В одно ясное осеннее воскресенье 1941 года после учебного ночного марша мы шагали по главной улице Мошонмадьяровара[1], громко распевая походную песню: «Я — солдат Миклоша Хорти, самый красивый солдат…» В поход мы отправились еще в субботу в полночь и, разумеется, с полной выкладкой. Во время марша через каждый час делались малые пятиминутные привалы. Большой привал с завтраком прямо на лугу у дороги, где нас уже ожидала походная кухня, мы сделали в пять часов утра. После завтрака отправились в казармы; на обратном пути нам нужно было обязательно пройти через весь город.

Нам было приказано быть на центральной площади Мошонмадьяровара в 9 часов 45 минут. Улицы города в этот час были заполнены прохожими, многие из которых спешили в церковь на утреннюю молитву. В это же время «случайно» по главной улице прогуливался подполковник — начальник местного гарнизона, перед которым мы и прошли торжественным маршем. О предстоящей «случайной» встрече с ним нам по секрету шепнули взводные командиры еще на подходе к городу, приказав нам так чеканить шаг, чтобы церковь закачалась. Пусть господин подполковник видит, что за бравые ребята эти саперы!

Всю обратную дорогу нас преследовали «неожиданности»: то начальник гарнизона «случайно» вышел погулять, то командир роты «случайно» подал команду «Строевым шагом, марш!». Мы по-солдатски старательно печатали шаг по уличной мостовой. Качалась ли при этом церковь, я, право, не знаю.

На площади перед церковью командир роты громогласно скомандовал: «Стой!» — соскочил с лошади и, небрежно бросив коноводу повод уздечки, посмотрел поверх голов любопытных прохожих с таким видом, будто только что вернулся из победного боя. Над городом несся колокольный перезвон, верующие валом валили в церковь, а мы с нетерпением ждали конца церемонии, чтобы отправиться в казармы, где можно будет сбросить с себя тяжелое снаряжение и наконец размять натруженные ноги.

— Рота, смирно! — рявкнул командир.

— Ну наконец-то! — вздохнули мы.

— Шапки долой! В церковь! Идти не в ногу, шагом марш!

Если от нашего строевого шага церковь и не дрогнула, то от наших проклятий, единодушно выдохнутых шепотом всей ротой, она наверняка, покачнулась.

В понедельник роту неожиданно построили на плацу. Вскоре перед строем со списком в руках появился дежурный старшина. Вызванным по списку было приказано выйти из строя. Пятым среди них оказался я.

— Рядовой Иштван Декан!

— Я!

— Вы санитар?

— Так точно!

— Выйти из строя!

В нашей роте был еще один Декан, мой однофамилец, с которым меня довольно часто путали. Но того звали Яношем. Санитарную же подготовку в роте прошел только я, правда всего в течение нескольких месяцев, в сомбатхейском военном госпитале.

Вызванных из строя насчитывалось уже шестьдесят человек. Все мы с нетерпением ждали, что же будет с нами дальше. Построив команду, дежурный медленно прошелся вдоль строя. При этом он так внимательно осматривал каждого из нас, будто видел впервые, между тем все мы были уже «старичками», так как служили по второму году. Еще раз окинув строй острым взглядом, он сказал:

— Вы направляетесь в маршевую роту! Скоро получите приказ. Вопросы есть?

У одного сапера вопрос был.

— Господин старшина, разрешите спросить? Куда нас отправят?

— Куда? В Москву! Ясно?!

— Так точно!

— Тогда р-разой-дись!

Маршевая саперная рота, в которую мы попали, формировалась в поселке Херень, неподалеку от города Сомбатхей. Она получила номер 35 и была включена в 35-й пехотный полк. Свой лагерь мы разбили в заброшенной господской усадьбе. В район Хереня из казармы нас сопровождал старый служака, участник первой мировой войны старшина Деметер. Нас, рядовых солдат, было шестьдесят человек, остальной штат был заполнен за счет мобилизаций запасников, которые получили предписание явиться прямо в Херень.

Большинство из них жили в Задунайском крае, в области Ваш. Командир взвода и командир роты тоже были взяты из запаса, поэтому нам они были незнакомы.

Через два месяца после нашего приезда в Херень в нашу роту прибыло пополнение в количестве 60 румын, взятых в Трансильвании, присоединенной к Венгрии в 1940 году. И как нарочно, ни один из них не знал ни слова по-венгерски. Нам было непонятно, о чем думает командование. Ведь перед нами, саперами, стояли очень сложные задачи: возведение противопехотных и противотанковых заграждений, строительство легких мостов, обеспечение пехоты катерами, лодками и другими переправочными средствами на случай форсирования водных преград. Все это требовало серьезной подготовки, по крайней мере, солдаты одного отделения должны были хотя бы понимать друг друга. Но у нас даже мобилизованные из запаса, которые ушли из армии всего три-четыре года назад, не знали устройства и принципа действия принятых в последние годы на вооружение различных типов мин, запалов, подрывных зарядов.

Однако эти мысли беспокоили, очевидно, только нас, солдат, но отнюдь не нашего ротного командира.

Во время ежедневных двухчасовых занятий, которые проводились в дообеденное время, мы отрабатывали ружейные приемы, строевой шаг и отдание чести. В маршевой роте я по-прежнему числился санитаром. Нас было двое, поскольку носилки с раненым один человек не смог бы нести. Мой коллега из города Сомбатхея, тоже из числа запасников, был лет на десять старше меня. Нам выдали медикаменты, соответствующее медицинское снаряжение: лекарства, перевязочные материалы, шины для фиксации конечностей при переломах и одни разборные носилки. Поскольку мы тренировались в перевязке и эвакуации раненых, то от строевой подготовки нас освободили.

Шло время, и мы все чаще спрашивали себя, что же будем делать на фронте. Дело в том, что наши офицеры постоянно твердили нам, что венгерские части направляют на фронт для выполнения исключительно комендантских задач. Правда, до нас доходили слухи, что на оккупированной советской территории встречаются-де и русские партизаны, которые, случалось иногда, стреляют в противника. Но нам, холостым, молодым парням, весь будущий поход представлялся в виде простой увеселительной прогулки. Там, думали мы, время пойдет быстрее и не так скучно, как здесь, в казармах. Тем более что, как утверждали офицеры, через три, самое большее — четыре месяца нас сменят другие части, чтобы получить возможность принять участие в этой романтической прогулке, а мы же возвратимся домой.

Тем не менее нас иногда беспокоила мысль об отсутствии практических занятий по расстановке мин и их обезвреживанию, наведению переправ, более того, за все шесть месяцев нахождения на формировании мы не провели ни одной боевой стрельбы. Подготовка к войне представлялась нам несколько иной, но скоро мы смирились со столь легкой жизнью.

Чувствовали мы себя как на курорте. Командир роты старший лейтенант Тот своим добрым отношением к нам быстро завоевал наши искренние симпатии. В конце недели в казарме буквально никого не оставалось: все уходили до восьми часов понедельника в увольнение. Все выходные дни я всегда проводил дома, у родителей, потому что до нашей деревни Дьёрвар от Сомбатхея было всего около двадцати пяти километров.

Каждый раз, когда поезд подходил к Дьёрвару, меня охватывали воспоминания детства. Вот, не доезжая до Сомбатхея, село Вашвар, где я учился в школе, а потом два с половиной года ходил в учениках официанта в ресторане «Зеленое дерево».

Деревня наша лежала в трех километрах от железнодорожной станции. Дорога туда была знакома мне до мельчайших подробностей, я знал каждый камень, каждое придорожное дерево. Неподалеку от станции, на опушке леса у пересечения железной дороги с шоссе Вашвар — Залаэгерсег, стоит сторожка номер 78 путевого обходчика, или, как ее у нас называют, будка. Здесь я родился, здесь вырос и прожил первые десять лет своей жизни. В этой будке жил мой отец, который день и ночь следил за шлагбаумом, каждый день обходил свой шестикилометровый участок железной дороги. Обходчиком отец проработал тридцать пять лет, а когда ушел на пенсию, мы переехали в свой домик, стоявший на краю села. В доме было две комнаты и кухня. До этого же нам приходилось жить только в сторожках. Все они всегда стояли у железной дороги и были одинаково маленькими: одна комнатка и кухонька. Нас же в семье было десять детей. Я был девятым. Часто дома находились одновременно семь-восемь человек.

Росли мы в настоящем семейном гнезде. К вечеру сторожка превращалась в спальню, сплошь заставленную койками и заваленную соломенными мешками-матрацами. Разумеется, кровати были не у всех, да все они и не поместились бы в сторожке. Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Отец сколотил из досок несколько корытообразных лежанок, точно по размеру мешка с соломой. На день мы заталкивали их под кровати, а на ночь заставляли ими всю квартиру. Но даже тогда на каждое место приходилось по два человека. Двое младших детей спали обычно с родителями: один между ними, второй в ногах — «валетом».

Шоссе оживлялось особенно в воскресные дни, когда по нему на базары и ярмарки катили подводы в Вашвар, Кёрменд, Сомбатхей.

В течение долгих лет внешний мир для меня был связан с этой шоссейной дорогой, по которой двигались бесчисленные повозки и шли праздничные шествия, когда толпы народа, растянувшись на многие сотни метров, с хоругвями и песнопениями медленно направлялись на вашварский престольный праздник.

Наша сторожка славилась вкусной колодезной водой. И может быть, именно поэтому люди, шедшие на праздник, делали возле нее последнюю остановку для отдыха перед Вашваром. Они рассаживались на лужайке под благодатной тенью деревьев и вдоволь пили вкусную воду.

К приему идущих на праздник людей отец готовился заранее — ведь в одной такой процессии принимали участие двести — триста человек. Мы выставляли к колодцу чисто вымытые деревянные бадьи и, заслышав пение приближавшейся со стороны Дьёрвара колонны, быстро наполняли их водой. Из бадьи воду могли черпать своими керамическими кружками сразу четыре человека.

До шести лет я жил, как мне казалось, в каком-то сказочном мире. Лес, раскинувшийся сразу за нашей сторожкой, был для меня родным домом, его деревья, кусты и цветы — моими лучшими друзьями, а наша собака Сухи — постоянным спутником в моих играх. На много километров вокруг я знал каждое дерево, каждый куст, но самым любимым для меня местом был шелковичный сад.

В него от нашей сторожки через лес вела одна-единственная тропинка, вдоль которой росли огромные платаны и дубы, сменяемые кое-где ясенями и липами. Даже в ясный солнечный день под этими деревьями царил приятный полумрак. В одном месте тропу пересекал небольшой ручей с болотистыми берегами, поросшими полевыми цветами. Замысловато пропетляв несколько сот метров, тропинка выбегала на большую поляну, заросшую травой, обсаженную почти правильными рядами старых шелковиц. Ягоды с этих деревьев, белые, черные и дымчатого цвета, обычно толстым слоем покрывали землю под деревьями.

Заработная плата обходчиков была очень низкой, поэтому им и приходилось вести свое хозяйство, чтобы хоть как-то прокормить семью. С обеих сторон от железной дороги к сторожевой будке приписывалось столько луговой земли, сколько нужно было для содержания двух коров. Коровы эти и были нашими главными кормилицами. Когда мама еще только начинала доить их, мы уже выстраивались у дверей коровника с кружками в руках и пили теплое парное молоко. Часто наш завтрак и полдник, а иногда и ужин состояли из одного молока или кофе с молоком. Накрошив в кофе с молоком хлеба, мы наедались от пуза. Хлеб пекла мама в печи во дворе один раз в неделю по шесть караваев размером с колесо от телеги. Один из них мы съедали сразу же, еще горячим, в тот же день. Остальные пять растягивали на оставшиеся шесть дней.

Летом кроме творога и молока в наше меню входили еще и грибы. Грибов собирали много.

Родители научили нас различать пять-шесть видов съедобных грибов, их-то мы и собирали в течение многих лет. Очень часто мать, бывало, говорила: «Что же подать на ужин этой голодной ораве? Ну ладно, ребята, бегите-ка в лес да соберите грибов!»

Мы выходили втроем-вчетвером в лес и за какой-нибудь час набирали их столько, что хватало на всех. Иногда мама добавляла в грибы несколько яиц.

Держали мы, естественно, и кур, которых пускали в основном на подножный корм. Они уже привыкли к довольно странной жизни. Так, например, на ночь они не шли в курятник, а взбирались, как фазаны, на старую яблоню или ореховые деревья, раскинувшие свои кроны у сторожевой будки. Часто на них нападали жившие в лесу лисы и хорьки, и тогда поднимался страшный переполох. Иногда наша собака Сухи вступала с лисами в кровавые схватки.

А наши кролики полностью одичали. Жили они в глубоких норах в коровнике, кормились в лесу, где спаривались с дикими зайцами. И уже ни внешним видом, ни поведением они не напоминали домашних кроликов. Свое потомство они выводили тоже в норах.

Как только я вышел из младенческого возраста, на меня была возложена обязанность стеречь и пасти коров. Это была очень ответственная задача, так как пастбище располагалось с двух сторон от железнодорожного полотна и при приближении поезда коровы часто выбегали на дорогу и в испуге мчались по ней перед паровозом. Нередко из-за них останавливались даже скорые поезда.

Я очень любил животных, в том числе и коров, но сторожить их мне совсем не нравилось. Меня все время что-нибудь да отвлекало: то я играл с кустиками или цветами, то гонялся за кузнечиками. Иногда случалась и беда. Однажды коровы ушли в люцерну и там так объелись, что их раздуло. Что было дома!.. Мать с отцом в течение нескольких часов терли и массировали коровам животы, предпринимая все возможное, чтобы спасти животных. Отец, желая, по-видимому, приучить меня к роли пастуха, купил как-то в Уймайоре маленького баранчика, который очень быстро подружился с коровами, ходил с ними на луг и своим существованием несколько скрасил мой скучный и однообразный труд.

Самым значительным событием в жизни нашей семьи было, конечно же, появление на свет теленка! Еще задолго до его рождения мать до мелочей рассчитала, на что она истратит деньги, вырученные от его продажи. В таких случаях нам покупали самую необходимую одежду или по паре обуви. В то время я еще не знал, что есть дети, которые носят обувь даже летом. Нам же разрешали носить башмаки только осенью и зимой.

Моими любимыми птицами были ласточки. Их гнезда лепились под крышами дома и коровника, и мы точно знали, что они вернутся к нам в будущем году.

Чувство любви и уважения к ласточкам родители воспитывали в нас с раннего детства. Для нас было совершенно немыслимым делом разрушить гнездо или хотя бы потрогать яйца. Ласточки у нас были овеяны легендами. Родители обычно говорили нам, что у того, кто убьет ласточку, коровы будут давать кровавое молоко. Ласточки предсказывали нам и погоду: если они летали низко над землей, мы знали, что скоро будет дождь с грозой.

Настало время мне идти в школу. Мать купила в Дьёре грифельную доску, карандаши и прелестный маленький пенальчик. Его мы привязали шпагатом к грифельной доске, чтобы не потерять. Сумку для книг сшила мне сама мама.

Хутор Уймайор был центром большого поповского хозяйства, с огромными скотными дворами, кошарами для овец, кузницей, бондарными мастерскими, амбарами, с домом управляющего и длинными низкими бараками для батраков. А вокруг, насколько хватал глаз, от Дьёрвара до Вашвара простирались земли поповского имения, куда входили и лес, и сад…

Хозяйство специализировалось на разведении скота. Здесь занимались главным образом откормом бычков, которых с большой охотой покупали австрийские скототорговцы. Держали здесь и овец, так как шерсть и баранина прибыльно сбывались на экспорт. Земли засевали пшеницей, сахарной свеклой, кормовыми культурами. Значительным источником доходов был лес. Его рубили как для промышленных целей, так и на топливо. Осенью, после окончания полевых работ и уборки урожая, из молодняка тесали колья для виноградников тоже на продажу.

Семьи батраков, а их в селе насчитывалось около пятидесяти, жили в длинных одноэтажных домах. Каждый такой дом состоял из одной большой курной кухни, к которой примыкали четыре комнаты, где жили семьи работников со своими детьми, часто вместе с престарелыми родителями. В центре курной кухни находилась огромная кирпичная плита, здесь готовили пищу все четыре семьи. Дым от плиты выходил через отверстие в черепичной крыше.

Комнаты, как и кухня, не имели не только полов, но и печей. Поэтому зимой самым теплым местом в доме была кухня, именно в ней в основном и находились женщины и дети. Мужчины же, особенно те, кто ухаживал за скотом, спали в конюшнях и овчарнях, потому что там воздух был намного чище, чем дома. Когда я впервые увидел такую курную кухню, я прямо-таки ужаснулся, хотя нам в будке обходчика тоже жилось не лучше. Примерно таким, темным, дымным и страшным, я представлял себе ад. Большинство батраков были неграмотны и не умели ни читать, ни писать. Всю свою жизнь они проводили в пределах хутора или его окрестностей, очень редко посещая даже близлежащие села. Они не имели даже одежды, в которой им было бы не стыдно показаться в церкви или корчме.

По соседству с конюшней размещалась школа. Она состояла из единственного помещения. Раньше здесь был хлев, где держали племенных быков, которых в то время тоже выращивали для продажи.

Был на хуторе и учитель Геза Баан. Он согласился кроме работы в школе выполнять и обязанности помощника управляющего, и за это ему разрешили занять пустующую квартиру управляющего. С появлением учителя одно из помещений хлева освободили и сделали там школу.

Во всей школе насчитывалось всего около двадцати учащихся: восемь-девять первоклассников, четверо-пятеро учились во втором классе и всего один ученик — в пятом классе. В шестом классе учащихся не было.

Ученики в большинстве своем ходили в школу только глубокой осенью и зимой. Весной же, с началом полевых работ, в школе оставалось не более пяти человек.

Геза Баан был не только хорошим учителем, но и очень интересным человеком. Он резко выделялся среди окружающих своей внешностью: высокий, не в меру толстый, с крупной высоко поднятой головой, посаженной на мощную, с двойным подбородком шею. И голову он держал высоко не потому, что гордился, просто опустить ее не позволял его жирный подбородок. Вся внешность учителя внушала уважение.

Он с большим терпением учил нас уму-разуму. У него самого было трое детей школьного возраста: две девочки и мальчик, мой ровесник.

Мы, дети, будущие ученики, тоже немало поработали на господ, чтобы получить у них разрешение занять одно из помещений хлева под школу. Под руководством Гезы Баана мы собирали на поле спорынью, заготовили несколько центнеров орехов и мака, которые затем продавались за большие деньги.

В Уймайоре я закончил первый и второй классы, но уже тогда нас осталось так мало, что школу в конце концов пришлось закрыть. Мы научились читать, писать и даже считать, ведь когда учитель занимался со старшеклассниками в помещении, мы сидели на улице у стены конюшни и часами хором учили таблицу умножения. Это пошло нам на пользу: таблицу мы знали назубок, как «Отче наш». Читать мы учились тоже хором. При этом я был, так сказать, хормейстером. Стоило нам на минуту замолкнуть, как из класса доносился строгий голос учителя Гезы Баана:

— Декан, продолжайте!

В перерывах вместо забавы мы дразнили огромного черного быка, нашего «соседа».

Этот страшный зверь уже покалечил двух скотников, после чего его стали держать на привязи. Массивная железная цепь висела у него на шее, а от продетого сквозь ноздри железного кольца вправо и влево к толстому бревну ясель тянулись железные цепи. Но и в цепях бык не забывал демонстрировать свою страшную силу и ярость.

Перед окончанием учебного года мы готовились ко Дню леса и птиц. Обычно по этому случаю в шелковичном саду собирались учащиеся школ пяти окрестных сел, чтобы веселым праздником отметить этот день. Здесь проводились соревнования по бегу, бегу в мешках, кто быстрее съест лепешку и тому подобное. Мы, хуторяне, тоже старательно готовились к этому дню. Было вдвойне радостно, что праздник будет в моем любимом шелковичном саду.

На одном из таких праздников я впервые познал радость успеха и горечь поражения. Лучшее бегуны школ готовились к ответственному соревнованию. Нашу хуторскую школу представлял я. И вот прозвучала команда: «На старт! Бегом, марш!» Мы рванули вперед. Я летел словно птица: ведь я бежал по своему полю. К финишу я пришел первым, и один из учителей, член жюри, тут же сунул мне в руку первую премию — две блестящие монетки по двадцать филлеров.

Но новый учитель закона божьего из дьёрварской школы Карой Чепига Папп, который всего год назад приехал в село, принадлежал к той категории людей, которые не мирятся с поражением даже в мелких делах. Он опротестовал результаты соревнования, утверждая, что его ученик Яни Фюсти споткнулся и поэтому забег нужно повторить. Я смотрел на этого человека, о котором много слышал от своих родителей, с любопытством и уважением, но в то же время с чувством немого протеста.

Это был энергичный, высокого роста, темноволосый молодой человек, с усиками на темном лице и неотразимым взглядом. Он так горячо спорил и доказывал жюри свою правоту, что Геза Баан согласился повторить соревнование, но только для нас двоих: для меня и Янчи Фюсти, занявшего второе место.

И вот мы снова на старте. Босиком, в трусах и майке, я крепко сжимал в потной руке монетки, твердо решив не отдавать их, что бы ни случилось.

По команде Чепиги мы бросились бежать. Меня влекло чувство упрямства, монетки жгли мне ладонь, и я опять прибежал первым!

Чепига подошел ко мне, потрепал по шее и, озаряя меня своей улыбкой, сказал:

— Ну хорошо! Все равно ты тоже будешь моим учеником…

В Дьёрвар Чепига попал год назад. В то время в селе ремонтировали церковь. На деньги, собранные с верующих, а главным образом на средства, завещанные богатым крестьянином-кулаком, имевшим сто хольдов земли, для церкви купили великолепный орган. Слушать это чудо съезжались со всего комитата[2].

Звук у органа был бесподобным по красоте. Нажмешь, бывало, клавишу, и церковь заполняют мощные звуки, от которых дрожат цветные витражи на окнах. Не умещаясь в тесном помещении церкви, звуки вырывались на улицу, доносились до другого конца села. Жители гордились своим органом. Да, на такую вещь стоило жертвовать средства! К такому органу найти бы теперь достойного кантора!

Церковная кафедра, как хозяйка приходской римско-католической школы, объявила конкурс на замещение вакантной должности кантора, который одновременно должен был выполнять и обязанности учителя в школе. Приходский священник Мориц, председатель и еще около двадцати членов комиссии из числа самых состоятельных хозяев должны были тайным голосованием избрать достойного кантора.

Кандидатов было больше чем достаточно: сотни учителей в стране не имели работы. Первый шаг их трудовой деятельности обычно начинался с заготовки дюжины заверенных у нотариуса копий диплома, которые они затем рассылали различным комиссиям для участия в конкурсах на замещение возможных вакансий. Место же кантора-учителя пользовалось особой популярностью, так как помимо надела земли ему с каждой семьи ежегодно после уборки урожая полагалась мера пшеницы.

Уже за много месяцев до выборов началась «обработка», а порой и подкуп членов комиссии. Согласно инструкции, полученной сверху, начал свой тур и наш приходский священник. Село наводнили кандидаты в канторы, которые делали все, чтобы склонить на свою сторону как можно больше доброжелателей. Широко велись агитация, подкуп, торговля. Обычно наиболее остро борьба шла между местными и пришлыми кандидатами.

Свое слово в конкурсе имел волостной писарь, а иногда и жандарм. Достаточно было заронить одну крупицу сомнений в политической благонадежности кандидата, вспомнить, скажем, что его отец или кто-либо из родственников сочувствовал идеям революции 1919 года или, скажем, кто-то из них выписывал левую газету, — как претендент незамедлительно исключался из числа кандидатов.

После всех этих событий в Дьёрваре наступил наконец великий день. Кандидатов прибыло множество. И каждого нужно было прослушать, ведь ценность кантора определялась по его голосу и умению играть на органе. Именно поэтому конкурс длился несколько дней.

С раннего утра и до позднего вечера в церкви и вокруг нее толпились и стар и млад. Двери церкви были широко раскрыты, чтобы слышно было всем.

И тут появился мой будущий учитель Чепига. Он сел к органу, откинул назад длинные волнистые черные волосы, пробежал пальцами по клавишам. Своды церкви заполнил его сильный, немного резкий, но необычайно приятный бархатный голос.

— Он станет кантором, вот увидите! — заметил лавочник, отмеряя кому-то тридцать граммов дрожжей.

И он был прав.

Третий и четвертый классы я закончил в Дьёрваре, где школа размещалась в специально построенном для этой цели здании с двумя классными комнатами и двумя квартирами для учителей. Первые и вторые классы занимались в одной комнате у старой сельской учительницы тетушки Бёжи. Учащихся с третьего по шестой класс вел в другом помещении сам Чепига.

Жители Дьёрвара не ошиблись в новом канторе. Чепига действительно оказался очень способным и деятельным человеком. За несколько лет он совершил настоящие чудеса в селе. Он создал драмкружок, в котором охотно занимались взрослые и дети. Организованный им хор за короткий срок стал победителем на соревнованиях в комитате. Слава Дьёрвара вышла за рамки района и разошлась по комитату. Здесь были своя почта, районный врачебный пункт, обслуживавший девять сел, волостное управление, церковный приход. Только жандармское управление располагалось в Вашваре и в соседнем Эгерваре. К нам «петушиные перья», так мы называли жандармов за их головной убор, украшенный перьями, приезжали с длинными, увенчанными штыками винтовками на велосипедах.

В школе я был примерным учеником и по дисциплине и по отличной учебе. Особенно силен я был в чтении и декламации стихов. Этим я был обязан своему первому учителю Гезе Баану. К немалой радости родителей, уже в первый год учебы в Дьёрваре я был удостоен чести прочитать стихи «Встань, мадьяр!» на нашем школьном празднике 15 марта.

Но больше всего я любил в дни больших воскресных богослужений надувать мехи церковного органа. Ведь в то время в нашем селе не было электричества и орган работал за счет сжатого воздуха. Это была очень ответственная и физически нелегкая работа, выполнять которую всегда поручали двум учащимся. Не проходило и двадцати секунд, как стрелка манометра показывала, что давление в камере падает. С помощью ножного насоса снова и снова его нужно было, чередуясь друг с другом, поднимать до нужного уровня.

В 1928/29 учебном году, когда я заканчивал четвертый класс приходской школы, мой старший брат Тони был зачислен студентом в Кёсегское педагогическое училище. До этого он окончил четыре класса приходской школы в селе Вашвар, куда он ездил на занятия на поезде. Теперь же ему предстояло оставить родительский дом и переселиться в студенческое общежитие недавно открытого педагогического училища. Училище привлекало тем, что оно было не церковным, а государственным учебным заведением.

Снаряжение Тони всем необходимым для учебы вконец истощило материальные ресурсы наших родителей. В общежитии нужно было иметь не только свое постельное белье, но и покрывало. В целях единообразия оно должно было быть строго определенного цвета и размера. Общежития, в современном понимании этого слова, в действительности не было: арендовались несколько комнат в частных домах в разных частях города, где и размещали нуждавшихся в этом студентов. Кроме учебников и учебных пособий каждый студент должен был иметь по крайней мере два костюма, обувь и три смены белья. За проживание в общежитии нужно было платить тридцать пенгё, за обучение в училище — двадцать пять. Правда, моему брату, как отличнику, плата за обучение была снижена на пятьдесят процентов. Учитывая, что студенту нужно было иметь один-два пенгё на карманные расходы, учеба в училище обходилась нашей семье почти в пятьдесят пенгё при месячном заработке отца девяносто пенгё. Учеба брата легла тяжелым бременем на плечи всей семьи. В целях экономии расходов на сахар мы вынуждены были отказаться от нашего любимого напитка — кофе.

Несмотря на почти героические усилия матери экономить во всем, такие, расходы мы выдержали только год. На второй год, было решено, что Тони уйдет из общежития и поселится в частном доме.

Кёсег в те времена был настоящим студенческим городом, многие жители которого сдавали, комнаты студентам с питанием. Обычно в одной комнате жили шесть студентов; завтракали и ужинали они вместе с хозяевами. И все это обходилось значительно дешевле, чем общежитие. Обедали же бедные студенты «в гостях». Это означало, что в городе находились семь семей, которые были согласны бесплатно покормить обедом в какой-то определенный день недели несколько бедных студентов. Таким образом, «поденщики», как называли таких студентов, в понедельник обедали в одном конце города, а к концу недели доходили до другого конца. В богатых семьях готовили более или менее приличные обеды, чтобы никто не упрекнул, не оговорил за плохое угощение. И все-таки ходить на такие обеды было ужасно унизительно. В разных домах кормили по-разному. В семьях простых ремесленников студентов сажали за один стол с хозяевами; в господских же домах стол для них накрывали на кухне.

Когда дома на семейном совете, состоявшем из отца и матери, было решено, что Тони уйдет из общежития и станет «поденщиком», отец, который, несмотря на бедность, был гордым человеком, заплакал от стыда и обиды, но делать было нечего, так как иного выхода у нас не оставалось.

Когда я заканчивал четвертый класс приходской школы, мои родители решили переехать в город Секешфехервар. Примерно год назад отцу предложили занять место обходчика в Фехерваре по улице Сечени, где проходили три железнодорожных пути в сторону Комарома, Надьканижи и Целлы. Здесь было более интенсивное движение поездов, а значит, на обходчике лежала и большая ответственность. Кроме ухода за шлагбаумом отец должен был обслуживать семафоры и несколько стрелок. Работать приходилось в две смены по двадцать четыре часа, а зарплата была лишь немного выше, чем на старом месте.

Мама, которая всегда отличалась практичностью в нашей семье, все уже рассчитала. Она прикинула, что меня, быть может, удается, пристроить в секешфехерварскую реальную гимназию: ведь как-никак, а я отличник. Кто знает, может быть, я стану даже священником. Она слышала, что хороших, но бедных учащихся попы учат в гимназиях бесплатно, особенно тех, кто выражает желание после гимназии пойти учиться в духовную семинарию.

Мой младший брат пошел в первый класс, а старшие сестры Мария и Анна — в неполную среднюю школу, после окончания которой легче было найти работу в Секешфехерваре.

Жребий был брошен.

Однажды днем к нашему домику подогнали крытый товарный вагон, погрузили в него наш немудреный скарб, и едва я опомнился, не успев даже как следует проститься со своей собакой, как мы уже были в Секешфехерваре.

Мама предусмотрительно запаслась рекомендательным письмом от нашего приходского священника, так что меня без возражений приняли в первый класс реальной гимназии ордена Цистерцитов.

После уймайорского хлева и дьёрварской приходской школы новая гимназия подавила меня своим величием. Она располагалась в церкви и вместе с ней занимала целый квартал в центре города. Здание гимназии с ее отделанными красным мрамором лестничными маршами и массивными перилами, тишиной и чистотой производило приятное и внушительное впечатление.

Мои учителя, кроме учителя черчения и учителя физкультуры, были священниками. Костюм члена ордена Цистерцитов состоял из длинной до пят рясы тонкого белого сукна, украшенной спереди и сзади широкой черной полосой. Такое сочетание цветов напоминало расцветку оперения ласточки.

Мы, гимназисты, носили круглые бархатные шапочки темно-синего цвета, украшенные спереди белым эмалированным с золотой каемкой крестом и золотыми латинскими буквами MORS.

Позднее я узнал, что это означает «смерть». До сих пор не знаю, откуда происходит этот мрачный клич и почему орден Цистерцитов избрал его девизом своей школы.

Открытие учебного года началось торжественным молебном в церкви. Здесь я впервые встретился со своими одноклассниками, увидел всех вместе сразу — и студентов и преподавателей восьми классов гимназии.

На второй день мы получили учебники и наш классный руководитель Альфред Сас зачитал список тетрадей и словарей, которые мы должны приобрести, а также сообщил адрес магазина, где их можно купить. Когда этот пространный список я показал матери, опа с ужасом всплеснула руками:

— Господи боже мой! Где же я возьму такую уйму денег?

А ведь это было только начало. Позже последовало распоряжение учителя физкультуры приобрести гимнастическую форму: спортивные туфли, брюки, футболку из самого лучшего материала, и все это можно было купить только в самых дорогих модных салонах.

Постепенно мы, студенты, познакомились друг с другом, узнали наших педагогов. Любимыми моими предметами стали латынь, литература и гимнастика. Меньше всего я любил немецкий язык. И в этом, пожалуй, главным виновником был наш классный наставник Альфред Сас, который одновременно преподавал нам немецкий язык. Его массивная фигура с лилово-красным лицом и холодным взглядом водянистых глаз буквально давила на нас. С особым презрением он относился к нам, детям неимущих родителей. Таких в классе насчитывалось человек шесть, не более.

Больше всех мы любили и уважали, хотя и побаивались немного, нашего математика доктора Белу Фабиана. Он тоже был священником. Необычайно тонкий, небольшого роста человек с невероятно маленькими ручками и ножками, но сравнительно крупной головой, он отличался строгостью, но объективным и справедливым отношением к гимназистам. Свою необычайную вспыльчивость он подавлял огромным усилием воли. В такие моменты он обычно только молча кусал свои кулаки.

На переменах нужно было выходить во двор гимназии, куда вела одна-единственная узкая дверь. На первом этаже располагался буфет, в котором продавались всевозможные кондитерские изделия: пирожные, печенье, торты. До гимназии таких деликатесов я не то чтобы не ел, но, откровенно говоря, даже в глаза не видел. Завтрак с собой мне всегда давала мама. Как правило, это был кусок хлеба, намазанный смальцем, и одно яблоко.

В гимназии я познакомился со странным и удивившим меня до крайности явлением — попрошайничеством.

В селе я видел немало нищих, а на базаре в Вашваре их было даже очень много, в том числе попрошаек-цыган. Но то были, как правило, взрослые несчастные люди: калеки, парализованные. Здесь же нищими были некоторые студенты. Они вставали к двери, ведущей во двор, и выпрашивали у детей богатых родителей кусочки сдобных рогаликов, сладких калачей, вкусных, таявших во рту пряников.

Когда я рассказал об этом дома маме, она немного подумала и сказала:

— Понимаешь, сынок, одно дело — быть бедным, но совсем другое — нищим. Да, мы бедны, но чтобы быть нищими — никогда!

Во дворе гимназии прямо в землю были врыты брусья, стоял турник, на которых желающие могли поупражняться. Я очень любил эти гимнастические снаряды, отлично лазал по шесту. Брусья для меня были совершенно незнакомы, но я вскоре полюбил и их.

Гимназия имела великолепно оборудованный гимнастический зал, было создано много спортивных кружков. Помимо занятий по расписанию в свободное время в нем тренировались студенты. Я записался в сборную команду гимнастов. Меня очень привлекало и фехтование, но снаряжение для него было настолько дорогим, что дома я об этом даже не заикался.

Быстро промелькнул первый год учебы, и постепенно я начал свыкаться с новой обстановкой. Улица Сечени находилась на окраине города. Мимо нашего домика поезда ходили чаще, чем в Дьёрваре, а по базарным дням бесконечным потоком текли на базар крестьянские подводы с арбузами, в изобилии зревшими на окрестных полях. Подержи отец шлагбаум закрытым и задержись при этом поезд на пять — восемь минут, как по обе стороны полотна пути скапливалось столько повозок, что им не было видно ни конца ни края. Поэтому было решено построить туннель, чтобы направить движение под железнодорожными путями. Работы по строительству туннеля начались и должны были закончиться через год.

Строительство туннеля поставило перед нашими родителями новые проблемы: с вводом его в эксплуатацию необходимость в шлагбауме отпадала, — значит, отцу нужно было подыскивать себе новое место. В течение многих долгих вечеров родители обсуждали связанные со всем этим вопросы. Но поскольку отец отработал на железной дороге уже тридцать четыре года, он имел право просить отставки на пенсию. Тогда мы смогли бы переехать в Кёсег, где Тони жил бы и питался дома, а не ходил по чужим дворам и не снимал угол, за который нужно было много платить. Через два года Тони закончит учебу, к этому времени истекал срок аренды нашего домика в Дьёрваре. Мы сдали его почтовому ведомству на пять лет. Тогда мы сможем переехать жить в собственный дом.

Быстро пролетели летние каникулы. Большую часть времени мы — я и ребята с нашей улицы — проводили на окраине города. Нашим любимым местом стал городской пляж на берегу заросшего камышом Соленого озера. Недалеко от пляжа находился аэродром, на крыше длинного ангара которого был установлен высокий шест с трепещущим полосатым рукавом-флюгером. Лежа на берегу, мы часами наблюдали за взлетавшими и приземлявшимися самолетами.

Аэродром был военным и поэтому охранялся жандармами. Как раз в тот период правительство Хорти начало создавать свои военно-воздушные силы, широко развернув подготовку летного и наземного технического состава. А двумя годами позже в пользу авиации Хорти был введен специальный налог в несколько филлеров, который распространялся даже на билеты в кино. Этим самым правительство возлагало часть расходов на подготовку к войне на трудовое население.

Нам, ребятам, в то время было по двенадцать — четырнадцать лет — как раз тот возраст, когда голова забита индейцами. Мы запоем читали книги про жизнь диких племен, организовывали и сами отряды индейцев. Я, например, «скромно» принял кличку Виннету. Однако и самолеты здорово будоражили наше воображение. Замаскировавшись пучками травы, мы часто по-пластунски подползали к границам аэродрома. Иногда нам в головном уборе с петушиными перьями удавалось приблизиться к часовому, ходившему с винтовкой вокруг ангара.

Второй год пролетел так же быстро, как и первый. Конец учебного года всегда совпадал с большим спортивным праздником. В спортивных кружках шла деятельная подготовка к этому событию. В гимнастическом зале до восьми часов вечера не утихала жизнь. Одновременно с нами, командой простых, так сказать, гимнастов, усиленно тренировались гимнасты на брусьях, конях, перекладине.

Родители все еще вспоминали Кёсег, отец готовился уйти на пенсию. Он уже и прошение подал, и обещание получил, что его просьба будет удовлетворена.

Подошел конец учебного года. За два дня до физкультурного праздника нас собрал преподаватель физкультуры и сообщил, что всем нам кроме гимнастических тапочек, черных трусов и белых носков нужно приобрести еще новые футболки: белые трикотажные майки с коротким рукавом и закрытым воротником, отороченным голубой каймой, и с монограммой, выполненной из такого же материала в виде двух букв «R.G.». Такую футболку можно купить в магазине спортивной и модной одежды Шмидта за четыре пенгё восемьдесят филлеров.

— У кого не будет такой футболки, — сказал учитель, — тот не сможет принять участие в празднике.

И вот настал великий день. В воскресенье после обеда ярко светило солнце. Тысячи секешфехерварцев двинулись на окраину города к стадиону на спортивный праздник. Дорога на стадион вела по улице Сечени, мимо нашего домика. Учащиеся разных учебных заведений собрались на центральной площади города, откуда под звуки духового оркестра стройными рядами направились на стадион.

Колонна приближалась к нашему дому. Звенели трубы, глухо бил барабан, отбивая маршевый такт. Люди высыпали на улицу, чтобы полюбоваться идущими.

Голова колонны дошла до нашего дома, оркестр уже миновал переезд. За ним шли спортсмены нашей гимназии в новых, как и было предписано, футболках. Но меня среди них не было.

Спрятавшись за дом, чтобы меня никто не видел, я сидел на земле, прислонившись спиной к стене, и горько плакал, потому что у нас не нашлось четырех пенгё и восьмидесяти филлеров на покупку новой футболки.

В августе 1931 года мы переехали в город Кёсег и поселились не в будке стрелочника, а в двухкомнатной квартире, выходившей окнами во двор.

Кёсег не зря называли городом студентов. Здесь располагалось единственное в стране военное училище, куда принимались подростки с четырехлетним начальным образованием. После восьми лет учебы они покидали его в чине лейтенанта. Сюда попадали в основном дети господствующих классов; среди учащихся был даже сын тогдашнего военного министра. Курсантов училища воспитывали в условиях строгой воинской дисциплины, жили они на казарменном положении, при котором в увольнение в город отпускали только по субботам. В своей великолепно подогнанной военной форме с декоративной саблей на боку они олицетворяли собой студенческую аристократию. В городе их называли пижонами.

Студенты педагогического училища в большинстве своем были детьми крестьян. Многие матери, имевшие дочерей на выданье, старались изо всех сил заполучить для своей дочери «книжника», как называли в городе будущих учителей. Поэтому учащиеся выпускных курсов чаще других получали приглашения на воскресные обеды в дома, где имелись невесты. Такие обеды после скудной студенческой пищи, состоявшей, как правило, из вареных бобов, заправленных луковым соусом, слегка сдобренных свиным жиром без мяса, были особенно приятны. Бобы имели затхлый запах и много несъедобных примесей, но, как говорят, голод не тетка. Студенты съедали и бобы, правда, предварительно выбрав из них и разложив по краю тарелки несъедобные куски.

Официальная правительственная печать в ту пору была заполнена различными сообщениями о борьбе с голодом, в газетах печатались длинные списки пожертвований голодающим. Сборы проводились даже в школах, а деньги от них шли бедным школьникам на молоко. Так, например, в журнале «Кёсег еш видекс» от 15 мая 1932 года было помещено следующее сообщение:

В начале апреля 1942 года я возвратился из Дьёрвара, где был в увольнении, в свою часть в Херень. Уже тогда я знал, что скоро нас отправят на фронт, не была известна только точная дата. Поэтому я решил, что лучше проститься с родными дома, чем на станции, в Сомбатхее.

Со слезами на глазах прощалась со мной мама, и я еще долго не мог забыть ее беспокойного взгляда. Много раз хоженной дорогой шел я на станцию, испытывая горестное чувство. Мысленно прощался с нашим краем, где прошло мое детство. После хутора Уймайор до самой станции простиралось жнивье, где паслось стадо овец. Еще издали я услышал перезвон их колокольчиков, громкий лай пастушьих собак. А вскоре показался и сам пастух дядюшка Ар. Он, словно изваяние, стоял на краю канавы, ко мне спиной, опершись на свою пастушью палку, вперив взгляд в туманную даль.

— Бог в помощь, дядюшка Ар. На фронт еду! — крикнул я ему, стараясь придать своему голосу как можно больше веселости.

Старик медленно повернул ко мне изрезанное глубокими морщинами лицо, окинул меня с ног до головы взглядом и сказал:

— На фронт человек не едет, а его везут!

21 апреля в Сомбатхее нашу маршевую роту погрузили в вагоны. Наступило время отъезда. Прощаясь, семейные солдаты давали своим женам последние наставления, как ухаживать за коровой, когда вести на базар продавать теленка… Только теперь я был действительно рад, что избавил бедную маму от этих тяжелых, берущих за сердце переживаний. Под дружные прощальные взмахи рук провожавших наш эшелон тронулся в путь. Монотонно стучали колеса, а мы задумчиво смотрели на проплывавшие мимо родные поля.

Многие тотчас же полезли в мешки за провизией, пытаясь подавить свои чувства едой. Поезд мчался вперед, перемалывая километры, как перемалывали еду крепкие солдатские зубы.

Наш путь лежал через Словакию и Польшу. Однажды утром, проснувшись и выглянув из вагона, мы увидели незнакомую местность. Наш эшелон стоял на небольшой польской станции. Мы с любопытством смотрели вокруг.

На станции под конвоем гитлеровских солдат работали русские военнопленные и гражданские поляки. Они ремонтировали пути. Здесь мы впервые увидели русских солдат: оборванные, небритые, измученные, многие босиком. Это производило тягостное впечатление. Особенно неприятные чувства вызвали у нас гитлеровские конвойные, которые что-то громко кричали, не стесняясь при этом бить пленных прикладами автоматов. Особенно поразили нас стайки польских детей лет восьми — десяти, которые бросились к нашим вагонам, чтобы попросить кусочек хлеба.

Среди нас не нашлось ни одного, кто при виде столь грустного зрелища не дал бы чего-нибудь голодным детям из своих домашних запасов или пайка. До глубины души возмутили нас охранявшие пленных гитлеровские солдаты, которые старались не допустить детей к эшелону, более того, они делали и нам оскорбительные замечания за то, что мы давали детям еду.

И когда поезд наконец тронулся, настроение у всех нас было подавленным. Так мы впервые столкнулись с войной, вернее говоря, с ее спутниками — нищетой и голодом. На Украине, куда нас привезли, разрушительные следы войны были еще заметнее.

Первого мая, проехав через Брянские леса, мы прибыли на железнодорожную станцию Орел. О Брянских лесах мы уже наслышались и знали, что именно там скрываются бесстрашные советские партизаны. Когда нас провозили по тем местам, эшелон был приведен в полную боевую готовность, но, к счастью для нас, все обошлось благополучно.

Едва мы выстроились с котелками в очередь у полевой кухни за ужином, от которого аппетитно пахло фасолевым гуляшом, как вдруг залаяли зенитки, послышался гул летящих самолетов и взрывы бомб.

— Воздушная тревога! — крикнул один из взводных командиров, и рота мгновенно рассыпалась между вагонами в поисках укрытий. Дальше всех убежал повар, так и не выпустив из рук черпак. Воздушный налет длился всего минут пять. Многие солдаты вновь собрались у кухни, не было только повара. Но это нисколько не смутило нас. Мы начали черпать гуляш прямо из котла котелками и с большим аппетитом есть. И пока повар пришел, половина роты уже успела поужинать.

С железнодорожной станции мы пешим порядком отправились к линии фронта. После нескольких дней пути прибыли в какую-то деревню, где встретились с немецкими солдатами. От них мы узнали, что линия фронта проходит в восьми — десяти километрах от села и что там нас очень ждут. Дело в том, что мы, венгры, должны были сменить немецкую воинскую часть.

Фронт стабилизировался здесь зимой 1941/42 года, когда и советские и немецкие войска, зарывшись поглубже в землю, оказались друг против друга. Крупных наступательных операций здесь не велось, шли бои местного значения. Немцы ехидно пожелали нам большого счастья в боях с сибирской стрелковой дивизией, занимавшей в то время оборону против нашего участка. Немецкие солдаты помоложе рассказали нам о тяжелых потерях батальона, понесенных в боях с советскими войсками в течение зимы, когда погиб каждый десятый, а в ротах осталось всего по двадцать — тридцать солдат. По их словам, перед нами стояла дивизия сибирских снайперов, которые, совершенно не боясь холода, часами лежат в белых маскхалатах на снегу, и стоит только кому-либо из немцев высунуть голову, как он тут же получает пулю в лоб. Со страхом и любопытством слушали мы эти рассказы и не знали, верить им или нет.

После двухдневного отдыха мы сменили немецкую часть. Ночью в полнейшей тишине (был отдан приказ не разговаривать и не курить) пехота выдвинулась на передовые позиции. Каждому пехотному батальону придали по одному саперному взводу. Таким образом наша рота оказалась полностью распределена. В первую ночь до получения задачи нас разместили на некотором удалении от передовой, в глубоком овраге.

Смена гитлеровских войск не прошла незаметно, советская разведка, очевидно, узнала о готовящейся смене и обрушила на немцев шквал минометного и артиллерийского огня. В полной темноте по незнакомой местности под взрывы мин и снарядов мы выдвигались на новые позиции, не имея ни малейшего представления о том, бьет ли это наша артиллерия или рвутся советские снаряды и мины.

В первую же ночь мне и моему напарнику, тоже санитару, пришлось перевязать много раненых. Едва стало светать, как минометно-артиллерийский обстрел несколько утих. А после восхода солнца мы познакомились с участком нашей обороны. Нам, саперам, была поставлена задача инженерного обеспечения пехоты, расположенной на передовой линии: установить проволочные заграждения, минные поля, отрыть КП и НП, а в случае наступления наших войск проделать проходы в проволочных заграждениях и минных полях. Поэтому наш взвод почти постоянно находился перед передовыми позициями пехоты, на ничейной земле. А поскольку днем вся местность хорошо просматривалась и простреливалась, мы могли выполнять свои задачи только ночью.

К концу мая активность советских войск значительно усилилась. Русские вели интенсивный минометно-артиллерийский огонь. В целях проведения разведки боем подразделения противника силой до роты, а иногда и до батальона часто атаковали венгерские позиции. За короткое время советская артиллерия своей прямо-таки фантастически точной стрельбой завоевала среди нас авторитет. Командиры пехотных подразделений, все как один, начали требовать, чтобы для них построили прочные блиндажи, которые могли бы выдержать даже прямые попадания тяжелых артиллерийских снарядов. И все эти блиндажи должен был построить наш взвод.

Стремление во что бы то ни стало получить блиндаж с хорошим перекрытием объяснялось еще одной причиной: дело в том, что советские артиллеристы очень быстро пеленговали и уничтожали гитлеровские радиостанции. Были случаи прямых попаданий в блиндажи, где работали передатчики. Поэтому наиболее хитрые командиры выгоняли из своих блиндажей радистов вместе с их рациями в поле, в специальные окопы глубиной до двух и шириной до одного метра. Радиограммы для передач доставлялись радистам посыльными. Таким образом радисты отвлекали огонь советской артиллерии на себя.

Наше командование приняло от немцев стрелковые окопы, ходы сообщения, проволочные заграждения, а там, где удалось, и схемы минных полей. Потом они разработали свою собственную систему проволочных и минных заграждений.

Отличительной особенностью венгерских мин являлось то, что они во время их установки представляли опасность для минеров. Для борьбы с пехотой применялись, как правило, мины с проволочным натяжением. Особенно опасными были мины типа «Элко», с электрическим штыревым взрывателем. Принцип их действия заключался в следующем: если штырек стоял строго вертикально, то контакты электроцепи в виде двух металлических шариков были разомкнуты. Но стоило хотя бы немного наклонить штырек в любую сторону, как контакты смыкались, приводили взрыватель в действие и мина срабатывала. Эти новые мины были незнакомы даже тем саперам, которые были призваны в маршевую роту из запаса спустя три года после действительной службы. Мы же не знали ни устройства, ни принципа действия ни немецких, ни советских мин, хотя должны были перед наступлением проделывать проходы для своей пехоты.

Правда, неделю спустя от нас послали пятерых саперов на пятидневные курсы, где немецкие инструкторы познакомили их с устройством немецких и советских мин. Но этого было ничтожно мало.

Как я уже говорил, треть нашего взвода составляли румыны, которые не знали по-венгерски ни слова.

В первые две недели июня мы проводили фортификационные работы в деревне, где расположился штаб нашего батальона. Здесь я встретился с моим другом Гезой Папаи. Его прикомандировали к штабу батальона в качестве брадобрея. Нас с ним поселили в одном из домов в двухкомнатной квартире, которая принадлежала пожилой супружеской паре лет пятидесяти и их дочери — молодой женщине с двумя детьми.

Когда-то эта женщина жила в деревне, где теперь проходила передовая линия обороны нашего батальона. Деревня была полностью разрушена нашими предшественниками — гитлеровцами, превратившими все погреба и подвалы в блиндажи и пулеметные гнезда.

Геза Папаи хорошо говорил по-французски, так как в свое время почти полтора года работал парикмахером в Париже, а русским языком начал заниматься еще в Херене. Этот высокий худощавый молодой человек был похож скорее на рассеянного ученого, чем на парикмахера или тем более на солдата. Целыми днями с книжкой в руке он расхаживал по деревне, зубря русские слова. И отвлечь его от этого занятия мог только сердитый голос офицера, который отчитывал его за то, что он не отдал честь офицеру. Геза моментально вытягивался, на его лице появлялась кроткая, виноватая улыбка, за которую офицер сразу же либо прощал его, либо наказывал. Многие офицеры уже знали его в лицо, так как он брил большую часть офицерского состава. Поскольку Геза был великим мастером своего дела, то иногда он на велосипеде ездил брить офицеров в штаб полка и даже дивизии. Рассказывали, будто он мог спокойно брить не только во время артиллерийского обстрела, но даже в автомашине или в повозке во время движения.

Поначалу я думал, что в деревне нам будет спокойнее, чем на передовой, но ошибся. Наше командование панически боялось партизан, а у некоторых офицеров и даже солдат эта боязнь приобрела прямо-таки истерические формы. В каждом человеке от младенца и до дряхлого старика они подозревали партизана. И горе было тому из мирных жителей, кто не мог убедительно объяснить причину своего нахождения в деревне.

Среди ездовых и офицерских денщиков, располагавшихся в роще вокруг штаба, ходили рассказы, что в конце мая не очень далеко от Курска, в районе Путивля, четвертый саперный батальон ввязался в бой с партизанами и был ими разбит. Погибли семьдесят три солдата и три офицера. По сводкам венгерского командования, этот партизанский отряд насчитывал 1500 человек, вооруженных к тому же тяжелым стрелковым оружием и артиллерией. Но скоро выяснилось, что отряд состоял всего-навсего из пятидесяти двух партизан. Однако этот эпизод давал повод повсюду видеть партизан.

Активность советских войск с каждым днем возрастала. По ночам десятки шедших волнами советских самолетов бомбили деревню, в которой располагался наш штаб, а днем они лишь совершали разведывательные полеты.

Мне, как санитару, дел хватало, поэтому я то один, то вдвоем с Гезой ходил по деревне и ее окрестностям. Согласно приказу с наступлением темноты мы должны были находиться в расположении части. В это время мы обычно с помощью Гезы вели беседы с нашими хозяевами. Это были очень славные люди, которые не проявляли к нам никакой антипатии. По правде говоря, мы тоже старались, чтобы наше пребывание никому из них не было бы в тягость. В то время мы уже получали немецкий паек, который был, правда, значительно хуже, чем привычный венгерский солдатский харч, но нам давали кислые конфеты, мармелад и так называемый искусственный мед. Все эти сладости мы всегда отдавали своим хозяевам и их детям, а они, заметив снятое нами грязное белье, стирали, сушили его и уже чистым приносили к нам в комнату.

Окончательно наша дружба закрепилась однажды ночью. В ту ночь советская авиация подвергла деревню необычайно сильной бомбардировке. Мы с Гезой даже при очень интенсивных налетах обычно не уходили в щель, вырытую около дома. А на этот раз бомбежка была уж совсем некстати, потому что мы как раз читали раздобытую где-то Гезой интересную книгу. Читали вслух по очереди, при свете фонаря «летучая мышь», соблюдая все правила светомаскировки. Налет начался на самом интересном, захватывающем месте. От близкого взрыва бомбы дом начал трещать по всем швам, и тогда мы решили уйти в убежище.

Задув фонарь, мы знакомым двором отправились к щели. Но не успели сделать и нескольких шагов, как под нами разверзлась земля, и мы неожиданно свалились в погреб, слабо освещенный коптилкой. Не знаю, кто при этом больше испугался, мы или хозяева, которые находились в этом тщательно замаскированном, построенном, по русскому образцу, во дворе подвале.

Наши хозяева хранили тут свои скудные запасы: пшеницу, просо, немного сала, квашеную капусту и соленые огурцы в бочках. Они как раз перелопачивали пшеницу и просо, чтобы зерно не сгорело. Первым пришел в себя от испуга Геза: он по-детски улыбнулся, поднялся на ноги, подошел к хозяину и, обняв его за плечи, пробормотал что-то успокоительное по-русски, потом встал рядом с ним и тоже начал переворачивать зерно.

Уходя из погреба, мы уже вместе тщательно замаскировали квадратное отверстие входа, заложив его пучками соломы и дровами.

Наша небольшая группа пленных в сопровождении конвоиров медленно двигалась по полевым дорогам, через села и деревни к неведомой цели. Во время остановок в деревнях нас окружали и с любопытством рассматривали женщины, ребятишки и девушки. Поскольку наша форма и цветом и покроем отличалась от уже знакомой им немецкой формы, они никак не могли определить, к какой же нации мы принадлежим.

— Венгры, венгры это, — поясняли наши конвоиры, а вместе с местными жителями и мы сами узнали, что по-русски называемся венграми. Наши конвоиры не запрещали женщинам приносить нам молоко, хлеб. Более того, иногда они сами просили женщин дать нам картошку и посуду, чтобы мы на костре могли сварить себе обед.

Охраняли нас не очень строго. Во время привалов в деревнях конвоиры иногда оставляли нас без охраны, а сами уходили искать картошку и посуду. Но ни у кого из нас не возникало даже мысли о побеге.

Очень удивляло, более того, трогало сердечное отношение к нам русских женщин. Было по-настоящему стыдно перед ними, потому что все мы знали, что ничем не заслужили такого обращения.

В Давыдовке мы попали в первый пересыльный лагерь, где кроме семидесяти — восьмидесяти венгров находилось довольно много немцев.

Разбившись на небольшие группы, мы расхаживали взад-вперед по двору перед какими-то зданиями, разыскивая знакомых и земляков, и тут обратили внимание на плотного, небольшого роста, слегка сутулого солдата-венгра, который с такой деловитостью шнырял между военнопленными венграми, будто был по крайней мере начальником лагеря. Он со всеми заговаривал, а с некоторыми даже пускался в горячие споры, энергично жестикулируя при этом.

Подойдя к нашей группе, он рассказал, что зовут его Йожефом Фабри, что он коммунист из города Кашша. Затем он предложил нам подписать обращение к товарищам, оставшимся на фронте.

Потом среди пленных появился отлично говоривший по-венгерски советский майор (как я позже узнал, это был венгерский писатель Бела Иллеш), который в основном разговаривал с Йожефом Фабри.

Сначала предложение Фабри всех сильно удивило, так как большинство из нас стремилось воздержаться от подписи каких бы то ни было документов из-за боязни за судьбы родных и близких на родине.

Я спросил у Фабри, о чем говорится в обращении. Фабри ответил, что мы напишем о том, что живы-здоровы, находимся в плену, о нас здесь заботятся. «Делается это для того, — объяснил он, — чтобы разоблачить лживые утверждения Гитлера и Хорти, будто Советская Армия уничтожает военнопленных».

Меня лично такое разъяснение вполне устроило. Меня всегда возмущало стремление наших офицеров с помощью невероятной лжи ввести нас в заблуждение. Поэтому я сразу же решил подписать обращение и предложил своим товарищам последовать моему примеру.

— По крайней мере, наши родные и близкие дома, — сказал я, — узнают, что мы живы.

Между тем Фабри принес откуда-то лист бумаги, быстро написал текст обращения и бойко начал собирать подписи.

Позднее, много лет спустя, я узнал, что еще осенью 1942 года это обращение дошло до моих родителей в Дьёрвар. В то время они уже начали оплакивать меня, считая погибшим. О моем исчезновении им сообщил в письме мой земляк Янош Бузе. Получив такую весть, родители посчитали меня убитым. Но когда советские самолеты сбросили на позиции венгерских частей листовки с нашим обращением, он же узнал по почерку мою подпись, спрятал одну листовку и хранил до тех пор, пока, получив отпуск, не добрался домой и не отдал ее моим родителям. Это была моя первая весточка из далекого плена.

Несколько дней спустя из Давыдовки нас повезли дальше, в глубь страны. Однажды мы остановились на окраине небольшого городка. Разместили нас в каких-то полуразрушенных хозяйственных постройках. К тому времени пленных собралось уже около четырехсот человек.

Целый день мы провели без дела на заброшенном огороде под чахлыми искалеченными деревьями. Вокруг стояли часовые, вооруженные винтовками с длинными штыками. Еды давали очень мало: один раз в день жидкий пшенный суп. С хлебом тоже было не густо: килограммовую буханку мы получали на десять человек. Копаясь на грядках огорода, где можно было найти морковь, я познакомился с Яношем Марковичем, с которым потом не расставался до конца плена. Он тоже выкапывал морковь, чтобы хоть как-то утолить голод. То были для нас самые тяжелые дни плена.

Мы с Марковичем ходили по двору, поглядывали на охранявших нас солдат, слушали разговоры пленных, высказывавших различные предположения о нашей дальнейшей судьбе, вспоминали о доме, о родных, говорили о войне.

Крепко сбитый, среднего роста черноглазый Маркович был очень подвижным человеком, он постоянно чем-то занимался и не мог ни минуты посидеть без дела. До войны он работал мельником.

Через несколько дней, когда нас на машинах перевезли в большой лагерь для военнопленных, мы стали неразлучными друзьями.

Лагерь располагался в лесу, где стояли просторные и чистые деревянные бараки, обнесенные забором из колючей проволоки. По углам поднимались сторожевые вышки. В лагере было более пяти тысяч пленных, в основном немцы, но много и румын и венгров. Тут же имелись хорошо оборудованная больница, баня и дезинфекционная камера. Вновь прибывшие направлялись сначала в баню, а их одежда — в дезинфекцию. Потом в течение трех недель они жили в отдельном бараке в карантине, чтобы выявить наличие инфекционных больных. В это время они не имели права общаться с остальными обитателями лагеря.

Оказавшись в лагере, пленные успокаивались и уже не думали о том, что русские их замучают или расстреляют, больше того, они заводили разговоры о счастливом будущем.

В лагере Маркович встретил своего боршодского знакомого, который, отбывая дома трудовую повинность, попал на фронт, а потом и в плен. Парень каждый день часами торчал у забора нашего карантина и, не жалея красок, рисовал наше будущее.

Однажды он сообщил нам новость: в лагере переписывают всех отбывших трудовую повинность и, наверное, скоро их отпустят на свободу, потому что они не воевали с оружием в руках против Советского Союза.

Пленные люди очень доверчивые. Такими были и мы, мечтая о свободе, о работе в колхозах, на заводах или фабриках.

Маркович попросил своего знакомого, чтобы он, оказавшись на свободе, сославшись на нашу дружбу, замолвил бы где-то в Москве словечко и за нас.

Но тот чуть ли не с возмущением отверг эту просьбу:

— Как вы могли так обо мне подумать? Чтобы я просил о вас, солдатах, которые с оружием в руках воевали против русских? И не подумаю…

Нам ничего не оставалось как согласиться с его решением.

После окончания карантина нам предложили ходить на работу, на лесозаготовки, которые велись тут же, недалеко от лагеря. Мы, разумеется, пошли работать, так как работающие получали двойную порцию ужина. Маркович чувствовал себя в своей стихии. В первый же день он создал рабочую бригаду, показав тем самым свои организаторские способности. В бригаде провели разделение труда: двое валили деревья и распиливали их, один колол, двое остальных складывали дрова в поленницы. Работали мы, как говорят, не за страх, а за совесть. Советский товарищ, который руководил нашей работой, оказался великолепным педагогом. Каждый вечер он подводил итоги работы за день, определял лучшую бригаду. А потом, по-военному приложив руку к козырьку, объявлял благодарность за хорошую работу.

Для нас эта благодарность была чем-то новым, вдохновляющим. Почти все мы работали и дома, кто учеником, кто подмастерьем, но наши мастера никогда не благодарили нас за наш труд. Чаще всего они подгоняли нас то пинками, то подзатыльниками, то ругательствами, если им казалось, что мы работаем недостаточно быстро.

Через несколько дней мы уже приобрели некоторый опыт и необходимую сноровку. Маркович делал все, чтобы вывести нашу бригаду в передовые, но ему это никак не удавалось. Самыми серьезными нашими соперниками оказались румыны. Мы, венгры, привыкли гордиться своим трудолюбием, много слышали разговоров о том, что во всем мире высоко ценят мастерство венгерского рабочего. А тут мы вынуждены были признать свое поражение и отдать пальму первенства румынам. Эти высокие, плечистые парни, казалось, выросли в лесу, где-то у заснеженных вершин и всю жизнь занимались пилкой леса. Как мы ни старались, а больше семи кубометров в день дать не могли. А румыны никогда не давали меньше девяти. Мы даже пытались прибегнуть к небольшой хитрости: старались всунуть в поленницы побольше горбылей, и за счет больших просветов увеличить их объем. Но все напрасно!

Однажды неожиданное событие нарушило спокойный ритм нашей жизни. Время уже близилось к обеду, звенели пилы, стучали топоры. Маркович сообщил, что мы сделали уже больше трех кубометров, когда вдруг в лесной тишине раздался собачий лай. Вскоре к нам подошли десять вооруженных советских солдат, ведя на поводках трех овчарок. Старший, переговорив о чем-то с нашим руководителем, достал из кармана листок бумаги и громко по-венгерски, но с русским акцентом начал читать:

— Декан Степан Антонович, Маркович Янош Яношевич, Амбруш Имре Антонович…

К тому времени мы уже знали, что, услышав свою фамилию, нужно громко, по-солдатски, крикнуть:

— Да!

Все вызванные по списку сложили инструменты и подошли к солдатам. Взволнованные, мы недоуменно переглянулись с Марковичем: что все это значит?

В это время произошла небольшая заминка.

— Киш Янош Яношевич! — вызвал начальник караула. Оказалось, что в венгерской группе имелось три Киша Яноша Яношевича, но ни один из них не хотел выходить из строя. Никто не знал, что ждет его. Начальник нетерпеливо ждал. А эти трое Яношей, подталкивая друг друга, стояли на месте. В конце концов это надоело начальнику, и он решительно указал на того, кто больше всех колебался, и этим самым вопрос был решен.

Таким образом, нас, венгров, отобрали десять человек. В сопровождении десяти вооруженных конвоиров и трех овчарок мы некоторое время спустя отправились в лагерь. Там нас направили прямо в баню. Кроме нас, в бане в этот день никто не мылся. Банщик сунул каждому из нас по кусочку мыла и достал из шкафа десять комплектов чистого белья.

Теперь мы действительно ничего не понимали: в бане мы были только вчера и получили чистое белье, как обычно каждую неделю, а сейчас опять баня, опять белье. К чему бы вся эта сверхгигиена? Но приказ и для пленного приказ. Через несколько минут мы уже старательно мылили друг другу спины, обмываясь горячей водой, дождичком струившейся из душа.

После купания нас разместили в пустом бараке, ослепительная чистота которого даже по сравнению с обычной, ревниво поддерживаемой чистотой остальных бараков сразу же бросалась в глаза. Здание было отделено от лагеря забором, выходить за который нам строго-настрого запрещалось.

До самого вечера мы размышляли над тем, что бы все это могло значить и что с нами собираются делать. Вечером часовой приказал одному из нас сходить за ужином. Вскоре посланный вернулся и принес целое ведро еды, то есть примерно в три раза больше обычной нормы. Это показалось нам добрым знаком. Мы, конечно, с большим аппетитом съели весь ужин. После такого обильного угощения у нас появилось желание даже шутить.

Удивительные события продолжались и вечером! Нас пригласили в штаб лагеря. Там нас вызывали по одному, и пожилой солдат сфотографировал нас старым кассетным аппаратом анфас и в профиль.

Первым вызвали меня, и остальные с волнением ждали моего «телеграфного сообщения» о том, что было в комнате. Ответ они прочитали на моем улыбающемся лице. И хотя я не знал цели фотографирования, но почему-то был убежден, что скоро осуществится наша мечта: мы станем свободными и пойдем работать на завод или в колхоз. «Наверное, нас фотографируют для удостоверений», — поделился я своими мыслями с товарищами.

Через несколько минут мы уже выбрали себе рабочие места! Один сказал, что он неплохо разбирается в тракторах и хотел бы работать трактористом. Маркович надеялся, что в колхозе найдется хотя бы одна мельница, где он станет мукомолом, а если и мельниц нет, не беда, он готов на любую работу, крестьянский труд он знает и любит.

Вернувшись в барак, мы долго не могли заснуть и до полуночи проговорили о будущей работе. Вспоминая то время, я до сих пор не могу понять, почему мы думали, что нас, солдат вражеской армии, так просто, будто ничего не случилось, отпустят на свободу. Это объяснялось, очевидно, нашей неопытностью, а также тем, что мы никогда ни минуты не питали враждебных чувств к советскому народу и поэтому считали само собой разумеющимся делом, что из вчерашних «завоевателей» мы так скоро можем превратиться в мирных тружеников — трактористов, мукомолов, сеятелей.

На другой день у нашего забора опять появился боршодский знакомый Марковича, но теперь верх над ним взял уже Маркович.

— Новость слышал, друг? — спросил его Маркович. — Вчера нас фотографировали: едем в колхоз на работу.

Земляк слушал, раскрыв рот от удивления.

— Когда? — спросил он жадно, и в глазах его засветилась неподдельная зависть.

— Завтра или послезавтра, но на этой неделе обязательно, — самоуверенно ответил Маркович.

— Слушай, друг, замолвил бы ты за меня словечко, — взмолился земляк, который, казалось, после Москвы, куда он мысленно собирался, готов был удовлетвориться колхозом.

— Нет, старик, это невозможно, мы воевали с оружием в руках, нас могут взять только на простую работу, а ты наверняка попадешь в Москву на более ответственное место, — не моргнув глазом, ответил ему Маркович. — Тем более что ты золотых дел мастер, нечего тебе делать в колхозе, да и к крестьянской работе ты, браток, не привыкший.

Бедняга, пригорюнившись, поплелся в свой барак, но до вечера еще раза три-четыре подходил к нашему забору, обещал Марковичу золотые горы, говорил, что возьмет его в компаньоны в свой магазин по возвращении на родину, но Янош остался неумолим.

Уже неделю мы жили в особом бараке, потом к нам вселили одного немца в очках. Сначала мы смотрели на него с явным недоверием. Чего надо здесь этому немцу? Но, убедившись, что этот спокойный, солидный человек похож скорее на кабинетного ученого, чем на военного, мы подружились. Его появление внесло сумятицу в наши мечты, мы не могли понять, как попал в нашу среду этот человек, который ничем не напоминал трудягу, зарабатывавшего себе на хлеб косой или мотыгой.

Но время шло. Мы успели трижды помыться в бане и трижды получить чистое белье. Однажды около полуночи к нам пришел вооруженный конвоир с фонарем и повел нас в управление лагеря.

У здания нас ожидал конвой из десяти солдат с овчарками.

Нас построили в колонну по два и, кажется, собрались куда-то отправить. Мы с Марковичем всегда старались держаться вместе, в одной паре.

Прошел час, а мы все стояли во дворе управления. Ребята дрожали от холодной осенней ночи: шинелей ни у кого не было, в плен ведь мы попали летом. Кроме того, охватившее нас волнение усиливало нашу дрожь. Только теперь я по достоинству оценил находчивость Марковича: благодаря ему у меня был теперь китель с подшитой вместо подкладки мешковиной, которую он где-то достал.

Наконец ворота лагеря открылись, и мы отправились в путь. Пройдя полчаса лесом, мы вышли к железной дороге и здесь остановились. Еще через полчаса услышали звук приближающегося товарного поезда. По знаку конвоира поезд остановился, нас посадили в крытый вагон. Утром мы прибыли на станцию, где пересели в пассажирский поезд.

В соседних купе ехали гражданские, русские женщины и мужчины. Все они с любопытством поглядывали в нашу сторону.

— Фриц?! Фриц! — показывали они на немца в очках. О нас мнения у них разделились: одни считали нас мадьярами, другие румынами. В поведении людей не чувствовалось враждебности, хотя на немца они бросали довольно косые взгляды. И это злило нас: с какой стати посадили к нам этого немца?

Поездка прошла довольно гладко. Мы с Марковичем сидели у окна и смотрели на бескрайние поля, на которых кое-где работали тракторы. Во многих местах вдоль железной дороги на открытых площадках стояли ряды совершенно незнакомых нам машин.

— Смотри! Что это, косилка? — спросил Маркович, показывая на незнакомую машину. Тогда один из конвоиров, пожилой, с изрезанным глубокими морщинами лицом солдат, очевидно из крестьян, гордо сказал:

— Это наш комбайн!

Интересная то была машина. Ей не нужны были ни отгребальщики, ни мешочники. Она все делала сама. Зерно ссыпалось прямо в идущую рядом автомашину.

За несколько дней пути мы увидели много интересного. Мы подружились с нашими конвоирами. Сначала они с подозрением и некоторой неприязнью смотрели на доверенных им военнопленных — солдат вражеских армий: за ними нужно было следить, отвечать за них и доставить их в нужное место в назначенный срок. Но постепенно конвоиры лучше узнали нас и под чужой военной формой стали видеть людей. Говорили они с нами только о самом необходимом, в наши разговоры не вмешивались. Но с каждым днем мы чувствовали: они понимают, что мы обыкновенные рабочие и крестьяне. Иначе говоря, те, кто, может быть, со временем сами вышвырнут вон господ эксплуататоров в своей стране и возьмут дело ее судьбы в собственные руки.

Это чувствовалось по их скупым жестам, по тому, как они заботились о нас, кроме сухого пайка давали нам горячий чай и всю дорогу обеспечивали нас куревом.

На какой-то большой станции, где нужно было делать пересадку, они разместили нас в углу зала ожидания, отгородив его скамейками. Там мы ждали свой поезд. На станции было много народу, то и дело к станции подходили воинские эшелоны, идущие на фронт или с фронта в тыл. Тут же стоял санитарный поезд с тяжелоранеными. Вот тут-то нас, действительно, приняли не очень ласково. Хотя в интересах исторической правды надо сказать, недружелюбие толпы было направлено не против нас, венгров, а против одного-единственного среди нас немца в очках.

— Фриц! Фриц! — слышалось вокруг, в воздух поднимались сжатые кулаки. Кольцо гражданских лиц и раненых фронтовиков угрожающе сомкнулось вокруг нашего угла, где, опустив глаза, стояли мы. Только теперь я понял, почему на десять пленных дали десять конвоиров и одного старшего. Да потому, что даже этих десяти оказалось чуть ли не мало, чтобы защитить нас, вернее одного немца, от справедливо возмущенной толпы.

Хочу, чтобы читатели правильно поняли резкое различие между венгерскими и немецкими солдатами, существовавшее осенью 1942 года. Известно, что Вторая венгерская армия была брошена на советский фронт в мае. Она только-только начала свои действия и была еще не известна местному населению. Это позднее, когда из нее создали отряды для борьбы с партизанами, венгерские солдаты вызвали чувство ненависти у советских людей. А в то время, о котором я сейчас рассказываю, законная ненависть и возмущение были направлены прежде всего против гитлеровских захватчиков.

Ехали мы уже больше недели. И вот однажды вечером поезд подошел к крупной станции. Огромный перрон освещался притушенными синими лампами. Один за другим прибывали и отправлялись воинские эшелоны. Тысячи людей, в основном военные, спешили по своим делам. Раскрыв рты, мы с любопытством смотрели в окна, теряясь в догадках. Где мы? Конвоиры начали собираться, нам приказали ждать, пока выйдут все пассажиры. Видя наше любопытство, начальник охраны, добродушно улыбаясь в усы и отвечая на наш немой вопрос, сказал:

— Москва!

Если бы он сказал, что это Будапешт, то и тогда мы, пожалуй, удивились бы меньше, чем сейчас. Ведь еще на фронте нам постоянно твердили, что Москва окружена немецкими войсками, что в нее не может попасть даже птица, что взятие Москвы вопрос нескольких дней, а может быть, и недель. И вот мы в Москве!

С поезда конвоиры проводили нас в зал ожидания, где уже знакомым способом отгородили для нас угол. Конец ночи мы провели в зале, сидя на скамьях. Никому из нас не хотелось спать, всю ночь слышался грохот прибывавших и отправляющихся поездов, шумный ритм жизни столичного города. По улицам мчались автобусы, троллейбусы, автомашины; свет их притушенных фар врывался через окно в зал ожидания.

Никогда еще, как теперь, мы не чувствовали с такой силой лживости наших офицеров, обманывавших нас на каждом шагу. Ведь ни одно их предсказание не сбылось.

На рассвете мы отправились пешком по улицам Москвы на другую станцию, откуда ходили пригородные поезда. По дороге мы с любопытством осматривали город, ведь многие из нас Москву увидели раньше, чем Будапешт! Автобусы и троллейбусы вели исключительно женщины. И это для нас было новостью. В скверах и парках к земле были прикреплены огромные аэростаты воздушного заграждения с тонкими стальными сетями. По вечерам их поднимали над городом. Свисавшие стальные сети и мощная противовоздушная оборона делали невозможным проникновение в воздушное пространство Москвы вражеской авиации. Только эти заграждения да множество военных на улицах напоминали о войне, других следов войны или каких-либо разрушений мы нигде не увидели.

На станции мы сели в поезд и, проехав на нем километров двадцать — двадцать пять, прибыли к цели нашего путешествия — в город Красногорск.

Правда, зачем нас сюда привезли, мы все еще не знали.

В Красногорске следы войны были очень заметны: сюда подходили немцы и именно отсюда Советская Армия погнала их назад во время знаменитого наступления под Москвой. Вскоре мы увидели на берегу озера аккуратненькие бревенчатые домики, выкрашенные в различные цвета. Перед домиками во дворе были разбиты красивые цветочные клумбы. На берегу озера, на дорожке, ведущей к кабинам, на высоком постаменте стояла двухметровая фигура стройной девушки с поднятыми вверх руками, будто она готовилась прыгнуть в воду. Об этом свидетельствовало и то, что по воле скульптора на ней не было даже купального костюма. «Уж не в этот ли дом отдыха мы идем?» — подумалось нам.

Подойдя ближе, мы увидели забор из колючей проволоки и вышки с часовыми, вооруженными автоматами. Что и говорить, горькое чувство разочарования охватило нас, когда мы поняли, что снова оказались в лагере для военнопленных.

Сначала нас повели в баню, потом на медицинский осмотр, и после трехнедельного карантина мы стали полноправными обитателями нового лагеря. Среди двух с половиной тысяч пленных здесь в основном были немцы, но попадались финны, румыны и даже итальянцы. С нами вместе в лагере насчитывалось пятнадцать венгров. Каждую неделю в лагерь прибывали все новые и новые группы венгров.

На работу пленные здесь не ходили, за исключением работ внутри лагеря: на кухне, в прачечной, парикмахерской, сапожной мастерской и в лагерном лазарете. Иногда для работы вне лагеря просили двадцать — двадцать пять пленных. Мы с Марковичем старались попасть именно в эти группы. Несколько дней я работал в кузнице. Работа была довольно однообразная, а главное — очень шумная. После нее у меня несколько дней звенело в ушах.

Попадалась и более приятная работа. Иногда мне приходилось помогать на уборке капусты и других овощей, при закладке их в хранилище. Овощехранилища были настолько огромными, что в них могли свободно развернуться конные повозки. Большая часть капусты, огурцов, помидоров засаливалась в бочках. Во время работы можно было вдоволь есть эти богатые витаминами продукты.

Маркович нашел себе дело в лагере: он стал уборщиком одного из бараков. Подметал, старательно скоблил до белизны полы, вытирал пыль. Часто его даже хвалили за усердие.

В одном из просторных бараков был оборудован клуб, создана библиотека, в которой работало несколько пленных австрийцев, немцев и румын. Их называли антифашистами. Раньше они участвовали в рабочем движении, а здесь, в лагере, вели политическую работу среди военнопленных. Особенно странным было то, что наиболее активными антифашистами из них были как раз немцы: унтер-офицер и обер-лейтенант авиации.

Пленные воспринимали деятельность антифашистов довольно прохладно, стремились подчеркнуто отделиться от них, обходили их стороной, более того, многие пленные, особенно офицеры, открыто называли их предателями.

В библиотеке имелась политическая и художественная литература на немецком и английском языках. Из-за длившегося целыми днями безделья многие из пленных, образно говоря, голодали по книгам, но, несмотря на это, сначала очень немногие, а точнее, почти никто не пользовался лагерной библиотекой. Офицеры открыто или тайно угрожали тем, кто осмеливался приблизиться к клубу.

Во вновь прибывших венгерских группах тоже встречались люди с опытом революционного и рабочего движения, которые попали на фронт в штрафные роты за свои политические убеждения. Теперь и мы, венгры, имели своих представителей в небольшой среде антифашистов. Библиотека получила литературу и на венгерском языке. Это были острые политические статьи Ильи Эренбурга на актуальные политические темы, а также произведения венгерских коммунистов, живших в политической эмиграции в Москве. Здесь мы впервые познакомились с сочинениями Белы Иллеша и Шандора Гёргея, стихами Андора Габора, литературными произведениями и историческими статьями Йожефа Реваи.

Венгерские коммунисты, проживавшие в эмиграции в Москве, создали заграничное бюро Венгерской коммунистической партии. Когда Хорти бросил Вторую венгерскую армию на Восточный фронт и все больше венгерских рабочих и крестьян и офицеров-запасников, в основном из числа служащих и сельской интеллигенции, стали попадать в плен, заграничное бюро начало направлять своих членов в лагеря для военнопленных. Посланцы Венгерской коммунистической партии установили связь с венгерскими военнопленными, проводили среди них беседы, культурную и политико-воспитательную работу.

Заграничное бюро партии прилагало большие усилия для того, чтобы разъяснить венгерским военнопленным, а также солдатам венгерской армии на фронте и даже мирному населению Венгрии бесцельность и пагубность этой грабительской войны, ведущейся вдали от их родины за чуждые им интересы.

Однажды нам сказали, что сегодня мы можем не ходить на работу: к нам придут комиссары для беседы с нами. Мы стояли около указанного барака и с любопытством ждали приглашения на беседу. Каково же было наше удивление, когда к нам на чистейшем венгерском языке обратились двое ничем не примечательных мужчин, одетых в советскую военную форму без знаков отличия.

Было очень приятно слушать родную речь, откровенно делиться с этими почтенного возраста людьми своими сомнениями, которые продолжали мучить нас.

Маркович рассказал, что дома и на фронте наши офицеры распространяют ложь, будто русские мучают, а потом убивают всех военнопленных, что Москва окружена.

— Но, как вы видите, с нашей головы не упал ни один волос, и мы на поезде спокойно доехали до самой Москвы, — заключил он.

— Это очень интересно, — заметил один из комиссаров. — Было бы здорово, если бы вы обо все этом написали. Тогда венгерские солдаты узнали бы, по крайней мере, правду.

Беседа наша длилась долго, и комиссары пообещали прийти к нам еще. Прощаясь, они дали нам несколько экземпляров газеты. Это была газета венгерских военнопленных «Игаз со» («Правдивое слово»), издававшаяся в Москве венгерскими эмигрантами. Авторами многих статей в газете были сами венгерские военнопленные.

Постепенно у нас пробудился вкус к печатному слову, мы часто стали заходить в клуб, читать библиотечные книги, с нетерпением ожидали свежих номеров газеты «Игаз со». И в то же время довольно часто спорили, дискутировали между собой.

Маркович, пообещавший комиссарам написать в газету статью в форме письма, целыми днями озабоченно ходил взад-вперед по лагерному двору. Ведь это была его первая в жизни статья в газету. После долгих раздумий и внутренней борьбы родилось короткое, но емкое по содержанию письмо, в котором одновременно говорилось и о прошлом, и о настоящем, и о будущем. Письмо звучало так:

Когда в лагерь прибыл очередной номер газеты «Игаз со», один из наших товарищей, военнопленный Имре Прибуш, в сильном возбуждении кинулся к Марковичу, который в то время как раз мыл полы. Потрясая газетой, Прибуш с возмущением набросился на него:

— Что ты наделал, Маркович? Ты стал предателем, обрекаешь свою мать на смерть!

Маркович, ничего не понимая, смотрел на этого возмущенного человека и только потом наконец сообразил, в чем дело.

— А что? Разве я написал неправду? Ведь русские не убили ни тебя, ни меня…

Но все-таки еще долго у него болела душа за судьбу матери.

Эти и подобные им истории вызывали горячие страстные споры между пленными. Прочитанные книги помогли нам увидеть жизнь с другой стороны, и постепенно мы стали все лучше узнавать правду.

Пленные в Красногорском лагере на работы посылались не ежедневно. Поэтому я всеми силами стремился попасть в лазарет санитаром. Лазарет помещался в отдельном бараке, входить в который разрешалось только больным. Осенью 1942 года в лагере номер 27 пленных было еще не так много, поэтому и больных в лазарете тоже было мало. Но с приближением зимы число и тех, и других возросло. С температурой 38 градусов больного обязательно отправляли в лазарет.

Доктор Янош Эрдёш, бывший лейтенант медицинской службы Сомбатхейского гарнизона, попал в плен вместе с нами. Как только количество больных в лазарете увеличилось, старший врач лазарета привлекла доктора. Эрдёш был очень милым человеком. В Сомбатхее в свободное от службы время он хорошо играл на скрипке, любил музыку, стихи. Мы довольно близко сошлись с ним, так как он в какой-то мере был моим земляком. Я попросил его помочь мне попасть на работу в лазарет. Попытка его оказалась успешной, и через недели три-четыре я уже стал работать в лазарете.

Там я получил возможность заглянуть в особый, скрытый от посторонних глаз мир. Кроме меня в лазарете работали еще трое румынских военнопленных: один поваром (здесь имелась своя кухня), двое других — санитарами. В зависимости от болезни и физического состояния больные получали либо строгую диету, либо улучшенное питание.

В пяти-шести палатах лазарета лежали тридцать — сорок больных. В лазарете была хорошо оборудованная перевязочная, где можно было делать даже небольшие операции. Главный врач лазарета, седая женщина в возрасте пятидесяти лет, имела звание майора Советской Армии. Иногда она ходила в лагерь для проверки и осмотра, и тогда ее сопровождала молодая стройная рыжеволосая женщина-врач, тоже в военной форме. Когда она проходила по лагерю, все мужчины не сводили с нее глаз.

Советского доктора из лазарета звали Иваном Калистратовичем. Это был высокий, атлетически сложенный мужчина лет тридцати пяти, с постоянной улыбкой на лице, по профессии хирург. С девяти утра до пяти вечера он находился среди больных. Каждый день в сопровождении худенькой, небольшого роста и очень подвижной фельдшерицы — неусыпного стража чистоты — он заходил к нам.

Как я уже говорил, большинство пленных в лагере составляли немцы и поэтому здесь во всем создалось своеобразное «немецкое господство». Немцем был старший по лагерю, немцы работали на кухне, были начальниками сапожной и портняжной мастерских, старшими по баракам. В лазарете же «господствовали» румыны. И приход туда двух венгров вызвал среди них сильное недовольство.

А поскольку доктор Янош Эрдёш был врачом, то весь огонь старший санитар сосредоточил на мне. Всю грязную и тяжелую работу, которую они до этого выполняли вдвоем, вернее, по большей части — младший санитар, теперь взвалили на меня.

Я убирал палаты, длинные широкие коридоры, туалеты. Все это я должен был не менее чем по три раза в день мыть дезинфицирующим раствором. Едва я заканчивал утреннюю уборку, как наступало время обеда. Больные обедали в постелях в палатах, куда обед в тарелках носили им старший санитар Бумбенич и его коллега. После обеда, естественно, нужно было произвести уборку: больные вместо хлеба получали сухари и потому всюду было полно крошек.

Плотный, круглолицый, черноглазый и темноволосый Бумбенич, лет тридцати, в армии был унтер-офицером и, наверное, потому очень любил командовать.

Я отлично понимал цель их игры, но для меня, еще в детстве прошедшего школу ученичества в ресторане «Зеленое дерево» в Вашваре, не составляло никакого труда победить в любом, даже международном соревновании по мойке полов и уборке помещений. Я имел многолетний опыт мытья каменных и паркетных полов, тысячелитровых бочек снаружи и внутри, окон и столовых приборов, стаканов и тарелок, которых я перемыл тысячи. С презрительной улыбкой я наблюдал за тем, как Бумбенич с двумя тарелками каши, по одной в каждой руке, гулял между кухней и палатами больных. Дали бы мне, я бы показал, как нужно носить сразу по восемь-десять тарелок, и не прогуливаясь, а бегом. Но пока я носил только «утки» из-под лежачих больных.

В лазарете приходилось оставаться и на круглосуточные дежурства, на которые Бумбенич назначал меня иногда по четыре-пять раз в неделю.

Иван Калистратович, часто заходивший в лазарет для проверки ночью, как-то спросил, почему я так часто дежурю по лазарету. Я ответил ему какой-то шуткой.

Уходя, врачи оставляли ключ от перевязочной у старшего санитара. Я никогда даже не заглядывал туда. После ухода врачей Бумбенич часто запирался и подолгу оставался там со своим подчиненным.

Так продолжалось около двух месяцев, а потом случилось так, что сложившееся положение изменилось. А произошло вот что. Однажды Иван Калистратович пришел вместе с фельдшерицей, как всегда, около девяти часов утра. Я в это время как раз мыл коридор. А Бумбенич со своим другом сидели на скамейке и над чем-то весело смеялись. Они сразу не заметили вошедших.

Иван Калистратович с первого взгляда оценил обстановку. Этот обычно веселый, мягкий по характеру человек покраснел от возмущения. Подойдя в Бумбеничу, он схватил его под руку и подвел ко мне. Взял у меня половую тряпку, сунул ее Бумбеничу в руки и на ломаном немецком языке сказал:

— Прошу вымыть коридор! — А потом взял меня за руку и дрожащим от возбуждения голосом продолжал: — Декан! Вы — старший санитар! Ясно?

С этими словами он завел меня в перевязочную, объяснил, где и как нужно кипятить шприцы и пинцеты каждое утро, показал основные, самые распространенные лекарства, мази, рассказал, как они называются и в каких случаях применяются. Порядки в перевязочной и медицинские инструменты были мне давно знакомы, нужно было только заучить их названия по-русски и запомнить случаи применения советских лекарств, но и это я быстро выучил.

Спустя час мы уже проводили с Иваном Калистратовичем первый обход. Я нес на подносе и подавал ему шприцы, лекарства, инструменты. Больные должны были всегда принимать лекарства в присутствии врача или санитара, потому что находились и такие, которые не принимали лекарства, а прятали под подушку. Тяжелобольным делали инъекции. Измерение температуры больных утром тоже входило в мои прямые обязанности.

Многие больные страдали пелларгией. Это были самые тяжелые больные. Не меньше было раненых и обмороженных. Часто у слабых здоровьем военнопленных вскакивали фурункулы, бывали случаи воспаления легких и верхних дыхательных путей.

За несколько недель я перезнакомился со всеми больными, узнал методы и способы их лечения. Во время перевязок я помогал Ивану Калистратовичу и доктору Яношу Эрдёшу. Снимал и накладывал повязки, промывал раны, готовил лекарства. Обработку ран делали врачи, перевязки — я.

В то время еще не хватало бинтов и других перевязочных материалов, поэтому старые бинты мы стирали, кипятили, дезинфицировали и использовали вновь. Иван Калистратович был очень доволен моей работой и предоставлял мне все больше самостоятельности. Он спрашивал, где я научился искусству санитара, и, когда я рассказал ему, что прошел многомесячную практику в гарнизонных госпиталях во время службы в армии, он стал поручать мне более серьезные задания.

Я заметил, что человек, потерявший в себе уверенность, поддавшийся тоске по дому и родным, даже если и не был болен, мог в течение короткого времени погибнуть, если его не удавалось вывести из меланхолического состояния. Поэтому и Иван Калистратович и доктор Янош Эрдёш наряду с лечением важнейшей задачей считали поддержание у больных высокого морального духа.

Пленный всегда голоден, ему не хватает даже дополнительного питания. Между тем питание в лагере номер 27 было вполне удовлетворительным как по качеству, так и по количеству: мы получали сначала пятьсот, а чуть позже семьсот граммов хлеба, сахар, рыбу и горячую пищу — суп и какую-нибудь кашу, чаще всего с мясными консервами.

Пленные же, лежавшие в лазарете, особенно те, кому это было необходимо, получали еще более обильное питание. По улучшенному меню больные кроме супов, вторых блюд и мяса получали еще и стакан компота, а также увеличенные порции сахара и масла. В необходимых случаях больным часть высококалорийного черного хлеба заменялась белым хлебом.

В апреле 1943 года в лагере номер 27 появилась очень скромная венгерка с тихой речью и улыбкой на лице. Это была доцент МГУ, преподавательница истории в Международной партшколе Эржебет Андич. Она поговорила с каждым из нас в отдельности, не скрывая того, что подбирает слушателей для первой венгерской антифашистской школы.

Собственно говоря, этот набор начался значительно раньше: члены заграничного Бюро ЦК партии еще до этого побывали в самых отдаленных лагерях для военнопленных с целью выявления лиц, которые до войны принимали участие в рабочем движении. Если таковые находились, то их направляли в Красногорский лагерь.

Большинство таких лиц попало на фронт либо в рабочих, либо в штрафных ротах, а в плену они оказались зимой 1942/43 года. Разумеется, венгерское командование старалось создать для них самые невыносимые условия, и в результате этого в некоторых рабочих ротах в живых осталось не более 10 процентов от общего состава.

После успешного зимнего наступления Советской Армии в русский плен попала огромная масса пленных, которых нужно было и накормить, и отвезти в тыл. Такого количества лагерей, которые могли бы сразу же принять всех пленных, не было, и в силу всех этих причин на первых же порах возникли известные трудности с размещением военнопленных.

Первыми слушателями антифашистской школы были и члены социал-демократической партии, и деятели профсоюзного движения, и просто организованные рабочие. К числу таких относился металлист из Андьялфельда Карой Прат, все члены семьи которого принимали активное участие в рабочем движении, шахтер Ференц Домонкаш, Шандор Декан, Шандор Хорват, Имре Сереши и другие товарищи, члены Коммунистического союза молодежи Венгрии.

После захвата Трансильвании Хорти приказал немедленно арестовать старых коммунистов Дюлу Раца, Ференца Цинна, Йожефа Фазекаша. Подобные аресты проводились на вновь «присоединенных» территориях и в северных районах, и в южных. Жандармские отряды специального назначения арестовывали и бросали за решетку не только коммунистов, но и всех тех, кто придерживался «левых» взглядов. Судебные процессы над коммунистами следовали один за другим. В Трансильвании жертвами таких процессов стало более сотни коммунистов. Руководителей, как правило, приговаривали к тюремному заключению на пятнадцать — двадцать лет, а после года или двух лет пребывания за решеткой их направляли в штрафные роты спецназначения, которые перебрасывались на Восточный фронт. При этом давались отнюдь не секретные распоряжения о том, чтобы ни один человек из этих рот не остался в живых.

Так прямо из тюрьмы на фронт попали многие товарищи из Трансильвании: Ференц Хидвеги, Янош Сабо Ёс, Йожеф Костелич, Йожеф Фабри и Рудольф Надь. Правда, в школе оказалось и несколько новичков, например: Мартон Сёни, летчик-лейтенант из Будапешта, один из первых попавших в плен венгров, Шандор Ковач Ихас, бедняк крестьянин из области Зала, и я сам. Все мы познакомились в лагере с рабочим движением, познакомившись, постепенно из стихийных бунтарей превратились в сознательных антифашистов.

На первый курс школы записалось и несколько офицеров, попавших в армию из запаса, и среди них лейтенант Лайош Шольт, до армии работавший учителем, и доктор Арманд Кульханек.

Эржебет Андич ежедневно приезжала к нам из Москвы и подолгу беседовала отдельно с каждым кандидатом в слушатели.

Вскоре дошла очередь и до меня. Разговор с Андич произвел на меня большое впечатление. До сих пор нам приходилось встречаться только с мужчинами из числа венгерских политических эмигрантов. Каково же было наше изумление, когда мы узнали, что эта на редкость скромная женщина, говорящая так тихо и спокойно, тоже революционерка! Некоторые из наших товарищей знали кое-что о жизни Эржебет Андич и потому относились к ней с большим уважением. Побеседовав со мной, Андич сказала, что если я хочу учиться, то она будет рекомендовать меня в школу.

Все это время я никак не мог забыть комиссара, с которым встретился на Дону почти год назад и который тогда сказал мне, что я попаду в лагерь, где смогу пойти в школу учиться. И вот предсказание комиссара сбывается! Я начал смутно представлять себе связь его тогдашних слов с тем, что мне было предложено сейчас. С радостным нетерпением я ожидал начала занятий.

В конце мая нас перевели в другой лагерь, который находился тоже в Красногорске, недалеко от прежнего. Вернее говоря, это был уже не лагерь, а сама школа, располагавшаяся в нескольких зданиях, в которых помимо венгерской группы были еще немецкая, австрийская, югославская, румынская и итальянская секции.

Недели две единственной преподавательницей в нашей группе была Эржебет Андич. А потом однажды в аудиторию вошел худой лысый мужчина небольшого роста и сел рядом с Андич, которая как раз читала нам лекцию. Мы с любопытством уставились на мужчину, а он закурил «Казбек», но папироса почему-то все время гасла у него, и ему приходилось раскуривать ее несколько раз. Он молча рассматривал нас умными живыми глазами.

После окончания лекции начались выступления. И здесь наш незнакомец впервые заговорил. В голосе его звучала легкая дружеская ирония. Он буквально очаровал нас всех своей логикой и глубиной знаний. Затем он представился нам, назвав себя Ласло Рудашем. Он был назначен руководителем венгерской группы и одновременно читал нам лекции по политической экономии, марксистской философии, диалектическому и историческому материализму. Эржебет Андич преподавала нам историю, куда входила история Венгрии, история Советского Союза и история ВКП(б).

Общие или обзорные лекции в антифашистской школе читались всему курсу, затем шло самостоятельное изучение рекомендованной литературы, а для семинарских занятий нас разделили на две группы. Помимо учебного материала Эржебет Андич находила время и возможности, чтобы знакомить нас с венгерской и советской литературой. Андич хорошо знала венгерскую литературу и не упускала случая, чтобы на своих занятиях не прочесть нам какое-нибудь стихотворение или отрывок из прозы. Особенно нам нравилась поэзия Эндре Ади и Аттилы Йожефа, и не только революционные стихи, но и любовные. Особой популярностью пользовались среди нас стихи Аттилы Йожефа, посвященные матери, и из цикла «К Флоре».

Многие товарищи из числа ветеранов рабочего движения еще раньше были знакомы с поэзией Эндре Ади и Аттилы Йожефа, а Иштван Кошша даже лично был знаком с Йожефом. Будапештские товарищи Карой Прат, Шандор Диамант, Иштван Ковач и другие-часто декламировали стихи Аттилы Йожефа. Оно и не удивительно, потому что произведения этого революционного поэта они хорошо знали, читали и даже пели на различных вечерах, встречах, прогулках у себя на родине.

Помимо регулярных лекций и семинаров нас ежедневно знакомили с положением на фронтах, а также с событиями политической, экономической и культурной жизни. Жаль только, что тогда на венгерский язык было переведено еще очень мало книг русских писателей.

Кое-какие известия о Венгрии доходили до нас. Разумеется, главным источником была газета венгерских военнопленных «Игаз со». На венгерском языке мы читали произведения Шандора Бергея, Белы Иллеша, Дюлы Хая, а также несколько актуальных брошюр русских авторов, например, две брошюры Ильи Эренбурга «Немец» и «Что такое колхоз?». Какова же была наша радость, когда однажды Ласло Рудаш сказал нам, что мы можем купить себе изданные на венгерском языке книги Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина!

Здесь я должен сказать, что, учась в антифашистской школе, мы получали ежемесячно рублей шестнадцать денег и по десять папирос на день. Возможно, это делалось по какому-нибудь соглашению. Дело в том, что СССР присоединился к Женевской конвенции о военнопленных и строго выполнял все ее требования. Поскольку кроме Советского Союза эту конвенцию подписали капиталистические государства, то они, разумеется, обеспечили большинство привилегий пленным офицерам. По-видимому, нас причисляли к офицерскому составу, и потому выдавали даже деньги.

Книги в Советском Союзе стоили очень дешево: за шесть-семь рублей можно было приобрести до десятка книг, так что у всех нас появились собственные книги.

Руководителем антифашистской школы был опытный марксист Николай Янзен, не только прекрасный преподаватель, но и замечательный воспитатель. В партшколе царил дух истинного интернационализма. Каждая национальная группа слушателей школы время от времени устраивала свои музыкальные вечера, на которые всегда приглашались все желающие. Таким образом, дух соревнования помогал нам не только учиться, но и культурно отдыхать.

Учить приходилось очень много, так что к семинарам усиленно готовились и новички, и ветераны рабочего движения. Ласло Рудаш жил на территории школы, а в Москву ездил только по субботам. Все новички впитывали в себя преподаваемый материал, как губка впитывает воду. Каждый день обогащал нас каким-нибудь открытием, и это придавало нам силы. По вечерам мы часто спорили друг с другом по различным вопросам философии, и иногда споры наши затягивались далеко за полночь.

Более того, мы, новички, настолько осмелели, что наши голоса стали раздаваться и на семинарах. Частенько мы вступали в горячие дискуссии со старшими товарищами, которые хотя и познакомились с теорией марксизма раньше нас, еще на родине, однако ясности по некоторым вопросам не имели, так как там не Ласло Рудаш открывал им истину. Особенно сильные дискуссии велись между сторонниками марксистского и социал-демократического мировоззрения.

Рудаш обожал такие споры, в глазах у него загоралась ирония, а сам он весь превращался в слух и забывал, что папироса его давно погасла. Он резко критиковал социал-демократов за их ошибки, становился прямо-таки непримиримым.

Незаметно прошло два месяца учебы, все слушатели втянулись в наши дискуссии. Да еще как втянулись! Был у нас в группе инженер-электрик Ласло Герман, который до армии работал на «Едешюльт изо». Среди нас он слыл очень образованным специалистом. Опираясь на некоторые законы физики, а также на новые, еще не доказанные практикой гипотезы, он попытался однажды поспорить с преподавателем.

Ласло Рудаш с интересом выслушал его возражения и, так сказать, принял вызов, а потом так «разложил» Германа, что тот в течение нескольких дней никак не мог прийти в себя: ведь Рудаш положил его на обе лопатки в той самой области, где Ласло чувствовал себя специалистом.

Один наш коллега по группе, лейтенант запаса, до армии преподавал историю, а воспитание получил у иезуитов. В партшколу он попал позже нас, и не как слушатель, а как делегат от другого лагеря, прибыв к нам на совещание военнопленных, посвященное созданию венгерского легиона и Национального комитета.

Человек этот придерживался демократических взглядов, но был религиозен и потому разделял и идеалистическое мировоззрение. Он прекрасно разбирался в философии идеализма и потому выступал как идейный противник Ласло Рудаша. Однако, сколько он ни старался, ему не только не удалось сокрушить своего «противника», но он и сам оказался побежденным. Правда, это поражение иезуит отнес только на свой собственный счет, а отнюдь не идеалистической философии.

— Я признаю себя побежденным, товарищ Рудаш, — сказал он. — Но когда мы вернемся на родину, я сведу вас с моим учителем-иезуитом, и если вы и его победите, то я стану коммунистом!

Рудаш не растерялся и ответил со свойственной ему иронией:

— Я же хочу сказать вам, что если ваш преподаватель-иезуит победит меня в диспуте, то я сам стану иезуитом!

По вечерам, чтобы ближе узнать друг друга, мы по очереди рассказывали о себе, о своей жизни. Каждый мог задать любой вопрос выступающему. Много интересного, а порой прямо-таки потрясающего узнавали мы друг о друге в такие вечера.

До сих пор хорошо помню рассказ Ференца Цинна, цыгана. В детстве он не умел ни читать, ни писать, а потом начал принимать участие в движении трансильванских коммунистов, где он не только научился грамоте, но, пройдя через тюремные «университеты», стал убежденным революционером.

На нас, молодых, оказывало большое влияние то, что мы познакомились с жизнью коллектива коммунистов, на долю которых выпали тяжелые испытания и которые овладели теперь теоретическими знаниями, готовясь к будущей свободной жизни.

Меня лично потрясли эпизоды из жизни Иштвана Кошши, который сам резко критиковал себя и свою прежнюю деятельность. До армии он был довольно известным профсоюзным функционером социал-демократической партии, поддерживал связи с социал-демократическими партиями и профсоюзами многих европейских стран. Он бывал на многих международных конгрессах и был лично знаком с целым рядом европейских политических деятелей. Как только началась война, его забрали в штрафную роту, отправлявшуюся на фронт. С острой иронией он рассказывал о том, какими глупыми и беспомощными они были, когда позволяли гнать себя на верную гибель. Им не раз представлялась возможность бежать к партизанам или на сторону Советской Армии, но они по недомыслию не сделали этого.

— Однажды, — продолжал свой рассказ Кошша, — было это в самый разгар жаркого лета, наша штрафная рота вышла к какой-то речке. В боях мы еще не побывали, и потому пока не имели потерь. Наши охранники посадили нас на берегу, а сами разделись и бросились купаться, оставив всю свою одежду и оружие тут же на берегу. Они купались, плескались, как вдруг, откуда ни возьмись, из леса выскочили партизаны. Они начали стрелять в барахтавшихся в реке охранников, как бы подстрекая нас к бегству. Они стреляли не в нас, а только в охранников. По-видимому, успели заметить, что мы безоружны, а если так, то следовательно, мы не кто иные, как штрафники. Охранники, обезумев от страха, бросились бежать, вернее говоря, плыть на противоположный берег. И как вы думаете, что же сделали мы? Не отгадаете! Мы бросились вслед за ними, не за партизанами, а за нашими охранниками! И не просто бросились, а захватили всю их одежду и оружие, чтобы им было чем убивать нас!

В антифашистской школе я ближе других познакомился с Мартоном Сёни. Внешне мы с ним были очень не похожи: Марци был высок ростом, а я еле-еле дотягивал до 160 сантиметров. Он был летчиком-офицером, а я рядовым солдатом. 27 августа 1941 года его сбили советские истребители. Марци выбросился с парашютом и попал в плен. Сначала его сочли погибшим и даже выбили его имя на доске погибших на аэродроме в Матьяшфельде.

Этот способный парень мог быстро сделать карьеру, хотя его отец служил всего лишь швейцаром в Национальном банке.

Хортистский режим, намереваясь взять реванш, готовился к захвату ряда областей Румынии, Чехословакии и Югославии, а для этого регенту нужны были солдаты. Более того, у венгерского господствующего класса, так им тогда казалось, могла появиться возможность участвовать в разделе огромной территории Советского Союза. Они надеялись, что Гитлер в случае их повиновения им что-нибудь да бросит.

Марци был летчиком-истребителем. Нужно сказать, что в ту пору авиация была наиболее привилегированным родом войск, а в венгерской армии к тому же еще и совершенно новым. Сын Хорти Иштван, наследник регента, сам был офицером-летчиком. Летчики тогда были всеобщими любимцами, о них мечтали девушки.

Поскольку венгерский фашизм поддерживал самые тесные связи с Германией и Италией, которые охотно продавали Венгрии самолеты, танки и другое вооружение, то и подготовка летного состава части проводилась на аэродромах этих стран. После учебы на родине Марци послали на курсы усовершенствования в Италию.

Когда же Гитлер начал так называемую «молниеносную войну» против Советского Союза, Хорти быстро бросил на Восточный фронт венгерский подвижный корпус, опасаясь отстать и не попасть на парад победы. И если в Трансильванию Хорти въехал на белом коне, то в Москву он, видимо, намеревался прилететь на самолете, управляемом его сыном и наследником, который служил в авиации. В ту пору фамильная и династийная иерархия всячески рекламировалась, тем более если речь шла о самом «великом полководце», как тогда титуловали Хорти его приближенные.

Однако мечтаниям Хорти не суждено было сбыться. Не прошло и двух месяцев, как войска Советской Армии так измолотили этот корпус, что от него остались рожки да ножки, да и оставшиеся были настолько деморализованы, что высшее командование решило незамедлительно поместить их в спецлагерь для интернированных, чтобы они не заразили своим пессимизмом части, направляемые на советский фронт.

Для Марци война, как я уже упоминал, закончилась довольно быстро. Попав в лагерь для военнопленных, он многое передумал, благо, что времени для серьезных раздумий у него было более чем достаточно. Не сразу, но он все-таки пришел к антифашистским взглядам и вскоре стал выступать на страницах «Игаз со». Затем он попал в антифашистскую школу.

Оказавшись в одном лагере, мы, разделяя антифашистские взгляды, очень сдружились. Оказалось, что он, как и я, любит музыку, литературу, особенно поэзию. Научившись еще в детстве в селе играть на скрипке, я не забыл скрипку и позже. Для меня она была королевой музыкальных инструментов. Марци же превосходно играл на рояле и даже немного сочинял музыку. Он стал дирижером нашего хора, аранжируя для него некоторые песни.

Мы не только любили стихи, но и сами писали их. Правда, мы их никому не показывали, разве что друг другу. Позже мы несколько осмелели и поместили кое-что из своих стихов в стенной газете.

Часто мы засиживались до поздней ночи, рассказывая друг другу о доме и родных.

У Марци на родине осталась возлюбленная, о которой он мне много рассказывал. Познакомились они на офицерском балу. Возлюбленная Марци, дочь старшего офицера, была умная, красивая и знатная девушка. Поэтому неудивительно, что за ней постоянно увивались офицеры-летчики.

Победителем среди ее обожателей оказался Марци. Сначала они встречались лишь изредка и в строгой тайне, а позже — уже открыто. Отец не запрещал дочери поддерживать дружбу с молодым летчиком, и молодые люди уже строили совместные планы на будущее. Все выглядело красивым и романтичным, словно во сне.

Но тут неожиданно началась война, Марци послали на фронт, и счастливого конца не последовало.

С тех пор прошло почти два года. Марци за это время очень изменился. Я был свидетелем происходящих в нем перемен, его сомнений и надежд. В них все большую роль играло новое идеологическое мировоззрение, к которому Марци пришел, учась в антифашистской школе.

Он понимал, что его отношения с невестой не могут оставаться прежними. Часто Марци задумывался над тем, что услышал бы он в ответ, если бы однажды сказал невесте:

— Вот я и вернулся, но стал совсем другим человеком. Я теперь коммунист!

Подолгу мы спорили с ним о том, можно ли перевоспитать дочь старшего офицера. В душе Марци уже дошел до разрыва с невестой.

Чем больше мы учились, тем больше нас интересовало наше собственное будущее. Разумеется, мы не рассматривали свою учебу как самоцель и, хотя Андич и Рудаш не раз подчеркивали, что мы будем очень нужны в лагерях для военнопленных, мечтали о личном участии в вооруженной борьбе против фашистов.

Роль лагерного инструктора как-то не прельщала нас, хотя мы прекрасно понимали, что в лагерях содержится много наших соотечественников, которых волнуют тысячи неясных вопросов (то же самое совсем недавно испытали и мы сами), и на эти вопросы мы должны будем ответить. Несмотря на все это, мы мечтали о героических поступках и мысленно строили с Марци фантастические планы. Нам хотелось выполнить какое-нибудь очень важное и опасное поручение, например, на самолете, который ведет Марци, полететь в Венгрию для выполнения важного задания, а затем вернуться обратно в Советский Союз. Если бы нам приказали выкрасть Миклоша Хорти, мы не раздумывая согласились бы сделать это.

Наши коллеги, люди старшего поколения, вряд ли поняли бы нас, они даже не подозревали, о чем мы потихоньку шепчемся по ночам. Кое-кто из них начал посматривать на нас с некоторой подозрительностью, выработавшейся за долгие годы нахождения в тюрьмах или в глубоком подполье.

Несмотря на занятость учебой, мы внимательно следили за организацией движения военнопленных в разных лагерях. Йожеф Реваи, Шандор Гёргей, Геза Кашшаи, Матиас Ракоши иногда приезжали к нам, чтобы прочитать доклад на ту или иную тему. Йожеф Реваи обычно читал нам лекции по венгерской литературе и истории. Докладчики, о чем бы они ни говорили, всегда находили возможность сообщить нам венгерские новости, рассказать о последних сводках с фронта, о достижениях советской экономики.

Довольно частым гостем у нас был Золтан Ваш, который регулярно бывал на фронте, а по приезде в лагерь сразу же информировал нас об обстановке там. Когда Вторая венгерская армия вышла к берегам Дона, члены Московского комитета партии активизировали свою деятельность как на этом участке фронта, так и в лагерях. Делалось все для того, чтобы спасти от уничтожения как можно больше венгерских солдат.

Зимой 1942/43 года венгерских пленных, прибывавших в лагерь номер 27, к огромному их изумлению, встречал венгр, один из членов венгерской эмиграции, в советской военной форме. Сотни венгерских пленных навсегда запомнили Белу Иллеша и Золтана Ваша. Про последнего даже говорили, что он якобы может в одно и то же время быть в нескольких местах.

Наши товарищи отлично справлялись со своими задачами. Политическую работу среди пленных проводили Ерне Гере и его супруга, Эржебет Фазекаш, Геза Кашшаи и его сын Владимир, Бела Санто, Реже Санто и Золтан Санто, Ференц Сабо, Йожеф Тот, братья Кевеш и многие другие. Они часто бывали в лагерях, читали там лекции, организовывали семинары. По примеру школы в Красногорске была создана антифашистская школа в Юже.

Большую пропагандистскую работу проводила газета «Игаз со». Она попадала в каждый лагерь и даже на фронт. Газету обычно сбрасывали с самолетов прямо на позиции венгерских войск. Теперь уже сотни и даже тысячи военнопленных объявляли себя антифашистами и требовали, чтобы венгерское правительство порвало с Гитлером и, сформировав из представителей демократических партий новое правительство, заключило мир с Советским Союзом.

Все большее и большее число военнопленных присоединялось к венгерскому Фронту независимости и его программе. Его многочисленные воззвания переписывались военнопленными и печатались в «Игаз со». К движению военнопленных присоединялось все большее число кадровых офицеров и запасников. Катастрофа венгерских войск под Воронежем и победа советских войск под Сталинградом открыли глаза многим пленным, которые стали сознавать, что в Советском Союзе встретят с пониманием их желание создать из венгерских антифашистов формирование, которое будет с оружием в руках сражаться на фронте против фашистов.

Летом 1943 года началась подготовка к созданию так называемого Венгерского национального комитета, одной из задач которого и было сформирование такого лагеря. Во всех лагерях прошли митинги и собрания, на которых были выбраны делегаты. Им предстояла поездка в Красногорский лагерь на конференцию.

В конце августа 1943 года Золтан Ваш из лагеря номер 27 отправился на машине в лагерь, находившийся в Суздале. Он взял с собой капитана Даниэля Гёргени и майора Чатхо. Лагерь располагался в здании старинного монастыря. Нужно было избрать там делегатов для сформирования Венгерского национального комитета.

Гёргени так вспоминает об этой поездке:

— Итак, я стала десятой по счету, — вспоминает Ева Кардош. — Позже я узнала, что это далеко не счастливое число: например, крестьяне платили церкви десятину, то есть отдавали десятую часть урожая; поденщики на уборке урожая, как правило, получали от хозяев десятую по счету копну в счет платы за свой труд. Видимо, поэтому при упоминании числа «десять» никто не радовался, поскольку тот, кто отдавал десятую часть, считал, что дает слишком много, а тот, кто получал, полагал, что ему слишком мало дают.

Для того чтобы стать десятой, мне пришлось из Мако приехать в Москву. И вот я с волнением и нетерпением жду встречи с незнакомой мне девяткой.

Летом 1941 года мы снимали в Подмосковье, в великолепном сосновом бору, маленькую скромную дачку. Летом почти все москвичи стремятся выехать за город, где много лесов, главным образом, сосновых. Вокруг столицы в радиусе ста — ста пятидесяти километров можно видеть множество различных по размеру деревянных домиков и дач. Добраться до дач не представляет особой трудности: от каждого вокзала через четверть часа отходят электрички.

По субботам и воскресеньям у нас собиралось все семейство. При даче имелся небольшой огород, который мы, дети, поливали. Воду для него нужно было носить издалека.

В один из июньских дней мы пораньше собрались на прогулку в лес. День обещал быть жарким, и мы решили захватить с собой несколько бутылок пива. Встал вопрос, кто побежит в ларек за пивом. Разумеется, выбор пал на самого молодого в семье — тринадцатилетнего Виктора, моего двоюродного брата. Пока мы его ждали, над лесом пролетело несколько самолетов.

Наконец появился Виктор, неся сумку с бутылками пива. Он запыхался и покраснел от быстрого бега.

— Началась война! — выпалил он на ходу. — Быстрее включайте радио! На станции только об этом и говорят!

Взрослые недоуменно переглянулись между собой и побежали в соседнюю комнату к радио. Когда его включили, Молотов уже заканчивал свое выступление. Виктор сказал нам, что пугаться нечего, что люди верят в быстрый разгром Советской Армией вероломных захватчиков. Однако взрослые замахали на него руками. Уж они-то хорошо знали, что такое война.

Пришлось прервать летний отдых. Мы быстро собрались и пошли на станцию, чтобы поскорее попасть в Москву. Взрослые торопились на работу, а я — в школу. На перроне собралось много народу, все хотели поскорее уехать в Москву. Лица у всех были серьезные и напряженные.

В Москве, собравшись группами около радиоусилителей, люди жадно слушали передачи и тут же обсуждали случившееся. Трамваи были полны: все ехали к себе на работу. Я пошла в школу. Там уже собрались старшеклассники. Их направили в комсомольское бюро, чтобы они писали лозунги и воззвания. Потом старшеклассников отпустили по домам, сказав, что их вызовут, если будет нужно.

На третий день нас вызвали в комсомольское бюро. Там сформировали группу в тридцать человек, которую направили в колхоз под Тулу, чтобы помочь колхозникам убрать урожай. На следующий день мы под руководством педагога выехали туда. Настроение у нас было бодрое. В колхозе работы шли своим чередом, будто и не было никакой войны. Колхозники работали со смехом и шутками, учили нас, городских, что и как нужно делать. Мы копали картошку, репу, помогали убирать ранние овощи. Нас поили парным молоком. По вечерам звенели сверчки и слышался девичий смех. Мы были молоды и не знали, что такое война. С неба светили ясные звезды, опьяняюще пахло свежим сеном, на котором мы спали. И нам было хорошо.

Правление колхоза забрало нас, девушек, на поля, где росли помидоры и огурцы. Нас учили работать спокойно, без спешки.

Прошло несколько дней, мы уже втянулись в работу, но вдруг однажды нас собрали всех вместе и зачитали телеграмму ЦК комсомола, в которой говорилось, что обстановка серьезная и нам необходимо немедленно вернуться в Москву. На следующий день мы простились с колхозниками, которые устроили нам торжественный обед, а на дорогу подарили всем девочкам по банке масла и меда. К вечеру мы приехали в Тулу. Все дороги были забиты военными машинами. В вагонах было полно народу — эвакуирующиеся гражданские и солдаты. Нам с трудом удалось сесть в последний вагон. О билетах не могло быть и речи, да и проводников-то нигде не было видно.

Беспокойство пассажиров наполнило и наши сердца тревогой. Шел сентябрь…

В Москву мы приехали ночью. Города мы не узнали. Во дворе нашего дома был привязан аэростат воздушного заграждения. Повсюду дежурили солдаты. В центре двора, где раньше стояли беседки, зловеще чернели глубокие воронки. Стекла в доме были выбиты, кругом валялись обломки кирпича и щепки. Витрины магазинов были заколочены досками или заложены мешками с песком. На асфальте больших площадей цветными красками нарисованы деревья и дома. Красную площадь вообще трудно было узнать. Кремлевские стены тоже были замаскированы. Кругом кипела работа по подготовке столицы к обороне.

Наша комната оказалась пустой. Я подмела веником осколки оконного стекла и только тогда заметила записку от дяди, лежавшую на столе:

Я начала лихорадочно готовиться к предстоящей встрече и делала это, видимо, дольше, чем следовало, так как девять человек уже ждали меня, когда я приехала к ним.

Запыхавшись от быстрого бега, я остановилась на пороге, чтобы перевести дыхание. Из-за двери до меня донеслись обрывки разговора — разговаривали по-венгерски.

Несколько секунд я не двигаясь стояла перед дверью; какой-то внутренний голос шептал мне, что вся моя жизнь в корне изменится, стоит мне только перешагнуть через этот порог. Наконец я решилась войти. На мой звонок дверь широко распахнулась, и, войдя, я увидела мужчину в незнакомой мне военной форме. В глубине комнаты стояли еще несколько человек в такой же форме. Все они, не скрывая интереса, уставились на меня.

Сильно смутившись, я переступила порог и по очереди представилась всем присутствующим, хотя сама от смущения не запомнила, кого как зовут, а лиц их даже не рассмотрела. Странным для меня было то, что все они говорили по-венгерски. К моему счастью, вскоре позвонили в дверь. Это пришел Матиас Ракоши, и нас всех пригласили в другую комнату.

Обменявшись несколькими словами с Золтаном Вашем, Ракоши обратился к нам. Он сказал, что Советское правительство разрешило послать в советский партизанский отряд группу венгерских антифашистов. Наша группа, подчеркнул он, является первой группой, которая покидает лагерь военнопленных. Перед нами стоит двойная задача: во-первых, вести пропагандистскую работу среди венгерских солдат, находящихся на фронте, а во-вторых, овладеть искусством партизанской борьбы. События в Венгрии складываются таким образом, что мы можем рассчитывать на развертывание на родине партизанской борьбы, в которой венгерскому народу большую помощь могут оказать антифашистски настроенные венгерские военнопленные, как офицеры, так и солдаты, находящиеся в Советском Союзе. Именно поэтому нам и нужны, продолжал товарищ Ракоши, люди, обладающие боевым опытом. Вслед за нашей группой к партизанам будут посланы и другие.

Затем он довольно подробно остановился на трудностях, с которыми нам придется встретиться, и подчеркнул, что каждый из нас еще раз должен как следует подумать о том, твердо ли он решился на столь трудное и опасное задание.

Пока товарищ Ракоши говорил, я внимательно приглядывалась к своим будущим товарищам. Когда нам предложили сесть, я сосчитала их. Их оказалось как раз девять. Все они спокойно и внимательно слушали говорившего. На лице каждого застыло выражение решимости и спокойствия. Почти всем было не больше двадцати пяти, только трое лет на десять — двенадцать старше.

После разговора с товарищем Ракоши нас пригласили в другую комнату, в которой мы с трудом поместились, так как она была забита новым военным обмундированием и снаряжением, которое лежало не только на столах и стульях, но и прямо на полу. Чего только здесь не было! Белые офицерские полушубки, летнее и зимнее обмундирование, бязевое и шерстяное нижнее белье, кожаные и кирзовые сапоги, полевые сумки, компасы, даже бритвы и швейные иглы. Тут же находилось и оружие — автоматы. И все это было приготовлено для нас.

Мужчины словно зачарованные смотрели на все эти новенькие вещи, с нетерпением ожидая минуты, когда они смогут сбросить с себя старое, порванное обмундирование венгерской хортистской армии и с гордостью надеть военную форму Советской Армии.

Я тихо стояла возле двери, молча наблюдала за тем, с какой радостью мои коллеги разбирают все эти красивые добротные вещи, и невольно думала о том, что вряд ли среди этих вещей окажется что-нибудь подходящее для меня.

Кроме меня в коридоре оказались еще двое. Я подошла к ним, и мы разговорились. Одному из них на вид было года двадцать два — двадцать четыре, второй казался старше его лет на десять. Оба светловолосые, с голубыми глазами. Держались они исключительно спокойно.

Наконец очередь дошла и до нас. Я примерила самый маленький полушубок, выбрала себе галифе и сапоги поменьше размером, но все это оказалось слишком велико и болталось на мне как на вешалке.

Однако делать было нечего, пришлось надевать то, что было. С гордостью шла я по безлюдным московским улицам, сожалея в душе о том, что уже поздно и лишь редкие прохожие видят, как я шагаю по тротуару в военном обмундировании и полушубке, словно бывалая фронтовичка.

Дома меня с нетерпением ждали. Волнение и беспокойство достигли высшего предела, потому что отъезд был назначен на утро следующего дня.

Тетушка что-то пекла и жарила, а дядюшка занялся приготовлением вещей, без которых я, как ему казалось, не обойдусь на фронте. Он внимательно пересмотрел содержимое моего вещевого мешка и сразу же определил, чего именно в нем еще не хватает. Он считал, что у партизан должно быть все необходимое. Одной пары перчаток, как он полагал, явно мало, ведь я могу их промочить. Необходимы мне и галоши, одними кирзовыми сапогами никак не обойдешься — погода меняется так часто.

Я послушно соглашалась со всеми его предложениями и решительно запротестовала только тогда, когда тетушка во что бы то ни стало решила уговорить меня взять с собой красивый шелковый зонтик. Я вообще терпеть не могла зонтиков, ридикюлей и тому подобных вещей, которые нужно носить в руках и о которых следует постоянно помнить, чтобы где-нибудь не забыть или не потерять.

Когда тетушка с дядюшкой раз пять перетрясли мой вещевой мешок, они вдруг вспомнили, что в нем нет ни лекарств, ни бинтов. Моментально для меня была приготовлена импровизированная походная аптечка. Дядюшка вложил в нее самое редкое для того времени лекарство — стрептомицин, которое, по его словам, необходимо принимать по таблетке несколько раз в день при любой болезни, а в случае ранения — растолочь таблетку в порошок и присыпать им рану.

Когда сборы были наконец закончены, на улице занимался рассвет. Но на часок мы все же прилегли отдохнуть. Однако едва я уснула, как пришло время вставать. Утром в сопровождении дядюшки я направилась к зданию редакции газеты «Игаз со».

Подошли к входу. Дядюшка остановился и вынул из кармана старинные большие карманные часы, которые, несмотря на внушительный стаж, ходили точно и считались фамильной ценностью. Он протянул их мне со словами:

— Возьми! Партизанам, как я понимаю, очень важно знать точное время.

Я не без волнения приняла подарок дядюшки, понимая, что для него это немалая жертва, и обещала вернуться живой и отдать ему эту дорогую реликвию.

Когда мы вошли в редакцию газеты «Игаз со», ребята уже ждали нас. Все у моих товарищей блестело — и пуговицы, и пряжки, и лица. Тотчас же подъехал Золтан Ваш. Еще накануне мы узнали о том, что он будет сопровождать нас до Киева, где в то время находился Штаб партизанского движения Украины, которому и предстояло решить нашу дальнейшую судьбу. Ваш весело поприветствовал нас, а затем сказал, что мы отправляемся сегодня в полдень поездом, а до тех пор мы свободны и можем погулять по городу.

Мы спустились в метро. Ребята, разинув рты от изумления, рассматривали подземные дворцы — станции, украшенные мозаичными панно и скульптурами. На многих станциях мы выходили из вагона, чтобы осмотреть их, а на станции «Площадь Революции» поднялись наверх и вышли на улицу.

Кроме низкорослого Йошки Фазекаша и меня, все впервые видели Красную площадь. Фазекаш, будучи одним из руководителей трансильванских коммунистов, еще до войны, разумеется нелегально, был в Москве.

К Мавзолею Ленина, как обычно, стояла длинная-предлинная очередь, однако Золтану Вашу удалось сделать так, что нас пропустили без очереди. Я много раз бывала в Мавзолее, но каждый раз, когда я входила в эту усыпальницу великого вождя революции, меня охватывало сильное волнение.

Времени у нас оставалось мало, поэтому сразу же после посещения Мавзолея Ленина мы вернулись в редакцию за вещами. Наши вещевые мешки рядком стояли в коридоре. Утром до здания редакции мой мешок нес дядя, но потом я отобрала его: мне было стыдно перед ребятами, что вещи будущей партизанки несет кто-то посторонний. Пока я поднялась на третий этаж, мешок оттянул мне плечо. Стесняясь товарищей, я и на этот раз никому не позволила помочь мне, тем более что у каждого из них была своя ноша. Помимо личного снаряжения мы должны были тащить большой и тяжелый ящик из черных досок, в котором находилась портативная типография. Ящик был таким тяжелым, что двое с трудом снесли его по лестнице к автобусу.

В автобусе я постаралась сесть так, чтобы оказаться рядом с молодым русым и голубоглазым парнем, который вчера спокойно ожидал вместе со степенным мужчиной, пока молодые разберут снаряжение. Мы ехали к вокзалу. Я узнала, что парня зовут Пиштой Деканом. Он поинтересовался, как я попала в Москву. Я ответила, что родилась в Мако, а затем спросила, знает ли он, где это село находится.

— Мако все хорошо знают, — ответил он с улыбкой, — ведь славится это село двумя вещами: во-первых, оно далеко от Иерусалима, а во-вторых, там выращивают самый крупный лук. Знаменитее вашего села есть только одно место — Дьёрвар!

Мне пришлось признаться, что я не только не слышала о том, чем же славится Дьёрвар, но даже не знаю, село это или город. Парень с упреком покачал головой.

— А ведь Дьёрвар — центр вселенной, — проговорил он так серьезно, что мне даже стыдно стало, что я ничего не знаю об этом месте.

На вокзале нас посадили в пустой вагон санитарного поезда, направлявшегося на фронт. Пассажиров на этот поезд не брали, и кроме нашей группы в нем ехали только несколько старших офицеров. Нам выделили три купе, в которых мы и расположились со всеми удобствами.

Когда состав тронулся, я подошла к окошку и смотрела на уплывающие назад улицы и дома. Я очень полюбила Москву за то время, пока жила здесь, и мне было жаль расставаться с ней. Однако парни не дали мне ни грустить, ни молчать. То один из них, то другой звал меня:

— Ева! Ева!

Каждый хотел о чем-нибудь спросить меня, обязательно поговорить со мной. Молодой черноволосый парень по имени Йожеф Костолич где-то достал военный устав или наставление на русском языке, но, как ни старался, никак не мог разобраться в нем, хотя и говорил немного по-русски. Он хотел, чтобы я переводила ему, но сделать это мне было нелегко, так как я основательно забыла венгерский язык. Тогда Костолич вынул из кармана несколько открыток, на каждой из которых было записано по одной из популярных тогда военных песен. Вот он и решил с моей помощью перевести слова песен на венгерский. Я хорошо знала и любила эти песни, поэтому стала тихонько напевать их. Парни сразу же окружили меня. Выяснилось, что и они знают несколько русских песен.

Услышав наше пение, к нам заглянули из соседнего купе советские офицеры, несколько медсестер и врачей. Они присоединились к нам. Получился импровизированный хор, в котором одни пели по-венгерски, другие — по-русски. Вскоре появились два гармониста. Они входили в состав медперсонала санитарного поезда, а в свободное время развлекали раненых игрой.

Среди венгров лучшим певцом оказался Карой Прат. Когда он пел, его всегда несколько хитроватое и насмешливое лицо становилось совершенно серьезным: так сильно увлекала его песня.

Карой Прат очень скучал по дому и часто вынимал из кармана фотографию жены. Эту фотокарточку ему удалось сохранить, несмотря ни на что. С любовью и нежностью он говорил о своей жене.

В конце третьего дня наше приятное путешествие неожиданно прервалось: санитарный эшелон вдруг остановился, и, как сказали, надолго. Пришлось нам пересесть в грузовой состав, который доставлял на фронт боеприпасы. В закрытом товарном вагоне установили чугунную печку-«буржуйку». Спали мы на соломе.

Из Москвы мы захватили с собой довольно много продуктов, но теперь у нас имелись еще и продовольственные карточки, по которым можно было получать продукты на пунктах питания, организованных на каждой более или менее крупной железнодорожной станции. По этим карточкам выдавали масло или жир, копченую рыбу, мясные консервы, хлеб, сахар, крупу, даже соль и спички.

Пишта Ковач любил говорить, что войну выигрывают интенданты, так как для армии самое главное — снабжение. Руководствуясь этим принципом, он, несмотря на постоянное наличие у нас продуктов, старался при каждой возможности отоварить наши карточки.

Костолич тоже любил поесть и потому охотно помогал Ковачу в его заготовительной деятельности.

Чем ближе мы подъезжали к Киеву, тем больше становилось развалин, и нам уже не везде удавалось разыскать подпункты, но когда мы до них наконец добирались, то ребята получали продукты сразу за несколько дней и приносили их к поезду на плащ-палатке.

Однажды заготовка продуктов, можно сказать, спасла нам жизнь, потому что только благодаря ей мы избежали бомбардировки. Вечером наш эшелон остановился на какой-то станции, где Пишта Ковач мигом сформировал продбригаду из трех человек, которая и направилась на поиски продпункта. Прошло несколько часов, а наши заготовители все не возвращались. Мы забеспокоились, ведь эшелон вот-вот должен был отправляться. Нам ничего не оставалось, как забрать свои вещи, выйти из эшелона и ждать возвращения наших горе-заготовителей. Скоро эшелон действительно ушел. Наши заготовители вернулись, и около полуночи нам удалось забраться в другой эшелон. Вскоре после отправления состав остановился на открытом месте. Что случилось, мы не знали и с любопытством высовывались из вагонов, вглядываясь в снежную тьму. Внезапно с неба послышалось гудение вражеского самолета, и на эшелон обрушился огонь пушки и пулеметов.

Мы спрыгнули на землю и распластались под вагонами, надеясь там найти спасение от пуль. Я всегда старалась держаться поближе к Пиште Декану — почему-то возле него я чувствовала себя в большей безопасности. Этот спокойный парень был мне симпатичен с первого дня знакомства, возможно, потому, что он меньше других обращал на меня внимание, хотя я довольно часто ловила на себе его взгляды. Правда, делал он это осторожно и только тогда, когда чувствовал, что я этого не замечаю…

Гитлеровский самолет, сделав разворот, еще раз прошел над эшелоном и, обстреляв его, удалился. Эшелон двинулся дальше. Машинист вел состав на большой скорости, видимо полагая, что таким образом ему удастся избежать нового воздушного налета. Вскоре мы снова остановились на открытом месте. Однако на этот раз препятствие оказалось более серьезным. Перед нами стоял эшелон, на котором мы ехали раньше. Он подвергся бомбардировке — несколько вагонов было разбито, остальные сошли с рельсов.

Мы с Пиштой прошли по снегу вдоль эшелона, разговаривая о чем-то постороннем, хотя оба чувствовали, что какая-то неведомая сила, которой мы не в состоянии противиться, все сильнее и сильнее влечет нас друг к другу…

Очень приятным спутником оказался Золтан Ваш. Он интересно рассказывал о себе, вместе с нами пел русские и венгерские песни, веселил нас смешными анекдотами о Гитлере и Хорти.

Иногда ребята расспрашивали его о том, какие задания нам предстоит выполнять у партизан, интересовались тем, как они живут и сражаются, но обо всем этом Золтан Ваш и сам знал мало. Правда, он объяснил, что партизан в Советском Союзе очень и очень много, а некоторые территории, контролируемые ими, по размерам равны половине Венгрии. На этих территориях существует Советская власть со своими хозяйственными органами, там выпускаются газеты, есть собственные аэродромы, которые принимают самолеты с Большой земли.

Тогда Золтан Ваш еще и сам не знал ни истории партизанского движения, ни партизанских методов борьбы против гитлеровских захватчиков и потому ничего не мог нам рассказать.

Все ближе становился Киев, и все больше разбитых вагонов и паровозов валялось по обе стороны железнодорожного полотна. Это были гитлеровские эшелоны, пущенные под откос советскими партизанами. Глядя на изувеченные вагоны, мы начали понимать, как партизаны сражаются против ненавистного врага. Поздно вечером мы прибыли в Дарницу, последнюю станцию перед Киевом. Станционное здание было разбито, и только интенсивное движение по путям свидетельствовало о том, что железнодорожные службы все еще действуют.

Киев был освобожден от гитлеровских захватчиков всего полтора месяца назад. По ночам гитлеровцы еще бомбили город и станцию, так что железнодорожные эшелоны постоянно подвергались опасности.

Наш эшелон медленно переехал через Днепр по временному мосту, сооруженному по соседству с тем, который разбомбили фашисты. Город был полностью затемнен.

Войдя в сильно пострадавшее от бомбежки здание вокзала, мы не без труда разыскали военную комендатуру. Оттуда нас направили в военную гостиницу. Сопровождающий солдат торопил нас, так как знал, что скоро может начаться очередная бомбардировка города, во время которой всякие передвижения запрещены.

Пишта Ковач сразу же поинтересовался, где мы можем получить паек, но, к нашему счастью, услышал в ответ, что продпункт работает только до восьми вечера. Обливаясь потом и тяжело дыша, мы несли свои тяжеленные мешки, а ребята, кроме того, по очереди тащили портативную типографию.

Электрического света в гостинице не было, в коридоре горели керосиновая лампа и несколько свечей, а в комнатах было темно. Расселили нас быстро — близилось время очередного налета фашистских ночных бомбардировщиков.

Меня поселили в комнату вместе с женщиной — советским офицером. Мы представились друг другу. Моя соседка сказала мне, что в гостинице нет ни света, ни воды, ни отопления, и добавила, что скоро город начнут бомбить, а потому есть смысл немного поспать, пока это еще возможно.

Среди ночи я проснулась от страшного грохота. Видимо, совсем рядом с гостиницей находились огневые позиции зенитных пушек, от стрельбы которых здание трясло мелкой дрожью.

В испуге я начала хватать свои вещи. Моя соседка уже сидела на краю кровати. Прикрыв карманный фонарик подушкой, она посмотрела на часы и деловито заметила:

— Еще минут сорок — пятьдесят. Дольше бомбардировка, как правило, не длится.

Я тоже села на кровати. Так мы и сидели, ожидая конца бомбардировки. Время от времени я вынимала подаренные мне дядюшкой карманные часы и смотрела на них, но стрелки, как назло, ползли слишком медленно. Спустя час действительно наступила тишина. Тогда мы снова легли и сразу же уснули.

Проснулась я уже утром и, первым делом взглянув на окна, удивилась, как стекла ночью не вылетели. Видимо, помогли бумажные полосы, которыми они были заклеены крест-накрест. И вдруг мне показалось, что я вижу на бумажных лентах какие-то странные буковки. Я подошла поближе и только тут поняла, что окна заклеены лентами, нарезанными из венгерских газет. С любопытством я начала читать отдельные слова и даже фразы. Впервые в своей жизни я читала отрывки из венгерской официальной прессы.

Утром наша группа отправилась в Штаб партизанского движения Украины, чтобы доложить о своем прибытии. Еще находясь в лагере, мы много слышали и читали о партизанском движении на Украине, однако, разумеется, никак не могли представить себе его истинных масштабов.

Партизанское движение на Украине зародилось в самые первые дни войны. Еще в 1941 году Коммунистическая партия Украины переправила через линию фронта восемьсот коммунистов, послав их в оккупированные фашистами районы для создания там подпольных партийных организаций и партизанских отрядов. В октябре и ноябре 1941 года гитлеровские оккупанты приняли целый ряд активных мер для тоге, чтобы задушить в зародыше партизанское движение в северных районах Украины, но безрезультатно.

В июне 1942 года был сформирован Штаб партизанского движения Украины, который возглавил генерал Строкач. Основная задача Штаба состояла в объединении и координировании деятельности партизанских отрядов и групп. Всю деятельность партизанского движения направлял ЦК КПУ, а в самом штабе работали такие опытные руководители, как Л. И. Найдек, Л. П. Дрожин и Н. А. Кузнецов, которые с первых дней войны занимались созданием подпольных парторганизаций и сколачиванием партизанских отрядов.

Штаб партизанского движения Украины развернул свою работу в очень сложных условиях лета 1942 года, когда гитлеровские войска осуществляли летнее наступление. Однако, несмотря на это, подпольные райкомы создали к тому времени 216 партизанских отрядов и групп в Харьковской и Ворошиловградской областях, а с августа по декабрь 1942 года через линию фронта было переброшено еще 394 коммуниста — частично с задачей усиления уже действующих партизанских отрядов, частично для создания новых отрядов и групп. В сентябре 1942 года Штаб партизанского движения Украины уже поддерживал прочные связи с 400 партизанскими отрядами.

Летом 1942 года немецко-фашистское военное командование провело широкие карательные операции с целью ликвидировать партизанские отряды в западной части Брянских лесов, а также в ряде районов Украины. В тот период положение советских войск на этом участке фронта было исключительно тяжелым, так как гитлеровские полчища подошли к берегам Волги и советское командование было вынуждено сосредоточить все свои усилия на срыве этого наступления.

Советское Верховное Главнокомандование придавало исключительное значение организации народного сопротивления врагу и развертыванию широкого партизанского движения. 30 июня 1941 года был организован Государственный Комитет Обороны, во главе которого встал товарищ Сталин. 30 июля он выступил по радио с речью, в которой говорил о задачах советских и партийных организаций, а также подчеркнул всю важность создания партизанских отрядов и диверсионных групп.

В мае 1942 года Ставка Верховного Главнокомандования создала Центральный штаб партизанского движения, который возглавил маршал Ворошилов. Все эти мероприятия в значительной степени способствовали развертыванию партизанского движения, координации его действий и организации взаимодействия партизанских отрядов с войсками Советской Армии, снабжению их оружием и боеприпасами.

В конце августа 1942 года в Москву съехались на совещание руководители украинских, белорусских и орловских партизан. В работе этого совещания приняли участие товарищи Сталин и Ворошилов. Здесь партизанам была поставлена основная задача — нарушение коммуникаций гитлеровской армии.

Базы уже действующих партизанских отрядов на Украине в основном располагались в лесных и болотистых районах и занимались ведением боевых действий местного значения. Однако возникла необходимость вырваться из лесов и совершить партизанский рейд через украинские степи к берегам Днепра. Этот прорыв осуществили в сентябре 1942 года партизанские соединения Ковпака и Сабурова. 7 ноября они вышли к Днепру и, несмотря на то, что гитлеровцы бросили против них крупные силы, прорвались дальше в заданном направлении.

Победа, одержанная советскими войсками под Сталинградом, оказала большое влияние на дальнейшее развертывание партизанского движения: с апреля по июль 1943 года в северных и северо-западных районах Украины появились новые партизанские соединения, во главе которых стояли В. Бегма, С. Олексеенко, М. Наумов, И. Федоров и другие.

В апреле 1943 года Штаб партизанского движения Украины разработал оперативный план партизанских действий на летне-осенний период, учтя все недостатки и ошибки, допущенные ранее. Было решено усилить политическую работу как в самих партизанских отрядах, так и среди мирного населении, проживавшего на оккупированной территории. Была проведена большая работа по перевооружению партизан более современным, главным образом автоматическим, оружием. Особое внимание обращалось на активизацию диверсионно-подрывной деятельности, а также на разведку передвижений противника, что должно было оказать неоценимую помощь частям Советской Армии.

В августе 1943 года на основании приказа командования партизаны объявили гитлеровцам так называемую «рельсовую войну», в которую включились десятки тысяч партизан.

В ходе операций, проведенных в течение только двух ночей, партизанам удалось создать заторы на железных дорогах, сразу же сократившие перевозки гитлеровцев на 35—40 процентов. Эти операции настолько испугали гитлеровское командование, что оно было вынуждено принять самые серьезные меры по обеспечению железнодорожных перевозок. Вдоль важнейших железнодорожных магистралей постоянно прохаживались усиленные группы патрулей с задачей не подпустить партизан к стальным магистралям, однако эти мероприятия большого успеха не имели. Вдоль железных дорог гитлеровское командование начало возводить надежную систему бункеров и других оборонительных сооружений, точно такие же укрепленные точки и опорные пункты строились на важных железнодорожных узлах, станциях, разъездах и у мостов. Однако и это не принесло желаемого результата. Тогда вдоль важнейших магистралей были созданы так называемые запретные зоны, глубиной от 50 до 300 метров, в которых каждый появлявшийся человек уничтожался без всякого предупреждения. Днем эти зоны просматривались со специальных дозорных вышек, а время от времени прочесывались огнем пулеметов. Во многих местах устанавливалось сигнальное оборудование, срабатывавшее автоматически, в других же, наиболее важных, пунктах гитлеровцы по ночам освещали отдельные участки местности, укрепив ее системой дотов. Однако вопреки всему этому партизанская война продолжалась, а народные мстители находили способы, чтобы подложить мины под шоссейные и железные дороги.

Тогда гитлеровцы организовали вдоль железных дорог специальную службу разминирования, используя при этом специально обученных собак, отыскивавших мины, а когда и это не помогло, то стали пропускать перед основным эшелоном платформы, груженные песком или камнями. По магистралям начали курсировать бронепоезда. И все же фашистам так в не удалось перехитрить партизан, находчивость и смелость которых не звала границ. Вскоре партизаны начали устанавливать под рельсами мины замедленного действия, которые взрывались не мгновенно, а тогда, когда над ними благополучно проезжало несколько вагонов, а также мины с часовым механизмом.

В конце концов противник был вынужден вообще отказаться от ночных перевозок, что в значительной степени сократило их общее число.

Так, в апреле 1943 года партизаны пустили под откос 320 эшелонов противника, в мае — 760, а в июне это число возросло до 900. По признанию гитлеровских властей, партизаны взорвали только за один этот месяц 44 моста, 298 паровозов, 1123 вагона; в 558 случаях в результате действий партизан железнодорожное сообщение было выведено из строя на 24 часа, а в 114 случаях — более чем на сутки.

Значительных успехов достиг конный партизанский отряд героя Советского Союза генерала М. Наумова, действовавший на линии Львов — Перемышль. Однажды неподалеку от Львова отряд напал на гитлеровский эшелон, в котором возвращалась из отпусков большая группа высокопоставленных генералов, офицеров и солдат. Когда партизаны напали на состав, он остановился. Завязался ожесточенный бой, в ходе которого партизаны уничтожили нескольких гитлеровцев, ехавших в этом эшелоне, и многих ранили. Эта партизанская операция имела тогда во Львове такой резонанс, что гитлеровский генерал Герлитц незамедлительно донес своему командованию о том, что фронт на его участке был прорван крупным, силой до 12 тысяч солдат и офицеров, соединением советских войск с вероятной целью захватить Львов. Паника разрослась, и гитлеровцы даже начали было оставлять город.

После долгого пути, продолжавшегося несколько суток, наша колонна под вечер подъехала к большому населенному пункту, домики которого были хаотично разбросаны по всему поселку. Здесь отряд генерала Наумова поджидал пополнение и боеприпасы, чтобы затем двинуться в новый рейд по гитлеровским тылам.

Повозки разъехались по дворам. Мы, венгры, ехали на четырех повозках и поэтому оказались в четырех разных дворах. Наша повозка остановилась перед каким-то домом, и проводник — партизан-армянин — сказал, что теперь мы дома. Ева и я пошли разыскивать Йошку Фазекаша и остальных наших товарищей. Мы пробродили целый час, но своих так и не нашли.

Вернувшись, мы решили зайти в хату, в которую нас определили на постой. Увиденное поразило нас. Помещение скупо освещалось светом самодельного светильника. В комнате находилась вся семья: несколько женщин и много маленьких детишек. На соломенном матраце в углу лежал высохший до костей мужчина, покрытый каким-то тряпьем. К больному подошел один партизан и, наклонившись, что-то сказал, а другой выложил из мешка на стол мясные консервы и хлеб.

Как только мы вошли, все взоры обратились на нас. Партизан, занимавшийся с больным, подошел к нам и представился, назвав себя врачом отряда. Узнав, кто мы такие, он сказал, что отведет нас в другой дом, только даст больному лекарство.

Вскоре мы отправились на новое место. По дороге партизанский врач рассказал нам, что эти места совсем недавно освобождены от фашистских оккупантов, которые и довели мирное население до такого бедственного положения. Село это называется Брониславка, основное население — поляки. Пока партизаны снабжают жителей продуктами, чтобы они постепенно смогли встать на ноги.

Наш новый знакомый провел нас на постой в хату, где размещались партизанские разведчики. В просторной комнате расположились десять — пятнадцать партизан. Один из них играл на гармони, остальные приводили в порядок свои вещи. Как только мы вошли, все уставились на нас, но мы уже привыкли к тому, что наше обмундирование привлекает всеобщее внимание.

Ева объяснила, кто мы такие. Приняли нас тепло, накормили ужином, в одном из углов приготовили для нас постель из соломы. Разведчики ночью ушли на задание. В селе было неспокойно: в окрестностях разбойничали банды украинских националистов.

— Не волнуйтесь, — сказали нам партизаны, — утром найдутся и ваши товарищи.

Рано утром к нам в хату постучался Йошка Фазекаш, который от кого-то узнал, где мы расположились. Теперь мы уже втроем отправились разыскивать Пишту Ковача и Фери Домонкаша. По дороге познакомились с девушкой-партизанкой по имени Соня, которая сразу же живо разговорилась с Евой.

Вдруг со двора одного из домов нам начали махать руками какие-то люди. Мы подошли и увидели партизан-армян. Среди них оказались Пишта Ковач и Фери Домонкаш. Мы вошли в дом, где уже стоял накрытый стол. С нами поздоровались как с хорошими знакомыми и тут же усадили за стол. На тарелках лежали вареная свинина, картофель и квашеная капуста. Фери Домонкаш с аппетитом уплетал все это, мы тотчас же присоединились к нему.

Время среди друзей бежало незаметно, настроение у всех было хорошее, но вскоре за нами прискакал посыльный и сказал, что нас вызывают в штаб Наумова. Мы распрощались с гостеприимными хозяевами и вышли на улицу. Перед каждым домом стоял вооруженный партизан-часовой, а во дворах — повозки, сани, лошади.

В штабе партизанского отряда нас принял высокий мужчина лет сорока, который назвал себя комиссаром объединенного партизанского отряда. Это был Михаил Михайлович Тарасов. Он сказал, что о нашем приезде в штаб уже сообщили из Киева, однако генерал Наумов будет здесь только на следующий день, поэтому он сам решил пока познакомиться с нами.

Йожеф Фазекаш объяснил комиссару, что загранбюро Венгерской коммунистической партии направило нас сюда для ведения пропагандистской работы среди венгерских солдат хортистской армии. У нас имеется портативная типография, и мы можем печатать листовки и воззвания, в которых будем призывать наших соотечественников присоединяться к нам и переходить на сторону партизан.

Тарасов внимательно выслушал Фазекаша. Ева переводила его слова на русский. Комиссар заявил, что он будет оказывать нам всяческую помощь в выполнении задания, только встречи с венгерскими солдатами он не мог обещать. Любезно улыбнувшись, он объяснил:

— Видите ли, мы являемся подвижным партизанским отрядом, который постоянно совершает рейды, так что времени на проведение агитационной работы у нас почти не остается. Чаще всего и больше всего мы агитируем огнем автоматов.

Затем Тарасов рассказал, что сам он партизанит недавно, готовится участвовать всего во втором рейде. До этого он жил в Москве, работал врачом в Кремлевской больнице, но очень просил отпустить его на фронт. Он очень обрадовался, когда однажды его, врача, на самолете доставили в партизанский отряд. Там он познакомился с генералом Наумовым и спросил у него о том, насколько опасна партизанская жизнь. Наумов ответил, что может заверить Тарасова только в одном: если доктору суждено умереть в отряде, то только не в постели. И тут же сказал, что партизаны будут особенно беречь его, так как врач им очень нужен.

После беседы с комиссаром посыльный проводил нас на квартиру. Это оказались две комнаты, где все сверкало чистотой, а пол был вымыт так, что мы боялись даже ступить на него. Нас приветливо встретила хозяйка дома, средних лет украинка с веселым лицом. Наконец-то мы могли расположиться по-домашнему и распаковать свои вещи, которые нам доставили в целости и сохранности. Принесли нам и портативную типографию. Йошка Фазекаш сразу же распаковал этот ящик. Коммунист, проведший несколько лет в подполье, он и сейчас считал, что самым важным и грозным оружием является печатное слово. В голове его уже складывался текст листовки или воззвания. Ему не терпелось поскорее начать печатать их.

Однако не успел он приняться за работу, как дверь комнаты открылась и вошли два партизана, неся на плечах по мешку. Они сказали, что ищут венгерских комиссаров.

Вошедшие выложили содержимое мешков на стол. Мы с изумлением смотрели на гору продуктов. Тут были целая свиная нога, килограмма три корейки, пять килограммов колбасы, две буханки хлеба и килограмм соли. Партизаны объяснили, что это наша дневная норма, и предложили в десять утра прийти на продсклад и получить продукты на следующий день. Уходя, они сказали нашей хозяйке:

— Ну, хозяйка, пеки, вари, жарь так, чтобы гости наши не голодали.

Дважды просить об этом хозяйку не было необходимости. Она мигом затопила печь, принесла из кладовки картошку и квашеную капусту, вымыла мясо и поставила его тушиться в огромном чугунке, из которого вскоре заструился аппетитный аромат. Так продолжалось несколько дней, пока мы отдыхали в Брониславке.

Разумеется, и нашим хозяевам досталось и мясо, и жир. Они, вероятно, впервые после освобождения видели такие продукты.

У партизан сложился особый образ жизни, о котором они сами говорили полушутя-полусерьезно. Вот некоторые правила: видишь еду — ешь; видишь водку — пей; есть время — спи, так как кто знает, когда еще такой случай представится.

Первая партизанская заповедь очень нам понравилась, и мы с аппетитом принялись за еду. Как только закончили есть, всегда дисциплинированный Йошка Фазекаш сразу же усадил нас за работу. Приведя типографию в рабочее положение, он начал готовить печатный текст. Выяснилось, что в этом деле у Йошки богатая практика. Но и у Пишты Ковача обнаружились склонности к типографскому делу. На долю Евы выпала лишь подсобная работа. Она подготавливала бумагу для листовок, а затем крутила ручку машины.

Первые листовки рождались медленно. Мы напечатали несколько вариантов, каждого штук по пятьдесят. Все обитатели дома с любопытством и удивлением смотрели, как это делается, а мы, гордые от сознания важности своего труда, продолжали печатать листовки. Посмотреть на нашу работу приходили даже жители соседних домов. Однако очень скоро стало ясно, что восхищаются они не столько нашей работой, сколько большим количеством имеющейся у нас бумаги. Дело в том, что бумага в военное время в этом медвежьем углу была на вес золота. Газет здесь, естественно, давным-давно не получали, так что курящие не могли даже козьей ножки скрутить из ароматной махорки или самосада, высушенного где-нибудь на чердаке. Однако Йошка Фазекаш и слушать нас не хотел, когда мы просили его дать несколько листков бумаги соседям.

Правда, в конце концов нам все же удалось уговорить его подарить несколько испорченных листков соседям на курево.

Пишта Ковач все время сновал по селу, знакомясь с местностью и партизанами. Он все хотел видеть и знать. Однажды, вернувшись домой, он принес небольшой кусок красной ленты и сразу же попросил Еву пришить ленту ему на шапку, как у остальных партизан.

Йошка Фазекаш остановил его.

— Об этом не может быть и речи до тех пор, пока мы не побываем в первом бою и не примем боевого крещения, — сказал он тоном, не терпящим никакого возражения.

Пиште ничего не оставалось, как спрятать ленту в карман до лучших времен.

На третий или четвертый день за нами прискакал посыльный и сказал, что командование партизанского отряда «Червонный» хочет с нами познакомиться. Быстро приведя себя в порядок, мы пошли вместе с посыльным в штаб отряда.

Войдя в чистый и красивый крестьянский дом, мы с удивлением увидели длинный стол, накрытый белой скатертью, вокруг которого сидели пятнадцать партизан очень представительной внешности. На столе стояли фаянсовые тарелки, лежали приборы, а в самом центре возвышалось несколько бутылок с бесцветной жидкостью. Когда-то Золтан Ваш, заметив, что нам не дали алюминиевых котелков, сказал, что советские партизаны едят из фаянсовой посуды. Теперь мы поверили ему. Мы по очереди перезнакомились с присутствующими партизанами — командиром «Червонного» товарищем Боровым, комиссаром отряда Кузнецовым, а также капитанами и взводными командирами. С радостью мы увидели здесь и нашего старого знакомого — лихого казака Даниельчука. Не обошлась эта встреча и без сюрприза. Один из партизан, высокий проворный мужчина, командир взвода разведки, представился нам по-венгерски. Позже выяснилось, что сам он из Бачки, наполовину венгр, наполовину серб. Звали его Душаном. В начале 1943 года партизаны Наумова взяли его вместе с несколькими сотнями венгерских солдат в плен где-то на Украине. Ослабевшие и голодные венгерские солдаты с ужасом ждали, что сделают с ними в партизанском плену. Однако партизаны не только накормили их, но даже дали кое-что из теплых вещей, а спустя несколько дней предложили желающим присоединиться к ним. Правда, таких желающих оказалось всего восемь человек, остальным же партизаны выделили своих проводников, которые и вывели венгров кратчайшим путем к венгерской границе. Отпуская пленных, партизаны строго-настрого приказали им не поднимать больше оружия против советского народа, так как в противном случае им не будет никакой пощады.

Восемь венгров, оставшихся в отряде, постепенно снискали доверие партизан. Во время предыдущих рейдов по тылам фашистов трое погибли геройской смертью. Оставшиеся, в том числе и Душан, стали разведчиками. Душан рассказал нам, что их считают равноправными партизанами, часто хвалят за геройство и уважают за то, что они нашли в себе силы перейти к партизанам, а сделать это было нелегко.

Как только все перезнакомились, нас усадили за стол. Появилась водка. Партизаны пили ее из чашек. Мы испуганно переглянулись между собой, боясь, что для нас такая порция будет чересчур велика: мы уже забыли, когда пили в последний раз, ведь в лагере для военнопленных о водке или вине и речи быть не могло. Однако обижать партизан нам не хотелось, и мы, как ни в чем не бывало, опустошили довольно внушительные чашки.

С ужасом в глазах Ева смотрела на меня, словно спрашивая, что ей делать с водкой. Желая подбодрить ее, я улыбнулся, и она выпила водку, но так закашлялась, что Даниельчуку долго пришлось хлопать ее по спине.

Теплая дружеская обстановка и хороший ужин придали нам смелости, и мы даже стали говорить по-русски. Мы узнали, что партизанский отряд «Червонный» состоит из старых опытных бойцов и что организован он был на заре зарождения партизанского движения на Украине.

Боров был коренастым спокойным мужчиной лет под сорок, до войны он работал шахтером. У комиссара Кузнецова были узкие, как у монгола, глаза. Это был очень подвижный мужчина лет тридцати пяти; до войны он преподавал историю в школе. Оба они по очереди рассказывали нам о том, что в объединенный отряд генерала Наумова входят восемь партизанских отрядов, каждый из которых приравнивается к батальону, хотя численность их различна. Есть отряды, состоящие из двух или трех рот, роты делятся на взводы, а взводы — на отделения. Однако бывают и малочисленные отряды, насчитывающие не более ста партизан. Генерал Наумов является командиром партизанского соединения, но каждый из отрядов сохраняет за собой право свободы маневра.

В самом начале войны появились партизанские группы по двадцать — тридцать человек; позже, особенно зимой 1942/43 года, их численность начала быстро расти. Бывали случаи, когда в крупных отрядах не все партизаны имели свое оружие. Тогда было издано постановление, запрещающее увеличивать численность отряда без наличия необходимого для этого вооружения. Например, после приобретения очередного ручного пулемета можно было увеличить численность отряда на одно отделение, станкового пулемета — на один взвод. Разумеется, каждый партизан должен был иметь личное оружие. Сначала оружие в основном было трофейным, отбитым у гитлеровцев, а затем партизанам начали забрасывать оружие с Большой земли.

Постепенно партизанским отрядам стало тесно в лесах, вот тогда-то и были организованы подвижные партизанские соединения, совершающие рейды по тылам врага. Соединение генерала Наумова готовилось к третьему по счету рейду по тылам врага.

После ужина Боров сообщил нам, что по распоряжению генерала Наумова наша группа войдет в отряд «Червонный». Услышав это, Даниельчук заулыбался во весь рот, и, судя по его виду, можно было предположить, что тут не обошлось без его участия, тем более что он сразу же обратился к Борову с просьбой направить нас всех в его взвод. Командир согласился. Мы сразу же заучили по-русски, что являемся партизанами второго взвода второй роты отряда «Червонный».

Домой мы вернулись поздно вечером в отличном настроении. Йошка Фазекаш заикнулся о том, что неплохо было бы напечатать еще несколько сот листовок, так как Боров намекнул на то, что завтра утром мы можем тронуться в путь. Однако мы, сославшись на партизанскую заповедь, решили пойти спать. Йошке пришлось согласиться с нами.

Мы словно чувствовали, что у нас целых три месяца не будет возможности как следует выспаться.

Рано утром кто-то громко забарабанил в дверь. На улице было еще темно. Мы, отодвинув занавеску, осторожно выглянули в окно. Выпавший за ночь снежок освежил землю. Перед домом на лошади сидел Душан, знакомый нам разведчик. Лошадь под ним слегка пританцовывала, левой рукой он держал поводья, правой — хлыст, автомат у него был передвинут на спину.

— Быстро собирайтесь! Выступаем! — крикнул он и поскакал дальше.

Мы мигом оделись, собрали вещевые мешки, упаковали портативную типографию и уже отпечатанные листовки.

Все делалось быстро и бесшумно, вот только Ева никак не могла намотать на ноги теплые портянки. Перед домом нас уже ожидала легкая повозка, запряженная парой лошадей; сидящий на козлах возничий-партизан начал поторапливать нас.

«Если партизаны всегда будут давать нам конную повозку, то мы как-нибудь выдержим», — мелькнуло у меня в голове.

Мы уже уложили на повозку свои вещи, Ковач вместе с Домонкашем притащили ящик с типографией, а Ева все еще возилась с портянками. Разозлившись, она бросила портянки на пол и, затопав по половику босыми ногами, воскликнула:

— Не выходит у меня никак!

Я понял, что без посторонней помощи она не справится с портянками. Усадив ее на стул, я довольно быстро обмотал ее ноги портянками и натянул на них сапоги. Остальные уже сидели в повозке и ждали нас. Йошка Фазекаш подложил под типографию побольше соломы, чтобы ее не растрясло в пути.

Фери Домонкаш залез на козлы и, взяв у партизана кнут, стегнул по лошадям. Мы тронулись. Когда проезжали мимо колонны повозок, то увидели, что на отдельных повозках стоят пулеметы, а в конце колонны — даже небольшие пушки. На каждой повозке разместилось по четверо-пятеро партизан и лежало по нескольку ящиков с боеприпасами. Большинство партизан были вооружены автоматами ППШ, некоторые имели трофейные автоматы и винтовки. Попадались и женщины-партизанки.

Спустя полчаса вся колонна тронулась в путь: повозки двинулись одна за другой, а вдоль всей колонны по обе стороны — партизаны верхом на лошадях. Впереди колонны, на удалении двадцати — тридцати километров от отряда, на лошадях двигался дозор. Как только мы выехали из села на равнину, стала видна вся наша колонна. Зрелище довольно-таки внушительное: тысяча триста партизан, кто на лошадях, кто на повозках, с собственной артиллерией, необходимой для прорыва через линию фронта.

Примерно в полночь вдоль всей колонны промчался конник и передал приказ: «Двигаться предстоит по району, где свирепствуют украинские националисты, поэтому нигде не останавливаться, чтобы быстрее выехать отсюда!»

Возницы стегнули лошадей — повозки и сани поехали быстрее. Местность, ровная, как стол, ослепительно белела от выпавшего снега.

Второй взвод «Червонного» двигался в арьергарде с задачей обезопасить колонну от возможного внезапного нападения противника с тыла. Незаметно бежали километры. Начало вечереть. Вокруг расстилалась ровная снежная пустыня. Нигде ни деревца, ни кустика. Лишь один раз мы услышали какой-то треск, и наши лошади остановились. Фери Домонкаш выругался и, соскочив с козел, увидел, что переломился валик повозки.

Эта поломка оказалась очень некстати: топора у нас не было да и дерева тут не найти. К счастью, топор нам бросили с повозки, проехавшей мимо. Наконец нас обогнала последняя повозка, а мы все еще стояли. Нужно было во что бы то ни стало достать какую-нибудь деревяшку. Но откуда?

В конце концов мы заметили на горизонте какое-то деревце и отправились к нему. Пока его срубили и приспособили вместо сломанного валика, колонна уже скрылась из виду.

Через час мы въехали в село, в котором остановилась наша колонна, и той же ночью двинулись дальше. Дорога вела через лес. На рассвете встретились с гвардейской кавалерийской частью Советской Армии, которая двигалась, как и мы, к фронту. Кавалеристы по заведенной в армии традиции помимо автоматов были вооружены клинками. Лошадиные упряжки тащили тяжелые минометы и пушки среднего калибра. Мы приветственно помахали кавалеристам, они ответили нам. В течение двух дней мы двигались с ними по параллельным лесным дорогам. Временами мы обгоняли их, временами они уходили вперед — получалось своеобразное соревнование с регулярной частью Советской Армии, которая тогда готовилась к наступлению на Ровно.

Одновременно с нами к передовой подошло более крупное партизанское соединение с задачей прорваться в тыл противника. По-видимому, очередное наступление регулярных войск использовалось для того, чтобы мы могли через образовавшийся прорыв выйти в тыл гитлеровцам.

Между собой мы в основном разговаривали о том, как более тысячи партизан с тремя сотнями повозок и массой лошадей прорвутся через линию фронта.

Не знаю, что случилось с Евой, но она вдруг решила научиться ездить верхом на лошади.

Идею эту подал Еве Душан, неизвестно где достав специально для нее тощую лошаденку. Вместо седла на спину лошади привязали мешок. Посмотрев на худую спину кобылы, Ева вдруг попросила:

— Душан, дай я лучше на твою лошадь сяду!

Душан великодушно разрешил, и Ева вскарабкалась на лошадь, дернула за поводья, но лошадь даже шагу не сделала, а потом вдруг улеглась на землю, и Ева осталась стоять над ней с широко расставленными ногами. Гвардейцы и партизаны весело засмеялись. И хотя первая попытка не удалась, Ева не сдавалась. Ей дали лошадь с седлом, на которой она и ехала потом до самого вечера. Сойдя на землю, заметила:

— Я теперь пешком и шагу сделать не могу!

Однажды под вечер нам встретилась колонна раненых. Оказалось, что это партизаны из отряда, которому не удалось прорваться через линию фронта как раз на том участке, куда направлялись мы. Партизаны переправились через небольшую речушку, но на противоположном берегу их встретил сильный огонь противника. Многие погибли, многие были ранены. Большая часть оружия утонула в реке.

— Эй вы, вояки! — кричали им наши партизаны. — Где же ваше оружие?

Настроение у раненых было далеко не веселое, и они говорили:

— Посмотрим, как вам это удастся! Не оставите ли и вы там свои зубки?

Эта беззлобная перепалка свидетельствовала о том, что каждый партизанский отряд беспокоился за свое доброе имя. Наши партизаны считали, что виноваты в случившемся сами бойцы разбитого отряда. Несколько позже выяснилось, что так оно и было: за несколько дней до наступления партизаны то и дело крутились вблизи переправы, противник заметил это и подготовил им встречу.

Через несколько дней мы подошли к селу, находившемуся неподалеку от линии фронта, где мы и должны были форсировать злополучную речку. Все улочки села загромоздили наши повозки. Окна в хатах были темными: видимо, здесь не осталось ни одного местного жителя. Нам строго-настрого запретили громко разговаривать, курить и зажигать огонь. Неожиданно наступила оттепель, и мы, не отходя от своих повозок, топтались в грязи. Тем временем повозки все прибывали и прибывали, заполонив не только улицы, но и все дворы.

Вскоре, правда шепотом, от повозки к повозке передали приказ: «Вперед, марш!»

Колонна медленно тронулась в путь. Мы шли рядом, меся ногами грязь. Как только вышли из села, сразу же съехали с дороги на ровную болотистую местность, поросшую кустарником. Местами повозки застревали в грязи, лошади испуганно храпели и шарахались в стороны, не чувствуя под собой твердой почвы. По обе стороны от повозок двигались верховые всадники, которые то и дело шепотом поторапливали нас:

— Быстрее! Быстрее вперед! Не останавливайтесь!

Мы тянули и толкали повозки, тащили лошадей. В сапогах у нас булькала вода, одежда промокла насквозь. Неожиданно в небо взлетела ракета, где-то заработал пулемет, а затем послышалось гудение самолета.

— Быстрее! Быстрее вперед!

Стрельба усилилась. Метрах в пятистах от нас воздух прочертили огненные трассы, а через несколько минут начали рваться бомбы. Почувствовав под ногами твердую почву, мы поехали быстрее. С каждой минутой темп движения нарастал. Вскоре стрельба осталась где-то позади. Прямо перед нами расстилался ровный луг, обрамленный лесом. Несколько часов подряд ехали лесом. От мокрой одежды шел пар. Портянки в сапогах сбились, на ногах появились кровавые мозоли, а мы все шли и шли…

Рассвет застал нас в редком дубняке. К нам подъехал Даниельчук и спросил:

— Как вы думаете, где мы сейчас?

Мы молча переглянулись.

— В тылу врага! В двадцати километрах за линией фронта!

Ничто не говорило о том, что мы находимся в тылу врага. Местность точно такая же, как и вчера, да и порядок нашего движения тот же самый. Правда, мы очень много шли пешком, щадя своих лошадей.

Комиссар отряда «Червонный» товарищ Козлов часто подходил к нам. От него мы узнали, что недалеко от нас в большом селе расположено танковое соединение гитлеровцев. Наша же задача в настоящее время заключается в том, чтобы как можно скорее уйти из этого района еще дальше в тыл.

Комиссар рассказал нам и о том, что в оккупированных районах гитлеровцы не имеют крупных резервов, в основном все резервы брошены на фронт, поэтому в отдаленных от дорог селах и хуторах постоянных гитлеровских гарнизонов нет, а есть только подвижные патрульные дозоры.

Тактика нашего отряда, если учесть наши ограниченные возможности в маневрировании, в основном заключалась в нанесении внезапного удара по одиноким гарнизонам или железнодорожным станциям и быстром исчезновении, дабы не дать противнику возможности сосредоточить свои силы и ударить по нас.

Однако гитлеровцы уже усвоили эту тактику партизан и потому принимали кое-какие контрмеры: они проводили разведку с помощью авиации, а потом бомбили нас, порой бросались преследовать нас специально созданными для этой цели дивизиями или натравливали на нас банды украинских националистов.

Возглавлял все эти банды Степан Бандера, опиравшийся на бывших кулаков, не питающих симпатий к Советской власти. Гитлеровцы снабжали националистов оружием и деньгами.

На Западной Украине имелись села с польским населением и села, где жили русские и чехи. Бандеровцы держали в страхе все местное население.

Первые дни мы двигались по дорогам и днем, и ночью, а когда вышли в степи, то стали передвигаться только по ночам. Январские ночи длинные, так что времени хватало. Когда же занимался рассвет, мы располагались на отдых в каком-нибудь селе. Лошади и повозки размещали так, чтобы их не сразу можно было заметить с воздуха. Партизаны днем отсыпались, готовили себе горячую пищу. Обед чаще всего состоял из вареной картошки и квашеной капусты. Бывало и свежее мясо, правда довольно редко.

Часто свои продовольственные запасы партизаны пополняли из немецких складов, часть продуктов раздавали населению. Лишнего партизаны никогда не брали, чтобы не стеснять себя грузом.

Отряд не всегда двигался по одной дороге целиком, иногда он делился на части, которые перемещались по параллельным дорогам. На отдых тоже располагались в нескольких селах, так как одновременно больше тысячи партизан с повозками и лошадьми не могло вместить даже самое большое село. У каждого дома, где располагались партизаны, выставлялся часовой. Часовые не только несли охрану, но и выполняли обязанности посыльных.

Мы никогда не знали, сколько времени пробудем в том или ином месте — ночь, полночи или всего несколько часов. Каждую минуту мог поступить приказ выступать. В таких случаях из штаба скакал посыльный, который и оповещал об этом всех часовых.

На редкость мягкая зима того года затрудняла наше передвижение. Когда выпадал снег, все пересаживались с телег на сани, тащить которые лошадям было легко, но стоило настать оттепели, как снег съедало, и лошадям приходилось с большим трудом тащить по грязи сани. Нужно было срочно искать телеги.

Лошади часто падали, так как не было хорошего фуража (об овсе и мечтать не приходилось), а ведь каждый день, мы проезжали по тридцать — сорок километров, и часто без единой остановки. Лошадей, как правило, не распрягали, и они все время находились под открытым небом.

Партизаны спали не раздеваясь. Как только мы попадали под крышу, то первым делом сушили одежду, а уж потом ложились спать. Чаще всего мы просыпались от стрельбы.

Вопрос питания решался обычно просто. За день марша мы, как правило, проезжали через четыре-пять деревень, иногда не останавливаясь. Мы заметили, что наши товарищи частенько заходили в какой-нибудь дом, а возвращались оттуда с караваем хлеба и крынкой молока под полушубком. Однажды мы с Пиштой Ковачем решили тоже зайти в какую-нибудь хату.

Все оказалось просто: достаточно было произнести слова «молоко», «хлеб», «яйца», «сало», как добрая хозяйка уже несла продукты. Выпив несколько сырых яиц и поев сала с хлебом, мы как ни в чем не бывало выходили из хаты и догоняли своих.

Мы начали понимать, что в партизанской жизни самое тяжелое не бой, а состояние постоянной напряженности. Порой пара сухих портянок не менее важна, чем автомат.

Постепенно мы привыкли и к другому партизанскому правилу — вести постоянную разведку. У разведчиков были самые сильные лошади. Разведку можно проводить различными способами, но партизаны больше всего доверяли своим собственным глазам. Нередко делали так: по центральной улице села во весь опор проносилась горстка партизан, и по силе огня, если их обстреливали, устанавливалось наличие противника и его численность.

Однажды Душан пообещал захватить для нас венгерского солдата, но обещания своего так и не выполнил, потому что в том районе не оказалось венгерских частей. Правда, иногда местные жители рассказывали нам о том, что венгерские солдаты при одном только упоминании о партизанах куда-то исчезали.

Мои товарищи очень быстро сдружились с русскими. Разговаривать друг с другом они могли уже без переводчиков.

Четверо венгерских парней, а какие они все разные! Пишта Ковач удивлял всех своей манерой говорить быстро-быстро. Он и по-русски говорил лучше всех. Правда, в самом начале рейда он отличался некоторой забывчивостью и легкомыслием. Бывало, оставит автомат на какой-нибудь повозке и забудет, где именно. Начинается стрельба, а Пишта ищет свой автомат.

Йошка Фазекаш отличался скромностью, вел себя всегда примерно и, несмотря на слабое здоровье, никак не хотел садиться в повозку, хотя и очень страдал от долгой ходьбы пешком. В кровь разотрет, бывало, ноги, а все идет и идет.

Фери Домонкаш отличался упрямством и потому часто вступал в споры с другими.

Пишта Декан считался очень дисциплинированным бойцом, но у него была одна слабость — курение. Стоило ему только не покурить, как он начинал нервничать. Я сразу же догадывалась, что у него нет табака, но он никогда ни у кого не просил его. Иногда я набиралась смелости и, подойдя к курящим партизанам, говорила:

— Дайте немного махорки!

Мне отсыпали табачку, более того, иногда давали и куда большую ценность — кусок газеты. Я неумело крутила козью ножку. Сама я не курила, но нужно было хотя бы сделать вид. Самым страшным для меня было прикуривание: иногда с первой же затяжки на меня нападал кашель.

Было приятно замечать, что партизаны с каждым днем все лучше и лучше относятся к нам. Партизан можно было понять, ведь Венгрия воевала против Советского Союза, а тут четверо венгров, и совсем не такие, как все…

Меня, поскольку я разговаривала по-русски так, словно это был мой родной язык, партизаны с первого же дня приняли как свою. Я сразу же познакомилась с несколькими партизанками. В отряде их насчитывалось человек двадцать. И всем известно, что, где есть женщины, там любят поговорить, поэтому очень скоро я знала почти все о своих товарищах по отряду.

Женщины работали в отряде врачами и медсестрами. Они лечили раненых и лежачих больных — позже у нас и такие появились.

Главным врачом отряда была высокая стройная женщина лет тридцати — тридцати пяти, которая ходила с автоматом и санитарной сумкой на плече. Чаще всего ее сопровождали две медсестры.

Несколько раз я разговаривала с ней о будущей мирной жизни. Врач много расспрашивала меня о Венгрии, о том, что за люди там живут, о чем они думают. Правда, я мало что могла ей рассказать, ведь я так давно уехала из дому, и, чтобы мне было что ответить врачу, я обо всем расспрашивала Пишту Декана. К своему удивлению, я поняла, что наш главврач больше знает о Венгрии, о Венгерской Советской Республике 1919 года, о венгерских интернационалистах, о Матэ Залке, чем я.

Некоторые женщины-партизанки работали в штабе радистками.

Меня тоже направили в отряд как радистку, но с особым заданием. Я имела свою рацию, свой шифр, но связь поддерживала не с Киевом, где находился партизанский штаб, а с загранбюро нашей партии.

Я полагаю, что мое задание рассматривали как опытное, да и рация у меня была тоже опытной и, к сожалению, не подходила для работы в полевых условиях. В городе она действовала прекрасно, но в степи или в лесу, в дождь или снег она часто отказывала, а потом и совсем сломалась. Тогда мне приходилось связываться с Центром по отрядной рации.

В радиогруппе отряда была железная дисциплина. Дом, где располагались радистки, тщательно охранялся. Ни один посторонний человек не мог войти в него во время радиосеанса, более того, свободные радистки не могли войти в помещение, откуда велась передача. Я дружила с радистками, и они часто пускали меня к рации поработать.

К радисткам часто заходили генерал Наумов и комиссар Тарасов. Если они встречали там меня, то вежливо здоровались и не раз приглашали к себе в штаб. У них работали две женщины, с которыми я была хорошо знакома. Они всегда чем-нибудь угощали меня и интересовались, как я себя чувствую в отряде. Генерал Наумов иногда расспрашивал меня о Венгрии, так как он в свое время служил пограничником и не раз соприкасался с венгерскими пограничниками. Он хорошо знал ту местность и мечтал во время какого-нибудь рейда прорваться в Венгрию.

Жены командира отряда и его заместителя, очень красивые польки с лицами мадонн и серыми глазами, тоже были партизанками. В боях они, правда, не участвовали.

Частенько я с завистью поглядывала на этих красавиц, которым не нужно было ходить пешком (они обычно ездили в повозке командира), и сначала даже немного сердилась на них, но скоро переменила свое мнение об обеих. Когда начались бои, эти женщины стали медсестрами и ухаживали за ранеными.

В темноте мы подъехали к большому селу. На лесных дорогах мы месили грязь со снегом, однако ни один человек не решился сесть в повозки, так как лошади совсем выбились из сил.

Колонна медленно поднималась на холм и вдруг остановилась. Мы страшно обрадовались остановке, так как могли хоть несколько минут отдохнуть, прислонившись к повозкам. Затем последовал приказ выдвинуть вперед наш взвод. Я хотела идти, но Декан и Фазекаш приказали мне и Домонкашу остаться возле повозки. Не успела я возразить, как они уже скрылись в темноте. Через полчаса над селом заалело кровавое зарево.

— Пожар! — решили партизаны.

Затем послышалась автоматная стрельба. Поступил приказ двигаться вперед. Мы поднялись на холм, потом повернули налево. Прямо перед нами горели дома; между ними бегали партизаны, тушившие пожар.

К утру все стихло. Наша колонна остановилась на окраине села. Настал полдень, а взвод, посланный вперед, все не возвращался. Я начала беспокоиться за Пишту и решила разыскать его, хотя не представляла, где он может быть. Я ходила из дома в дом и спрашивала о Декане, но никто ничего не знал. И вдруг из села, расположившегося за мостом, послышалась стрельба.

Немного подумав, я выпрягла одну лошадь и, сев на нее верхом, поехала к мосту.

Я смотрела очень внимательно, но партизан нигде не видела. Тогда я решила заехать в село. В селе сразу же обратила внимание на плакаты, висевшие на стенах домов, в которых бандеровцы требовали «создания свободной национальной Украины».

«Ну и влипла же я», — мелькнула у меня мысль.

Вероятно, выглядела я так необычно, что, завидев меня, на улицу из домов стали выходить люди. Выходили и как-то странно улыбались.

— Вы чего тут рыщете?! — спросили меня возле одного дома, при этом в голосе прозвучала угроза.

Меня поразил тон, каким это было сказано. Я поняла, что это бандеровцы, но тем не менее спросила:

— Вы не знаете, куда поехали партизаны?

Бандеровец, к которому я обратилась, резко ответил:

— Убирайтесь отсюда, пока беды не случилось!

Тут я испугалась и погнала лошадь вперед, но она, как назло, шла медленно и степенно, а бандеровцы сверлили меня взглядами.

Наконец я переехала через мост и вернулась к повозке. Пишта вернулся только вечером, но я не рискнула рассказать ему о своих приключениях.

Ночью мы прошли через маленький городок, который, по сведениям нашей разведки, не был занят гитлеровцами. Наш взвод двигался в голове колонны, которая растянулась на несколько километров. Я страшно устала. Голова колонны уже выехала из города, как вдруг с соседней улицы послышался шум моторов, а спустя минуту мы увидели грузовики, едущие с затемненными фарами.

— Пропустить их вперед, а потом открыть огонь! — приказал нам ротный.

Он тут же соскочил с лошади и, подсадив меня в седло, попросил передать приказ нашим людям. Все это произошло за несколько секунд. Оказавшись в седле, я бросила на Пишту беглый взгляд и рысью ускакала в голову колонны. Зарядив автоматы, партизаны ждали приказа открыть огонь. Слева от Декана расположились расчет нашего станкового пулемета и пушки, а справа залегли Йошка Фазекаш и Пишта Ковач. Как только проехал последний грузовик, послышался приказ: «Огонь!» По всей улице застрочили пулеметы и забили автоматы. Гитлеровцы сначала пытались отстреливаться, а затем пустились наутек. Несколько машин загорелось. Минут через десять мы уже продолжали свой путь. Я все это время не слезала с коня, носилась от командира к своим и от своих — к командиру. Это поручение мне понравилось. «Если так будет и дальше, то скоро я стану лучшей наездницей во всем отряде», — шутливо подумала я.

Дозарядив автоматы, партизаны двинулись дальше.

Примерно в полночь остановились на привал в каком-то селе. Спустя два часа Декана сменили из дозора, он вошел в хату и улегся на полу на соломе. Партизаны спали, и только один Пишта Ковач пришивал себе на шапку красную ленту.

7 февраля, после двухдневного марша, наш отряд подошел к районному центру — городу Горохов. И люди, и лошади были измотаны до предела, тем более что накануне весь день шел снег с дождем. Мы с трудом вытаскивали ноги из грязи. Наши еще недавно белые полушубки превратились в бог знает что. Командование отряда разрешило дневку — отдых на целый день. Хотя районный центр, где размещались важные склады, был для нас крепким орешком, мы приняли решение занять городок.

Мы в тот момент были согласны даже на взятие Берлина, лишь бы только нам пообещали однодневный отдых, чтобы мы могли обсохнуть, выспаться и хоть немного привести себя в порядок.

Под вечер мы приблизились к городу и с ходу заняли его. Нас несколько удивило то, что гитлеровцы сдали его нам почти без сопротивления. Лишь позднее мы узнали причину этого. Оказалось, что партизанское соединение Вершигоры тоже подошло к городу, только с другой стороны, и один из отрядов решил взять город. Связи между нашими партизанскими отрядами не было, и Вершигора не знал, что в городе уже находятся партизаны Наумова.

Мы, венгры, расположились на постой в доме, похожем на виллу. В комнатах стояли изразцовые печки, от которых струилось животворное тепло. Войдя в дом, мы сразу же развесили у печек полушубки и насквозь промокшее обмундирование.

Комиссар Тарасов приказал партизанам повзводно вымыться в городской бане, а одежду отдать в дезинсекцию.

Это известие было встречено с восторгом, так как у нас уже появились насекомые, которых партизаны в шутку называли фрицами и которые причиняли нам много неприятностей, не говоря о том, что они могли стать разносчиками сыпного тифа. И комиссар Тарасов действовал как врач (именно им он и был до войны).

И началась партизанская баня. Пока люди мылись, их одежду поместили жариться в специальные дезинсекционные камеры. Старик сторож при бане настоятельно предупреждал нас о том, чтобы мы случайно не забыли в кармане спички, от которых может возникнуть пожар. Такое распоряжение было отдано и партизанам из отряда имени Микояна. Спички партизаны не забыли, но вот две ручные гранаты в одежде кто-то оставил.

Гранаты от сильной жары взорвались, начался пожар, в котором сгорела и одежда, и сама камера. К счастью, никто из партизан не пострадал. Партизаны-армяне, вымывшись в бане, голыми толпились в предбаннике до тех пор, пока не был произведен срочный сбор вещей для незадачливых купальщиков.

Неожиданную встречу в Горохове Вершигора так описывает в своей книге «Рейд на Сан и Вислу»:

В одном месте нам нужно было переправиться через речку. Повозки никак не могли пройти через нее, а моста поблизости не оказалось. В одном селе когда-то действовал паром, на котором можно было перевозить и повозки, но гитлеровцы его потопили, и с тех пор это сооружение так и лежало в воде, затянутое илом и тиной, неподалеку от города. Командование отряда приняло решение поднять паром и пустить его в ход, так как другого выхода у нас не было. Поднять паром приказали нашей роте. Никаких инструментов, которые могли бы облегчить нашу задачу, мы не имели. С горем пополам нам все же удалось вытащить паром на берег. Мы очистили его от грязи и ила, заколотили досками пробоины, и к вечеру паром уже качался на воде.

Работу нам несколько раз приходилось прерывать, так как над нами появлялся гитлеровский самолет-разведчик. В такие моменты все бросали работу и прятались кто куда. Как только самолет улетал, работа снова продолжалась. За ночь мы переправили на тот берег все повозки. Под утро нас сменили, и несколько часов нам удалось поспать в скирдах соломы.

После переправы отряд двинулся дальше. Шли ускоренным маршем. К вечеру я так устал, что не мог больше идти. Решил достать себе лошадь. Во всех деревнях, через которые мы шли, я искал в хлевах и конюшнях лошадь. Но разыскать ее было нелегко, так как местное население за годы оккупации научилось прятать и имущество, и домашних животных. Прошло некоторое время, прежде чем мы поняли, что, например, повозку нужно искать совсем не в сарае. Колеса прятали обычно на чердаке или в колодце, боковины повозки — в разных местах. Короче говоря, лошади мы нигде не нашли. Я уже было отказался от своей затеи, как вдруг Петр, молодой и веселый парень, хитро подмигнул мне и дал понять, чтобы я следовал за ним. Он подвел меня к копне сена, а затем какими-то магическими движениями стал ощупывать ее. Наконец, победно заулыбавшись, он начал разгребать солому. Вскоре он откопал калитку, сделанную из плетня. Распахнув ее, он вывел из тайника лошадь, которая, попав на яркий солнечный свет, заморгала глазами. Выглядела она не ахти как, но все же это была лошадь. Не раздумывая, я сел на нее. Вместо кнута Петр дал мне в руки хворостину. Как только мы выехали на дорогу, лошадка моя сразу же прибилась к другим лошадям. Вся беда заключалась в том, что она то и дело приставала то к одному, то к другому жеребцу, которые отбивались от нее копытами. Вскоре я подъехал к повозке, на которой ехали наши ребята. Домонкаш сидел на козлах, на меня он посмотрел с завистью. Охотнее всего он и мою лошадку впряг бы в повозку.

Постепенно сгустилась темнота. Слева от нас темнел холм, с которого в небо вдруг взлетело несколько цветных ракет. Заработал пулемет. Сбоку от дороги показались одиноко стоящие домики.

Еще несколько ракет взлетело в небо, и снова застрочил пулемет, расчертив воздух огненными трассами. Видимо, мы натолкнулись на гитлеровскую сторожевую заставу, выставленную для охраны железной дороги и дорожной развилки. По плотности огня поняли, что застава сильная. По приказу командира колонна съехала с дороги и рассредоточилась.

Нам было приказано приготовиться к нападению на противника, огневые точки которого хорошо просматривались, поскольку гитлеровцы вели непрестанный огонь. Для нападения было выделено человек четыреста, а остальные тем временем укрылись в близлежащем лесочке, где могли спокойно поспать несколько часов. Мы тоже не преминули воспользоваться такой возможностью.

Теперь я уже разбирался немного в командирской тактике и знал, что в первую очередь в бой вступают подразделения, которые движутся в голове колонны: иногда посылают взвод, иногда роту, а если требуется, то и весь отряд — все зависит от силы противника. Остальные же партизаны в это время отдыхают. Если нужно — но это случается редко, — то вводят в бой и их.

Пехотное оружие оказалось бессильным против укрепленных позиций гитлеровцев, и пришлось пустить в ход станковые пулеметы и даже пушки. Молодой артиллерист из нашего отряда по имени Сергей — ему не исполнилось и двадцати — вывел свою пушку на прямую наводку.

Несколько огневых точек партизаны забросали ручными гранатами. Очень помогла нам пушка Сергея.

Тем временем несколько подразделений вышли на железнодорожное полотно и оседлали его, чтобы обеспечить безопасность дальнейшего передвижения колонны. Наши минеры в нескольких местах заминировали железную дорогу на случай, если гитлеровцы пустят по ней поезд. Часа в два ночи поступил приказ двигаться дальше. Колонна повозок направилась к селу, в котором горело несколько домов. На центральной площади села партизаны сожгли несколько десятков немецких машин. В воздухе пахло дымом и бензином.

Во время боя наша маленькая группа тоже рассредоточилась. Фери Домонкаш с Евой остались возле повозки, а мы с Фазекашем и Ковачем расположились в стороне.

Миновав село, мы подошли к железной дороге, возле которой наша вторая пушка вела огонь по еще не уничтоженному пулеметному гнезду противника.

Дальше наш путь лежал по полю, с дороги нам пришлось съехать. Стояла оттепель, люди и лошади вязли в густой грязи. Когда шли через болотистый луг, несколько лошадей пало.

Этот ужасный переход продолжался до десяти часов следующего дня, когда, смертельно уставшие, мы добрались наконец до какого-то села. И только тут я вспомнил о своей лошади, которую в начале ночного боя привязал к дереву, росшему сбоку от дороги.

«Ну у нее теперь, видимо, уже новый хозяин появился», — подумал я.

Остановились мы в каком-то доме. Едва войдя в него, улеглись на полу и сразу же уснули мертвецким сном.

Спустя примерно час, к моему удивлению, меня разбудил Йошка Фазекаш. Рядом с ним стоял Ковач.

— Пишта, проснись! Гитлеровцы окружили село!

Протерев глаза, я схватил свой автомат, и мы втроем бросились за околицу. В центре села группа партизан хоронила своих товарищей, погибших ночью. Мы подошли к братской могиле. А вокруг села тем временем разгорелся бой: немцы стреляли из пулеметов, пули долетали даже до домов.

Когда погибших опускали в могилу, партизаны дали залп в воздух. Это было первое погребение погибших, которое мы видели. Зрелище трогательное и страшное одновременно: в окруженной гитлеровцами деревне партизаны хоронят своих товарищей и салютуют им, отдавая последние почести.

Йошка Фазекаш вывел нас к взводу, занявшему огневую позицию на окраине села. Гитлеровцы не осмеливались переходить в наступление: то ли ждали подкрепления, то ли не знали, какими силами располагают партизаны. Они окопались в открытом поле и время от времени обстреливали село из пулеметов и минометов.

До наступления темноты мы должны были сдерживать противника, а под покровом ночи можно было вырваться из кольца с минимальными потерями. Выбрав удобное укрытие, мы залегли, лишь изредка стреляя в сторону противника: нужно было экономить патроны.

Земля была насквозь промокшая, грязная, даже стоять подолгу на ней было мучительно трудно, и ложиться в грязь никто не хотел. Прямо перед нами виднелась копна соломы. Партизаны с шутками посылали друг друга за соломой, но пойти никто не решался. Наконец Петр сказал, что он, была не была, сходит за соломой. И действительно, неторопливыми шагами он направился к стогу. Сделав шагов десять, вдруг остановился, оглянулся назад и пошел дальше. Партизаны подбадривали его: иди, мол, иди. Когда Петр был уже на полпути, гитлеровцы открыли огонь. Петр вздрогнул, однако повернуть обратно постыдился. Тогда он все решил обратить в шутку: подняв одну ногу и замахав обеими руками, словно петух, он громко прокукарекал. Мы все так и покатились со смеху. Гитлеровцам эта шутка не понравилась, и они начали стрелять еще сильнее. Чтобы заставить их замолчать, мы тоже открыли огонь. Тут Петр присел на корточки и заквохтал, как курица. Затем вдруг подскочил и сломя голову бросился к стогу. Там он немного передохнул и начал аккуратными щипками тащить из копны пучки соломы. Набрав приличную охапку, он повернулся и пошел обратно. Гитлеровцы снова открыли огонь, но, к счастью, ни одна пуля не задела Петра.

Время шло, немцы все еще не нападали, а нас все больше и больше клонило ко сну. Подостлав под себя солому, мы легли и сразу же задремали. Стоило гитлеровцам выпустить длинную пулеметную очередь, как все мы моментально просыпались и, выпустив в ответ две-три очереди из автомата, снова погружались в сон. Я бросил случайный взгляд на Пишту Ковача. Он лежал на спине, крепко прижав к себе автомат, и безмятежно спал. Йошка Фазекаш крепился и не спал, а когда заметил, что мы уснули, встал и, подойдя к каждому, легкими ударами ноги разбудил нас, сокрушенно покачав при этом головой.

— Что скажут остальные, если венгры постоянно снят? — проворчал он.

Тем временем вернулась из леса Ева и принесла нам еду — хлеб, сало, яблоки. Мы уже давно ничего не ели и сильно проголодались. Подкрепившись как следует, все повеселели. Ева осталась с нами, уговорив Домонкаша пригнать сюда повозку. Вскоре в селе началась подготовка к прорыву. Как только темнота спустилась на землю, повозки начали стягиваться в колонну. В голове колонны двигался отряд «Червонный». С двух сторон колонну защищали конные партизаны. Замыкал длинную кавалькаду отряд имени Микояна.

Вскоре поступил приказ: «Вперед!»

Шли в северном направлении. Гитлеровцы, не зная наших намерений, начали пускать в небо ракеты, освещая местность. Думаю, что картина, которую они увидели, отнюдь не обрадовала их. Прямо на них строем шли человек сто, вслед за которыми вереницей следовали повозки с доброй сотней партизан.

Нам было приказано открыть огонь только тогда, когда начнут стрелять немцы. Молчание гитлеровцев начало угнетать нас. Правда, осветительные ракеты они продолжали пускать. Откуда-то сбоку раздалось несколько винтовочных выстрелов.

Вскоре мы выехали на вполне приличную дорогу. Еву я усадил на повозку, а сам, держась за телегу, дремал на ходу.

Примерно в полночь мы въехали в большое село. Впереди нас с двух сторон взлетали в небо ракеты. Видимо, гитлеровцы, от которых мы ушли, по радио или по телефону сообщили своим соседям о том, что в их сторону движется крупный партизанский отряд. Завязалась небольшая перестрелка, а когда она закончилась, повозка, на которой ехала Ева, как сквозь землю провалилась.

На рассвете мы были в другом селе. Только хотели расположиться на отдых, как нас обстреляли фашисты. Одному из наших отрядов было приказано вступить с неприятелем в бой. Повозки остальных отрядов остановились на улице или во дворах. Партизаны группами по тридцать — сорок человек разошлись по домам и, улегшись на полу, сразу же заснули, предварительно выставив перед домами часовых.

Когда я проспал часа два, кто-то разбудил меня, сказав, что мне пора заступать часовым на пост.

Когда меня сменили, я, обеспокоенный судьбой товарищей, пошел разыскивать их. Во всех домах, куда я заходил, было полно партизан. На улице и во дворах стояли на привязи лошади. Я обошел много домов, но среди спящих партизан не нашел ни Евы, ни других своих товарищей. Зайдя в богатый дом, похожий на виллу, я заглянул в подвал и обнаружил, что там полным-полно яблок. Я набрал полные карманы яблок. Вот Ева обрадуется!

Тем временем штаб разработал дальнейший маршрут нашего движения, а на рассвете последовал приказ: «В путь!» Часовые с трудом разбудили спящих. Взводные и ротные командиры наводили порядок в своих подразделениях, собирали людей. А в это же самое время на другом конце села один из наших отрядов все еще вел бой с противником. Затем его сменил другой отряд, перед которым стояла задача сдерживать гитлеровцев до тех пор, пока остальные наши товарищи не отыщут лазейку, через которую можно благополучно улизнуть.

Медленно рассветало. Мы тронулись в путь. Он лежал через лес, который пересекала железнодорожная ветка. Дальше виднелся мост. Откуда-то с той стороны раздались выстрелы, но вскоре все стихло. Как выяснилось позже, мост охраняло отделение гитлеровцев. Однако партизаны так быстро разделались с ними, что движение колонны даже не застопорилось.

Мы все шли и шли. Казалось, что уже никогда не будет конца этому бесконечному маршу. Опустив голову на грудь, я машинально переставлял ноги. Вдруг мне показалось, что кто-то окликнул меня по имени. Я оглянулся и увидел Еву, которая ехала верхом на лошади, улыбаясь во весь рот, а рядом на длинном поводке шла вторая лошадь.

— Пишта! Я привела тебе коня! Садись!

Этим Ева очень тронула меня. Во мне заговорил голос совести: ведь в Москве, узнав о том, что нам в группу дают девушку, я заметил: «И на кой нам черт нужна эта баба?»

Не желая оставаться у нее в долгу, я вынул из кармана два красных яблока.

Ева очень обрадовалась подарку. Одно яблоко она тут же начала есть, а второе протянула девушке, лежавшей на повозке.

— Знаешь, бедняжка очень больна. Я скажу, что это ты ей передал…

Наконец мы приехали в село, где нам разрешили полусуточный отдых. Наша маленькая венгерская группа снова собралась вместе, не хватало только Домонкаша. Мы поделились друг с другом новостями и пришли к выводу, что только теперь стали настоящими партизанами, вкусив все трудности партизанской жизни.

Пишта Ковач начал философствовать, разбирая наш рейд, так сказать, по косточкам.

— Прошло всего три недели, — говорил он, — как мы перешли линию фронта и оказались в тылу врага, который заметил нас, и не только заметил, но и принял кое-какие меры для того, чтобы уничтожить. Только этим и можно объяснить, что несколько дней подряд мы продвигаемся с боями, и это на местности, где до этого никто в глаза не видел ни одного гитлеровца.

Мы не могли не согласиться с Ковачем. Все заметили, что в последние дни над нами все время кружили разведывательные самолеты противника, а на нашем пути то и дело встречались немецкие заслоны.

Йошка Фазекаш начал серьезно беспокоиться о Фери Домонкаше, как вдруг он заявился к нам. Два дня назад, когда отряд прорывался из окруженной фашистами деревни, Домонкаш остался на повозке, в которой находились наша типография и личные вещи. Сейчас же Фери ехал верхом на лошади, ведя на вожжах еще одну лошадь. Увидев это, Фазекаш даже побледнел.

— А где же наша повозка? — крикнул он, предчувствуя недоброе.

Домонкаш спокойно слез с лошади, не спеша привязал ее к ограде и, стараясь не смотреть на нас, медленным шагом направился в нашу сторону.

— Где ты оставил нашу повозку?! — обрушился на Фери Фазекаш.

— Застряла в грязи, и я ее там бросил, — ответил Домонкаш равнодушным тоном. — Лошади были не в состоянии ее вытащить…

— А типография?! — взвился Фазекаш.

— Осталась в повозке, — лаконично ответил Домонкаш.

— А наши вещмешки? — спросил Пишта, которого вещи интересовали больше, чем типография.

— Тоже там остались.

— Но свой, как я вижу, ты там не оставил?! — со злостью рявкнул Ковач. — На двух лошадях нельзя было вывезти три вещмешка?

Однако этот вопрос Домонкаш не удостоил ответом. Йошка Фазекаш больше всего жалел типографию. Что же теперь будет, если мы встретимся с венгерскими войсками? Но ничего не поделаешь — типографии нет. Верно говорил комиссар Тарасов, что партизаны агитируют не листовками, а автоматами…

Откровенно говоря, мы с Пиштой Ковачем и Евой даже немного обрадовались этому: ведь теперь мы не будем ничем отличаться от боевых товарищей-партизан.

Отдых был кратковременным. По мерам, принимаемым командованием, мы понимали, что движемся по местности, занятой противником, и что нас ждут тяжелые дни. Об этом же говорил и приказ, согласно которому мы свернули с обычного курса и начали двигаться на юг. Каждый партизан должен был достать себе лошадь или повозку, так как нам надлежало ускорить темп движения. Было приказано держать боезапас под руками, но расходовать его только по особому приказу.

Мы начали искать повозку для нашей пары лошадей и наконец нашли ее. Двигались быстро. Погода установилась хорошая, солнечная, снежный покров был неглубоким. Ехали быстро. Но не все лошади выдерживали такой темп, поэтому наша колонна растянулась на несколько километров.

Часа в четыре пополудни мы проезжали село, через которое проходила железная дорога, о чем мы не знали. Голова колонны с частью нашего взвода — там же оказались Йошка Фазекаш и Пишта Ковач — уже переехала через железнодорожные пути, как вдруг слева показался поезд. В эшелоне на открытых платформах стояли зенитки, сидели гитлеровские солдаты. Кое-где стояли крупнокалиберные зенитные пулеметы.

Картина совершенно необычная — в глубоком тылу противника около железнодорожного переезда стоит колонна партизан, а перед ними проезжает гитлеровский воинский эшелон.

Машинист давал отчаянные свистки. Гитлеровцы смотрели на нас, мы — на них, и никто не верил собственным глазам. Но так продолжалось только несколько секунд, а вслед за тем откуда-то сзади по цепи передали приказ: «Развернуться назад!» Повозки одна за одной начали разворачиваться на узкой дороге, но тут и гитлеровцы пришли в себя: забили их пулеметы. Мы же что было силы стегали лошадей, чтобы поскорее скрыться за домами.

В партизанской жизни такие случаи не так уж редки, положение может измениться каждую минуту. Приказ требует идти то вперед, то назад. Вступать в бой с гитлеровцами в тех условиях, да еще на открытой местности, было нецелесообразно.

Часть нашего отряда, уже переехавшая через железнодорожные пути, на рысях уходила вперед. Так наша колонна разорвалась на две части.

На ночевку остановились в селе, а наутро нам предстояло догнать наших товарищей.

Село казалось мирным. Я, Ева и Домонкаш устроились в одном доме. Хозяин принес нам хлеба, сала и яиц — село было очень богатое. Мы великолепно поужинали. Тревожила только судьба наших товарищей. Найдем ли мы их? Вечером мы набросали на пол свежей соломы и легли спать, надеясь, что этой ночью нас никто не потревожит. Хозяин угостил нас табачком. Особенно он гордился качеством имевшейся у него бумаги — это была туалетная бумага. Где он ее достал в военное время, для нас так и осталось загадкой.

В селе стояла полная тишина. Перед домом бесшумно расхаживал часовой. Под утро повалил густой снег, и от этого создалось какое-то особенно мирное настроение. Хорошо позавтракав, мы с Евой решили пройтись по селу, словно были не партизанами, а обыкновенными туристами.

Вскоре конный посыльный передал нам приказ выделить несколько человек на поиски оторвавшихся от нас товарищей. От нашей группы вызвался Домонкаш. У нас были две лошади. Мы достали еще одну и на этой тройке послали его за Фазекашем и Ковачем.

Когда мы с Евой собрались поесть, мирную тишину разорвали автоматные очереди, а вслед за ними со всех сторон послышались выстрелы. Началось! Нас охватила злость на немцев за то, что нам не дали спокойно отдохнуть. Часть отряда была поднята по тревоге и выведена на околицу, чтобы занять там оборону.

Фазекаш и Ковач появились в критический момент, когда пехота гитлеровцев, усиленная легкими танками, начала наступать на село. Сразу же завязался бой. Фазекаша, поскольку он был верхом, послали в соседнее село с донесением. Поэтому нам лишь позже удалось узнать, что же случилось с нашими товарищами.

А они оказались в довольно трудном положении, и выход у них был один — гнать лошадей вперед до какого-нибудь укрытия.

Они свернули на шоссе и у какого-то села были вынуждены ввязаться в бой с находившимся там небольшим гарнизоном противника.

Перестрелка продолжалась до рассвета, когда прибыли два разведчика, посланные Боровым. От них стало известно, что группа оторвалась от отряда километров на двадцать.

— Положение наше было не из хороших, — продолжал свой рассказ Фазекаш. — Нам предстояло до рассвета проделать обратный путь, переехать через шоссе и полотно железной дороги. Однако только мы успели переехать через шоссе, как началось движение. Мы оказались зажатыми в узкой, с километр, полосе между шоссе и железной дорогой. Наш командир решил укрыться до наступления темноты в небольшом лесочке. Время до темноты мы использовали для сна: когда спишь, голода не чувствуешь. Разведчики нам рассказали, что вы расположились в двух соседних селах, где у жителей полно продуктов. Тем временем к нам прискакал посыльный с приказом догонять отряд. Перед рассветом мы должны были перейти железную дорогу и заминировать полотно.

Было решено произвести разведку и определить место перехода через железную дорогу.

В разведку вызвались идти пулеметчик Назаров и я. Быстро нашли удобное место, отыскали следы, по которым прошел основной отряд. Вернулись и доложили о результатах командиру, указав, в каких местах вдоль дороги движутся гитлеровские патрули. Высказали предложение относительно того, где должны находиться наши люди, которые откроют перед нами шлагбаум. Командир согласился с нашими предложениями.

Несколько человек приняли участие в минировании дороги.

С нетерпением дождались сумерек. Первыми пошли минеры, за ними — мы с Назаровым, а за нами — командир и четверо партизан, которые должны были открыть шлагбаум и держать его в таком положении до тех пор, пока не пройдет вся колонна.

Через железную дорогу перешли благополучно. В полдень, подойдя к какому-то селу, встретились с отрядными разведчиками, которые вышли искать нас. От них мы узнали, что часть отряда находится в этом селе, поджидая нас, а основная часть вместе со штабом — километрах в семи отсюда.

Мы вошли в село, где наконец встретились со своими.

Немного передохнув и пообедав, мы готовились догнать штаб, но тут пришел приказ: «Всем занять оборону и приготовиться к отражению атаки!» Гитлеровцы атаковали село с юга.

Мне лично было приказано скакать в штаб с донесением. Вскочив на лошадь, я взял с собой еще двух лошадей и поехал. Дорога, которая вела в штаб, уже обстреливалась немцами. Я мог, конечно, скакать и быстрее, но запасные лошади шли медленно. А тут еще, как назло, со стороны поля подошел немецкий танк и начал обстреливать и дорогу, и село. Бросив двух лошадей на произвол судьбы, я поскакал во весь дух, лишь бы поскорее преодолеть обстреливаемый участок.

Надо мной свистели пули, но, к счастью, ни одна из них меня не задела, и я благополучно доскакал до штаба. За день обстановка изменилась: село, где расположился штаб, тоже окружили гитлеровцы. Получилось так, что, вырвавшись из одного вражеского кольца, нужно было попасть в другое, чтобы потом всем отрядом прорвать его в том месте, где немцы этого вовсе не ожидали. К счастью, нам удалось сделать это на следующий день с довольно небольшими потерями, — закончил свой рассказ Фазекаш.

Однажды под вечер мы вошли в село, в котором часто останавливались бандеровцы. На стенах домов были нарисованы трезубцы, а у въезда в село красовался крест, украшенный украинским рушником. В таких селах нам запрещалось по ночам ходить по улицам, брать у хозяев еду и питье прежде, чем они сами не попробуют их.

Меры такой предосторожности не были лишними, так как всего несколько дней назад в таком селе отравили комиссара одного из наших отрядов. Целую неделю он находился между жизнью и смертью, пока его наконец с трудом не выходили. В том же селе ночью из-за угла убили двух разведчиков, хотя село было занято партизанами. Молодые парни, одному из которых не было и двадцати пяти лет, умерли мгновенно.

Однажды мы обнаружили под земляным холмиком советский танк на околице села. Оказалось, что бандеровцы вероломно убили весь его экипаж еще в 1941 году, а сам танк закопали и замаскировали.

Вот в таком неспокойном селе мы и расположились на этот раз на ночлег. Поздней ночью два разведчика приехали из штаба за Йошкой Фазекашем и Евой с приказанием немедленно явиться в штаб, где находился пленный венгерский солдат.

Не желая отпускать Йошку и Еву одних, я решил проводить их. Штаб располагался в соседнем селе. Чтобы не получить пулю в спину в своем же селе, мы поехали не по дороге, а огородами: на открытой местности легче заметить приближение врага.

В штабе Йошку и Еву принял комиссар Тарасов.

— Ну, — начал он, поздоровавшись с нами, — наконец-то наши разведчики взяли в плен венгерского солдата! Он бродил неподалеку от села. Допросите его!

В комнате командира, освещенной керосиновой лампой, сидел венгерский солдат. Тут же находились несколько партизан-разведчиков. Солдат в грязном, порванном обмундировании был так напуган, что едва мог говорить. Это был маленький худой человечек с цыганским лицом. Оказалось, что он отстал от своей части, которая охраняла железную дорогу. Его схватили бандеровцы. Считая его своим союзником, они не обидели его, напротив, хотели помочь ему вернуться в часть, но он сам убежал от них и бродил в окрестных лесах, пока не натолкнулся на партизан. В этих местах он повидал столько людей, что уже не мог разобраться, кто есть кто. Мы пробовали допросить его, но он не знал ничего из того, что могло бы заинтересовать командование.

Тарасов спросил солдата, что он намерен делать дальше, и, не получив ответа, сказал, обращаясь к нам:

— Он венгр, вы тоже венгры, вам и решать, что с ним делать.

Мы взяли беднягу к себе. Так наша группа увеличилась еще на одного человека. Звали его Йожефом Йерне. Довольно быстро мы сагитировали солдата присоединиться к нам. Да у него и не было другого выхода. Через несколько дней мы достали ему оружие, и он повсюду следовал с нами. Своим решением мы хотели доказать командованию отряда и всем партизанам, что если к нам в руки попадет венгерский солдат, то уже через несколько дней из него получится партизан. В тот момент я совсем забыл о том, что мне самому, чтобы морально созреть и стать партизаном, понадобилось более двух лет. А мы хотели, чтобы Йерне этот путь прошел за два дня.

Бедняга даже не знал, куда он попал, когда мы потащили его в самое пекло боя. На следующий день нас неожиданно атаковали гитлеровские танки. Не скрою, от неожиданности наш взвод растерялся и побежал с окраины, где мы заняли оборону, в центр села. Но паника, охватившая нас, продолжалась не более пяти минут.

В селе мы натолкнулись на командира отряда Борова. Он, как ни в чем не бывало, сидел верхом на коне и смотрел в ту сторону, откуда шли немецкие танки. Он сделал вид, что не заметил бегущих партизан.

Около него собрались человек тридцать, а он все не отрывал бинокля от глаз.

Наконец, не глядя на нас, он спросил:

— Артиллерист среди вас есть?

— Да. — Вперед вышел пожилой партизан Игнат Андреевич.

— А противотанковые снаряды имеете?

— Да! Конечно! — почти хором ответили сразу несколько человек.

— Тогда за мной! — скомандовал Боров, соскочив с лошади.

Он пошел вперед, мы — за ним.

Бой был таким жарким, что мы даже забыли, что несколько минут назад постыдно бежали.

Йошка Йерне сначала не знал, куда спрятать голову от свистящих пуль. Партизаны даже смеялись над ним, но он не обижался на них за это.

23 февраля 1944 года наш отряд остановился в большом польском селе. Между домами — большой пустырь, на котором разместились бы несколько футбольных полей. В полдень по селу проскакали связные и сообщили, что ровно в два часа всем приказано собраться на центральной площади для зачтения приказов. Партизаны начали готовиться к этому: брились, приводили в порядок одежду, чистили оружие. Настроение у всех было праздничное. Вскоре появились взводные и ротные командиры, которые ходили из дома в дом и лично проверяли, как идет подготовка. Ведь 23 февраля — не обычный день, а День Советской Армии. Значит, и встретить его нужно по-праздничному.

Бритвы передавались из рук в руки: партизаны брились по очереди.

Мы, венгры, тоже готовились. Одежда наша теперь ничем не отличалась от одежды остальных партизан: сапоги стоптаны, обмундирование поношено, оружие — со следами ржавчины. Местные жители толпились перед воротами домов и с любопытством рассматривали нас, недоумевая, к чему мы так готовимся. Они не очень верили собственным глазам: ведь последних красноармейцев они видели более чем два года назад, да и то отступающими. Правда, уходя, красноармейцы обещали обязательно вернуться. Но с тех пор прошел год, потом еще один… Всю округу заполнили немецкие солдаты, они важно расхаживали здесь, словно были хозяевами, которые никуда отсюда не уйдут.

Потом вдруг пошли разговоры об исчезновении гитлеровских офицеров и солдат. Их искали, но те словно в воду канули. Потом начали взлетать на воздух гитлеровские эшелоны, запылали немецкие склады, а из леса внезапно появлялись партизаны. Они наносили удары по оккупантам и так же внезапно, как появлялись, исчезали. И вот теперь они пришли снова, да еще в таком количестве! Может, это и не партизаны, а сама Советская Армия: столько тут повозок, лошадей, пулеметов, пушек…

Перед зданием школы построился отряд «Червонный».

— Равняйсь! — раздался зычный голос командира отряда.

По рядам покатилось легкое волнение. Даниельчук бегал перед строем взад и вперед, осаживая назад чуть выступавших из строя партизан. Нелегко было выстроить партизан по-военному безукоризненно, но в конце концов строй все же выровнялся.

— Смирно! Стоять вольно, с мест не сходить!

Вокруг села на вершинах холмов были выставлены партизанские дозоры. Сейчас они особенно внимательно прислушивались к тому, что делается в самом селе, откуда ветерок доносил до них бодрые марши. Центральная площадь оживилась. Со всех сторон к ней стягивались подразделения партизан. По селу неслась и ширилась песня:

Наш взвод тоже направился на общее построение. Игнат Андреевич хрипловатым голосом запел песню о Чапаеве.

Командир объединенного, отряда Боров лично руководил расстановкой подразделений. На площади повзводно и поротно выстроились бойцы. Во главе своего взвода стоял Даниельчук. Он был в полушубке, две верхние пуговицы которого были расстегнуты. Из-под полушубка виднелся новенький немецкий офицерский френч. Сапоги блестели так, что в них можно было смотреться как в зеркало. На груди висел трофейный бинокль, новенький, как и ремень, подпоясывавший полушубок. Старыми были только мохнатая казацкая папаха да сабля, висевшая на боку.

Когда весь отряд построился, командир отряда скомандовал:

— Отряд, смирно!

Партизаны замерли на месте, глядя на командира, рядом с которым, словно влитой, сидел в седле на ладном коне комиссар отряда, стройный и, как всегда, подтянутый. Кузнецов подал свою лошадь на несколько шагов вперед, чтобы быть поближе к строю. В руках он держал лист бумаги. Громким голосом, чтобы всем было слышно, он зачитал приказ.

Последние слова Кузнецова потонули в громовых криках «ура!», от которых с испугом взлетела с деревьев целая стая ворон и, громко галдя, исчезла вдали.

Подразделения одно за другим прошли в строю перед командиром и комиссаром отряда и направились в свои расположения. А когда на село опустился вечер, из многих домов полились звуки гармоники, послышалось пение.

Ночь отряд провел в селе. На этот раз она оказалась спокойной. Утром, часов в шесть, появился наш ротный и приказал быстро приготовиться к выходу, сообщив, что сегодня будет проведено тактическое учение.

Это известие, однако, не вызвало у партизан энтузиазма. Тогда командир нашего взвода сказал:

— Вы же слышали приказ товарища Сталина, в котором говорится о том, что всем необходимо повышать свою выучку, лучше владеть оружием! Ну вот видите! Это и нас, партизан, касается!

Теперь нам все стало понятно. Более того, мы даже забеспокоились о том, как бы нам не осрамиться. Воевать с гитлеровцами каждый умеет, а вот умело действовать на занятиях — это совсем другое дело…

Тем временем взводы построились, и командиры повели их из села в открытое поле. Командиры отделений поторапливали нас. Я никогда не видел их такими возбужденными.

Мы действительно немного запоздали. Большинство взводов уже было на месте. Мы не шли, а почти бежали. Когда пробегали мимо длинного дома, стоявшего почти на самой околице села, нам навстречу откуда ни возьмись выехал немецкий грузовик. Встреча была столь неожиданной, что нам пришлось сойти с узкой дороги, чтобы не быть раздавленными. Рядом с шофером сидел унтер-офицер, а сзади, в открытом кузове, — два гитлеровских солдата. Вытаращив глаза, они в испуге смотрели на нас.

Мы остановились, взяли автоматы на изготовку, но стрелять не решились. Машина промчалась мимо.

Командир отделения посмотрел ей вслед и решительно приказал:

— Быстро разделаемся с ними — и на занятия!..

Мы бросились за машиной. Гитлеровцы сообразили, что попали в мышеловку, и попытались удрать, но сделать это было не так-то легко…

На то, чтобы разделаться с гитлеровцами, нам хватило десяти минут, и через четверть часа мы были на месте. Учение уже началось. Мы ползали по земле, делали перебежки. Пот лил с нас в три ручья. Вдруг над нами послышалось гудение самолета. Оно было таким сильным, что можно было подумать, что летит целая эскадрилья бомбардировщиков.

— Воздух! — крикнул кто-то, и все распластались на земле.

Гул нарастал, и через несколько секунд показался огромный многомоторный немецкий самолет, летевший очень низко. Такого большого самолета нам еще никогда не приходилось видеть. Он, казалось, неподвижно повис над нашими головами.

— Хоть отдохнем немного, — заметил Пишта Ковач, вытирая потный лоб рукавом.

Как только самолет улетел, занятия продолжились. Нам снова пришлось ползти, делать короткие перебежки, и вскоре за спиной у нас осталось километра три-четыре. Перед нами оказалась небольшая лощина, а в ней маленькое селение. В этот момент к нашему взводу подошел командир роты. Он поставил перед нами задачу:

— Незаметно подойти к селу и занять его! Когда подниметесь в атаку, кричите как можно сильнее, не то прикажу повторить атаку!

Командиры взводов дали партизанам соответствующие указания окружить село со всех сторон, затем сверили часы, чтобы одновременно поднять людей в атаку. Чувствовалось, что они вошли во вкус занятий.

Снова нам пришлось делать перебежки, ползти по-пластунски. Так прошло с полчаса, а затем последовал приказ:

— Подготовиться к атаке!.. В атаку вперед!

Мы вскочили и с громким криком «ура!» бросились в село. Когда до ближайших домов оставалось метров сто, заметили, что в селе началось какое-то движение. Из изб выбегали вооруженные люди и тут же занимали оборону. Заговорил, но вскоре замолк пулемет…

Оказалось, что в том селе расположился на отдых еще один партизанский отряд, который принял нас за бандеровцев и приготовился дать отпор. К счастью, партизаны быстро узнали друг друга, и дело обошлось без кровопролития. Занятия удались на славу.

После зачтения приказа товарища Сталина партизаны заметно активизировали свою диверсионно-подрывную деятельность. До этого мы, например, не придавали особого значения нарушению связи противника, спокойно проходили мимо телеграфных столбов, не всегда обрезали провода телефонных линий, считая это мелочью, не достойной внимания.

Гитлеровцы же в борьбе против партизан перешли к новой тактике: были сформированы специальные дивизии, которые старались преследовать нас по пятам. В их распоряжении имелись танки и самолеты. Более того, они не брезговали привлекать для борьбы с партизанами и бандеровцев, которые в данном случае действовали эффективнее, чем сами гитлеровцы.

Ночью наш отряд двигался по ровной безлесной местности. Впереди нас проходила железная дорога, а параллельно ей шло шоссе. Мы должны были пересечь эти коммуникации. Наш взвод двигался в голове колонны. Разведчики нашли удобное место для переправы. Наши минеры подготовились к минированию железнодорожного полотна.

Вскоре разведчики доложили, что ими обнаружены вражеские патрули, установить полную численность которых не удалось. Нашему взводу было приказано захватить вражескую казарму.

— Второй взвод, ко мне! — скомандовал Даниельчук.

Мы двинулись в путь. Ночь была такой темной, что ничего не было видно даже в двух шагах.

Ни на шоссе, ни на железной дороге никакого движения не наблюдалось. Видимо, противник запретил все ночные перевозки, боясь нападения партизан. Мы перешли шоссе и уже вышли к железнодорожному полотну, а кругом все было по-прежнему спокойно. Как мы ни всматривались в ночную темень, никакого строения не видели.

Тогда Даниельчук решил прочесать местность. Мы рассредоточились и начали поиски. Не успели пройти и двухсот метров, как в небо одна за другой взлетели три осветительные ракеты.

— Ложись! — приказал Даниельчук.

Мы бросились на землю, и, нужно сказать, вовремя, так как по нас рубанули пулеметной очередью. Стреляли трассирующими пулями, что было, кстати сказать, на руку нам: по крайней мере, мы видели, откуда в нас стреляют. Судя по всему, мы находились метрах в тридцати от гитлеровцев.

— Вперед! Ура! — крикнул Даниельчук и, вскочив на ноги, бросился в сторону вражеского пулемета. Мы побежали за ним. Через несколько десятков метров натолкнулись на небольшой дот, но гитлеровцев в нем не оказалось…

Даниельчук зажег спичку, но ни одной живой души не обнаружил, лишь валялась куча стреляных гильз да удушливо пахло жженым порохом. Железная дверь дота была настежь открыта.

— Смылись фрицы! — с сожалением произнес Даниельчук.

В последний раз я играл в жмурки еще ребенком, но тогда у меня не было в руках автомата. До сих пор никак не могу понять, как нам тогда в такой кромешной тьме все же удалось схватить одного гитлеровца.

Потом мы снова собрались в доте, чтобы получше рассмотреть, что в нем находилось. А в нем оказались станковый и ручной пулеметы, два автомата, две ракетницы, много боеприпасов и два ящика осветительных ракет. Мы допросили гитлеровца, и он ответил, что здесь несет охранную службу полуотделение и что немцев поблизости больше нет.

Партизаны остались довольны трофеями, особенно ракетницами. Одну из них забрал Петр, а другую — наш пулеметчик Саша. Выйдя из бункера, они, словно соревнуясь, начали пускать в небо белые, желтые и красные ракеты. Остальные восторженно наблюдали за ними.

Даниельчук послал в отряд посыльного: мол, путь свободен, охраны нет. Вскоре к нам подъехали наши дозорные, а вслед за ними подошли и партизаны в пешем строю. Большая часть нашего отряда уже миновала шоссе и железную дорогу, когда я услышал шум мотора. Сообщил об этом Даниельчуку.

— Немцы! — сказал он.

У нас не было никакого сомнения в том, что наша легкомысленная игра с пуском ракет привлекла внимание гитлеровцев, находившихся в радиусе десяти километров.

— За мной! — крикнул Даниельчук, и мы бегом бросились к шоссе. Нам хотелось как можно дальше отвлечь гитлеровцев, чтобы тем самым обезопасить наш отряд.

К счастью, немецкие машины ехали медленно и осторожно, с затемненными фарами, так как гитлеровцы тоже не знали, что их ожидает. Пройдя километра полтора, Даниельчук приказал нам залечь по обе стороны дороги и приготовиться к бою. Машины медленно приближались. Их было четыре или пять.

Мы встретили их огнем пулемета. Это было самое эффективное оружие у нас во взводе. Машины мгновенно остановились, и гитлеровцы высыпали на землю. Нам нужно было во что бы то ни стало остановить их, а потом заставить повернуть назад.

Мы открыли по врагу огонь из автоматов. Начался огневой бой. Противник, судя по всему, имел пятикратное превосходство.

Через четверть часа гитлеровцы поняли, что перед ними небольшая группа партизан, и начали потихоньку продвигаться вперед, стараясь обойти нас справа. Положение складывалось не в нашу пользу.

Даниельчук, не желая отходить, запросил помощи из отряда, и прежде всего легкую пушку с ее прославленным артиллеристом.

Гитлеровцы установили пулеметы в кювете по одну сторону шоссе, нам пришлось залечь с противоположной стороны.

Время тянулось очень медленно. Потом мы услышали стук лопат у себя за спиной — это наши артиллеристы устанавливали пушку.

Один из партизан выпустил осветительную ракету, чтобы наши артиллеристы могли разглядеть, где остановились немецкие машины. Третий снаряд из пушки поджег одну из машин. Через минуту мы услышали шум моторов — это гитлеровцы решили отвести машины в более безопасное место. Мы сразу же приободрились. Усилив огонь, мы с криком «ура!» устремились вперед. Огонь противника стал ослабевать, немцы начали потихоньку отходить. Вскоре мы услышали, как заревели моторы машин. Оккупанты убрались восвояси. Наши артиллеристы послали им вдогонку несколько снарядов, и на этом преследование было прекращено.

Мы окружили наших артиллеристов, поблагодарили их за помощь. У нас оказалось двое раненых, но все могло кончиться гораздо хуже.

Героем дня, вернее ночи, был наш артиллерист. Мы помогли ему прицепить к упряжке пушку и даже погладили ее ствол, будто это было живое существо. В хорошем расположении духа мы догоняли отряд, командир которого уже послал за нами двух конных разведчиков, с которыми мы встретились в пути.

Совершенно неожиданно нас начал осаждать новый «противник» — сыпной тиф. В конце февраля в снежный туманный вечер мы молча цепочкой шли по снегу. Я тащилась за Пиштой, за которым шла всегда, когда мы следовали в пешем строю. С рассвета мы двигались по ровной местности, на которой за целый день встретили только несколько жалких деревьев да чахлый кустарник.

От лошадей шел пар, на ногах у них висели крохотные сосульки, еле слышно позванивавшие при каждом их шаге. Мы шли рядом с повозкой, чтобы не обременять лошадей, которые и без того устали. На повозке сидел только Домонкаш, погонявший лошадей. Одна из наших лошадок была одноглазой, поэтому ее то и дело тянуло сойти с дороги в сторону или отстать от повозки, за которой она шла.

День выдался необыкновенно спокойным: не прозвучал ни один выстрел. Тишина стояла удивительная, и нарушали ее лишь шарканье ног партизан, тяжелое дыхание лошадей да тихий скрип повозок. Я уже привыкла к такой тишине, зная, что она обычно наступает после того, как партизаны пройдут более двадцати километров, когда людям уже не до разговоров, когда все их усилия сосредоточены только на том, чтобы заставить себя переставлять ноги.

Днем у меня разболелась голова, постепенно боль сделалась более острой, почти невыносимой, перед глазами пошли кроваво-огненные круги, а ноги начали заплетаться даже на ровном месте. Я вцепилась мертвой хваткой в борт повозки, но легче мне от этого не стало. Пишта, заметив, что я с трудом переставляю ноги, подошел ко мне и, внимательно вглядевшись в мое лицо, спросил:

— Ева, что с тобой? Ты устала?

— Голова чертовски болит, — еле слышно ответила я, так как мне даже языком пошевелить было трудно. Мне самой казалось, что голос мой звучит откуда-то издалека. Пишта взял меня под руку и пощупал мой лоб.

— Да у тебя жар! — воскликнул он. — Сейчас же садись на повозку!

Я не стала возражать, так как чувствовала, что вот-вот свалюсь на землю. Без помощи Пишты я и на повозку не взобралась бы. Я растянулась на соломе, чувствуя, как каждый толчок больно отдается у меня в голове. Пишта шел рядом с повозкой и, держа меня за руку, считал пульс. Как только я начинала стонать, он успокаивал меня словами:

— Лежи тихо! Сожми зубы и молчи!

Но я уже не могла молча выносить боль.

Потом я услышала, как мимо повозки проскакал конник и прерывающимся голосом прокричал:

— Танки! Танки!

Колонна повозок распалась: они съехали с дороги на пашню. Возничии вовсю погоняли лошадей. Партизаны соскочили с повозок и побежали сбоку.

— Быстрее! Быстрее! — слышалось со всех сторон.

Наша повозка тоже съехала с дороги и, подскакивая на мерзлой земле, покатилась по полю. Мне же казалось, что и повозка, и лошади топчут мое тело. Голова разламывалась от нестерпимой боли. Пишта отпустил мою руку и куда-то исчез. Это еще больше обеспокоило меня. Собрав последние силы, я села на повозке. Туман был настолько густым, что ничего не было видно уже в пятнадцати метрах. Домонкаш кнутом сильно стегал лошадей, особенно правую, но мы все-таки отставали от передних повозок. Нас обгоняли повозки, едущие за нами, и скрывались в тумане. Я знала, что если мы оторвемся и отстанем от своих, то это в условиях танкового нападения будет равносильно гибели.

Знал это и Пишта, потому и тянул нашу одноглазую кобылку под уздцы. Но и это не приносило желаемого результата. Тогда Пишта привязал вожжи за задний борт телеги, ехавшей впереди нас, чтобы заставить лошадей двигаться быстрее. Время от времени Пишта спотыкался, падал на колени, но и тогда не выпускал из рук поводка.

Резкие боли в голове, похожие на уколы чем-то железным, стали невыносимыми. Я упала на дно повозки и потеряла сознание.

В себя я пришла лишь на следующее утро, хотя и не отдавала себе отчета в том, утро сейчас или вечер. Шел мокрый снег. Падая на мое лицо, он немного освежал меня. Возможно, что именно это и помогло мне прийти в себя. Я хотела было пошевелиться, но не смогла: меня как будто крепко связали по рукам и ногам. Единственное, на что я была еще способна, это поворачивать голову, что и давало мне возможность определить, где я нахожусь. Увидев, что надо мною склонилось чье-то незнакомое лицо, я попыталась сосредоточиться и наконец узнала, что это медсестра. Я не без труда сделала вывод, что нахожусь во власти нашей партизанской медицины. Я настолько плохо чувствовала себя, что мне даже нравилось то, что я не шевелюсь. Вскоре сознание снова покинуло меня, у меня был сильный жар. Меня мучила ужасная жажда, а воды не давали. Я кричала, чтобы мне дали палинки, если не хотят дать воды.

Потом я пришла в сознание, попыталась пошевелиться, но не смогла, этого сделать. Неожиданно я почувствовала, что рядом со мной кто-то лежит. Я повернула голову и узнала Филиппа, солдата из нашего отделения. Лицо его было совсем бесцветным. Затем откуда-то издалека до меня дошел голос Пишты. Он разговаривал с фельдшером, но так коверкал русский язык, что мне, несмотря на мое плачевное состояние, хотелось засмеяться. Говорили они обо мне.

— Сыпной тиф! — донесся до меня голос фельдшера.

Повозки поехали дальше, и я опять уснула, а когда проснулась, то почувствовала в своей руке бутылку. Я отхлебнула глоток, самогон обжег мне горло. Медсестра сказала, что я трое суток ничего не ела и что мне обязательно нужно что-нибудь съесть. Она хотела было забрать у меня бутылку, но я не отдала и снова уснула. Мы все время куда-то ехали и ехали. Когда я снова проснулась, то увидела, что в повозке нас уже четверо. Кто были остальные, я не знала, да меня это, откровенно говоря, нисколько и не интересовало.

В то время меня вообще ничего не интересовало. Я наслаждалась тем, что видела окружающие предметы, слышала звуки и чувствовала, как падает на лицо холодный снег. Потом медсестра принесла мне кусок хлеба с салом. Я откусила, но тут же выплюнула, так как есть не могла. Я даже не помню, пила ли я что-нибудь, кроме самогона. Я не жила, а существовала.

Когда мы останавливались на несколько часов на привал, легкораненым разрешалось войти в дом, а тяжелораненых оставляли на повозках, чтобы не тревожить их. У единственного врача и трех медсестер не было ни времени, ни сил, чтобы переносить раненых туда и обратно.

Мне нравилось, что меня оставляли в повозке. Когда все расходились, устанавливалась приятная тишина, ничем не пахло. Единственное, что меня беспокоило, это холод: ведь я все еще не могла пошевелиться. Медсестры приносили мне молоко или горячий чай, а иногда и суп: глотать жидкость я уже могла.

В перерывах между боями меня навещали мои товарищи. Первым пришел ко мне Йошка Фазекаш, но скоро он и сам попал в медчасть — у него отказали ноги. Йерне свалила малярия, которую он подхватил еще тогда, когда служил в хортистской армии. Чаще всех меня навещал Пишта, и каждый раз он приходил не с пустыми руками, а приносил какую-нибудь еду.

Когда мне стало немного лучше, Пишта рассказал мне о нападении на отряд танков.

По нашим следам шла 44-я дивизия «Галитчина». Она была хорошо вооружена и даже проводила воздушную разведку. Основную ударную силу дивизии составляли танки и мотопехота. Гитлеровские танки неожиданно появились вечером. Наша тыльная сторожевая застава видела огни танков и слышала шум их моторов. К счастью, густой туман и вечерние сумерки помешали гитлеровцам увидеть нас. Вот тогда-то и был отдан приказ немедленно сойти с дороги и двигаться как можно скорее по пахоте. На ровном месте танки легко раздавили бы и нашу пехоту, и наши повозки с больными и ранеными. Спас отряд генерал Наумов, принявший единственно правильное решение.

Колонна повозок съехала с дороги в котловину, тянувшуюся параллельно дороге, сразу же развернулась и двинулась в обратном направлении, так как противник наверняка установил направление нашего движения и полагал, что далеко мы никак не могли уйти.

Мы ехали без остановки всю ночь, зная, что вслед за танками противника пойдет мотопехота. К рассвету мы вошли в большой лес, замаскировались и выставили усиленное охранение. В лесу нас снова окружили.

— Скорее всего это был не лес, а большой сад, — продолжал рассказ Пишта. — Кругом виднелись такие просеки, по которым можно было свободно проехать на повозках. К тому же местность была очень ровной, просто готовая мышеловка. Единственное, что мы выиграли, это время. А кто выиграл время, тот выиграл жизнь. Преследователи окружили нас и решили прощупать. Я как раз стоял в охранении: лежал за поваленным деревом и наблюдал. Вдруг я услышал впереди и справа какой-то звук — кто-то осторожно шел. «Ну, — решил я, — видимо, мне первому придется встретиться с дозором врага». Неожиданно шум прекратился, а потом послышался снова со стороны лощины. Я навел автомат на то место, откуда должен был появиться враг. Видимо, там опять остановились и прислушались. Я устал от напряжения, в глазах пошли круги. И вдруг на поляну вышел олень. Красивый такой олень, с гордо поставленной головой, на которой красовались ветвистые рога. Олень постоял, понюхал воздух. Однако ветер дул в мою сторону, и олень ничего не почувствовал. Повернувшись, он направился в чащу. Вслед за ним шли четыре оленихи. Исчезли они так же неожиданно, как и появились…

В то время, о котором рассказывал Пишта, я в беспамятстве лежала на повозке. Фельдшер сказал Пиште, что заболевание тифом обычно протекает с высокой температурой, но есть надежда, что молодой организм выдержит.

— Прорыв из окружения, — продолжал Пишта, — было решено провести ночью. Успех в основном зависел от того, удастся ли сохранить тишину. Большую часть повозок и часть лошадей мы оставили в лесу, с собой взяли только самое необходимое. На каждую из повозок положили по пять-шесть раненых, приставив к ним охрану. В одиннадцать часов вечера начался прорыв, которым лично руководил генерал Наумов.

Знаешь, я всегда внимательно приглядывался к происходящему вокруг, стараясь понять суть событий. Это я делал и на фронте, когда еще служил в хортистской армии, где довольно часто мои предположения оправдывались. Но здесь, в партизанском отряде, все получалось по-другому: я все время чувствовал, что я еще желторотик и многого не понимаю. Морально я был подготовлен к самым жестоким боям. Мне казалось, что я вижу, как гитлеровские танки и пехота делят местность на квадраты и готовятся прочесать ее, чтобы уничтожить на ней все живое. Я полагал, что на сей раз произойдет нечто подобное тому, что случилось во время предыдущего рейда, когда Наумов, сам того не зная, приблизился со своим отрядом к ставке фюрера…

Ночь стояла темная-темная. Мы молча сидели в ложбинке. Из взвода нас осталось человек двадцать, не больше. Тишина была такая, что мне самому не верилось, что здесь находится более тысячи партизан. Пошел второй день, как мы почти ничего не ели. Вместо воды сосали снег, табак тоже кончился. Петр или Саша — точно сейчас уже не помню — нашел щепоточку махорки и закурил, пряча цигарку в рукав. Я настолько погрузился в свои мысли, что не сразу сообразил, что меня кто-то толкает в бок и сует мне что-то под нос в ладонях. Но тут я почувствовал запах табака и, взяв окурок, так жадно затянулся, что у меня даже голова закружилась.

Затем вдруг появился высокий партизан в меховой папахе и в длиннополой, почти до пят, кавалерийской шипели. В руке он держал компас со светящимся циферблатом. Следом за ним тихо шли несколько партизан.

— Наумов! — услышал я чей-то шепот.

Вес быстро вскочили на ноги. Генерал взглянул в нашу сторону и рукой сделал нам знак следовать за ним. Мы пошли, причем за все это время никто не проронил ни звука. Наумов шел не спеша, как охотник, подкрадывающийся к зверю.

Так мы шли с час, если не больше. Лес между тем делался гуще, и идти становилось все труднее. Мы с трудом выбрались из лощины, поросшей густым кустарником.

Часа за три до рассвета лес стал редеть и скоро совсем кончился. Я то и дело оглядывался, едут ли за нами повозки, и слышал негромкий шум, — значит, едут. Немного отдохнув, мы снова тронулись в путь, но на этот раз шли уже быстрее. Из окружения мы вышли без единого выстрела, — закончил свой рассказ Пишта.

Когда мне стало получше, Пишта с большим трудом добился, чтобы на привалах я оставалась с венграми. Он был уверен, что если за мной будут ухаживать они, то я быстрее выздоровлю. Он всегда гордился своими санитарными способностями и теперь хотел применить их ко мне. Я же не хотела никому быть в тягость, так как знала, что Фазекаш и Йошка сами еле волочат ноги, и только Пишта Декан и Пишта Ковач чувствуют себя хорошо, поэтому их часто и назначают в охранение. Я радовалась тому, что партизаны все лучше относятся к нам, венграм. Вот и меня они никак не хотели отпускать из медчасти, хотя повозок и лошадей у них было мало, и подчас на одной повозке лежало по пять раненых. Ведь меня нужно было возить на повозке, принадлежавшей медчасти, в мою группу, которая, как правило, останавливалась вместе со взводом, всегда располагавшимся на окраине села, в то время как медчасть развертывалась в самом надежном месте — в центре.

Однако Пишта и мои друзья успешно решили и эту проблему: они где-то раздобыли повозку и пару лошадей. И как только отряд останавливался на отдых, они на своей повозке приезжали за мной. Этому фельдшер уже не мог противиться.

Температура у меня уже не повышалась, но я настолько ослабла, что не могла ходить без посторонней помощи. Ребята решили подкармливать меня.

Однажды они расположились на отдых в красивом двухкомнатном доме на окраине села. Приготовили стол к моему приезду, где-то достали сахар и яйца. Пишта Ковач напек блинов, хозяйка дома нагрела воды и дала кое-что из чистого белья.

Я радовалась новой встрече со своими соотечественниками. Пишта почти внес меня в дом на руках и сказал, что сначала выкупает меня, а уж потом накормит вкусным обедом — куриным бульоном и блинами. От слабости я не могла ни противиться, ни радоваться.

Пишта с помощью хозяйки раздел меня догола и осторожно обмыл, а все мои вещи — кальсоны, нижнюю рубашку, ватные брюки и френч — выстирал.

Я пыталась слабо протестовать, но Пишта не стал меня слушать.

— Я санитар, — сказал он, — и нечего меня стесняться. И вообще, стесняются только некрасивые женщины, а ты красивая.

Через несколько минут я была вымыта и насухо вытерта, после чего меня облачили в чистую рубашку хозяйки и уложили в кровать. Мое белье уже сушилось у печки.

После мытья мне стало легче, хотя я и сильно устала. Затем ребята принесли бульон и блины. Пишта Ковач сиял от гордости за свое поварское искусство. А у меня, как назло, пропал аппетит.

Правда, несколько ложек бульона я все же проглотила, но мясо никак не лезло мне в горло. Блинов я даже не попробовала. Ребята, грустно глядя на меня, стояли вокруг.

Из деликатного положения меня выручил противник. На улице раздались выстрелы, затем кто-то что есть силы кулаком забарабанил в дверь и прокричал:

— Немцы! Второй взвод, тревога!

Ребята поставили тарелки на стол и, схватив с печки мою полусухую одежду, начали одевать меня.

Домонкаш уже сидел на козлах, когда Пишта вынес меня к повозке, уложил и накрыл одеялом. Домонкаш хлестнул вожжами по лошадям, и мы поехали в центр села, в медчасть.

Когда мы выехали на дорогу, выстрелы участились. По дороге шел, хромая, раненный в ногу партизан. Пишта крикнул Домонкашу, чтобы тот остановился и забрал раненого. Отвезя меня и раненого партизана в медчасть, ребята уехали во взвод, который уже вел бой с противником.

До самого вечера продолжался ожесточенный бой. Санитарные повозки с ранеными стояли в готовности, но приказа на марш не было. Я вскоре заснула и проснулась от сильной пулеметной и автоматной стрельбы.

«Что с ребятами?» — мелькнула у меня первая мысль, как только я проснулась. Очень тяжело чувствовать себя больной и бессильной, когда кругом идет бой. Раненые, которые могли держать оружие в руках, взялись за него, и санитарные повозки ощетинились винтовками и автоматами.

Во многих местах села вспыхнули пожары: горели дома, скирды сена и соломы.

Был поздний вечер, когда наконец пришел приказ на марш. Колонна повозок двигалась с минимальными интервалами, а вокруг нее шли конные и пешие партизаны. Нашего взвода нигде не было видно, — видимо, он, как и обычно, был назначен в тыловую походную заставу.

Постепенно я выздоравливала. Иногда я отваживалась даже на то, чтобы встать с повозки и пойти в какой-нибудь дом погреться, когда отряд останавливался на несколько часов. Пишта где-то достал для меня пуховую подушку и перину, однако, несмотря на это, в холодное время у меня все равно мерзли ноги.

Однажды на рассвете мы прибыли в село, где должны были остаться до вечера. Вскоре после остановки ко мне заявился Пишта и сказал, что забирает меня, так как ребята преотлично устроились. С этими словами он положил меня на взводную повозку. Было это в начале марта. Пахло весной, светило солнышко, и я попросила его оставить меня на воздухе: мне очень хотелось побыть на солнце.

Наш второй взвод расположился в здании, построенном в виде буквы «Г». Я лежала на повозке, а из кухни до меня доносились аппетитные запахи. Лошадей не распрягали, им дали сена прямо на месте. Я лежала на повозке, дно которой устилало душистое сено. Солнышко ласково припекало, и я скоро уснула.

Проснулась я оттого, что какой-то партизан тихо разговаривал с хозяином дома, стоя возле повозки, в которой я лежала. Речь шла о наших лошадях. Я сделала вид, что сплю. Хозяин хвалил лошадок, говоря:

— Такие кони очень пригодились бы в хозяйстве.

Затем начался торг. Сошлись на ведре самогона, за которым, видимо, оба и ушли в небольшой сарайчик. Во мне все клокотало от возмущения, но я чувствовала, что одна ничем не смогу помешать им. К счастью, скоро появился Пишта, и я все ему рассказала. Возвратился и партизан, который продавал хозяину коней. Им оказался Петр. Он сразу же начал всех угощать самогоном, а сам все время как-то хитро подмигивал и говорил:

— Лошадок я продал, так что пейте, вам тоже причитается магарыч.

Пишта сначала было рассердился, но Петр с улыбкой успокоил его:

— Неужели ты и в самом деле подумал, что мы останемся без коней?

Случилось так, что, как только была съедена вся еда и выпита водка, село окружили гитлеровцы. Для нас в этом не было ничего удивительного, так как подобное происходило чуть ли не каждый день. Пули стучали по стенам домов, хозяева куда-то мигом исчезли. Домонкаш взобрался на козлы, стегнул лошадей и повез меня в медчасть.

Всю ночь падал снег, заметно похолодало. Утром все кругом стало белым-бело. Наш отряд шел по пересеченной местности, поросшей лесом. Дорога была ухабистая, и меня бросало из стороны в сторону. На перину, которой я была укрыта, падал снег. Я выздоравливала, силы постепенно возвращались ко мне, и я уже могла любоваться молодым ельником, вершины которого покрыл снег, отчего казалось, что сейчас вовсе не март, не весна, а рождество и вот-вот наступит Новый год. Стоило мне высунуть руку из-под перины, как на нее тотчас же падал ком снега с дерева. Ребята шли гуськом сбоку от повозки по свежему снежку. Здесь был весь наш второй взвод. Обстановка несколько улучшилась, и меня можно было уже не отправлять в медчасть.

Спустя минут двадцать после того, как вышли из села, мы вошли в молодой лес, и оттуда по нас вдруг полоснули очередью из пулемета, а затем обстреляли из пистолета. Нападение было настолько неожиданным в такой мирной обстановке, что не хотелось в это верить. А пули свистели вокруг нас: противник, видимо, засел в ельнике.

Вероятно, за нами следили, видели, как мы вышли из села, и поджидали, пока мы подойдем поближе.

Положение для нас сложилось критическое. Если бы упала хоть одна лошадь, остановилась хоть одна повозка, узенькая лесная дорога оказалась бы забитой, и те, кто шел сзади, следовательно, и весь наш отряд, оказались бы под огнем противника.

Но комиссар нашего отряда не растерялся. Мгновенно оценив обстановку, он выхватил пистолет из кобуры и громко крикнул:

— В атаку! За мной!

Все наши партизаны, в том числе Ковач и Декан, побежали за комиссаром и через минуту уже скрылись в ельнике. Лишь автоматные очереди говорили о том, где они находятся.

Тем временем колонна повозок и остальной отряд ускорили темп движения, чтобы поскорее миновать опасное место. Пройдя километра полтора, колонна остановилась, чтобы подождать остальных.

Кто-то из партизан подал мне свиную ногу, на которой было много мяса. Я несколько раз откусила мясо, но проглотить его не смогла от волнения, так и держала кость в руке, как булаву.

Постепенно стрельба прекратилась. А примерно через полчаса к повозкам начали сходиться бойцы второго взвода.

Увидев меня, кто-то из них крикнул:

— Венгры захватили трофейное радио!

«Значит, ребята живы!» — с облегчением подумала я, однако никак не могла понять, почему мои соотечественники сами не приехали ко мне.

Спустя четверть часа подъехали еще несколько человек из нашего взвода, но тихо, без разговоров. А Пишта Ковач тащил под мышкой радиоприемник. Настроение у него было хорошее, и он, не дожидаясь вопросов, начал рассказывать:

— Представь себе, Ева, как только мы вошли в ельник, я вдруг увидел антенну за деревьями и сразу же сказал Пиште: «Посмотри-ка туда: ведь это радиоантенна!» Мы с ним сразу же бросились к антенне, остальные задержались сзади. Ельник оказался таким густым, что ничего не было видно, и мы шли, не обращая внимания на стрельбу. Вскоре стало трудно понять, где стреляют свои, а где чужие. Вышли на небольшую поляну и увидели дом. На крыше дома стояла антенна. Мы ворвались в дом и сразу же, еще никого и ничего не видя, крикнули: «Руки вверх!» К слову сказать, автомат у Пишты заело, потому что он весь был засыпан хвоей, да еще и патрон перекосило в патроннике. На наше счастье, дом оказался пустым: гитлеровцы уже покинули его.

Вскоре к нам подошел и другой Пишта. Автомат его болтался на шее, а в руках он держал лопату. Посмотрев на нас, он тихо сказал:

— Убило нашего командира отделения, мы его только что похоронили в снегу. Земля мерзлая, яму и ту не могли отрыть. Длинного Петра ранило в ногу.

— А радио?

— Это не радиоприемник, а рация, с помощью которой гитлеровцы, видимо, и узнали о нашем приближении.

Мне хотелось бы исправить неточность историков и сказать, что в первый раз Берлин взяли наши партизаны, а случилось это 22 марта 1944 года. Второй взвод отряда «Червонный» пошел на Берлин штурмом и после получасового боя выгнал оттуда гитлеровцев. Правда, я имею в виду не столицу Германии, а село Берлин, расположенное в районе Бродов, неподалеку от Станиславчика.

Насколько я помню, сначала мы взяли Станиславчик. В этом районе мы пробыли дней десять, дожидаясь подхода наступающих советских частей. Наш взвод получил несколько необычное задание — охранять деревянный мост.

Необычным было уже то, что нам приказали охранять мост вместо того, чтобы взорвать его. Затем мы получили еще более странное приказание — раскачать быки моста, чтобы в случае надобности их можно было быстро разобрать. На ночь мы разбирали мост, а на день — снова устанавливали. Мост был бревенчатый, и к перилам мы привязали тюки соломы на случай, если получим приказ поджечь его.

Старые партизаны говорили, что такие действия с мостом означают приближение частей Советской Армии.

— Если партизанам поручают охрану моста, это означает, что скоро здесь будут наши, — говорили ветераны. — Зажмем мы фрицев между двух огней.

Тем временем наш взвод получил новое задание — захватить брод в двадцати километрах от Станиславчика.

Когда мы двинулись в путь, Ева, которая уже встала на ноги и начала ходить, заявила, что она немного пройдет с нами. Она с трудом слезла с повозки и, покачиваясь, словно только училась ходить, пошла рядом со мной, сразу же отказавшись от моей помощи. Однако сил ее хватило только шагов на двадцать. Я схватил ее в охапку и усадил на повозку.

— Когда мы вернемся, ты уже будешь бегать, — постарался я успокоить ее.

Выйдя к броду, мы заняли оборону, установив пулеметы на высоком берегу реки. Недалеко от берега стоял заброшенный дом, в котором некогда жил дорожный мастер. Вот в этом доме мы и расположились. Противоположный берег был низменным и ровным, река в этом месте разлилась метров на триста — четыреста, образовав своеобразное озеро, но такое мелкое, что по нему можно было проехать даже на телеге.

Трое суток мы спокойно провели в доме возле брода. Один раз мы вброд перешли через речку на ту сторону, чтобы пойти в село за продуктами. Нас обстреляли несколько полицаев, но мы прогнали их из села и благополучно вернулись во взвод.

Через три дня конный посыльный привез нам приказ вернуться в отряд. Поздно вечером мы уже были там. Я сразу же поехал к Еве, которая очень обрадовалась мне. Она похвасталась, что уже одна, без всякой помощи, может пройти несколько сот метров. Не проговорили мы с ней и десяти минут, как над селом появился самолет-разведчик противника. Сделав несколько кругов, он пролетел совсем низко над домами и, разумеется, обнаружил нас. Он еще не успел скрыться из виду, как последовал приказ: «Вперед, марш!»

Первыми двинулись санитарные повозки. Село подковой опоясывал лес: с одной стороны — густой молодой ельник, с другой — старый строевой лес. Мы двинулись по направлению к ельнику. Последние повозки колонны не успели еще въехать в ельник, как над селом появились немецкие бомбардировщики — девять машин, по три самолета в каждом звене. На село посыпались бомбы, послышались разрывы, начались пожары. Горели дома, сараи, хлева. Перепуганные жители сновали по дворам, стараясь спасти скот. Как только бомбардировщики улетели, нам приказали оказать помощь местному населению. Бороться с огнем мы не могли и потому старались спасти то, что еще не успело загореться. Однако местные жители никак не хотели бросать свои горящие дома, рвались в них, чтобы спасти имущество, и их самих приходилось спасать от грозящей им смерти. Пожар полыхал всю ночь, а дым от пожарищ стоял над селом еще несколько дней.

Лес заполнился мужчинами, женщинами, детьми. Женщины тут же доили привязанных к деревьям коров. Пожар уничтожил полдеревии, однако, несмотря ни на что, мы не покинули этот район. Судя по всему, противник понимал всю важность переправы и потому решил занять село или хотя бы взять его под контроль.

Странное сложилось положение: ночью село контролировали мы, днем — гитлеровцы. Как только темнело, наш отряд входил в село и останавливался на ночлег, выставив усиленное охранение. Ночевали мы в уцелевших от пожара домах. Как только начинало светать, снова уходили в лес, где все время находились в боевой готовности. Свои повозки мы тщательно замаскировали, а вокруг лагеря выставили усиленное охранение.

Продовольствие у нас было на исходе, поэтому каждый старался как-то пополнить запасы. Мы утоляли голод мочеными яблоками, найденными в подвалах брошенных домов.

Однажды мы с Пиштой Ковачем отважились зайти на ближайшую к нам улицу, где осталось много уцелевших во время пожара домов. Мы заглядывали в пустые кухни, шарили по полкам и чугункам, но ничего съестного не нашли. В одном из дворов мы увидели одинокого гуся, который, видимо, был голоден и искал себе пищу. Глаза у Ковача сразу же загорелись.

— Давай-ка сварим этого гуся! На весь взвод хватит! — предложил Пишта.

Я не возражал. Поймать гуся оказалось не так-то просто, но мы все-таки сделали это.

— Но в чем мы его сварим? Для этого нужна большая кастрюля.

В конце концов нашли огромный чугунок. Ощипали птицу, разрезали на куски. Где-то нашли даже морковку и лук. Пишта Ковач, вспомнив старые добрые времена, начал рассказывать о том, какие чудесные кушанья можно приготовить из гуся. Сейчас он решил сварить суп, главным компонентом которого будет гусятина.

— Хороший супец будет! — хвастался Пишта.

Однако в тот день нам не удалось доварить гуся до конца, так как за нами пришли из отряда. Ничего не оставалось, как отложить свое занятие на следующий день.

— Давай так спрячем чугунок, чтобы его не нашли фрицы, — предложил мне Ковач.

И мы спрятали чугунок.

На следующий день Ковач незаметно пробрался в дом, чтобы доварить гуся. Но через два часа его послали в охранение, так как командир взвода не смог оценить его поварских способностей. Поскольку Даниельчука тяжело ранили во время бомбежки, взводным был назначен новый партизан, здоровенный неразговорчивый детина, постоянно подгонявший нас словами «бегом!» и «быстро!».

За глаза мы не называли его иначе, как Бегом.

Меня тоже очень часто назначали в охранение. В лесу было тихо, поскольку мы не шевелились без особой необходимости, и самолет-разведчик, летавший над лесом, никак не мог нас обнаружить. Охранение тщательно маскировалось. Но в любую минуту можно было ожидать нападения крупных сил противника, так как, вопреки обычным правилам, партизаны находились на одном месте десять дней, а за это время противник мог собраться с силами.

Наступил конец марта. По ночам было еще свежо, зато днем на солнышке я охотно подставлял его желанным лучам свою заросшую щетиной физиономию. Так однажды я сидел, греясь на солнышке, и вдруг услышал за своей спиной чьи-то осторожные шаги. Выглянул из своего укрытия, находившегося между корней огромного поваленного дерева. Ко мне приближалась тоненькая стройная фигурка. Ева!

Я тихонечко свистнул. Она вздрогнула, осмотрелась, но не заметила меня, потому что я спрятался. Когда же она наконец увидела меня, по лицу ее разлилась радость. Она быстро подбежала ко мне и присела рядышком. Мы оба спрятались. У меня возникло такое чувство, что я за один этот миг способен пройти пешком несколько тысяч километров.

На следующий день — было это 22 марта — наш командир взвода Бегом собрал нас всех вместе. Не хватало только одного Пишты Ковача.

— А где Ковач? — спросил меня взводный. Уже по его тону я почувствовал, что у командира плохое настроение.

— Не знаю, — ответил я ему, потому что действительно не знал, где Ковач, хотя догадывался, что тот, по-видимому, не отказался от желания доварить гуся, мясо которого почему-то никак не становилось мягче.

Взводный выругался, пригрозил, что покажет этому Ковачу, а затем отдал приказ выступать.

По лесной дороге пошли мы через строевой лес. День был теплый. Мы расстегнули полушубки, а шапки сдвинули на затылок. Шли медленно, как на прогулке.

— А вон и Ковач появился! — воскликнул вдруг Петр.

Все оглянулись. За нами действительно шел Пишта, таща чугунок, из которого валил аппетитный пар. Ребята сразу же остановились, поджидая Пишту, который с довольным видом поставил чугунок на дорогу. Мы окружили чугунок, а Ковач по-дружески хлопал каждого по плечу:

— Берите и ешьте…

Хорошо сказать ешьте, но как? Суп, подернутый золотистой пленкой жира, был очень горячим. Тем не менее партизаны достали ложки и начали есть. Казалось, лучшего лакомства никто никогда не ел! И только взводный не прикоснулся к еде. Он стоял на дороге и грозно смотрел на партизан.

Правда, мясо и сейчас еще не было достаточно мягким, но ребята быстро уничтожили его, тем более что Бегом уже потерял терпение и начал торопить нас. Пустой чугунок мы так и оставили на дороге.

Выйдя из леса, мы сразу же заметили большую доску, на которой громадными буквами было написано: «Берлин № 2».

Мы остановились перед доской и, переглянувшись, засмеялись:

— Видите? Вот мы и дошли до Берлина!

— А что вы скажете, если и Гитлер здесь? Вот тогда капут ему.

Гитлеровцам, видимо, тоже понравилось, что здесь, на Украине, они нашли село с названием Берлин, поэтому они не поленились достать почти двухметровую доску и масляной краской вывести на ней надпись.

Таким образом, тридцать советских партизан вышли к Берлину и готовились взять его.

Взводный быстро выработал военный план — охватить село полукругом и с ходу взять его.

— Бегом, ребята, быстро! — отдал он приказ. — Ура-а!

Мы побежали. Солнце стояло почти в зените, пот заливал наши лица, а мы бежали и во всю силу легких кричали «ура!». Село было несколько великоватым для того, чтобы атаковать его столь немногочисленной группой. Для большего эффекта мы выпустили в воздух несколько автоматных очередей.

Из домов выскакивали солдаты в серой форме и сломя голову бросались к центру села. Где-то заработал пулемет, а мы все бежали и бежали. Вскоре началась настоящая стрельба, мы тоже открыли огонь по серым фигурам.

И вдруг над нами появился самолет.

— Воздух! — крикнул кто-то.

Партизаны попадали на землю. Самолет снизился и прошел низко над селом. Это был одномоторный разведчик.

— Свой! — громко крикнул наш взводный и, вскочив на ноги, забегал и затанцевал, как заправский шаман. Мы тоже вскочили и, задрав головы, смотрели вслед самолету. Разглядев на фюзеляже красные звезды, мы запрыгали, бросая в воздух шапки. С самолета нас, видимо, заметили. Он вернулся и сделал два круга, почти касаясь шасси крыши домов.

О гитлеровцах в тот момент мы совсем забыли. Первым вспомнил о них наш взводный, который бегом повел нас за собой. Однако никакого сопротивления со стороны гитлеровцев мы не встретили. Их оказалось тоже не больше взвода, и они постыдно бежали от нас, в чем, видимо, далеко не последнюю роль сыграл краснозвездный самолет.

Легко одержанная победа подняла наше настроение. Мы с Ковачем перебрасывались шутками.

— Больше мы никогда не станем занимать таких длинных сел, пусть их кто-нибудь другой занимает, — засмеялся Ковач, вытирая пот со лба.

В конце села речка разделялась на два рукава. Мост через реку был деревянным, почти таким же, как в Станиславчике. Мы немедленно выставили охрану у моста. Ковач и я вошли в крайний дом, чтобы посмотреть, не скрываются ли в нем гитлеровцы. В доме не было ни души, хозяева на время стрельбы куда-то попрятались. В доме аппетитно пахло свежими булочками с творогом.

Вскоре появились и хозяева. Они пригласили нас в комнату и радушно угостили. Подкрепившись, мы отправились осматривать село, в котором нашли гитлеровский склад, где кроме продуктов оказалось много гражданской одежды и других товаров, отнятых оккупантами у местного населения. Чего там только не было: и французские духи, и маникюрные несессеры, и различная женская одежда. Наш взводный повар пополнил свои запасы яйцами, сахаром, сухарями и сыром. Мне на глаза попался кусок копченого окорока. Я решил взять его для Евы, не забыв подобрать для нее и шерстяную юбку.

Набрав продуктов, мы вернулись в дом, хозяева которого нас до этого угощали, и попросили их приготовить ужин на весь взвод. Петр разделил сахар, не забыв угостить им и хозяев. Он выдал мне порцию, а потом дал еще одну, сказав:

— А это отнеси своей жене.

Я с удивлением посмотрел на него, но ничего не сказал. Позже я не раз вспоминал эту сцену. До тех пор я как-то не задумывался о такой возможности…

С частями Советской Армии мы встретились не в Берлине номер два, не в Станиславчике, а только под Бродами, важным узлом железных и шоссейных дорог, к которому с противоположного направления двигались регулярные советские войска.

Села, расположенные поблизости от Бродов, были буквально забиты беженцами, в основном женщинами и детьми. В доме, где мы остановились на постой, тоже жила семья беженцев, в которой были две красивые девушки лет по восемнадцати, по виду городские. Они спросили нас, когда же мы наконец выгоним гитлеровцев из Бродов, потому что им не терпится поскорее вернуться домой.

Мы великодушно обещали девушкам, что если не сегодня, то уж завтра они обязательно будут у себя дома. В знак благодарности девушки подарили нам несколько кусочков сахару.

Под вечер Домонкаш пожаловался на то, что у него сильно болит голова и ему жарко. Городские девушки тотчас же нашли градусник и, как Домонкаш ни протестовал, всунули его ему под мышку. Оказалось, что у Фери температура под сорок. Девушки дали ему какие-то таблетки и уложили его в постель. Тем временем нам было приказано собраться вместе, так как наш взвод выступал на Броды.

Отвезя Домонкаша в медчасть, мы тронулись в путь. Сделав приличный крюк, наш взвод приблизился к железнодорожной линии, которая вела в город. Вскоре послышались стрельба и артиллерийская канонада: советская артиллерия обстреливала город, истребители и бомбардировщики летали над ним.

Мы получили приказ перерезать железнодорожную линию. Сделать это нам оказалось нетрудно, так как гитлеровцы находились только в центре города и на вокзале, а охранять всю дорогу они не могли.

Мы оседлали железную дорогу, а остальные подразделения отряда захватили важные в стратегическом отношении точки вокруг города, но атаковать его не стали до тех пор, пока части Советской Армии не начали фронтального наступления на город. Пока же нужно было окружить город и не дать противнику уйти. Наутро наш взвод получил новое задание.

Обойдя город стороной, мы вышли на опушку леса. Справа от нас раскинулась огромная пашня, покрытая полустаявшим снегом. Настроение у всех было хорошее — такое бывает у студентов, когда они сдадут последний, самый трудный экзамен и с нетерпением ожидают выпускного вечера.

Вдруг из леса выехала легковая машина и помчалась, как нам показалось, прямо по пахоте. От нас до нее было довольно далеко. Мы поняли, что посреди поля проходит дорога. Спустя несколько минут из леса выехали еще несколько машин. Теперь мы заметили, что это немецкие машины. Кто-то из нас выстрелил в одну из них, но не причинил ей никакого вреда. Когда нам оставалось до шоссе метров четыреста, из леса выехала еще одна машина. Ее обстреляли трое или четверо партизан. Машина вдруг остановилась, пассажиры вышли из нее и подняли руки вверх. Мы побежали к машине, а в это время из леса выехала целая колонна машин, и среди них автобусы и грузовики с немецкими солдатами.

— Бегом, ребята! Вперед! — крикнул наш взводный.

Мы вскочили и, рассыпавшись цепью, побежали к дороге. Колонна машин остановилась позади легковушки. Гитлеровцы повыскакивали из автобусов и грузовиков и, словно по команде, хотя им ее никто не давал, подняли вверх руки.

Когда от нас до машин оставалось не более ста метров, показалась еще одна колонна машин. Мы в растерянности остановились, не зная, что делать. Растерялся и наш взводный, который за короткий срок своей службы на командирской должности еще ни разу не попадал в подобную ситуацию.

Только сейчас до нас дошло, что гитлеровцы решили, что находятся в кольце окружения.

И тут нам помог случай. В колонне отступающих немцев был один танк. Остановившись на опушке леса, он открыл по нас огонь. Этого оказалось достаточно для того, чтобы наш взводный скомандовал:

— Бегом, ребята, назад!

Мы отошли к лесу, ведя огонь на ходу. Пулеметчики прикрывали наш отход. Гитлеровцы опомнились — кто залег, кто взобрался на машины — и открыли по нас огонь. На наше счастье, их в тот момент интересовали не столько мы, сколько путь к отступлению, так как они и подумать не могли, что имеют дело с горсткой партизан.

Нам удалось без потерь добраться до леса, откуда мы открыли по колонне огонь из всего имевшегося у нас оружия, чем заставили их поскорее убраться с наших глаз. Мы закрепились на опушке леса, в полукилометре от дороги, на которой временно прекратилось всякое движение. Дальше мы двинулись только с наступлением темноты, но уж на этот раз вели себя более осторожно.

Ночь провели в лесу, где мне удалось поспать несколько часов, сидя на земле и прислонившись спиной к стволу дерева. А под утро за нами прискакал конный связной с приказанием немедленно прибыть в отряд, который уже соединился с регулярной частью Советской Армии. Связной сам повел нашу колонну.

Наша и без того маленькая венгерская группа снова распалась: Домонкаш и Йошка Фазекаш заболели и попали в медчасть. В операции у дороги принимали участие только два венгра: Пишта Ковач и я. Когда мы отходили к лесу, кто-то из партизан заметил, что энзе патронов к крупнокалиберному пулемету, хранившийся в самом обычном мешке, остался на поле. Пишта Ковач добровольно вызвался сходить за мешком. Он отправился неторопливо, с чувством собственного достоинства.

Ева все еще находилась в медчасти и лежала на одной повозке с Йошкой Йерне, которого снова прихватил приступ малярии.

С наступлением темноты наша колонна не раз пыталась выехать из леса на дорогу, но почему-то снова возвращалась в лес. Так прошла ночь.

Утро выдалось весеннее, солнечное. Легкораненые и ходячие больные слезли со своих повозок, вывесив на оглобли сушиться свои одеяла, перетрясли слежавшуюся солому.

Как только пришел приказ двигаться, все начали быстро собирать свои пожитки, укладывать их в повозки.

Ева сидела на козлах около возницы, Йошка шел рядом, держась рукой за борт повозки. Приступ малярии у него прошел, и он хотел показать всем, что может передвигаться самостоятельно. Когда мы вышли из леса, то заметили вдали какое-то село. И в тот же миг в воздухе появились несколько самолетов. Колонна остановилась, но через минуту снова тронулась в путь — это были советские бомбардировщики, летевшие на запад бомбить врага.

Когда самолеты скрылись из виду, Ева хотела позвать Йошку, но его нигде не было видно. Она решила, что при приближении самолетов он, видимо, спрятался в лесу. Искать его она не пошла, решив, что он и сам их догонит. А колонна тем временем начала двигаться быстрее. В селе, в которое вошли партизаны, не было ни советских, ни венгерских войск: фронт за ночь без боя перекатился через эту деревушку. В этом селе мы не остановились и через полчаса уже подъезжали к новой деревеньке. Еще издали можно было увидеть, что вся она заполнена людьми и повозками. На улице и во дворах повсюду стояли повозки. На завалинках домов и на обочинах дороги сидели отдыхавшие партизаны.

Повозка, на которой ехала Ева, остановилась у одного из домов. Ева слезла с нее и, усевшись на завалинке, начала разглядывать окружавших ее партизан. Среди них было много и знакомых, но ни одного венгра здесь не оказалось. Еву охватило беспокойство. За три месяца численность нашего взвода сократилась наполовину. Из нашего отделения, в котором еще недавно насчитывалось четырнадцать человек, боеспособных партизан осталось только четверо, из них два венгра.

Крайние дома на околице заняла советская рота, выставив в охранение несколько «максимов» и даже одну зенитную пушку. Уже одно это говорило о том, что мы находимся во фронтовой полосе.

Пригревшись на солнышке, Ева задремала. Проснулась она, услышав сквозь сон венгерскую речь. Это приехали мы, шумные и веселые. Не веселился только наш взводный командир, раненный в ногу.

Это была великолепная встреча. Как только мы въехали в село, все советские солдаты выскочили на улицу. Мы обнимались с ними, целовались, подолгу трясли друг другу руки, радостно смеялись. Солдаты вынимали из карманов русские папиросы, венгерские, немецкие или румынские сигареты и угощали нас. Мы закуривали, пуская к небу клубы табачного дыма. Неизвестно откуда появилось несколько бутылок водки, которую солдаты тут же и распили вместе с партизанами.

На короткий отдых мы расположились в нескольких километрах от линии фронта, в небольшом селе неподалеку от Дубно. В самом центре села находились дома богатых чехов, в каждом из которых было по две-три комнаты. Деревня нам понравилась, и нам хотелось в ней как следует отдохнуть после нескольких месяцев беспокойной партизанской жизни.

Легкораненых разместили в домах, тяжелораненых — в здании школы. Надежда Ивановна, главный врач нашего отряда, за полдня оборудовала школу под временный госпиталь. Санитарки стирали и дезинфицировали собранные у жителей простыни и белье, резали на бинты марлю.

Венгерская группа расположилась на окраине села, в здании мельницы. Каждый из нас получил койку с чистым постельным бельем. Хозяйки пекли, жарили и варили обед для партизан.

Хотя фронт потихоньку удалялся от нас, мы, верные партизанским обычаям, сначала даже спали полураздетыми, держа оружие всегда под рукой.

Радистки Таня и Маруся пригласили меня вместе с ними посещать занятия по радиоделу. Я охотно согласилась: рация очень интересовала меня. Старший радиогруппы составил для нас расписание занятий. Учеба давалась мне с трудом, и я сердилась на себя. Тогда я еще не знала, что это тиф так сильно повлиял на мою память.

Девочки подшучивали надо мной, но я чувствовала, что дальше так продолжаться не может, и перестала ходить на занятия.

У меня начали опухать и сильно болеть ноги. Ходила я по комнате, только опираясь на мебель или хватаясь за стены. В конце концов решила обратиться к врачу. Он осмотрел меня и сказал, что это последствия обморожения. Мне прописали усиленное питание, витамины и отдых.

Венгры навещали меня чуть ли не каждый день. Пиште не нравилось, что я живу вместе с радистками, а не с нашей группой. После врачебного осмотра ребята забрали меня к себе. Жили они на мельнице, которая размещалась в двухэтажном здании. Второй этаж занимали мельник с семьей и мы. На второй этаж вела узкая деревянная лестница, и на нее я смотрела с ужасом, точно зная, что без посторонней помощи туда не поднимусь.

Много забот нам доставляли вши, избавиться от которых оказалось трудно, хотя мы постоянно стирали свое белье и гладили его раскаленным утюгом. Просыпаясь утром, находили на простыне этих мерзких насекомых.

— Лишь бы только хозяева не заметили! — с опаской говорили мы.

Дни проходили весело и шумно, нас навещало много людей. Мы все чаще и чаще заговаривали о том, что нас ждет впереди.

Однажды Йошку Фазекаша вызвали в штаб отряда. Йошка еще был болен: ноги его никак не заживали. Оказалось, что в штаб собрали командиров всех подразделений, чтобы заслушать доклад генерала Наумова о результатах только что закончившегося рейда отряда, третьего по счету и самого тяжелого.

В ходе рейда отряд прошел 2241 километр через несколько областей, 35 районов, 503 населенных пункта. Партизанам пришлось пересечь 14 железнодорожных линий и 34 шоссейные дороги, в том числе дважды железную и шоссейную дорогу Львов — Варшава. Отряды нашего партизанского соединения приняли за это время участие в 72 боевых операциях, в ходе которых было уничтожено более 5000 гитлеровских солдат и офицеров, 16 танков, пущено под откос 16 железнодорожных составов противника, сожжено 120 автомашин, сбито 2 самолета, уничтожено 24 паровоза, 242 вагона, подорвано 38 мостов.

В результате успешных действий партизанских соединений германское военное командование на территории Западной Украины и Польши было вынуждено запретить железнодорожное и автомобильное движение с живой силой и техникой в ночное время.

Был достигнут огромный моральный успех, так как местное население уверилось в непобедимости Советской власти, сумевшей организовать в тылу врага мощное партизанское движение, которое отвлекало на себя действия гитлеровских войск. Население почувствовало, что дни гитлеровских захватчиков на оккупированной территории сочтены.

Далее генерал Наумов похвалил бойцов венгерской группы, объявил им всем благодарность за мужество, проявленное в боях, а затем зачитал список венгров, представленных к правительственным наградам.

— На этом, — сказал он, — период массового партизанского движения на советской земле, собственно говоря, заканчивается, если не считать небольших отрядов, которые выделяются из нашего соединения с тем, чтобы не давать покоя гитлеровцам в их тылу, или отрядов, оставленных для борьбы с бандеровцами. Так что сейчас каждый из партизан должен решить, что он будет делать дальше. Из Киева прибыла специальная комиссия, которая побеседует с каждым партизаном и сделает все возможное для того, чтобы выполнить его желание.

Можно ли мечтать о большем? Все мы были счастливы и сразу же забыли обо всех трудностях и лишениях, которые нам пришлось пережить.

Однажды вечером Пишта почувствовал себя плохо: его трясло. Сначала мы не обратили на это особого внимания, но когда хозяева измерили ему температуру, оказалось, что она поднялась до сорока градусов. Домонкаш побежал за врачом. Пришел сам Тарасов. Он без труда определил, что Пишта заболел сыпным тифом.

Тяжелобольных из медчасти увезли на лечение в первые же дни нашего отдыха. Я чувствовала себя значительно лучше, уже самостоятельно передвигалась по комнате, хотя лестницу одолеть еще не могла. Йошка Фазекаш и Пишта Ковач иногда сводили меня по ней во двор, чтобы я хоть немного побыла на солнышке.

С ужасом я думала о том, что теперь мне придется расстаться с Пиштой. Ему становилось все хуже и хуже, часто он впадал в беспамятство. Мы настолько привыкли друг к другу, что хуже расставания я ничего не могла себе представить. Кто мог знать, встретимся ли мы когда-нибудь…

Все понимали, что оставаться с нами Пишта не может. Его, по-видимому, увезут в соседний город, где и будут лечить. Однажды неподалеку от мельницы остановились несколько подвод — приехали за Пиштой.

Командир торопил нас. И тут я решила, что нужно дать Пиште какой-нибудь адрес, по которому он после выздоровления найдет меня. Я попросила у соседа листок бумажки и написала свой московский адрес. Повозки уже тронулись, а я держалась за край той, в которой лежал Пишта, судорожно искала его руку. Нашла и втиснула в нее свою бумажку. Потом я долго смотрела вслед удаляющимся повозкам и думала о том, встретимся ли мы с Пиштой когда-нибудь. Шел мокрый снег…

— Пошли скорее домой, а то еще простудишься. — Фазекаш потянул меня за руку.

Я шла и плакала. Мне было холодно и грустно.

Комиссия, приехавшая из Киева, вызвала нас, чтобы поинтересоваться нашими дальнейшими планами. Мы все, как один, заявили, что хотели бы принять участие в дальнейшей борьбе против фашизма. Йошку Фазекаша направили в штаб фронта пропагандистом. Там его возможности можно было использовать лучше, чем в партизанском отряде.

Пишту Ковача и Фери Домонкаша направили в Штаб партизанского движения Украины, а меня — в госпиталь для полного излечения.

На третий день после разговора с членами комиссии за мной пришел командир роты. Он сказал, что пришла повозка, на которой меня отвезут в госпиталь. Я выглянула в окошко и увидела внизу пароконную повозку, в которой лежал ворох соломы. Быстро собрала свои вещички, попыталась натянуть сапоги, но они никак не лезли на ноги. Хозяева принесли мне пару шерстяных носков и мешок. Встряхнув мешок, из которого столбом полетела мучная пыль, хозяйка укрыла им мои ноги. А пальто у меня не было. Что же делать без пальто? Но тут откуда-то принесли старенькую грязную бекешу, рукава которой держались на честном слове. Пришивать рукава у меня уже не было времени. Я надела бекешу, от которой пахло потом и кожей, и медленно спустилась по лестнице вниз. Прощание со мной было таким же тяжелым, как и с Пиштой. Йошка Фазекаш, не говоря ни слова, печально смотрел на меня, а про себя, видимо, думал о том, что распадается наша дружная венгерская группа.

Повозка тронулась. Дул холодный апрельский ветер, и мой сопровождающий, который шел пешком сбоку от повозки, ругался на чем свет стоит: он ругал и эту местность, где нет ни единого деревца, и баб вообще, которые, по его мнению, ни на что не способны, только беды от них не оберешься, и меня, потому что теперь из-за меня ему нужно тащиться в город в такую погоду, когда хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Временами я робко предлагала ему сесть на повозку, но он тут же обрывал меня словами:

— Может быть, вы хотите, чтобы я замерз?!

В город мы въехали, когда начало темнеть. С трудом нашли госпиталь. Как только меня забрали, мой сопровождающий поспешил обратно: частей Советской Армии здесь нет, а бандеровцы пошаливают…

Городскую больницу в Дубно гитлеровцы полностью разорили, поэтому все больные обязаны были приносить с собой постельное белье и продукты. Правда, там кое-как кормили по карточкам, но больному этого явно не хватало.

Я попала в палату, где стояли четыре койки, на одной из которых лежала старушка. Мне удалось выпросить небольшую подушку и одеяло, но о простыне не могло быть и речи. Потом у меня потребовали продовольственные карточки, которых я, конечно, не имела. Положение мое казалось безнадежным. Хорошо еще, что кипятку было вдоволь.

На следующий день, сжалившись надо мной, одна из медицинских сестер хотела разделить со мной свой обед. Однако я отказалась, потому что видела, что ей и самой этого обеда мало.

Когда сестра вечером вошла в палату и предложила мне поужинать с ней, я ответила, что у меня пропал аппетит. Старушка в палате постоянно жаловалась, стонала, что-то рассказывала, и мне нужно было либо слушать ее, либо утешать.

На четвертый день, когда я совсем обессилела от голода, в палату вошел какой-то капитан. Его лицо и походка показались мне знакомыми. Он кого-то разыскивал. Не меня ли? Подойдя ко мне, он заговорил, и тогда я его узнала: да ведь это же капитан Данилов, вместе с которым несколько месяцев назад мы ехали на повозке с боеприпасами в отряд генерала Наумова! Правда, тогда я выглядела несколько иначе. Капитан без лишних слов достал из портфеля хлеб, колбасу, сыр, масло. Он рассказал мне, что прибыл в Дубно несколько дней назад, но только вчера услышал в штабе, что в городской больнице лежит какая-то венгерская партизанка. Вот он и подумал, не я ли это случайно, а к больным, как известно, с пустыми руками не ходят.

На следующий день часов в двенадцать капитан Данилов пришел в больницу с молодой и красивой девушкой. Мы познакомились. Оказалось, что эта девушка — медсестра из киевского госпиталя. Она прилетела на самолете У-2, чтобы отвезти меня в Киев. Мне даже не верилось, что это на самом деле так. Я быстро собралась, обернула ноги кусками мешковины, а затем перевязала их шпагатом — вот и все мои сборы. Перед больницей нас ждала военная машина. Мне помогли сесть, и мы поехали на аэродром.

На аэродроме стояло много военных самолетов-истребителей, а у самого леса — наш самолет специального назначения. Мы с медсестрой сели позади пилота. Я простилась с капитаном Даниловым в надежде, что мы когда-нибудь еще встретимся.

Медсестра с улыбкой поинтересовалась, не боюсь ли я лететь на самолете и не станет ли мне плохо. Пришлось признаться, что я лечу впервые в жизни. Тогда она сунула мне в руку бумажный мешочек и фляжку с водой на всякий случай…

Не скрою, я очень боялась, но, когда самолет поднялся в воздух, я постепенно успокоилась, а медсестре стало плохо. Я старалась отвлекать ее разговорами.

Самолет летел низко над землей, его часто трясло, мотор ни с того ни с сего начинал чихать. Когда мы наконец прилетели на киевский аэродром, обе вылезли из самолета, пошатываясь и держась друг за друга. На мне были ватные стеганые брюки и чужая грязная бекеша, а ноги обмотаны мешковиной. Когда в этом одеянии меня увидела главный врач партизанского госпиталя, встречавшая меня как героиню-партизанку, руки ее, державшие букет цветов, задрожали…

Машина, в которой нас довезли до госпиталя, остановилась у входа. Меня сразу же повели в ванную. Медицинская сестра раздела меня, помогла вымыться, а затем дала чистое госпитальное белье и теплый фланелевый халат. Из ванной я вышла, улыбаясь. Огляделась. В маленькой комнатке перед входом в ванную сидели двое мужчин. Увидев меня, они встали и поздоровались по-венгерски. Я им очень обрадовалась. Завязался разговор. Я, запинаясь, по-венгерски отвечала на их вопросы.

Оказалось, что в госпитале прошел слух о том, что привезли венгерскую партизанку в рваной одежде. Разумеется, оба венгра, находившиеся тут на излечении, сразу же решили навестить меня.

В госпитале я наконец по-настоящему выспалась. Здесь уже не нужно было спать с оружием, зато раздеваться нужно было обязательно. Позже мне рассказали, что все больные или раненые, прибывшие из партизанских отрядов, очень много спят. Возможно, благодаря сну я быстро пошла на поправку и скоро уже могла самостоятельно гулять по коридору, более того, иногда я даже спускалась в кинозал. Как сейчас помню, первым фильмом, который я увидела в госпитале, был фильм о партизанах. С любопытством и интересом смотрела я этот фильм.

Кормили в госпитале отлично, и все же совершенно незнакомые люди, посещавшие госпиталь для того, чтобы увидеть партизан, приносили подарки. Часто, проснувшись, я находила у себя на тумбочке пирожные, великолепные яблоки или какие-нибудь деликатесы.

Госпиталь стоял на берегу Днепра. До войны в этом здании размещалась школа, а во время оккупации города фашистами здесь находился военный госпиталь для венгерских офицеров «с Дона». Окна палат до сих пор были заклеены венгерскими газетами, много их валялось и в подвале (ими растапливали печи на кухне), а у ворот даже висел почтовый ящик, украшенный гербом венгерской королевской почты. В него опускали свои письма и мы. Как только Киев был освобожден, Штаб партизанского движения Украины развернул здесь свой госпиталь.

В моей палате лежало четверо девушек. Мы быстро перезнакомились и подружились, тем более что все оказались примерно одного возраста.

Моей соседкой была семнадцатилетняя девушка, которая вместе с отцом и матерью еще в 1942 году ушла к партизанам. Мне было трудно представить себе их партизанскую жизнь. В течение многих месяцев их партизанский отряд находился на одном месте. Они вырыли себе землянки и даже построили партизанский городок. Позже мне не раз приходилось слышать подобные рассказы и от других партизан.

Второй моей соседкой по палате была высокая, стройная и очень красивая девушка по имени Лена. Часто я любовалась ее шелковыми русыми волосами и большими голубыми глазами. Я даже немного завидовала ее красоте, ведь сама я была маленькой и веснушчатой. Но, когда я смотрела на обрубок руки Лены, у меня по коже бегали мурашки.

По вечерам мы много разговаривали, шутили и пели. Навещали нас и те два венгра, которых я встретила в первый день. Они тихо садились и слушали, как мы поем русские песни. Сами они по-русски почти ничего не понимали и лишь догадывались, о чем говорится в песне.

Только Лена не подпевала нам. Днем она становилась веселой и непринужденной, а как только наступал вечер, снова мрачнела. Ее настроение невольно передавалось и нам. Мы пробовали развеселить ее, но она оставалась задумчивой и серьезной.

Как-то ночью все мы проснулись оттого, что Лена громко плакала, что-то кричала и металась во сне. Мы стали успокаивать ее, но безрезультатно. Наконец в палату пришел дежурный врач и сделал Лене укол. Успокоившись, она уснула.

С той ночи я еще больше привязалась к этой девушке, потому что чувствовала, как ей тяжело. Лене было всего-навсего семнадцать лет.

Позже она сама рассказала мне историю своей жизни.

Когда началась война, Лена вместе с родителями и двумя старшими братьями жила в деревне. Старший брат в первый же день войны ушел в армию; остались они вчетвером. Фашисты захватили их деревню. Каждый день Лена была свидетельницей жестоких истязаний и бесчинств, творимых фашистами в ее деревушке. Скоро в деревне распространились слухи о том, что в соседнем лесу появились партизаны. Брат Лены несколько раз пытался установить с ними связь, но это удалось только в сорок третьем году. Он сказал Лене и родителям, что собирается уйти в лес к партизанам, и они не стали его ни задерживать, ни отговаривать: пусть лучше идет к партизанам, а то еще угонят в Германию на каторжные работы. Лене тоже хотелось что-нибудь делать. Не раз говорила она брату, что ей невмоготу сидеть сложа руки и смотреть на варварство фашистов. И решила она вместе с братом пробраться в лес к партизанам.

Партизанский отряд, действовавший по соседству, вел бои с фашистами, временами подходя к деревушке, где жила Лена. В такие моменты из отряда в деревню обычно посылали разведчиков, чтобы установить силы немецкого гарнизона и известить жителей о новостях с Большой земли, о победах Советской Армии и о положении на фронтах.

Как-то, уже будучи в отряде, Лене удалось упросить командира отряда послать и ее с разведчиками: ей хотелось навестить родителей. Командир долго не соглашался на такой рискованный шаг: он знал, что Лену могут узнать в деревне и донести на нее немцам. Но в конце концов он все же уступил настойчивым просьбам девушки.

Случилось так, что разведчики были вынуждены завязать с фашистами огневой бой. Лена вместе с двумя партизанами попала к немцам в плен. Гитлеровцы во что бы то ни стало хотели добиться от пленных сведений о силе партизанского отряда и о месте его нахождения. Когда фашисты поняли, что им ничего не удастся вытянуть из партизан, они принялись за девушку, надеясь, что с ней-то им не придется долго возиться. Однако Лена упорно молчала. Тогда фашисты отрезали девушке руку. Рана стала нарывать. Началась гангрена. Когда жизнь девушки повисла на волоске, немцы позвали врача: девушку готовили к будущим допросам.

Понимая, что партизаны умрут, но не скажут ни слова, фашисты решили публично казнить их и объявили жителям соседних деревень о дне и часе казни. Этим фашисты думали запугать народ.

Лена рассказала, что терпеливо вынесла все мучения, смерти не боялась, беспокоилась только за своих родителей, которые не пережили бы того, что она в течение нескольких дней будет болтаться на виселице с табличкой на шее. Девушка знала, что фашисты действительно так поступали с партизанами, которых им удавалось захватить живыми.

На следующий день за ними пришли вооруженные гитлеровцы и повели их через всю деревню на виду у плачущих и причитающих женщин и детей.

И вдруг Лену как подтолкнуло: только сейчас нужно действовать, это единственный шанс на спасение. Если ее убьют при попытке к бегству, то что может быть лучше такой смерти?! По крайней мере, это избавит ее от унижения.

— Бежим! — шепнула она своим товарищам и кинулась в сторону.

Процессия как раз поравнялась со зданием заброшенной школы. Лена бросилась в сад учительницы. Пули свистели у нее над головой, но она не оборачивалась и все бежала и бежала…

Сердце готово было выпрыгнуть у нее из груди, за спиной слышался тяжелый топот солдатских сапог, но она ничего не замечала. Перелезла через несколько изгородей. Неожиданно перед ней оказалась какая-то яма. Лена упала в нее и потеряла сознание.

Очнулась только на рассвете. Она лежала на дне ямы, рука и бок страшно болели. Только с наступлением темноты Лена решилась покинуть укрытие. Она хорошо знала близлежащую местность. В десяти километрах отсюда протекала речка, там у Лены был знакомый паромщик. Лена решила двинуться туда, но не было сил идти. Перенесенное нервное потрясение, сильная боль, высокая температура, большая потеря крови… Девушка так обессилела, что последние километры проползла на четвереньках. Еще не рассвело, когда она постучалась в дверь домика паромщика. Оказалось, что утром сюда приезжали фашисты, они переправились на пароме на тот берег. Оставаться у паромщика ей нельзя было. Старый паромщик перевязал Лену, дал ей хлеба на дорогу, усадил в лодку и, осторожно гребя веслом, переправил на другой берег.

Выйдя на берег, Лена несколько часов бродила по лесу, потом, обессилев, упала. Сколько времени она пробыла без сознания, никто не знал. Подобрали Лену жители соседней деревни. Они случайно набрели на нее и унесли в деревню. Там Лену прятали до тех пор, пока Советская Армия не освободила село. Тогда-то девушку и перевезли в Киев, поместили в партизанский госпиталь.

Ровно стал для меня городом приятных сюрпризов и счастья. Здесь я снова встретился с Евой, сюда один за другим приехали мои лучшие товарищи по Красногорску — Марци Сёни, Шандор Ихас Ковач и многие другие. Я даже не предполагал, что они, как и мы, тоже станут партизанами.

Несколько позже сюда приехали прямо из антифашистской школы Миклош Рекаи и Янош Маркович.

В городе, как и повсюду, были видны следы войны, особенно в районе железнодорожного вокзала, да и на улицах тоже. Ровно был узлом важных железных и шоссейных дорог. Еще несколько недель назад отсюда гитлеровцы направили на фронт большую часть своих резервов. Здесь, в Ровно, находилась резиденция гаулейтера Украины, кровавого палача Эриха Коха.

Загранбюро партии и Штаб партизанского движения Украины собрали в Ровно всех венгров, которые находились до этого в различных партизанских отрядах. Они прибывали в город небольшими группами одна за другой.

Из партизанского соединения дважды Героя Советского Союза генерал-майора Федорова прибыла группа Шандора Декана, все члены которой, за исключением одного товарища, после окончания Красногорской антифашистской школы ушли в партизаны. Вместе с ними в Ровно приехали Карой Прат, Лайош Шольт, Йожеф Фабри, Ференц Хидвеги и Йожеф Костолич. Группа эта увеличилась еще на одного человека: Золтан Тендаль дезертировал из хортистской армии и перешел на сторону партизан.

Из партизанского отряда, которым командовал польский полковник Становский, в Ровно приехали Янош Ёс Сабо, Мартон Сёни, Шандор Ихас Ковач (их возглавлял Дюла Рац). В этой же группе находились Дюла Уста и Шандор Хорват.

Вместе с группой Дюлы Раца в Ровно приехали доктор Иштван Геллен (врач из Будапешта) и доктор Иштван Ковач (адвокат). Эти товарищи служили в рабочей роте, откуда они дезертировали и перебежали к партизанам.

В партизанском отряде легендарного Ковпака воевал Иштван Габор, который был ранен и приехал в Ровно из киевского госпиталя.

Мы, выпускники Красногорской школы, очень радовались встрече, даже со смехом поговаривали о том, что теперь мы снова можем организовать хор, так как тут собрались лучшие наши певцы.

Командование поселило нас, венгров, в двухэтажной вилле неподалеку от замка. Кухня, канцелярия и склады размещались в замке.

После нелегкой боевой жизни нам казалось, что мы очутились в настоящем раю: отдыхай хоть весь день, гуляй по городу, разговаривай с друзьями.

Хорошо поужинав, мы вспоминали прошлое, рассказывали о том, кто как попал на фронт, а потом к советским партизанам. Особенно много приключений выпало на долю Иштвана Геллена и Иштвана Ковача.

Доктор Геллен в первый раз дезертировал из рабочей роты летом 1942 года и в Брянских лесах присоединился к отряду советских партизан, в котором уже действовала небольшая группа венгров.

Позже, когда гитлеровское командование провело ряд крупных операций против партизан, Геллен попал в плен к немцам, которые передали его венгерскому командованию.

Но в это время советские войска как раз предприняли наступление на венгерском участке фронта, и, воспользовавшись неразберихой при отступлении, Геллен сказал, что он посажен под арест за то, что отстал от своей части. Его направили в рабочую роту.

Доктор Геллен стал ждать удобного момента, чтобы снова дезертировать. Долго ждать ему не пришлось.

И снова ему помогло начавшееся наступление Советской Армии. В селе, где располагалась их рабочая рота, находилась гитлеровская артиллерия, поэтому роте было приказано чинить дороги и пути подъезда, а также оборудовать огневые позиции артиллерии.

Геллен и Ковач решили вечером сбежать из роты. Как решили, так и сделали. Они спрятались в доме украинца, с которым заранее договорились о том, что он спрячет их и сообщит об этом партизанам. Украинец спрятал дезертиров, а через два часа уже пришел с двумя партизанами. Геллен и его коллега очень обрадовались этому, хотя и не рассчитывали на столь быструю помощь.

Партизаны поздоровались с дезертирами, а затем увели их в дом, стоявший на околице. Дезертирам хотелось поскорее уйти из села, где было полно гитлеровских солдат и жандармов, которые могли в любой момент обнаружить их. Однако партизаны, судя по их поведению, нисколько не боялись гитлеровцев и чувствовали себя в селе как дома. А хозяева, к которым они пришли, сразу же начали печь и жарить, чтобы угостить партизан и их венгерских гостей.

Настроение поднялось настолько, что все даже запели.

Между тем бегство Геллена и Ковача было обнаружено, и жандармы начали разыскивать их. Однако партизан это нисколько не смутило. Когда обильный ужин подошел к концу, партизаны начали собираться в путь. Но тут они вспомнили, что им обязательно нужно достать пулемет, так как их пулемет сломался. Тут же было решено, что они, как только достанут пулемет, сразу же уйдут в лес.

Дезертиров от страха мгновенно прошиб пот. Но, к счастью, все обошлось благополучно: через полчаса они, улыбаясь, вернулись с пулеметом и заявили, что теперь можно и в отряд вернуться. Спустя некоторое время все четверо уже шагали по лесной тропке.

Так венгерские дезертиры попали в отряд к Дяде Пете, в котором насчитывалось несколько тысяч партизан. В отряде партизан приняли хорошо, но все же не без осторожности, хотя Геллен и рассказал о том, что он уже воевал в одном из партизанских отрядов. Партизаны же придерживались мнения, что человек, пришедший издалека, может сказать все, что захочет. Геллену и Ковачу пришлось выдержать испытательный срок. В течение шести недель им не давали оружия.

Группа, в которую они попали, тринадцать раз взрывала железнодорожную линию, идущую на Ковель. Все эти операции явились своеобразными докторскими диссертациями, после защиты которых им выдали по винтовке, а позже, как бы в поощрение, они получили по автомату и стали равноправными партизанами.

Когда же отряд Дяди Пети вышел на территорию, освобожденную частями Советской Армии, Иштвана Геллена направили в Ровно, поручив ему заняться снабжением города медикаментами. Геллен, конечно, обрадовался возможности приобщиться к медицине, но в душе его тянуло к партизанам. Все свое свободное время он проводил среди них, слушал их рассказы, мечтая о том времени, когда он вернется домой, в Венгрию, где, как ему казалось, тоже необходимо организовать и развернуть партизанское движение.

Нам, партизанам из отряда Наумова, было интересно услышать рассказ Шандора Декана.

А он рассказал вот что:

«Приехали мы в прифронтовое село, в котором расположился небольшой партизанский отряд.

Наш сопровождающий представил нас командиру отряда.

Так мы оказались в партизанском отряде, но еще по эту сторону фронта. Наши новые товарищи приняли нас по-дружески, они побеспокоились, чтобы мы ни в чем не нуждались.

На следующий день я, собрав весь свой запас русских слов, спросил у одного из партизан:

— А как мы перейдем через линию фронта?

— Очень просто. Сядем на телеги, запряженные волами, и переедем. Так мы и сюда попали с той стороны, — спокойно ответил нам партизан.

Мы недоуменно переглянулись, не поверив собственным ушам. На телегах с волами? Через линию фронта? Возможно ли такое?

Потом мы решили, что партизан просто-напросто подшутил над нами, а про себя подумали: «Не считайте, что мы такие желторотые и сразу же поверили вашим словам…»

Однако уже на следующий день мы убедились в том, что партизан и не собирался шутить. Во дворах действительно появились повозки, груженные боеприпасами, а в хлевах мычали волы.

Этот отряд привез на Большую землю больных и раненых и теперь собирался в обратный путь. Партизанская база находилась приблизительно в ста пятидесяти километрах за линией фронта, в тылу у гитлеровцев.

Через несколько дней мы тронулись в путь. Наш марш оказался совсем не таким, каким мы себе его представляли. Хлопали кнуты, скрипели повозки, медленно тащились волы. Так в пух и прах было развеяно мое представление о перелете линии фронта на самолетах, о прыжках с парашютом в тыл врага.

Мы двигались на запад по пустынной болотистой местности. Сплошной линии фронта здесь не было и в помине из-за непроходимой местности, во-первых, и из-за страха гитлеровцев перед партизанами, во-вторых. Огромные леса в тех местах контролировались партизанами, лишь кое-где имелись небольшие гитлеровские гарнизоны, охранявшие дороги или более или менее важные стратегические пункты. Располагались они, как правило, на опушках леса, так как углубляться в лес гитлеровцы не осмеливались. На это у фашистов не хватало сил уже в 1942 году, хотя Гитлер неоднократно приказывал им очистить эти места от партизан.

Несмотря на это, наш путь не был безопасным. Порой мы так близко проходили от опорных пунктов противника, что слышали их речь и игру на губной гармошке.

В такие моменты мы шли в полной тишине. Мы берегли боеприпасы, которые несли с собой. Однако двигались мы в постоянной готовности вступить с гитлеровцами в бой.

Через несколько дней пути мы оказались зажатыми между двумя огромными непроходимыми болотами, которые разделялись узенькой тропкой. По ней с трудом могла проехать повозка.

Слева и справа от тропки виднелись укрепления из бревен и земли. Сначала мы подумали, что это оставленные гитлеровцами бункеры, но вскоре поняли, что прибыли в конечную точку нашего пути, так сказать, к «воротам», которые вели на партизанскую базу.

В каждом дзоте стояло по противотанковой пушке и по пулемету. Нам навстречу вышли партизаны. Километрах в двадцати пяти отсюда располагалась и сама партизанская база.

Сразу же после прибытия на базу мы встретились с генерал-майором Федоровым, который как раз находился на совещании секретарей подпольных райкомов и командиров партизанских отрядов. Федорову сообщили о нашем прибытии, и он в перерыве совещания принял нас. Сначала он прочитал письмо, которое мы привезли ему из Москвы, а затем по очереди представил нас членам парткома и будущим нашим командирам. Мы сразу же поняли, что являемся очевидцами событий, которые надолго останутся в нашей памяти.

Федоров был в форме генерала Советской Армии; я же видел в нем не столько партизанского полководца, сколько крупного партийного работника.

Атмосфера была чем-то похожа на нашу подпольную.

Никогда не забуду, как товарищ Федоров сказал:

— Вы сражаетесь не только за свободу советского народа, но и за свободу собственного народа.

Я ответил Федорову, что каждый член нашей группы гордится тем, что принимает участие в этой борьбе.

Совещание продолжалось, а о нас позаботился командир разведчиков. Он пригласил нас к себе, щедро угостил, а уж потом познакомил с жизнью партизанской базы.

Партизанская база — это целый земляночный город со своими «улицами» и «площадями». Каждое подразделение располагалось в своем, специально отведенном для этого районе. Это были самые настоящие землянки, обшитые тесом, сверху перекрытые бревнами, на которые потом насыпался слой земли. Очень большое внимание обращалось на маскировку, чтобы противник с воздуха не мог заметить ничего подозрительного.

Наш командир провел нас по базе, все показал.

— Вот это — баня, вон там — госпиталь, а вон там, чуть подальше, — ружейная мастерская, левее ее — колбасный завод… — объяснял он, широко улыбаясь.

Во всем городке царили военный порядок и чистота. В районе каждого подразделения висела стенная газета, из которой можно было узнать о жизни подразделения или прочесть последнюю сводку об успешных боях Советской Армии.

Ветераны-партизаны рассказали, что эта партизанская база была одной из первых. Появилась она вскоре после начала войны. Позже возникли и другие базы, но одни из них прекратили свое существование, другие слились вместе, третьи были захвачены гитлеровцами. Однако эту базу фашистам так никогда и не удалось обнаружить, хотя гитлеровские самолеты очень часто кружили над ней. Густой лес строго хранил партизанскую тайну, не выдавали ее ни болота, ни партизаны, с которыми мы встречались. Со временем база еще больше расширилась и превратилась в центр партизанского движения на Черниговщине.

В этом своеобразном миниатюрном советском государстве функционировали партийные и комсомольские организации, регулярно проводились партийные собрания, на которых обсуждались все актуальные вопросы.

Вечером нас ожидал приятный сюрприз. Наши новые друзья — партизаны дали в нашу честь концерт самодеятельности, в программе которого были и песни, и танцы, и музыкальные номера. Раздольные русские песни сменялись певучими и мелодичными украинскими. Мы так расчувствовались, что сразу же вспомнили свой дом, семьи и невольно подумали о том, придется ли нам спеть свои песни в кругу родных и близких.

Партизаны настоятельно просили нас спеть им что-нибудь. Карчи Прат запел свою любимую песню «Журавли». Мы, как могли, подпевали ему. Партизаны внимательно слушали нас, а потом долго аплодировали. И только комиссар заметил, что, по его мнению, эта песня больше похожа на эстрадную, чем на народную, и хорошо, если бы мы спели что-нибудь по-настоящему народное.

Мы смутились и спели несколько народных песен, чтобы исправить впечатление.

Через неделю мы уже познакомились с незамирающей ни на минуту многогранной жизнью партизанской базы. Каждый день одна или несколько бригад отправлялись с базы на выполнение очередного боевого задания, с которого возвращались обычно спустя несколько недель. Оказавшись на отдыхе, партизаны чинили и чистили свое оружие, снаряжение и готовились к новым боям. Мы там научились владеть различными видами партизанского оружия.

А вскоре наша бригада получила первое боевое задание — подорвать железнодорожную линию. И для нас началась обычная партизанская жизнь».

Однажды вечером, когда мы с Пиштой гуляли в парке, он неожиданно спросил меня:

— А что ты ответишь, если я попрошу тебя стать моей женой?

Я с удивлением уставилась на него. За время нашего знакомства мы действительно стали друзьями, постоянно старались быть вместе, и товарищи считали нас мужем и женой.

И все-таки, несмотря на это, предложение Пишты было для меня неожиданным, потому что я никак не могла поверить, что кто-то может по-настоящему полюбить меня, поскольку красивой я себя никогда не считала. Так я и сказала Пиште. Несколько дней подряд мы говорили с ним об этом, много спорили и наконец решили доложить командованию партизанской школы о своем решении пожениться.

Начальник школы воспринял наше заявление без особой радости.

— Сегодня свадьба, завтра у вас дети пойдут, а послезавтра в партизанской школе нужно будет открывать детские ясли, — сердито сказал он.

Однако мы упорно настаивали на своем и попросили его выделить для нас отдельную комнату.

— Вон стоят немецкие бараки, — не очень любезно бросил нам командир, — наведите в одном из них чистоту и живите!

В тот же день мы в Пиштой осмотрели бараки и выбрали себе один, где до этого находились двухместные офицерские квартиры. После отступления гитлеровцев в этих бараках никто не жил, словно все боялись или брезговали жить в них. В каждом помещении было по колено грязи, мусора, хлама, валялись пустые бутылки и консервные банки. Выпросив на кухне ведро и тряпки, мы вскипятили воду и устроили большую уборку.

Пишта все хотел сделать сам: носил воду, мыл пол и протирал окна. К вечеру того же дня облюбованная нами комната сверкала чистотой, а мы, уставшие, но счастливые, пошли в город, держась за руки, чтобы достать там конную повозку для переезда. Мы, венгры (нас было десять человек), жили в одной большой комнате, где наши с Пиштой железные койки стояли в углу одна возле другой.

Однако достать повозку нам не удалось, и переселение пришлось перенести на следующий день. Вечером над городом послышался знакомый рокот немецких бомбардировщиков. На землю посыпались бомбы, и наше двухэтажное здание задрожало как осиновый лист. Мы даже боялись, как бы оно не рассыпалось от взрывной волны. И вдруг поблизости раздался страшный взрыв, взрывной волной нас обоих сбросило с кроватей на пол. В вылетевшие окна виднелось кровавое зарево. Мы выскочили во двор и увидели, что вокруг замка, в котором размещался штаб, творится что-то страшное. Мы бегом помчались туда. Горели бараки за складами, да так горели, что тушить их уже не было необходимости. Все силы были брошены на гашение пожара в самом замке, куда тоже попала бомба. С жалостью и обидой смотрели мы, как горит облюбованный нами барак.

Так и пришлось нам остаться в двухэтажном здании вместе с друзьями. Ребята, правда, пожалели нас и освободили для нас маленькую комнатушку на первом этаже.

И хорошо, что мы остались со своими соотечественниками, потому что там, где есть венгры, есть и венгерская кухня. Оказалось, что в каждом венгерском мужчине спит до поры до времени искусник повар. Золи Тендаль до войны работал официантом, а во время войны стал заправским солдатским поваром. Он и здесь тотчас же занялся кухонными делами. Помогали ему все с охотой. Йошка Фабри, Пишта Ковач, Ерлеи и Якубович вызвались помочь ему готовить. В нашем меню были многие национальные блюда — от паприкаша из цыпленка до булочек с маком. Общую столовую мы навещали только из уважения к порядку.

В школе были созданы особые бригады для заготовки продуктов. Рано утром они отправлялись на рынок, где покупали продукты у женщин, приехавших из провинции. Для того, чтобы готовить по-венгерски, нужны деньги, и притом немалые. Поэтому мы скоро продали все лишние вещи, которые у нас имелись. А поскольку мы получили новое обмундирование, то в первую очередь продали свои полушубки.

Дюла Рац был недоволен нашей распродажей, но другого выхода у нас не было.

Для нашей свадьбы тоже нужны были деньги, поэтому Пишта продал свою семейную реликвию — карманные часы, а я — шерстяную юбку. По общему решению Якубович продал лошадь.

Нас часто навещал Золтан Ваш, который постоянно ездил из Москвы то в Киев, то на фронт. Ему было поручено подобрать венгров для партизанской школы.

— Нам нужно спешить! Советская Армия приближается к границам Венгрии, и скоро нам негде будет партизанить! — говорил Ваш.

Он сказал нам, что в ближайшее время сюда приедут несколько сот венгров из лагерей военнопленных, которые изъявили желание стать партизанами.

Ваш охотно остался у нас обедать. Он обожал венгерскую кухню.

Противник стал чаще и активнее бомбить Ровно. Военный комендант города приказал на ночь покидать город. Как только темнело, гитлеровские бомбардировщики волна за волной появлялись над городом и бомбили его. Скоро некоторые районы превратились в сплошные развалины. Партизанское командование распорядилось переселить нашу школу в одно из сел неподалеку от города. Вскоре мы все переехали туда.

Дома в селе были разбросаны по склонам холмов. Большие богатые дома стояли у подножия холмов, окруженные садами и огородами. Домишки победнее тесно лепились друг к другу, образуя несколько улиц. Сбоку от большой площади в центре села протекал ручей, вдоль которого росли развесистые ивы. На другом конце площади стоял длинный сарай, который мы быстро переоборудовали под склад.

Мы, венгры, расположились в холмистой части села, так как нас очень привлекали сады с фруктовыми деревьями, где мы себя чувствовали почти как дома, да и пейзаж там был очень похож на наш задунайский. Штаб школы разместился возле волейбольной площадки. На ней же развернули в палатках полевую кухню, а рядом поставили столы и скамьи.

Возле каждого дома имелись просторные сараи. Мы убрали их, застлали соломой спальные места, а перед ними поставили столы и скамейки. Чуть повыше сараев, в домике на склоне холма, поселился Дюла Рац. Оттуда хорошо просматривалось расположение школы. Командиром нашей роты стал Золтан Ерлеи. Мы с Пиштой обратились к нему с просьбой выделить нам какое-нибудь жилье, где мы могли бы быть вместе. Разрешение мы получили, по жилье нужно было искать самим. Обошли почти все домики, стоявшие вдоль ручья, и наконец остановили свой выбор на длинном доме, за которым раскинулся великолепный сад с фруктовыми деревьями и цветником. Под окнами рос жасмин, щедро расточая свой аромат. Хотя во дворе сердито лаяла черная лохматая собака, мы все же решили поселиться в этом доме. Одну из комнат почти полностью занимала громадная русская печь, на которой вполне могли спать два, а то и три человека. На ней спали хозяева. Отсюда дверь вела в нашу комнату, где стояли две кровати с уложенными чуть ли не до самого потолка перинами и подушками, накрытыми вышитыми покрывалами и накидками. Со стен на нас смотрели многочисленные иконы, обвешанные накрахмаленными рушниками, искусно вышитыми руками украинских женщин. Посреди комнаты стоял стол, накрытый белоснежной скатертью, на которой красовался букет великолепных роз. Правда, в доме уже жил партизан радист, которому нравился не столько сам дом, сколько жирные щи, которые превосходно варила хозяйка. И варила она их столько, что могла накормить всех. Наше вселение отнюдь не было мирным, но мы твердо стояли на своем, и радисту пришлось согласиться.

Обучал венгерскую роту лейтенант — молодой красивый блондин, который прибыл из какой-то войсковой части. Он был хорошим строевиком и начал обучать нас ходьбе строевым шагом и отдаче чести. Излишне говорить, что нашим ребятам это пришлось не по вкусу, так как они не собирались заниматься бессмысленной муштрой. В конце концов командование школы тоже пришло к выводу, что нам такая подготовка ни к чему.

Рано утром мы шли к ручью умываться и купаться, а потом я вместе с сельскими женщинами стирала в нем белье.

По вечерам мы с Пиштой подолгу гуляли по холмам, собирали васильки и дикие маки, наслаждались солнцем, молодостью и были бесконечно счастливы.

Однако скоро начались и беды. Как-то ночью местные националисты подожгли наш склад с боеприпасами. Хорошо еще, что он был почти пустым. Потом мы заметили, что к нашему хозяину стали приходить какие-то таинственные личности, с которыми он встречался обычно в саду. Мы заподозрили его в том, что он является националистом, а точнее — их руководителем. Однако мы на хозяина почти не обращали внимания, так как у нас продолжался медовый месяц, а под нашими окошками цвел опьяняющий жасмин.

Однажды под вечер во время прогулки мы вдруг услышали венгерскую речь и вскоре увидели на дороге колонну венгерских солдат, в которой было не менее ста человек. Во главе колонны шел толстый низенький офицер лет сорока. Это прибыла первая группа венгерских антифашистов, возглавляемая Золтаном Вашем.

Мы, ветераны-партизаны, почти все носили советскую военную форму, а солдаты из вновь прибывшей группы были одеты в военную форму венгерской армии. Непонятно было только то, где они достали так много нового венгерского обмундирования.

Объяснил нам это опытный революционер и интернационалист майор Советской Армии Рудольф Гарашин, который по поручению загранбюро нашей партии объезжал лагеря для военнопленных с целью подобрать людей для нашей школы.

Отобрав венгров добровольцев для партизанской школы, он увидел, что вид у них очень плохой, поскольку все они одеты в старое изорванное обмундирование. Гарашин решил, что вести их в таком виде в партизанскую школу просто неудобно. Но имевшееся на складе обмундирование было и того хуже. Тогда он начал искать его в самих лагерях и нашел. Здесь было много венгерских офицеров, унтер-офицеров и даже солдат из штабов, которые имели совсем новое обмундирование. Их выстроили на плацу лагеря, а напротив построили тех, кто изъявил желание учиться в партизанской школе. Гарашин прошелся вдоль строя, хитроватым взглядом окинул тех и других, а потом громко приказал:

— Раздеться!

Пленные с изумлением посмотрели на русского майора, вернее, на венгра в русской форме, не понимая, чего он от них хочет.

— Раздеться! Разве я не ясно приказал?! — грозно повторил он.

Пленные начали раздеваться.

— Поменяться местами! А теперь быстро одеться! — громко приказал Гарашин.

Так произошло переодевание.

Среди вновь прибывших люди были самые разные. Одни решили пойти в партизаны потому, что ненавидели гитлеровцев; они были патриотами своей родины и хотели сражаться за освобождение Венгрии. Были здесь и такие, кто рвался получить в пользование земельный участок в двадцать пять хольдов, который полагался в новой демократической Венгрии тем, кто с оружием в руках сражался за освобождение страны.

Однако все они, независимо от причины, побудившей их пойти в партизаны, были откровенны, честны и готовы к любым трудностям.

Вечером к нам пришел незнакомый мужчина в советской военной форме. На вид ему можно было дать лет пятьдесят.

— Спорим, что это врач, — сказал Пишта.

Незнакомец подошел к нам и по-русски поздоровался, мы ответили ему по-венгерски. Тогда и он заговорил по-венгерски.

— Я Шандор Ногради, представитель заграничного бюро нашей партии, — сказал он нам.

Все мы очень обрадовались ему, так как сразу же после его слов почувствовали, что мы не одиноки, что среди нас находится официальный представитель, который позаботится о нас в случае необходимости.

Затем товарищ Ногради выступил перед нами с докладом, в котором много говорил о демократии, о единстве народа, о свободе и разделе господской земли. Мы, готовясь к новой жизни, внимательно слушали его, веря каждому его слову. Лишь у некоторых офицеров запаса возник вопрос, который они и задали Ногради:

— Правда ли, что речь идет о действительных демократических свободах? Не получится ли так, что после освобождения страны о них попросту забудут?

— Вопрос этот серьезный, и мы относимся к нему серьезно. Борьба за социализм на этом не закончится, а будет продолжена, — спокойно ответил Ногради.

Затем произошло распределение на взводы, командирами которых стали Марци Сёни, Дюла Уста и Пишта. Я, разумеется, попала во взвод Пишты.

Вскоре прибыли преподаватели, начались регулярные занятия. Особенно нам нравились занятия по подрывному делу. Мы выходили на шоссе или на железную дорогу, где устанавливали различного типа мины.

Мы закапывали учебную мину под полотно дороги, а бикфордов шнур или провод электровзрывателя выводили подальше в поле или в лес, где к его концам присоединяли стограммовую толовую шашку, детонировавшую в тот момент, когда машина проезжала по минированному месту. Происходил негромкий взрыв, услышав который водитель останавливал машину, выходил из нее и проверял колеса, чтобы удостовериться, не лопнул ли баллон. Убедившись в том, что у него все в порядке, он недоуменно качал головой и снова садился за баранку.

За время занятий мы научились устанавливать почти сто различных типов мин, в том числе мины и с часовым механизмом, и механические. Хорошую конструкцию имели магнитные мины и мины с часовым механизмом, которые можно было устанавливать непосредственно под паровозом или под машиной.

Особенно нравились нам работы с подрывными механизмами с помощью обычного пенькового фитиля, который горит медленно, со скоростью один сантиметр в минуту, в то время как бикфордов шнур горит быстрее — сантиметр в секунду. Усвоив это, мы по обыкновению прикрепляли к десятисантиметровому куску бикфордова шнура пять сантиметров пенькового фитиля и поджигали, зная наверняка, что взрыв произойдет через пять минут десять секунд, а этого времени нам было вполне достаточно, чтобы укрыться в безопасном месте.

Мики Рекаи, любивший пошутить в любой обстановке, вставляя фитиль в мину, обычно, когда у него было хорошее настроение или когда мы особенно чему-нибудь радовались, подавал нам такую команду:

— Ребята, тройной пеньковый фитиль, фитиль, фитиль!

Позже мы научились взрывать мины по радиосигналу. Обычно к такому способу прибегали тогда, когда речь шла о взрыве важного моста, железнодорожной линии или крупного военного склада. Для выполнения такого ответственного задания, как правило, подбирался отчаянно смелый парень, иногда двое. Их сбрасывали с парашютом в районе объекта, где они после нескольких дней, а то и недель упорной и опасной работы устанавливали мины в нужном месте. Часто это была даже не мина, а определенное количество взрывчатки, где-то в стороне от которой устанавливалось взрывное устройство. Оно и срабатывало при получении определенного радиосигнала. Как только мина или взрывчатка были установлены, минер скрывался или возвращался в свой отряд, где ждал приказа на подрыв объекта. Иногда такой приказ поступал лишь спустя несколько месяцев.

В партизанской школе мы познакомились с одним румыном партизаном, которому пришлось пережить прямо-таки невероятные приключения.

В ходе успешного наступления частей Советской Армии разведывательной авиации удалось засечь на одной железнодорожной станции, в десяти километрах от линии фронта, несколько гитлеровских эшелонов, которые вот-вот должны были отправиться в глубокий тыл.

Тогда в Штабе партизанского движения Украины было принято срочное решение — выбросить вблизи станции с парашютом партизана с пятьюдесятью килограммами взрывчатки. Подрывнику было приказано в нескольких местах заминировать железную дорогу.

Фашистский истребитель, оказавшийся в это время как раз над тем районом, заметил советский самолет и атаковал его. Несмотря на это, партизан выпрыгнул с парашютом. Вся беда состояла в том, что самолет летел уже на высоте не четырехсот метров, как планировалось, а тысячи четырехсот.

Увидев раскрытый купол парашюта, фашист обстрелял нашего летчика из пулемета.

Однако партизан не растерялся и открыл по самолету огонь из автомата. Истребитель загорелся, и фашистскому летчику волей-неволей пришлось покинуть горящую машину, тоже выбросившись с парашютом.

Дальше события развивались так: оба парашютиста спускались на землю, разделенные какой-нибудь сотней метров. Партизану удалось-таки срезать гитлеровского пилота автоматной очередью, и тот опустился на землю уже мертвым.

Все это произошло километрах в восьми от железнодорожной станции, над большим лесом. Партизан под покровом ночи подорвал полотно в нескольких местах, а сам благополучно скрылся. На следующее утро эти места уже были заняты советскими войсками.

Пока мы находились в Обарове, Золтан Ваш несколько раз навещал нас там.

Однажды он прилетел на самолете, прозванном «кукурузником». Самолет приземлился прямо на центральной площади села. Это вызвало в селе сенсацию и здорово укрепило наш авторитет. Мы быстро разогнали гусей с площади, где они паслись, поскольку площадь заросла густой травой, и стали ждать, пока самолет сядет. Выйдя из самолета, Ваш как-то растерянно осмотрелся: оказалось, что при посадке он потерял очки. Мы все бросились их искать. Облазили все закутки, но очков так и не нашли. Золтан Ваш очень расстроился, ведь без очков он почти ничего не видел. С тех пор у нас даже родилась поговорка: «…так же трудно, как найти очки, упавшие с самолета».

Однако не этот перелет оказался для Ваша самым опасным. В другой раз он поехал к нам в открытом джипе. По дороге навстречу шел грузовик с партизанами. Увидев их, Ваш закричал, чтобы они остановились, но те не услышали его. Тогда Ваш выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Выстрел партизаны услышали, но, поскольку в ту пору там нередко разбойничали банды националистов, они по ошибке решили, что их как раз и обстреляли бандиты. Партизаны открыли огонь по джипу. К счастью, недоразумение быстро выяснилось и никто не пострадал. Для Ваша же это было, как он сам говорил, настоящим боевым крещением.

Во время одного из своих приездов Золтан Ваш позвал нас с Пиштой в комнату Ногради и официальным тоном перешел к сути дела.

— Кончайте с вашей дружбой раз и навсегда! — строго проговорил он. — Если я приеду еще раз и увижу вас вместе, то я немедленно отошлю Еву в Москву, а тебя, Декан, обратно в лагерь для военнопленных!

Услышав такое, мы оцепенели. Я посмотрела на Пишту и заметила, что он весь кипит от возмущения.

«Интересно, кому в голову пришла такая идея?» — подумала я.

— Что же нам теперь делать? — спросила я Пишту со слезами на глазах. Я была возмущена до глубины души. Это решение казалось мне таким несправедливым. Вот что мы заслужили после всего перенесенного нами! А ведь сам Ваш говорил, что генерал Наумов был очень доволен Пиштой и даже представил его к награде.

Пишта молчал, что-то обдумывая про себя, а затем сказал:

— Я поговорю с Золтаном Вашем с глазу на глаз. Если же он и тогда не изменит своего решения, мы бросим партизанскую школу и немедленно уйдем на фронт с любой советской воинской частью!

Когда Золтан Ваш уезжал, мы подошли к нему и попросили взять нас с собой в город. Ваш не возражал. Не доехав до города, мы попросили его остановить машину, чтобы спокойно поговорить с ним по душам.

Пишта тихо, но решительно заявил Вашу, что наши отношения отнюдь не таковы, чтобы их можно было прекратить по приказу.

Однако Золтан Ваш оставался при своем мнении. Пишта разгорячился и стал говорить не выбирая слов. Ваш начал сдаваться, так как понял, что разлучить нас ему будет не так-то легко. Он попытался сменить тактику, чтобы успокоить Пишту. Так мы в тот раз и расстались, ни до чего не договорившись.

Наше спокойствие было нарушено. Пишта считал, что нам следует уйти из партизанской школы и вступить в советскую воинскую часть, идущую на фронт. Но для этого нам нужно было прежде всего попасть в Киев, в Штаб партизанского движения Украины.

В нашей школе было много радистов-венгров. Я лично занималась с Имре Сенеши и Золтаном Тендалем, учила их работать на ключе. Однако это были холостые тренировки, так как батарей питания на наших рациях не было.

Тогда я подала товарищу Ногради мысль съездить в Киев за батареями. Он согласился. Одна довезти батареи я не могла, так как они очень тяжелые, поэтому поехать вместе со мной было приказано Пиште.

Поезда тогда ходили еще нерегулярно и медленно, и мы решили ехать на машине. В войну как-то само собой установился такой обычай: военные машины, независимо от того, были ли это грузовики или легковые, подбирали на дороге голосующих военных и гражданских. На перекрестках дорог стояли военные регулировщики, управлявшие всем движением. Правда, иногда приходилось ждать по полдня, пока для тебя найдется местечко в машине, ведь они почти всегда были переполнены, а водители гораздо охотнее брали гражданских пассажиров, у которых в руках была бутылка самогона.

Наша поездка началась неудачно. В Ровно нас никак не хотел брать шофер попутного грузовика, но регулировщица, решившая помочь нам, настояла на своем, тем более что мы, пока она разговаривала с водителем, уже забрались в кузов. Шофер поехал, но вскоре свернул в какую-то боковую улочку и, остановившись, сказал, чтобы мы вылезали, потому что дальше он не поедет. Мы понимали, что это неправда, так как регулировщица видела его путевой лист, и, не обращая на него внимания, не только не слезли, но и улеглись в кузове спать. Водитель, убедившись в том, что имеет дело с опытными пассажирами, от которых невозможно отделаться таким простым способом, сел в кабину и поехал дальше.

Приехав в Житомир, мы решили немного задержаться там, чтобы посмотреть город, тем более что военные коменданты в любом населенном пункте не отказывали партизанам в ночлеге.

От Житомира до Винницы мы добрались легко. В Виннице переночевали на чердаке какого-то дома. Город был буквально наводнен солдатами, и лучшего места мы все равно не нашли бы.

Утром мы с Пиштой пошли на рынок, где, продав одну сорочку, позавтракали, после чего отправились на шоссе. Желающих уехать было на удивление много. Наконец регулировщик остановил машину, которая шла в нужном нам направлении, посадил нас в нее, но и этот шофер ни за что не хотел нас везти. Мы сели в кузов, однако шофер упрямо заявил, что не тронется с места, пока мы не слезем. Поскольку кроме нас в кузове было полно людей — все они спешили куда-то и потому, естественно, были недовольны нами, — нам пришлось сойти.

Мы пошли пешком и вдруг увидели военный джип, мчавшийся на большой скорости. Рядом с шофером сидел генерал, а заднее сиденье было свободным. Я подняла руку, и машина остановилась. Я попросила генерала взять нас. Откровенно говоря, я ожидала отказа, но генерал кивком предложил нам сесть.

Добравшись до Киева, мы первым делом пошли в Штаб партизанского движения Украины. Едва мы вошли в здание штаба, как какая-то женщина бросилась мне на шею. Оказалось, что это главврач из отряда генерала Наумова. Она сказала мне, что очень скоро в Венгрию направляется группа партизан, и спросила, не хотим ли и мы поехать с этой группой. Еще бы нам было не хотеть!

Главврач схватила нас с Пиштой за руки и потащила в отдел кадров, где попросила записать обоих в ее группу. Мы тепло простились с ней. Она сказала, что очень скоро нас известят об отправлении.

В Киеве мы провели несколько дней. Получили батареи питания для раций и поездом вернулись в Ровно. Доложив о своем возвращении Ногради, мы ни словом не обмолвились о том, что уже записались в группу, которую скоро направят в Венгрию.

Дни шли за днями, а вызова нам не присылали. Вскоре к нам в школу приехала военная делегация, которая должна была вручить партизанам правительственные награды. Вместе с делегацией приехал и Матиас Ракоши, который до этого побывал в Киеве, где он обсуждал с генералом Строкачом вопрос о создании группы венгерских парашютистов. Там же было решено, что мы с Пиштой с первой советской группой, готовящейся к выброске в Венгрию, не поедем.

Мой взвод в большинстве своем состоял из молодых ребят в возрасте от двадцати двух до двадцати восьми лет, преимущественно простых крестьянских парней, но были среди них и рабочие. Разумеется, Миклош Рекаи находился в моем взводе. Пользуясь властью командира взвода, я, конечно, и свою жену зачислил в этот взвод.

Все мы были жизнерадостны и веселы, несмотря на трудности, недостатка в которых не ощущалось. Товарищ Ногради часто говорил нам, чтобы мы все еще раз серьезно обдумали и окончательно решили, согласны ли мы вернуться в Венгрию в качестве партизан-парашютистов.

Тем временем командиром венгерской роты вместо Золтана Ерлеи назначили Мартона Сёни, чему мы были особенно рады. Жаль было только, что теперь мы с Мартоном не могли попасть в одну группу. Группы были сформированы таким образом, чтобы в них входили партизаны одного взвода. Шандор Ихас Ковач попал во взвод ко мне, так что вместе с Рекаи у нас образовалась великолепная тройка, сдружившаяся еще во время учебы в Красногорской антифашистской школе.

Однажды товарищ Ногради сказал, что к нам прибывают несколько старших советских офицеров, которые от имени Советского правительства вручат награды за мужество и стойкость, проявленные в боях во время пребывания в партизанских отрядах, двенадцати венгерским партизанам. Мы с интересом готовились к этому дню: привели в порядок помещения и, разумеется, самих себя. Выбрившись до синевы и облачившись в лучшее обмундирование, ждали мы появления высоких гостей. Местом этой торжественной церемонии стала центральная площадь села.

Среди прибывших были два советских полковника и один коренастый мужчина в гражданском, в котором мы узнали Матиаса Ракоши. Мы по-военному поздоровались с ними. Как только все уселись, один из полковников достал из портфеля и выложил на стол медали. Двенадцать венгров были награждены медалями «Партизану Отечественной войны» I и II степени.

Матиас Ракоши остался у нас до самого вечера. Он познакомился не только с нашими командирами, но и с каждым из нас. Не скрывая правды, говорил он о тех трудностях, которые нас ждут, и подчеркнул, что каждый из нас должен еще раз хорошенько обдумать свое решение. Того, кто откажется, никто не осудит, его просто пошлют на другую работу. Однако среди нас не нашлось ни одного человека, который отказался бы.

Беседуя со мной, Ракоши сказал, что ему известно о том, что мы с Евой считаем себя мужем и женой и что она зачислена в мой взвод. Однако послать нас вместе на выполнение боевого задания не представляется возможным.

— Вас лично мы намерены назначить командиром одной из групп. Генерал Наумов очень хорошо охарактеризовал вас. Было бы просто неразумно посылать командира на выполнение ответственного и опасного задания вместе с женой. Как командир, вы несете полную ответственность за всю группу, за жизнь каждого из партизан, и тут не место жене.

Я согласился с доводами товарища Ракоши, хотя понимал, что Еву мне будет нелегко убедить.

Вскоре после этого нашу партизанскую школу перевели под Киев, в Светошино. В многоэтажном здании кроме венгерской секции размещались советские, румынские, югославские и чехословацкие группы. Здание было просторное, очень похожее на богатый замок. Венгерская секция к тому времени насчитывала в своих рядах двести человек. Помимо известных нам пленных из лагерей здесь были венгры, которые прибыли на фронт всего несколько месяцев назад. Они оказались в частях, прикрывавших отход гитлеровских войск. Многие из солдат попали в советский плен в первые же дни пребывания на фронте.

Эти люди пережили вступление гитлеровских полчищ в Венгрию 19 марта 1944 года и собственными глазами видели, что несет их стране фашистский «новый порядок». Они хорошо знали, что десятки тысяч людей оплакивают своих близких, погибших или пропавших без вести на фронте, и потому в них уже не осталось ни искры воодушевления войной. В победу Германии они теперь не верили, более того, все больше и больше проникались чувством неприязни и даже ненависти к гитлеровцам и прислуживавшим им венграм. В нашу партизанскую школу попали в основном рабочие и бедняки-крестьяне.

Жизнь в партизанской школе била ключом. После занятий слушатели по вечерам ходили в клуб, где были рояль, радиоприемник и патефон с множеством пластинок, где почти каждый вечер показывали какой-нибудь кинофильм.

Советский Союз не только оказывал материальную и техническую помощь венгерским, чехословацким, румынским и другим национальным группам в их возвращении на родину, но и посылал в эти группы опытных советских партизан, добровольно изъявивших желание поехать в чужую страну и с риском для жизни помогать ее народу вести освободительную борьбу против гитлеровских оккупантов.

С июня 1944 года из нашей партизанской школы периодически забрасывались в тыл противника группы советских и чехословацких партизан. Разраставшееся в Словакии партизанское движение было готово принять новые, хорошо подготовленные и вооруженные группы партизан. Именно поэтому наши чешские и словацкие коллеги и боевые друзья выпускались из школы раньше, чем мы, венгры. В то же самое время на территорию Словакии было заброшено значительное количество советских партизан с целью оказания помощи словацким партизанам и всему словацкому народу.

Иногда в эти группы включали и венгров, которых обычно сбрасывали в Карпатах или в Словакии. С одной из советских групп улетел венгр Надор Якубович. Командовал той группой советский полковник, получивший звание Героя Советского Союза.

По карте был выбран район выброски — небольшая поляна, окруженная лесом. Однако это место до нас было облюбовано гитлеровским командованием, которое и оборудовало здесь полевой аэродром.

Таким образом, группа оказалась сброшенной как раз на вражеский аэродром. Аэродромная охрана оцепенела от ужаса, когда вдруг над головами раздался гул двухмоторного транспортного самолета, а в лучах прожекторов замелькали белые купола парашютов. На аэродроме началась паника, так как гитлеровцы решили, что задачей десанта является захват аэродрома. Они начали стрелять вслепую, и в начавшейся неразберихе большинство гитлеровцев разбежались кто куда, лишь бы подальше от аэродрома.

Произошло невероятное: вся группа не только благополучно приземлилась и в полном составе углубилась в лес, но еще и забрала с собой два мешка взрывчатки — из числа тех шести, что были сброшены с самолета.

Другое событие, о котором знал каждый партизан школы, случилось с одним нашим коллегой. Из Киева в Словакию вылетела группа партизан, которую надлежало выбросить в тылу у врага с парашютами. Они были уже над целью, когда у одного из партизан, выпрыгнувшего из самолета, парашют раскрылся раньше времени и зацепился за хвост самолета.

Пилоты заметили случившееся, но не знали, как помочь товарищу. Самолет тем временем лег на обратный курс — на Киев.

После двухчасовой работы с риском для жизни пилотам удалось затащить незадачливого парашютиста в самолет.

Его парашют поместили в музее партизанского движения и обязательно показывали новичкам. Большинство строп на парашюте было оборвано, и партизан, когда его втащили в самолет, чудом держался всего на девяти стропах.

Начальник музея с улыбкой объяснил нам, что мы можем быть спокойны, так как парашюты сшиты из крепкого материала и могут выдержать даже такую нагрузку.

В июле 1944 года по приказу Штаба партизанского движения Украины были сформированы три венгерские группы партизан-десантников. Командирами этих групп были назначены Мартон Сёни, Дюла Уста и я. Каждая венгерская группа состояла из двенадцати — двадцати двух человек, но мы рассчитывали на то, что состав их будет быстро расти за счет местного населения, которое изъявит желание примкнуть к нам. Все было рассчитано так, чтобы в случае необходимости мы могли развернуть группу в целый отряд.

Итак, командирами всех трех групп были назначены венгры. Каждый командир имел двух заместителей: по политической части, или, как мы его тогда называли, комиссара, тоже венгра, и заместителя по военной части, иначе говоря, начальника штаба, которым назначался опытный советский партизан.

В штаб группы входили разведчик и командир группы подрывников. Связь с Центром обеспечивали двое радистов. Кроме них в группе имелся врач или фельдшер.

Для действия в боевых условиях группа соответственно экипировалась. Так, командир группы, его заместитель по военной части и разведчик имели крупномасштабные топографические карты, бинокли и пистолеты. У каждого члена группы был автомат с диском, у одного имелся ручной пулемет, у другого — снайперская винтовка с оптическим прицелом и глушителем. Группа была снабжена боеприпасами и ручными гранатами. Разумеется, все были вооружены финскими ножами.

Одеты мы были довольно разнообразно. Собственно говоря, командир группы сам решал, как кому быть одетым. Венгерская группа, как правило, носила венгерское обмундирование, что при случае могло сыграть положительную роль. Включенные в группу советские партизаны одевались в свою военную форму, а на голове носили традиционные кубанки.

Группа могла быть заброшена и летом и зимой, поэтому все имели при себе летнюю и зимнюю одежду. В целях конспирации никаких бумаг и документов брать с собой не разрешалось, но многие украдкой припрятывали фотографию жены или детей.

Группа имела с собой запас провизии дней на пять-шесть. Нам было строго-настрого запрещено насильно отбирать у населения продукты питания. Во время обучения наши педагоги все время твердили нам о том, что успех нашей группы будет в основном зависеть от хороших контактов с местным населением. Командир каждой группы имел при себе определенную сумму денег для покупки продовольствия.

Радисты имели рацию и большие по размеру и тяжелые батареи питания. Шифр для ведения радиопередач старший радист получал только перед посадкой в самолет. Кроме него, шифра никто не знал. Перед вылетом радистам сообщались день, время и длина волны для радиосвязи с Центром.

Труднее всего было выбрать место для прыжка. Товарищ Ногради был тесно связан с начальником Штаба партизанского движения Украины генералом Строкачом и загранбюро партии, которые информировали его о положении в Венгрии. Ногради сам выбрал место выброски группы.

Трудность заключалась еще и в том, что в Венгрии в то время не было партизанского движения, поэтому мы не могли чувствовать себя в безопасности. Нам не на кого было опереться. Так что смело можно сказать, что три наши группы собирались прыгать в неизвестность. Мы являлись как бы пионерами венгерского партизанского движения. Поэтому нашей основной задачей было создание базы для приема новых групп партизан.

Кроме того, мы должны были решить, как действовать партизанам: то ли мелкими группами в разных местах, то ли сконцентрированными силами в одном месте. Мелкие группы могли свободнее маневрировать, им было легче уйти от преследования противника, проще решить вопросы питания, легче скрыться и выждать, пока их перестанут искать или преследовать. В то же время действия мелкими группами имели и свои недостатки: так, например, небольшая группа не могла долго существовать, ибо имеющихся в ее распоряжении боеприпасов хватило бы всего на несколько дней. Зато крупным группам было труднее обеспечить себя продовольствием и скрыться от противника.

Выбирая место для выброски группы, приходилось учитывать не только его географическое положение, но и настроение населения. Место это должно лежать среди лесов, но в то же время там должна находиться большая поляна. Тогда можно было рассчитывать на успешное приземление самолета, а также на то, что все члены группы смогут быстро собраться в одном месте и так же быстро уйти в близлежащий лес, избежав нападения противника.

В обязанности венгерских групп входило наносить ущерб частям противника, пускать под откос железнодорожные составы с войсками и военными грузами, вести разведку войск противника. Помимо этого им надлежало проводить разъяснительную работу среди местного населения, стараясь вовлечь его в движение Сопротивления, а также делать все для увеличения численности своей группы за счет вступления в нее местных жителей. Для этого им следовало установить связи с рабочими, крестьянами, нелегальными партийными организациями, членами профсоюза и уже действующими на этой территории партизанами.

После долгих споров было решено, что каждая из групп будет сброшена в своем, специально выбранном для нее районе.

Группа, возглавляемая Дюлой Устой, будет сброшена в районе Унгвара-Мункача, у подножия горы Бужора. В выборе этого места далеко не последнюю роль сыграло то, что Уста долгое время работал в этих местах лесничим. За день до отлета группы в партизанскую школу прибыл прямо с фронта преемник Усты — лесничий Халавач, который всего месяц назад был в родном селе.

Его сразу же включили в группу Усты.

Группу Мартона Сёни было решено выбросить в районе Озда-Диошдьёра, в горах Бюкк.

Я очень много советовался с товарищем Ногради о месте выброски моей группы. В конце концов было решено, что она будет выброшена на севере, в районе Марамаросигета, неподалеку от села Саплонц.

Политкомиссаром нашей группы был назначен Шандор Ихас Ковач, военным заместителем, или начальником штаба группы, — советский партизан Изутинов, радистами — Фурман и Колобников, молодые парни лет двадцати. Фельдшером нашей группы стал одесский партизан Мешков, старшим подрывником — Буров, двадцатишестилетний красавец партизан, вся грудь которого была увешана орденами и медалями.

Начальник штаба группы Изутинов, серьезный и опытный партизан лет тридцати пяти, сначала был очень удивлен тем, что командиром группы назначили такого молодого человека. Мне тогда только что исполнилось двадцать четыре года, к тому же мои светлые волосы и голубые глаза делали меня еще моложе.

Мы, венгры, уже сдружились друг с другом. Теперь же нужно было сдружиться с советскими товарищами. Сначала, переселившись к нам, они чувствовали себя несколько одиноко. Из всей нашей группы по-русски, хотя и плохо, говорили только я да Ихас Ковач.

Советские товарищи сходили на рынок и, купив две бутылки водки, впятером, сидя друг против друга на железных койках, выпивали.

Начальник штаба первый стакан поднес мне. Я понимал, что это может помочь нам сблизиться. Помимо этого советские партизаны как бы любопытствовали, что за человек командир их группы и умеет ли он пить водку.

Все взгляды скрестились на мне. Я понимал, что это для меня нечто вроде экзамена, который мне во что бы то ни стало надо с честью выдержать. И я его выдержал: выпил стакан одним махом. Поблагодарив, я, как ни в чем не бывало, отправился дальше по своим делам.

Стакан пошел по кругу, и в конце концов в бутылке осталось немного. Партизаны снова налили мне. Я и на этот раз не стал отказываться, хотя никогда не считался любителем выпить, но раз нужно, — значит, нужно. Я выпил еще. Партизаны посмотрели на меня с некоторым уважением. Но тут я решил показать им, что тоже кое на что способен. Спустя минут десять я приказал группе собраться по тревоге во дворе в полном боевом снаряжении. Советские товарищи немного удивились моему решению, но приказ выполнили. Через несколько минут вся группа выстроилась во дворе. Я скомандовал: «Шагом марш!» — и приказал запевать песню. С песней мы прошли километра два. Там, на берегу крохотного озерца, в лесу, я устроил стрельбу по цели.

Каждый из партизан должен был не только опробовать свое оружие, но и пострелять и из пулемета, и из снайперской винтовки. Я сам стрелял из всех видов оружия.

Стрельба прошла успешно, и когда мы вернулись в школу, то уже были друзьями с советскими товарищами и весело улыбались друг другу.

Через несколько дней пришел приказ прибыть в Киев на центральный склад для получения положенного снаряжения.

На склад мы приехали на двух повозках. Кладовщик, держа в руках длинный список, снимал с полок разные предметы советского обмундирования. Сначала я не знал, что мы будем делать с такой кучей вещей. Я даже сказал об этом кладовщику, но он был неумолим, ответив мне, что каждую десантную группу он обязан полностью обеспечить летним и зимним обмундированием и всем прочим, что нам полагалось. Скоро наша повозка была почти доверху загружена вещами.

После этого мы попросили выдать нам венгерское обмундирование и по одному гражданскому костюму.

На складе было полно всевозможной гражданской одежды: красных свитеров, шерстяных носков, спортивных курток. В другом конце склада поблескивали банки с американскими консервами.

Хорошо, что мы приехали на двух повозках.

Нося вещи на повозки, мы старались положить на одну из них те, что были нам, по сути дела, не нужны. Наше начальство хорошо знало, что столько вещей парашютисту ни к чему. Он, если бы даже пожелал, не смог бы взять их с собой. Большинство этих вещей будет выменено на базаре. Так оно и было.

Часть вещей мы сменяли на киевском базаре на различные деликатесы, которыми хотели улучшить и без того хороший военный паек.

Тем временем в партизанскую школу прибывали небольшие группы венгров из лагерей для военнопленных. Среди них оказалось немало таких, кто не провел в лагере и недели, когда туда приехал один из руководителей венгерской политической эмиграции и сагитировал их пойти в партизанскую школу. К нам прибыло даже несколько небольших групп офицеров, которые никак не хотели верить тому, что они так быстро стали свободными людьми. Партизаны каждый вечер гуляли по всему селу, ходили в кино, на рынок и даже ездили в Киев. И только одни офицеры боялись выходить за ограду школы, все еще чувствуя себя военнопленными. Тогда однажды товарищ Ногради собрал их всех вместе и повез в Киев в театр, оставив их там одних, чтобы они побродили по городу и почувствовали себя свободными людьми.

Все три наши группы находились в состоянии постоянной боевой готовности, так как в любой момент мог поступить приказ о вылете. По распоряжению Штаба партизанского движения Украины в наше распоряжение был предоставлен двухмоторный американский транспортный самолет «Дуглас».

В тот период вовсю разворачивалось партизанское движение в Словакии, и почти каждую ночь туда на самолетах либо перебрасывались группы советских или словацких партизан, либо сбрасывались оружие и боеприпасы в расположение местных партизан. Погода последние дни выдалась нелетная, и потому некоторым группам по пять-шесть раз приходилось выезжать на аэродром, но улететь они так и не смогли. Разумеется, постоянное ожидание и беспокойство отнюдь не улучшали настроения людей.

Наше нетерпение нарастало с каждым днем, и мы буквально забросали Шандора Ногради всевозможными вопросами. Он же призывал нас к спокойствию. Правда, это время мы не теряли даром: детально изучали карту, обсуждали возможные варианты.

Было решено, что прыгать мы будем на небольшое лесистое плато размером четыре на три километра поблизости от покрытого снегами хребта Марамароша.

Начальник штаба нашей группы был опытным парашютистом-десантником. Он дал нам много полезных советов. После этого я сразу же приказал всем привязать автоматные диски ремнем или бечевкой к стволу автомата, так как в момент раскрытия парашюта они часто выпадали. Точно так же пришлось привязать и затвор.

В интересах сохранения военной тайны о месте выброски не сообщили членам группы. Они знали только, что это где-то в Северной Трансильвании. Мы обратили внимание на то, что все ручьи и мелкие речушки в тех местах текут в северном направлении, и договорились, что после приземления все, наткнувшись на ручей, идут на север и выходят к месту сбора.

Большое внимание уделялось сбору группы в одном месте. Договорились о звуковых и световых сигналах, таких, которые не привлекли бы к себе особого внимания.

Я был рад, что в мою группу попали Шандор Ихас Ковач и Миклош Рекаи. Первый из них отличался решительностью и твердостью, а второй — спокойствием и жизнерадостностью. Вошел в нашу группу и доктор Иштван Геллен, не только опытный партизан, но и замечательный человек.

Разведчиком нашей группы стал Шифер Фери (Сигети), молодой улыбчивый крестьянский парень. Шандор Ногради и Дюла Рац попробовали переманить его к себе, но Фери наотрез отказался и остался в нашей группе.

Геза Филебич стал у нас пулеметчиком, и пулемет свой он носил на плече, словно это была лопата или коса.

Лайош Корож, тихий двадцативосьмилетний молодой человек, до войны работал подмастерьем у бондаря. Дома он оставил жену и маленького сына. Он был на удивление спокойным и малоразговорчивым, но я знал, что могу целиком положиться на него.

Старшим разведчиком у нас в группе стал бывший артиллерийский унтер Йожеф Фоки. Это был прямой добрый человек, которого все сразу полюбили.

Миклош Нюль казался человеком замкнутым; его я, собственно, почти не знал, как не знал и Лебовича, которого ко мне в группу в самый последний момент прислал Шандор Ногради, сославшись на то, что он родом из Трансильвании, хорошо говорит по-румынски и может очень помочь нам.

Таким образом, все три венгерские группы оказались вполне самостоятельными подразделениями. Командиры этих групп наделялись довольно большими правами, несмотря на малочисленность самих групп, хотя в армии группа в составе четырнадцати — двадцати человек приравнивалась к отделению или в лучшем случае — ко взводу. Однако у партизан группа в двадцать человек подчас уже считалась отрядом, командир которого пользовался правами командира батальона и мог лично наказать провинившегося и представить к правительственной награде отличившегося в боях. Вместе с комиссаром он нес ответственность за политическое и моральное состояние бойцов группы, о чем нам на занятиях неоднократно говорили преподаватели.

Однажды дежуривший в тот день по кухне старшина обратился ко мне с просьбой выделить ему для чистки картофеля шесть человек.

— Я не могу послать в наряд по кухне людей, которые завтра, быть может, будут смотреть смерти в глаза. Возьмите кого-нибудь из новичков, — ответил я.

Старшина, который был так же молод и горяч, как я, заявил, что в таком случае он уже не просит, а приказывает мне выделить людей для работы на кухне.

Во мне заговорила командирская гордость, и я сказал, что все равно не дам ему ни одного человека.

— Я являюсь командиром этой группы и несу ответственность за ее моральный дух.

Старшина ушел рассерженным.

Когда мы в тот день с песней шли на обед в столовую, нам навстречу попался начальник нашей школы майор Выходец, который подозвал меня к себе и довольно резко сказал:

— Я слышал, что вы не дали старшине людей. А что вы скажете, если я вас арестую за невыполнение приказа?!

— Даже и в этом случае я не дам своих людей на чистку картофеля…

Несколько мгновений мы сверлили друг друга взглядом, а затем Выходец, немного подумав, сказал:

— Ну хорошо, идите!

До этой встречи мне не часто приходилось разговаривать с начальником школы, но после этой не очень приятной встречи у нас с ним завязались дружеские отношения.

Как я уже говорил, наша группа была хорошо вооружена; единственное, что меня беспокоило, так это то, что у командира подрывников, советского партизана Бурова, не было пистолета. К слову сказать, пистолетов на партизанских складах оружия почти всегда не хватало. Сами партизаны не считали пистолет серьезным оружием, поэтому получали его только командиры. Возможно, что именно по этой причине на склады и не завозили много пистолетов.

Еще находясь в отряде генерала Наумова, я обратил внимание на то, что партизаны всегда гордятся пистолетами, попавшими к ним в руки как трофей. У некоторых было по два и даже по три таких пистолета. Я стал ломать голову над тем, как мне достать пистолет для Бурова. Уж очень партизану хотелось его иметь!

В партизанской школе пистолетов было ровно столько, сколько полагалось. Как-то случайно я узнал, что на складе лежит старый наган.

Однажды, проходя мимо штаба, я увидел в окне командира школы майора Выходца, который внимательно наблюдал за тем, что делалось во дворе.

Остановившись напротив окна, я поздоровался с майором, а затем сказал:

— Товарищ командир, у меня к вам большая просьба!

— Слушаю вас, товарищ Декан!

— У моего старшего подрывника нет пистолета. Выдайте ему пистолет!

— У нас нет лишних пистолетов. Имеющиеся предназначены только для занятий.

— Как же нет, товарищ командир, есть! На складе на верхней полке лежит один наган!

Майор улыбнулся и сказал:

— Да вы, я вижу, хороший разведчик! Хорошо, получите пистолет…

8 августа одновременно вылетели на задание группы Мартона Сёни и Дюлы Усты. С тяжестью в душе прощался я с Марци, с которым мы так хотели попасть в одну группу. Я утешал себя тем, что, возможно, нам скоро удастся встретиться с ним, поскольку командование еще не отказалось от плана, согласно которому в случае успешного приземления и внедрения этих двух групп в том же районе будут сброшены и несколько следующих групп. Обе группы летели на отдельных самолетах. Было решено, что оставшиеся товарищи из каждой группы (а их было шесть и семь человек соответственно) с запасным комплектом снаряжения будут заброшены дополнительным рейсом после получения радиовызова. Вместе с оставшимися товарищами второй группы должен был лететь комиссар группы Усты Шандор Хорват.

Комиссар группы Марци Сёни Янош Ёс Сабо был моим старым знакомым по Красногорску.

Оставшиеся в партизанской школе с нетерпением ожидали известий от обеих групп. Мысленно мы были вместе с ними: летели в их самолете, прыгали с парашютом, приземлялись, собирались вместе на пункте сбора. Оно и понятно, ведь всех нас ожидала такая же судьба. Трудно себе представить, как мы обрадовались, когда на следующий день была принята радиограмма от группы Усты, из которой мы узнали, что все они живы и здоровы, за исключением одного товарища, который при приземлении получил тяжелую травму и скончался.

Группе Усты удалось укрыться в лесу, после чего она сразу же начала действовать.

9 августа штаб 357-й немецкой пехотной дивизии, находившийся в пятнадцати километрах от населенного пункта Новое Село, сообщил о высадке группы парашютистов, которую он тут же начал преследовать.

А 11 августа группу Усты начали преследовать и венгерские подразделения. Местность, в которой, по их предположению, находилась группа, была окружена войсками. Ее начали прочесывать. 12 августа в операции по прочесыванию участвовало уже 7500 солдат. Уста не принял боя с превосходящими силами противника и ушел в укрытие, где вся группа голодала четверо суток, но укрытия не покинула. В конце концов противник решил, что в этом районе партизан нет. Воинские части, отозванные с фронта для розыска партизан-десантников, вернулись на передовую лишь после четырех суток безрезультатных поисков.

Пережив первые, самые трудные дни, группа начала действовать.

Выброска группы Мартона Сёни прошла менее удачно. Всего их летело тринадцать человек, а на свободные места взяли боеприпасы, которые сбрасывали с самолета в мешках на парашютах. Из самолета выпрыгивали тремя группами. В первой группе с несколькими товарищами прыгал сам Мартон, во второй — Иштван Мольнар, а в третьей — Ференц Бали. Последними сбрасывались мешки с боеприпасами. Из тринадцати партизан десять приземлились благополучно. У Ференца Бали парашют раскрылся с сильным запозданием, и его отнесло далеко в сторону от товарищей. Приземлился он на склоне пропасти, поросшей высокой травой. В долине их уже ждали Янош Ёс Сабо, Семенюк и Григорий Новотный. Жиляев лежал на земле, так как при приземлении повредил руку и ногу. Врач группы Ионов осмотрел пострадавшего и определил, что повреждения несерьезные.

Мартон Сёни быстро сориентировался на местности и определил, что группа находится в горах Бюкк, в долине Холотка. Вскоре им удалось выйти на пункт сбора. Там они позавтракали и немного отдохнули, поджидая остальных товарищей.

Однако Ференц Бали, Беньямин Киш и Дюла Чизмадиа не пришли и утром. Тогда их начали искать, но безрезультатно. Было решено днем выпустить две красные ракеты, что означало: «Всем собраться на пункте сбора!» Однако и после этого те трое так и не появились.

По рации была передана в Центр первая радиограмма:

Получив эту радиограмму, в школе очень обрадовались.

Тем временем трое оставшихся товарищей встретились друг с другом и отправились искать группу. Время от времени они давали о себе знать условными сигналами, но ответа не получали. В долине они увидели крестьянина с женой, которые убирали хлеб. Чтобы определить свое местонахождение, Чизмадиа спросил у крестьянина, где они находятся, и узнал, что это долина Бан, расположенная между населенными пунктами Домохаза и Варсо.

Беньямин Киш узнал эти места: он был как раз отсюда родом. Настроение у них сразу же улучшилось, и они веселее зашагали на поиски своей группы. Под вечер остановились на опушке леса, чтобы отдохнуть и закусить. Едва успели они сесть на землю, как услышали чьи-то шаги. Совсем рядом прошло подразделение венгерских солдат. По-видимому, это был взвод. Тут уж было не до еды; к тому же оказалось, что консервы, которые Чизмадиа положил в карманы рюкзака, выпали во время прыжка. Пришлось идти голодными.

Они направились в сторону Дедеша. На третий день под вечер услышали автоматные очереди, доносившиеся из леса. Они заспешили на звук стрельбы, считая, что это их товарищи отбиваются от противника и ждут помощи. Но стрельба неожиданно прекратилась, и они потеряли направление.

Ночь они провели в лесу, отдыхая по очереди. Перед рассветом Чизмадиа, охранявший товарищей, задремал. Ференц Бали проснулся оттого, что кто-то хотел снять с его плеча автомат. Открыв глаза, он успел увидеть перед собой венгерского офицера. Тот ударил его по голове, и Бали мгновенно потерял сознание.

Венгерские солдаты, высланные на поимку десантников, схватили Ференца Бали, Беньямина Киша и Дюлу Чизмадиа.

Мартон Сёни тем временем продолжал поиски трех отставших товарищей и потому не уходил из района выброски. В поисках набрели на два парашюта, купола которых застряли в ветках деревьев. Все сразу же догадались, что они могут принадлежать только пропавшим.

— Немедленно убрать парашюты! — приказал Мартон.

Пока Ионов с Жиляевым снимали с деревьев парашюты, остальные разыскали мешки с боеприпасами и спрятали их. И тут они услышали какие-то голоса, доносившиеся из долины. Оттуда цепью поднимались вооруженные до зубов жандармы, человек тридцать. Сёни бросился на землю и с помощью бинокля определил расстояние до них. Вел жандармов гражданский, в котором опознали лесничего Энгельгарта. Сёни не раз проводил отпуск в этих местах и сразу же узнал его.

Убедившись в численном превосходстве противника, Сёни решил избежать встречи с ним. Это ему удалось. Добравшись до вершины соседней горы, радисты быстро вышли на связь и передали в Центр свою вторую радиограмму:

Всю ночь группа уходила от преследования. А на рассвете, перед восходом солнца, они вышли к какому-то хутору. Сёни решил поговорить с хозяином хутора и попытаться выяснить у него обстановку.

Хозяин спросил у них, не разыскивают ли они партизан, а когда увидел нескольких человек в советской военной форме и с незнакомыми автоматами, то очень удивился.

— Скажите, много партизан в вашем селе? — спросил на ломаном венгерском языке у хозяина Ионов.

— Говорят, что много. Иначе сюда не прислали бы против них целых четыре взвода солдат. Офицеры очень недовольны. На фронте и без этого не хватает солдат, а тут еще нужно ловить партизан. Мне вчера судья говорил об этом, — продолжал хозяин, а затем вдруг спросил: — Скажите, а какие это партизаны?

— Такие же, как и мы. Мы ведь тоже партизаны, — ответил хозяину Сёни.

Хозяин от удивления вытаращил глаза, Немного придя в себя, он наконец спросил:

— А за кого же вы?

— Мы боремся за свободу. За счастливое будущее венгерского народа, против гитлеровских захватчиков, — объяснил ему Мартон Сёни.

Между тем вокруг партизан собрались, включившись в разговор, и другие жители хутора, они рассказали, что во всей округе объявлено особое положение, что жандармы расклеили на стенах домов приказы, согласно которым смертная казнь грозит всем, кто будет укрывать у себя партизан или снабжать их продуктами, тем, кто, зная местонахождение партизан, не заявит об этом властям.

Несмотря на это, хуторяне принесли партизанам хлеб и сало. Покинув хутор, партизаны обсудили создавшееся положение, которое оказалось отнюдь не завидным: на их поиски были брошены не только жандармы, но и воинские части.

С наступлением темноты они двинулись в северо-западном направлении, обходя дороги и населенные пункты. Старались идти только лесом, но и там было много свежих солдатских следов. Преследователи шли с собаками. Как партизаны ни старались уйти от них, им это не удалось.

— Приготовиться к бою! — приказал Мартон, видя, что иного выхода нет: противник быстро приближался к ним, уже ясно слышались крики солдат и лай собак.

Десантники залегли и изготовились к бою.

Раздались первые автоматные очереди, а затем наступила тишина. Преследователи залегли, но огня не открывали.

— Венгерские солдаты! — неожиданно закричал Мартон. — Переходите на сторону венгерских партизан! Мы — такие же венгры, как и вы! Будем вместе сражаться против гитлеровских захватчиков!

Преследователи молчали и, не открывая огня, отступили немного назад, но только для того, чтобы приблизиться к партизанам с другой стороны.

Партизаны быстро спустились в долину и, чтобы сбить со следа преследователей и собак, километров пять передвигались по воде. Шли всю ночь напролет. Было решено выйти на базу, чтобы оставить там все лишнее и взять продукты.

20 августа 1944 года мы получили приказ на вылет. Наша группа вместе с включенными в нее советскими партизанами насчитывала двадцать один человек. Планировалось, что мы вылетим на двух самолетах и, следовательно, сможем захватить с собой достаточный запас боеприпасов и снаряжения.

Мы собрались идти на обед, когда из Красногорской антифашистской школы прибыла новая группа добровольцев, и среди них мой старый знакомый Янош Маркович. После полугодовой разлуки мы снова увиделись.

Маркович рассказал нам, что закончил антифашистскую школу и сразу же записался в партизаны. Рудаш и Андич рассказывали им в школе о том, что все красногорцы живыми и здоровыми вернулись после первого боевого задания и теперь готовятся к поездке на родину, в Венгрию.

Вскоре появился Миклош Рекаи, и мы, перебивая друг друга, сообщили Марковичу, что сегодня вечером вылетаем на задание и уже в полночь будем в Венгрии. Тут же спросили его, не хочет ли и он полететь с нами.

Разумеется, Маркович очень хотел, но не мог вылететь с нами, так как времени на его подготовку оставалось слишком мало.

— Вижу, убегаешь ты от меня, — шутливо сказал мне Маркович, — но я полечу вслед за тобой! И притом очень быстро!

Тогда ни один из нас даже не предполагал, что наша встреча произойдет очень скоро.

Маркович расспрашивал меня обо всем, что случилось с нами за то время, пока мы не виделись. Рассказывать было некогда, и я лишь коротко ответил на его вопросы, забыв сообщить даже о том, что я женился. Но тут в комнату вошла Ева, и я представил ее как свою жену.

— Ты женился? — удивился мой друг, вытаращив на меня глаза. — И взял в жены партизанку?! Ну прямо как в романе…

Вечером нам не удалось поговорить друг с другом, так как нужно было перед вылетом кое-что доделать. Настроение у всех нас было хорошее, боевое, хотя все страшно волновались: как-никак через несколько часов мы будем в Венгрии, где нас ждет полная неизвестность.

Поздно вечером наша группа построилась во дворе школы для принятия торжественной присяги. Все мы были в полном боевом снаряжении, в казарму нам незачем было возвращаться. В углу двора ждала машина, на которой нас должны были отвезти на аэродром.

Для принятия присяги были построены все венгры, находившиеся тогда в школе. Набралось человек триста. Присутствовало все командование во главе с начальником школы майором Выходцом и политкомиссаром венгерских партизан Шандором Ногради. Сначала в наш адрес было высказано много теплых слов, а потом мы принимали присягу.

Затем началось прощание. Каждому хотелось пожать нам руку. Спустя несколько минут мы уже сидели в кузове грузовика, а когда он тронулся в путь, друзья-партизаны дали в нашу честь залп в воздух. Мы ехали по улицам Киева и громко пели венгерские революционные и русские партизанские песни.

На аэродроме нам сообщили, что пока для нас выделяется только один самолет, так как все остальные брошены на доставку вооружения и боеприпасов словакам.

Быстро переговорив с товарищами, я решил оставить семь человек Миклошу Рекаи, который возглавит их. Эта группа захватит с собой запас боеприпасов и взрывчатки. Вылететь же она должна по нашей радиограмме. Те, кому выпало остаться, не обрадовались такому решению, но другого выхода у нас не было.

Помогая друг другу, мы надели парашюты. На нас столько всего было надето, что мы с трудом шевелились. В вещмешках у нас было самое необходимое: боеприпасы, сухой паек на двое суток, батареи к рации, которые мы честно поделили между собой, так как они оказались самыми тяжелыми, и смена чистого белья. Автоматы с запасными дисками, ручные гранаты, бинокли, планшетки, пистолеты и финки — все это, привязанное веревочками, висело на нас.

Командир самолета тем временем запросил последнюю метеосводку — погода над Карпатами была летной. Когда мы прощались с Шандором Ногради, солнце уже скрылось за горизонтом. Начали садиться в самолет. Мне лично предстояло еще одно расставание, притом самое тяжелое — с Евой.

Перелетая через линию фронта, наш самолет попал в зону зенитного огня артиллерии противника. По небу лихорадочно шарили прожектора. Я посмотрел в иллюминатор и увидел внизу белые и красные огненные трассы, которые летели в нашу сторону, а затем разрывались, образуя маленькие облачка. Я вгляделся в лица товарищей — мои друзья были серьезны и задумчивы.

«О чем они думают? — возникла у меня мысль. — Неужели в самый последний и решительный момент среди них найдется хоть один человек, который откажется прыгнуть с парашютом?»

Часа за три до вылета я спросил всех, не передумал ли кто, еще есть время отказаться. Но ни один из них не оказался трусом.

Как только мы вышли из зоны огня вражеских зениток, настроение у всех сразу же улучшилось. Мы начали переговариваться.

Время летело быстро. Вскоре из кабины пилота вышел летчик и сказал, что через десять минут будем над целью.

Было решено выбрасываться двумя группами, чтобы не сильно рассеяться. После выброски первой семерки самолет сделал круг, и по сигналу командира приготовилась прыгать вторая группа. Договорились, что первым прыгну я, а последним — мой комиссар Шандор Ихас Ковач.

Дверь отодвинули, и я приготовился к прыжку. Самолет вздрогнул и начал как бы падать. Загорелась сигнальная лампочка. Прыжок!

Я шагнул из самолета. В лицо мне ударил тугой поток воздуха, потом я почувствовал резкий толчок, после которого словно неподвижно завис в воздухе. Более того, какое-то мгновение мне казалось, что я лечу вовсе не вниз, а вверх. Надо мной белел огромный купол парашюта, а вокруг по небу рассыпались мириады звезд.

Через минуту я увидел парашюты моих товарищей, которые быстро удалялись друг от друга.

Взглянув вниз на землю, я различил на ней множество блестящих точек.

«Не на село ли я падаю?» — мелькнула мысль.

Но тут точки исчезли, и густая темнота опутала меня. Я вспомнил указание инструктора как можно крепче держать ноги вместе, и в этот момент в лицо мне хлестнули ветки деревьев, потом меня сильно дернуло, и я повис в воздухе.

Не успел я как следует осмотреться и сообразить, что к чему, как услышал над головой шум приближающегося самолета. Я схватил фонарик, висевший у меня на пуговице френча, и стал светить им в небо. Но густые кроны деревьев закрыли его. Самолет удалялся, а вскоре и совсем исчез. Наступила тишина.

Я внимательно прислушался, боясь пропустить знаки, которые могли подать мои товарищи.

Лучик карманного фонарика бегло скользнул по кроне дерева, по стволу, а затем уперся в землю. Положение у меня оказалось не из завидных: парашют зацепился за ветки громадного дерева, до земли было метров пятнадцать.

Сначала я хотел было обрезать стропы парашюта, но высота заставила меня отказаться от такого намерения.

Сняв с себя рюкзак, я бросил его вниз. По моим расчетам, до земли оказалось метров двадцать. Я начал дергать стропы, сначала тихо, потом все сильнее и сильнее, однако купол зацепился за ветки прочно.

Тогда я начал раскачиваться на стропах, чтобы, приблизившись к стволу дерева, ухватиться за него: как-никак детство мое прошло в лесистой местности и я неплохо умел лазить по деревьям. Но ствол дерева оказался таким толстым, что обхватить его оказалось просто невозможно.

Я вытащил финку, Раскачавшись, снова приблизился к стволу дерева и со всей силой всадил в него нож, не выпуская из рук рукоятку.

Однако и эта попытка ни к чему не привела.

И тут в голову мне пришла одна мысль: я обрезал две стропы и связал их, решив использовать как лассо. В качестве груза на один конец строп привязал нож. Продолжая раскачиваться, я крутил над головой это импровизированное лассо, а когда снова приблизился к стволу, постарался захлестнуть им дерево, но мне и это не удалось.

От волнения и усилий я так устал, что нужно было хоть немного отдохнуть. Лишь мой мозг лихорадочно работал.

Зажав финку зубами (такими гитлеровцы и представляли себе партизан), я подтянулся на стропах и вверху обрезал некоторые из них, затем связал их вместе и по ним с горем пополам соскользнул на землю, даже не соскользнул, а упал. Очутившись на земле, я ощупал руки и ноги — вроде все цело. На ощупь нашел упавший нож, рюкзак, сапоги. Приведя себя в порядок, прислушался.

В вековом лесу царила тишина.

Найдя толстую палку, я несколько раз ударил ею по дереву — это был наш условный сигнал. Через несколько секунд услышал такой же стук и пошел на него.

Первым, кого я встретил, оказался молодой радист Фурман. Вдвоем мы пошли искать остальных и перед рассветом наткнулись на Банди.

Теперь нас было уже трое. Но сколько мы ни ходили, больше никого не нашли: видимо, ветер отнес остальных далеко в сторону.

Потом оказалось, что большинство из прыгнувших, как и я, повисли на вершинах деревьев. Самолет наш был замечен вражескими наблюдателями, которые доложили о высадке десанта своему начальству, а оно утром выслало на прочесывание района высадки жандармов и солдат. Мы слышали и даже видели некоторых из них, наблюдая за ними из своего убежища, однако огня не открывали. Мы сделали вывод, что никого из наших им схватить не удалось.

Когда мимо нас прошла первая волна преследователей, мы решили сориентироваться на местности и определить, где же именно находимся. Оказалось, что мы спустились в нескольких километрах от поляны, на которой и должны были приземлиться. Затем мы разыскали сборный пункт первого дня, считая, что там нас ждут товарищи, но наши надежды не оправдались.

Еще находясь в школе, мы хорошо заучили места, где должны встречаться в первый, второй, третий день после приземления. Более того, нами был выбран пункт сбора, на котором можно было встретиться спустя неделю.

Переговорив между собой, мы пришли к выводу, что неудачная выброска и неожиданное появление преследователей разметали группу во все стороны, и, чтобы собраться всем вместе, нам потребуется не один день. Я, Фурман и Банди решили пока остаться в районе приземления, с тем чтобы продолжить поиски своих товарищей.

В то же самое время разведчик нашей группы Ференц Шифер встретил пулеметчика Гезу Филебича. Место, на котором они приземлились, было им незнакомо, и они никак не могли найти ручей, к которому должны были выйти. Возможно, пилот плохо сориентировался, что в подобных условиях неудивительно, и выбросил нас километрах в десяти от намеченной цели.

Шифер так описал в своем дневнике впечатления от первых дней пребывания на венгерской земле:

В двери самолета один за другим исчезали партизаны. Пишта вошел в самолет последним, оглянулся, помахал мне рукой и что-то крикнул по-русски. Моторы уже работали, и я не столько услышала, сколько по движению его губ поняла, что он сказал:

— Жди меня!

Расставаясь даже ненадолго, мы всегда говорили друг другу эти два слова: «Жди меня!», говорили с тех пор, как прочли ставшее таким популярным стихотворение Константина Симонова.

Дверь захлопнулась, моторы взревели, и самолет, пробежав по земле, плавно взмыл в воздух.

Оставшиеся члены группы и провожающие с печалью смотрели вслед быстро уменьшающемуся самолету. Каждый невольно думал о том, что ждет там ребят и придет ли от них завтра радиограмма.

Обратно в партизанскую школу ехали молча. Всю ночь я почти не спала, часто выходила во двор и смотрела на звездное небо.

«Погода хорошая, — думала я, — быть может, они приземлятся благополучно».

Утром оставшиеся ребята из группы первыми вышли во двор, чтобы увидеть товарища Ногради и узнать от него новости.

Товарищ Ногради приехал из Киева только в полдень, и по выражению его лица мы поняли, что ничего хорошего он нам сообщить не может.

— Пока ничего нет, — сказал он, — но носа не вешать!

Нам ничего не оставалось, как ждать. И мы ждали, однако никаких известий от группы Пишты не было ни на следующий день, ни на третий, ни на четвертый.

Каждый второй день я ездила в Киев в штаб, где вместе со знакомыми радистами прослушивала эфир. Пишта молчал.

Меня успокаивали, как могли, говорили, что если за неделю Пишта не выйдет на связь, то туда пошлют разведывательный самолет с двумя радистами и рацией, так как вполне возможно, что у них просто вышла из строя рация, а в таких случаях в группу забрасывают новых радистов.

Два раза в район выброски группы Пишты вылетал специальный самолет, но возвращался ни с чем.

Не было никаких известий и от группы Сёни. Группа Усты установила с Центром регулярную связь. Они уже действовали, хотя их постоянно преследовали жандармы. Однако, несмотря на это, им удалось создать базу, и они ждали выброса других парашютистов. Поскольку это была единственная группа, которая могла принять самолет, командование решило забросить на ее базу вместе с оставшимися от группы партизанами еще одну группу, которую возглавлял советский партизан Прищепа. В ее составе насчитывалось двадцать два советских и венгерских партизана.

Вылет назначили на 25 августа. Летели сразу три самолета. На одном самолете — группа Шандора Хорвата, на двух других — партизаны Прищепы и снаряжение. У Прищепы политкомиссаром был назначен Балаж Борхеди, а помощником по разведке — Анатолий Сейфулин. В эту группу входили венгры Иштван Шаламон, Ласло Борку, Золтан Уличини, Имре Хас, Ференц Шуйер и Йожеф Сабо.

Группе Прищепы было приказано сесть на базе Усты, а затем двигаться в Трансильванию.

Пролетая над линией фронта, самолет попал в зону огня зенитной артиллерии противника, однако сумел благополучно выйти из нее.

Группа Усты обозначила район выброски партизан кострами и зелеными ракетами. Самолеты летели один за другим. Были выброшены две группы. В ту ночь дул сильный ветер, и многие партизаны повисли на деревьях.

Прищепа и сам повис на дереве. Неожиданно он услышал звук взрыва и выстрелы. Решив, что они попали в засаду, он, не долго думая, обрезал стропы и упал на землю, однако расстояние до земли оказалось большим, и он сломал себе несколько ребер. Подобные увечья получили еще несколько человек.

Третий самолет упал на землю примерно в километре от места высадки, взорвался и сгорел. Произошло это на горе Мартинский Камень у отметки 697.

Из группы Прищепы в живых осталось девять человек, остальные погибли при аварии.

Комиссар Шандор Хорват тоже повис на дереве, но сумел благополучно спуститься. Ребята сразу же позаботились о Прищепе, радистка Маруся перевязала командира. Советский партизан по имени Петр, ранее служивший матросом на флоте, вызвался носить командира на спине до тех пор, пока тот не выздоровеет. Остальные ребята запротестовали, так как командир был не из легких, и предложили нести его по очереди.

Вскоре группа собралась в условленном месте, но многих не хватало. Услышав сильный взрыв, партизаны поняли, что это взорвался один из их самолетов, и немедленно отправились на его поиски. Прошло несколько дней, прежде чем они отыскали обломки самолета. Постояли на том месте, низко опустив головы, и пошли дальше.

26 августа 1944 года в Центре была получена радиограмма:

А 27 августа 1944 года Уста послал в Центр радиограмму следующего содержания:

К сожалению, эта неудачная высадка создала серьезные осложнения. Большая часть партизан из группы Прищепы летела в самолете, который и разбился. Поэтому о рейде в Трансильванию не могло быть и речи. Остаток группы Прищепы влился в группу Усты.

31 августа группа Усты послала в Центр следующую радиограмму:

Несмотря на трудности, объединенная группа Усты — Прищепы начала действовать. Часть запасного оружия и боеприпасов была спрятана, а сами партизаны ушли из района высадки, так как его начали прочесывать жандармы и солдаты противника.

По прибытии на новую базу партизаны несколько дней посвятили разведке и подготовке к боевым действиям, во время которых каждому бойцу были разъяснены задачи и цели предстоящей операции.

Особенно ценным при проведении подготовки оказался богатый боевой опыт Прищепы, который доходчиво объяснял бойцам, как им следует действовать.

После двухнедельного пребывания партизан на базе разведка донесла, что гитлеровцы сожгли близлежащее село Чернипоток за то, что его жители якобы скрывали партизан. Партизаны решили напасть на поджигателей и отомстить им за варварство, показав одновременно местным жителям, что они защищают их и от гитлеровцев, и от венгерских фашистов.

Неожиданно напав на гитлеровцев, партизаны принудили их к бегству.

Тем временем численность группы сильно выросла: в конце августа — начале сентября группа уже насчитывала более ста человек. Каждый день из соседних сел в отряд приходили молодые парни, которые, получив призывные повестки, предпочли уйти в партизаны. В отряд вступило много советских солдат, которым удалось бежать из гитлеровского плена. В начале сентября в отряд влилась группа бежавших из немецкого плена грузин и татар.

Первую крупную операцию провела группа партизан, состоявшая из двадцати пяти человек, которая осуществила дерзкое нападение на группу карателей из двухсот человек. Используя фактор внезапности, партизаны перебили многих карателей, а остальных обратили в паническое бегство.

После этого случая группа начала вести более активные действия: постоянные нападения на противника чередовались с минированием железной дороги и других вражеских объектов, с уничтожением военных машин.

Вскоре объединенная группа Усты — Прищепы стала называться партизанским отрядом имени Ракоци. Поскольку отряд был довольно подвижным и появлялся то в одном, то в другом месте, о нем пошли слухи, которые население раздуло настолько, что противник думал, что имеет дело с партизанским соединением в несколько тысяч человек. Гитлеровское командование начало с беспокойством следить за деятельностью отряда имени Ракоци, а затем потребовало от венгерских властей расправиться с ним. Генерал от жандармерии Фараго запланировал проведение карательной операции против партизан, в которой были задействованы почти две тысячи солдат, самолеты и танки. Местность, на которой находились партизаны, была блокирована, чтобы задушить их голодом. Партизанам действительно пришлось поголодать. Однако они так искусно маневрировали, что Фараго так и не удалось настичь их и уничтожить.

Тем временем в партизанской школе были подготовлены новые группы десантников-партизан. 7 сентября в район Айначкё улетела группа под командованием Кузнеца и Молонтаи. Еще три группы ожидали приказа на вылет: группа Яноша Марковича — в район Мишкольца, группа Палашти и Харшани (Хорвата) — в район Озда и группа Йожефа Шоймоши — в район Шальготарьяна. Однако обстановка в ту пору менялась так быстро, что места выброски этих групп тоже пришлось изменить.

Оставшиеся товарищи из группы Иштвана Декана должны были лететь в Венгрию с группой Миклоша Рекаи. Дополненная несколькими советскими партизанами, эта группа стала самостоятельной единицей.

Однажды Шандор Ногради вызвал к себе Яноша Марковича и спросил, нет ли у него желания присоединиться к оставшейся части группы Декана, которая со дня на день должна вылететь в Трансильванию.

Маркович с радостью согласился, но заметил, что его группа должна была вылететь в район Мишкольца.

— Все это верно, — согласился с ним Шандор Ногради, — есть у нас такой план, но пока мы воздерживаемся посылать туда группу. Мы уже забрасывали в горы Бюкк одну группу, но от нее до сих пор нет ни слуху ни духу: возможно, что ее уничтожили. Мы же из этого сделали вывод, что в промышленных районах служба контрразведки у противника поставлена лучше.

Затем Ногради сообщил Марковичу необходимые данные, добавив, что он назначается политкомиссаром группы. Главной задачей является розыск оставшихся товарищей из группы Декана и присоединение к ней. Если же они смогут создать надлежащие условия для приема новой группы с Большой земли, то их усилят и людьми, и оружием, и тогда они будут способны проводить более серьезные операции.

Миклоша Рекаи, командира группы, Маркович знал еще по Красногорску. Однако он очень быстро познакомился и с другими товарищами по группе: с Яношем Поларом, Жигой Папом, Шани Месарошем, Яни Ачем, Яношем Кишем и Дьёрдем Оросом.

Всего в группе было тринадцать человек. Кроме перечисленных выше венгров в нее входили пять советских партизан.

Вылет группы Рекаи был назначен на 20 сентября. Снова прощание, снова шутки:

— Ну теперь-то вы улетите или снова вернетесь в школу?

Я провожала группу на аэродром. Янош Маркович, прежде чем посадить людей в самолет, внимательно осмотрел его изнутри, а затем потребовал гигиенические пакеты. Пакеты ему не дали, поскольку их не было, зато показали, где стоит ведро.

Я долго думала о том, что мне передать Пиште через Рекаи, но так ничего и не придумала. И вдруг решила послать кусочек пенькового шнура: в группе Декана он слыл шутливым символом. Завернув кусок шнура в бумагу и перевязав ее шпагатом, я попросила Рекаи: Отвези это Пиште от меня.

Рекаи положил маленький сверточек в карман и сказал:

— Обязательно передам, а до тех пор он будет нашим талисманом.

Теперь я стала ждать известий от группы Рекаи.

Однажды на большом горном плато мы заметили какое-то странное сооружение. На самой высокой точке плато стоял столб, высотой шесть-семь метров, обернутый от основания и до верхушки соломенными жгутами. Неподалеку от столба находилась хижина, в которой жили пастухи. Перед хижиной горел костер, возле которого лежали на траве два парня в румынской национальной одежде.

Отсюда было хорошо видно и плато, и пастухов, и овец, и не только видно, но и хорошо слышно все, что там делалось. Спрятавшись в кустарнике, я, Фурман, Флориш и Банди долго наблюдали за странным сооружением. Что бы это могло быть? Для какой цели?

Убедившись в том, что поблизости нет противника, мы подошли к парням и заговорили. Парни сначала испугались, но потом успокоились, и через полчаса мы беседовали как друзья.

Парни рассказали, что они призывники, присланы сюда из села в качестве наблюдателей.

Им было приказано поджечь солому на столбе немедленно, как только они заметят самолет, с которого будут прыгать парашютисты. Столб этот называют сигнальной вышкой. Если сигнал придется подать днем, то солому нужно смочить водой, чтобы она побольше дымила, а ночью пламя от горящей соломы из села увидят сразу. В самом селе на колокольне церкви тоже сидели два наблюдателя, которые днем и ночью следили за вышкой на плато и в случае необходимости ударили бы в колокола, по звуку которых, как приказано было жандармами, местные жители должны были хватать кто косу, кто лопату и бежать ловить вражеских парашютистов.

Осмелев, оба наблюдателя внимательно осмотрели наши автоматы и даже спросили, где мы их взяли.

Я сказал, что им пора зажигать солому, так как мы и есть те самые парашютисты, которых они ожидают.

Парни сначала приняли мои слова за шутку, но, заметив на Фурмане и Банди кое-что из русского снаряжения, сразу же сникли.

Теперь рассмеялись мы, и наш смех как-то рассеял страх парней.

Мы подробно расспросили их о селе и о местности. Они откровенно ответили на все наши вопросы.

В долине у подножия горы расположился небольшой населенный пункт Ботица. Дальше дороги нет, и следовательно, на машине или повозке можно добраться только до этого пункта, а от него надо идти пешком. Жандармского поста в селе нет. Солдаты в него тоже редко заглядывают. Партизан в этих краях никогда прежде не видели.

Парни помимо всего этого рассказали одну историю, которая сразу же меня заинтересовала. Однажды в село приехал гитлеровский офицер. Правил машиной шофер-солдат. Офицер узнал, что по ночам на окраину села иногда приходит огромный медведь; он лакомится фруктами в саду или овсом в поле. Гитлеровец решил убить медведя и теперь каждый вечер, часов в семь, приезжает в село, берет с собой местного судью, который хорошо знает медвежьи повадки, и они едут на овсяную делянку подстерегать косолапого. До рассвета они поджидают зверя, а шофер спит в доме судьи. Утром он заезжает за хозяином и везет его обратно в Деш.

Парии сказали, что в машине у шофера много оружия: два ружья для медвежьей охоты, два автомата и два пистолета, принадлежащих офицеру и водителю. Кроме того, в машине много ручных гранат и боеприпасов.

Весь день мы провели у сигнальной вышки и еще теснее сблизились с парнями, чему во многом способствовал Флориш. И все-таки мы решили не полностью на них полагаться, а устроить им своеобразную проверку. Поздно вечером мы распрощались с ними и ушли в лес. А затем, сделав большой крюк, подошли к парням поближе, но так, чтобы они нас не видели. Нам нужно было знать, что они сделают: зажгут солому или, быть может, побегут в село, чтобы донести о встрече с партизанами.

Однако парни своего поста не покинули. Они поужинали и, разлегшись на траве, проговорили до полуночи.

Тем временем мы разработали план захвата оружия и боеприпасов. Если верить парням, мы могли захватить оружие, много боеприпасов к нему и целый ящик ручных гранат. Всего этого хватило бы, чтобы вооружить пятнадцать партизан. Однако сначала нужно было провести тщательную разведку.

Рано утром мы снова подошли к парням. Они встретили нас радостно, потому что уже поняли, что нас интересует не медведь, а сам охотник и его оружие. Они изъявили желание проводить нас на дорогу, по которой ездит гитлеровец, и тут же попросили дать и им что-нибудь из трофейного оружия, чтобы войти в наш отряд не с пустыми руками.

Флоришу мы поручили поговорить с парнями с глазу на глаз и узнать, не собираются ли они нас выдать.

Однако время, проведенное с ними, убедило меня в том, что парни чистосердечно хотят помочь нам. Тогда я послал одного парня вместе с Флоришем в село.

Вернувшись из разведки, Флориш подтвердил, что все сказанное парнями — чистая правда. На следующий день мы решили провести операцию по захвату оружия.

Договорились остановить машину на дороге подальше от села, чтобы нас не увидел никто из жителей. Тайком мы вышли на дорогу, зажатую в том месте с двух сторон склонами гор, поросшими густым лесом. По дну ущелья текла речка, глубина которой местами достигала полутора метров. Дорога петляла вдоль речки среди густых зарослей кустарника. Мы устроили засаду на крутом повороте дороги, решив, что здесь машина обязательно замедлит ход.

До приезда гитлеровца оставалось часа два. Вдруг мы услышали женский голос, распевающий какую-то песню. Оказалось, что метрах в четырехстах от нас стоит одинокий дом, возле которого и пела женщина. Мне пришла в голову мысль изменить наш план, вернее говоря, сменить место засады, но потом я раздумал.

Услышав женское пение, Банди, лежавший рядом со мной, поднял голову. Это был на редкость красивый парень с выразительными темными глазами. Такие парни всегда имеют успех у женщин. Через несколько минут он сказал мне, что очень хочет пить и сходит в дом напиться, пообещав и мне принести воду в фляжке.

Поскольку времени до появления машины с гитлеровцем оставалось не так уж много, а главное — руководствуясь соображениями безопасности, я сказал Банди, чтобы он никуда не ходил. Однако через несколько минут с удивлением заметил, что Банди исчез. Я спросил об этом радиста Фурмана, и тот вместо ответа молча кивнул в сторону дома. Выходит, что Банди без моего разрешения ушел утолять жажду.

Я очень разозлился, но ничего изменить в тот момент уже не мог. Через четверть часа Банди появился. По лицу его блуждала виноватая улыбка, а в руках он держал несколько кукурузных лепешек, которые и протянул нам.

Выяснять отношения было некогда, так как машина с гитлеровцем вот-вот должна была появиться.

Мы стали ждать. Прошло полчаса, час, полтора, а гитлеровец все не ехал. Совсем стемнело. У меня было такое чувство, что немец сегодня вообще не приедет на охоту.

Дождавшись полной темноты, мы, ругаясь почем зря, полезли на плато, на котором стояла сигнальная вышка. Оба парня с волнением ждали нас. Они очень удивились, что немец не приехал на охоту.

— Может, завтра приедет, — произнес я, утешая себя самого и их.

Попрощавшись с парнями, мы опять ушли в лес, в самую глушь, где человека не так-то легко найти. Всю ночь я почти не спал: мысли о гитлеровском офицере мучили меня.

На следующее утро, когда солнце поднялось из-за горы (было, видимо, часов семь, не меньше), я уже решил идти к сигнальной вышке, чтобы там позавтракать вместе с румынскими парнями, как вдруг заметил на соседнем плато какой-то блеск и короткую вспышку. Я посмотрел в бинокль и увидел там солдат и жандармов. Вскоре и на нашем плато появилось не меньше взвода венгерских солдат, которые были вооружены, что называется, до зубов. Они разделились на отделения и прочесывали местность.

Я сразу же сообразил, что между тем, что гитлеровский офицер не приехал на медвежью охоту, и тем, что на плато появились венгерские солдаты, существует тесная связь.

Я потихоньку разбудил спавших товарищей и Флориша, и теперь мы уже вчетвером начали следить за солдатами, подходившими к каждому пастуху на плато. Затем они подошли и к парням, дежурившим у сигнальной вышки. Мы, не выходя из своего убежища, внимательно наблюдали за ними в бинокль.

Парни вели себя спокойно, на вопросы отвечали покачиванием головы, а затем показали рукой в сторону дальней поляны.

После обеда солдаты ушли, и кругом установилась первозданная тишина. Нас подмывало подойти к румынским парням, чтобы узнать от них, о чем спрашивали солдаты.

Через некоторое время мы так и сделали. Сначала парни угостили нас сигаретами, которые им дали солдаты, а затем, перебивая друг друга, начали рассказывать о том, что в Деше солдат подняли по тревоге и послали в горы на поиски партизан. До Ботицы их довезли на трех машинах, а потом они полезли на гору.

Тут же нам рассказали один смешной эпизод.

На соседнем плато, где мы побывали ранее, один пастушонок на вопрос солдата о том, не видел ли он поблизости партизан, с гордостью ответил, что видел и что среди них был даже один венгерский подпоручик.

Солдат тут же подбежал к унтер-офицеру и доложил ему:

— Господин унтер-офицер, покорнейше докладываю, что пастушок видел партизан! С ними был один венгерский подпоручик!..

Унтер-офицер со злостью оборвал солдата:

— Не болтай глупостей! Нам только того и не хватало, чтобы немцы узнали, что среди партизан есть даже венгерский офицер. Тогда они и с нами посчитаются!

Вечером я послал Флориша в село, чтобы он узнал что-нибудь о солдатах. Когда он вернулся, то нам все сразу стало ясным.

Оказалось, что, утоляя жажду в отдельно стоявшем доме, Банди проболтался красивой хозяйке-румынке о том, что он партизан. Более того, он даже сказал, что мы тут поджидаем немцев.

Хозяйка знала немцев и, как только Банди ушел, вышла на дорогу, чтобы предупредить их об опасности. Увидев на дороге девушку, которая размахивала руками, гитлеровский офицер остановил машину. Девушка предупредила их о засаде. Офицер повернул машину обратно и сразу же поехал в Деш, где поднял по тревоге весь гарнизон. Правда, ночью они не решились пускаться на розыски и поэтому начали поиски только на рассвете следующего дня.

Узнав о том, что в этих краях имеются партизаны, многие жители Ботицы захотели увидеть нас и поговорить. В конце концов некоторым из них удалось встретиться с нами, причем на эту встречу они пришли не с пустыми руками: один принес кукурузную муку, другой — кусок сала, третий — табак. Из рассказов жителей мы узнали о том, что в селе много мужчин призывного возраста, которые ни за что на свете не хотят идти в армию и бродят по лесу, прячутся. И лишь по ночам они тайком заходят домой, чтобы набрать еды и снова уйти в лес.

По вечерам мы и сами начали спускаться в село, где на околице встречались с его жителями. Сначала к нам выходили только мужчины, а потом и женщины и девушки. Всех очень интересовал вопрос о том, как сложится их судьба после войны. Они нисколько не сомневались, что скоро советские войска дойдут до их мест, освободят их, и тогда войне наступит конец. Мужчины просили нас достать им оружие, чтобы все население села могло присоединиться к партизанам.

Заводилой в селе был тридцатипятилетний мужчина по имени Петру.

— Достаньте нам оружие, — говорил он, — и мы все присоединимся к вам. Уйдем в горы, возьмем с собой женщин и детей, угоним весь скот. У вас есть радиостанция. Что вам стоит попросить ваше начальство прислать несколько десятков автоматов с патронами!

Я не мог сказать им, что наша рация не работает, так как у нас нет батарей питания. Разумеется, я не мог сказать им и того, что нас всего-навсего четверо. Ведь они были уверены в том, что нас тут много, целый отряд. В душе я хотя и слабо, но все же надеялся, что рано или поздно мы достанем батареи и тогда попросим Центр прислать нам оружие.

Поскольку Петру показался мне серьезным и решительным человеком, я решил довериться ему и попросить достать нам батареи для рации. После долгого обсуждения этого вопроса мы остановились на том, что он поедет в Марамарошсигет и попытается там достать батареи. Дал я ему и второе задание — узнать, нет ли в этих краях других партизанских групп, ведь их могли за это время здесь выбросить, учитывая тот факт, что с выходом Румынии из войны здесь складывалась обстановка, выгодная для действий партизан.

Петру с радостью вызвался выполнить оба моих задания, пообещав вернуться через неделю. Мы условились встретиться с ним высоко в горах у одинокого домика, в котором хозяин оставлял на зиму сено, чтобы было чем откармливать овец. Я снабдил Петру деньгами, и он ушел.

Группа Рекаи продолжала разведку местности.

На следующий день утром Маркович обратил внимание на то, что пастухи почему-то погнали свои стада вниз. Он спросил об этом одного из пастухов, и тот объяснил ему, что поступил строгий приказ согнать все стада с гор в долины. За невыполнение этого приказа грозило строгое наказание.

Посоветовавшись с товарищами, Маркович решил, что, отдавая такой приказ, гитлеровцы преследовали две цели: во-первых, они хотели обеспечить свою армию свежим мясом, которое могли реквизировать у населения в любой момент (в долинах у них стояли свои части), а во-вторых, они боялись, что партизаны готовят против них операции крупного масштаба, и делали все, чтобы оставить их без мяса.

Партизаны обратили внимание на то, что в то утро многие румынские крестьяне не явились на место встречи. Было решено усилить наблюдение и установить, что бы все это могло значить.

Партизаны разбились на три группы, каждая из которых должна была отправиться в определенном направлении. Маркович с Яни Кишем, Николаем и одним румынским парнем пошли в направлении Фернецея. Миклош Рекаи направился в Шугатагу. А четверо советских партизан с Шани Месарошем остались на горном плато, так как должны были поддерживать по рации связь с Центром.

Группа Марковича, дойдя до окраин Фернецея, встретилась с местными крестьянами, которые ушли в густой лес, росший выше населенного пункта. Крестьяне объяснили Марковичу, что им тоже было приказано согнать весь скот с гор в долину, но они не только не выполнили этот приказ, а напротив, сами ушли в лес и весь скот угнали с собой.

После разговора с крестьянами Маркович направился к убежищу, в котором лежал раненый Яни Ач. У Яни все было в порядке. Навестив его, партизаны вернулись на свою базу, где советские товарищи рассказали Марковичу, что Рекаи со своей группой все еще находится в Шугатаге и просит прислать к нему кого-нибудь на подмогу, так как хочет забрать больше продовольствия.

Маркович вместе с Яни Кишем, румынским парнем Дюркой и Шани Месарошем отправились в Шугатаг. Вел их Дюрка, который хорошо знал в этих местах каждую тропинку. Довольно быстро они благополучно спустились в село и встретились там с группой Рекаи.

Рекаи рассказал им, что в Шугатаге их приняли сердечно, что там ждут прихода Советской Армии и негодуют на бесчинства жандармерии. Продуктов им дали столько, что их нелегко будет унести в горы. Один хозяин подарил небольшой бочонок овечьего творога, который они спрятали в копне сена. Чтобы забрать его, потребуется не менее двух человек.

Яни Киш и Жига Пап пошли за творогом, но через полчаса вернулись с пустыми руками. Они доложили Рекаи, что на дороге их догнал крестьянин-румын, который сообщил, что в горах, где он брал сено, много жандармов. А сейчас в полукилометре отсюда он собственными глазами видел восьмерых жандармов, которые поднимались в гору.

Едва Яни успел доложить об этом, как послышались пулеметные очереди. Стреляли где-то в горах.

Партизаны бросились выручать товарищей, которые, видимо, попали в беду. Стрельба, пока они бежали, не только не прекратилась, но еще больше усилилась.

На опушке леса они увидели жандарма, который тоже заметил их, но принял за солдат, так как они были в венгерской форме. Знаками он показал, чтобы они не бежали кучей, а развернулись в цепь. Маркович и Киш подбежали к жандарму, и Яни, выхватив у него автомат, крикнул:

— Руки вверх!

Жандарм растерялся. Ведь он думал, что это свои, и, решив, что с ним шутят, не хотел поднимать руки. В следующий момент четверо румын уже набросились на него. Один сорвал с него ремень, другой — планшет, третий — две ручные гранаты. Больше того, с него сняли даже френч. Пошарили по карманам, но пистолета у жандарма не оказалось.

Ошеломленный, он так растерялся, что охотно ответил на все их вопросы. По его словам, в горах действовала сильная большевистская часть, которая мешала ведению боевых действий и должна была быть немедленно уничтожена.

— Откуда вы сюда пришли и сколько вас?

— С участка Вишки, семеро, но сюда созвали жандармов со всех участков и солдат.

— В каком направлении ушли остальные жандармы?

— Выше в горы.

— Веди нас туда!

Как только партизаны вышли на поляну, то сразу же увидели впереди себя рассыпавшихся в цепь жандармов, которые приближались к советским партизанам, находившимся за небольшим холмом.

Времени на раздумья у Марковича не осталось, нужно было действовать.

— Ударим по ним с тыла! — приказал Рекаи, и партизаны бросились вперед. Обезоруженный ими жандарм запричитал, умоляя не ходить туда, потому что их всех перестреляют. Пришлось не раз ткнуть его дулом автомата в спину, чтобы он живей пошевеливался.

Тут жандармы заметили партизан и оторопели на миг, но уже в следующую минуту они по команде открыли огонь.

Рекаи скомандовал:

— Огонь!

Стреляли из пяти автоматов. Расстояние до жандармов было еще довольно большим, чтобы вести меткий огонь.

Несколько жандармов не выдержали и обратились в бегство, но, опомнившись, вернулись на свои места.

Однако и этих немногих минут было достаточно, чтобы советские товарищи, за исключением одного, вырвались из окружения.

Тем временем Рекаи начал приближаться к скалам, за которыми начинался лес.

Лишь оказавшись среди деревьев, партизаны заметили, что среди них нет Яноша Полгара, Дьёрдя Ороса и двух румынских крестьян. Сначала они подумали, что те отстали или, быть может, ранены, но Шани Месарош сказал, что они раньше его вбежали в лес. Месарош и Пап из-за деревьев вели огонь по жандармам, прикрывая Марковича и Киша, которые вели разоруженных жандармов и потому двигались не очень быстро.

Осмотрев еще раз в бинокль всю поляну, Рекаи не увидел на ней ни одного партизана. Зато жандармы, снова рассыпавшись цепью, шли за ними.

Убедившись в том, что противник имеет численное превосходство, Рекаи принял решение отойти. Ругая на чем свет стоит жандармов, партизаны двинулись к месту, где они оставили продукты, надеясь, что туда подойдут и остальные товарищи, но там никого не оказалось. Тогда они ночью двинулись на свою базу, где у них хранился запас патронов. Преследовавшие партизан жандармы старались не выпускать их из виду.

Когда стрельба прекратилась и партизаны оторвались от преследователей, они продолжили допрос взятого в плен жандарма.

Вот что написано об этом допросе в дневнике Яноша Марковича:

Группа Рекаи двинулась по направлению к Фернецею, чтобы в том районе попытаться разыскать своих товарищей. Появление жандармов в округе и их нападение на партизан напугало местных жителей, поэтому на условное место, где они до этого встречались с партизанами, на этот раз пришли немногие: одни ушли в село и попрятались там по подвалам, другие скрылись в лесу.

Утром вернулся из разведки Дюри, который побывал в Шугатаге и кое-что разузнал о нападении жандармов на оставшихся на базе советских партизан, которые были заняты тем, что готовились к очередному радиосеансу с Центром. Радиста жандармы убили, а потом надругались над его телом, поставив двух румынских крестьян сторожить труп. Одним из них был тот самый крестьянин, который ухаживал за раненым Яни Ачем.

Далее партизанский разведчик рассказал, что нападение группы Рекаи на жандармов очень помогло советским товарищам. Всем им, за исключением убитого радиста, удалось вырваться из кольца и уйти от преследователей в северном направлении. Что же касается раненого Яни Ача, то его жандармы, кажется, не нашли.

Когда стали поступать регулярные известия о приближении советских войск к району, в котором мы находились, мы решили сами двигаться им навстречу. Наш небольшой отряд спустился в долину и шел километр за километром по живописнейшим местам. Флориш чувствовал себя хозяином положения: он первым вступал в переговоры с пастухами, доставал еду, снабжал нас новостями. С кем бы мы ни встречались, всем советовали угонять скот в горы, чтобы бегущие под напором Советской Армии гитлеровцы не могли забрать его себе. И очень многие местные жители следовали нашим советам.

Спустившись в долину, мы устроили короткий привал. И вдруг под одним из кустов я разглядел в бинокль странную группу людей.

Двое из них не то сидели на корточках, не то стояли на коленях, как это делают бегуны перед стартом на стадионе.

Третий полулежал, держа в одной руке осколок зеркала, а в другой — бритву. Щеки у него были намылены. Двое других лежали чуть в сторонке под кустом.

Увидев меня, они всполошились. Я подумал, что передо мной дезертиры. Кое-кто был в гражданской, одежде и шляпах, кое-кто — в выгоревшей немецкой форме. Сначала я поздоровался с ними по-венгерски, потом по-румынски, но они не ответили мне. Тогда я поприветствовал их по-русски, и от напряжения, застывшего на их лицах, не осталось и следа. Я крикнул летчику, чтобы он скорее подошел ко мне. Он подошел, но не один, а вместе с Флоришем.

Не желая играть в прятки и попусту тратить дорогое время, я открыто заявил, что мы партизаны, и тут же спросил, что они за люди.

Они односложно ответили, что бежали из плена. А сами не сводили глаз с моего русского автомата, планшетки, бинокля, а самое главное, с висевшей у меня на ватнике медали «Партизану Отечественной войны».

Переговорив между собой, они спросили меня, можно ли им присоединиться к нам. Я без промедления ответил согласием, но заметил, что русский летчик не одобрил моего решения, хотя и не возразил мне. Он очень настороженно отнесся к своим соотечественникам, бежавшим из гитлеровского плена.

Справедливости ради следует заметить, что в этой группе были различные люди. Подозрительным показался мне самый пожилой из них, мужчина лет пятидесяти пяти в гражданском. Остальные не вызвали у меня никаких подозрений.

Я объяснил им, что мы двигаемся навстречу наступающим советским войскам, и если они присоединяются к нам, то я потребую от них повиновения и строгого выполнения всех указаний, что в их же собственных интересах. Русские заявили, что они сами хотят как можно скорее встретиться со своими.

Мы продолжили свой многодневный путь, за время которого я лучше познакомился с нашими новыми друзьями. Особенно мне понравился высокий стройный мужчина лет сорока. У него было открытое лицо, говорил он мало, но всегда был весел и исключительно дисциплинирован. Когда мы останавливались на отдых, он первым добровольно вызывался в дозор. От моего внимания не ускользнуло, что к каждому моему заданию, каким бы оно ни было, он относился с полной серьезностью.

Он первым рассказал мне о том, как они впятером бежали из фашистского концлагеря. Четверо из них познакомились в лагере и уже там разработали план побега, пятый же, пожилой мужчина неизвестной им национальности, присоединился к ним во время самого побега. Его, собственно говоря, никто и не знает как следует. Возможно, что он из Бессарабии. Во всяком случае, мне посоветовали быть с ним поосторожней.

С увеличением нашей группы заметно возросли заботы о питании. Однажды Флоришу после долгих разговоров удалось уговорить одного крестьянина отдать нам бесплатно овцу.

Перед вылетом нам на покупку продуктов выдали небольшую сумму денег, но не в венгерских пенгё, которых тогда не оказалось в штабе, а в долларах — двести долларов пяти- и десятидолларовыми бумажками. Вот мы и хотели купить у пастуха овцу за пятерку. Однако он не хотел продавать овцу, да еще за незнакомые ему деньги, и потому решил отдать нам ее даром.

Флориш блаженствовал. Сердце и печень он искусно поджарил на костре, из кусочков мяса приготовил великолепный гуляш.

Дни шли за днями, и я все больше и больше проникался доверием к русским товарищам, особенно к тому, который сразу понравился мне. О себе русский рассказал, что он гвардии старший лейтенант, в плен попал раненым. Меня он по-дружески называл Степой и держал себя так, будто я приходился ему сыном.

Тот, которого я впервые увидел за бритьем, был чуть выше среднего роста, черноволосый крепыш лет тридцати. Он был очень дисциплинированным, но в то же время и очень замкнутым; чувствовалось, что он скрывает в душе какую-то тайну.

Но однажды он все же рассказал о себе: был партизаном, их группу сбросили под Одессой с разведывательным заданием, о выполнении которого они должны были сообщать в Центр по радио. Радисты их находились не в лесу, а жили в городе по фальшивым документам.

Однажды, когда он отнес материал для передачи в Центр радистам, на обратном пути его остановил гитлеровский патруль. Документов у него никаких не оказалось, и его посадили в лагерь, откуда он вскоре сбежал. Никто, даже товарищи, вместе с которыми он бежал из лагеря, не знали, что он партизан. Он и меня просил никому об этом не говорить.

Примерно в полдень мы спустились в долину, где я увидел крестьянский дом с покатой крышей. Мы были голодны и потому решили заглянуть в этот дом: может, нас там накормят.

В прохладные ночи и особенно перед рассветом Флориш, расхаживающий днем в рубашке, надевал мой офицерский френч, который никак не вязался с его домоткаными румынскими шароварами, но это нисколько никого не смущало. Так и сейчас он ходил в моем френче. Я быстро отобрал его у Флориша и, надев, направился к дому, предварительно сказав товарищам, чтобы они вошли в него только по моему знаку.

Подойдя поближе к дому, я почувствовал аппетитный запах гуляша. Оказалось, что хозяин во дворе варил в котле еду. Увидев меня, он отвесил низкий поклон и, поздоровавшись со мной на почти безукоризненном венгерском языке, сказал:

— Паприкаш уже готов.

— Очень хорошо, а то мы совсем проголодались, — ответил я ему, подумав: «Интересно, для кого же он сготовил паприкаш?» Я подал знак товарищам, чтобы они подошли.

Когда наша небольшая, но живописная по одежде группа оказалась во дворе, хозяин посмотрел на всех так, словно мы были привидениями.

— Может, вы не нас ждали? — спросил я, терзаемый любопытством.

Старик пробормотал что-то непонятное. С трудом мне удалось вытянуть из него, что утром на конной повозке мимо его дома проехали шестеро жандармов. Был у них даже пулемет. Они сказали, что ищут дезертиров, и приказали старику приготовить к их возвращению гуляш из баранины.

Мои ребята вовсю уплетали гуляш, и мне ничего не оставалось, как присоединиться к ним. Вскоре котел оказался почти пустым, а хозяин с ужасом смотрел на жалкие остатки на дне. Попрощавшись с хозяином, мы пошли дальше.

С самого утра мы — на горном плато. Конец октября, а мы валяемся на густой траве и греемся на солнце. Из своего замаскированного укрытия наблюдаем в бинокль за вершиной соседней горы, на которой заметили солдат. Это артиллерийский наблюдательный пункт гитлеровцев.

— Мы находимся непосредственно за линией фронта, — уверяет нас гвардии старший лейтенант.

Его точку зрения полностью разделяет и летчик-лейтенант. Мы советуемся друг с другом о том, переходить нам через линию фронта или здесь дожидаться прихода советских войск. В конце концов приходим к общему мнению, что второе решение более целесообразно.

Лежим на траве и наслаждаемся солнцем и тишиной. Даже не верится, что где-то недалеко идут бои.

И вдруг тишину разрывает воющий звук. Над нашими головами пролетают снаряды. Они рвутся где-то далеко, километрах в пяти от нас.

— Наши бьют! — с радостным лицом кричит гвардеец и вскакивает с земли.

Вслед за ним вскакиваем и мы, но снова наступает тишина. А этот единственный выстрел как бы является для нас предупреждением: «Мы идем!»

Оставаться дальше в горах мы не можем. Решаем спуститься в долину, где расположилось небольшое село, чтобы узнать там последние новости.

Темнеет, когда мы подходим к крайнему дому. Я иду первым. И вдруг замечаю пять фигур, идущих след в след. Все они вооружены винтовками…

Избежать встречи с ними уже невозможно. Я отвожу затвор автомата, а он почему-то не отводится. До незнакомцев всего несколько шагов. Заметив нас, они вдруг застывают на месте, однако за оружие не хватаются.

Оказалось, что это не солдаты, а бежавшие из концлагеря советские военнопленные. И на плечах они держат вовсе не винтовки, а толстые палки. И им, и нам сразу же становится легче.

Вместе отходим к кустам и начинаем разговор:

— Куда пробираетесь?

— К фронту, к своим.

— До него уже недалеко.

Наши новые знакомые все до одного молоды. Из концлагеря они убежали недавно. Мы советуем им остаться с нами, так как через несколько дней здесь будут русские, но они во что бы то ни стало хотят идти навстречу своим. Мы показываем им дорогу и расстаемся. Темнота поглощает их.

В центре села оживленно: слышны голоса людей, смех. Во многих местах горят костры, вокруг них стоят люди.

Выясняется, что причиной радости послужил уход гитлеровцев, оставивших заслон. Он, подорвав несколько телеграфных столбов, тоже ушел.

Примерно в полночь мы узнаем, что в Орадне уже русские. Это известие принес сельский лавочник, который спустился с гор, где скрывался вместе со своей многочисленной семьей. Стихийно началось веселье. Неизвестно откуда появилась палинка, молодежь начала петь и плясать.

Рано утром мы вышли в Орадну, чтобы встретиться там с советскими солдатами. На дороге увидели двуконную повозку, которая ехала в гору. Рядом шли несколько советских солдат. Как только они нас заметили, один из них крикнул:

— Стой! Кто идет?!

Через несколько минут мы радостно трясли друг другу руки. Курили венгерские сигареты, которыми они нас угостили.

— Немцы в горах есть? — спросили нас солдаты.

— Нет.

— Но мы все же посмотрим, — сказал их старший.

Они пошли дальше в гору, а мы продолжали спускаться вниз. По дороге догнали двух мужчин, которые тоже направлялись в Орадну. По одежде они были похожи на советских партизан. Они внимательно оглядели нас, особенно меня, так как кроме венгерских брюк на мне было все советское. Поздоровались мы по-русски.

— Партизаны? — спросил меня один из них.

— Да, — ответил я. — Парашютисты-десантники.

— Мы тоже, — проговорил крепкий партизан небольшого роста, озарив меня улыбкой. — А я тебя знаю! — вдруг воскликнул он. — Мы вместе воевали в отряде генерала Наумова. Даже в одном батальоне были. С тобой еще жена была, Ева. А тебя зовут Иштваном…

Это было так неожиданно, что я потерял дар речи, хотя и знал, что в Словакии и Карпатах должно находиться много знакомых мне партизан.

Пока мы шли, мой боевой товарищ по отряду Наумова рассказал, что их тоже забросили сюда на парашютах. Было это четыре месяца назад, и все это время их преследовали каратели. Группа почти полностью была уничтожена. Возможно, что они только вдвоем и остались.

Как только мы спустились в село, то решили в первую очередь доложить о себе органам НКВД. По обе стороны главной улицы расположились сотни советских солдат. Они отдыхали, закусывали. Тут и там дымили полевые кухни. Где-то играли на гармони. Летчик и гвардеец останавливались то у одной, то у другой группы солдат, которые буквально забрасывали их вопросами:

— Кто вы такие? Летчики? А где же ваш самолет?

— Так вы, товарищи, выходит, в плену были?

— А из каких ты мест? В какой части служил?

— Ты был под Сталинградом?

— Как же вы попали в плен? Неужели работали на фашистов?!

Я же так увлекся разговором с моим товарищем по партизанскому отряду, что не заметил, как мои ребята отстали. Оглянулся и увидел рядом лишь одного Флориша, который не отходил от меня ни на шаг. Я махнул рукой остальным, чтобы они поспешили за нами. Конечно, тогда я не думал, что больше никогда не увижу их.

Я спросил у солдат, где мне найти уполномоченного органов НКВД. Мне ответили, и в указанном крестьянском доме я нашел лейтенанта и нескольких солдат. Во дворе дома под присмотром одного солдата расположилось человек шестьдесят. Большинство из них были в гражданском, несколько человек — в старой, поношенной форме.

Мы вышли в комнату, где я коротко доложил лейтенанту о том, что являюсь командиром группы парашютистов-десантников, которая в свое время была выброшена в Трансильвании.

Молодой красивый лейтенант попросил сдать ему документы и оружие. Увидев мою партизанскую медаль, он попросил сдать и ее, заверив меня в том, что она не потеряется.

После разоружения лейтенант предложил мне выйти во двор и подождать. Спорить с ним не имело никакого смысла. Я прекрасно понимал, что людей, оказавшихся за линией фронта и не имеющих документов, советские контрольные органы обязаны проверить, а подозрительных задержать до установления личности и намерений. Через час всех нас пешком повели по дороге вслед за советскими частями. Командир части войск НКВД, полковник, и его заместитель, майор, шли в голове нашей колонны.

Мы вчетвером — я, Флориш и два советских партизана — старались идти в последнем ряду. Нашу колонну сопровождали четверо вооруженных солдат, все молодые, крепкие, вооруженные винтовками со штыками.

Многие советские солдаты, освобожденные из гитлеровского плена, старались подружиться с охранниками, и не без цели. Дело в том, что в ту пору освобожденных из вражеского плена не встречали объятиями, особенно здесь, непосредственно за линией фронта, где среди них могли оказаться и националисты, и предатели, служившие у гитлеровцев.

Впереди нас шел молодой грузин, бежавший из плена. Он все время пытался заговорить с нами, но мы неохотно отвечали ему. Каким-то образом он все же узнал, что я венгр, и однажды шепнул что-то одному из охранников на ухо. Позже я понял, что именно он ему сказал.

Вскоре был объявлен небольшой привал. Колонну остановили, и мы расселись вдоль кювета. Передо мной остановился молодой охранник, с которым шептался грузин, и начал внимательно разглядывать мои хромовые сапоги. Удовлетворенный своим осмотром, он сказал:

— Эй, венгр, снимай свои сапоги, поменяемся!

Я, покачав головой, улыбнулся молодому охраннику:

— Я не собираюсь меняться.

Солдат удивился, но грузин громко посоветовал ему:

— Да забери ты их у него!

Охранник, чтобы поддержать свой авторитет, начал настаивать, на что я спокойно ответил ему:

— А знаешь ли ты, что эти сапоги мне выдали в той самой армии, в которой тебе выдали ботинки. Видимо, командование решило, что мне нужно ходить в сапогах, а тебе — в ботинках. Командование знает, что оно делает, так что ходи уж ты в своих ботинках.

В это время командир дал знак двигаться дальше. Мы построились и пошли, и обмен так и не состоялся. Мой партизанский коллега слышал разговор с охранником, но промолчал, а чуть позже сказал охраннику:

— Товарищ солдат, а знаете ли вы, что хотели сделать? Вы знаете, у кого хотели отобрать сапоги?

— У кого? — испуганно спросил охранник.

— Он партизан! Командир группы парашютистов!

— Не может быть! — удивился охранник и с тех пор стал смотреть на меня совсем другими глазами.

В Надьбанье мы догнали штабное начальство. Дойдя до окраины города, остановились на отдых. Вдруг откуда-то появился русский майор.

— Кто из вас говорит по-румынски? — громко спросил он. — Нам нужен переводчик.

Я подумал, что еще никогда не выступал в роли румынского переводчика, но назвал себя. Майор жестом подозвал меня. Я не сомневался, что справлюсь: во-первых, за два месяца скитания по горам я выучил сотни три румынских слов, а во-вторых, в этом районе все румыны превосходно говорили по-венгерски.

Майор привел меня в красивую виллу, в прихожей которой нас ожидал высокий худощавый румын в гражданской одежде с повязкой на рукаву.

— Это судья, — объяснил мне майор. — Скажи ему, что он должен немедленно расположить на постой товарища полковника. И мне тоже нужна квартира. А еще пусть подыщет помещение, где можно расположить задержанных. Да пусть побеспокоится о продуктах для шестидесяти человек.

— Знаете венгерский?! — рявкнул я на судью.

Он так перепугался, что чуть не упал.

— Да, конечно, — пробормотал он.

— Тогда слушайте меня внимательно… — И я на чистейшем венгерском языке передал ему указания майора.

После этого мы с майором отправились на поиски жилья для полковника. Вилл здесь было много, большинство из них пустовало, так как их владельцы сбежали, хотя были и такие, кто остался. Мы подыскали неплохую виллу для полковника Махонина. И здесь мой венгерский пригодился как нельзя более кстати.

— Скажи хозяйке, — повернулся ко мне майор, — чтобы она нагрела воды для купания ребенка.

Хозяйка выслушала это распоряжение, и глаза ее от удивления широко раскрылись, но тут в дом вошла молодая русская женщина с полугодовалым младенцем на руках. Вслед за ней вошел ординарец с вещами. Оказалось, что эта женщина — жена полковника.

— Ну теперь поищем место и для себя, — сказал мне майор.

Я не обратил внимания на множественное число, так как считал, что меня это нисколько не касается.

Спустя несколько минут мы позвонили у ворот красивой, построенной в современном стиле виллы. Хозяевами дома оказалась молодая супружеская пара. Муж, мужчина лет тридцати пяти, работал здесь врачом. Жена его, хрупкая красивая женщина, была венгеркой по национальности. Открывая нам двери, она чуть заметно дрожала.

Мне пришлось снова демонстрировать свое «знание» румынского языка.

— Скажи хозяйке, что нам нужна комната дня на два.

— Вы венгр? — тихо спросила меня женщина, удивленная тем, что я заговорил с ней по-венгерски. Удивилась, но отнюдь не обрадовалась. Я же побаивался разоблачить себя перед майором: ведь говорил-то я по-венгерски, а не по-румынски. Хозяйка предоставила в наше распоряжение просторную красивую комнату с отдельным входом.

Майор кивнул в знак согласия, и мы остались в комнате. Прежде чем уйти, хозяйка просила меня не стесняться и позвать ее, если нам что-нибудь понадобится.

В комнате, в которой мы расположились, стояли большой красивый письменный стол, уютное массивное кресло, торшер, канапе, кресла для отдыха, ломберный столик и книжные полки. Пол устилал дорогой ковер, а на стенах висели картины.

Майор опустился в кресло, стоявшее у стола, и предложил мне жестом сесть в другое. Он закурил, угостил меня, а затем, подперев голову руками, спросил:

— А теперь скажи мне откровенно, кто ты такой?

Я невольно улыбнулся, так как и сам не знал, как мне себя представить. Затем, глубоко вздохнув, я коротко поведал ему историю своей жизни.

Начал я, что называется, с Адама и Евы: вспомнил домик отца-железнодорожника, службу в венгерской армии, фронт, плен, партизанскую школу до службы в партизанском отряде. Упомянул я и о том, что сначала воевал в отряде генерала Наумова, а затем коротко рассказал о трагедии нашей десантной группы.

Майор, не перебивая, выслушал, глядя на меня несколько недоверчиво, а потом спросил:

— Кого ты знаешь из Штаба партизанского движения Украины?

Я перечислил несколько имен, начав с генерал-лейтенанта Строкача.

— Где ты получал топографическую карту перед вылетом на операцию?

Я точно назвал этаж и комнату, не забыв указать, что выдала мне карту седоволосая женщина-офицер. И тут майор встал и, по-дружески обняв меня, сказал:

— Все правильно. Будешь жить со мной, работать будем вместе. Где твои родные живут?

Я объяснил, в какой части Задунайского края жил.

— Мы как раз туда и двигаемся, — улыбнулся майор и попросил позвать хозяйку.

Хозяйка не заставила себя ждать. Майор спросил ее, не найдется ли в доме чего-нибудь поесть.

— Я могу подать холодное мясо, масло, молоко, — с готовностью ответила хозяйка.

— Хорошо, — кивнул майор.

Через несколько минут хозяйка снова появилась, неся большой серебряный поднос, на котором стояла еда, покрытая белоснежной салфеткой. На фаянсовых тарелочках лежала холодная свинина с белым хлебом. Майор одним движением руки пододвинул поднос ко мне.

— Я уже обедал, — сказал он. — Ешь, это я для тебя просил.

Хозяйка вышла из комнаты, и только тут я обратил внимание на то, что моя соотечественница даже не подумала подать два прибора, да и еды было приготовлено только на одного человека.

Я не заставил себя уговаривать и, следуя старому партизанскому обычаю, принялся за еду.

В дверь постучали. Вошел молодой охранник, который хотел поменяться со мной сапогами. Он доложил майору, что принес документы задержанных.

Майор отпустил солдата, а сам развязал мешок и высыпал на канапе его содержимое — много аккуратно перевязанных шпагатом сверточков.

— Ну смотри, где тут твое, — сказал майор.

Я быстро нашел свой узелок, в котором все было в целости и сохранности, и приколол себе на грудь партизанскую медаль. Тут же была и моя планшетка с картой. Оружие мне не отдали.

Так я начал работать в советской воинской части, которая двигалась по направлению к Венгрии.

Однажды поздно вечером к нам в комнату вошел лейтенант НКВД.

— Товарищ Декан, прибыла ваша группа! — доложил он.

Сердце мое взволнованно забилось. Сначала я обрадовался, но потом меня одолели сомнения: ведь местные жители ранее рассказали о гибели семи парашютистов. А может, их сведения были неверными?

— Где они? — взволнованно спросил я.

— Недалеко отсюда, в одном из домов. Они только что прибыли и спрашивали о вас. Сказали, что они из вашей группы. Пойдемте, я проведу вас к ним.

С таким волнением я никогда в жизни не ходил ни на одну встречу, ни на одно свидание.

«Кто же уцелел? Сколько их?» — бились в голове тревожные мысли. Я даже спросил об этом лейтенанта.

— Кажется, их двенадцать человек, — ответил он мне.

Я не поверил собственным ушам: ведь это означает, что все живы. По дороге я не шел, а бежал. Лейтенант прекрасно понимал мое состояние. По его лицу я понял, что он тоже очень рад такому повороту дела.

Я вошел в комнату. Горела такая тусклая коптилка, что было трудно рассмотреть лица находившихся здесь людей. Я вглядывался в них, ища Шандора Ихаса Ковача, Геллена, Лайоша Корожа и остальных моих товарищей, а увидел Миклоша Рекаи и Яноша Марковича.

Ребята подошли ко мне, начали обнимать, а я стоял и не знал, что мне делать: смеяться от радости или плакать.

«Как ребята из группы попали сюда? Почему лейтенант сказал, что прибыла моя группа?»

Рекаи и Маркович терпеливо ждали, когда я приду в себя. Они не могли понять, что я до сих пор ищу среди них Ихаса, Корожа, Шифера.

Лишь постепенно до меня дошло, что в партизанской школе мы действительно находились в одной группе с Рекаи, Месарошем, Поларом. Их я оставил на киевском аэродроме. Они должны были вылететь ко мне после моего вызова по радио. И хотя я их не вызывал, они здесь.

— Я же тебе говорил, что найду тебя… — проговорил Маркович.

Советские партизаны подошли к нам поближе. С ними я не был знаком в школе. Лишь позже я узнал, что командование создало новую группу во главе с Рекаи, что комиссаром в ней стал Маркович, что им было приказано разыскать меня и мою группу…

После небольшого замешательства, когда прошло волнение первых минут, начались рассказы. Рекаи рассказал о своей группе и о том, что они опознали меня по описанию румынского священника и передали в Киев, что четверо из моей группы живы.

Через несколько минут Рекаи загадочно отвел меня в дальний уголок и, достав из планшетки крохотный сверточек, протянул его мне со словами:

— Это тебе от Евы. Она здорова, целует тебя. Просила обязательно передать тебе это.

Дрожащими пальцами я разорвал нитку и развернул бумагу, в которой оказался кусок пенькового фитиля.

— Больше она ничего не передавала? — спросил я.

— Нет, ничего.

— Она здорова?

— Здорова. Она вместе с нашей группой ездила на занятия по минному делу. Ева стала хорошим сержантом, — пошутил Рекаи.

«Какое счастье, что она жива и здорова, — с облегчением подумал я. — Если бы с ней что-нибудь случилось, Мики не стал бы скрывать». Я не сказал Рекаи, что именно меня интересует. Когда я улетал на задание, Ева была в положении. Мы много говорили о нашем будущем сыне. Я нисколько не сомневался, что так и будет. По моим подсчетам, сейчас она должна была быть на пятом месяце. «Выходит, пока никто не заметил, что она беременна… Пока я вернусь, она уже родит мне сына, а к тому времени и война кончится».

На следующий день мы поселились с Рекаи в одном доме.

Оружие пока не вернули и группе Рекаи, хотя мы свободно расхаживали по селу. Особых дел у нас не было, и мы проводили время в разговорах, не забывая даже о мелочах.

Янош Маркович рассказал, что их группа должна была вылететь в комитат Боршод, но, когда Шандор Ногради спросил его, не хочет ли он полететь в Трансильванию на поиски моей группы, Янош выбрал последнее.

Флориш Фаркаш, верный и преданный друг, сопровождал нас, хотя деревня, в которой жила его мать, уже давно осталась позади. Я решил, пусть он идет вместе с нами, пока мы не доложим о нем полковнику Погребенко из штаба 4-го Украинского фронта. Но как только мы начали удаляться от гор, Флориша охватила тоска по родным местам, и он все чаще и чаще стал заговаривать о том, что ему хотелось бы вернуться в родное село. За два месяца скитаний по горам я настолько привязался к этому мужественному парню, что расстался с ним с явной неохотой.

Дни шли за днями, и я все чаще и чаще атаковал майора просьбами направить нас в штаб 4-го Украинского фронта, куда мы должны были явиться для доклада. Майор просил нас не спешить, тем более что мы и без того двигались в направлении Венгрии. 4-й Украинский тоже наступает, так что мы ничего не потеряем, если еще немного подождем. Он сказал также, что они уже сообщили куда надо о том, что мы находимся здесь, и теперь надо ждать, пока придет ответ.

— Куда вы пойдете? — спрашивал нас майор и сам же отвечал: — Никаких документов у вас нет. Выдать вам новые мы пока не можем, а без них вас задержит первый же патруль, и вы снова попадете к нам.

Пришлось нам смириться с нашей судьбой. Мне очень хотелось встретиться с Евой. Я так давно ее не видел, что порой мне стоило некоторого труда представить ее. Запомнились только ее голос и глаза. Единственное, что меня утешало, было то, что она в Советском Союзе, и в положении ее на фронт не пошлют.

Откуда мне было тогда знать, что 20 октября, когда я встретился с советскими солдатами, Ева улетела на задание куда-то в Словакию, чтобы разыскать там группу Шандора Ногради.

В начале августа 1944 года в результате победоносного наступления Советской Армии во временно оккупированных гитлеровцами странах происходили значительные изменения.

В первой половине августа в Словакию, Карпаты и Трансильванию одна за другой были заброшены советские, венгерские и чехословацкие партизанские группы.

Наиболее благоприятной для дальнейшего развития партизанского движения обстановка была в Словакии, где движение Сопротивления широко развернулось. Неплохой была атмосфера и в Карпатах, а вот в Трансильвании в то время все еще не было местных групп Сопротивления.

6 августа в Словакию вылетели группы Егорова и Волянского, а на следующий день — группа Величко. Величко и Волянский ранее сражались в отряде генерала Наумова.

С июля по сентябрь 1944 года Штаб партизанского движения Украины выбросил только в одной Словакии 400 партизан-десантников.

8 августа в Карпаты вылетела группа Дюлы Усты, в тот же день в горы Бюкк вылетела группа Мартона Сёни. Она-то и была, по сути дела, первой партизанской группой, выброшенной непосредственно на территории Венгрии.

Вслед за тем 20 августа в Трансильванию вылетела группа Декана, 25 августа — группы Прищепы и Шандора Хорвата, а спустя еще около месяца — группа Рекаи.

23 августа 1944 года румынские войска повернули оружие против гитлеровцев, что ускорило продвижение советских войск в Румынии и в направлении Венгрии.

29 августа увенчалось успехом Словацкое национальное восстание, а 9 сентября болгарская армия и партизаны повернули свое оружие против гитлеровских фашистов.

В тот критический период Хорти и его приближенные сделали все от них зависящее, чтобы не дать возможности пламени Словацкого национального восстания перекинуться на венгерскую территорию.

Венгерский генеральный штаб и жандармерию очень беспокоили происходящие события. Об этом свидетельствует и приведенный ниже документ от 8 августа, в котором затрагиваются вопросы взаимодействия немецкой, венгерской и словацкой жандармерии.

Крах гитлеровского блока, события в Болгарии и Словакии не могли не оказать влияния на Венгрию. В некоторых районах страны росло сопротивление оккупантам. Это касалось, главным образом, промышленных и шахтерских районов, где возникли самостоятельные партизанские группы. Партия, ушедшая в подполье, проводила большую работу по сплочению всех демократических сил на борьбу за свержение хортистского режима. Под руководством партии партизанские группы начали действовать и в самом Будапеште.

Хорти срочно искал выхода. 27 сентября 1944 года он, воспользовавшись посредничеством командира партизанского отряда Волянского, направил в Москву своего личного представителя жандармского генерала Габора Фараго, Домонкаша Сентивани и графа Гезу Телеки, которые перешли словацкую границу у села Огач.

Все свидетельствовало о том, что в Венгрии назревает решительный перелом и что через несколько дней венгерский народ также повернет свое оружие против Гитлера и примкнет к лагерю народов, которые борются против фашизма.

Политическая и военная обстановка требовали, чтобы загранбюро Венгерской коммунистической партии и Штаб партизанского движения Украины были готовы к назревающим событиям. Все внимание было приковано к соседней с Венгрией Чехословакии. Было ясно, что именно с этой базы нужно расширять рамки восстания, опираясь в первую очередь на рабочих и шахтеров. На словацкой территории в словацких, советских и венгерских отрядах и группах сражалось много венгров. Возникла необходимость собрать их всех вместе и создать единое национальное формирование, которое можно было бы послать в Венгрию.

В партизанской школе в Светошино находились несколько сот венгерских партизан, которые ждали, когда их пошлют на задание, а в лагерях для военнопленных тысячи венгров были готовы по первому зову поехать на родину.

Штаб партизанского движения Украины и загранбюро ЦК партии поручили эту задачу Шандору Ногради, который сразу же приступил к ее выполнению.

Прилетев в Москву, я получила от загранбюро нашей партии радиошифр, инструкции и личное письмо для Шандора Ногради. Затем в течение трех дней я проходила переподготовку по радиоделу.

Последний раз в Москве я была в декабре 1943 года, когда вместе с девятью товарищами направлялась в отряд генерала Наумова. И хотя с того времени не прошло и года, изменении было много, в том числе и в моей жизни. Я вышла замуж и, хотя не знала, жив мой муж или нет, улетала на выполнение второго в своей жизни боевого задания.

В Москве тоже произошло много изменений: с улиц исчезли зенитки, а из парков и скверов — аэростаты воздушного заграждения, а жители столицы заметно повеселели. По всему их поведению было видно: они уверены в том, что их родина одержит победу в войне.

Находясь в городе, я навестила свою подругу детства, побывала в школе, в которой училась. За несколько дней пребывания в столице я по-настоящему почувствовала, какая это честь — быть партизанкой. Моя тетушка рассказала мне, что моя слава распространилась даже на нее: стоило ей где-нибудь упомянуть, что ее племянница — партизанка, как она получала поддержку. Школа тоже следила за своими учениками, воевавшими на фронте, навещала их родных. Как ни хорошо было мне в Москве, я очень спешила вернуться обратно в партизанскую школу. Пять дней пришлось мне ждать летной погоды, и, не дождавшись, я наконец села на поезд и через два дня, то есть немного быстрее, чем в декабре 1943 года, была в Киеве.

С вокзала я сразу же поехала в партизанскую школу, но было уже поздно: группа товарища Ногради 8 октября вылетела на задание. Мне лично Ногради просил передать, чтобы я как можно скорее вылетела вслед за ними и что они будут в Словакии недалеко от границы с Венгрией.

Когда я пришла в Штаб партизанского движения Украины, мне показали радиограммы, полученные от Шандора Ногради. Из них я узнала, что группа Ногради благополучно приземлилась в районе аэродрома «Три дуба», где сразу же приступила к выполнению полученного задания.

10 октября от Ногради поступила такая радиограмма:

Вслед за этой радиограммой за один день было получено еще несколько. Вот они.

15 октября в партизанской школе с быстротой молнии распространился слух о том, что Миклош Хорти выступил по будапештскому радио с заявлением о капитуляции Венгрии. Собравшись группами, все обсуждали эту неожиданную новость. Мы положительно оценили этот факт, хотя нашлись и такие, кто почти раскис и недовольно ворчал: выходит, мы напрасно учились в партизанской школе и никакого боевого задания не получим, так как войска Советской Армии быстро пройдут те 150 километров, которые отделяют их от территории, охваченной Словацким национальным восстанием. Тем товарищам казалось, что войне пришел конец.

Однако вечером того же дня командование сообщило нам новые сведения. Венгерский фашист по фамилии Салаши взял власть в свои руки. Советские товарищи спрашивали у нас, кто такой Салаши, но никто из венгров не знал этого.

Вскоре выяснилось, что наше положение нисколько не изменилось.

Радиограммы, получаемые от Шандора Ногради, свидетельствовали о том, что борьба обострилась. Ногради торопил с объединением венгерских групп, так как предполагал, что гитлеровское командование, оккупировав Венгрию, может нанести удар по восставшим.

Положение изменилось настолько, что было невозможно предугадать, когда именно гитлеровцы нападут на Словакию. Однако долго ждать не пришлось. 19 октября танковая дивизия СС появилась в районе Римасомбата и Йошвы. Всего же на подавление Словацкого национального восстания было брошено восемь немецких дивизий.

Ногради торопил с переброской на базу венгерских групп.

В это время Штаб партизанского движения Украины по распоряжению сверху поручил осуществлять общее командование всеми партизанскими группами в Словакии полковнику Погребенко.

В штабе делалось все возможное для того, чтобы выполнить просьбы, поступавшие от командиров групп, действовавших в тылу врага, однако не все просьбы и не всегда выполнялись из-за отсутствия времени или возможностей. Об этом свидетельствуют радиограммы из Центра.

20 октября под вечер, когда я уже не думала о том, что мы можем сегодня улететь, за мной в Штаб партизанского движения Украины приехал мотоциклист-посыльный. Меня он разыскал в столовой и передал мне приказ садиться с ним на мотоцикл и ехать на аэродром, так как через час я должна была уже вылететь в Словакию. Полученные в Москве инструкции и радиошифр я постоянно носила с собой в планшетке. Вбежав в свою комнату, я быстро сунула в сумку смену белья и сказала хозяйке:

— Все вещи оставляю вам!

Начальник школы раздобыл мне автомат с несколькими дисками и пистолет. У меня даже не было времени попрощаться с ребятами, да, по правде говоря, и не с кем особенно было прощаться, ведь все мои старые знакомые, за исключением нескольких, давно разъехались.

Когда я приехала на аэродром, пилот уже запустил моторы. Оказалось, что ждали только меня. Кроме меня в самолете было еще два пассажира — немец в советской форме с орденом Красной Звезды на груди и английский офицер с красивым и на удивление маленьким парашютом. Я так устала, что, надев парашют, сразу же прилегла и заснула.

Проснулась я, когда мы пролетали над линией фронта, от лая зениток. Английский офицер сунул мне в руку красивое красное яблоко. Откусив от яблока кусок, я как-то сразу успокоилась и без особого страха стала смотреть в иллюминатор на разрывы зенитных снарядов. Часов в одиннадцать наш самолет спокойно приземлился на аэродроме Три Дуба. Мы сошли на землю. Ночь была тихой. Персонал аэродрома безмятежно спал на лавках, а на единственном в помещении столе стояла бутылка с надписью «Боровичка».

На аэродроме мы сели в военную машину, вел которую молчаливый шофер в словацкой форме.

Мы проехали через несколько городов и сел. Нигде ни огонька. Машина ехала с затемненными фарами, иногда освещая на крутых поворотах стены домов. Дома были все целые. Это меня очень удивило, ведь я так привыкла к развалинам, взорванным мостам и разбитым дорогам. Здесь же, как мне показалось, царили мир и покой. В каких-то селах мы останавливались, и шофер куда-то исчезал. Уже рассвело, когда мы приехали в Банска-Бистрицу. Здесь было много солдат, но почти все они шли либо с кирками, либо с лопатами. Гражданское население эвакуировалось из города. Кое-где виднелись противотанковые ловушки.

Видимо, и здесь нет мира! Я уже по Москве и по Иваново знала: раз идут солдаты с лопатами, значит, враг где-то рядом…

Наша машина остановилась перед штабом восстания. Повсюду — военные, гражданские, советские солдаты и много партизан в кожаных куртках и пальто, но больше всего словацких офицеров. Вооружение самое различное.

Я пошла разыскивать представителя Штаба партизанского движения Украины.

В просторной комнате меня принял словацкий офицер. Я представилась и сказала, что ищу Шандора Ногради. Офицер ответил мне, что он слышал о таком, но не знает, где именно он находится в данный момент. Пообещал разыскать, а пока предложил мне позавтракать, дал книжку с талонами на питание и объяснил, где у них находится штабная столовая.

В столовой завтракали словацкие офицеры, которые как-то странно посмотрели на меня. Они спросили, откуда я. Когда же я рассказала, что ночью прилетела из Киева, они еще больше удивились и спросили:

— И оттуда сюда присылают таких юнцов?

Оказывается, они приняли меня за парня. И не удивительно, так как волосы у меня были коротко подстрижены, одета я была по-мужски, на голове — казацкая кубанка. Откуда им было знать, что в моей полевой сумке рядом с секретными бумагами лежало женское белье.

Меня угостили прозрачной палинкой, от которой приятно пахло хвоей. Я немного выпила, и мне сразу же сделалось тепло.

Офицеры смотрели на меня с улыбкой. Оказалось, что я прилетела не вовремя, так как попасть в Венгрию с каждым днем становится все труднее и труднее: на границе стоят не венгерские, а немецкие солдаты. До сих пор венгры не вмешивались в дела Словацкого национального восстания, но теперь положение изменилось.

«Ну и попала же я в переплет, — решила я про себя. — Ногради с группой находится в Венгрии, а я не могу туда добраться».

Быстро позавтракав, я снова пошла в штаб.

— Ева! Ты как сюда попала?! — вдруг услышала я чей-то голос, когда поднималась по лестнице, и не поверила своим глазам: передо мной стоял мой московский знакомый, немец по национальности.

— Из Киева прилетела, — пробормотала я. — А ты что здесь делаешь?

— Работаю радистом при штабе. Пошли к нам! Правда, к радистам посторонним заходить воспрещено… Ты подожди меня здесь, я быстро закончу!

Я села в прихожей и невольно подумала о том, что мне все же везет: вот встретила Курта. Курт помог мне разобраться во всем. Оказалось, что группа Ногради от Волянского перешла к Величко. Он сразу же посоветовал мне поехать в Дивень, где находился отряд Величко. Там же, по его мнению, должен быть и Ногради. Мне дали машину и сопровождающего.

В Дивень я приехала под вечер. Все село было забито партизанами. Меня послали в здание школы, где в большом зале на нижнем этаже лежали какие-то тюки, покрытые брезентом, а рядом сидел, как ни в чем не бывало, Янош Мольнар. Ну наконец-то хоть кто-то из группы Ногради! Я подбежала к Мольнару.

— Где Ногради? — спросила я его.

— Не знаю. Меня оставили здесь охранять снаряжение, а сами ушли… И вот уже третьи сутки от них ни звука. А тут, как назло, гитлеровцы наступают. Я даже поесть не могу отойти. Но не бросили же они меня, как ты думаешь?

Оглядевшись, я спросила, где располагаются радисты. Среди них я надеялась найти кого-нибудь из знакомых и не ошиблась. Радисты занимали маленький домик в саду. Отыскались двое знакомых радистов. Когда я сказала им, что ищу Ногради, они заулыбались мне, будто новичку.

— Найти его будет нелегко… Может, он у Величко, это неподалеку. Величко ты должна знать: он был у Наумова в отряде. Может, и Ногради уже там.

Я попросила их запросить Величко об этом по радио, но они не смогли выполнить мою просьбу, так как был получен строгий приказ не вести никаких переговоров без разрешения начальства, да и рации были все упакованы, кроме одной, которая работала только на прием.

— У нас сейчас уже не отряд, а целое соединение, а сначала нас было всего пятнадцать человек, — похвастались радисты.

Следуя их совету, я разыскала командира партизанской бригады подполковника Величко. Его штаб располагался в старом замке километрах в шести от Дивеня. В штабе царила обычная суета: сновали взад и вперед посыльные и разведчики, уставшие и злые.

Когда Величко доложили обо мне, он сам вышел мне навстречу.

Я его сразу же узнала. Мне вспомнилась украинская степь, засыпанная снегом. Длинная вереница партизанских повозок. После нескольких дней боев мы наконец-то двигались спокойно, меся ногами грязь со снегом. Я несколько поотстала от своей группы, шла одна и вдруг увидела группу разведчиков. Они были на лошадях и вели за собой несколько запасных лошадей. Я попросила у них одну лошадь. Разведчики ответили, что они могут дать мне даже две, потому что лишние кони их только стесняют.

Я взяла двух лошадей, решив отдать вторую Пиште, который устал не меньше меня.

Взобравшись на одну из лих, я поехала рысью вдоль колонны повозок. На одной из повозок лежала больная девушка. Подъехав к ней, я захотела сказать что-нибудь приятное, чтобы приободрить ее. И тут неожиданно передо мной появился Пишта. Он очень обрадовался и мне, и лошади. Вынув из кармана несколько красных яблок, он протянул их мне со словами:

— Смотри, что я тебе принес!

Одно яблоко я сунула в руку больной.

Рядом с повозкой верхом на лошади ехал краснолицый мужчина, похожий на командира. Посмотрев на меня, он спросил:

— А себе-то вы оставили?

Так я познакомилась с Величко. Он поинтересовался, кто мы такие, и весь тот день провел вместе с нами. Расстались мы друзьями.

— Если нужна будет помощь, приходите ко мне в отряд вместе со своими венграми.

С тех пор я с ним не встречалась, а вот теперь решила обратиться за помощью. Величко принял меня по-дружески. Рассказал историю создания бригады, которая выросла от пятнадцати человек до нескольких тысяч. Словацкий национальный совет оказывал всяческую поддержку советским партизанам. Местное население встречало их радушно. Отряды быстро росли.

Но так было в прошлом, а сейчас гитлеровцы теснят партизан со всех сторон. В штаб бригады поступают тревожные сообщения.

— С юга, со стороны венгерской границы, наступают немцы, — продолжал рассказывать Величко. — На северо-востоке, в районе Понрад-Игло, сосредоточиваются две гитлеровские дивизии… Если придется отходить, уйдем в горы, а оттуда снова свалимся врагам как снег на голову, как когда-то на Украине. Если не найдете своего Ногради, останетесь с нами. Не бродить же вам одной по белу свету.

В душе я была согласна с Величко, но мне хотелось обязательно разыскать Ногради. При одной мысли о нем я крепче прижимала к себе полевую сумку, где у меня лежали шифр и письмо для Ногради.

Величко обещал мне помочь в поисках Ногради. Я пошла в соседнюю комнату, чтобы почистить свой автомат.

Пока я занималась чисткой, в комнату вошла элегантно одетая женщина, похожая на аристократку.

Я взглянула на ее руки и заметила, что ногти у нее накрашены, как будто она только что вышла от маникюрши.

— Как она сюда попала? — спросила я у одной из советских партизанок.

— Это сама графиня, — засмеялась в ответ девушка.

— И что она здесь делает?

— Партизанит.

С Величко я встретилась за ужином. Должна заметить, что опасности нисколько не повлияли на аппетит партизан.

Величко громогласно представил меня всем собравшимся в столовой и заявил, что я его гостья. После этого каждый из присутствующих захотел что-нибудь сказать мне, пошутить.

— Скажите, вы, наверное, с пеленок в партизанах?

В их глазах я была шестнадцатилетней девчонкой.

За ужином партизаны немного выпили. Хотя я протестовала и говорила, что не пью, мне все равно налили.

Затем Величко сообщил, что мы должны попрощаться с графиней, добровольно вызвавшейся сопровождать раненых в Киев.

— С аэродрома. «Три дуба», — шепнул мне словак, сидевший рядом со мной, — вывозят на самолетах раненых и семьи руководителей восстания.

Я устала, а тут еще от вина у меня разболелась голова, поэтому я вышла из столовой, где, по сути дела, ужин давался в мою честь, и, войдя в другую комнату, спросила у часового, где здесь можно отдохнуть. Он показал мне на широкую двуспальную кровать. Поставив свой автомат в угол, я сняла шинель и, положив полевую сумку под подушку, а ремешок от нее намотав на руку, легла и заснула глубоким сном.

Когда я утром открыла глаза, то увидела возле кровати часового.

— Командир меня поставил сюда и приказал, как только вы проснетесь, сразу же разрядить пистолет, который лежит у вас под подушкой.

«Ну и ну», — подумала я.

Позже мне рассказали, что я, уйдя с вечера и укладываясь спать, положила под подушку заряженный пистолет. Все это видел часовой. Он доложил обо всем Величко:

— Вновь прибывшая партизанка легла спать, зарядив пистолет и заявив, что застрелит каждого, кто к ней подойдет. Мне кажется, товарищ командир, что она пьяна.

Так ко мне был приставлен персональный часовой, который всю ночь следил за тем, чтобы, проснувшись, я не открыла стрельбы.

Утром меня позвал к себе начальник разведки, чтобы поговорить со мной.

Он сообщил мне, что партизанам, по-видимому, не удастся удержать здесь фронт и они отойдут в горы. Хорошо, если бы и я пошла с ними, а не искала Ногради, который рано или поздно тоже уйдет в горы. В отделе у него уже есть одна разведчица, которая великолепно действует: она не раз ходила в тыл к немцам и всегда возвращалась оттуда с ценными сведениями. Работа у меня будет интересной: всегда идти впереди войск, ходить в тыл к немцам и к венграм.

Однако я стояла на своем: мне нужно разыскать Шандора Ногради.

Видя, что переубедить меня не удалось, начальник разведки ушел, и я осталась одна в приемной Величко.

«Что же мне теперь делать?» — печально подумала я и на всякий случай решила проверить документы в полевой сумке. Там все было на месте. Вот только автомата не оказалось. И тут я вдруг ни с того ни с сего разрыдалась. Вокруг меня собрались люди, а я плакала и причитала:

— Отпустите меня отсюда! Отпустите! Я должна найти Ногради! Отдайте мне мой автомат!

Величко доложили, что его гостья рыдает. Он позвал меня в кабинет, но я и там продолжала плакать. Вошла графиня и начала меня утешать.

— Хорошо, не плачь. Так и быть, отпустим тебя. Правда, она может уйти? — обратилась графиня к Величко.

Величко вызвал к себе адъютанта и при мне приказал ему:

— Пришлите ко мне надежного словацкого офицера, который хорошо знает эти места. Дайте ему машину, и пусть он возит мою гостью до тех пор, пока не найдет Ногради. Оружие ей верните немедленно!

Через несколько минут я уже сидела в открытой спортивной машине. Моим сопровождающим оказался высокий симпатичный офицер-словак. Он был не ахти как любезен со мной, но выбора у меня не было.

Мы выбрались на шоссе и, проехав с километр, остановились. Оказалось, что в машине что-то сломалось, и офицер начал ее чинить. Прошел час, второй, третий, а наша красная машина все не заводилась. Мне казалось, что она так никогда и не заведется. Я решила голосовать, чтобы уехать на другой машине. К нам приближалась легковушка. Я видела еще издалека, что все места в ней заняты, а на багажной сетке полно вещей, и все же подняла руку. Когда машина проехала мимо меня, так и не остановившись, я разглядела, что в ней сидел Ногради. Я побежала следом и громко закричала. Меня услышали, остановили машину. Из нее вылезли Хозе, Ногради, Мольнар. Узнав меня, они крепко пожали мне руку.

— Ну наконец-то ты прилетела! — нараспев проговорил по-венгерски Хозе. — Ты — заблудший ребенок!

Меня посадили в машину, и мы покатили в Жойом.

Выяснилось, что на этой машине они ехали из Дивеня в Жойом, куда в результате наступления гитлеровцев переместилась группа Ногради.

Ногради внимательно прочитал письмо, которое я ему передала.

— Со многим мы уже опоздали, — проговорил он с раздражением. — К сожалению, создать сильную венгерскую группу до сих пор так и не удалось. Поскольку гитлеровцы наступают, все словацкие части перешли к обороне. А ведь именно сейчас, как никогда, важно перебросить в Венгрию мощные партизанские отряды, которые были бы способны расчленить силы гитлеровцев и вдохновить на борьбу венгров… Необходимо немедленно перебросить эти группы, тогда и мы можем быть готовыми к переходу на территорию Венгрии. Правда, сейчас сделать это будет нелегко.

Хозе срочно передал в Центр радиограммы, в коротких перерывах между работой упрекая меня за то, что я не захватила с собой запасных ламп.

Утром 27 октября мы выехали из Старе-Гори по направлению к Турецу. Здесь наша группа разделилась на две части, одну из которых возглавил Ференц Келети.

Дорога шла под гору. От развилки группы пошли разными дорогами.

Добравшись до Туреца, мы оказались в Низких Татрах. Здесь собралось много солдат, партизан, гражданских.

По дороге Ногради встретился со Швермой, а затем с подполковником Асмоловым.

Асмолов объяснил нам сложившееся положение:

— Кадровые военные не могут осуществлять руководство армией, точно такое же положение сложилось и во Второй чехословацкой бригаде. Возможно, удастся переформировать их в небольшие подразделения, собрать вместе в горах и направить в восточные районы. Партизанские отряды находятся в горах в неплохих местах, но пока между ними нет никакой связи.

Шверма предложил нам остаться с ним. Сам же он оставался с партизанами. Однако это противоречило нашей цели, и мы двинулись дальше в юго-западном направлении.

Над дорогой, по которой мы ехали, время от времени появлялись немецкие самолеты-разведчики. Они обстреливали колонны из пулеметов, и тогда все бросались кто куда. Невольно вспомнилось, как гитлеровцы бомбили нас на Украине.

Из Туреца мы пешим порядком направились в сторону Доновалей.

На шоссе творилось нечто невероятное: кругом ни души, зато повсюду — брошенные машины, повозки, груженные продуктами и снаряжением. Несколько повозок лежали на боку, и из них высыпались на землю сахар и рис. Повсюду валялось брошенное оружие, а возле одной из повозок — новые солдатские ботинки, которые можно было подобрать.

После обеда гитлеровские минометчики обстреливали дорогу. Мы остановились у подножия горы, на которую нам было приказано подняться. Начали подъем. Он оказался нелегким, тем более что пришлось нести три тяжелые рации и питание к ним. Когда мы поднялись на 1200 метров, неожиданно пошел дождь. Все промокли до нитки, однако продолжали карабкаться наверх до тех пор, пока не взобрались на вершину. Темнело, мы сильно устали. Сели передохнуть. Из долины доносился рокот танков. Немцы из минометов обстреливали лес. Завернувшись в плащ-палатки, мы улеглись спать. Я уснула, прислонившись спиной к стволу дерева.

Рано утром меня разбудил Шандор Куримски. Открыв глаза, я увидела, что идет снег с дождем, а я лежу в небольшой лужице. От холода меня била мелкая дрожь.

Ногради идти было еще труднее: ему уже тогда было пятьдесят лет. Перевалив через вершину, мы начали спускаться, но это было еще труднее, чем подниматься в гору. Склон зарос густым лесом, и пробираться через него было невероятно трудно. Я то и дело спотыкалась и падала. Насквозь промокшая одежда затрудняла движения. Временами казалось, что дальше я и шагу сделать не смогу.

Вскоре лес стал редеть, и мы вышли к Доновалям. Навстречу нам стали попадаться солдаты и гражданские.

— Кто такие? Куда идете?

— А куда нам идти? Что нам осталось делать?

Много людей бесцельно бродили по лесу.

«Сколько их? — думала я. — Сорок человек? Пятьдесят? Или, быть может, несколько тысяч? Что с ними станет?» Я не понимала, почему они бродят в одиночку или небольшими группами, ведь, участвуя в партизанских рейдах по Украине, я твердо усвоила, что отрыв от отряда, как правило, означает для отставших верную гибель.

Из уст в уста передавались самые различные слухи:

— Наши оставили Доновали… Штаб эвакуировался… В Дёмберхеде идут бои…

Многие из бродящих по горам людей присоединялись к нам, но лишь немногие из них задерживались у нас.

Так к нам присоединился Йожедо Хёнинг, который позднее, 28 декабря 1944 года, пал смертью храбрых в районе Шальготарьяна.

Мы советовали бродящим по горам людям не бросать оружия и переходить к партизанам. Однако остановить людскую лавину, которая растеклась по горам, было невозможно.

Те, кто присоединялся к нам, полагали, что у нас им будет безопаснее. Однако, к сожалению, жилье, регулярное питание и безопасность не могли им обеспечить и мы. Жизнь у нас была далеко не легкой. За это время к нам присоединились сержант Павел Вечора, младший ефрейтор Андрей Кубан, Летко Карой и словак Ян Фридриц. С нами они остались до конца рейда. Однако попадались и такие, кто, немного побыв в нашей группе, вдруг приходил к выводу, что под крышей дома гораздо лучше, чем в холодном, продуваемом ветрами лесу.

По мере возможности мы поддерживали связь с Центром.

Находясь в районе Кисела-Вода, Ногради отправил радиограмму следующего содержания:

После того как к нам присоединился Хёнинг, он стал нашим проводником. 30 октября мы уже были недалеко от Доновалей. Пройдя по долине, вышли к туристскому домику.

«Наконец-то отдохнем», — подумала я, но ошиблась: отдыхать было негде — весь домик забит какими-то гражданскими.

В двух километрах от долины находилось село, в котором располагалась гитлеровская танковая часть. Можно было не сомневаться в том, что немцы заглянут и в домик, поэтому Ногради завел с гражданскими разговор и порекомендовал им уйти подальше в лес. Однако они, сославшись на усталость, ответили, что останутся здесь, будь что будет.

Наша группа отошла на полкилометра от домика и расположилась на поросшем кустарником склоне холма. Решили дальше не двигаться до тех пор, пока разведчики не выяснят обстановку.

Разведчики вскоре вернулись и доложили, что гитлеровцы движутся по направлению к нам. А через полчаса мы услышали грохот танков, людские крики и стрельбу. Мы заняли круговую оборону, приготовились к бою.

Я полезла в карман, нащупала там коробок спичек, проверила в планшетке шифр. В крайнем случае я должна буду сжечь шифр, чтобы он не попал в руки врага.

Обстановка стала напряженной. Однако гитлеровцы дошли только до опушки леса и остановились метрах в двухстах от нас. Расстреляв в упор охотничий домик, они отошли.

В это время из разведки вернулись Бела Пап и Рахманов, принеся добрую весть. Немецкие танкисты ушли в село, оставив свои машины на дороге без всякой охраны. Дождавшись возвращения двух других наших разведчиков, мы начали спускаться к дороге, сохраняя тишину. Выйдя из леса, мы пошли через кустарник и вскоре увидели черные громады танков. В темноте я даже налетела на танк. Послышался лязг автомата о танковую броню. Пройдя мимо танков, мы спустились в долину, стараясь поскорее уйти от этого места подальше.

В лесу мы увидели еще несколько танков, но уже неисправных. Значит, мы двигались по местам былых боев. Снова начался дождь, не прекращавшийся всю ночь. К утру мы вышли на склон горы, поросшей высокой, в человеческий рост, травой. Пришлось взяться за руки, чтобы не потерять друг друга.

Углубившись в красивый буковый лес, мы остановились передохнуть. Издалека доносилось уханье минометов, но здесь было спокойно. Группа расположилась на отдых, а разведчики Мате Баршонь и Бела Пап ушли на разведку местности. Вернулись они часа через два, принесли сыр и мармелад. Мы были настолько голодны, что сразу же набросились на еду.

Постепенно все понемногу обсохли. Только кожаные куртки Лапшова и Рахманова, промокшие насквозь, никак не высыхали. Кое-кому из партизан удалось сменить одежду, в том числе и мне. Когда мы были еще в Старе-Гори, я присмотрела себе одежду, которая в войну считалась верхом элегантности, — американский свитер и кожаное пальто. Но меня тогда высмеял Рахманов. Теперь же я посмеялась над ним: ведь моя серая солдатская шинель вполне сносно служила мне.

Мы снова двинулись в путь. Я шла за Таней, а за мной шел Винце Хатвани, присоединившийся к нам в Бистрице. До этого он находился в словацком партизанском отряде. Это был высокий худощавый мужчина средних лет. Говорил он мало, но пользовался большим уважением. Меня и Таню он жалел, смотрел на нас как на своих дочерей и по возможности помогал нам. Временами он нес наши рюкзаки, а если мы падали, помогал нам подняться.

По долине двигались гитлеровские моторизованные части. Они обстреливали склоны гор, где, по их предположениям, намечалось скопление партизан, огнем из минометов.

Уставшие и голодные, мы остановились на небольшой отдых в хвойном бору.

— Недалеко река Грон, — сказал Ногради. — Вот переправимся на другой берег, тогда пойдем быстрее. По мнению местных жителей, эта местность окружена гитлеровцами, а дальше нам будут попадаться лишь отдельные вражеские гарнизоны.

Мы остановились лагерем, разбили палатки, установили связь с Киевом.

Остановившись на отдых, мы выслали разведывательные группы во всех направлениях. Вернувшись, они доложили, что километрах в двух от нас, в селе, находится тыловая часть гитлеровцев.

Было решено остаться здесь до тех пор, пока разведчики не отыщут переправу через Грон. Разводить костры и шуметь строжайше запрещалось.

А дождь, как назло, пошел снова. Наши палатки не спасали нас, но еще хуже было то, что мы не имели продуктов. Наше настроение ухудшалось от беспокойного поведения примкнувших к нам солдат и партизан. Как только разведчики возвращались с задания, они сразу же обступали их, стараясь узнать новости, так сказать, из первых рук, да еще до того, как об этом будет доложено командиру.

Ногради решил укрепить дисциплину в группе. Он и Куримски лично побеседовали с каждым партизаном, разъяснили им, что тот, кто не верит в успех или считает для себя слишком трудным служить в отряде, может его покинуть. Несколько маловеров вообще были изгнаны из отряда. Разведчикам же было строго-настрого приказано сообщать о результатах разведки только командиру или его заместителям. Заместителем начальника разведки был назначен Бела Пап.

Однажды разведчики пригнали в лагерь двух волов. Одного сразу же пристрелили. Так у нас появилось мясо, которое мы разделили поровну между всеми. Мясо появилось, а вот ни хлеба, ни соли не было. Но мы так изголодались, что не обращали на это внимания. Разрезав мясо на небольшие кусочки, жарили его на углях и ели.

Однажды утром я проснулась и, открыв глаза, сказала: «Какой густой туман!» Таня объяснила мне, что никакого тумана нет и в помине. Тогда я испугалась. Спросила других ребят, и оказалось, что одни видели туман, а другие — нет. Спустя несколько часов это прошло.

Таня, как студентка-медичка, объяснила, что наше зрение резко ухудшилось из-за недостатка соли и витаминов. После этого случая мы стали жевать сосновые почки.

Приближалось 7 Ноября — годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Накануне мы получили из Центра следующую радиограмму:

А спустя двое суток мы получили другую радиограмму, в которой наш связной Коссовский сообщал нам о том, что Центр с трудом прослушивает наши передачи.

11 ноября мы радировали в Центр о том, что часть радиоаппаратуры мы были вынуждены зарыть в землю и теперь работаем на РПО, источники питания сели, да и сами условия не позволяют нам поддерживать регулярную связь.

В течение двух суток мы находились возле Лучатина, где вели разведку переправы через Грон. Наши разведчики доложили, что все мосты через Грон охраняются гитлеровцами. Река вздулась от сильных осенних дождей, и о том, чтобы перейти ее вброд, не могло быть и речи. Но мы познакомились с тремя словаками, которые пообещали нам помочь. Они знали бревенчатый мост, о существовании которого гитлеровцам не было известно. Мост находился примерно в полукилометре от села, и мы решили переправиться на другой берег по нему.

10 ноября спустились в долину. Ярко светила луна. Шел редкий снежок. В долине мы вышли на дорогу и по ней дошли до домика лесничего, где нас ожидали проводники-словаки.

Выслали вперед разведчиков. В полукилометре за ними шел Шандор Ногради, затем — мы, радисты, и все остальные.

Едва мы приблизились к шоссе, как послышалось гудение машины. Пришлось остановиться. Из окон ближайшего дома кто-то просигналил светом. Минут через двадцать сигналы прекратились, а из крайнего дома донеслось громкое пение.

Нам предстояло перейти через полотно железной дороги. Пересекли его и вскоре вышли к реке. Импровизированный мост состоял, по сути дела, из двух бревен, с одной стороны которых было прикреплено нечто похожее на перила. Бревна были скользкими, и пришлось через мост ползти на четвереньках. Глубоко внизу шумел Грон. Если бы кто-нибудь сорвался вниз, спасти его было бы невозможно. Спокойно вздохнули мы только тогда, когда очутились на другом берегу реки.

И снова начался подъем на гору. Вскоре мы набрели на бревенчатый дом. Там и передохнули, расположившись на соломе. А затем — снова в путь, к родной Венгрии.

Наша группа двигалась к югу. Прошли населенные пункты: Лехотка, Поники, Поницка-Гута. Затем устроили себе пятидневный отдых, готовясь к самому главному.

Гитлеровцы проезжали эти села на больших грузовиках, но не останавливались. Мы же расположились на хуторах, где нас сердечно принимали местные жители.

Ногради отдал мне и Винце Хатвани приказ объехать близлежащие хутора и запастись продуктами. Мы условились, что Винце Хатвани — он хорошо говорит по-словацки — будет выдавать себя за дезертира, а я буду играть роль его сына. Будем рассказывать, что мы оба скрываемся в лесах и хотим запастись продуктами на неделю вперед.

На хуторах нас принимали хорошо и, давая продукты, не скупились. Мы же, зайдя в какой-нибудь дом, старались не нарушать партизанского правила: долго без страховки со стороны в доме не оставались.

В одном дворе, когда мы туда зашли, как раз закололи свинью. Собралось много народу. Хозяин завел нас в дом, усадил за стол, уставленный закусками и выпивкой. Пришлось согласиться отобедать. Посреди обеда мы услышали шум едущей машины. Мы с Винце переглянулись и, как ни в чем не бывало, продолжали есть. Мимо дома проехало несколько автомашин. Я сильно забеспокоилась, как бы кто из гостей не донес и из-за нас не попало бы хозяину. Заметив наше беспокойство хозяин сказал нам:

— Ешьте, пейте и ни о чем не беспокойтесь! Все будет в порядке! Да и чего вам бояться, когда вы не парень, а девушка. Таких больших глаз, как у вас, у парней не бывает.

Мы хотели было идти, но хозяин задержал нас, хотя уже начало темнеть. Он набил мой вещмешок кровяной колбасой, а карманы — орехами и сахаром. Более того, пригласил меня приехать к нему после войны, сказав, что у него растут три сына.

К своим мы вернулись поздно вечером. Они уже беспокоились, так как разведчики сообщили о том, что немецкие танки разъезжают по хуторам.

Наша группа увеличилась на три человека: вместе с нами на землю Венгрии ступили присоединившиеся к нам Рубцов, Мельник и Бондарь.

15 ноября нам удалось связаться по радио с Киевом, но они нас практически не слышали. У меня за плечами была рация «Белка», но она питалась от ручного генератора, который вышел из строя. Рацией можно было воспользоваться, если подключить ее к электросети. На хуторе близ Лехотки был свет, и Хозе подготовил рацию к работе.

Он поймал Киев и вел передачу, когда в комнату неожиданно вошел хозяин дома. Увидев, что горит свет, он выключил его, и этого оказалось достаточно, чтобы наш слабенький трансформатор перегорел, и передача прервалась. Мы все страшно разозлились, но делать было нечего, тем более что сами нарушили партизанское правило — не выставили часового к двери комнаты, из которой велась радиопередача.

Хозе решил перемотать трансформатор, но времени для этого у него не было.

Когда радиосвязь с Центром прервалась, Погребенко через уполномоченного по партизанскому движению при штабе 2-го Украинского фронта получил следующую радиограмму:

Двигались мы преимущественно по ночам, так как фронт был близко и движение стало более интенсивным.

Когда стемнело, мы двинулись к железнодорожной линии. Километра четыре шли по шоссе, а затем были вынуждены спуститься к речушке, которая оказалась настолько широкой и глубокой, что перейти ее вброд было невозможно. Километра четыре шли вдоль реки, пока не увидели узенький мостик, правда с перилами.

Переход через мостик контролировал Бела Пап. Переходили по одному. И вдруг Пап увидел, что движение застопорилось. Оказалось, что посреди мостика остановился молодой словак пулеметчик.

— Почему остановился? — спросил его Пап.

— Так устал, что не могу дальше сделать и шагу.

Пап пригрозил словаку тем, что если тот немедленно не пойдет дальше, то его просто-напросто столкнут в воду. Угроза помогла, и словак перешел мостик.

Однако задержка имела последствия: когда оставшиеся восемь человек перешли на другой берег реки, ночная темень уже поглотила тех, кто прошел до них. Им кричали, свистели, но безрезультатно.

Посовещались. Пожилой венгр и два молодых словака сказали, что решили остаться здесь, поскольку они из этих мест. Так партизаны остались впятером: Бела Пап, Нойман, молодой русский солдат, пулеметчик-словак и пожилой гражданский, тоже словак.

Ночью решили не идти, а вернуться в село, чтобы утром с помощью карты разобраться, куда могла направиться часть группы.

Остановились в крайнем доме и тут же узнали, куда они ушли. Утром двинулись догонять и догнали через три дня под Калиново.

А мы, идя впереди, перешли мостик и пошли по пахоте. Настроение у всех было скверное из-за того, что потеряли своих. Когда подошли к шоссе, по которому густо шли машины, освещая фарами дорогу, Ногради сказал:

— Вижу, ребята, вы сильно устали, а нам сейчас, как никогда, нужно быть внимательными и осторожными. Еще не поздно, если кто передумал, может остаться здесь.

Но таких не нашлось.

Километрах в двух от железнодорожной станции мы натолкнулись на цыганский табор.

Оказалось, что цыгане давно наблюдают за нами и по ошибке приняли нас сначала за полицейских, которых очень боятся, потому что те жестоко обращаются с ними.

Они угощали нас, но мы отказались, видя, что им и самим мало.

Цыгане были плохо одеты, все худые. И все же они каждому из нас сунули по куску хлеба и сала. Вожак табора дал нам провожатого, который объяснил нам, куда идти, где можно укрыться, где можно найти соседний цыганский табор — там нам тоже помогут.

Мы приблизились к железной дороге, по которой шло оживленное движение. Станция была хорошо освещена. Недалеко было и до моста. Быстро перебежав через полотно дороги, мы бросились вверх по тропке в кусты.

К утру вышли к узкой полоске леса. Остановились передохнуть, а застряли на весь день, так как по шоссе беспрерывно шли машины, а в поле работали крестьяне. Мы лежали в снегу и не шевелились.

Дальше к югу пошли только вечером. Шли всю ночь. Идти было очень трудно всем, даже мне, привыкшей к большим переходам.

Однако я взяла себя в руки и шла. В полночь у меня начались галлюцинации; мне несколько раз казалось, что я вижу село. Я убыстряла шаги, но впереди был только грязный снег. Когда же я окончательно выбилась из сил, действительно показалось большое село. Мы находились недалеко от Калиново.

Мы постучались в крайний дом, попросили провести нас к сельскому судье. Тот подтвердил сведения, которые принесли наши разведчики: в радиусе пятнадцати километров гитлеровцев не было.

Судья устроил нас на постой в большой дом, приказал зарезать барашка и открыть продлавку, чтобы мы могли купить еды. Правда, денег у нас не было, но Лапшов вместо денег выдал справку, поставив на ней печать. Я не удержалась и взяла себе женские чулки. Их я в сумке донесла до Дебрецена, а потом подарила Тане.

Оказавшись в доме, указанном нам судьей, мы застелили пол соломой и, не раздеваясь, легли спать, выставив у дома и у околицы села часовых. Хотя я смертельно устала, уснуть сразу не смогла. Зажгла свечу и начала писать в купленном блокноте. Я писала о том, как жду Пишту и как рада, что скоро окажусь в Венгрии, куда так давно стремилась.

Я заметила, что не спит и Таня. Мы разговорились. Таня думала о своей матери, которую очень любила и которая в свою очередь заботилась о ней и даже не возражала, когда узнала, что Таня уходит в партизаны.

— Знаешь, я себя здесь чувствую очень одинокой, — со вздохом призналась Таня. — Хорошо еще, что Хозе с нами. Я еще ни разу в жизни не влюблялась. Тебе легче: у тебя есть муж.

Утром мы проснулись невыспавшимися, тогда как остальные были веселы и бодры. Более того, они даже посмеялись над нами, особенно Лапшов, который ухаживал за Таней, хотя она и не принимала его ухаживаний.

Судья на следующий день организовал нам починку обуви. Сапожник как-то хитро посмотрел на нас, а затем не без иронии сказал:

— Ну, венгры, теперь вы, наверное, видите, что мы, словаки, не такие уж плохие люди и даже можем быть хорошими друзьями.

Мы начали говорить о яде национализма и классовой борьбе, но сапожник перебил нас словами:

— Прежде мы были плохими, а теперь станем хорошими друзьями.

Хозе тем временем перемотал трансформатор. Мы надеялись, что рация заработает, но для этого нужно было электричество, а его пока не было.

Уже давно у нас за спиной остались Надьбанья, Сатмарнемети и Надькарой, а приказа, как действовать дальше, все нет и нет. Оказавшись в Нирбаторе, я узнал, что штаб фронта уже прибыл в Марамарошсигет, и мы снова начали просить майора отпустить нас туда. Он с большим трудом, но согласился.

Мы решили, что пойдем через лес и выйдем к Саплонцу. В этом случае мы могли отыскать место нашей выброски, а заодно поблагодарить дядюшку Брейку, который стал нашим верным другом. От него я хотел узнать адрес судьи из Саплонца, чтобы поблагодарить и его за то, что в тяжелые для нас дни он помогал нам. Хотелось разыскать на плато могилу советских солдат, погибших геройской смертью в бою против жандармов.

Населенный пункт Биксад насчитывал в то время четыре-пять тысяч жителей. С Сатмарнемети его связывала железнодорожная ветка. Когда-то здесь находились золотые рудники, а неподалеку от села били известные лечебные источники.

Странно было свободно ходить по тем местам, где несколько недель назад из-за каждого куста нас подстерегала смертельная опасность. Жандармы, гитлеровские и венгерские войска исчезли отсюда, словно испарились.

До сих пор мы по-настоящему не знали, какое влияние оказывали на местное население, хотя сами и не вели активных боевых действий. Слухи сильно преувеличивали наши силы и возможности. В селах и городах много говорили о партизанах, которых сбросили с самолета на парашютах. Все меры, которые принимали жандармы, их частые облавы лишь убедили население в том, что в горах действительно действуют партизаны. Местные жители видели в нас представителей советских войск, симпатизировали нам.

В Акнаслатине мы стали гостями шахтеров с соляных копей. Они с любовью встретили нас и рассказали, что всегда с вниманием следили за нами и переживали за нас.

Это были организованные горняки, в их числе находились и коммунисты. Мы спросили горняков, почему они сами не ушли в горы и не искали связи с нами.

— Хотеть-то мы этого хотели, — отвечали они с некоторым смущением, — но, откровенно говоря, побаивались, поскольку сами находились под неусыпным надзором жандармерии. Особенно не развернешься. А вот теперь мы встретились с вами.

Спустя несколько дней я заболел, поднялась высокая температура. Под мышками образовались нарывы, так что я не мог даже поднять руки. В каждом селе я спрашивал, нет ли там врача, но они все сбежали. Я уже решил сам финкой вскрыть болезненные нарывы, так как никто из ребят не брался за это, боясь заражения крови.

У меня оставалась надежда, что в большом селе Саплонц на берегу Тисы я все же найду врача.

На горном плато нам удалось разыскать могилу советских солдат, она находилась возле большого орехового куста. Вместо памятника на могиле лежал большой камень. Видимо, потому, что я сам в тот момент был нездоров, меня охватили невеселые мысли. Где теперь мои пропавшие боевые друзья?

Рекаи, чувствуя мое настроение, ни на шаг не отходил от меня.

Вскоре мы вышли на луг, на котором всегда пас своих барашков дядюшка Брейку, однако старика не нашли.

«Может, он спустился в село», — подумал я. Мы решили идти в Саплонц.

Когда шли по главной улице села, на нас с удивлением смотрели люди. Я спросил у какого-то мужчины, где живет судья. Он показал мне, куда идти.

— А врач в селе у вас есть? — поинтересовался я.

— Нет и не было никогда, но вот за Тисой в селе доктор есть.

Мне очень хотелось встретиться с судьей, но сначала я все же решил, добраться до врача, что жил на другом берегу Тисы.

— Идите к судье, ребята, — сказал я своим товарищам, которые устали и были голодны, — передайте ему от меня привет и скажите, что, пока он сготовит бараний паприкаш, я вернусь.

Мешков и Фурман сами хорошо знали судью. Возможно, и он их не забыл.

Но Рекаи решил меня одного не отпускать.

— Я пойду с тобой, — заявил он мне.

Мы спустились к берегу Тисы, где стоял маленький паром. Перевозчик, быстро перебирая руками канат, перевез нас на другой берег.

Попросив перевозчика подождать нас, мы направились в село. Это было небольшое село, населенное русинами. Кругом не было ни души. Мы долго барабанили в дверь сельской управы, но нам так никто и не открыл. Мимо прошел молодой парень, он почти враждебно посмотрел на нас.

— Не знаете, есть ли врач в селе? — по-венгерски спросил я его.

— Нет, — коротко ответил он тоже по-венгерски и пошел дальше.

Для большей уверенности я постучался в какой-то дам и задал тот же вопрос. Ответ был отрицательным.

Мы спустились к реке, где перевозчик ждал нас. Когда паром был уже на середине реки, на берегу показались вооруженные люди, что-то кричавшие нам.

— Они велят нам вернуться обратно, — объяснил мне паромщик и остановил паром.

На берегу собрались человек восемь, двое из них — в советской военной форме, вооруженные винтовками с длинными штыками, остальные — в гражданском, с повязками на рукавах и тоже с винтовками. Они энергично махали нам, приказывая вернуться обратно.

У меня не было желания возвращаться, и я приказал паромщику тянуть дальше. Он подчинился, но довольно неохотно. Однако тут прогремели два выстрела, и пули пролетели у нас над головами. Паромщик сразу же остановился, а затем начал тянуть паром в обратном направлении.

Когда до берега оставалось метров двадцать пять, нам приказали поднять руки вверх.

Как только паром пристал к берегу, нас окружили. Теперь я мог лучше разглядеть людей. Здесь были два совсем молоденьких советских солдата и несколько гражданских. Руководил гражданскими мужчина лет сорока.

Мы утешали себя тем, что здесь присутствуют два советских солдата, и полагали, что нас ведут к какому-нибудь советскому командиру, которому мы сразу же: все объясним. Однако сначала нас завели в здание, управы и посадили в пустой комнате, приставив двух часовых.

Оставшись вдвоем, мы с Рекаи разговорились о том, что наши сейчас, наверное, уже обедают, так как время перевалило за полдень. Однако охранники-русины прикрикнули на нас, чтобы мы не разговаривали. Пришлось замолчать.

Спустя примерно час пришел русинский начальник и повел нас в какой-то дом, где оказалось полно вооруженных мужчин. Я обратил внимание на советского сержанта, который только что закончил бриться. На нас с и бросил подозрительный взгляд: видимо, русинский начальник уже сказал ему о задержанных.

— Вот они, белые партизаны, которых мы схватили. Они целую неделю занимаются бандитизмом вокруг села, но уж сейчас-то им виселицы не избежать, — сказал русин сержанту. — Разрешите прикончить их?..

Тут меня охватил гнев и, схватив одной рукой русина за грудки, я закричал:

— Ты чего чушь несешь, негодяй?!

В грудь и в спину мне уткнулись пять винтовок и два штыка. Сержант удивленно посмотрел на меня.

Я заговорил с сержантом по-русски и потребовал, чтобы он выпроводил русинов из комнаты, так как то, о чем я ему собираюсь рассказать, является военной тайной.

Сержант явно колебался, а русин смотрел на меня с откровенной ненавистью.

— Мы партизаны-десантники, — начал я объяснять сержанту, — и действуем по приказу Штаба партизанского движения Украины. Сейчас же мы направляемся в Марамарошсигет, в штаб 4-го Украинского фронта, где должны явиться к полковнику Погребенко. Наши товарищи находятся в Саплонце, мы же хотели разыскать здесь врача. — Я показал свою подмышку.

Сержант молчал, не зная, кому верить. Тогда я потребовал, чтобы он отправил меня к кому-нибудь из офицеров.

Примерно через час сержант пришел в сопровождении советского политработника, правда без знаков различия.

Я все рассказал политработнику о себе и своих товарищах, и он тотчас же ушел куда-то. А часа через полтора под конвоем привели к нам и остальных наших товарищей. Настроение у них было хуже некуда.

Выяснилось, что русины буквально атаковали дом судьи, а потом схватили их всех и привели сюда.

— И то хорошо, что хоть вместе будем, — попробовал я их утешить. — А нас русины чуть не повесили…

До утра мы проспали в комнате под охраной, а затем нас под конвоем проводили на станцию и посадили в поезд. Сержант и политработник ехали вместе с нами. Привезли нас в большое село, а затем отвели в дом, где, по-видимому, располагался советский штаб.

— Пусть войдет командир! — по-русски крикнул кто-то из соседней комнаты, дверь в которую была настежь распахнута.

Русинский начальник вскочил и сунулся было в дверь, но его остановили словами:

— Да не вы! Пусть войдет командир партизан!

Русин покраснел и вернулся обратно.

Когда я вошел, из-за стола вышел молодой лейтенант в форме войск НКВД и предложил мне сесть. Я начал ему рассказывать о себе, но он перебил меня, сказав, что все уже знает. Видимо, сержант еще накануне доложил ему о нас, а лейтенант в свою очередь все проверил.

Потом лейтенант позвал к себе в комнату русинского начальника и судью и сказал им:

— Немедленно устройте на постой этих партизан и обеспечьте их всем необходимым. Расположите каждого в отдельном доме, организуйте им баню. Выполняйте!

Русин и судья выслушали лейтенанта, вытянувшись по стойке «смирно».

Улыбнувшись мне, лейтенант спросил:

— Когда вы намерены двинуться в Марамарошсигет?

— Завтра, — ответил я.

— Утром обеспечьте партизан транспортом! Выделите для них пять повозок, на которых они отправятся в Марамарошсигет, — отдал лейтенант распоряжение судье.

— Нам хватит и трех повозок, — заметил я.

— Пусть будет пять! Поезжайте с комфортом.

Русинский начальник и судья не знали, куда им бежать в первую очередь.

Через каких-нибудь полчаса всех нас расселили по лучшим домам, приготовили вкусный завтрак, а хозяйки спешно кипятили воду, чтобы мы могли помыться.

Как только нас разместили, я заговорил о враче. Мои хозяева ответили, что в селе есть только ветеринар.

«Для меня и ветеринар будет хорош», — решил я и вместе с Рекаи отправился его разыскивать.

Нашли мы его скоро. Ветеринар оказался венгром. Сначала он наотрез отказался помочь мне, потому что у него не было антибиотиков. Однако я настоял на своем. Смочив нарывы йодом, он мигом вскрыл их, после чего я сразу же почувствовал облегчение.

Когда раны были перевязаны, я спросил ветеринара, сколько должен ему, а он с улыбкой ответил, что еще ни разу в жизни не получал гонорар непосредственно от своих пациентов.

Когда мы вернулись в дом, в котором нас разместили, сержант и политработник сказали мне, что сегодня в нашу честь будет дан пир, для которого только что закололи свинью. Не забыли они и о напитках. Мы с радостью приняли их предложение и действительно провели хороший вечер. Сержант где-то разыскал фотографа, и мы все вместе сфотографировались на память.

На следующее утро повозки ждали нас у ворот. Проводы были теплыми. Опечалило нас только то, что фотографии оказались слишком большими и нам негде было хранить их. Спустя час мы, отдохнувшие и веселые, ехали по дороге в Марамарошсигет…

Наконец-то мы были близки к своей цели — к Шальготарьянскому угольному бассейну, куда так стремились.

Иногда, разговаривая между собой, мы сетовали на то, что все время куда-то идем или едем вместо того, чтобы сражаться против врагов, которые окружают нас. И так ли важно, где их бить: тут или там?

Однако Шандор Ногради твердо шел к цели. Он был убежден, что горняки обязательно помогут нам. Его нисколько не пугало, что в Венгрии свирепствует нилашистский террор.

Проведя предварительную разведку, Бела Пап и Мате Баршонь привели нас в Хойяпусту, где молодая симпатичная женщина впустила нас в дом. На столе уже стоял ужин.

Ребята не спускали глаз с красивой хозяйки. Ужин был в самом разгаре, когда появился хозяин, сбежавший ранее с фронта. Поняв, кто мы такие, он зарезал овечку, чтобы было чем накормить нас и завтра.

На этом хуторе мы сначала намеревались остаться на несколько дней, чтобы немного передохнуть, но на следующий день вечером наши дозорные доложили, что в сторону хутора направляются два грузовика с гитлеровцами.

Мы быстро ушли в лес и оттуда стали наблюдать за хутором. Гитлеровцы обыскали все дома и, никого не найдя, удалились.

Следующую передышку мы сделали в Багойпусте. Баршонь и Пап неплохо подготовились к нашему приходу. Барьяк, хозяин хутора, производил впечатление порядочного человека. Был у него сын, высокий и стройный парень. Отец говорил только по-словацки, сын немного и по-венгерски.

Хозяева пригласили нас в дом, хорошо накормили, а затем повели на место, где мы могли спокойно расположиться. Это были два хорошо замаскированных бункера, находившиеся метрах в ста пятидесяти от опушки леса. В этих бункерах семья Барьяка до нас скрывала нескольких советских летчиков, самолет которых гитлеровцы сбили. Здесь же хранились и запасы продовольствия.

Рано утром нас разбудил Барьяк-младший. Вместе с женой он принес нам целое ведро гуляша и корзину хлеба. Меня удивила смелость молодых людей, ведь с шоссе их вполне могли увидеть гитлеровцы. С 10 по 14 декабря мы жили здесь. По вечерам у Барьяков собирались родственники из соседних хуторов. Барьяк-старший хотя и был богачом, но любил свой народ и охотно помогал патриотам.

Ногради еще раньше знал Барьяка, потому он и привел нас сюда.

Здесь наша группа начала активно действовать, и немалая заслуга в этом принадлежала Барьяку.

Мате Баршонь и Бела Пап отправились на разведку в район Шальготарьяна, а Лапшов и Хатвани собирались в Мучень. Ногради, хорошо знавший эти места, лично довел вторую пару до опушки леса, откуда уже было видно село. Прежде чем расстаться с ними, он рассказал, где что находится.

Ногради еще в начале октября установил связь с национальным комитетом в Лошонце. Потом эта связь прервалась, и ее нужно было восстановить. Сделать это оказалось трудно, потому что полиция и жандармерия постоянно охотились за дезертирами, число которых не переставало расти.

Барьяк-старший согласился отнести письмо Ногради в Лошонц и передать членам национального комитета.

Находясь еще в Багойпусте, мы почувствовали, что, несмотря на нилашистский террор, в народе зреют силы сопротивления. Как только жители разнесли весть о нашем появлении, к нам стали поступать любопытные сведения. Так, например, стало известно, что венгерский батальон в Мучени отказался идти в бой и изъявил желание перейти на нашу сторону.

В своем письме мы предложили венгерским солдатам присоединиться к нам, а если они на это не пойдут, уйти в лес, не давать гитлеровцам распоряжаться собой.

Командир батальона, полковник, выбрал второй вариант, но для нас и это было равнозначно успеху.

Между тем наши разведчики неподалеку от Каранчбереня встретили лесничего Тежера, который предложил нам расположиться в охотничьем замке графа Легради. Сам граф сбежал, и замок пустовал.

— У вас умеют по-настоящему принимать партизан! — воскликнул Лапшов, прищелкнув языком.

— Ребята, осторожнее, не разбейте здесь чего-нибудь: после войны мы организуем в этом замке дом отдыха для партизан и будем приезжать сюда на лето отдыхать, — заметил Шани Куримски.

Однако тогда мы пришли в те края отнюдь не для отдыха.

Еще в период Словацкого национального восстания в районе Шальготарьяна оживилась партизанская деятельность. Штаб жандармерии и органы государственной безопасности принимали все меры, чтобы воспрепятствовать распространению восстания на венгерскую территорию.

Однако вопреки этому и в самом Шальготарьяне, и в его окрестностях, на шахтах и в деревнях, возникали небольшие партизанские группы, которые действовали самостоятельно и наносили заметный ущерб оккупантам.

Первым крупным событием в их деятельности был подрыв гитлеровского воинского эшелона 20 сентября 1944 года.

Почти одновременно с этим, 17 октября 1944 года, местные власти издали распоряжение «О запрещении всякой охоты», ссылаясь на то, что местность наводнена партизанами, которые нападают на охотников.

И действительно, появившись в этом районе, мы обнаружили несколько партизанских групп, которые хотели установить с нами связь, чтобы скоординировать свои боевые действия с нашими.

Все эти группы действовали разрозненно, на свой страх и риск, так как в силу местных условий, усиленной полицейской слежки и отсутствия технических средств связи не имели никаких контактов ни между собой, ни с советскими войсками.

К числу героических эпизодов народной борьбы следует отнести и подвиг, совершенный шахтерами в Каранчберени. 23 ноября 1944 года 300 шахтеров не только отказались повиноваться властям и администрации, но и восстали против них. Захватив оружие, они спустились в старую шахту, где начали подготовку к будущим боям. Руководил ими Янош Моноштори. К ним присоединились 22 венгерских солдата во главе с Агаштоном Палом.

Когда же жандармы и солдаты начали выкуривать смельчаков из шахты слезоточивыми газами, они, разбившись на группы, были вынуждены выйти на-гора́, но не все. Оставшиеся в шахте пять человек с оружием в руках позднее вырвались из шахты. Некоторое время они скрывались в горах, а потом присоединились к нашей группе.

Во время своего пребывания в Каранчберени нам пришлось много поработать: необходимо было установить связь с местным населением, организовать снабжение отряда, численность которого быстро росла, продовольствием.

Хозе и Таня пытались починить рацию. Им это в какой-то мере удалось, и они смогли принимать радиопередачи мощных радиостанций, и среди них радиостанции имени Кошута.

На следующий день после нашего прибытия в этот район разведчики сообщили радостное известие: члены национального комитета Лошонца согласились установить с нами контакты.

Председателем комитета был доктор Янош Глеск, его заместителем — Йожеф Ходоши. Оказалось, что комитет, состоявший из 24 членов, склонил на свою сторону жителей города и настроил их против нилашистов и гитлеровцев. В городе то и дело проходили стачки и акты саботажа.

Председатель передал нам 15 тысяч пенгё, извинившись, что не смог за столь короткий срок собрать большей суммы. Однако он тут же передал нам медикаменты, бинты, продовольствие и кое-что из одежды. Прощаясь с Ногради, руководители комитета пообещали вести агитационную работу среди солдат гарнизона с целью склонить их на свою сторону.

В тот же день Янош Мольнар и Рахманов отправились на разведку и на поиски нового места для нашего отряда. Вернулись они на следующий день, сообщив, что встретили группу партизан, которой командовал Дюла Бандур.

Товарищ Ногради послал Бандуру записку с предложением присоединиться к нашему отряду и получил следующий ответ:

Часть группы Бандура прибыла к нам 17 декабря. Вместе с ними пришли и 25 русских военнопленных, которые сбежали из гитлеровского лагеря и присоединились к Бандуру.

Командир партизанской группы Дюла Бандур, опытный коммунист-подпольщик, по профессии был горняком. Он принимал активное участие еще в событиях 1919 года. В его группе находились два старых коммуниста — шахтер Янош Бенош и Ласло Боднар. Были у него и молодые люди. Таким образом, его группа росла как бы по семейному принципу: вслед за отцами в группу вступали их сыновья и другие родственники.

Дюла Бандур объяснил нам положение в Шальготарьяне, где рабочие саботировали или уходили в горы, ожидая там прихода советских войск, доставали оружие и патроны. Парни из Казара захватили у немцев более ста винтовок и много патронов. Из 280 человек, которые получили призывные повестки, на призывной пункт явилось только шестеро, остальные бежали в горы. Четверых из них арестовали.

Эти известия были восприняты нами с радостью, так как они свидетельствовали о том, что и в Венгрии разгорается огонь партизанской борьбы.

— Каким бы террором нас ни душили, — заметил Куримски, — Венгерская коммунистическая партия жива и ведет борьбу!

Вслед за группой Дюлы Бандура к нам изъявили желание присоединиться группы лесничего Кальмана Ковача и шахтера Барны Балажа. Поскольку мы уже не могли разместить всех партизан на нашей вилле, было решено, что присоединившиеся останутся на своих местах. Затем к нам присоединилась группа патриотов, насчитывавшая 60 человек, из Гембершида, которой было дано задание вредить гитлеровцам в своем районе.

В самом замке располагались штаб и около шестидесяти партизан.

Хозе делал все возможное, чтобы установить радиосвязь с Центром. Она была необходима еще и потому, что порой наши разведчики располагали сведениями, которые могли заинтересовать наступающие части Советской Армии.

Наши разведчики, как ни старались, никак не могли достать батареи питания для рации.

Однажды Янош Бенош пришел с вестью, что в селе Чаконьфалва есть электричество и он даже договорился с верным человеком о том, что наши радисты смогут провести сеанс радиосвязи с Центром из его дома, хотя через несколько домов от него расположились на постой гитлеровские танкисты.

Хозе, Таня Самсоненко, Янош Мольнар, трое разведчиков и четверо советских партизан, переодевшись в гитлеровскую форму, захватив две рации, ночью огородами подошли к дому. Хозе и Таня вошли в дом, остальные охраняли их снаружи.

Почти четыре часа беспрерывно старались Хозе и Таня установить связь с Центром, но это им так и не удалось.

Вернулись они огорченные. Правда, возвращаясь, они случайно натолкнулись на гитлеровскую линию связи и вырезали метров пятнадцать провода, утешая себя тем, что теперь и у фашистов не будет связи.

Между тем к нам поступали сведения о том, что гитлеровцы начали отступление к Шальготарьяну.

Фронт приближался. Это подтверждалось кроме всего прочего еще и тем, что жандармерия активизировала свою деятельность в борьбе против партизан. 18 декабря в район Шомошкёуйфалу и Шаторош прибыли около шестидесяти карателей, в задачу которых входило, опираясь на полицию и жандармерию, уничтожить в районе партизан. Каратели приказали лесничему Кальману Ковачу быть их проводником, так как лучше его никто не знал тех мест. Ковач незамедлительно известил нас о готовящейся облаве. Мы же решили перебраться из виллы, которая не являлась надежным укрытием, на хутор Абрончошпуста.

Ночью 19 декабря 1944 года партизаны тихо покинули лесной домик и направились на хутор, расположенный между селами Моноса и Ченчеке. Весь хутор насчитывал шесть — восемь домов, стоявших неподалеку от леса. Однако этот хутор был облюбован нами не только из-за своего удобного местоположения, но и потому, что его жители еще до нас помогали дезертирам, партизанам и поддерживали связь с патриотами, снабжая их важной разведывательной информацией.

Днем мы располагались в лесу, потому что на хутор могли неожиданно нагрянуть гитлеровцы.

Наконец нам все-таки удалось частично исправить рацию — она могла работать только на прием, — но для нас и это было очень важно, так как теперь мы знали, какие события происходят на фронте. Основной нашей задачей в те дни было вести агитационную работу с целью спасти как можно большее количество людей от угона в фашистское рабство. Наши связные получили задание подготовиться к встрече наступающих частей Советской Армии, начать розыски коммунистов, скрывавшихся в подполье, а также всех патриотов, придерживавшихся левых взглядов.

С ростом нашей группы было решено переименовать ее в партизанский отряд, что и было закреплено в приказе от 20 декабря. Помимо этого в нем приводился список командных должностей, а также затрагивались вопросы дисциплины. Вот небольшая выдержка из этого приказа:

В ночь под рождество мы организовали праздничный ужин в доме у Паличека. Настроение у всех праздничное. После ужина мы с Таней поспешили к рации. Настроились на волну радиостанции имени Кошута и услышали:

Я быстро записала, что успела, и побежала к товарищам. Все были несказанно рады и проговорили почти всю ночь, строя различные планы.

На следующий день многие партизаны разошлись но окрестным деревням, чтобы сообщить местным жителям радостную весть.

Утром 25 декабря Ногради собрал нас всех на склоне горы Моноса и ознакомил с создавшимся положением.

Андраш Тёмпе зачитал приказ по отряду, изданный по этому поводу, и текст присяги на верность Временному правительству, которую мы все тут же торжественно приняли.

А на следующий день в адрес Временного правительства нами была послана следующая телеграмма:

26 декабря войска 2-го Украинского фронта освободили Шальготарьян. Мы уже отчетливо слышали артиллерийскую канонаду.

На следующий день вечером Бела Дьёрдь и Арпи Бандур пришли в штаб и сообщили, что в Моносапусту прибыли гитлеровские танки. Ногради разрешил партизанам отдохнуть, так как они шли через лес и очень устали. Затем он отдал приказ всем быть готовыми к встрече с противником и назначил пункт сбора. Вокруг хутора была выставлена охрана.

В половине третьего ночи к нам вбежал Бела Новак и сообщил:

— Немцы идут на хутор! Спускаются с горы. Что делать? Открывать огонь?

— Без приказа не стрелять! — распорядился Ногради. — Поднять всех по тревоге!

Через несколько минут все были уже на ногах. В самом доме, где располагался штаб, нас собралось девять человек: Ногради, Тёмпе, Куримски, Лапшов, Рахманов, Сандоваль, Таня, Керени, Варга и я.

Несколько советских солдат, бежавших недавно из немецкого плена, спали в сенях.

Я быстро упаковала рацию и, выглянув в окошко, увидела во дворе гитлеровцев, которые стояли и громко разговаривали. Было их человек десять.

Лапшов предложил открыть по ним внезапный огонь из окон и двери.

Мы так и поступили. Стреляя по гитлеровцам, бросились во двор.

Обогнув дом, я побежала к лесу, на место сбора, не зная, что гитлеровцы как раз оттуда и идут.

Когда я увидела немцев на поляне, то приняла за своих, не сообразив сразу, что их намного больше, чем нас. Бросилась навстречу «своим» и тут вдруг поняла, что это гитлеровцы. Они тоже несколько растерялись, так как не ожидали, что на хуторе есть партизаны.

«Быстрее назад!» — мелькнуло у меня в мозгу, и тут я услышала голос Шандора Куримски:

— Ева, Ева! Назад! Быстрее!

Я побежала к нему.

Шандор стрелял из автомата по немцам, но теперь и они открыли по нас огонь. Несколько немцев даже бросились за мной вдогонку. Несколько пуль просвистело над головой.

— Быстрее к ручью! — крикнул мне Шандор, дав по немцам несколько коротких очередей.

Вскоре у нас кончились патроны, однако гитлеровцы преследовали нас до ручья. Правда, углубиться в лес они не осмелились.

В лесу мы встретились с Ногради, Лапшовым, Рахмановым, Таней и Хозе. Тут же были Керени и Варга. Всего собралось человек пятнадцать, а к утру — уже человек тридцать. Во время перестрелки погибли Арпад Бандур и Йожеф Валашек.

Утром в лесу появились солдаты. Они тянули связь, отрывали окопы. Мы спрятались в лощине. Курить и разговаривать нам строго запрещалось.

Было решено пробиваться через линию фронта к своим. Разбившись на несколько небольших групп, мы пытались пробиться, но безуспешно.

Положение у нас создалось незавидное: кругом враги, холодно, шел снег, продуктов ни у кого не было.

На следующий день, 29 декабря, мы попали под минометный обстрел. Вокруг рвались мины, свистели осколки.

30 декабря минометный обстрел прекратился, только издалека доносились артиллерийский грохот и пулеметное татаканье. Потом послышались чьи-то шаги, короткие автоматные очереди, обрывки разговора.

Ногради послал на разведку Рубцова и одного венгра. Вернувшись, они доложили, что в лесу много солдат в неизвестной им военной форме, которые разговаривают на незнакомом языке.

Ногради приказал захватить «языка». Через полчаса к нему привели даже не одного, а двух румынских солдат.

Среди партизан находился парень, умевший говорить по-румынски. С его помощью мы узнали от «языков», что на этом участке 2-го Украинского фронта вместе с частями Советской Армии действует и румынская дивизия имени Тудора Владимиреску.

Румынские солдаты сказали нам, что о нас они слышали. Им был зачитан приказ, который требовал от них быть осторожными и не стрелять в кого попало, так как в этих лесах находились венгерские и советские партизаны. В случае встречи с ними они должны были немедленно сопроводить нас в указанный румынский штаб.

Румыны вывели нас из района боевых действий и проводили в штаб дивизии, где нас сначала приветствовал младший лейтенант, говоривший по-венгерски, а затем мы были представлены румынскому генерал-майору.

Заняв хутор Абрончошпуста, гитлеровцы выгнали всех жителей из домов во дворы. Двадцатидвухлетнего Пала Сойака они застрелили на месте. От осколка ручной гранаты умерла полуторагодовалая девочка Марика Курти. Дьёрдя Паличека, Мате Круна, Яноша Круга, Мартона Курти и его брата Андраша, Яноша и Андраша Альберта гитлеровцы угнали в рабочую роту, откуда все они при первой же возможности сбежали.

В бою под хутором наш отряд потерял четырнадцать человек, среди них были Арпад Бандур, Йожеф Валашек, Барна Светлик, Шандор Лапин, Дюла Калло и другие.

Местные жители рассказывали, что и сами гитлеровцы понесли большие потери. Они никак не рассчитывали встретить здесь партизан. Вполне возможно, что, не зная, где именно находятся партизаны, они стреляли даже в своих.

На этом, собственно, и кончается история нашей партизанской группы.

На следующий день Ногради и Тёмпе уехали в Дебрецен, чтобы доложить руководителям Венгерской коммунистической партии о проделанной работе. Уезжая, они обещали скоро вернуться за нами.

Из Мункача нас направили в село Жуково, расположенное в восьми километрах от города. Там находился сборный пункт венгерских партизан, вышедших из боев. До села мы добирались пешком. По дороге нам встретилась зеленая карета. Некогда в подобной карете разъезжал управляющий из Уймайора, только ездил он на лошадях серой масти, а с облучка надменно поглядывал кучер в ливрее. Здесь же на козлах сидел Фери Домонкаш, с которым мы учились в Красногорске, а затем вместе воевали на Украине в отряде генерала Наумова.

Фери с такой важностью восседал на козлах, что чуть было не свалился с них на землю. На Украине, как и у нас, больше любили ездить на лошадях, чем ходить пешком. Мы попросили его довезти нас до села, однако он отказался: ему, видите ли, обязательно нужно попасть в Мункач. Словом, Фери ничуть не изменился.

Как мы узнали позже, эта карета была захвачена группой Усты вместе с другими трофеями. Оружие и боеприпасы были отданы советским частям, а карету выклянчил себе Домонкаш.

Придя в село, мы на каждом шагу встречали старых знакомых. Здесь оказались Дюла Уста и Шандор Гамбургер — наши друзья по Красногорску. Мы очень обрадовались этой встрече, восхищались совместными успехами и, чего греха таить, порой не без зависти слушали рассказы друзей об их участии в партизанских действиях. Об их трехмесячной боевой деятельности в донесениях написано немного, но все это очень дорого тем, кто принимал участие в этих операциях.

Вот выдержки из нескольких таких донесений.

Можно было бы долго перечислять успехи, достигнутые группой Усты. Но еще большее влияние на население и на самого противника оказывала агитационно-пропагандистская деятельность его отряда. Потому не случайно противник изо всех сил старался уничтожить этот отряд, доставивший жандармам генерала Фараго так много неприятностей.

В Жуково я впервые встретился с товарищем Гезой Ревесом, который сказал мне, что Ногради с небольшой группой партизан улетел на выполнение боевого задания в Словакию. А несколько позже в отряд Ногради улетела и Ева. Там они должны были организовать партизанский отряд, которому затем предстояло перейти в Венгрию и действовать в Шальготарьянском угольном бассейне. От Ревеса я узнал и то, что связь с отрядом Ногради прервалась 15 ноября и до сих пор не восстановлена. После вылета Ногради на боевое задание товарищ Ревес возглавил руководство венгерской партизанской школой.

Полученное известие очень меня встревожило, но отнюдь не потому, что Еву послали на выполнение боевого задания. Мы оба были партизанами и, следовательно, выполняли то, что нам приказывали. Беспокоило меня только то, что Ева была в положении и это могло отразиться на ее здоровье.

Я не находил себе места, и даже Рекаи и Маркович никак не могли меня успокоить. Хотя вокруг были друзья, которые так радовались встрече, я чувствовал себя более одиноким, чем в горах Трансильвании. Теперь не нужно было беспокоиться ни о друзьях, ни о самом себе, и потому я углубился в свои невеселые мысли.

Из группы Сёни не вернулся ни один человек. Товарищ Ревес сказал, что, как ему известно, все они погибли. И потому, когда товарищ Ревес однажды сообщил нам, что планируется выброска партизанской группы в Задунайский край, я попросил его зачислить и меня.

Дни тянулись медленно. По указанию Ревеса я подготовил доклад в штаб о действиях нашей группы. О пропавших членах моей группы я до сих пор ничего не знал. Пока в живых числились Банди, Фурман и я.

Мы ждали, что новая группа со дня на день получит боевое задание, как вдруг товарищ Ревес сказал нам, что планы изменились, что группу никуда посылать не будут, так как это чересчур опасно, а потому нет смысла рисковать жизнью оставшихся в живых товарищей. В тот же день он сообщил, что утром отправляется в село Опришовцы под Станиславом, где в пяти группах находятся 200 венгерских партизан, чтобы передать им новые распоряжения. Мне же нужно выехать в Киев в Штаб партизанского движения Украины. До Станислава Ревес предложил мне доехать с ним на советской военной машине.

Я был рад поездке в Киев, так как надеялся там в Штабе партизанского движения Украины узнать что-нибудь о судьбе Евы. В середине декабря мы с Ревесом поехали в Станислав. Товарищ Ревес сидел в кабине рядом с шофером, а мы — в открытом кузове. Как только выехали в горы, страшно замерзли. Холодный ветер пронизывал нас до костей. А одет я был не ахти как тепло.

Наконец-то приехали в Стрый, где я пересел на поезд, идущий в Киев. Переполненные поезда в те дни больше простаивали на станциях, чем находились в пути, так как «зеленая улица» предоставлялась воинским эшелонам, которые везли пополнение и боеприпасы на фронт.

Приехав в Киев, я первым делом направился в Светошино, в партизанскую школу. Школа встретила меня тишиной. Я пошел к начальнику, чтобы доложить о своем прибытии. В здании школы многое изменилось. Войдя в одну из комнат, я увидел Дюлу Раца и Йожефа Костелича. Поздоровавшись, мы разговорились. Я спросил у Дюлы, что он знает о группе Ногради, но он ничего нового не знал. Затем в комнату вошел сержант и сказал, что начальник ждет меня.

Со странным чувством поднимался я по лестнице, направляясь в кабинет товарища Выходца, которому я не мог сообщить ничего хорошего. Да он, видимо, и так уже все знал. Я постучал — и в тот же миг дверь распахнулась. Передо мной стоял товарищ Выходец, широко раскинув руки. Он обнял меня. Несколько секунд мы молчали.

— Нелегкая у нас борьба, очень даже нелегкая! — первым заговорил он. — Многие наши товарищи пали смертью храбрых. И кто знает, сколько еще погибнет, пока закончится война… — Затем он заговорил уже другим, веселым голосом: — Я сказал старшине, чтобы для тебя приготовили баню. Знаешь, по старому русскому обычаю, вернувшись после долгого пути, следует помыться. — Потом он протянул мне пропуск: — Это тебе для входа в офицерскую столовую. Завтра выпишу тебе все положенное, получишь со склада…

Я вспомнил, что партизанам перед заданием и после его выполнения всегда выдают обмундирование и снаряжение. Поблагодарив Выходца, я пошел в комнату Раца, который как раз надевал шинель.

— Мы идем ужинать, — объяснил мне Дюла.

— Я тоже, — сказал я.

— Но мы в офицерской столовой питаемся…

— И я тоже, — тихо заметил я.

В конце января 1945 года мы с группой партизан приехали в Будапешт. Работы было невпроворот: Пешт лежал в развалинах, а в Буде еще шли бои.

В начале мая я получил радостное известие: нашлись двое пропавших партизан из моей группы — разведчик Ференц Шифер и пулеметчик Геза Филебич, которые приехали в Дебрецен. Сначала я списался с ними, а потом встретился лично.

Из их рассказа я узнал, что, приземлившись, они нашли друг друга и больше не расставались. Найти нас им так и не удалось. Впоследствии, воспользовавшись тем, что после выхода Румынии из войны в Венгрию из Трансильвании хлынул поток беженцев, они переоделись в русинскую одежду, добрались сначала до Будапешта, а затем уехали в Дунакеси, где в железнодорожных мастерских работал родственник Шифера. Он-то и скрывал их обоих до прихода советских войск.

В конце марта я получил кое-какие сведения из демократической полиции Надьбаньи, которые пролили свет на обстоятельства гибели членов моей группы. Эрнё Вайе, сам в прошлом партизан, а теперь сотрудник отдела госбезопасности полиции, лично допрашивал лиц, которые были посланы жандармерией на поиски партизан-десантников. На основе допросов он составил следующий документ:

Все попытки гитлеровской контрразведки использовать рацию Бориса Колобникова для дезориентации советского командования успехом не увенчались, так как необходимые для передачи координаты и шифр находились у начальника радиосвязи Фурмана.

Не дала жандармам желаемого результата и стрельба из ракетного пистолета, отобранного у Йожефа Фоки. Оторвавшиеся от группы Шифер и Филебич видели сигнальные ракеты. Шифер даже пошел в том направлении, откуда они были выпущены, однако он был предельно осторожен, так как партизаны не договаривались о таком виде связи, и не попался в расставленную западню.

Партизаны, упомянутые в пункте пятом, — это, вероятно, политкомиссар Шандор Ихас Ковач и начальник группы подрывников В. Буров. По всей вероятности, Буров погиб при нападении на него, а Ихасу Ковачу удалось бежать.

Партизаном, застреленным лесничим, о котором говорится в пункте восьмом донесения, может быть только Шандор Ихас Ковач, так как в Задунайском крае (в селе Рези) у него действительно живут отец и сестра.

Обстоятельства ареста Миклоша Нюля остаются невыясненными, как и его дальнейшая судьба; то же самое касается и Лебовича.

По сведениям, которые удалось получить группе Рекаи, одного советского партизана из моей группы, тяжело раненного, подобрал румынский жандармский агент. Он предложил раненому помощь, уложил на повозку и привез прямо в жандармерию. По всей вероятности, этим человеком был начальник штаба нашей группы товарищ Сатинов. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Итак, выходит, что из четырнадцати партизан в живых остались только пятеро.

Несколько позже мне стало известно (проверить эти данные было невозможно), что доктора Иштвана Геллена и Йожефа Фоки отравили сами каратели, сделав им инъекцию яда. Во всяком случае, можно предполагать, что оба они были умерщвлены в одно и то же время.