотрудничали.

Ланни рассказал все детали, которые пришли ему на ум. — "Гас Геннерич был высоким блондином. Спокойный и непреклонный. Раньше он служил в нью-йоркской полиции, как мне рассказал губернатор. Гас никогда не говорил о себе, на самом деле он не разговаривал со мной вообще. Я встречал его на улице в ночное время по предварительной договоренности. Он брал меня в свою машину и отвозил в Белый дом к "социальной двери". Мы поднимались по лестнице на второй этаж всегда в ночное время. Шеф был в постели за чтением. Он носил шёлковые пижамы, сине-полосатые или просто синие, голубую вязаную куртку, но последний раз, когда я его видел, на нём была синяя пелерина. У него всегда была стопка бумаг, детектив или морская история. В углу справа за спиной кровати печатная машинка. Цветным камердинер сидит за дверью. Этого достаточно?"

— Вы должны понять, я не могу привести постороннего в эту комнату, не обследовав его. После того, как шеф подтвердит вас, всё будет по-другому.

"Конечно", — ответил Ланни. — "Вы имеете в виду сейчас?"

— Я получил приглашение для вас на десять вечера.

— Все в порядке. Должен ли я прийти сюда?

— Я заберу вас, как это делал Гас. Человек назвал угол, и Ланни быстро записал его для осторожности. Он почувствовал облегчение, потому что боялся, что не сможет добраться до президента, не раскрывая свою личность.

Путешественник достал свои сумки и оставил их в отеле Мейфлауэр. Затем он отправился на прогулку посмотреть на новые достопримечательности столицы своей страны, которая строилась почти полтора столетия, и выросла более чем наполовину за последний десяток лет. Белый мрамор превалировал, и Дом немецкого искусства Ади в Мюнхене оказался в тени Национальной галереи искусств, которая стоила пятнадцать миллионов долларов и вместила множество больших коллекций, начиная с коллекции банкира Меллона. В плохие старые времена Кулиджа этого двести раз миллионера назвали "величайшим секретарём казначейства со времён Гамильтона". И это он привел финансы своей страны в коллапс, а затем будет вынужден признать, что он не имел ни малейшего представления, как собрать снова Шалтая-Болтая.

Ланни пообедал в одиночестве, прочитал вечернюю газету и отправился снова на прогулку, чтобы проветрить мозги и продумать, что он хотел сообщить своему боссу. Он решил просить освобождения от дальнейших обязанностей. Он не собирался критиковать то, что босс делает или не делает, а просто сказать, что не чувствует, что он, секретный агент, добился очень много. Он хотел сбросить свой камуфляж и рассказать миру, что он на самом деле думает о нацизме и фашизме, и сделать то, что может добиться один американец, показав демократическим народам ту опасность, в которую они сползают. Если это разрушит его картинный бизнес, ну и пусть. У сына владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт было достаточно средств, чтобы жить дальше. Он мог бы даже заняться производством истребителей, от которых, как представляется, зависит будущее мира.

Ровно минута в минуту он влез в машину Бейкера. За рулем был еще один человек, и пока автомобиль ехал, новоприбывший был подвергнут обыску быстрыми и хорошо тренированными руками. У него прощупали не только все его карманы, но и под мышками и в его штанинах, где может быть спрятано небольшое оружие. Даже внутренность его шляпы была не упущена из виду. "O.K.", — наконец, сказал досмотрщик и извинился: "Мы не можем допустить никаких случайностей в эти дни".

"Я надеюсь, что нет", — ответил Ланни с чувством.

Он еще раз прошёл знакомый путь и оказался в компании этого большого человека с мощными плечами и широкой улыбкой. Его приветствие не оставило сомнений охраннику, что этот "Захаров" был настоящим. Человек вышел, закрыв за собой дверь, и посетитель присел у постели и подвергся испытующему взгляду ярких и живых голубых глаз ФДР. "Ну, Ланни!" — сказал теплый голос с глубоким обертоном. — "Вы долго ждали следующего визита".

— Многое происходило, а я продолжал следить за этим. Получили ли вы мои отчеты?

— Все до единого, в порядке вашей нумерации. У меня есть для них специальная папка. Кстати, я держу их в голове. Скажите мне, что будет дальше.

— Гитлер собирается взять Прагу и то, что осталось от Чехословакии. Об этом можете побиться об заклад.

— И как скоро?

— К концу зимы, как я догадываюсь. Это будет через шесть месяцев после захвата Судет. По-видимому, этот срок понадобится ему, чтобы освоить приобретения и продолжить свой процесс умягчения для следующего шага. В соответствии с этим к следующей осени он должен быть готов захватить Данциг и Польский коридор.

Ланни продолжал давать обоснования для этих выводов. Это говорил Гитлер, это сказал Геринг, и что сказал Гесс. В середине этого президент прервал его: "Черт возьми! Когда вы мне скажете, что они поручили вам планировать их военные операции?"

Ланни рассмеялся. — "Это связано в значительной степени с престижем моего отца. У него есть то, что им нужно. Это сблизило меня с Герингом, а когда Гитлер увидел мои доверительные отношения с Герингом, то подумал, что со мной должно быть все в порядке. Вот так всё и закрутилось. Я делал всё возможное, чтобы их развлечь, и рассказывал им вещи о Франции и Англии, которые они хотели знать. Кроме того, я позволял себе дерзости, которые они считают присущи американцам. У них своеобразное отношение к нам, они нам завидуют и нам подражают, несмотря на то, что они не признают это даже самим себе. Гитлер, Геринг, Гесс, любой из них сотрёт в порошок любого немца, который осмелится сказать им, что говорю им я. Например, моя история об индюках".

Ланни рассказал эту историю, и его слушатель, запрокинув голову, расхохотался, почти так же от всей души, как это сделал Геринг. "Это говорит о многом", — отметил он. — "Геринга не возмущает, что в его фюрере видят хищного зверя!"

— Геринг всегда имеет львенка в качестве домашнего животного, а Гитлер до недавнего времени носил с собой везде хлыст для верховой езды. У них есть бригада СС Мертвая Голова и многие другие символы жестокости и террора. Они связали себя с этим, конечно, и не смогут повернуть назад.

Ланни продолжал свой рассказ. Он рассказал, как он наблюдал развитие мюнхенского кризиса, и то, что говорили и делали англичане и французы в связи с этим. Он описал Чемберлена, Рансимена, Галифакса, Лондондерри, Уикторпа, всех умиротворителей, и ту роль, которую они играют в этом бесчестье. Как и предвидел Ланни, ФДР захотел узнать все о Линдберге и леди Нэнси, и что случилось на самом деле. Он был доволен эпиграммой Рика, что может и не быть "Кливлендской клики", но, безусловно, есть "Кливлендский вид". Он хотел услышать о тайном интересе Ади Шикльгрубера к оккультным наукам. Идею запереть оказавшегося вне закона астролога в гостинице гестапо и заставить его составить десяток гороскопов, он назвал сказкой тысяча и одной ночи, но Ланни заверил его, что это случилось на самом деле, и это действительно произошло.

Этот занятый великий человек с заботами о ста тридцати миллионов человек на своих плечах оторвал часы от сна, чтобы засыпать Ланни Бэдда вопросами относительно событий и личностей Западной Европы. Что сказал Шахт о немецких финансах. Что говорил Тиссен, как будет контролироваться промышленность. Что Шнейдер рассказал о договоренностях относительно Шкоды. Что рассказывали де Брюины о Лавале и Боннэ и их интригах с Куртом Мейснером и Отто Абецем. Об аристократичной любовнице Даладье маркизе де Круссоль и ее интригах. О Седди и Джеральде и их надеждах, что нацисты выполнят соглашения относительно ограничения вооружений. О "Старом Портленде" и "Молодом Бедфорде" и Мосли и его чернорубашечниках, и даже о Юнити Митфорд и что она делала в Бергхофе. В ходе этого жёсткого экзамена Ланни мог убедиться раз и навсегда, что его доклады не просто были прочитаны и обдуманы, но его идеи стали частью умственного склада главы исполнительной власти его страны.

Так секретный агент не смог подать в отставку, или, во всяком случае, он никогда не рискнул бы это сделать. Эта идея просто тихо растаяла в тепле сочувствия и благодарности этого великого человека. Единственной жалобой, высказанной Ланни, стало, что постоянно находясь в нацистской фашистской Европе, ему не с кем поговорить по душам. Ответ президента был: "Считайте себя солдатом, выполняющим приказ. Разведчик, который идёт ночью в лагерь противника, чувствует то же самое, но он идёт".

"Если вы так считаете", — ответил Ланни, — "конечно, я выдержу всё до конца. Но иногда мне интересно, я действительно делаю что-нибудь полезное".

Президент стал вдруг серьезным и сказал: "Вы думаете, что я никогда не задавал этот вопрос о своей работе, Ланни?"

— По крайней мере, вы можете постоянно что-то сделать.

— Не так часто, как я хочу, поверьте! Если вы думаете иначе, то это происходит потому, что вы не знаете хорошо американскую конституцию и нашу политическую систему. Меня не только хорошо проверяют и балансируют, но я выполняю приказы, так часто, как любой рядовой в армии. Мой босс Американский народ, и моя работа выяснить, что он хочет, и выполнить это. Я мог бы пропихнуть что-то, но что толку, если люди аннулируют это на следующих выборах?

"Я полагаю, что это правда", — признался посетитель.

— Я знаю, как вы себя чувствуете в Европе, Ланни. Вы видите, как накапливаются ужасы, и вы пишите об этом в отчетах, и ничего не происходит! Но вы должны понимать, что я не Гитлер или Муссолини, чья воля есть закон. У меня есть мое личное мнение, конечно, но я должен помнить то, что я говорю, это голос народа. Между прочим, я являюсь лидером партии. И я только два года, как президент, и я не могу действовать, не думая, какое влияние окажут мои действия на будущее партии. Иначе я мог бы выбросить свою шестилетнюю работу, и с унижением видеть, как мой преемник отменит весь мой Новый курс. Если вы увидите, что в начале этого месяца возвращаются выборы, то знайте, что республиканцы добились успехов. А я должен остановиться и спросить себя, что я сделал, чтобы такое произошло, и что я могу сделать, чтобы узнать эту тенденцию и сохранить её от сползания?

"Я должен признать, все это имеет большое значение", — сказал агент, сильно смягчаясь.

— Мой долг вести людей, но я могу вести их только с такой скоростью, которую они могут выдержать. Я уже объяснил вам раньше, если я иду быстрее, то теряю контакт, и кто-то другой становится лидером. Никогда не забывайте, что требуется время, чтобы изменить мышление ста миллионов человек, или даже образованной их части. Вы едите в Европу и видите события своими глазами, но люди никуда не едут, и трагедия кажется им далекой и нереальной. Если бы я осудил захват Чехословакии и намекнул на помощь Англии и Франции, вы представьте себе на одну минуту, какая часть американского народа поддержала бы меня?

— Очень малая, наверное.

— Я просто должен был вручать правление умиротворителям и реакционерам. Когда приходит какое-то жуткое событие, как этот погром, я могу выразить свое отвращение, я отозвал нашего посла из Берлина, вероятно, не отправлю его обратно. Такой жест ваши высокопоставленные нацистские друзья не смогут не понять. Кроме того, я могу сказать Конгрессу, что наступают опасные времена, и что нам необходимо увеличить средства нашей национальной обороны. И мы это делаем, я вас уверяю. Но для всего остального я должен ждать событий, а также, что из них извлекут люди. Факты являются единственными учителями, которые будут слушать.

— Что делает меня несчастным, губернатор, это опасение, что эти уроки будут усвоены слишком медленно.

— Не думайте, что вы единственный, у кого такие опасения. Они заставляют меня бодрствовать много ночей, и тянут меня к тому, что считается неосмотрительностью. Вы видели, что произошло, когда я позволил вам убедить меня произнести эту 'карантинную речь'. За это я еще не прощен.

"Я надеюсь, что вы простили меня", — сказал совестливый посетитель.

Ланни много раз в своем уме прокручивал этот разговор. И у него был целый ряд вопросов, которые он хотел прояснить во время этого разговора. Самым важным из всех был вопрос о лимите времени, отпущенном его шефу. График устанавливал не Рузвельт, а Гитлер. Теперь, говоря серьезно, Ланни сказал: "Губернатор, я хочу задать вопрос, на который вы можете не отвечать. Но вы должны знать, что такой вопрос стоит".

"Давай!" — сказал этот неформальный великий человек.

— Вопрос заключается в следующем: Что именно вы сделали бы, если вас разбудили бы в середине ночи и сказали, что Лондон только что разбомбили в пыль и щебень?

Последовало молчание. Затем: "Я не думаю, что я мог бы ответить на этот вопрос, Ланни, без большого раздумья".

— Было бы разумно это продумать. И вот ещё. Предположим, что премьер-министр Великобритании позвонит вам по телефону и скажет вам, что у вас есть двадцать четыре часа, чтобы решить, следует ли отправить помощь Великобритании, или её флот должен будет сдаться.

— Боже мой, Ланни! Вы думаете, что это так серьезно?

— Я совершенно уверен, что это одна из возможностей.

— И как скоро?

— Я думаю, что война начнётся не позже, чем через год или два. Я могу вам сказать наверняка, что это тот срок, на который рассчитают нацистские лидеры. Геринг наиболее консервативен, а два года является тем сроком, который он просит. Конечно, я не могу сказать, могут ли его военно-воздушные силы сделать то, на что он рассчитывает. Но, несомненно, он попытается. Все британские лидеры знают это, и именно поэтому у них душа ушла в пятки. Если он будет в состоянии стереть Лондон с лица земли, то я не вижу, как британское правительство может продолжать существовать, если не уйдет вместе с флотом в Канаду. Но что из этого толку, если мы не предложим им свою поддержку?

Наступила пауза, пока осторожный глава исполнительной власти взвешивал свои слова не для протокола. "Я не думаю, что американский народ когда-нибудь допустит немцев в Канаду", — наконец, сказал он. — "Кроме того, я признаю тот факт, что наша страна живет в безопасности на протяжении более века под прикрытием британского флота. Мы не поняли это, но в таком кризисе можно кое-что сделать, чтобы американский народ это понял. Вы понимаете, все это только для вас".

— Будьте уверены, губернатор, что я никогда не цитирую слов, которые вы мне говорите, я никогда не упомянул, что знаком с вами, даже ни моей матери, ни отцу.

Лицо, которое, как правило, было доброжелательно и улыбчивым, стало мрачным. И человек, кравший время ото сна, сидел, глядя перед собой, хмурясь. "Вы знаете Библию?" — вдруг спросил он. — "Есть несколько слов, я думаю, святого Павла: 'Бог поругаем не бывает' ".'

– 'Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет'[97].

— Я думаю, что это относится и к народам и к частным лицам, Ланни. Я не пытаюсь угадать, как оно пойдёт, но я отказываюсь верить, что люди могут совершать такие преступления, какие совершили нацисты, не вызвав сил правосудия против себя. Если эти силы должны появиться, то американский народ должны взять на себя это бремя, я надеюсь, что он не будет уклоняться от этого бремени.

Снова наступила пауза. Затем глава государства, следя за лицом своего агента, спросил: "Что вы знаете о Линкольне?"

— Мне стыдно не знать свою собственную страну, как я знаю Европу.

— Примите мой совет и прочитайте всю биографию Линкольна. Он был мирным человеком, который был вынужден вести долгую войну. Обратите внимание на его мудрое терпение, его проницательность при понимании общественного мнения, на его мастерство вести за собой людей шаг за шагом. Если когда-нибудь вы будете склонны задаться вопросом о том, что я делаю в кризисной ситуации, то вы можете быть уверенны, что я спрашиваю, что сделал бы Линкольн в этом случае. Он спас Союз, он спас то, что он назвал 'властью народа, волей народа и для народа'. И будьте уверенным, что он не делал это исключительно для одного народа, а в качестве примера, к которому должно стремиться все человечество. Помните это, когда почувствуете себя одиноким и обескураженным там, среди нацистских львов и фашистских шакалов.

В таком состоянии Ланни покинул пристанище великого человека. Так как ему был задан урок, он сразу не пошел в гостиницу, а долго шёл наугад, погруженный в мысли. Когда он пришел в себя, то заметил на расстоянии большое мраморное здание, которое он сразу узнал, как Мемориал Линкольна. Мемориал стоял в ярком электрическом сиянии всю ночь. Ланни решил начать свое изучение Авраама Линкольна без задержки и вошел в здание. Вошел и стоял, глядя на шестиметровую мраморную статую Великого освободителя, сидящего в кресле. В этот поздний час никого не было в здании, кроме часовых, поэтому его никто не беспокоил. Он повернулся к каменной плите, где была высечена Геттисбергская речь, и прочитал бессмертные заключительные слова:

"Давайте же мы, живые, посвятим себя тому неоконченному делу, которые вершили здесь эти воины. Давайте посвятим себя здесь великой работе, которая нам предстоит, и преисполнимся ещё большей решимости отдать себя той цели, которой павшие здесь отдали себя всецело и до конца. Давайте торжественно поклянёмся, что смерть их не окажется напрасной, что эта Богом хранимая нация обретёт возрождённую свободу и что власть народа, волей народа и для народа не исчезнет с лица земли".

Сын Робби Бэдда снова повернулся к большой статуе. Он был сильно взволнован. Сейчас он радовался, что был американцем, что возобновил свою веру в демократию и решил никогда больше не колебаться. Еще раз его родина столкнулась с кризисом, и еще раз народ с глубоким пониманием нашел себе лидера, достойного доверия. Мысли Ланни вернулись назад через море к тому другому человеку огромной власти, которого ему пришлось хорошо узнать. Три раза за полтора года он провёл в разъездах между Франклином Рузвельтом и Адольфом Гитлером, и понимал, что будут ещё такие поездки. Внезапно события того времени сложились в его воображении в поединок воль между этими двумя. Одного защитника демократии, власти всенародного согласия и прав человека, имевшего свои мысли, высказывающего свое собственное мнение, живущего своей собственной жизнью, не затрагивающего равных прав своих собратьев. И другого приверженца тех древних темных сил тирании и угнетения, которые правили миром до рождения понятия свободы. И не надо никакого пророка, чтобы предвидеть, что эта борьба будет продолжаться, пока не включит в себя весь мир и все будущее человечества.

Рузвельт против Гитлера! Эти двое не создавали силы, а вели их и воплощали их. Они сделали себя сами, один главный герой, а другой его враг в мировой драме, подобной которой никогда раньше не играли в истории. Ланни Бэдд решил, что до тех пор, пока судьба будет щадить его, в этой драме он будет играть роль верного друга и вестника защитника демократии.