Раннее утро, и в нем недвижно застывший всадник. Его шинель в тон дубам, стоящим вкруг двора, — насыщенного темно-зеленого цвета. Он скачет на Сваре, моей гнедой кобыле, которая мотает головой снизу вверх — это не нервный тик, а выражение нетерпения. С того места за амбаром, где притаилась, я угадываю, как подергиваются поволокой ее креольские глаза, представляю себе дрожь, пробегающую по ее бокам. Она вся — нетерпение, моя Свара, шестилетняя англо-арабская кобыла, опьяненная зарей. Будь на ней я, мы бы уже галопом домчались из Мурлоса сюда, в Пиньон-Блан. Но всадник посоветовался с моим отцом. Он выехал из конюшен Нары в семь часов и не пустит лошадь галопом до половины восьмого. Я представляю себе этапы его пути: шагом до долины Фу, где в этот час темно, как в пещере; опять же шагом до песчаной тропинки, белеющей, словно мертвые кости среди курчавого вереска; от Марота — рысцой; небо из ультрамаринового незаметно становится пепельным, сосновый лес расступается перед всадником, сдерживающим Свару. Он говорит с ней по-французски: «Нет, нет, не сейчас, Свара, хорошая девочка». Может, у него выходит: «Звара, карошая тефочка»? Какая разница? Он скачет верхом на моей кобыле, и я его ненавижу. Я поспешила в путь раньше него и взяла Урагана, которого называю цирковым конем, потому что он лягается; еще я зову его Тыквой из-за масти: он рыжий. В шесть часов я украдкой его оседлала; на дворе еще было совсем темно. Мне стыдно, что я оставила Свару, но мне не хватило мужества присутствовать при том, что я называла ее пленением. Она не спускала с меня своих большущих глаз из-за решетки стойла. А Ураган выкидывал фортель за фортелем: то ведро опрокинет, то прикусит мой макинтош, то стиснет зубы, не давая вставить удила. А когда я затягивала подпругу, он надул пузо. Ну Ураган, крокодил ты этакий, ты у меня схлопочешь. Не бойся, Свара, мы скоро увидимся, моя полуворонушка.

Всадник появился именно там, где я и предполагала — под безлистными деревьями Пиньон-Блана. Луг и поле позади него — сплошное гнилье: кукурузные стебли, словно павшие солдаты, капустные кочаны, превратившиеся в медуз, мороженые, липкие георгины. Хоть бы и всадник тоже сгнил, этот конокрад. Он видит меня, подбирает поводья, Свара опускает голову, поводит шеей, поигрывает плечами — чудо! Папа сказал бы: «Отлаженная машинка», — а я повторяю: моя полуворонушка. Они приближаются. Урагану надоели казаки-разбойники, а Свара кипит. Мне остается лишь сдаться и поздороваться с зеленым вором. Я отъезжаю от амбара и направляюсь к полю. Проплывают мимо старая ферма Пиньон-Блан: саманная крыша, балки ухватом, новый дом — кирпичные стены в зарослях папоротника. Скользят мимо сараюшки, клетушки, где держат щелок для стирки, а еще, несмотря на войну, цесарок, несушек, кроликов, корытца для поросенка, вязанки хвороста. Чья-то рука приотворяет ставни, чья-то тень мелькает возле колоды, на которой колют дрова; лают шавки, отзывающиеся только на две клички: Мотылек для кобелей и Полька для сук. Кошки выныривают из можжевельника, у этих-то и кличек не бывает. Их только гоняют: «Брысь, котяра!» Мне хочется крикнуть: «Брысь, немчура!» — но из любви к лошадям я сдерживаю себя, еду дальше и даже не даю Урагану дурачиться. Приближаясь ко мне, ширится светлая полоска на морде Свары, продолговатое молочное пятно, напоминающее грушевидную жемчужину и подчеркивающее ее красоту царицы Востока. Всадник удерживает ее «деликатно», как сказал бы папа и добавил бы: «Слава тебе, Господи!» Я испытываю облегчение. Неприязнь, но и облегчение.

— Добрый день.

— Добрый день, мадмуазель.

Он снимает фуражку с черным козырьком. С непокрытой головой он не так уж некрасив. Сколько ему лет? Папа сказал, около тридцати, но мне не верится, что он такой старый. И его мужская морда вполне терпима. У него бледное, а не розовое, как у остальных, лицо, глаза не навыкате, и он не говорит «топрый тень».

— У вашей кобылы великолепные губы.

— Я знаю.

— Губы как… Как бы это сказать?

— Папа говорит — шелковые.

— Славно сказано. Это вам она обязана своими шелковыми губами?

— Отчасти.

Ладно. Пока этот человек не опасен. Мне не терпится успокоить папу, который, должно быть, всю ночь не сомкнул глаз. Никогда не забуду его лица, когда полковник спокойно уведомил его о том, что немецкие офицеры будут ездить на наших лошадях. Он как будто задохнулся, не смог ответить и вдруг показался мне таким старым в своих потертых леггинсах, в заскорузлом, словно картонном плаще, очках для дальнозоркости, которые он никогда не протирает, чтобы лучше скрыть свою печаль. Оставшись наедине со мной, папа обхватил голову руками, а потом он — мой отец, который ни разу не взял в руки сигарету в моем присутствии, — закурил трубку — и откуда только она взялась? А этот табак, вонявший гудроном? Вечером он слег. Жар, прострел, мелодраматические восклицания. Я села в ногах его постели перед фотографией моей матери, амазонки в соломенной шляпке, от недоверчивой улыбки которой (мертвые улыбаются, точно глухие) у меня всегда сжимается сердце. Нина, нам больше года удавалось не принимать на постой наездников, теперь мы расплачиваемся за эту удачу, да, Нина, за все надо платить. Я сначала предложила налить яду в котелки, которые день-деньской бурлят на кухонной плите. Потом вызвалась бежать с нашими тремя лошадьми и в самом укромном уголке леса дождаться, покуда кончится война и все немцы сгинут. Папин голос дребезжал. Они сильнее нас, если мы под них не подладимся, то потеряем лошадей, ты что, этого хочешь? Я взяла его за руку без особой охоты (не выношу прикосновения горячечных больных), но нежно: он во мне нуждался. Заклинаю тебя, Нина, ты должна мне помочь. Я помогаю ему. Я отказалась быть у немцев сопровождающим, но обещала часто, очень часто попадаться им на пути, рассказывать им о местности, о лошадях. Я обещала быть гибкой. Я держу свое слово. Воодушевившись, всадник продолжает славить Свару. Наши кони сошлись под острым углом, я глажу свою кобылу — под гривой, ее любимое место. Полуворонушка с волосами китаянки, ты понимаешь? Из-за тебя я становлюсь покладистой. Всадник медленно задает мне вопросы. Я отвечаю так же не торопясь.

— Как вы думаете, можно пустить ее галопом? Еще не слишком рано?

— Да нет же, давайте, не бойтесь.

— Не бойтесь?

Его голос дрожит. Что я такого сказала?

— Ну да, не бойтесь утомить Свару, пустите ее вскачь, отпустите поводья, чем свободнее она будет себя чувствовать, тем лучше получится. — Я делаю гримасу, смутно напоминающую улыбку: — Тем лучше у вас получится.

— Можно мне ехать за вами?

— Как хотите.

Ураган понял. Он крутится на месте и отпихивает пастушью собаку, которая облаивает его, словно базарная торговка, втянув голову в плечи. Мы безжалостно атакуем семейку уток, расположившуюся у моста Пиньон-Блана. Подпитанный дождями ручей посягнул на полотнища ложного салата по берегам. Кровь в жилах лошадей взыграла, нервы натянуты как струны в ожидании настоящей жизни. Она начнется на том берегу, за порогом леса-собора. Мы уже там. Четыре дороги, четыре арки, нам нужна третья. Я подгоняю Урагана, он идет рысью, ликуя, и наездник Свары может наблюдать его фирменные кульбиты. Рыжий подбрасывает круп вверх-вниз, я держусь, у меня сильная спина, и мне это нравится. Привстав на стременах, я оборачиваюсь. Свара тоже перешла на рысь, ее грива взлетает, словно изогнутое крыло. Пошли? Всадник согласно кивает подбородком, но на самом деле соглашается Свара — всем телом, всей своей неистовой душой. Она убыстряет бег, переходит на собранный, музыкальный галоп. Ты довольна? Ураган слушает меня, я забавляюсь тем, что отпускаю его, а затем осаживаю. Ш-ш-ш. Тихо. Он весел. Веселье лошадей, только оно и осталось. Я треплю шею веселого коня; в лесу он набирает цвет размокших цветков папоротника — полыхает розово-красным. Я чувствую позади себя счастливую Свару, удлиняющую шаг. Иди ко мне поближе, я хочу тебя видеть. Дорога становится шире. Я делаю всаднику знак держаться рядом со мной, теперь мы скачем бок о бок, в своей нелепой фуражке он в профиль похож на удода, но мне плевать. Главное — его рука, а она у него легкая, и ногой он не шевельнет. Мы выезжаем на прямую линию между двумя морями молоденьких сосенок. Я пригибаюсь, всадник — тоже, вслед за мной, наши кони взмывают в воздух — слегка сумасшедшие, ставшие невесомыми колоссы. Умываясь ветром, я думаю о Жане.

Ко мне идет человек. День клонится к закату, он пробирается сквозь высокую траву (в наших краях и ее называют осокой), проходит сосновой рощицей, перешагивает через бревна с содранной корой, цвета коралла или плоти, я слышу чавкающий звук его резиновых сапог. А я сижу на одной из чурок, опустив голову, мои распущенные волосы (у меня длинные каштановые вьющиеся волосы, почти курчавые, после мытья они похожи на длинные мягкие молнии) дождем спадают на мои плечи и лицо. Человек приближается, я не вижу его лица, хочу закричать и не могу; человек подходит все ближе, и я сползаю на землю, я похожа на сосновую чурку, которые валяются на земле, я стала деревом, я голошу, мне кажется, что я голошу, просыпаюсь, вскакиваю вся в поту, волосы прилипли к шее, ко лбу. Который час? Четыре часа утра. Жан, что ты делаешь так далеко от меня?

Раз уж я проснулась, то встану, выйду из дому и возьму яйцо в курятнике, вымою голову с яичным желтком, волосы будут мягкими, блестящими, как бока моих лошадей. Я слушаю ночь. Она застыла от тишины, словно от мороза, я натягиваю фуфайку поверх пижамы. Макинтош, сапоги. Поворачиваю щеколду на двери. Сердце бьется, но ничего. Вот я в коридоре второго этажа, который перекосило вправо (похоже, оттого, что дом осел: он был выстроен еще при моей прапрабабушке, Бастиане Сойола, — даме, падкой до пастухов. Папа говорит, что я наверняка праправнучка какого-нибудь пастуха, ну и что?). Я старательно ступаю по красной циновке, постеленной посреди коридора, избегая чересчур вощеного пола, немецких сапог, башмаков моих тети и бабушки, которые Мелани соберет около семи, прежде чем молоть кофе. Задерживаю дыхание перед комнатой папы, полковника-оккупанта и его лейтенанта. Снится ли наезднику Свара? Я спускаюсь по лестнице, описывающей полукруг, перила под рукой — словно другая рука, от них пахнет можжевеловым воском: округлый и теплый запах. (Все же я предпочитаю запах магнолий. В саду Нары три магнолии. Когда приходит лето, я срезаю бутоны. Спрятанные между листьев с пушистой изнанкой, это всего лишь бледные трубочки без запаха. Но стоит запереть их на день в комнате с закрытыми ставнями, в которые лупит солнце — и к вечеру откуда ни возьмись — запах, медовый, волнующий, а ядовитые лепестки уже привяли. На следующий день на них коричневыми волнами набегает смерть, и ты склоняешься над тленным запахом и чувствуешь грусть, и всему этому меня научил Жан, да, этот дурачина Жан.) На первом этаже я снова иду по красной дорожке, минуя столовую, веранду, гостиную, кухню и каморку за ней со скрипучими дверями, так как дерево зимой разбухает, а летом рассыхается. Прохожу через прачечную. На двух столах с мраморными столешницами у Мелани в крынках киснет молоко. Если бы я прислушалась к своему внутреннему голосу, то взяла бы одну и, слегка запрокинув голову, перелила бы простоквашу себе в рот (она пахнет ванилью, я угадываю в белом молоке черную дольку), но это невозможно, ибо простокваша, заполнив все трещинки крынки, всем кому ни попадя продемонстрирует, что здесь побывал вор, остается лишь вздохнуть и подавить внезапный приступ голода, который я утолю позже, когда смогу. Приоткрываю ставни, не слишком широко, зная, под каким углом они начинают скрипеть, ставлю ногу на подоконник, затем другую и прыгаю. Ночь в Наре, Боже мой, как же я ее люблю, а ведь сейчас декабрь, воздух наполнен заледеневшим паром. Повсюду — у колодцев, у решетки, окружающей сад, — плавают ведьмины волосы. Мне не страшно и не холодно, напротив, я бросаю вызов темноте, я пылаю, мне семнадцать лет, мое тело обезумело от нетерпения. Вот отправилась красть яйца, а то ли еще будет? На меня накатывает нелепое желание позвать на помощь, они бы тогда все повыскакивали под хлопанье дверей, под звон стекол, которые, может, даже и разбились бы, под немецкую ругань: что случилось? Что случилось? Папа, бабуля, тетя Ева, Мелани, полковник, наездник, ординарцы. А почему бы нет? Они такие хитрецы — Свара, Ураган и старый Жасмин IV с тремя белыми чулками на ногах! Чем я рискую? Все домочадцы в халатах — наверное, было бы смешно: полковник с животом племенной кобылы, наездник с пистолетом, тетя Ева с четками, а я бы смеялась, я бы сказала… Нет, дурочка, ты бы ничего не сказала, тебе больше не с кем разговаривать. Яйцо. Когда умираешь от любви, а тебя еще преследует кошмар, надо помыть голову, так что поторопись. Я иду, как тот человек без лица из моего сна, сапоги увязают, оба курятника — в самой глубине сада, задом к лесу, я едва могу их разглядеть, но это неважно, я часто наведывалась туда по ночам. Я знаю, где прячут ключи — в соломе, которой прикрыт ручной насос. Куры меня знают, я помогаю их лечить. Никакого переполоха по поводу моего вторжения. Я вижу комочки на разной высоте, формы жизни в виде комочков. В луче фонаря поднимаются маленькие нахохлившиеся головки. Первое яйцо здесь, в ящике, на куче сена, перемешанного с перьями, оно еще теплое. Надо возвращаться, а я не могу, не могу. В этот час он приходил ко мне, бесцеремонно будил, тянул на себя одеяло.

— Подвинься, я хочу на теплое местечко.

Он был полураздет. Я принимала его, не раскрывая глаз, прежде всего чувствуя его запах. В саду не так уж и темно, краешек луны прицепился к ночи, пойду пройдусь. В руке у меня яйцо, передо мной — деревья, которые он любил: три ликвидамбара, два клена, липы — все они сейчас похожи на скелеты. Но прямая сосна гордо поднимает свою вечнозеленую голову в буксовой шапке, листья магнолий спадают до самой земли, а иголки араукарий задорно торчат в темноте. Он говорил: поцелуй меня в зубы, мне это нравится. Я послушно клала обе руки ему на плечи, прижимала губы к гримасе, которую он, должно быть, делал в темноте, к его стиснутым зубам, как у лошадей, когда хотят определить их возраст, а на следующий день, при виде широких, выпуклых, блестящих резцов и клыков (левый вырос немного криво, он называл его своим бивнем), я вздрагивала. Я хочу в беседку, там он учил меня раскуривать сигареты, я стоически, большими глотками, вбирала в себя дым, и у меня в животе все переворачивалось. Он часто спрашивал:

— Что бы ты сделала ради меня?

— Все что угодно.

— Поклянись.

Я клялась, положив руки на его золотой медальон — Святой Иоанн Креститель.

— А убить могла бы?

Он дурачился, а у меня земля уходила из-под ног. Убить? Жан, ты не имеешь права. Надо возвращаться. Немцы просыпаются рано. Мне не хочется, чтобы меня застали в беседке, в пижаме и сапогах, ощипанной зимой. И я больше не хочу думать о Жане, он уехал, бросил меня месяц назад, семнадцатого октября 1941 года. Мне тогда словно пустили кровь, он говорил: не глупи, время идет быстро. Он уехал на велике, провожая его, я взяла старый велик Мелани, у которого не хватало педали и брызговика. А он так обильно смазал цепь своего велосипеда, что та дважды соскакивала, и я надевала ее на место в ночной темноте. Он хотел, чтобы я прониклась торжественностью момента. Последним человеком, которого я покину, будешь ты, и это произойдет ранним утром. Я была с ним в полутьме коридора при его тайном прощании с матерью. Она повторяла: будь осторожен, это все, что она нашла нужным сказать: будь осторожен, будь осторожен. А мне хотелось встряхнуть ее, крикнуть: почему осторожен? Разве впервой ему шататься ночью среди сосен? Разве он не выносит рассвета? Осторожность казалась мне стыдным словом, как она могла напутствовать им Жана? Я не верила в его отъезд, ни когда он выехал из Нары, ни всю дорогу до Куржейра, шесть километров через лес. Все было нереальным, мы ехали вслепую по узкой и извилистой тропинке, по темной змее, деревьев больше не было, во мраке все перемешалось. Он не уедет, он не уедет, мы повернем обратно, снимем угрозу, отменим дурацкие планы, это опереточное бегство. Когда он остановился на дороге, я тотчас развернула велосипед по направлению к Наре. Стоял октябрь, пахло грибами, гниющим папоротником — темные, интимные запахи, которые укрепляли мои иллюзии: он не уедет, земля слишком пряно пахнет, мне нечего бояться. Двадцать третьего октября я отпраздную его день рождения, девятнадцать лет, я уже придумала, что я ему подарю.

— Жан, знаешь, у меня есть классная идея на двадцать третье.

— Прибереги ее до моего возвращения.

— Жан, послушай…

Он не развернул велосипед по направлению к Наре, не дышал запахом земли, он остановился, чтобы попрощаться, и стоял неподвижно, прислонив раму велосипеда к бедру, его лицо белело, словно камень, в бархатистом свете утра. Я выкрикнула его имя. Но горло меня не слушалось, он не понял, положил свою руку на мою, я увидела, как глаза загорелись, а каменный лик снова ожил, превратился в щеки, лоб, рот, но лучше от этого не стало.

— Ну вот.

— Что вот?

— До скорого, Нина.

— Я не хочу, я хочу, чтобы ты остался.

— Смейся. Чтобы сделать мне приятное. Смейся.

Что-то тогда пришло в движение: отсутствие Жана. Он отнимал у меня то, чем я жила: свое лицо, свое тепло, свой голос, он их спрячет, и пустота поглотит его движения. Я чувствовала, как слова, которых никогда не было в моем лексиконе — проводы, разлука, забвение, — липнут к моей коже, принимаются за работу, начисто все стирая. Я буду жить день за днем (а что будет отныне значить день?), словно за потайной дверью, всеми мыслями устремившись к образу Жана, стану звать его, а он услышит меня лишь мысленно, когда захочет, станет являться мне только во сне, и даже когда я буду умолять его, будет отвечать дурацкими словами — смейся, смейся, чтобы сделать мне приятное.

— Ну же, Нина, не делай такое лицо, представь, когда я вернусь, вот смеху-то будет, у меня появится английский акцент, ты животик надорвешь, спорим?

— Нет, мне это не интересно.

— Я привезу пластинки с блюзами и ящики пива.

— В Жере, значит, блюзы продают?

— Дурочка, ты прекрасно знаешь, что Жер — только остановка на пути. Через две недели я буду в Англии, а может быть, и раньше.

— Останься.

Я ухватилась за сумку, которую он крепко привязал к багажнику велосипеда. Он грубо меня оттолкнул.

— Жан, да, я убью, если скажешь, но, умоляю, останься, Жан, останься.

Он сел на велосипед и тронулся с места. Я еще прокричала «останься», а потом побежала. Но он ехал очень быстро, я увидела, как он исчез на сужающейся дорожке меж осоки. На нем не было сапог, это не он был человеком из моих кошмаров. Но все же я упала на землю, словно подрубленная, во весь рост, и, зарывшись лицом в траву, заголосила.

С отъезда Жана прошло четыре с половиной месяца, сто тридцать семь дней, сто тридцать семь ночей. Нару полило дождем, выстудило морозом, ошпарило солнцем, песок напился, затвердел, снова стал мягким. Были бури, пронеслись ураганы, похожие на голову Моисея на горе Синай, иногда целыми ночами не смолкал гром. Деревья сильно трепало; поутру я шла взглянуть на их широкие оранжевые раны, сосновые ветви были как вееры, дубовые — как сломанные кости, корни торчали из земли. Моя кобыла перескакивала через поваленные стволы, ей не было страшно, она брала разгон, а я думала о войне, задаваясь вопросом: что же это такое? В Наре есть немцы, но войны нет. Почти в каждом доме живут люди в зеленой форме, в черных сапогах, они вежливо разговаривают с владельцами домов и не покушаются на их движимое имущество. У них есть машины, лошади, они ходят туда-сюда, держатся спокойно. После Рождества они больше ни разу не повторяли шутку с гробом, но продолжали петь. Проходя заведение, которое они называли казино, — большой дом мсье Дурта на площади, против церкви, — можно было слышать хор; у нотариуса, мсье Малишека, один офицер по утрам и вечерам играл на скрипке, У нас дома полковник то и дело садился за пианино, переходя от Бетховена к Штраусу. Время от времени он давал концерт. Тогда Мелани приходилось переносить все стулья из коридора в гостиную, она наполняла граненые хрустальные штофы и графины с серебряным горлышком бурыми жидкостями, расставляла бутылки с пивом и коньяком на столе, покрытом узорчатой скатертью, спадающей до самой земли, но это уже не занимало нашего внимания. «Чего ж вы хотите? — говорят у нас. — Немцы выиграли войну», — а я снова спрашиваю себя: что же такое война? Можно бы ответить, что это желтый хлеб с горьким привкусом, карточки на масло, сахар и лапшу. Если честно, у нас в доме ограничения не так уж и ощутимы: немцы оставляют нам часть молока, а мы исхитряемся не отдавать и яйца. Бабуля каждый месяц велит тайком заколоть овцу (а то и теленка), а Жюльена разделывает ее, блестя глазами и сжав губы. Тетя Ева кипятит жир в котле, добавляя туда тальк и смолу. По дому распространяется прогорклый запах, целый день сводит живот и кусок не лезет в горло, зато два дня спустя у нас есть мыло — лепешки неопределимого цвета и запаха, решительно тонущие в ванной. Все это еще не война. Как и беженцы из Эльзаса, появившиеся однажды вечером, за полгода до немцев, на площади под платанами, среди старых одеял и чемоданов, перевязанных бечевками. У их малышей были глаза цвета горечавки (по словам бабули), их разместили у сестер, по старым фермам, они помогали в лесу и на огородах, а потом, с приходом немцев, снова ушли. Зато война — это, наверное, шестнадцать женщин из Нары, чьи мужья или сыновья оказались в плену в Германии. Они идут через поселок со вдовьими лицами, мрачные, тощие, словно велосипедные рамы, прижимая к груди посылки для отправки в Германию, в которые они кладут свои порции шоколада и сахара, печенье (не более аппетитное, чем мыло тети Евы) и паштеты, купленные у фермеров из тех, кто еще может откормить поросенка. Война — это еще лагерь в Рокасе, в выжженных ландах, в пяти километрах от Нары, североафриканцы, сенегальцы, малагасийцы, которые живут за колючей проволокой в деревянных бараках, выстроенных не знаю во сколько рядов. Их видно с дороги, они носят ведра, подметают, болтают, курят. Когда я в первый раз пришла в лагерь Рокаса и посмотрела на этих мужчин, неспешно выполнявших работу домохозяйки, мне показалось это глупым, нелепым. Но не страшным. Каждое воскресенье я отвожу еду узнику, которому стала военной крестной — молодому тихому негру, Акибу Карабану, уроженцу Берега Слоновой Кости. Свидание проходит в некоем подобии внутреннего двора; посетителей и узников разделяют длинные столы. Акибу обожает капустную похлебку; я наливаю ее в железный котелок, оборачиваю газетой и укладываю в седельную сумку велосипеда, она еще теплая, когда я приезжаю в Рокас; Акибу поглощает ее при мне, причмокивая и улыбаясь. У всех девушек в Наре есть свой крестник, они навещают их, привозят на багажнике велосипеда суп или что-нибудь еще (рагу, кашу из кукурузной муки) и спрашивают: ну как, вкусно? Ничего? Им отвечают довольной улыбкой. Немецкие часовые, присутствующие при таких свиданиях, ведут себя спокойно, ходят взад-вперед, зевают, глядя в небо; им скучно, и пленным тоже, и мне, но Акибу никогда не жалуется. Всю неделю он работает на рубке леса, он дровосек, и ему это нравится. Рассказывая о том, как валят деревья, он улыбается точно так же, как когда хлебает суп.

Иногда я просыпаюсь ночью и говорю себе, что где-то далеко, очень далеко происходят ужасные вещи, но какие? В сентябре 1939 года Жан заставил меня просмотреть один за другим альбомы, сложенные на этажерке на веранде; там были фотографии времен первой войны — Верден, траншеи, Марна и все такое. На каждой странице сидят, сжавшись в комок, люди, будто ждут, что на них сейчас рухнет небо.

— Жан, ты думаешь, на этот раз будет то же самое?

Он рассказал мне об эвакуации. Бывшие однокашники писали ему из Бордо; каждый из них приютил какую-нибудь жертву войны, выслушал свою долю рассказов об ужасах, пережил кошмар, в котором были сошедшие с ума дети, взбесившиеся собаки, мертвецы, брошенные под деревом, матрасы на повозках, клетки на тачках, лошади, умершие от голода и жажды. Я лупила кулаками в стену, кричала: перестань, выброси эти письма, я больше не хочу об этом слушать. Нара дрейфовала в подозрительном мире, в стороне от остального света. Ждали беженцев из Парижа, а еще — с севера от Луары, но их не было. А потом вдруг объявились немцы. Мы сидели за столом, Мелани вошла в столовую с горящими щеками. Они здесь, мадам, они здесь, их видели на дороге в Бордо, перед самым Рокасом. Бабуля положила нож и вилку на тарелку, закрыла глаза и сложила руки-колбаски. Господи, помоги. Папа сказал: «Ты позволишь?» и вышел из-за стола. С таким видом, будто его мучит удушье, он потащил меня в свою комнату, к портрету мамы на коне. Проси ее защитить нас. Я сказала: «Мама, защити нас». Я смотрела в лицо всадницы в канотье, ожидая сама не знаю чего, какого-то знака, который бы она нам подала; помню, по фотографии запрыгали блики, но в этом не было никакого чуда, просто солнечный зайчик, и выражение лица наездницы не изменилось, осталось таким же замкнутым, недоверчивым. Тогда я ринулась в конюшню. В моем воображении теснились картины лошадей со вспоротыми животами, умирающих от жажды, с высунутым языком, я рухнула на солому. Помню, как Ураган деликатно дотронулся копытом до моего плеча; Свара легла рядом; их тепло ободрило меня, я побежала к Жану, он лежал ничком на кровати. Нина, меня сейчас вырвет. Я заставила его смочить голову холодной водой. Пошли, я хочу сейчас же увидеть, какие они, фрицы.

— Нет, это скоты, они нас отдубасят.

— Да мы спрячемся, пошли.

— Нет.

В конце концов он все-таки меня послушал. Спрятавшись, с позволения мсье Дурта, за изгородью его сада из лавровых деревьев, бересклета и бамбука, мы увидели своих победителей — они не выступали строевым шагом. Не было ни труб, ни барабанов, только автомобили, мотоциклы с колясками, проехавшие через весь поселок без всякого форса. Упряжные лошади не выглядели усталыми, они были тяжелые, сильные, с лоснящимися боками. Колонна шла быстро и рассеялась в два счета. Солдаты и офицеры выходили из машин у каждого большого дома: в кафе Бернеда, у мясника, у мэра, мсье Дармайяка. Когда они подъехали к мсье Дурту, мы помчались домой. Ну, как они тебе? Страшные?

— О нет, — сказал Жан с облегчением, — вовсе не страшные, они для этого слишком бесцветные, это чинуши, нас завоевали чинуши.

Мне они показались прежде всего неэлегантными. Этот зеленый цвет, эти сапоги из уродливой кожи, эти дурацкие фуражки, эти каски, похожие на перевернутые котелки. Да, чинуши, но переодетые. У первого полковника, поселившегося у бабули, была негнущаяся шея, бритый череп и длиннющее имя с кучей «фонов». Его лейтенант играл на свирели. Принимал их папа, он и показал им дом. Вечером он крепко обнял меня. Мне стыдно, Нина.

— Замолчи, папа.

Лошади от оккупации не пострадали. Первый полковник их не трогал, его офицеры у нас не жили, у них были собственные лошади — тучные полукровки, кажется, из Ганновера. Для меня это все равно, что с Камчатки. (Предпочитаю оставаться в неведении относительно всего, что касается немцев. Леность и предубеждение. Пока я ничего о них не знаю, они как будто остаются теми, кто они есть: временными постояльцами, едва ли доставляющими хлопоты.) И следующий полковник, нынешний, прозванный Воскоруким, тоже бы наверняка вел себя так же сговорчиво, если бы наездник не имел дерзость… о, разве я могу плохо отзываться о наезднике?

Я должна его убить. Постучать под покровом ночи в его дверь, он, наверное, спит, я слышала, как он только что ложился в постель, шум снимаемых сапог, колодка слегка поскрипывает, едва-едва, мне приходится напрячь слух, чтобы уловить следующий звук, похожий на вздох, когда нога высвобождается из голенища. Потом развешивание сапог в три приема, на трех деревяшках. Кольцо, воткнутое в дерево посередине, звякает — динь, звякает дважды — динь-динь, и вот уже они висят перед камином. Я слышу еще шлепанье ступней по мрамору. Потом он почистил зубы, прополоскал рот, но все это тихонько, тихо-тихо. Эта скотина, рушащая мой сон, очень тактичный сосед, мне не удается понять, в каком порядке он раздевается, куда кладет брюки, а куда мундир? И что он читает перед сном? Я бы лучше ноготь себе вырвала, чем стала расспрашивать об этом Мелани; и какая мне разница, что он читает, этот дикарь? Мне нужно его убить, я постучу в его дверь, легкой дробью, которую никто больше в доме не услышит, ни Воскорукий полковник, хотя он сейчас весь на нервах, ни Ева Хрум-Хрум, ни бабуля, чья подозрительность сочится из стен с тех пор, как я сыграла с ними шутку (исчезла на восемь дней без всяких объяснений). Я буду обеими руками удерживать бьющееся сердце, пока он встанет с постели и подойдет к двери. Послушайте, откройте, это я, Нина, я не могу заснуть, я слышу чьи-то шаги под окном, я боюсь бродяг, а вдруг это террористы? Он откроет, я войду, увижу его комнату: наклонный пол, походную кровать со спинками из орехового дерева (на простынях вышит вензель моей бабушки: сплетенные С и Б), зеркало в шкафу, которое превращает в карлика, в неваляшку, подвесную лампу, ее основание в форме яйца и абажур в форме булочки. Он — я так хочу, я требую — будет самой отвратительной неваляшкой в мире: волосы, по-дурацки прилизанные на висках, выпученные, влажные глаза, лоснящиеся крылья носа. Его босые ноги будут белыми, с большими пальцами, поросшими шерстью. Я повторю: вдруг это террористы? В Париже есть террористы, тот тип, что убил офицера на лестнице какого-то там метро, может быть, он псих? Может быть, и в Наре сыщется такой псих? Я постараюсь поднять к нему встревоженное лицо, стану его умолять. Возьмите пистолет, он вам пригодится. Он послушает меня без разговоров, без возражений. Зарядит пистолет не спеша, рукоятка в левой руке, правая оттягивает затвор, тот выдвигается, как ящик. Появится пуля, почти розовая в своей стальной колыбели. Раз — защелкнулось само собой, тогда он тихо-тихо взведет курок, нажимая на собачку, все будет готово, останется только снять с предохранителя, а потом, согнув указательный палец правой руки, выстрелить. Выстрелить? Кто будет стрелять? Он или я? Я, я начну настаивать: пойдемте ко мне в комнату, их слышно именно оттуда. Он, возможно, накинет мундир, мы прошмыгнем друг за другом в коридор, выставив руки вперед, чтобы не наткнуться на возможные препятствия, стараясь не прижиматься к стене, чтобы ничем не загреметь и никого не разбудить, ни оккупированных, ни оккупантов, которые в этот ночной час превратились в груду усталых членов, полуоткрытых ртов, гнусных или жалких секретов. Моя комната будет выглядеть так же, как его: кровать-челнок, лампа-пирожок, наклонный пол, а зеркало отразит тех же сморщенных, глупых неваляшек. Я вздрогну, собрав все свое лицемерие: слышите? И попрошу совершенно хладнокровно: дайте мне ваш пистолет, на одну секунду, прошу вас, я никогда в жизни не держала в руках пистолета. Я убеждена, что он мне не откажет, и я какое-то время буду держать на ладони смерть, прикину ее на вес, скажу: «тяжелый какой» или «надо же, он легче, чем я себе представляла». Я так и вижу движение своей руки, взвешивающей этот пистолет, череду спокойных, раздумчивых покачиваний, да, именно, я буду раздумывать, нахмурив брови, но с безобидным видом, а еще говорить. Красивая рукоятка, будто из карамели, из чего она сделана, вы не знаете? И посмотрите, сколько выступов на вашем пистолете — это «люгер», калибр Р-38, или я ошибаюсь? Один выступ на конце ствола, другой — на краю затвора, это собачка, странно, почему «собачка»? А тут, сбоку, предохранитель, скользящий с S на F, — еще один выступ, «F» — это значит «Feuer» — так, кажется, «огонь» по-немецки? А потом, ни с того ни с сего, я вдруг заговорю с ним о лошадях. Какое ваше самое приятное воспоминание, связанное с лошадьми? Тогда настанет его очередь. Его торжественный французский, фразы, которые он полирует до бесконечности. Я притворюсь, будто слушаю, буду кивать головой, но думать стану только о смерти, ЕГО СМЕРТИ, я буду воображать все радости, которых я его лишу, которые отниму у него навсегда: трусцу ранним утром, пробный галоп на равнине, в лесу, прыжки через поваленный ствол, невесть откуда взявшийся ров, все эти движения, от которых кровь течет быстрее, а на душе становится весело, всю совокупность порывов и взлетов, которые на моих глазах оборвутся, осыплются, превратятся в прах под грохот Р-38. Я выпущу три пули: раз, два, три, стиснув обеими руками пистолет, который он имел глупость мне доверить, целясь ему в ноги, чтобы наверняка поразить его в сердце или в живот. Отдача такая сильная, что если бы я целилась ему в сердце, то продырявила бы потолок, а мне нужно его сердце. Когда я выстрелю? При каком знаке? Муха проползет по абажуру? Пузырек слюны выступит в углу его рта, пока он будет рассказывать? Нет, не то, не то, другое: я подожду, пока он правой рукой потрет левое предплечье — он часто делает такой жест, когда подбирает слова. Да, его рука станет ему приговором. Я сожму пальцы на Р-38. Быстро левой рукой сниму с предохранителя, это легко, спокойно отвечу свой урок. Внимание: чтобы попасть в сердце, целься ниже, там девять пуль, но трех вполне достаточно. Когда он повалится, я разорву верх своей пижамы — надо же будет объяснить остальным — полковнику, папе, — что он ворвался ко мне. Скажу, что он хотел меня изнасиловать под угрозой пистолета. Я буду говорить, говорить бесцветным голосом, все более и более бесцветным, а он в зеркале будет уже не неваляшкой, а окровавленным мешком, я же наконец освобожусь от этого всадника, который проникает и заполняет собой все мои ночи, все мои сны с тех пор, как я вернулась из Роза.

Уже две недели Нара изнемогает от лета. В поселке женщины говорят друг другу: уф, ну и погодка! Они приставляют руки козырьком к своим черным шляпам и так стоят с серыми от пыли сандалиями. В соснах преют старики в полосатых жилетах, их пот цветом напоминает мастику, коричневые капли стекают из-под беретов по шее, изрезанной глубокими морщинами, по впалым щекам, прячущим беззубые десны, они тоже стонут. Фу, ну и погодка! Дома немцев стало сложнее обслуживать, Воскорукий полковник ужинает в беседке и подолгу сидит там в компании своих офицеров, а от его секретаря Отто валит пар. Как только Отто входит на кухню, тотчас расстегивает мундир и вытирает свое розовое тело тряпками Мелани, которая пытается протестовать. Что вы делаете, мсье Отто, я только что вытирала ею плиту! Отто продолжает обтираться, тряпка Мелани прохаживается у него под мышками, его волоски похожи на отцветающие одуванчики. Мелани смущается, качает бедрами, предлагает Отто стакан холодной воды. У меня целый кувшин в бельевой, я набрала ее из колодца, мсье Отто, вам полегчает. Немец улыбается своими глазами без ресниц, отказывается от воды, продолжает обтираться печной тряпкой, а потом вдруг — шлеп, его сияюще-белая рука оказывается на заду Мелани.

— Мсье Отто, это мое служебное платье, оно совсем чистое.

— Я тоже злужба, я тоже шисто.

— Господи, ну что тут скажешь? — мурлычет Мелани. — Они хозяева, ничего нельзя поделать, ничегошеньки.

Неизбежность в служебном платье. Неизбежность в солдате, расшалившемся от жары. И неизбежность в Бабке Горищёк, которая обмахивается всем, что попадается под руку. Сегодня утром это был почтовый календарь с изображением маршала Петена (он наклоняется к маленькой девочке, такой же белокурой, как мсье Отто, но кучерявой, словно махровый цикорий). На бабушке ее летняя униформа: чесучовое платье мышиного цвета в черную крапинку, ее обширные щеки напудрены, а шиньон зачесан выше, чем обычно. С восьми утра она уже опустила зеленые шторы на веранде и остается там на весь день, покидая ее лишь на время еды. Упав в кресло, прислонив свой шиньон к салфеточке ручного плетения, она читает. (В данный момент — «Тайну Лейлы». Это история об одном скромном виноградаре, который уж не знаю почему разводит виноград в пустыне; там он встречает арабскую принцессу, срывает с нее чадру, обращает в католическую веру, похищает и привозит на юг Франции, в Лурд, где в конце концов оба становятся санитарами — в общем, прелестная вещица.) Когда она не читает, то дремлет, пьет кофе из люпина, чай из лантаны, апельсиновый сироп с тыквенным сахаром и дергает Еву, по любому поводу, из-за пустяков. Они перестают грызться, лишь заговаривая о Жане: их нисколько не удивляет, что тот до сих пор в Розе, хотя прошло уже десять месяцев, как он отправился в Англию, они все упрощают: поскольку Бушары — состоятельные люди и уроженцы Бордо, Роз — уже Англия. Какая разница между тамошними князьками и чистокровными англичанами? Они оплакивают отсутствие своего героя; когда они произносят «Жан», их голубые глаза заволакиваются, но, желая ему добра, они чувствуют себя спокойнее оттого, что он далеко от немцев, которые с наступлением жары решительно превосходят все пределы дурного воспитания. Как только подует ветерок, бабуля, якобы чтобы освежиться, выходит в сад, семенит по дорожке, притворяясь, будто ее интересуют запахи, высвобожденные сумерками, бормочет: «Ах, первая звезда, ой, магнолия чем-то заболела, а эти кротовые норы в траве, какой ужас!» Но взгляд ее выпуклых глаз упорно цепляется за беседку. Нет, нет, это уж никуда не годится, эти военные, чьи расплывшиеся силуэты угадываются там, в сгущающейся темноте, всякую совесть потеряли, а что прикажете думать об их смехе, сливающемся со стрекотом сверчков и кваканьем лягушек? А песни? Бабуля убеждена, что с тех пор, как навалился зной, оккупанты распевают только непристойности. Если Воскорукий, как разузнала Мелани, прикажет переставить пианино к бамбуковой изгороди, чтобы давать концерты при свете луны, она перестанет относиться к нему как к уважаемому человеку и станет девять дней молиться, чтобы он подхватил ревматизм или сенную лихорадку. Пусть убирается отсюда, пусть катится в свою родную Пруссию, пруссак несчастный, держать себя не умеет, к тому же эта оккупация вырождается, скорее бы все изменилось, бабуля ворчит:

— Прямо хоть большевикам победы желай!

— Из-за пианино? — скрипит Ева.

— Я знаю, что говорю. Сначала пианино. А потом Бог знает что начнется!

Когда Еве в зубы попадется косточка, она так просто ее не выпустит.

— Большевики. Ты представь себе большевиков здесь, в доме, в саду! Да они тут быстро все пожгут и покрушат. А пианино твое не просто выставят к бамбуку, а в щепки порубят, в пепел обратят, это варвары, а их армии — дикие орды!

— Подумаешь, немцы — тоже гунны.

— Возможно, но они все-таки более цивилизованны, чем большевики. Во-первых, у них были великие музыканты: Бах, Моцарт, Бетховен.

— Вот именно, они меня уже замучили своим Моцартом и Бетховеном, у меня голова пухнет от их Моцарта и Бетховена. Если б не было этих недоумков, полковник не играл бы их музыку, мое пианино стояло бы, где стоит, а мы жили бы себе мирно.

— Мирно, — снова скрипит Ева, — мирно во время войны, ну ты подумай!

В ярости от своей оплошности Горищёк стучит по подлокотнику кресла почтовым календарем:

— Тебе все надо извратить! Я говорила о мире здесь, в моем доме. А тебе вечно не терпится все поставить с ног на голову.

У Евы нет под рукой гренок, чтобы погрызть и скрыть свое бешенство, нет даже вязанья, чтобы его распустить, она сидит с оголенными руками и ногами напротив матери, обмахивающейся календарем. Вдруг она громко шепчет: «Тсс!» — вскакивает, приставляет ладонь к уху рожком и вопит:

— Мухи! МУХИ!

— Какие мухи? — спрашивает Горищёк.

— Мухи. Там, наверху. Я слышу их. Наверняка кто-то забыл закрыть ставни.

Она ищет меня взглядом. Я сижу, подтянув колени к подбородку, на прохладном плиточном полу за креслом, она меня находит.

— Это наверняка ты, ты забыла закрыть ставни, памяти у тебя никакой!

— Нет, это не я!

— Оставь ее, Ева, — говорит папа с другого конца комнаты.

— Но в конце концов, — встревает Горищёк, — раз она забывает закрывать ставни…

— Она ничего не забыла, — возражает папа, — и ты тоже, мама, оставь ее…

Папа лучше переносит жару, чем его сестра и мать. Он выглядит как нельзя более свежим в своей полотняной серо-бежевой куртке, и голос его звучит сухо.

— Оставьте ее обе!

— Бедненькая цыпочка, — насмешничает Ева, — бедненькая мученица!

— Ты не смеешь мне приказывать, Поль! — возмущается Горищёк.

— Вчера я вошла в комнату мученицы, — не унимается Ева, — и ставни были открыты.

Я сдерживаюсь изо всех сил.

— А что ты забыла в моей комнате?

— Я ищу место, где можно было бы слушать приемник.

С тех пор как немцы захватили беседку, она не знает, где слушать свой драгоценный приемник. Обычно она запиралась в двух шагах оттуда, в курятнике, где поселковый электрик, пораженный ее просьбой, установил розетку. Вам нужен свет, чтобы собирать яйца, мадам Бранлонг? Тетя Ева не удостоила его ответом. Как объяснить этому деревенщине, что квохтанье кур заглушает позывные Лондона? Какой смысл сообщать этому мужлану, что ее сын уехал в Англию? И будет там со дня на день, и однажды, скорее, чем все думают, вернется в Нару, в красивом мундире, и выгонит этих господ. Горищёк ворчит:

— Я уже сказала тебе: устраивайся в бельевой, там есть розетка для утюга.

— Нет, — возражает Ева, — бельевая рядом с кухней, а они, представь себе, занимают еще и кухню.

— Ну так отправляйся в комнату для прислуги.

Ева морщит нос:

— Вот спасибо, нюхать, как там воняет потными ногами и грошовым одеколоном.

— Во всяком случае, — говорю я спокойно, — в мою комнату не ходи.

Разговор кажется мне оконченным, я встаю и собираюсь уйти, но меня останавливает грозный рык.

— Ах, вот как?! Я не могу зайти в твою комнату? А почему это? Что ты там прячешь?

Я пожимаю плечами и направляюсь к двери. Новый рык:

— Или кого?

Я оборачиваюсь со скоростью пощечины:

— Кого ты имеешь в виду?

Она приглушает ладонью короткий смешок, в котором целое море яда:

— Твоего соседа.

— Какого соседа?

— Немца.

— Какого немца?

— Того, с которым ты ездишь верхом, ты ведь с ним… только… конным спортом занимаешься?

— Ева! — восклицает папа. — Ты что, хочешь, чтобы я тебя придушил?

Он поднялся и стоит так, в глубине веранды, не делая больше никаких движений. Двое стоят: папа и я, и двое сидят: бабуля и тетя Ева. Молчание. В этом молчании вызревает гроза, атмосфера на веранде накалилась, как в печке, я уверена, что, несмотря на шторы и сквозняки, здесь более душно, чем в лесу. Папа делает шаг вперед, только один шаг. Ева инстинктивно съеживается. Горищёк хватает календарь, упавший на чесучовое платье где-то в районе бедер (где могут быть бедра у этой толстой дамы, такой же бесформенной, как ее кресло с салфеточкой ручного плетения?), она не сводит с меня глаз, а чтобы чувствовать себя смелее, прячет щеки и подбородки за этим импровизированным веером, благодаря чему у меня такое впечатление, что и маршал Петен смотрит на меня из-под горящих глаз моей бабки, но мне плевать, хотя — как я одета? Ах да, полотняные брюки и старая рубашка Жана, Горищёк находит такое одеяние неприличным. Я смотрю на папу, тот подходит к Еве.

— Поль, Ева, — увещевает Горищёк, — и не стыдно вам? В вашем-то возрасте?

— Ева, — говорит папа, — ты не ответила на мой вопрос. Отвечай, Ева.

— Поль, — снова вступает Горищёк, — прошу тебя, относись к сестре с уважением!

— Ева, так как? — не отступает папа.

Теперь они в метре друг от друга. Он стоит прямо, в светлой куртке, в очках. Ева с крашеными волосами напрягла свое туловище красивой женщины, дважды закинула ногу за ногу, оплетя левой ногой правую.

Бабка Горищёк издает вздох, переходящий в стенания:

— Ева, прошу тебя, объяснись, покончим с этим, измотали вы меня оба!

Ева встряхивает головой, передергивает плечами. Конвульсивное, ритмичное движение, похожее на то, как встряхивают утопленников, чтобы из них вышла вода.

— Мне нечего объяснять, — она потирает руки, — вчера утром я зашла в ее комнату, ставни были открыты, было полно мух, — она потирает руки все сильнее, производя столько же шума, сколько мухи, когда вьются вокруг. — Я уверена, что и сегодня они все еще открыты и что там снова полно мух.

— Это все? — вопрошает бабуля.

— Это все? — повторяет папа.

— Ну да, все.

Она расплетает ноги.

— Тогда зачем ты завела тот, другой разговор? — спрашиваю я.

— Какой разговор?

— Отвечай, Ева! — требует папа.

Ева Хрум-Хрум сдается. Безоговорочно. Ее длинные руки спадают вдоль ног. Свесив голову к коленям, она бормочет:

— Я… я не знаю… Жара… Мухи…

— Хорошо, — говорит папа, — но если снова начнешь…

Но я не слагаю оружия. У самой двери я оборачиваюсь, и мой взгляд переходит с бабки на тетку, с толстой дамы, продолжающей меня разглядывать, прикрыв рот календарем, на паучиху, оскорбившую меня.

— А знаешь, что говорят в поселке, тетя Ева?

— Нет.

— Говорят, что полковник от тебя без ума и что это в твою честь он собирается играть на пианино при лунном свете.

— Потаскуха! — выдыхает тетя Ева.

— Грубиянка! — кричит Горищёк.

У папы выступают слезы от смеха. От смеха ли? О, я не знаю, я уже ничего не знаю, я говорю: папа, дай я протру твои очки. Он продолжает смеяться, а я протираю его очки рубашкой, которая на мне надета и которая хранит запах Жана.

Три дня и три ночи, они шли три дня и три ночи, твердя себе, что в конце пути — Англия. В первый день, во время привала, Венсан уснул, ему приснился остров, который плыл к ним, сияя зеленью, распахивая отеческие объятия. Теперь, стоя перед камином в своем замке, он разворачивал в воздухе воображаемую карту, проводил указательным пальцем маршрут экспедиции, которую он называл «наша эпопея» (как он раскрывал рот на этом «э»!), а я смотрела, слушала имена собственные, которые он перечислял с легкостью лектора. Равнина такая-то. Плато такое-то. Перевал такой-то. Снова равнина, и перевал, и пик, я позабыла все эти названия, моя обычно всепоглощающая память не приняла их. Сидя на своем табурете, я присутствовала при их эпопее, видела, как они идут, карабкаются, преодолевают, переваливают, спускаются, снова карабкаются, снова преодолевают, но их гор я не чувствовала, они были для меня неощутимыми, неживыми, абстрактными — картиной, картой, в точности похожей на те, что разворачивала сестра Мария-Эмильена, обучая меня географии. Рельеф, обрывы, заснеженные вершины, каменистые дорожки, козьи тропы, утесы — все это я переводила в более или менее плотный пунктир, в светло- или темно-коричневые линии внизу Франции, напоминавшей своими очертаниями кофейник розово-оранжевого цвета. А ведь Венсан не опускал подробностей, так же досконально, как местность, описывая погоду, температуру. Во вторую ночь было минус десять, и они загибались, по-настоящему загибались от холода в пастушьей хижине, они пытались развести огонь, но все было такое сырое: ветки, хворост, который они собрали, стуча зубами — напрасный труд, только едкий дым пошел, тогда они легли, тесно прижавшись друг к другу, на утоптанном земляном полу. Для наглядности Венсан бросился на диван и прижался к Жану. Его черная голова на голубой рубашке — близко-близко, совсем близко от шеи Жана, и собаки последовали его примеру. Их острые морды и золотисто-коричневая шерсть торчали у мальчиков из-под ног.

— Не слишком воняло?

Мой голос спокоен, совершенно спокоен. Я просто задаю вопрос, и больше ничего, клянусь. Их горы я не наделяла ни жизнью, ни запахами. Но вот пастушья хижина, черный земляной пол, стены, сочившиеся от сырости, и эти скучившиеся люди, их тела, их дыхание. И черная голова, голубая рубашка, шея. И взятые напрокат белые брюки, пояс из свиной кожи, которого я раньше не видела, — подарок? И собаки, катающиеся на спине, подставляя ласке белый живот, — не слишком воняло? Не слишком?

— Нина, что с тобой? — спросил Жан.

— Вам нехорошо? — подхватил Венсан.

— В хижине, — пояснила я, — не слишком воняло?

— Мы тогда так устали, — сказал Жан, — я не помню.

На заплесневевшей земле — шея, черная голова, тела, обменивающиеся своим теплом, прижмись ко мне, я тебя согрею, ночь, остальные, горы — ничто не в счет, есть только ты и я, голова и шея, я защищу тебя, мы устали, я стану оберегать твой сон, глаза цвета грязи, которые не сомкнутся, шея изогнулась, расслабилась, подставила горло — не слишком воняло?

— Продолжайте, — сказала я. — Итак, хижина.

— Англичанину что-то снилось, он разговаривал во сне, — заговорил Венсан, — все повторял: no, my Lord, please, my Lord[4].

— Это он вас просил?

— Говорят тебе, ему что-то снилось.

— Венсан?

— Слушай, Нина, да что с тобой? — не вытерпел Жан.

— Продолжай, — сказала я.

— Рико нравился англичанин, — сказал Венсан. — После ночи в хижине он называл его милордом и предлагал ему вина.

— А я-то думал, англичане все утонченные, — сказал Жан, — посмотрела бы ты на этого милорда, как он пил вино залпом. Малопривлекательно.

А млеющие собаки, запрокинувшие свои морды, руки мальчиков, прохаживающиеся по их подставленным животам — это привлекательно?

— Так вы из-за англичанина передумали ехать в Англию?

— Very funny[5], — сказал Венсан, — мы вам надоели?

— Что вы, что вы, рассказывайте. Расскажите про тех, про иудеев.

Я отчеканила это слово: и-у-де-и. Жан и бровью не повел, они снова повели рассказ, эпопея не улыбнулась иудеям, один из них, Лео Лехман, сказал Жану по дружбе, что у него не было никакой спортивной подготовки, у Эли Розенберга тоже, он шел, переваливаясь по-утиному. Оба в детстве ненавидели шумные игры, походы, экскурсии, любили только книги, преподавали что-то там такое в парижских лицеях. Самые длинные прогулки они совершали на метро. Когда ходьба по горам становилась особенно тяжелой, они заводили разговор о линии «Насьон» с пересадками на станциях «Опера» и «Одеон». Лео жил в нескольких метрах от станции «Сансье-Добантон», и с нежностью повторял это двойное название: «Сансье-Добантон», часто так: стискивая зубы на «Сансье» и округляя губы на «Добантон», словно это было имя дорогого ему человека, словно, поддерживая его в этом испытании, в Париже жила девушка со звучной, истинно французской фамилией Сансье-Добантон, и Жан отважился на остроту, вертевшуюся на языке:

— Вы никого не знаете на станции «Пиренеи»?

Тогда только Венсан засмеялся, да и сейчас тоже. Не я. Сидя неподвижно, зажав руки между коленей, сдвинув ноги, округлив спину (к чему теперь следовать советам сестры Марии-Эмильены?), я созерцала катастрофу: смешение раскинутых тел этих мальчиков, их собак, и почти настолько же ощутимые и невыносимые воспоминания, в которых меня не было: ночь в хижине, другие ночи и дни, их тайны, ужас. Бушар-отец со своей охотничьей физиономией, с влажной и красной улыбкой, как будто вышел из рамы, чтобы присоединиться к ним, появись сейчас в проеме двери человек из осоки, я бы ничего не сделала, ничего не сказала, я переживала кошмар, в котором ничто не казалось мне невозможным, мне кажется, они все меня убивали.

Смерть — это отделение души от тела. Так сказано в катехизисе. Но это не совсем так. Как будто в момент смерти все происходит тихо, мирно, спокойно и по справедливости. Справа — душа. Слева — тело. И то и другое цело и невредимо, все довольны, делают друг другу ручкой: адье, душа, гуд бай, материя. А Господь, со своего заоблачного балкона, это разделение благословляет. Одним словом — идиллия. Но я-то знаю, что все происходит не так. Со смертью тело разрушается, а душа — нет. Почему? Это несправедливо. Мне двенадцать с половиной лет. С восьмилетнего возраста я прошу Господа сделать для меня исключение, говорю ему: милый Господи (я часто его так называю, милый Господи, в надежде, что, польщенный, он прислушается к моему голосу и будет более снисходителен), итак, я говорю ему: милый Господи, сделай для меня исключение. Раз ты всемогущ, забери мою душу, а тело пусть сохранится, я не хочу превращаться в прах, в пыль, «прах» — слово, конечно, красивое, но мне все-таки скорее хотелось бы остаться телом, с моей кожей, костями, ногами. Без души я смогу обойтись, Господи, лиши меня сознания, воспоминаний, воображения, отними речь, но только оставь чувства. С самого начала каникул я каждый день тренируюсь в потере души, я ей говорю: уходи, уйди из своей телесной оболочки, я ложусь на живот на песке пляжа Андай и провожу проверку всех частей моего тела, с головы до ног, прислушиваюсь к их разным голосам; вот сад кровеносной системы, вот узелки нервов во всех уголках, мускулы. Я даже песенку сочинила и про себя ее напеваю: «Милое тело, ты всего лишь тело, тело, тело». Потом я иду купаться в море, плаваю, лежу на спине, ныряю, обожаю нырять, десять, двадцать раз подряд, все быстрей, быстрей, у меня не хватает дыхания, это меня воодушевляет, и я торжественно произношу: Боже мой, предаю тебе дух мой. И я представляю себе, как руки Господа опускаются в море, только одни кисти, сверкающие, словно алмазы. Они берут мою душу, и она тает, как комок снега, а я остаюсь только телом, загорелым, длинным-длинным телом в ласковой воде. Я радуюсь, и я была бы даже счастлива, если бы дядя Бой не уехал в Америку.

Ах, вот я и произнесла его имя, причем вслух. Его имя. Бой. Но кто меня слышит? Волны морские рокочут, я на пляже одна. Сейчас девять часов утра. Мама и сестры придут в десять, а тетя Кэти из-за своих кишечных палочек — еще позже. Так что я могу повторять, могу даже кричать: Бой. Бой Малегасс, младший брат мамы. Это она его так называет. «Вы знакомы с моим младшим братом?» И горделиво улыбается. Говоря обо мне, она улыбается почти так же: «Вы знакомы с моей старшей дочерью?» Меня зовут Хильдегарда Берто-Барэж. В школе Сердца Иисусова, в Бордо, где я перешла уже в третий класс, у всех учениц красивые мелодичные имена. Сабина де Солль, Элизабет де Вирло, Мари-Анж Консей, Марилис Соля, Аньес де Канде, Клер и Одиль де Пра-Лансье. А я Хильдегарда Берто-Барэж. Это имечко — твердыня, бастион — досталось мне от папиной бабушки, она родилась в Любеке, в Германии, хотя предки ее были французами. Они бежали от Революции, говорит папа, он терпеть не может Революцию. Однажды, когда мне было пять лет, я спросила у папы:

— Ты любил свою бабушку Хильдегарду?

— Конечно, очень любил, — ответил папа.

— А как ты ее называл?

— Бабуленька.

Я вздохнула:

— Бабуленька, как красиво, куда красивее, чем Хильдегарда. И почему меня никто не зовет так, бабуленька?

Папа рассмеялся и мама тоже, помню их смех, как сейчас его слышу, он был мне так неприятен. Они сидели рядышком, погода была отличная, я перед этим пообедала в людской с моей гувернанткой Нэнни О’Райан, которую мы звали Нэнни О.

Родители пили кофе в зимнем саду, а мне дали кусочек сахара, смоченный в кофе, язык мой был счастлив, горло — тоже, и вот, пожалуйста, они все испортили этим своим обидным смехом. К восхитительному вкусу сахара и кофе примешалась странная горечь, словно опустилось черное крыло, нарушив светлую ясность дня, у родителей раскрылись одинаково влажные насмешливые рты, превратившиеся в одно общее зияние. А над ним — его светлые глаза и ее глаза — теплые, карие, туманно-мягкие. Как же они умели насмехаться, эти мамины глаза, как же они осмеяли меня! Я так их любила, мне так часто хотелось к ним прикоснуться.

— Иди сюда.

Мама протянула мне сочувственную руку, я ее не приняла и стояла неподвижно, замерев, оскорбленная до глубины души. Одна.

— Слушай, — сказала мама. — Чтобы тебя звали бабуленькой, надо быть бабушкой. А ты, милая моя, еще даже не мама, ты и кукол-то не любишь.

— У тебя же нет ни одного седого волоса, — сказал папа.

— Все равно, хочу, чтобы меня звали бабуленькой, не хочу быть Хильдегардой.

Я стояла, упрямая, ощетинившаяся. А они опять засмеялись, и мне было горько. Началась война: все против меня. С одной стороны — взрослые и их громкий смех. С другой — я и мое имя, такое грубое, смешное, давившее на меня, словно цепи. Потом мне сказали, что нужно быть умницей, пора идти спать, а папа нарочно добавил:

— Иди, Хильдегарда, надо слушаться старших.

Имя «Хильдегарда» словно ударило меня, и я, мотнув головой, сказала:

— Не хочу.

— Come with me[7], — сказала Нэнни О.

— Не хочу, не хочу.

— А ну-ка изволь слушаться, — сказал папа, уже совсем не смеясь, — слушайся, гадкая девчонка!

Меня унизили, я упрямо мотала головой, кричала «не хочу!», оттолкнула Нэнни О. Тогда папа встал, мама тоже встала, даже быстрее, чем он, она удержала его руку, но все равно было уже поздно — я усвоила еще одну истину: когда взрослые перестают надо мной смеяться, они пытаются меня запугать, и я отшатнулась. Я боялась этого высокого человека со светлыми глазами, хотя и знала, что он добрый; он меня одолел. Обогнав Нэнни О, я побежала наверх. Одна лестница, вторая, коридор, красная дорожка, дверь, я стучу, спрашиваю, можно войти? Я плачу, но тихо, лицо не исказилось, нет никакой икоты. Я слышу, как он кричит, чтобы я вошла, вхожу, и меня обволакивает что-то мягкое, ласковое. Руки, вязаный свитер с коричневым рантом по бежевому полю, очень нежная щека, губы в моих волосах, и запах, о, я до сих пор его помню, я вижу граненый флакон, черную пробку и черные буквы на этикетке. «Polo Ten» от Найза, он вдруг распространился по всему пляжу, этот запах, я слизываю его со своих рук и уже не чувствую ни соли, ни водорослей, а чувствую только «Polo Ten». Мне кажется, что я слышу его голос, такой любимый голос, и он перекрывает шум океана.

— Идем, Креветка, погуляешь с дядюшкой Боем.

А еще он называет меня морской блошкой. И стрекозой, и beautiful[8]. Но никогда не зовет Хильдегардой. Никогда!

Ну и лето выпало, а им хоть бы что. Я-то надеялась, может, из-за войны, что на том берегу реки, и стрельбы по ночам в доме станет поспокойней, не так много будет гостей, поменьше придется мыть посуды и таскать подносов. Будто от войны зависит количество подносов. Будто эта семья может изменить своим привычкам. А как я вкалывала, больше недели, когда переезжали из Бордо в Андай! Не я, что ли, пересчитывала все эти одеяла, простыни, пододеяльники, наволочки, скатерти, скатерки, салфетки, полотенца простые, полотенца махровые, все виды салфеточек и тряпок? И не я ли своими руками уложила все это в две огромные багажные корзины и еще упаковала сундук с багажом бедного нашего хозяина, вязаные вещи — сюда, хлопчатобумажные — туда и папиросная бумага для всяких вышиваний? А кто их грузил, корзины и сундук, в большущую машину, в «Вуазен»? Разве не я, Сюзон Пистелеб, вторая горничная в услужении вдовы Феркана Малегасса и живущих с нею ее дочерей, мадам Берто-Барэж и мадам Поммье, они же мадам Макс и мадам Жаки, так их зовут по именам мужей?

Так что ж я думала, Сюзон безмозглая, дура я несчастная? Каникулы, отпуск — это все для них, пора бы знать, и купания морские — тоже перебьешься, вот так-то. 14 июля и 15 августа (ну, может, еще пару раз) мадам скажет: сходи, Сюзон, на пляж, когда закончишь чистить серебряные столовые приборы, уберешь посуду после обеда, сегодня пить чай я не буду, так что можешь развлекаться до ужина. Я скажу: спасибо, мадам, и часа в четыре надену купальник, что дала мне мадам Макс, черный, он немножко тесен сзади, сверху надену выходное платье, подаренное хозяйкой, и вместе с Иветтой, первой горничной, и Марией Сантюк, кухаркой, проработавшей сорок лет в доме Малегассов, пойду бултыхаться. Мария Сантюк останется сидеть на песочке возле нашей одежки, а мы с Иветтой возьмемся за руки, чтобы войти в воду, и, что ни волна, будем визжать, я-то уж точно люблю повизжать. На меня обращают внимание, все равно кто, все, кто на пляже, хоть шофер, хоть лакей, хоть испанец. Я испанцев не боюсь, особенно тех, кто приехал во Францию, спасаясь от войны, ведь мы не дикари в конце концов, мне всего двадцать пять, и я имею право разговаривать с кем угодно. Так я всегда отвечаю Марии Сантюк, когда она ругает меня за то, что я чересчур легко вступаю в беседу с незнакомыми людьми.

Я, например, говорит Мария Сантюк, я поступила в услужение к матери покойного нашего хозяина, это была важная дама, Дауна Собиньяк, из Ланд, где она жила, когда мне было четырнадцать лет. И Дауна говорила мне, когда идешь за покупками, Мария Сантюк, смотри все время под ноги, ни направо, ни налево, ни даже перед собой, а только под ноги, так ты никого не заметишь на своем пути и не будешь терять времени на здоровканье и болтовню, не будешь, что называется, лясы точить. Ничего себе, ну и система была у Дауны! Мария Сантюк одобряет, она любила Дауну, очень плакала по ней, когда та умерла, и сейчас еще говорит, что слуги не должны болтать в рабочее время. А я отвечаю, что уж на пляже-то это никакое не рабочее время. И ору в воде и на песке, когда обсыхаю, очень громко разговариваю с Иветтой, пою, ко мне подходят кто угодно: шофер, лакей, испанец. Мне говорят, что у меня красивые ресницы, и я не возражаю, это правда, глаза у меня обыкновенные, черные, как у нашенских собак, зато ресницы очень длинные и загнуты кверху. Мне говорят, что талия у меня тонкая, и это тоже правда, тем более что чуть ниже у меня вполне приличная задница, а чуть выше — грудь, как у… в общем, приличная грудь. Я пожимаю плечами и улыбаюсь, чтобы показать, что не у меня одной красивые ресницы и тонкая талия. А мне говорят: не хотите ли мороженого, мадмуазель? Я говорю: с удовольствием, кофейное с ванилью, и они подзывают продавца мороженого, он всегда прогуливается по пляжу с большим железным ящиком на спине. У Иветты тоже спрашивают: а вы, мадам, не желаете ли мороженого? Иветта худющая. На кухне ее прозвали квинталом, что значит «сто фунтов», она и в самом деле весит всего пятьдесят кило. Глаза у нее ничего себе, но вот ноги, когда она раздета, что палки, и спина согнута, наверное поэтому ей говорят «мадам», а мне, хотя я всего на пять лет моложе, всегда говорят «мадмуазель». Это ее не обижает, она улыбается и соглашается съесть мороженое, шоколадное. Мария Сантюк — та всегда отказывается:

— Спасибо большое, мсье, я не ем мороженого, у меня от него зубы болят.

Мария ходит на пляж в черном платье и черной шляпе с букетиком левкоев в качестве украшения. Она крупная и полная, важная, с большим узлом седых волос под черной шляпой, она на барыню смахивает, эта Мария Сантюк. Когда я ей это говорю, мол, вы похожи на Дауну, Мария обзывает меня дурой неотесанной и говорит:

— Вовсе нет, никакая я не Дауна, я сама по себе.

Она не задерживается на пляже с теми, кто угощает мороженым, с шофером или испанцем. Встает, стряхивает с юбки песок, приглаживает волосы, если из прически вырывается прядка, пониже надвигает черную шляпу, говорит: адье, девочки, до скорого, и своей тяжелой походкой возвращается на виллу. А мы с Иветтой остаемся с тем, кто угостил нас мороженым, медленно едим его, чтобы продлить удовольствие, и болтаем, глядя, как солнце потихоньку спускается к морю. О чем мы болтаем? Да обо всем. Только о хозяевах и о войне, что за рекой, не говорим, это не то, о чем хочется говорить, когда сидишь на пляже и ешь мороженое. Лучше говорить о жаре, о приезжих в этом году, о праздниках и фейерверке, который устроят возле отеля «Эскуальдуна».

Меня спрашивают:

— Вы пойдете смотреть?

— Вряд ли, — говорю, — я ходила только два раза за восемь лет, что мы приезжаем сюда, в Андай-Пляж.

Тогда мне говорят:

— Ну и суровые же они!

— Нет, они не суровые, — отвечаю, — не в этом дело. Дело совсем в другом.

— А в чем?

— Трудно объяснить.

Который час? Может быть, полночь, а может, час ночи, вилла Гюр Жеритца спит, но я не сплю. Чтобы случайно не уснуть, я положила в постель разрезной нож, обувную колодку, щетку для волос, все это колется, скользит и холодит, и у меня глаза остаются широко открытыми. Я лежу в маминой ванной комнате, тут моя спальня. Я не захотела спать в детской с сестренками (у них бывают страшные сны), и Гранэ решила выделить мне комнату на третьем этаже, где живет прислуга, но я отказалась. Не потому, что рядом будут спать служанки, я их люблю. Марию Сантюк я люблю больше, чем Гранэ, и иногда говорю ей это. Как было бы хорошо, если бы ты, Мария Сантюк, была моей бабушкой! Она начинает протестовать: замолчите, несчастная. Иветту я тоже люблю, она добрая, мы поем вместе, когда она гладит в прачечной. Но больше всех я люблю Сюзон, она красивая и веселая, и любит дядю Боя, она зовет его хозяин, я знаю, что в эту ночь она не спит, она его ждет, мы обе не спим. Еще не спит Нэнни О, она не совсем оправилась от своего недуга, я видела ее во второй половине дня, когда носила ей чашку чая на второй этаж, она сказала thank you, child[9] таким тихим голосом, и лицо у нее было серое, как те два помпончика из седых волос, которые она начесывает себе на лоб. Когда я уходила из ее комнаты, она заплакала. My boy will be home tonight and I’m sick in bed[10]. Это она его так прозвала, «Бой», а настоящие его имена Ришар Мари Антуан Обен, но никто никогда не звал его Ришаром или Мари, или Антуаном, а тем более Обеном.

Мне хорошо в маминой ванной, покойно, вот почему я не захотела поселиться в комнате на этаже прислуги. В темноте поблескивают ванна и умывальник, приятно пахнет ванильным тальком, я сплю на раскладушке, мне так больше нравится, пружинки поскрипывают, как качели, а столиком мне служит тумбочка, на которой мама расставляет флаконы с серебряными пробочками. Лаванда, розовая вода «Ботто», а на случай, если с утра неважный вид или припухлости — бутылочка с сиропом «Винардон» (вкусный необыкновенно, я всегда облизываю ложку), пиренейский бальзам в глиняном горшочке и с металлической крышкой, флакон «Понде Экстракта» с желтой, как сама жидкость, этикеткой. Мама делает ею примочки, завернет в платок монетку, потом смочит ее и трет, трет, пока припухлость на лбу не исчезнет совсем. Мне нравится почти как запах талька этот сильный, терпкий и резкий запах «Понде Экстракта». Я готова нарочно упасть и удариться, только бы мне приложили монетку в платочке.

Иногда я просыпаюсь, открываю глаза и вижу маму в дверях ванной. Чтобы не разбудить меня (она говорит, детский сон — святое дело), она не зажигает ни верхний свет, ни лампочку над умывальником, а входит со свечой в медном подсвечнике, это так красиво, и я не отрываясь смотрю на нее. На маме ночная рубашка из тонкого белого батиста с прямоугольным вырезом, широкие рукава, лиф весь в кружевах. Волосы распущены и достигают середины спины, при мерцании свечи у них необычный цвет. Днем, когда они собраны в пучок, мама темная шатенка. А ночью — все иначе, ночью волосы у нее золотистые. И вьются кольцами, как у ангелочков на картинках, какие дарят по случаю первого причастия. Войдя в ванную, она устанавливает подсвечник на столике между зеркалом и умывальником, берет стакан из белого опалового стекла и подносит его под кран, откуда течет холодная вода. Я очень люблю этот стакан, его подарил маме дядя Бой, на нем написано круглым почерком слово «Любовь». Вода наполняет стакан «Любовь». Когда мама пьет, мне кажется, что огонек свечи переливается на стене ванной. Мама запрокидывает голову, ее волосы, похожие на волосы святой, красиво ниспадают, и горло подрагивает от каждого глотка воды. Кончив пить, она вытирает рот льняным полотенцем. Обычно, попив, она возвращается в спальню, но иногда, будто кто-то зовет ее из глубины зеркала, она приближает лицо к стеклу, смотрит в него. Вдруг обеими руками закрывает щеки и рот, получается что-то вроде маски, видны только глаза, помрачневшие и грустные, такие грустные, что у меня сжимается сердце. Через какое-то время, мне оно кажется очень долгим, она медленно проводит руками по щекам, как бы желая стереть то, что увидела, грусть или страх? Что пугает ее там, в глубине зеркала? Мне всегда хочется вскочить и подбежать к ней, когда у нее такие глаза, такие жесты, такое лицо, но я удерживаюсь. Она сама подходит к моей кровати. Щупает мне затылок, виски, иногда что-нибудь спрашивает. Ты спишь? Тебе не жарко? Я не отвечаю, а то ведь с ней никогда не знаешь, что получится. Если хоть раз отвечу, что не сплю, она будет винить себя. Я тебя разбудила, я виновата, теперь я не буду вставать ночью, чтобы попить. И я не смогу больше видеть эту картину: маму в ночной рубашке, с волосами, золотистыми от пламени свечи, и воду, которая льется в стакан «Любовь». Никогда не увижу и это выражение страха на ее лице, нет, не хочу, не хочу. Я хочу видеть его отражение в зеркале ванной. Хотя мне и неизвестна причина этого ее страха, я все равно хочу ловить его отражение в зеркале ванной. Я знаю, что когда-нибудь ночью и мне станет страшно, и я встану попить воды, когда-нибудь ночью, но когда?

Который час? Два? Теперь уже скоро. Мы принялись ждать его сразу после ужина. Гранэ сказала: ах, если бы он порадовал меня и приехал до полуночи. Мы не остались сидеть в гостиной, а прошли на террасу, Гранэ, мама, тетя Кати и я. Мы сидели там на страже, было тепло, когда ждут, всегда тепло. Гранэ поставила свое плетеное кресло поближе к изгороди из кустов бересклета, она вязала носочки для одной из внучек, я уж и не помню, для которой, три железные спицы, тонкая белая шерсть, дело продвигалось медленно, полноска так и осталось к концу вечера всего лишь половинкой носка. И вышивание у тети Кати тоже не шло. Вышивает она трехцветный бант, и все эти серо-гранатово-розовые волнистые завитки должны будут украсить спинку стульчика у камина (надо же, в разгар лета, на берегу моря заниматься каминным стульчиком!). Обычно она вышивает быстро, тетя Кати, крик-крак, крик-крак, иголка протыкает ткань (я раньше думала, что она втыкается во что-то живое, поскольку между «крик» и «крак» слышался еще какой-то вздох или стон). Но в тот вечер игла почти все время оставалась воткнутой в канву, а ножницы то и дело падали на пол террасы: как и все, тетя Кати думала только о возвращении дяди Боя. Хотя от этого ее отношение ко мне лучше не стало. Каждый раз, когда ножницы падали, она говорила: Хильдегарда, ножницы. Нет чтобы сказать: Хильдегарда, пожалуйста. Или: Хильдегарда, подними ножницы. Хильдегарда, ножницы — и все тут, а когда наступила ночь, она сказала: принеси фонарь. Я послушно пошла на кухню, попросила фонарь, Сюзон зажгла его, я принесла и поставила на садовый столик возле корзинки с вязаньем и с разложенными для игры в фараон картами. Тетя Кати не сказала спасибо, она никогда не говорит мне спасибо, она все больше меня ненавидит. Когда я говорю об этом маме, мама отвечает:

— Она больная, прости ее.

В школе меня учили, что тот, кто прощает, всегда счастливее того, кто не прощает. Я хочу быть счастливой и прощаю тете Кати. Сегодня вечером она сидела в шезлонге с подушкой под головой и пледом на ногах, несмотря на жару, и цвет лица у нее был плохой. А ведь вторую половину дня она провела в Биаррице, в салоне парикмахера. Вернулась она оттуда с волосами светлее обычного, над каждым ухом по клубку завитушек, но от этого лицо ее лучше не стало, щеки как намасленные, рот как рана, губная помада измазала зубы, как кровь, а язык шершавый и толстый, как кусок ковра, и она то и дело его высовывает (когда ей больно, когда она волнуется или возмущается). Веки жесткие, как у курицы, а брови над ними она выщипывает во время утреннего кофе при всех, не стесняясь (с какой же злостью она их дерет, эти бедные брови, и потом как трофеем размахивает пинцетом с изогнутым волоском). А глаза! Боже мой, спаси и сохрани меня от глаз моей тетушки. Если она долго на меня смотрит, мне начинает казаться, что все мое тело в ссадинах. Неужто колибациллы достигают глаз? Кишечные палочки, извиваясь, ползут и превращаются в металлические стружки, которые подскакивают, подпрыгивают, впиваются в кожу и царапают.

Когда ей надоело бросать ножницы, чтобы я их поднимала, тетя Кати сказала: слушай, Хильдегарда, ты почему не идешь спать? Дети твоего возраста давно уже спят. Мама сидела в одном кресле со мной, вся такая свежая, с обнаженными руками, в голубом пикейном платье (я тоже была в голубом, это любимый цвет дяди Боя), она повернулась к сестре и без всякого гнева, но четко и почти сухо сказала:

— Оставь Хильдегарду в покое, прошу тебя, Кати. Сегодня необычный вечер, Бой приезжает.

— Зачем ей ждать его?

— Она ждет потому, что любит его, это естественно.

Колибациллы испустили скрипучий смех несмазанной телеги.

— Пигалица в двенадцать лет любит двадцати шестилетнего мужчину. Ничего себе! И ты считаешь это нормальным? Это мерзко, гнусно и отвратительно!

— Ты сама не понимаешь, что говоришь, бедная Кати, — сказала мама.

— А ты просто смешна, бедная моя Анни.

— Потише, пожалуйста, — сказала Гранэ. — А то люди услышат.

— Давай, Хильдегарда, пока мы ждем дядю Боя, поиграем в фараона.

Мама встала, пододвинула два железных стула к садовому столику и сняла крышку с коробки, где лежал «Фараон». При свете фонаря углубления напомнили мне могилы, а уложенные в них карты — надгробия в виде лежащих фигур. Лицо мамы, то погружаясь в полутень, то оказываясь на свету, выглядело загадочно, и я любовалась им. Мне захотелось стать банкометом, и я подсчитала наши капиталы. Мама не хочет, чтобы я играла на деньги, и поэтому вместо монет мы используем сухие стручки фасоли. Я разложила их на две равные горки, стараясь не сделать неловкого движения и не задеть корзинку с вязаньем, нарочно оставленную тетей Кати на столе, чтобы нам досадить. Играли мы без азарта. Ночные бабочки толклись вокруг лампы, у них были красивые тюлевые крылышки, и они занимали меня больше, чем король пик и трефовая дама. Мама меня мягко журила. Хильдегарда, спустись на землю. Но ее взгляд то и дело уходил в сторону, к живой изгороди и за нее, к молу, где замедляли ход автомашины перед лентами света от собственных фар. Рядом с нами — крик-крак, клик-кляк, тетя Кати и Гранэ продолжали свое рукоделие. Беседа опять потекла своим чередом. Почему испанки, выходя прогуляться по городу, надевают черные платья и накидки? Что, они носят траур по монархии? Как объяснить, что тунец в Сен-Жан-де-Люз вкуснее, чем в Андае? Почему этим летом дыни не такие сладкие, как в прошлом году, и, наконец, с каким другом приедет дядя Бой?

— С другом, — хмыкнула тетя Кати, — ах-ах, с другом. А у друга туфли на высоком каблуке и шелковые чулки.

Гранэ эти слова не смущают, она не смущается, когда тетя Кати ворчит.

— Надеюсь, — сказала Гранэ, — надеюсь, что это подруга. Долли де Жестреза, например, она такая очаровательная.

— Или крошка Вардино, — сказала тетя Кати. — Она очень соблазнительна, Зузу Вардино.

— А мне она вовсе не нравится, — сказала я. — И Долли Жестреза тоже. Дядя Бой стоит больше, чем эти две.

— А тебе кто давал слово? — возмутилась тетя Кати.

Мама меня не одернула, и я, воспользовавшись этим, продолжала:

— Хорошо, если бы он приехал с какой-нибудь американкой. Или с девушкой из Парижа.

— Лишь бы мне было известно, откуда родом ее родители, — сказала Гранэ. — И чем они занимаются, и нашего ли они круга?

— Американка была бы лучше, — вдруг перейдя на игривый тон, заявила тетя Кати. — Богатая американка. Даже если она немножко еврейка. И даже если негритянка.

— Ты думаешь, это очень остроумно? — спросила мама.

Но тетку уже понесло. И ее язык, ее толстый язык плясал у нее во рту, как красная тряпка на ветру.

— Негритянская свадьба, почему бы нет? Это было бы очаровательно. Вместо органа — тамтамы, а на завтрак блюда из кокосовых орехов. Хильдегарда была бы дружкой невесты.

— У тебя что, температура, Кати? — сказала мама.

— На ней была бы набедренная повязка, и вел бы ее под руку красивый юноша в костюме шоколадного цвета. Прелестно!

О, как высунулся у тети Кати язык на этом «прелестно»! Я быстро отвернулась, чтобы меня не вырвало.

— И детки у Боя были бы цвета кофе с молоком, — продолжала тетя Кати.

— Тихо, смотрите! — сказала Гранэ.

Напротив нашей виллы остановилась машина. Гранэ встала, я побежала к воротам посмотреть, не его ли это машина. Нет. Оказалось, это какой-то шофер, испанец, решил вечерком покатать девушку на машине хозяина. На нем были униформа и фуражка набекрень. Девушка тоже была в униформе, в полосатой блузке с белым воротничком и отделкой. Неужто Сюзон? Нет, не Сюзон, я вернулась на террасу и сказала: какой-то шофер-испанец ошибся адресом, и тут тетя Кати опять завела свою песню.

— А если он приедет с особой вроде той, в которую втюрился прошлым летом? Как, кстати, ее звали? У меня уже вылетело из головы.

— Кати, please, not in front of the child[11], — попросила Гранэ.

— Этот child отлично понимает английский, — сказала мама.

Как ворон над падалью, радостно закаркала Колибацилла:

— А, вспомнила! Маринетта, ее звали Маринетта.

— Кати, I beg you[12], — снова попыталась урезонить ее Гранэ.

А Колибацилла вся тряслась, шезлонг ее трещал, она положила вышивание на колени, скрестила руки и, разжевывая слова, стала объяснять:

— Маринетта. Она была кассиршей в кинотеатре «Рекс», в Биаррице. А отец ее — барменом в ресторане «Саммис». Очень и очень шикарные люди.

— Пойдем, Хильдегарда, — сказала мама, резко вставая. — Давай подождем дядю Боя наверху, в моей комнате.

Мы собрали в коробку игру «Фараон», и карты, и фасоль — наш банк. Мама поцеловала Гранэ, я тоже.

Гранэ сказала:

— Спокойной ночи, детки, я тоже пойду сейчас, думаю, этой ночью он уже не приедет, сюрприз переносится на завтра.

— Спокойной ночи, Кати, — сказала мама, — тебе сейчас полезно было бы пойти отдохнуть.

Ответа не последовало. Это позволило мне не целовать тетку и не вдыхать ее кислый и одновременно пресный запах, я сказала «спокойной ночи» на расстоянии, и мы с мамой оставили ее с вышиванием, пледом и дурным настроением. Мы поднялись в мамину комнату, заняли наблюдательный пункт возле балкона и стали считать машины, катившиеся от казино к реке. По молу, под тамарисками гуляли целые семьи испанцев, они громко разговаривали, так что до наших ушей постоянно доносились нелюбимые Гранэ слова с «о» и «а» на конце и особенно с раскатистым «р», которое она находит вульгарным, и крики ребятишек, игравших в догонялки на молу и на пляже.

А вдали море казалось мне огромным саваном, наброшенным на жизнь, и я стала думать об утопленниках; тетя Кати говорит, что пена волн — это предсмертная пена, выступающая на губах утопленников, а еще я подумала об испанцах, убивающих друг друга за рекой, об убитых, о мертвецах, о единственной покойнице, которую я видела, ученице нашей школы, Лоране де Нара, ей было шестнадцать, когда она умерла. Я подумала о дяде Бое, с которым, с которым, о Господи, сохрани его и сделай так, чтобы с ним не случилось никакого несчастья, Господи, сохрани его, мама погладила меня по голове.

— Ведь правда, ты уже забыла, о чем говорила твоя тетя? Она обожает Боя, но когда ей нездоровится, она сама не знает, что говорит. Эта кассирша, какие глупости.

— Конечно, — сказала я, — все это глупости.

Мама попыталась засмеяться. В ночи, на фоне такого тяжелого, как свинец, моря этот смех был грустным и произвел на меня тягостное впечатление.

— Нет, ты представляешь, Бой и кассирша? Он, такой утонченный, такой красивый, нет, ты только представь себе! Вот уж действительно это…

— Это глупости, — повторила я.

С чего бы я стала с ней откровенничать и говорить правду? Как раз перед самым возвращением младшего брата, которого она так любила. Да и раньше, прошлым летом, с чего мне было говорить, что я познакомилась с кассиршей Маринеттой и звала ее Маринетта, а она звала меня Креветкой, так же, как он? Он пригласил меня в кафе Додена, мы ели там мороженое, она фисташковое, а я — фисташково-апельсиновое, и еще пирожные с корицей, я съела два, а Маринетта — пять. Он ее дразнил: Маринетта — единственная в мире кассирша, которая прячет ноги за кассой. У нее были зеленые глаза, он называл их лиственными, а вокруг головы она носила косу приятного каштанового цвета в пять пальцев толщиной, которую дядя Бой называл рыжеподжаренной. Когда мы сидели и ели, он попросил ее распустить косу, чтобы волосы струились прямо по спинке стула. Если вы исполните мою просьбу, я куплю вам ожерелье. Улыбаясь, она покачала головой. Только этого еще не хватало, что обо мне будут говорить в Биаррице? Она была милая и веселая и любила поесть. Бедная Маринетта, я никогда ее не забуду, не забуду тарелку с ее пирожными в кафе Додена. Все вместе они смотрелись как какой-нибудь замок, а каждое пирожное в отдельности было похоже на блестящую башню красновато-коричневого цвета, глянцевую, покрытую лаком, с запахом жженого сахара — от него слюнки текут, даже если уже и есть не хочется. Она беспечно протягивала руку к тарелке, брала башенку, надкусывала. Внутри виднелся светлый заварной крем. Маринетта говорила: и вкусно, и красиво, и доедала пирожное с серьезным выражением своих лиственных глаз, будто священнодействовала. Когда дядя Бой сорвал у нее с головы черепаховый гребень, которым коса была закреплена, на спину упала толстая змея, и я не смогла удержаться, чтобы не притронуться к ней рукой. Помню ощущение чего-то живого, нежного и бархатистого. Дядя Бой стал целовать косу. Маринетта покраснела: отпустите, ну что вы делаете, вы с ума сошли. А он сказал тогда с тем нежным выражением, которое меня всегда волновало до глубины души:

— Вы получите еще сто пирожных, каждый день по сто, если захотите. А теперь пошли выбирать вам ожерелье.

В конце концов ожерелье для Маринетты выбрала я. В магазине с очень низким потолком, возле площади Святой Евгении. Розовое с зеленым: одна бусинка — из жемчуга кораллового цвета, а рядом — зеленый авантюрин, какое красивое слово, авантюрин, я выбрала это ожерелье из-за названия. Маринетта опять вся покраснела, когда дядя Бой надел его ей на шею, он такой ловкий, сразу оттянул и отпустил пружинку замочка как надо, не ошибся. Пожилой продавец в белом халате похвалил его: мсье — знаток. Потом обернулся ко мне: у вашей дочери отличный вкус. Дядя Бой ответил: правда? И весь день я воображала себя его дочерью, какой был чудесный день, и в этом году в школьных сочинениях я раз пять употребила слово «авантюрин». Я сравнивала с авантюрином буквально все: лесной папоротник в Ландах, вуаль Титании в комедии «Сон в летнюю ночь», бурю у берегов Бретани, чистейший взор Эсфири, надежду… После первого сравнения матушка Дастье, учительница, написала на полях тетради: хорошо, но не увлекайтесь красивыми словами. А после пятого заметила: старайтесь находить более разнообразные сравнения. Мама спросила:

— Откуда ты узнала это слово, авантюрин, душечка? И вообще, где ты его видела?

— Я один раз видела это название под ожерельем в витрине ювелирного магазина в Биаррице.

— Ты была там не со мной?

— Нет, с дядей Боем, он пригласил меня пополдничать в кафе Додена.

— И после полдника он не преподнес тебе ожерелье? Он не справляется со своими обязанностями!

— Ну что вы, мама.

Она смеялась. Красивый, спокойный смех, во время которого цвет ее глаз менялся от карего до серого, а крылышки носа трепетали.

— Я шучу. Children never wear jewels[13], дядя Бой знает это.

Children, children, I am a child. Not in front of the child[14]. А между прочим, мамочка, этому ребенку уже двенадцать с половиной лет. С тех пор как мне стукнуло восемь с половиной, я хожу к Додену с дядей Боем и девушками вроде Маринетты. Я могу их всех перечислить. Первую звали Мэди, это была танцовщица из Гран-театра в Бордо, и она говорила: мой гвоздь — это «Умирающий лебедь». Я не посмела расспросить ее поподробнее, она была такой недоступной, с тюрбаном на голове, лиловыми веками и длинными руками, которые она возлагала на столик в кафе, я смотрела на вены на руках, ладони, устало обращенные кверху. Из-за Мэди и ее «гвоздя» я думала, что лебедь, которого она изображала на сцене Гран-театра, умирал, как Иисус, на кресте, у нее руки были совсем как у распятых. После нее я полдничала у Додена с Жозеттой, английской бонной, Жоржеттой, официанткой из отеля «Эскуальдуна», и Терезой, учительницей из По, которая все время задавала мне вопросы «на засыпку». Что такое полевой шпат? Назови департаментские центры и супрефектуры департаментов Верхний и Нижний Рейн. Как звали кардинала, которого Людовик XI посадил в клетку? На все вопросы я ответила быстро и без ошибок.

— Наверное, вы хорошая ученица, — сказала Тереза.

— Креветка знает абсолютно все, — сказал дядя Бой, — и она меня всему учит. Без нее я ничего бы не знал, я ведь лентяй-разгильдяй.

— Замолчите, дядя Бой, вы чудо.

— Не зови меня дядей Боем, сто раз тебе говорил, зови меня просто Бой, и когда родителей нет рядом, обращайся ко мне на «ты».

Это так на него похоже — приехать среди ночи. Мария Сантюк точно предсказала: погода теплая, луна в первой четверти, он приедет часа в три, не раньше. Вот еще, надеюсь, не так поздно, сказала дурочка Иветта, терпеть не могу, чтобы стучали в дверь, когда все уже спят. Папаша мой тоже имел привычку, добавила она, как лишнее выпьет, так часа в три, а то и в четыре бум-бум-бум в дверь, вдрызг пьяный, я боялась до того, что писала в постель. Я говорю ей: помолчи, Иветта, во-первых, мсье Бой — это тебе не то, что твой папаша, во-вторых, он не стучит в дверь, а свистит, забыла? Когда он приедет, мы услышим его трель. И все будут рады, сказала Мария Сантюк. Очень, сказала я, и сегодня я даже не стала есть сыр и пить вино, чтобы угодить Богородице и святому Христофору и чтобы он приехал без приключений.

Я поднялась к себе в комнату, умылась, принесла большой кувшин горячей воды и вымыла над фарфоровым тазиком с цветочками сперва ноги, потом руки с туалетным мылом, которое хозяйка подарила мне на именины, смочила цветочным одеколоном за ушами и под мышками. Потом щеткой причесала волосы, глядя на себя в зеркальце над умывальником, времени на это ушло немало, ведь волосы у меня густые-прегустые, и сеточка, что хозяйка велит мне надевать каждый день, не помогает (когда я хожу на пляж, то перехватываю волосы голубой лентой, мне ее дала мадам Макс, она осталась у нее от коробки глазированных каштанов, подаренных ей на Новый год). А когда надевала ночную сорочку, подумала: Сюзон, трусы, комбинацию и чулки не снимай, ничего, что жарко, можно и не залезать под простыни, зато быстренько оденешься, когда он свистнет.

Еще до обеда я погладила блузку в голубую с белой полоску, накрахмалила свой самый красивый передник, купленный в Сен-Себастьене, в Испании, батистовый, прошитый кружавчиками, а поверх них еще и с ажурной вышивкой, с широкими, в ладонь, проймами, они как крылышки на плечах и крест-накрест уходят за спину, до банта с широкими концами, и опускаются на попку. Я знала, что это понравится мсье Бою, эти блузка и фартук, и он скажет хозяйке: ваша камеристка-то с каждым годом становится все элегантнее, мама, и дернет за бант, и развяжет его, сколько раз он уже так делал! И засмеется. Как приятно все это заранее знать, словно куплеты знакомой песни!

В три часа ровно — сбылось предсказание Марии Сантюк — раздался шум со стороны моря, клаксон размеренно прогудел гуэн-гуэн-гуэн, я была, как уже говорила, вся одетая, не ложилась, а сидела в постели, затолкав за спину подушку и одеяло, спала — не спала, свет погасила, но окно распахнула, и четвертушка луны оказалась как раз напротив меня, тонкая, будто вырезанная из такого же батиста, как мой передник, который лежал вместе с блузкой тут же, у кровати. Услыхав клаксон, я живехонько встала, надела блузку и фартук. А сетка сама взлетела на расчесанные волосы, с первого же раза. Вот тогда-то я и услышала свист. Сперва тихий, потом с переливами, как во время охоты на вяхирей. Мсье Бой въехал во двор на машине, хозяйка наказала оставить ворота открытыми, чтобы он не терял времени. И уже поднявшись на крыльцо, он свистнул, чтобы открыли дверь, запертую на ключ (с этими испанцами, сказала хозяйка, никогда ничего не поймешь, вечно они прячутся на французском берегу, с оружием, а мне не хотелось бы встретиться нос к носу с вооруженным испанцем, да еще красным, он одним махом сдерет с меня и серьги и бусы. Заприте входную дверь).

Весь дом разом проснулся, послышалось хлопанье дверей на втором этаже, потом на первом, голоса, крики, еще голоса, еще крики, смех, его смех, мсье Боя. Я тут же вышла на площадку третьего этажа, с Иветтой и Марией Сантюк, они, как и я, не то спали, не то не спали, не раздеваясь. А теперь стояли разнаряженные, как средь бела дня, Мария в шелковом черном плиссированном переднике поверх черного же платья, а Иветта — вроде меня, в испанском передничке и полосатой блузке. Мы тихо спустились по черной лестнице и через кухню и буфетную вышли к двери прихожей. Ну и билось же у меня сердце, как раз между передником и вышитым воротничком! Мария Сантюк постучала в дверь, но там кричали так громко, что даже не услышали ее стука. Она еще раз постучала, и поскольку мы опять не услышали никакого ответа, она приоткрыла дверь и встала в проеме, загородив нам с Иветтой весь вид. Она ждала, что кто-нибудь увидит ее и скажет: входи, Мария. Этим кем-нибудь, конечно же, оказался он.

— О, припади к моей груди, о Санкта Сантюк! — крикнул он.

Он всегда так приветствует Марию. Все это я предвидела, сидя в постели, пока ждала его, и слышала ответ Марии Сантюк:

— А будет ли слугам позволено поприветствовать своего хозяина?

— О, припади к моей груди, — опять закричал мсье Бой, — и поскорей, Санкта Сантюк!

До чего же мне было тяжело слышать эти фразы, сказанные в его неповторимой манере, стоя за чьей-то спиной и не видя его самого! Мария постояла еще немного перед нашим носом, пока, я думаю, кто-то там впереди нее не посторонился, ведь она такая вежливая, Мария наконец-то сдвинулась с места, а за ней Иветта и я. Я. Он поцеловал Марию, в одну щеку, потом в другую, и тут наши взгляды встретились. Могу сказать, что меня его взгляд пронзил насквозь. О пресвятая Дева Бюглозская, какие у него глаза! Он за год стал еще красивее, если только такое возможно. Чуть похудел, может быть, щеки чуть больше впали и появились круги под глазами, но это ему идет. Ресницы, зубы, волосы, улыбка. На нем белые брюки, туфли белые с желтым и темно-синий шерстяной свитер. После Марии он поцеловал Иветту, тоже в обе щеки. «Привет, привет Иветте, милее всех на свете». Но говоря это, он уже протягивал руку мне. И меня тоже поцеловал, в одну щеку, в другую, потом опять в первую (на один поцелуй мне досталось больше, чем другим). «Сюзон, Сюзон, Сюзон, герцогиня Монбазон», и, повернувшись к хозяйке, сказал, как я и ожидала:

— Да она, ваша камеристка, мама, становится все элегантнее и элегантнее!

Как я и предвидела, он развязал у меня на спине бант испанского передника, а я так была рада, что даже позабыла поворчать и не сказала: о, мсье Бой, я так старалась, завязывая бант! Я подождала, что скажет Мария Сантюк, чтобы повторить за ней.

— Мсье Бой отлично выглядит, — сказала Мария.

— Да, отлично выглядит, — сказала я.

— И не похоже, что мсье проделал такой долгий путь.

— Да, — сказала я, — ни за что не скажешь.

А Иветта, стоявшая до этого как немая, добавила:

— Ни за что не скажешь, что мсье Бой вернулся из Америки.

Он еще раз громко рассмеялся, спросил у Иветты, часто ли она видит людей, возвращающихся из Америки, и каким она ожидала его увидеть, не думает ли она, что в Америке людей откармливают, как гусей, фаршируют трюфелями, как колбаски или рождественские галантины. Все засмеялись, и первая Иветта, она хоть и худющая, но характер у нее добрый. А я решила не смотреть на него, на его зубы, ресницы, волосы, бело-желтые туфли и свитер. Вокруг собралась вся семья: хозяйка в лиловом атласном халате, глаза ее блестели, как бриллианты в сережках, она их надела среди ночи в честь его приезда. И шиньон высокий накручен, и голос низкий, как простуженный (когда мсье Бой дома, хозяйка сама не своя). И мадам Жаки в красивом халате, на этот раз не бежевом из шерсти с начесом, а шелковом с красными и синими цветами. И мадам Макс тоже в шелковом, но розовом, и три ее дочки в ночных рубашках, с воротничками в виде фестончиков, Жизель и Надя прыгали то на левой, то на правой ножке, как куры в курятнике, когда им принесут кукурузу, а вот Хильдегарда, та, извините, была спокойна и молчалива, как в церкви, когда слушают музыку, фисгармонию или орган, точно в воскресный день в Бордо, в церкви Святого Фердинанда.

Длинные волосы. Дядя Бой сказал: ты плавала бы гораздо лучше, если бы у тебя были волосы, как у русалки, и я мечтала об этом. Однажды, в начале апреля, Нэнни О пришла за нами в школу, за сестричками и за мной. Утром мама сказала: у девочек отросли слишком длинные волосы, они лезут в лицо, и мы пошли в салон Лога и Бенэ, для мужчин и дам (парикмахера, который нас стрижет, зовут мсье Этьен). Пока мы шли по улице Трезорери и до конца улицы Фондодэж, я чувствовала, как печаль, бессильная злость наполняют меня, я чувствовала себя одним из горожан Кале[15]: вот-вот на шею мне набросят если не веревку, то простыню и на нее упадут мои волосы. Сперва я наблюдала, как уродуют моих сестер. Когда мы пришли в салон, они выглядели вполне прилично. Правда, Жизель была, может, чуть-чуть толстовата, а Надя, может, слишком худа, но на голове у обеих были красивые светлые волнистые волосы. И буквально через несколько минут Жизель стала похожа на жирного каплуна, а Надя — на жалкого цыпленка с голой шеей. Подошла моя очередь. Мсье Этьен, жизнерадостный кругленький человечек с тонкими, как ниточка, усами над ротиком-вишенкой, он зовет нас «мои птички», приподнял меня, как маленькую, и усадил в кресло, обитое молескином, эшафот, где он совершает казнь. «Как поживаешь, моя птичка?» Я молчала. В зеркале передо мной сидела двенадцатилетняя девочка, Хильдегарда Берто-Барэж. Ничуть не более уродливая, чем ее сестры. Глаза черные, щеки бледноватые, но зубы ровные. И темно-русые волосы, мягкие и блестящие, как у мамы, им бы колыхаться до плеч. Я знала, что не успею досчитать до ста, как эта девочка превратится в урода, и мне хотелось крикнуть ей: спасайся! Спаси меня.

Мсье Этьен сказал: давненько я вас не видел, пора освежить вам прическу. Я чуть было не заорала: ах ты негодяй, ты не освежить, а заморозить, угробить меня хочешь. Своими холодными ножницами он оболванил, оскоблил меня, волосы мои покрыли простыню, повязанную вокруг шеи, я почувствовала, как машинка уперлась мне в затылок, железная крыса вцепилась в меня и грызла мне голову. Вот обнажились уши, похожие на два белесых гриба, появился какой-то нелепый лоб бежевого цвета под сильно укороченной челкой. Я показалась себе отвратительной и возненавидела себя.

Он сказал: открой, Сюзон. У меня прямо сердце оборвалось, а голова кругом пошла, но я открыла. Я только-только чулки сняла (да не так, как надо, не как меня учили, я так устала, что не скатала их, а стянула, как тянут кишки у поросенка, забитого на Рождество). Он сказал: ты уже сняла чулки? как жаль, я люблю смотреть, как ты снимаешь чулки, ты что, забыла? У меня не было сил ответить, я так и осталась стоять с чулками в руках, два дурацких чулка и сама как дура съежилась, прижалась к стене. Я говорю: мсье Бой, не надо входить, уходите, уходите скорей. Он говорит: а почему? ты не любишь меня больше? Я говорю: да нет, не то, вы же сами знаете. Он говорит: ты боишься? Я говорю: да. Тогда он вошел совсем, закрыл за собой дверь, да так тихо, что она даже и не скрипнула, подошел ко мне, взял чулки и бросил их на кровать, один за другим, а потом притянул меня к себе за шею. Прижал к себе, грудь моя не ослабла с прошлого года. Он говорит: хорошо, я рад, что ты не похудела, милая моя Сюзон, поцелуй же меня. Я уже не у стены стояла, ведь он обнял меня, но все же у окна, а там ночь, месяц молодой светит (ночь уже не совсем темная, и месяц уже не такой яркий). Я говорю: скоро утро, мсье Бой, идите к себе. Он отнял одну руку, но вовсе не для того, чтобы послушаться меня, а снял сетку с волос, и волосы сразу рассыпались, упали мне на спину, на грудь, а я говорю ему, я боюсь Марии Сантюк, она чутко спит, из-за ее раны на ноге, а комната ее напротив, на одной площадке со мной. Он зарылся носом в мои волосы и говорит, раз шесть повторил: как хорошо ты пахнешь, моя Сюзон, ах Сюзон, моя Сюзон. Я говорю ему: это все тот же цветочный одеколон, «Фиалка». Он говорит: поцелуй меня. Я про себя говорю «Пресвятая Дева Бюглозская, спаси и помилуй!», а вслух говорю: мсье Бой, вы ведете себя неблагоразумно. А он опять: поцелуй меня, а то закричу, и наклонился к моему лицу так близко, что я никак не могла отказать ему и сделала, что он просил, чтобы он не кричал. И это был такой долгий поцелуй. Просто не знаю, сколько он длился.

Раньше, когда мне было пятнадцать и когда по воскресеньям я целовалась с мальчишками в Мурлосе за кладбищенской стеной, я считала. Раз, два, три, четыре и дальше. Помню, с Деде Клюком я досчитала до тридцати девяти, а другой раз, с Мишелем Барантайром — до сорока семи. А вот с мсье Боем не считала, и в этот раз тоже не собиралась считать. Он говорит мне: раздевайся, а я говорю: что вы, мсье Бой, и не думайте даже. Он говорит: снимай все, оставь только передник, он тебе так идет. Я говорю: это испанский передник, я его только по праздникам надеваю. Он говорит: потом наденешь, а сейчас все снимай, да поскорей. Я говорю: ни за что, мне столько труда стоило выгладить его, и завязки, похожие на крылышки, и пелерину кружевную, столько возни, и потом за рекой-то война, мсье Бой разве забыл? Он говорит: я так рад, что ты не похудела, я терпеть не могу худосочных. Я говорю: а вдруг я испорчу фартук, что тогда мадам со мной сделает? Вдруг порву кружева, как их заменить? Он говорит: надеюсь, ты и сзади не похудела, а я говорю: в Испанию сейчас уже не поедешь, чтобы купить новый, что я буду делать, если на переднике порвутся кружева? А он говорит: я сам тебя раздену, а потом сам надену на тебя передник. А я такая глупая и так его люблю, что позволила ему раздеть меня, а сама подумала: ну и пусть Мария Сантюк услышит, не съест же она меня. Только посмотрит на меня своими гордыми, строгими глазами, так, что мороз по коже пробежит и не будет никакого желания шутить, и я не скажу: «А что, Мария? Вы чем-то недовольны? Я что-нибудь плохое сделала?» Нет, я промолчу и не покраснею, не улыбнусь, буду как всегда, и Мария поймет, что я думаю, как она: хозяева, они и есть хозяева, такова жизнь.

У меня новый купальник, дядя Бой привез мне его из Америки, ярко-розовый с оранжевым отливом, в общем, розовый креветочный, как сказал дядя Бой, он обошел десять американских универмагов, пока не нашел именно этот. Слева, у сердца — желтый цветок, а справа, над бедром — рыбка, тоже желтая, но с розовыми глазами, просто очаровательно, я бросилась на шею дядюшке, чтобы поблагодарить его. Маме он привез теннисную ракетку, тете Кати — пестрый плед, а Гранэ — кружевную скатерть из Бостона (там он жил вначале, как только приехал в Америку, у двоюродных братьев Гранэ). Что за человек, он никого не забыл: Жизель получила набор индейских нарядов, Надя — куклу, которая умеет плакать, Мария Сантюк — брошку из чистого золота, Иветта — тонкие-тонкие шелковые чулки, Нэнни О — плащ-дождевик лилового цвета, а Сюзон — платье, такая красота, белое в черный горошек, с воланчиками на рукавах и на подоле. Она его примерила в ванной, при маме и при мне, так ей идет, обтягивает талию, она покрутилась, чтобы юбочка взметнулась и воланчики, а в глазах — слезы радости. Для Долли и Зузу — только пластинки джазовой музыки, они с восторгом тянули жребий, кому какая, да если бы он привез им всего-навсего по камушку или просто комочек земли, они и тогда бы тоже радовались этому и были бы довольны. Одна сказала: ты с ума сошел, Бой, а другая: ну ты и разошелся. Дырявый карман — вот ты кто, сказала Гранэ непривычным для нее голосом. Обычно она говорит четко, резко, а тут раз десять повторила: эх ты, дырявый ты мой карман, дрожащим голосом, ты, говорит, разорился, ну зачем же столько? и гладила его набриолиненную голову и щеку, и лоб, как маленькому мальчику, у которого жар. А он давал себя гладить, мало того, ловил и целовал гладившую его как маленького руку матери.

Какой он нежный, я люблю нежность. Тетя Кати сказала: о Бой, о Бой, когда он развернул перед ней разноцветное одеяло, ласково спрашивая: нравится, Катья? Он зовет ее Катья, она от этого тает. В ее обычно таких сухих глазах вдруг появляются слезы радости. Я тотчас забыла все ее колкости в мой адрес, мне захотелось сказать ей что-нибудь приятное, моей тетке-палачу, что-нибудь о ее блестящих глазах и хорошем цвете лица с момента приезда дяди Боя. Но я промолчала, все, что исходит от меня, ей не нравится, она бы ответила колкостью, и это нарушило бы атмосферу радости, в которой проходила раздача подарков. Я молча стояла рядом с мамой, которая понарошку играла американской ракеткой, показывая, как она станет отбивать мяч, как будет подавать или ударять слева, когда будет играть этой легкой-легкой ракеткой с младшим братом на кортах спортивного клуба Агилера.

Ох, надолго же мне запомнится тот обед, 14 июля, в среду. Вся семья была в сборе. Мсье Макс и мсье Жаки приехали накануне, один на своем «пежо», другой на «симке-пять». Мсье Макс строгий, как обычно, а мсье Жаки ворчливый, похоже, воздух в Андае вреден для его хронического синусита. Поначалу дамы сидели молча, слушали мужчин, а те все говорили про то, как плохо во Франции идут дела: какой-то вроде бы Леон да еще Народный фронт довели, мол, нас до такого состояния (тут мсье Жаки сказал ругательное слово, я его повторять не хочу, даже на кухне не скажу, Мария Сантюк не позволит), цены растут, пачка сигарет стоит уже три франка, а почтовая марка — шестьдесят пять сантимов. А франк все плавает (странное дело, франк плавает, как какая-нибудь рыба дохлая в реке, ничего себе). Нет уж, пусть мои сто пятьдесят франков в месяц лучше не плавают, пусть лежат у меня, и мама моя в Мурлосе тоже так считает, ведь половину я ей отправляю. Государственная казна почти пустая, а все кафе, гостиницы и рестораны бастуют. Уж как они недовольны, мсье Макс и мсье Жаки, что все кафе бастуют (будто они часто ходят в кафе, будто их можно себе представить сидящими на открытом воздухе, за столиком кафе, мсье Макса с галстуком-бабочкой и в брюках для гольфа и того, коротышку лысого с его синуситом). Они договорились до того, что надо, мол, всех официантов кафе посадить в тюрьму, и тут мадам Жаки встряла и закричала: наконец-то, наконец-то депутаты решились принять закон, запрещающий чаевые, давно пора (она кричала, а сама следила глазами за Иветтой и за мной, а нам плевать). Хотела бы я видеть, как это мадам Жаки дает на чай. Нам, например, на Новый год она покупает на распродаже в магазине «Дам де Франс» по отрезу дешевой ткани и только. Мадам Макс ответила, что депутатов во Франции не послушаются и будут по-прежнему давать на чай, а мсье Бой, к счастью, сказал, что только этого не хватало. А мадам Жаки вся тут же задергалась, это, говорит, позор, что они защищают чаевые, это, говорит, попрошайничество, это скандал, она часто повторяет это слово, мадам Жаки.

Они долго еще говорили про Народный фронт, забастовку в кафе и запрет на чаевые. Во всяком случае, пока ели дыню, с которой начался обед, и омары под майонезом (Мария Сантюк сделала из этого блюда настоящий сад: вокруг нарезанного ломтиками омара положила лимоны в форме корзиночек, помидоры в форме роз и тут же рассыпала натертые желтки крутых яиц, похожие на цветущую мимозу. Не говоря уже о кусках панциря, разложенных там и сям для красоты, и пристроенных с одного конца блюда клешнях). Когда подавали омара (блюдо несла, конечно же, я; ведь я здоровее, чем эта тощая Иветта. А она шла за мной и несла соусницу с майонезом), мсье Бой запел: да здравствует Санкта Сантюк, да здравствует Иветта, да здравствует Сюзон. Барышни, его гостьи, захлопали, и Хильдегарда, и мадам Макс тоже.

Пока я разносила, мсье Бой сменил тему и стал вспоминать свою поездку: как он познакомился в Америке с труппой негритянских танцоров и танцовщиц и как потом опять встретился с ними в Париже, на балу, а их танец называется Сьюзипопо, а он называл его Сюзон-Попо и улыбался во весь рот, все зубы напоказ, и все смотрел на мой испанский передник, мне пришлось надеть его, ведь это же было 14 июля, праздник. И я тоже улыбалась. А потом он рассказал, как сфотографировался на ступеньках Оперы с этими танцорами и танцовщицами, и когда фотографии будут готовы, все увидят, что эти негритянки — блондинки. Конечно, сразу за столом все развеселились, все-таки это праздник, 14 июля, и негритянки-блондинки на фото с мсье Боем — это повеселее, чем плавающий франк или забастовка официантов кафе, веселее, чем Народный фронт и какой-то там еще Леон. Я ожидала, что сейчас мсье Макс сделает очень строгое лицо и скажет: Хильдегарда, выйди на минутку на террасу, я позову тебя к следующему блюду. Но нет, вовсе нет, он продолжал есть омара (у него отличный аппетит, у мсье Макса) и не показал виду, что находит рассказ мсье Боя «не для детей». И тут уж мадам Макс рассмеялась от души и спросила у мсье Боя, а может, на этих негритянках были парики, а не свои волосы. А мсье Бой ответил:

— Ты хитрюшка.

И за столом стало еще веселее. Мадмуазель Зузу размахивала руками, как заводной заяц, а мадмуазель Долли, вытирая слезы, повторяла:

— На ступеньках Оперы, правда, Бой, на ступеньках Оперы, поклянись?

— А ты бы хотела, чтобы я сфотографировался на веранде президентского дворца? — спросил мсье Бой.

Тут уж и хозяйка рассмеялась. А ведь в начале эти танцовщицы ей явно не понравились, как и та актриса, про которую мсье Бой рассказывал в первый вечер по приезде, та самая, у которой в столовой бассейн. Она повернулась к мадмуазель Долли, улыбаясь и даже с гордостью:

— Ну вот видите, Долли, какой у меня сын!

Вот тут-то мсье Жаки не выдержал. До этого он делал вид, что не слушает мсье Боя, разглядывал стены, небо, террасу, вино в стакане, но вдруг высморкался (никто так не сморкается, как он), потом откашлялся, потом выпил то, что у него было в бокале (да не воду, а вино, выпил, налил и опять выпил, синусит не мешает ему хорошо закладывать за воротник), наконец повернулся к мсье Бою, все лицо у него перекосилось от злости, и спросил, что, он только за этим и ездил в Америку, чтобы разгуливать с негритянками-блондинками и плясать с ними, спросил, что, на это он тратил деньги семьи, пока другие, другие, другие, и при этом он бил себя в грудь, пока другие здесь работали, выбиваясь из сил. Мадам Жаки крикнула ему:

— Что это с тобой сегодня, Жаки?

А мадам Макс сказала:

— Прошу вас, Жаки.

Вот тут-то мсье Макс и произнес:

— Хильдегарда, выйди на террасу, я позову тебя к следующему блюду.

А хозяйка сказала, обращаясь к мсье Жаки:

— Чего вы вмешиваетесь, друг мой? У Боя есть состояние, и он тратит его по своему усмотрению.

Барышни-гостьи уже не в первый раз присутствовали при таких ссорах в семействе Малегассов. Мадмуазель Долли ковырялась в своей тарелке, а мадмуазель Зузу закурила, они всегда так делают в подобных случаях. Хильдегарда вышла из-за стола, не возражая, но видно было, что если бы, проходя мимо дядюшки, она могла как следует стукнуть его по голове, она бы сделала это: такие глазищи у нее были, так и стреляли, что твои пистолеты. У мсье Боя улыбка не сходила с лица. Он дал всем высказаться, а потом обратился к мсье Жаки:

— Ну что тут поделаешь, дорогой Жаки, у других есть заслуги. А у меня просто везение.

Тут мсье Жаки еще больше распалился. Его толстый нос и щеки (он их закрывает ладонями, когда чем-то недоволен), лоб и лысина на полголовы покраснели, как тот омар, клешню которого он как раз взял с блюда, клешню, положенную Марией Сантюк спереди для украшения, и стал ею размахивать, этой клешней, и кричать: везение, везение, и опять перечислять несчастья Франции и всего мира. Опять говорил про Леона и про Народный фронт. И про сорокачасовую рабочую неделю, и про «Интернационал», что пели на днях в Бордо на Интендантской улице. К тому же и в Мадриде хорошие испанцы вот уже неделю отступают, а красные наступают. Как можно говорить о везении, когда красная угроза нависла всюду? А если в один прекрасный день они победят во Франции, эти красные? Захватят сосновые леса и фермы Собиньяка, и дома Дакса, винные погреба и конторы фирмы Фишер и Поммье (это та самая винодельческая фирма, где он директор)? Если они все это подожгут? Вам мало лесных пожаров в Ландах? А если немцы вдруг войну объявят, зря, что ли, они пушки вместо масла делают? Война, это что, тоже везение?

Дамы молчали, мсье Макс покачивал головой, мсье Бой улыбался, но видно было, что все они думают только о клешне омара в руке у мсье Жаки. Куда упадет клешня, если мсье Жаки ее уронит? Три раза он чуть не уронил ее, но вовремя подхватывал. Зато на четвертый раз, когда речь шла о немецких пушках, клешня победила. Вырвалась из руки мсье Жаки и, пролетев над серебряной вазой, шмяк! угодила прямо в стакан мадмуазель Долли де Жестреза.

— Ты с ума сошел, Жаки! — сказала мадам Жаки.

— Вам что, плохо, друг мой? — спросила хозяйка. А мне понравилось, как среагировала мадмуазель Долли. Она не стала изображать оскорбленную даму, а взяла салфетку, обтерла декольте и руки, обрызганные вином, в которое шлепнулась клешня (к счастью, вино было белое: у нашей хозяйки к омарам подают всегда белое бордоское вино), и заставила себя рассмеяться, то есть заржала, как лошадь. Наверное, она хотела сделать так, чтобы мсье Жаки поскорее забыл про все катастрофы, про сгоревшие леса, про красную опасность, и доказать ему, что со своей клешней он такой же забавный, как и мсье Бой со своими негритянками в париках на ступенях Оперы. И все тоже рассмеялись, даже мадам Жаки и мсье Макс (правда, эти двое прикрыли рот рукой). А мы с Иветтой не стали стесняться. Иветта поставила соусницу с майонезом на сервировочный столик, я поставила рядом блюдо из-под омара, и мы стали хохотать вместе с хозяевами. И минуты две или три за столом хозяйки было как в конце свадьбы у нас в Мурлосе, когда арманьяк уже льют в кофейные чашки и те, кто сидит напротив молодоженов, встают и танцуют перед ними наш обычный танец «Саут де сакюль». Смеху-то, смеху! Но мсье Жаки не понял тонкого намерения мадмуазель Долли, и вместо того чтобы попросить у нее прощения, он, напротив, выругался, сказал грубое слово, которое я не буду повторять, швырнул салфетку в свою еще совсем полную тарелку и встал, собираясь выйти из-за стола. Тогда хозяйка сказала грозным голосом:

— Вы где находитесь, сударь мой?

Хозяйка в эту минуту выглядела просто свирепой. Куда там Дауне. Очки, которые она надела, чтобы есть омара. Бриллианты в сережках. От всего этого сыпались искры. Мсье Жаки опять нелепо сел на стул. За него ответила мадам Жаки:

— Право, что за идея была подавать омаров! Глупость какая-то.

— Глупость?! — воскликнула хозяйка (глаза ее так и сверкали). — Этот великолепный омар, по-вашему, глупость?!

— Да, — сказала мадам Жаки, — завтра у меня наверняка будет приступ колибацилл.

Она отодвинулась от стола, сложила руки на животе и притворилась больной. А мсье Жаки приложил ладони к щекам, чтобы показать, что омар причинил боль и ему тоже и что из-за омара под майонезом у него разыграется синусит. А я подумала про Марию Сантюк, которая встала в пять часов, чтобы приготовить этого омара, потом часа два простояла, чтобы разделать его и красиво разложить на серебряном подносе, вспомнила сад, выложенный ею из помидоров и лимонов, и как у нее болели, небось, ноги, ведь целый день на ногах. И подумала про мсье и мадам Жаки, что они плохие хозяева. Смеяться мне уже не хотелось, и Иветта не смеялась, ей, как и мне, было уже не до смеха.

Потом мсье Бой еще рассказывал про свое путешествие, на этот раз не о танцовщицах или неграх, а о том, как он плавал. Однажды он в одиночку плыл на парусной яхте десять дней, а в другой раз — две недели. И я вспомнила, как он мне пообещал покататься на лодке по озеру Леон, что за Собиньяком и Мурлосом, там есть дикие утки и кувшинки, и оттуда можно плыть по течению до самого моря, говорят, это красивее, чем в раю, синие птицы летают и запахи, как в алтаре. Да, он пообещал, когда мне исполнилось двадцать, сейчас мне двадцать пять, а озеро Леон, кувшинки и синие птицы все еще ждут меня. А еще раньше, в то лето, когда мне было восемнадцать, мсье Бой сказал, что научит меня плавать, да так до сих пор и не научил. Он долго рассказывал про яхту, мы успели подать жареных каплунов, рагу из овощей, салат, а он все говорил и говорил. Барышни, его гостьи, задавали ему вопросы, и мсье Макс тоже, он любит яхты почти так же, как гольф. Мсье Бой пообещал нанять для них парусную яхту и прокатить их по заливу Сен-Жан-де-Люз, а Хильдегарда вернулась к этому времени с террасы и спросила: а меня возьмете? а он говорит: и тебя тоже, Креветка. А если бы я осмелилась спросить, когда же мы поедем на лодке по озеру Леон? Мне стало так грустно, и я подумала, что добрые господа ничуть не лучше злых.

На десерт подали ванильное мороженое под шоколадным кремом, Мария Сантюк его приготовила в старой ручной мороженице, от которой у нее сводит руку (оказывается, мороженое, купленное у кондитера, имеет привкус краски, это хозяйка так говорит). Мсье и мадам Жаки дождались, когда мороженое у них на тарелочке растаяло, и я подумала, что эти двое все-таки хуже других, но и от других тоже иногда плакать хочется.

После обеда хозяйка подозвала нас с Иветтой и сказала, как и следовало ожидать, поскольку это было 14 июля: идите на пляж, Иветта и Сюзон, как только кончите мыть посуду и уберете все остальное. Мы ответили: спасибо, мадам, но я, во всяком случае, без особой радости. Теперь, когда мы получили разрешение пойти купаться, я уже не была уверена, что это купание 14 июля доставит мне удовольствие. А после кофе, который я подавала на террасе, мсье Бой вошел в столовую, где мы убирали посуду, дождался, когда Иветта наклонилась в подъемник для Подачи блюд, и пока я собирала грязные тарелки, поцеловал меня в шею, а я сказала, что это еще такое, и отпихнула его. А когда он погладил передник и то, что под ним, я, сжав зубы, сказала: хотите, чтобы я позвала на помощь? А он спокойно так, без всякого волнения отвечает: давай, кричи, я первым приду на помощь, и ты знаешь, как. А когда Иветта выпрямилась, он говорит:

— Вот что, мои красотки, сегодня вечером я поведу вас на toro de fuego, на огненного быка.

— Не может быть и речи, — сказала я, продолжая собирать грязные тарелки.

— Хозяйка разрешила нам отлучиться только до вечера, — сказала Иветта.

А мсье Бой весело ответил:

— Сейчас мы это дело уладим.

Вышел на террасу и действительно все уладил. Когда мы кончили убирать со стола, он вернулся в столовую и еще более веселым голосом сказал:

— Сразу после ужина я вас похищаю. Мы пойдем все вместе на toro de fuego.

— А посуда? — спросила я, даже не поблагодарив его.

— Я помою, обожаю мыть посуду. Так что до вечера, красотки, мы будем отплясывать Сюзон-Кю.

А я ему недовольным голосом:

— Я люблю только вальс.

Тогда он подхватил меня, прижал к себе и провел в вальсе вокруг заставленного посудой стола. Он напевал какую-то новую песенку из оперетты, на которую ходил в Париже:

Других слов я не запомнила. Иветта смотрела на нас, а с террасы — Хильдегарда. Я не сопротивлялась, танцевала с мсье Боем, я ведь дурочка, страшно люблю танцевать. А он так здорово танцует, мсье Бой. Мы уже третий круг делали вокруг стола, когда барышни, гостьи, его позвали. И он оставил меня. А через две минуты я услышала, как заработал мотор его новой машины, «бэби-спорт» небесно-голубого цвета. Верх цвета сливы был откинут, погода такая хорошая. Из окна столовой я видела, как барышни, его гостьи, обе забрались в машину и, тесно прижавшись друг к другу на переднем сиденье, сели рядом с ним. Все трое были в белом. Он — в куртке из легкого шелка, в рубашке без галстука и автомобильном шлеме. Они — в платьях с короткими рукавами и с тюрбанами на головах. Я подумала: белые, как паруса, они сейчас поедут на корабле, а я так никогда и не выберусь покататься на лодке по озеру Леон, так никогда не научусь плавать.

Мне захотелось посмотреть на Хильдегарду, я повернула голову и увидела ее на террасе. Глаза ее были, как пистолеты, и мне от этого полетало. Машина выехала за ворота, голубой автомобиль с пассажирами в белом, мне очень хотелось плакать, но я удержалась. Дамы, которые сидели на террасе, махали им руками. Все, за исключением Хильдегарды, она стояла, держа руки за спиной. Иветта стояла возле подъемника для посуды, и я, воспользовавшись этим, сказала то грубое слово, каким мсье Жаки дважды выругался сегодня за обедом.

Тоска смертная, а виноват во всем папа. Ему доставляет удовольствие время от времени обрекать нас с мамой и сестренками на тоскливое существование. Мы ходим на гольф, на его гольф, то есть на самую зеленую, самую спокойную, самую шикарную площадку для игры в гольф во всей Стране Басков. Во всяком случае, так считает папа. Он обходит все свои девять ямок, а мама следует за ним. Сегодня утром нам с сестрами даже не разрешили спуститься на пляж. В восемь утра папа зашел за нами в столовую, когда мы еще не успели съесть и половины тостов с маслом, которые Сюзон приготовила для нас. Нам не терпелось бежать купаться. Не спешите, дети, сказал папочка, сегодня морских ванн не будет. Вам надо отдохнуть. Я сказала, что для меня лучший отдых — это как раз море. А он ответил: прошу мои указания не обсуждать, а увидев мою огорченную физиономию, улыбнулся. Глаза такие блеклые. Усы — как щеточка, разделенная пополам, а клык справа приподнимает верхнюю губу. Не люблю, как он улыбается, мне кажется, он становится похожим на Мазарини (далеко не самый мой любимый исторический персонаж). Он сказал, чтобы мы оделись так, как если бы сегодня было воскресенье: пойдем в часовню Андай-пляжа молиться за нехристей, устраивающих революции.

Мама попыталась подсластить пилюлю, пообещав отвести нас после молитвы в Японский бильярд возле часовни. Помогая сестренкам одеться, она напевала и выбрала их любимые платья, розовое из либерти — для одной, голубое, с оборками — для другой, но это не помогло, Жизель насупилась, а Надя оттопырила губу, готовая вот-вот разреветься. Ну а я надела свое старое желтое платье, подумав, что оно как раз соответствует моему настроению, и, пока мы шли от виллы Гюр Жеритца до часовни Андай-пляж, ни разу не раскрыла рта. Впереди шел папа в темном костюме, мама вела за руку Надю. На маме было синее эпонжевое платье и соломенная шляпка; когда папы нет в Андае, мама никогда так не наряжается. Сзади плелись мы с Жизелью. Время от времени папа оборачивался. Вы не заболели? Очень хорошо. Завтра тоже не пойдете на пляж. Тут мы ускоряли шаг.

Мы шли по молу до Двух Близнецов. Был отлив, люди на пляже выглядели счастливыми, девочки и мальчики моего возраста сидели на качелях и трапециях «Клуба морских коньков», кто-то качался, кто-то съезжал с горки, кто-то бежал к морю, а я слушала их радостные голоса и думала о том, какие же они, Боже мой, счастливые. День был такой прекрасный, свет вибрировал, падая с неба, и я подумала, что это самый светлый день в году, а я проведу его в темном туннеле. Папа, пока шел, ни разу не повернул голову в сторону пляжа, он думал только о Революции, годовщина которой праздновалась в этот день. Он говорил: для меня 14 июля — это день траура, и рассказал нам, в который уж раз, про свою бабушку, Хильдегарду, которая надевала траурную вуаль, если почему-нибудь надо было выйти 14 июля из дома на улицу Дэвида Джонстона. А еще он рассказывал про замок Барэж, возле Нанта, сожженный в 1793 году, и про семейство дю Берто де Барэж, которое из-за несправедливого закона лишилось своих аристократических приставок дю и де. Когда мы проходили мимо казино, он вынул из кармана пиджака газету монархистов «Курье Руаяль» и стал читать ее, держа, как знамя, в вытянутых руках.

Когда мы пришли в часовню, она была пуста и мы увидели только красную лампаду перед Святыми Дарами, Жанну д’Арк в кольчуге из посеребренного гипса и лурдскую Богоматерь, платье и покрывало которой тоже были из гипса. Папа сказал, чтобы мы стали на колени и молились, дабы нехристи, устраивающие революции, и трусы, позволяющие делать это, были наказаны. Он сказал, что испанские революционеры, прежде чем расстрелять монахинь, снимают с них одежду, о чем он только что прочел в «Курье Руаяль», что это отвратительно и возмутительно, но что он не имел права не сказать нам об этом, во-первых, потому что мы уже большие, даже Надя, а во-вторых, потому что он считает, что мы слишком равнодушны и безразличны. Очнитесь, сказал папа, и голос его прогремел в пустой часовне. Сестренки прижались к маме, а Надя даже заплакала. Я же видела перед собой картину: моя красавица-мама, как мадонна в своей соломенной шляпке, сестры, как младенец Иисус в розовой либерти, а в глубине — бесстрастные Жанна д’Арк и лурдская Богоматерь. Я подумала, что я тоже превратилась в гипсовую статую, и мне не хотелось представлять себе монахинь совсем без одежды, я отказывалась верить в их смерть от изрыгающих пламя ружей, они казались мне нереальными, несуществующими. Так же, как замок Барэж, сгоревший в 1793 году, так же, как моя прабабушка Хильдегарда со своей вуалью на шляпе, проживавшая на улице Дэвида Джонстона. Папа все придумал. Я видела пляж, мальчиков и девочек на качелях, и других мальчиков и девочек, которые бежали к морю, крича от радости, освещенных прекрасным летним солнцем. Вот это было правдой, этого никто не придумывал, я хотела верить только в свет, в счастье, в свое тело, рассекающее воду или плавающее на поверхности, в свое тело со всеми его органами чувств, с их ликованием, слово-то какое красивое, как будто оно сделано из колокольчиков. А все думы о смерти, которые пытался пробудить во мне папа, я гнала как можно дальше. Прочь от меня, смерть! Я покорно повторяла слова молитвы, Отче наш иже еси на небесех, слава тебе, Мария, но с таким же успехом могла бы повторять и список имен библейских пророков, и виды египетских казней или же перечислять подписанные Наполеоном договоры, я была далеко-далеко, там, на берегу моря, на качелях, в лучах солнца.

Поначалу мне на пляже все не нравилось. Ноги у меня бледные и купальник старый, с красноватыми разводами, что особенно видно на солнце. Иветта тоже была не в лучшей форме, щеки впалые и над ключицами глубокие впадины. Мария Сантюк осталась дома. Я так и знала, что она останется. Когда все мы на скорую руку пообедали, она сказала, мол, идите, девчата, гулять без меня, хозяйка хочет побыть с бедняжкой мисс Нэнни, а я им чай приготовлю. Я спрашиваю ее: а вы, Мария, как вы себя чувствуете, как ваша лодыжка? Иветта высказала предположение, что она, небось, разболелась из-за всей сегодняшней суеты, на что Мария только заворчала, сказала, что у нас совсем плохо с ушами, что ей просто нужно приготовить чай для хозяйки и мисс Нэнни, только и всего. Ладно, в один голос сказали мы с Иветтой, когда пришли на пляж, раз ее с нами нет, — а мне к тому же было и невесело поначалу, — давай распустим волосы, тогда мы будем выглядеть красивее.

— Правда, стара я для этого, — сказала потом Иветта. — Распущенные волосы — это для девчонок хорошо. А я уж не буду снимать с головы сетку.

Я ничего не ответила и сняла ленту, которую мадам Макс дала мне для праздников. Волосы мои упали, как ночью, когда я распускаю их перед сном, я встряхнула головой, чтобы они легли ровно, я видела, так некоторые женщины делают, а Иветта сказала:

— Что ж, наслаждайся, Сюзон. А я не хочу распускать еще и потому, что вечером, перед тем как обслуживать за столом, с ними будет много возни.

— Вечер будет вечером, — ответила я, — а сейчас это сейчас, и я хочу чувствовать себя красивой.

И на пляже, и в воде было много народу. И те, кто приехал в отпуск, — у них кожа обгорела, и те, кто может приходить на пляж, только когда им разрешают, — у них ноги бледные, как у меня. Я узнала кое-кого из тех людей, которых вижу, когда вместо Марии Сантюк хожу в Андай-город на рынок, и людей из Андай-пляжа, которых встречаю, когда хозяйка посылает меня за покупками в лавочки возле отеля «Эскуальдуна»: парня из винного магазина, приказчика из рыбного, продавщицу из магазина, где торгуют книгами и канцелярскими товарами, девушку из галантереи, двух девиц с почты. А еще горничную с виллы «Игуския» и кухарку Вишиншо, в прошлом году за ними ухаживал лакей нашей хозяйки (до прошлого года у хозяйки были лакей Алексис и шофер Рауль, которые вечно ходили недовольные). Погода была прекрасная. Ну просто на диво. Слишком хорошая погода, как сказала хозяйка, спустившись утром на террасу с зонтиком от солнца (и еще она велела принести веер, который мсье Бой привез ей из Испании в те времена, когда можно было пересекать границу). Я плохо переношу этот южный ветер, сказала хозяйка, обмахиваясь веером (очень красивый веер, с белым перламутром и черными кружевами). А мне этот южный ветер нисколечко не мешал. Во-первых, перемыв всю посуду после обеда и начистив серебряные приборы, мы освободились только около четырех часов, и ветер, видно, к этому времени ослаб, и песок тоже не был горячий, когда мы пришли на пляж, он был просто теплым и нежным.

Распустив волосы, я распласталась на этом теплом песке, руки раскинула и стала смотреть на чистое-чистое небо. Лежу и думаю: а неплохо, наверное, ходить на пляж каждый день, наверное, приятно быть хозяином. Если бы я была из них, я бы часто лежала вот так, распластавшись, ничего не делая, а только чувствуя под собой теплый песочек. Все смотрела бы на чистое небо да смотрела. А когда муж сказал бы мне, пошли, мол, Сюзон, покатаемся на лодке, я бы ответила, мол, не сейчас, погоди немножко, так приятно тут лежать. Ведь я в душе лентяйка, хоть и некогда мне бывает поваляться. И я уже начинала засыпать с открытыми глазами, когда меня растолкала Иветта:

— Сюзон, бездельница, пошли купаться. А то не успеем обсохнуть.

— Пожалуй, ты права.

Из-за прилива море было уже метрах в пятнадцати от нас, и мы побежали к нему, волны были небольшие и вода совсем не холодная, мы бросились в нее и стали делать вид, будто плаваем, размахивая руками (с ногами дело обстояло хуже, только поднимешь одну и — бултых! — сразу, захлебываясь, уходишь вниз). Тогда я стала смотреть на людей, которые плавали по-настоящему в стороне от нас, стала пытаться делать как они, одной рукой, потом другой, шея вытянута, рот набок. Почувствовала волосы на шее как прохладный компресс, и мне стало так хорошо, что я даже забыла, что купальник у меня старый и некрасивый, ну и пусть развлекаются на своей «бэби-спорт» да на парусной лодке, пусть плавают по-настоящему, не касаясь ногой, мне плевать, не очень вежливо так думать, ну и пусть, мне тысячу раз плевать, а мсье Бой может оставаться там, где он есть, не буду даже о нем думать, во всяком случае сегодня, и пусть он идет на праздник огненного быка со своими барышнями, Долли пусть ржет, как кобыла, а Зузу пусть размахивает руками, как заводной кролик. А если я невежлива, то и ладно, такой и останусь, зато мне так лучше и я больше не грущу.

Тут я закричала «у-ля-ля, у-ля-ля!», делая вид, что плаваю, чтобы на меня посмотрели, и Иветта тоже закричала, хотя обычно она такая скромная. Она тоже закричала «у-ля-ля!» и, разумеется, на нас обратили внимание, с нами заговорили:

— Правда ведь, отличная погода? Прямо как по заказу к 14 июля.

— Ну как вода, хорошая?

— Здорово освежает, правда же?

— А вы хорошо плаваете, что это за стиль?

— Не боитесь волосы замочить?

Девушка из галантерейного магазина, барышни с почты, продавец из винной лавки, приказчик из рыбного магазина, горничная с виллы «Игуския», шофер. Поговорили немного о погоде, а потом кто-то, кажется, девушка из галантереи, предложил водить хоровод в воде: пошли хоровод водить? Да, пошли, пошли! Отличная мысль.

Хорошее начало. Папе понравится. Я оставлю письмо на виду, он оценит и про утренний звон колоколов, и вопрос «Выходит, животные умнее людей?». Ведь он сам говорит, что иногда народ бывает хуже стаи волков. Конечно, надо бы чем-то заменить «взрываются бомбы, грохочут пушки». И стрелы тоже, их в первую очередь надо заменить. Что за странная мысль, откуда эти стрелы? Почему бы тогда не праща Давида? Почему не арбалеты, не партазаны и не алебарды? Почему не аркебузы, благодаря которым Карл V сумел победить нас, бедных французов, при Павии? Почему мне не написать: Дорогая Сабина, пока я пишу Вам эти строки, хорошие испанцы кромсают на куски плохих? Разве не в этом преимущество хороших, что они кромсают на куски (на сколько кусков? какой они формы?) плохих? Разве древние евреи не занимались исключительно тем, что кромсали на куски филистимлян и амалецитов? Ладно, хватит. Как сказала бы матушка Дастье, не отпускайте, Хильдегарда, ваше воображение в свободное плавание. Единственное, что летало, взрывалось и стреляло этой ночью, был фейерверк в честь 14 июля, говорят даже, что он закончился заревом над морем, за Двумя Близнецами.

А мне не довелось увидеть зарево над морем. Впрочем, я и не надеялась. За столом во время ужина папа блистал. Он выдал свою классическую речь о семи бандитах, заключенных в Бастилию и освобожденных толпой идиотов, и-ди-о-тов, 14 июля 1789 года в пять часов пополудни. И дядя Жаки громоподобно высморкался в знак одобрения, не знаю, роялист ли он, но народ он тоже не любит. А когда папа перешел к всеобщим выборам и их вреду (это из-за всеобщих выборов мы летим в пропасть), дядя Жаки заметил, что те, кто ходит голосовать, или бараны, или подкупленные. Зато папе не удалось произнести тираду о предках Боя, которые посылали людей на гильотину. По той простой причине, что дядя Бой к ужину не вернулся. Где же он провел день? На лодке с Долли и Зузу? Не думаю. В теннис-клубе Агилеры? Вполне возможно. Я люблю смотреть, как он играет, он надевает белые шорты, это делает его похожим на мальчика, такой же легкий на корте, как на танцплощадке, он кидается к сетке, будто хочет перепрыгнуть через нее, и меня это всегда смешит.

День был очень жаркий. Нет, он не играл в теннис, он купался. Скорее всего, в море, а может, в бассейне. Ну конечно, я угадала, Долли и Зузу затащили его в бассейн своих очень богатых друзей, Гранэ говорит, что они жутко богаты; дядя Бой провел вторую половину дня в бассейне Богатейших, возле Сокоа, вода в нем голубая, как в раю, и там есть вышка с тремя площадками для прыжков в воду. Когда дядя Бой поднимается на самую высокую, все женщины, до этого лежавшие на солнце бездыханными трупами, внезапно оживают, все женщины, девушки и девочки моего возраста, да и я тоже, когда папы нет и дядя Бой берет меня с собой в бассейн Богатейших. Все смотрят, как он поднимается по лесенке, ловкий, как циркач, одной рукой перебирает перекладины, другой машет кому-то из друзей, или какой-нибудь подружке, или мне. Добравшись до верхней площадки, он широко разводит руки, я даже дрожу немножко, такое впечатление производит на меня образ человека, распятого без креста, который движется к краю доски и одновременно ритмично подпрыгивает, с каждым разом все выше и выше, спокойно и как будто даже небрежно. Красно-синяя шапочка его похожа на воздушный шарик, он продолжает подпрыгивать, иногда делает вид, что теряет равновесие, взмахивает руками, как раненая птица крыльями. У кого-то вырывается крик: он разобьется. Тогда он решается, все его тело решается, напрягается, распрямляется и кидается вниз, а мы получаем возможность полюбоваться полетом ангела или кульбитом. Тело его, словно нож, молниеносно вонзается в воду, у меня появляется мысль о смерти, я боюсь, как бы он не ударился головой о дно. А что, если он разобьет себе голову о голубое дно в бассейне Богатейших? Он выныривает. Его красно-синяя шапочка. Его рот, который с наслаждением глотает воздух, его улыбка. Он жив-здоров. Нет на свете человека, который был бы так же жив и так же здоров, как дядя Бой, и я говорю про себя: слава Богу, а вслух, когда он подплывает ко мне и еще держится руками за бортик бассейна, говорю: какой красивый прыжок, дядя Бой.

Мы встретились в половине десятого на скамейке у большой пальмы Андай-пляжа. Все те, с кем мы вместе купались (не пришла только Роланда с виллы «Игуския»), были в праздничной одежде: братья Пьер и Мигель — в костюмах и отглаженных рубашках, а шофер Альбер, так тот даже галстук надел. Девушки с почты — в белых платьях с голубым пояском, как у девочек, идущих к первому причастию, а Анриетта из галантерейного магазина — в плиссированной юбочке «солнышко» с пуговицами спереди. На Иветте было фиолетовое платье, подарок мадам Макс, с воротом «шалью», это придавало ей полноты, а я надела платье в горошек, которое мне привез из Америки мсье Бой — не висеть же ему теперь в шкафу. Для разнообразия я подняла волосы, как теперь это делают: стягивают все кверху, над затылком и ушами, потом закрепляют цветными гребешками, и на голове получается что-то вроде праздничного пирога, это и прилично, и солидно, а к тому же еще и росту прибавляет.

— Ух ты, какая дама! — сказал Пьер, когда я подошла к пальме.

— Теперь уж и не знаю, осмелюсь ли я пригласить вас танцевать, — сказал Мигель, он такой шутник.

— Конечно, Мигель, осмеливайтесь.

У меня было отличное настроение. Когда мы попросили разрешения пойти на праздник огненного быка, хозяйка сразу отпустила нас, и даже без мсье Боя. Раз он, мсье Бой, не вернулся к ужину.

— Вы уже большие девочки, — сказала хозяйка. — А у мсье Боя — гостьи.

— А после огненного быка мадам позволит нам пойти на бал на главной площади Андай-города?

Тут и мадам Макс вставила слово:

— Ну разве можно лишить тебя танцев, Сюзон?

— Иветта тоже любит танцевать.

— Но только с условием, что завтра утром завтрак будет подан вовремя, — сказала хозяйка и улыбнулась.

Да, у меня было очень хорошее настроение, ко мне в комнату заглянула Хильдегарда, как раз когда я одевалась. Расскажешь мне все-все, ладно, Сюзон? Ладно, Хильдегарда. Она помогла мне наладить прическу, похожую на торт, у нее такой тонкий вкус, прямо маленькая женщина, и она одолжила мне цепочку и золотой медальончик от причастия.

— Только надень их на улице, Сюзон, ты ведь знаешь папу, он будет недоволен, если увидит, что я дала тебе мой медальон.

— Не беспокойтесь, Хильдегарда, спасибо, мне будет так приятно!

Я в первый раз в своей жизни надела золотые украшения. Как только праздник начался, Пьер угостил нас вином. Кафе, о котором он говорил, между Андай-городом и Андай-пляжем, было открыто, и мы выпили местного вина, по стаканчику, не больше, только чтобы поднять настроение. И пошли в парк, где ожидалось главное действие, ночь была теплая, настоящая праздничная июльская ночь, какой ей и положено быть после праздника 14 июля; мы взялись за руки, получился широкий ряд. Я взяла под руку Пьера и Мигеля и сказала им: смотрите, я у вас прямо как член семьи, жаль, что ваша сестра Элиза не пришла. Сегодня нашу сестру зовут Сюзон, сказал Мигель, который по своему обыкновению все шутил. Шли мы минут двадцать, никак не меньше, и не только мы одни, туда двигалось столько народу, и многие тоже шли под руку. Окна в домах и справа и слева были освещены и открыты, а на улице ярко горели фонари. Пьер и Мигель, и Жинетта, и Маричу напевали песенку басков: агур, агур. «Агур» по-баскски вроде бы «здравствуй». Песенка веселая, заразительная, и я тоже стала подпевать: агур, агур, и Иветта тоже, агур, агур, тра-ля-ля. Пришли мы в парк, где должен был бегать огненный бык, там везде был свет, горели разноцветные фонари, а от дерева к дереву тянулись гирлянды лампочек, как связки чеснока. Работали два буфета, где продавали пиво, лимонад и местное вино. На этот раз угощал шофер Альбер, у него лицо, как у артиста, это Иветта заметила. Обычно она такая тихоня, а тут первая подняла стакан:

— За ваше здоровье, Альбер, у вас лицо, как у артиста.

А остальные сказали, что и правда, а Альберу это очень понравилось, и он захотел еще раз всех угостить, и все согласились, отчего настроение стало еще лучше.

— Вы напоминаете мне Андре Боже в фильме «Хоровод часов», — сказала Анриетта.

— А мне кажется, скорее, Анри Тара, — возразила Маричу.

— А по-вашему, Сюзон, — спросил меня Пьер, — на какого актера Альбер больше похож?

А я уставилась в свой стакан с вином. Видела-то я в жизни всего две картины: «Бен Гур», когда мы ходили с мадам Макс и Хильдегардой, и «Ребята-моряки» — с мсье Боем. Даже если Альбер и был похож на актера, то никак не на Бен Гура. Днем на пляже в купальном костюме он не был похож на Бен Гура в нательном жилете и с повязкой на голове. Если бы я сказала, что он вылитый Бен Гур, все бы подняли меня на смех. Вот я и уставилась в свой стакан. Говорить о «Ребятах-моряках» мне тоже не хотелось, я видела картину два года тому назад в Бордо, а мсье Бой, ну хотя чего опять мсье Бой?

— Я не знаю, — говорю, — я не очень хорошо разбираюсь в актерах.

— И правильно, — сказал Пьер, — я не люблю, когда женщины слишком хорошо знают актеров.

В это время прибежал на своих восьми ногах огненный бык, и от него во все стороны летели ракеты, петарды, валил синий и красный дым, а к рогам его были привязаны огненные колеса. Толпа побежала, послышались крики женщин, детей, причем какие, куры так не вопят в курятнике, когда к ним залезет лиса. А вот мне нравятся крики толпы, так же, как и крики на пляже: удовольствия намного больше, когда все веселятся вместе.

И еще я люблю, когда мне страшно. Мне нравится ждать приближения огненного быка, стоя неподвижно, тогда кажется, что он целится прямо в тебя, вот он все ближе и ближе, я вижу, как блестит его огромная морда, вижу его торчащий картонный язык, рога, от которых летят искры, мне кажется, что он говорит со мной, что люди, спрятавшиеся в нем, спрашивают: ну как, готова, Сюзон? Можно нападать? Держа за руку кого-нибудь, кто любит кричать не меньше меня, я думаю: нет, буду ждать до конца, даже если меня толкнут, я не малявка какая-нибудь, я сколько работаю, столько уборок сделала, столько подносов переносила, столько сундуков передвинула, что у меня хватит сил толкнуть того, кто будет меня толкать, и мало не покажется. Мы с Пьером и Мигелем поджидали быка до конца, как я и собиралась. А когда он был уже совсем рядом и я подумала: ну все, бедное мое платье в горошек, сейчас оно загорится от ракет у быка на рогах, мы побежали, ох и неслись же мы, а вокруг толпа бежит, нас толкают, и мы тоже толкаемся. Два раза я чуть не упала, Пьер меня поддержал, и Мигель тоже, глаза у меня слезились и в горле першило из-за дыма, который шел от быка, но особенно от того, что я много кричала, уж тут-то, поверьте мне, я не слишком сдерживалась. И Иветта тоже, она держала за руку Альбера, шофера. Когда я их увидела возле буфета, у них, как и у нас, глаза были красные и в горле першило. А у меня к тому же моя прическа-торт развалилась и волосы свисали со всех сторон. Хорошо еще гребенки не пропали и я смогла причесаться, а волосы оставила распущенными на спине.

— По правде говоря, вы мне так больше нравитесь, — сказал Пьер, — когда волосы лежат на спине.

— Ну и огненный был этот бык! — сказала я.

— Никогда в жизни такого еще не видела, — сказала Иветта.

— Сюзон может идти на войну, — сказал Мигель, — она ничего не боится.

— Э нет, извини, Мигель, — сказала я. — Огненного быка, если хочешь, я даже люблю, а вот войну — нет, не люблю я войну.

Тут и другие подошли. Маричу испачкала свое красивое, сшитое будто для первого причастия платье, спереди на нем появилось большое пятно, но она не обращала на это никакого внимания, Анриетта потеряла три пуговицы, но и она только смеялась. Мужчины, пришедшие с ними, были все баски: Батист, Жозеф, Этьен. Мы выпили еще по стаканчику все вместе, чтобы настроение стало совсем подходящим для фейерверка. Мы смотрели, задрав головы, аплодировали и кричали. Ух ты, вот это да, видели?! А вон ту видели? Синюю, красную, а потом вспыхнули многоцветные звезды, ну надо же, и как только все это делается? А вон та вертушка, вот здорово! А еще вот эта, а эта, и вон там, сколько же их, таких вертушек? Это самый красивый фейерверк из всех, какие я только видела. Правда же? Точно. Самый красивый, да? Самый красивый. В голове гулял ветер, а шею ломило оттого, что приходилось смотреть все время вверх. И горло саднило от крика. Во всяком случае у меня. Я цеплялась за руку Пьера. И тут он сказал:

— А что если теперь нам пойти на бал, а?

— Хорошая мысль, — сказала я, — пошли скорее на бал.

— Вы пропустите заключительный залп над морем, — сказала Маричу.

— Ну и что? — ответил Пьер.

— Ладно, что ж, можно и пропустить залп над морем, пошли на бал.

Мигель одолжил у своего хозяина грузовичок, на котором развозили вино. Мы все втиснулись в него и радостные, довольные поехали на бал в Андай-город.

А там было уже полно народу. И на улицах, и в окнах домов, и на балконах — повсюду люди, люди. До чего же она выглядела красивой, главная площадь Андай-города, со своими деревьями и бумажными фонариками, со своей эстрадой и оркестром Арисабалаги. Площадь, правда, была немного покатой, но разве это так уж важно? Когда любишь танцы, можно танцевать где угодно, хоть на косогоре. Я, например, могу где угодно. В Мурлосе я однажды плясала на бочке со смолой, а в Бордо, во время ярмарки, так там я аж в луже танцевала. Когда хочешь потанцевать, чего только ради этого не сделаешь. А я люблю танцевать больше всего на свете. Больше, чем пить вино, больше, чем есть, больше, чем смеяться, больше всего остального. Когда мы приехали, оркестр играл мелодию пасодобля, это самый подходящий танец для начала бала, пасодобль. Дирижера оркестра зовут Жоашим Арисабалага, его в Стране Басков знают все, и музыкантов его тоже знают, их много. Это ведь большой оркестр, не тот, что приезжает к нам в Мурлос на Троицу, тут не меньше десяти исполнителей с национальной баскской дудкой, да еще два аккордеониста, один контрабасист и те, которые бьют в бубны, пока другие занимаются барабанами. А у Жоашима Арисабалаги есть брат, Лоран, который поет и по-баскски, и по-французски. Когда мы приехали, он как раз пел на мотив пасодобля. И тут я не выдержала, окинула взглядом всех, кто Шел по улице, кто стоял на балконах, потом посмотрела на оркестр, на певца и крикнула:

— Ну, кто хочет со мной танцевать?

Конечно, я говорила это прежде всего Пьеру. Я, конечно же, так и думала, что он первым пригласит меня танцевать. Он даже не ответил, а просто положил одну руку мне на плечо, другую на талию, и началось. Пасодобль. В такт музыке, которую наигрывали ткстистю, аккордеон, бубны. Мы стали как бы частью оркестра, будто ноги наши были тоже четырьмя инструментами, а спины — еще двумя. Прямо, потом с наклоном, потом опять прямо, мы скользили, расходились и сходились, раскачивались из стороны в сторону, ну и здорово же мы отплясали пасодобль под музыку братьев Арисабалага! Я видела, как Иветта танцует с Альбером, он еще больше стал похож на актера, мы улыбнулись друг другу, а Пьер мне и говорит:

— Может, в актерах вы и не разбираетесь, но уж танцуете… прямо скажу… Вы могли бы стать танцовщицей, Сюзон.

— Возвращаю вам комплимент, Пьер.

В тот вечер я была в ударе. После пасодобля мы танцевали южноамериканские танцы, медленные и не очень медленные: танго, румбу, кариоку, вальс. И я все время с Пьером. Но когда оркестр заиграл фанданго, Мигель схватил меня за локоть:

— Я забираю ее у тебя, Пьер, мне хочется станцевать фанданго с вами, Сюзон.

— Только не забудь мне ее вернуть, — сказал Пьер.

— А это я еще подумаю, — ответил Мигель, никогда не упускавший случая пошутить.

Такой толстяк, а, честное слово, я никогда не видела более легкого танцора. Когда он танцевал фанданго, можно было подумать, что это бочка каучука с парой пружин вместо ног. А еще эта его манера подпрыгивать и делать полный поворот в воздухе. Я не верила своим глазам и все думала, не вознесется ли он ввысь по-настоящему, этот краснорожий толстяк, к людям на балконах, к бумажным фонарикам, чтобы там парить, как какой-нибудь сарыч, который летает в лесу, как воздушный змей на пляже, да и я тогда тоже полетела бы вместе с ним. После фанданго с Мигелем я опять танцевала с Пьером, с друзьями Жинетты и Маричу, Батистом, Жозефом, Этьеном, еще с Мигелем и опять с Пьером. Мне было жарко, волосы у меня прилипли к затылку, а платье в горошек — к корсажу, но я совсем не чувствовала усталости и в ногах у меня был запас на целую вечность.

Он сказал: до скорого, Сюзон, еще увидимся. Я ответила: ну конечно. Он еще сказал: буду тебя искать. А я ответила: буду рада. И он искал меня всю неделю, точнее, чуть меньше: я увидела Пьера на шестой день после бала 14 июля, он стоял перед нашим домом, вернее за домом, у черного входа. Стоял и разговаривал с Марией Сантюк. Поскольку было душно, она выставила стул из кухни на воздух и поставила его возле крыльца. Она ощипывала там каплуна, привезенного кем-то из гостей из Собиньяка — подарок от фермера в счет долга. А Пьер долго прохаживался перед калиткой туда-сюда, как будто искал кого-то, потом решился, открыл калитку и, сняв берет, медленно подошел к Марии и спросил любезным тоном, вежливо, но решительно: не в этом ли доме работает девушка по имени Сюзон, родом из Ланд, довольно высокая и стройная, с шиньоном на голове, она хорошо танцует и модные, и старые танцы, и румбу, и фанданго. А Мария ответила с достоинством и с обычной своей улыбкой, в которой проскальзывает лукавство, ответила, не прекращая ощипывать каплуна и бросать перья в таз, стоявший перед ней, и сдувая пух, норовивший попасть ей в рот:

— Да, сударь, есть у нас такой товар.

И Пьер рассмеялся, стоя перед Марией Сантюк, а Мария (она потом мне это рассказала) поняла, что он смеется от души, и подумала, что он недурен собой, с виду здоровый, а что нос с горбинкой, так у нас таких тоже хватает (во всяком случае, этот нос не скособочен, как у Деде Клюка, и дышать он ему не мешает, как бедняге Деде). Но особенно понравилось Марии, что от него не пахло рыбой, хотя он и был приказчиком в рыбной лавке. Другой, сказала она, запросто отправился бы разыскивать девушку, не сменив куртку и даже не сняв передника, с руками в чешуе и в рыбной крови, сказал бы: извините, я только что закончил работу. А иной, напротив, явился бы причесанный, как порядочный, напомаженный, с галстуком на грязной рубашке, а пахло бы от него рыбой и дешевым одеколоном, и был бы он ничем не лучше того, что пришел в переднике. А Пьер отмылся хорошим мылом, снимающим и грязь, и запах, и пришел в очень простой, повседневной одежде: брюки да чистая рубашка. Так вот, когда он спросил у Марии Сантюк: как вы полагаете, мадам, могу я поприветствовать Сюзон? она ответила:

— Разумеется. Присаживайтесь, мсье. Она вышла за покупками для хозяйки, но скоро вернется.

И Пьер присел на вторую снизу из шести ступенек и спросил Марию, не помочь ли ей ощипывать каплуна (они в Собиньяке такие здоровенные, что твои индейки), но она ответила:

— Нет, спасибо. Вы уже наработались, небось, с вашей рыбой. Чистить камбалу, резать тунца и хека да потрошить крабов потруднее, чем ощипывать птицу. К тому же, я вам признаюсь, мне нравится держать на коленях каплуна из Собиньяка, мне кажется, что я у себя на ферме, среди сосен. Я ведь сама из Собиньяка, как и покойный хозяин.

И они заговорили о своих семьях и домах. Мария сказала, что знает моих родителей, что Собиньяк всего в тринадцати километрах от Мурлоса, что отец мой очень хороший человек и что он работает на лесопилке, где ему отрезало пилой один палец, что моя мать женщина стоящая и что за десять лет она нарожала мужу девятерых детей, что меня воспитывали монашки, что я отменно вышиваю и глажу тонкое белье. И что если бы я не была горничной в хорошем доме, в услужении у мадам Малегасс, настоящей благородной дамы, то могла бы быть вышивальщицей или белошвейкой в Даксе или Бордо. А Пьер сказал, что ему нравятся женщины-рукодельницы, что его бабушка у себя в Саре прядет овечью шерсть, и мать — тоже, что вся его семья живет там, в горах, и он — старший из пятерых, что у них большая ферма, упряжка волов, много овец и домашней птицы. Что сестра его, Элиза, умелая птичница и отличная кухарка.

— Мы будем рады, если когда-нибудь вы вместе с Сюзон окажете нам честь и приедете на ферму в Сар. Попробуете цыпленка по-баскски, как его готовит Элиза, с перчиками, никто так не умеет, как она.

— На ферму, говорите? — спросила Мария. — Вы ее арендуете или она собственная? Свой дом и ферма?

— Да, своя ферма, — сказал Пьер. — И дом. И не только дом. И овцы тоже свои, и волы, и птица, И земля.

— Земля?

— Да, земля. Большое поле под кукурузой и пастбище в горах.

— Пастбище! — воскликнула Мария Сантюк. — Тогда зачем же вы работаете в рыбной лавке, если у вас есть своя земля?

— А я работаю в лавке только летом, — ответил Пьер. — И брат мой Мигель тоже. Он только летом работает в винной лавке. Летом в Андай-пляже можно хорошо заработать. А на эти деньги мы прикупаем овец.

— Хорошая мысль, — одобрила Мария Сантюк.

— И потом, мы хотим обзавестись семьей, трое старших: Мигель, Элиза и я. А для этого надо деньжат накопить.

А тут и я подошла. Я ходила в лавочки возле отеля «Эскуальдуна» купить кое-что для дам. Сперва в аптеке купила уксуса Бюлли (он для всего годится: и когда ноги опухают, и от укуса комаров, и при потении). Потом в парфюмерном магазинчике купила масло Фебюс и пудру Пофин для мадмуазель Долли штукатурить себе физиономию и наконец зашла к продавцу лекарственных трав — в доме кончились черешки вишни для настойки госпожи Жаки, и это оказалось для нее хорошим поводом закатить после обеда истерику.

С прошедшего бала 14 июля я не встречала никого из новых своих друзей, и мне захотелось пройти перед винным магазином, перед галантереей и почтой. Я видела толстяка Мигеля: он пересчитывал бутылки, прежде чем расставить их по ящикам, и помахал мне рукой, я тоже ему помахала. Анриетта занималась какой-то дамой, испанкой, которая выбирала себе пуговицы, и улыбнулась мне поверх головы дамы. Подожди меня, Сюзон. Я сказала, что не могу, потому что тороплюсь. То же самое я сказала на почте и Маричу с Жинеттой. Я спешу. Я всегда спешу. Хозяйка, когда посылает меня, всегда говорит: скорей возвращайся, Сюзон. Рыбный магазин довольно далеко от отеля «Эскуальдуна», ближе к той большой пальме, где мы собирались вечером 14 июля, и я подумала: ну что ж, не повидаю Пьера, не увижу, как он нарезает тунца на куски и развешивает на крючья, а потом, сняв, ловко и неторопливо взвешивает на весах. А еще я подумала, что, может, так оно и лучше: пусть сам меня поищет, так будет приличнее, чем мне бегать за ним, ты все же женщина, Сюзон.

И вот, пожалуйста, застаю его за беседой с Марией Сантюк у входа на кухню. Сидит на второй ступеньке, чистенький, улыбается. И Мария с удовольствием беседует с ним, а сама ощипывает каплуна из Собиньяка. Сказать по-честному, я обрадовалась. Прямо скажу, была довольна, что и он меня увидел чистенькой, в повседневной блузке, но чистой. Поверх на мне была надета розовая жакетка без рукавов, я сама связала, очень мне идет. И волосы у меня были хорошо расчесаны и аккуратно уложены в сетку. После обеда мы с Иветтой чистили серебряные приборы. Хорошо еще, что Пьер не застал меня после глаженья, когда я вся мокрая, как картошка в супе, а блузку хоть выжимай, и волосы прилипают к шее. Повезло.

— Ты смотри-ка, так это ж Пьер!

Он быстро встал со своей ступеньки, где сидел, а глаза добрые-добрые, и я подумала: какого же цвета у него глаза, такие красивые?

— Здравствуй, Сюзон, все в порядке?

— Прощай, Пьер, как видишь, все в порядке!

В нашем краю (многие этого не понимают, так что бесполезно объяснять) слово «прощай» означает «привет» и даже, по-моему, звучит еще приятнее. Так что я сказала: прощай, Пьер, как можно ласковее, и подошла к нему, а он встал со ступеньки и пошел ко мне навстречу, и мы пожали друг другу руки. Но когда он слегка потянул меня за руку, чтобы, я думаю, я даже уверена в этом, притянуть к себе и расцеловать, как он это сделал в ту ночь 14 июля, я отстранилась: не захотела, чтобы мужчина целовал меня перед Марией Сантюк, даже в щечки, хоть и похоже было, что она находит Пьера и приличным, и вообще парнем что надо. Но он не настаивал, он понял, чего я стесняюсь, он очень деликатный для крестьянина и торговца рыбой, а я тем временем разглядела цвет его глаз: они у него оказались серо-зелеными, как листья папоротника в мае, под соснами. И я подумала, вот те на, из-за глаз Пьера я прямо-таки в поэзию ударилась, вспомнилась школа в Мурлосе, когда я писала красивые сочинения о природе и временах года, а учительница, мадмуазель Лакасень, читала их перед всем классом и говорила мне:

— А знаешь, ты могла бы тоже стать учительницей, Сюзон, если бы захотела продолжать учебу после окончания школы.

Но по окончании школы я не продолжила учебу и не стала учительницей. И даже не стала кружевницей или белошвейкой в Даксе или в Бордо. Я стала второй горничной у госпожи Малегасс, и хотя она настоящая дама и дом у нее — хороший дом, иногда меня это угнетает. Вот и сейчас, по правде говоря, мне стало очень тяжело, когда Пьер сказал:

— Ну как, пойдем погуляем? Погуляем, посидим за столиком со стаканчиком вина в том кафе по дороге в Андай-город, где сидели в прошлый раз?

— Не могу, Пьер. Ведь правда же, Мария, я не могу?

— Нет, Пьер, — сказала Мария. — Разрешите, я тоже буду звать вас просто Пьер? Сюзон не может взять и так вот просто уйти. Она должна накрыть на стол, подать ужин, вымыть посуду. А потом — расстелить постели на ночь.

Пьер, кажется, не обиделся. Он спокойно, не хмуря брови, выслушал перечень моих обязанностей.

— А после постелей? — спросил он.

К этому времени Мария уже кончила ощипывать каплуна. Тазик был полон перьев, а каплун лежал у нее на коленях, голова его болталась, нахмуренная из-за смерти, но клюв был приоткрыт, будто каплун собирался закричать, а жирное желтое тельце его лежало, развалившись, как тело какого-нибудь купальщика на пляже. Кое-где из тушки торчали черные перышки, а вся кожа была покрыта легким пушком, удалить который можно, только опалив над огнем. Мария встала.

— Я пошла на кухню, — сказала она, — доделаю остальное у плиты.

— Давайте, Мария, я отнесу вам тазик с перьями, — сказала я.

— Давайте лучше я, — сказал Пьер.

И мы прошествовали все втроем, один за другим, по шести ступенькам, ведущим на кухню. Впереди — Мария с ощипанным каплуном. За ней — я с покупками для дам. А за мной — Пьер с тазиком, полным перьев. И тут Мария сказала:

— Можно предложить вам стаканчик вина, Пьер?

— С удовольствием, — ответил он.

Хозяйка одобряет то, что Мария угощает приличных людей: поставщиков, почтальонов, рабочих, приходящих что-нибудь починить в доме, какую-нибудь сломанную плитку, или прочистить в ванной засорившуюся раковину, или исправить подтекающую трубу (хозяйка запрещает пускать в дом цыган, не говоря уже о том, чтобы угощать их вином). Она никогда не возражает, увидев в книге расходов Марии: угощение вином посетителя. И вот, прежде чем опалить каплуна на огне, Мария подошла к буфету, достала три стаканчика, достала со льда бутылку белого вина для посетителей и налила прохладный, красивый напиток в стаканы. И я чокнулась с Пьером. И Мария тоже, себе она налила совсем немного, на донышке.

— Ваше здоровье, Пьер!

— Ваше здоровье, мадам Мария! Твое здоровье, Сюзон!

— Твое здоровье, Пьер!

— За цыпленка по-баскски, приготовленного вашей сестрой Элизой! — добавила Мария Сантюк.

— Приедете попробовать, мадам Мария? Приедете в Сар вместе с Сюзон?

— Я не отказываюсь, — сказала Мария и улыбнулась доброй и лукавой улыбкой.

— Все будут очень рады, — сказал Пьер. Его глаза цвета майского папоротника. Стакан вина, поднесенный ко рту, весь его облик крепкого здорового парня. Я пила вместе с ними, и голова у меня уже немного кружилась, чуть-чуть, ровно столько, сколько нужно, чтобы чувствовать себя красивой, в моей розовой жилеточке, и гордой, что он, Пьер, разыскал меня. А Мария как бы благословляла нас. Такие минуты не забываются.

— Скажите, мадам Мария, как по-вашему, я могу прийти попозже? — спросил Пьер. — Когда Сюзон кончит расстилать постели, она смогла бы выйти со мной ненадолго?

— Ненадолго, почему же нет? — ответила Мария Сантюк, даже не взглянув на меня.

— Правда, Мария? — воскликнула я. — Можно даже не спрашивать разрешения у хозяйки?

— Если хозяйке что-нибудь понадобится, я всегда здесь.

— А мадам Жаки?

— А Иветта на что? — ответила Мария Сантюк. — У нее что, руки отсохли?

— Это что у меня отсохло?

Иветта. Легка на помине. Она увидела Пьера, вино, стаканы. Глаза ее заблестели. Она сказала:

— Прощай, Пьер, как твоя жизнь с тех пор, после фейерверка и бала?

Он ответил:

— Очень хорошо, Иветта, а твоя?

И Мария протянула Иветте свой стакан, на этот раз полный, и та не заставила себя упрашивать, чокнулась с Пьером и выпила.

— Твое здоровье, Пьер!

Тут я воспользовалась ее хорошим настроением и говорю:

— Я пройдусь немного с Пьером, Мария разрешила, а ты ведь на месте, Иветта, если мадам Жаки вдруг позовет, с ней ведь никогда ничего наперед не знаешь, поправишь ей простыни?

— Ну конечно, Сюзон, руки-то у меня еще пока не отсохли, — ответила моя добрая худышка Иветта.

А потом все пошло как нельзя лучше. Дамы устали от жары, есть не захотели, от ужина отказались и улеглись спозаранку, дети — тоже. Хильдегарда как раз только что получила от госпожи Макс новую книгу на английском, помню даже ее название: «David Coupefil», я вообще очень хорошо запомнила все, что происходило в тот вечер, так вот, Хильдегарда пошла к себе, даже десерта не поела, а мсье Бой поехал в Сен-Жан-де-Люз с мадмуазель Долли, они собирались покататься на яхте. На этот раз я не сердилась на него, не вспоминала о давным-давно обещанной прогулке на лодке, я не думала о мсье Бое, видит Бог, я думала о Пьере, о том, как мы пойдем с ним к морю, как зайдем в то самое кафе, где были 14 июля, выпьем вина, или лимонаду, или ликеру. Так что, помыв посуду и постелив дамам и детям постели, я сразу пошла пожелать хозяйке спокойной ночи. Она мне ответила: спокойной ночи.

Я спросила:

— Я больше не нужна?

— Нет, не нужна, спасибо, до завтра, Сюзон.

Я как на крыльях поднялась к себе, сняла перед маленьким зеркальцем сетку с волос, распустила их, а потом повязала праздничной лентой, которую мне дала мадам Макс. Сняла рабочий халат, надела вместо него юбку, а розовую жакетку без рукавов оставила. Пьер пришел, когда уже совсем стемнело. Наверху, в комнатах дам, было тихо. Мария Сантюк сказала:

— Мы ждали вас, Пьер. Можете забирать Сюзон, но чтобы до двенадцати она вернулась. А то завтра будет валиться с ног от усталости.

— Обещаю, — ответил Пьер. — До свидания, мадам Мария. До свидания, Иветта.

— Спасибо, Мария, — сказала я. — Спокойной ночи, Иветта.

— Хорошей вам прогулки, Сюзон и Пьер, — сказала Иветта.

Она ничем не намекнула, что мне больше повезло, чем ей, что Альбер, шофер с лицом актера, не стал ее искать после 14 июля, может, она так и подумала, но ничего не сказала, она ведь не завистливая, наша добрая худышка Иветта. А мы с Пьером спокойно спустились друг за дружкой по ступенькам и пошли. Он, во всяком случае, выглядел спокойным. А я? Я? Ну, я дала ему взять себя под руку, это не зазорно. Когда мужчина прогуливается с женщиной, он может взять ее под руку. Пришли мы на мол, а он и говорит:

— Смотри, Сюзон, какое море красивое! Жаль, что солнца нет и нельзя искупаться.

— А я звезды люблю не меньше, чем солнце, — говорю я, — и люблю смотреть на море не меньше, чем купаться в нем.

— Правда?

— Правда.

— Ну и хорошо!

Он положил руку мне на талию, я немного напряглась, но не стала говорить: эй, полегче, оставь мою талию! Он сказал:

— Какая у тебя талия тоненькая, Сюзон!

А я, глядя на звезды, сказала:

— Вроде да.

— У тебя тонкая талия, красивые волосы, красивые ресницы, глаза как…

Я не дала ему закончить:

— Как у собак из нашей деревни. У нас в Мурлосе есть собака, Булу ее кличут, она белая, а морда черная, морда, как у таксы, хвост, как у охотничьей собаки, а глаза, как у меня, черные. Глаза как глаза. Вот и все.

Я не добавила: зато у тебя, Пьер, глаза, как папоротник в мае. Так далеко ушло в прошлое то время, когда я училась в школе у мадмуазель Лакасень, и мне не хотелось, чтобы Пьер смеялся надо мной.

— Смешная ты, Сюзон, и очень милая. Мне бы хотелось, чтобы ты приехала в Сар и отведала бы нашей кухни вместе с мадам Марией.

— Она не мадам. Она мадмуазель Мария. Она никогда не была замужем, Мария Сантюк. Она нанялась к покойному хозяину в услужение, когда ей было четырнадцать лет.

— А я называю ее мадам, — сказал Пьер. — Она дама, даже если и не была замужем, мадам Мария. Так ты приедешь с ней в Сар? Ответь, Сюзон.

— Мы приедем.

— Когда?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Нет, Пьер, не знаю.

— Мадам Мария мне скажет когда, — сказал Пьер.

Мы пришли в то самое кафе, где были 14 июля. Вошли, поздоровались с хозяином, баском, у которого горбинка на носу была много заметнее, чем у Пьера. Он узнал меня. «Как у вас жизнь с того вечера, мадмуазель?» — «Хорошо», — сказала я и улыбнулась. Пьер провел меня к столику в самом углу, и мы сели. Сели не друг против друга, а рядом. Кроме нас в кафе было еще только шесть человек, три пары, и я бы запомнила их лица (я запомнила все, что было в тот вечер), если бы они сидели напротив нас, но они не обращали на нас никакого внимания, были заняты только друг другом, каждая пара в себе или сама по себе, не знаю уж как лучше сказать. Даже не спросив меня, Пьер заказал две изарры, и хозяин принес нам два стаканчика, а в них была изарра, золотистая, как солнце. Мы чокнулись, и Пьер взял мою левую руку своей правой рукой и пил, держа стакан в левой руке, а я, я держала свой стакан, как обычно, в правой.

— Ты мне нравишься, Сюзон, — сказал Пьер. — Я хочу, чтобы мы по-настоящему подружились. А ты?

— Я?

— Да, ты, ты. Ты, Сюзон Пистелеб.

— Откуда ты знаешь мою фамилию?

— Мне мадам Мария сказала.

— А у тебя, какая фамилия у тебя?

— Аррамбюрю, странная, ты не находишь?

— Да нет. Пьер Аррамбюрю — звучит неплохо.

— Сюзон Пистелеб — тоже хорошо звучит. Хочешь, будем дружить, а, Сюзон?

— Не знаю.

— Ты не знаешь или не хочешь?

Как он это сказал! Прямо, твердо, почти сурово. Такая прямота волнует. Я подумала: что с тобой, Сюзон Пистелеб? И зачем ты согласилась на эту прогулку, зачем пила эту изарру? Одно за другое цепляется, и от того, что ты делаешь в этот миг, зависит, что ты будешь делать потом. Тебе предлагают дружбу, и ты, что же, скажешь — не хочу? Ты видела его глаза, когда он задал последний вопрос: ты не знаешь или не хочешь? Разве они были похожи на майский папоротник? Признайся, дура несчастная: они были серые, как сталь, а голос приказывал. Он хочет, чтобы ты ответила. Да или нет. Хочешь дружить с мужчиной твоего круга, да или нет? Да или нет, ты чувствуешь, какая у него цель? Да или нет? Марии Сантюк он показался порядочным и приличным. Что, разве она предлагает выпить кому попало?

— Я согласна, — сказала я очень тихо.

Он заказал еще две изарры. Мы выпили их молча. Пьер по-прежнему держал мою руку. И не отпустил ее, когда мы вышли из кафе. Так же молча пошли мы обратно. А под одним из тамарисков он остановился и положил руки мне на плечи.

— Можно? — спросил он ласково.

— Чего?

— Догадайся.

Он попытался поцеловать меня. Не в щечки. Между щек. Я сжала зубы, я не хотела, я сказала себе: Сюзон, а что ты делала в позапрошлую ночь с мсье Боем? И что ты с ним делаешь с тех пор, как он вернулся из Америки? И вообще вот уже девять лет, с тех пор как ты находишься в услужении у госпожи Малегасс? Мсье Бой — твой муж, даже если от него ты не получила ни кольца, ни свадьбы, ни супружеских подарков, ни гардероба с простынями, одеялами, бельем и всем, что положено. Нет у тебя ни двуспальной кровати. Ни имени. Ни почета. Но ты получила его любовь, и до сих пор он любит тебя. Сколько раз он говорил, что любит тебя, мсье Бой, а? Он не дневной муж, а тайный, но все-таки муж. Как же ты посмотришь ему в глаза, когда он поднимется к тебе в комнату в следующий раз? Что ты скажешь, когда он тихо и ласково скажет, так ласково, что у тебя внутри все перевернется: подвинься, чтобы я лег рядышком, милый Сюзончик?

— Ты не хочешь? — спросил Пьер.

Я слегка откинула голову, чтобы лучше его разглядеть. У него было такое ласковое лицо. И в глазах была просьба, скрытый жар и спокойствие. И запах шел от него, какой я люблю: запах мыла и чистого тела. И какое здоровье угадывалось в нем! Пьер — это здоровье. И я закрыла глаза, прогнала из мыслей мсье Боя, разжала зубы и дала себя целовать этому баску, который был таким здоровым и который хотел дружить по-настоящему. Поцелуй был долгим. Я не считала секунды. А потом он проводил меня до калитки у кухни, дальше не пошел и только сказал:

— Я вернусь.

Я быстро-быстро легла в постель. Изарра, прогулка, поцелуй, я чувствовала себя хорошо и просила Пресвятую Деву Бюглозскую послать мне хорошие сны, но вместо нее постарался колченогий черт. Всю ночь после моей первой прогулки с Пьером Аррамбюрю мне снился мертвый каплун на коленях Марии Сантюк, со сморщенной мордой и разинутым клювом. И во сне мне казалось, что дышу я чадом, шедшим с кухни, когда Мария палила каплуна, чтобы снять с него тонкий пушок. На следующий день я была без ног и мне сильно кололо в боку. Но я сказала себе: ничего, я не боюсь, с чего бы мне бояться? Я же не преступление какое совершила. Просто выпила много изарры. В следующий раз скажу: спасибо, Пьер, мне изарры не надо, пожалуйста, я лучше выпью сухого винца или, скорее, лимонада.

Мама уехала, папа ее похитил, так он сказал и повторил раз десять, радостно, но без улыбки: я похищаю свою жену. Вечером, 7 августа, они сели в парижский поезд (вернутся 20-го утром). Дядя Бой проводил их до Байонны на старой бабушкиной машине «вуазен» (в «толботе» мало места для багажа, а папа не любит, когда кто-нибудь, кроме него, ведет его «пежо»). Родители разрешили мне проводить их до вокзала. Я села на откидное сиденье напротив мамы, она была в бежевом льняном жакете, в синей фуляровой юбке, а на голове — шляпка из рисовой соломки такого же цвета. У нее был взволнованный вид, она сказала мне: Хильдегарда, я рассчитываю на тебя, в день не больше трех купаний в море и не больше одной порции мороженого, будь ласкова с сестренками, не тирань Жизель, следи, чтобы Надя съедала всю свою овсянку, а перед сном молитесь вместе у моей кровати.

Я сказала:

— Обещаю, мама.

Тогда она взяла мою руку и, посмотрев в глаза, сказала:

— Помогай Нэнни О и присматривай за ней, Хильдегарда.

— Нэнни О совершенно поправилась и приступила к нормальной работе, — сказал папа.

— Слишком рано она это сделала, — возразила мама, — не нравится мне цвет ее лица.

— Ты драматизируешь, Анни, — сказал папа.

Папа не любит, когда мама заботится о ком-нибудь, кроме него. И если он не говорит ей «ты драматизируешь», он говорит «ты сочиняешь».

— К сожалению, нет, Макс, — сказала мама.

— Ну в конце концов, я же здесь остаюсь, — сказал дядя Бой.

Я не видела его лица, когда он это сказал. Мы сидели спиной друг к другу, он за рулем, я — на откидном сиденье. Мне стало немного не по себе оттого, что я только слышала голос дяди Боя, какой-то неестественный, низкий и напряженный, и не могла видеть выражение его лица в тот момент, когда он сказал: «Ну в конце концов, я же здесь остаюсь». Да и сами эти слова резанули мой слух. Они прозвучали как своего рода обет, как обещание быть по-прежнему человеком исцеляющим, чарующим, усмиряющим споры, оберегающим от несчастий. Мне так и хотелось обернуться и крикнуть ему: ну конечно же, к счастью, вы остаетесь здесь, дядя Бой, когда вы здесь, все в порядке, но я промолчала. Папа не любит, когда я обнаруживаю при нем свои чувства к человеку, которого он за глаза зовет то «балагуром Боем», то, в разговоре с мамой, «братцем-клоуном». Когда я слишком нежно целую дядюшку или слишком весело смеюсь его рассказам, папа всегда под каким-нибудь предлогом выгоняет меня из комнаты: Хильдегарда, ступай в свою комнату, у тебя наверняка есть несделанные уроки. Конечно, тут, в машине, я почти ничем не рисковала: папа никак не мог согнать меня с моего откидного сиденья, не мог отправить одну бродить по улицам Байонны. Но он мог по своему обыкновению посмеяться над дядей Боем, отпустить какое-нибудь саркастическое замечание, какое это все-таки ужасное слово «саркастический», будто царапает по живому. А маме было бы тяжело, и мне тоже. Поэтому я сдержала свой порыв, а мама сказала:

— Хильдегарда, я полагаюсь на тебя.

И потом, на вокзале, я тоже сумела совладать с собой. А ведь когда я увидела, как мамин чемодан в чехле оливкового цвета с уголками из черной кожи и инициалами А. В. В. на таком же черном кожаном кружке посреди чехла перешел с тележки носильщика в руки проводника спального вагона, когда увидела, как этот чемодан оказался на верхней полке, между шляпной коробкой и папиным чемоданчиком из свиной кожи, меня охватил страх. Я вдруг представила себе, как все-таки далеко уезжает от меня мама, за сотни и сотни километров, как много людей окажется между нами, как много долгих часов разлуки будет в этих двенадцати днях и тринадцати ночах. Мне предстояло лишиться ее внимания, какое это красивое слово «внимание», мягкое и теплое, лишиться ее голоса, ее аромата. Ее отсутствие обрушивалось на меня как некая опасность, неожиданно становилось репетицией самого большого несчастья, какое только можно себе представить: смерти мамы. Как вообще можно допустить мысль о смерти мамы? Пусть даже не сейчас, а потом, много позже. Когда мне исполнится двадцать, тридцать, я уж не знаю, сорок, пятьдесят или больше, как допустить эту ужасную картину: мама, лежащая на спине (обычно она спит на правом боку), совсем неподвижная, под самой красивой своей простыней, быть может, той самой, которую она извлекла, когда укладывала спать в своем доме родителей и друзей на следующий день после моего рождения (простыня льняная, а на отвороте вышиты крупные лилии). Лежит, не покрытая одеялом (а ведь она такая мерзлячка), со сложенными на груди руками и с четками вокруг пальцев, с навеки закрытыми карими глазами и лицом, как у Лоране де Нара, которое кажется уже не лицом, а маской, бледной как смерть, да и можно ли вообще допустить все это, все эти ужасы, это горе? Я чуть было не закричала: мама, останьтесь, умоляю вас, не уезжайте, не покидайте меня, я не смогу жить без вас, не смогу прожить даже эти двенадцать дней!

И тут я быстро-быстро стала молить святую Мадлену Софию и блаженную мать Филиппину Дюшен, просить их помощи и поддержки, и они мне их даровали. Я спокойно сказала: счастливого пути, мама, желаю вам приятно провести время, я вам буду писать.

— Пиши каждый день, — сказала мама.

— Каждый день, конечно. Каждое утро, перед тем как идти на пляж.

И я повернулась к папе, сказала: счастливого пути, папа, желаю вам хорошо провести время. Он быстро поцеловал меня, как всегда, сияющий и холодный. Выглядел он великолепно: костюм в клетку, галстук бабочкой цвета бордо и, несмотря на жару, кожаные перчатки. Дядя Бой поцеловал маму, сказал: счастливого пути, darling, и пожал руку папе. Тут начальник станции крикнул с баскским акцентом, чтобы все вошли в вагоны, дал свисток к отправлению, и поезд двинулся с обычным оглушающим грохотом. Глаза мои быстро скользнули по фигуре папы, по его бабочке, перчаткам, и я стала смотреть только на маму. Она сняла перед этим шляпку и жакет, я смотрела на ее волосы, она утром их вымыла, и они были легкие, волнистые, ветер шевелил их, я смотрела на ее голубое платье, на ее лицо. А оно удалялось все дальше, дальше, уменьшалось, покидая меня. Она махала рукой поверх опущенного стекла. И опять мне захотелось кричать, броситься на грязный перрон и кататься по земле. Но я стояла и улыбалась, стояла с поднятой на прощанье рукой, рядом с дядей Боем. А поезд укатил, увозя маму, и я осталась без нее, я слегка дрожала, но не пролила ни единой слезинки.

С тех пор как бедную Мисс отвезли в байоннскую больницу, мсье Боя не узнать. Спокойный, рассудительный. Ужас, какой рассудительный. Машина его «бэби-спорт» скучает во дворе, рядом с машиной хозяйки и автомобилем мсье Макса. Мсье Бой заводит ее только в те дни, когда доктора позволяют свидания с больной, и он почти не пьет, во всяком случае, днем. Когда перед обедом я приношу на террасу портвейн с рюмками на подносе, он говорит мне: спасибо, Сюзончик, не надо, и то же самое — когда прихожу с бутылкой арманьяка после кофе в гостиную, где не так жарко (в этом году август выдался очень жаркий).

Это он попросил, чтобы госпоже Макс ничего не сообщали. Он попросил об этом еще до того, как перевез Мисс в больницу, а уж как она ужасно выглядела, бедняжка, когда я увидела ее, всю в крови, на полу ее спальни! И потом лежала в кровати, ну прямо как моя бабушка, что померла в прошлом году, только платочка, завязанного под подбородком, не хватало, самшитовой веточки в изголовье да святой воды в блюдечке. Сдается мне, она еще долго пробудет в байоннской больнице, и как оттуда выйдет, на ногах или ногами вперед, знает только Пресвятая Дева Бюглозская, ну да еще, конечно, Господь Бог. Но мсье Бой все равно сказал, что Анни не надо сообщать об этом несчастье, нельзя портить ей удовольствие от поездки в Париж и укорачивать ее даже на один из этих двенадцати дней.

— Удовольствие — дело святое, — сказал он.

А госпожа Жаки, разумеется, как и следовало ожидать, подняла хай. На другой день после несчастья она вошла в спальню хозяйки, как раз когда я принесла завтрак, и перед мсье Боем, который глаз не сомкнул всю ночь, и мадмуазель Долли, которая пришла поздороваться с хозяйкой, не стесняясь меня, как пошла, как поехала горланить, что в таких случаях получать где-то удовольствие — это сплошной стыд-позор, и что, мол, зачем вообще ей было ехать в Париж, госпоже Макс? Какая ее муха укусила? Кричала, что Париж — это место для богачей, для миллионеров, а не для таких, как мсье Макс, который вовсе не миллионер, тем более что его страховая компания на ладан дышит, и хотя он воображает себя принцем, живет-то мсье Макс, со своим гольфом, со своими фантазиями и английскими костюмами на деньги жены. В общем, завелась мадам Жаки. Выдала еще, что мсье Макс направо и налево всех поучает, в то время как ему самому следовало бы кое-чему поучиться. И что мадам Макс — плохая мать. И что ей надо отписать, даже телеграфировать, и сообщить все как есть, сообщить истину. Ис-ти-ну. Из нее прямо так и брызгало во все стороны этой истиной, из ее набитого рта и выпученных глаз.

— А кто займется тремя девчонками? — спросила она еще. — Бросить их, что ли, на произвол судьбы? Без надзора? Так вот, что касается удовольствий, то тут я обещаю вам самое натуральное счастье.

И давай поливать всех дочерей госпожи Макс: Жизель — ворчунья, у нее явно кишечник не в порядке. Надя — вся ободранная ходит, как пить дать принесет с пляжа какую-нибудь заразу, ждите, когда у нее температура до тридцати девяти поднимется, а то и до сорока, и кто, интересно, ухаживать за ней будет? Хозяйка? В ее-то возрасте? Мария Сантюк? Она весь день у плиты. Сюзон с Иветтой? На них все хозяйство и глажка. Хильдегарда, эта грубиянка, эта лицемерка, эта бессердечная девчонка? Ох уж эта Хильдегарда!

— Она все может, все умеет, вот только за сестрами последить ее ни за что не допросишься! — сказала мадам Жаки.

Но мсье Бой не дал госпоже Жаки закончить перечень несчастий. Он сказал своей сестре (и на этот раз совершенно серьезно, без улыбки):

— Ты не права, Кати. Жизель и Надя прекрасно выглядят и вовсе не собираются болеть. Что же касается Креветки, то она моя подруга, и я никому не позволю плохо о ней говорить.

И хозяйка согласилась с мсье Боем. Конечно, ей было не по душе, что трое детей оказались без материнского присмотра и без Мисс, но ведь надо же дать возможность госпоже Макс отдохнуть в Париже. Двенадцать дней пролетят незаметно.

— Найдем кого-нибудь, какую-нибудь женщину из басков или испанку, так уж и быть, смирюсь с этим, чтобы она присмотрела за детьми до возвращения матери, — сказала хозяйка. — Ты никого не знаешь, Сюзон?

Тут я не выдержала и сказала:

— Не надо никаких женщин из басков и никаких испанок. Если, мадам, вы позволите, я сама займусь детьми. Вы ведь знаете, нас в доме было девять человек детей и в семь лет я уже умела и пеленать своих младших братьев, и соску им давать. Тем более что девочек госпожи Макс я очень люблю.

— Какая отличная мысль! — сказал мсье Бой. — Я помогу тебе, мисс Сюзон.

За все время разговора мадмуазель Долли даже рта не раскрыла. Но тут не выдержала:

— А я тебе помогу, Бой, — сказала эта прилипала.

Хозяйке все это понравилось, она поблагодарила и меня, и мадмуазель Долли. Мадам Жаки еще поворчала, что в этом году все в доме с ума посходили и что если бы она могла, то немедленно уехала бы в Шательгюйон. Там она лечится каждый год в сентябре: тамошняя вода помогает при ее колибациллах. (А в это время господин Жаки обычно лечит свой синусит в Люшоне, куда ездит со своим компаньоном, господином Фишером, у которого слабое горло.) Госпожа Жаки заявила, что господин Жаки — не то что господин Макс, который только и думает о своих прихотях, что фирма «Фишер и Поммье», не в пример страховому агентству господина Макса, — солидная фирма, и завершила все такими словами:

— Вино — это все-таки более серьезная вещь, чем пароходы.

Так смешно было слышать от нее про вино, она ведь, госпожа Жаки, ничего не пьет, кроме чая, настоя вишневых хвостиков и подогретого цитронада, я прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться, и я уверена, что если бы бедная Мисс не лежала полуживая в больнице, мсье Бой расхохотался бы, как сумасшедший. Так и слышу его: ха-ха-ха, повтори, повтори, Кати: «Вино — это более серьезная вещь, чем пароходы»? И мадмуазель Долли, эта кобыла здоровая, тоже смеялась бы: ха-ха-ха, вино — серьезная вещь, а хозяйка сказала бы, улыбаясь: ну-ну, дети мои, посмеялись и хватит. И госпожа Жаки сразу перестала бы причитать, ей иногда бывает даже приятно, когда мсье Бой смеется над ее высказываниями. Если у нее и есть еще капля сердечного тепла, то только для него. Но в это утро ее «серьезное вино» не вызвало веселья, и тогда она принялась за меня (может, заметила, что я прикрыла рот рукой и что глаза мои смеялись):

— А ты, Сюзон, смотри у меня!

Это она, значит, предупреждала, чтобы я не вздумала, заботясь о детях госпожи Макс, оставить без внимания ее, госпожу Жаки. Смотри у меня, если хоть чуть-чуть опоздаешь подать мне еду или не будешь как следует взбивать перину, расстилать простыни, чтобы они были натянуты, как шкура на барабане. Я ответила:

— Пусть мадам Жаки не беспокоится. Дети у мадам Жаки ничего не отнимут.

Тут я заметила, что мсье Бой смотрит на меня чересчур пристально, а поскольку у меня все никак не проходило желание рассмеяться, я взяла поднос (хозяйка как раз только что позавтракала) и пошла вниз на кухню. Ступеньки лестницы меня успокоили (по ним надо внимательно спускаться, а то в начале июля я как-то поскользнулась и половину лестницы проехала на спине). Я опять стала серьезной и рассказала Марии Сантюк и Иветте, как вызвалась заняться детьми, пока госпожа Макс будет в Париже, и Мария Сантюк сказала мне:

— Хорошо, Сюзон, ты молодец!

Сказала она это своим обычным тоном, серьезно и с достоинством, и я возгордилась. А Иветта поторопилась добавить:

— Рассчитывай на меня, Сюзон, я возьму на себя твое глаженье.

Не посылать это письмо. Голубой конверт и такая же бумага — мамин подарок. Все сжечь. Где? Камина на даче нет. В плите на кухне у Марии Сантюк? Не хочется. Мария начнет расспрашивать. Что случилось, моя милая малявочка? Вас обижают с тех пор как мама уехала? Или, что еще больше на нее похоже, не станет расспрашивать. Ничего не скажет. Я покажу ей конверт и смятые листки, вначале почерк четкий, потом все хуже и грязнее. Она поднимет кочергой чугунную плиту, я увижу раскаленные угли, похожие на огромный окровавленный рот, который схватит мое письмо, оно почернеет и исчезнет. И добрая рука Марии Сантюк прикоснется к моей голове. Едва заметная, но понимающая ласка. Бедный цыпленок. Так она меня называет, когда видит, что у меня есть своя тайна и повод для грусти. Мне не хочется, чтобы Мария Сантюк называла меня бедным цыпленком или малявочкой.

А может, сжечь письмо в ванной? Вытру умывальник, возьму коробку спичек и сожгу в умывальнике мое бесконечное и бесполезное голубое письмо. Нет, нет. У тети Кати нюх, как у охотничьей собаки. Из своей комнаты, из гостиной, из любой точки виллы она учует запах гари. И внезапно явится передо мной, когда письмо еще даже не успеет сгореть. Ах, это ты? Я так и знала. Ты с ума сошла? Разве можно? Ты что, решила сжечь всю дачу? И побежит в спальню Гранэ с криками «пожар!», «пожар!», «Хильдегарда подожгла дом!» Или подойдет к умывальнику до того, как последний листок догорит. Зрение у нее такое же острое, как и нюх. Увидит, что там написано ее имя и целые фразы о ней. Ага, ты, выходит, клевету на меня возводишь, да? И твоя мамочка, конечно же, тебе поверит. Весь день только и будет разговоров, что о пожаре в ванной, а потом она категорически заявит: Хильдегарда — ненормальная, ей нужна не школа при монастыре, а исправительная тюрьма.

Тогда порвать. Все порвать: и голубой конверт, и листки, один за другим, на мельчайшие кусочки, как конфетти. Все сложить в карман пляжного халата, а когда буду у моря, захоронить в глубокой яме в мокром песке, в левом конце, ближе к Бидассоа, там, куда никто не ходит, где никто не играет и не купается.

Неожиданная радость на кухне: хозяйка сказала, что 15 августа мы весь день свободны. 15 августа — это сегодня. Мы с Иветтой ждем Пьера и Мигеля, мы поедем к ним в Сар, в предгорья Пиренеев. Позавчера, когда я сказала ему приятную новость, Пьер был очень доволен. «Наконец-то ты повидаешь нашу семью и попробуешь цыпленка по-баскски, как его готовит Элиза. Нарядись, Сюзон, я хочу, чтобы тебя осыпали комплиментами». Я ответила: не бойся, я надену лучшее, что у меня есть. Половина десятого, он должен вот-вот появиться, и мы пойдем на мессу в Андай-город; я надела мое платье из Америки и повязала волосы тафтой, которую мне дала хозяйка, она такая добрая в последнее время. Она прослушает мессу в Аркашоне, куда она отправилась вместе с мсье Боем, мсье и мадам Жаки и дочками мадам Макс. И, конечно же, — с мадмуазель Долли. Уж сколько рассказывала Долли о своем заливе, и вот теперь они поехали посмотреть и этот залив, и все прочее: семью, виллу и моряка с его лодкой.

Нам наказали поднять утром 15 августа всех пораньше: хозяйку — без четверти семь, а остальных — в семь. Иветта занялась мадам Жаки, Мария Сантюк — мсье Боем и девочками, а я ровно в семь постучала в дверь мадмуазель Долли. Я была уже готова к выходному дню, надушилась фиалковыми духами, а голову вымыла настоем немецкой ромашки, от этого волосы ложатся красивее. Так вот, я постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. Быстренько поставила поднос на столик у изголовья кровати, раздвинула шторы, открыла ставни. Проходя мимо постели, я заметила в ней только волосы. С добрым утром, мадмуазель, говорю, семь часов. Ответа нет. Я начала напевать. Аркашон, Аркашон, еще какие-то слова. Даже рифму придумала: моряк — маяк. Тишина. Ну что ж, ладно, думаю, тем хуже для нее: уродка рифмуется с лодкой, мсье Бой будет недоволен, а мне плевать, у меня выходной, хозяйка сказала и уж назад свое слово не возьмет. Я собиралась уже выйти и руку на дверную ручку положила, когда услыхала не то ворчание, не то стон, как угодно можно было понять.

Оборачиваюсь, подхожу к кровати и вижу: мадмуазель Жестреза облокотилась на локоток, глаза такие же живые, как у рыбы в лавке Пьера, а на щеках — краска вперемежку с какими-то пятнами. Ну, думаю, все, ночью опять загуляла, держись, Сюзон, она тебе наверняка подарочек приготовила, и бегу в ванную. Господи, платье валяется на полу. До чего ж она его измусолила, свое голубое платье с белыми маргаритками, которое я больше всего люблю в ее гардеробе, я даже подумывала, что мне бы оно лучше пошло, чем ей, что на мне, с моим передом, белые маргаритки лучше бы смотрелись, чем на ней. На полу валялась просто какая-то липкая куча, годная только на то, чтобы быть выброшенной на помойку. Не говоря уже о запахе тухлятины — меня чуть не вырвало. Ну, думаю, все. Грязь грязи — рознь, если промолчу, буду негодной трусихой, вчера была земля, сегодня — тина, а завтра что будет? Дерьмо? Вперед, Сюзон, покажи, как звонят колокола 15 августа. Беру двумя пальцами вонючее платье, возвращаюсь в комнату и начинаю кашлять, чтобы грязная физиономия повернулась ко мне и чтобы я могла поймать взгляд этой тухлой селедки. Никакого результата. Вперилась в завтрак на подносе. Я кашляю все громче. Она упорно пялится на чайник и сахарницу, будто не слышит, будто меня и нет вовсе. Подхожу к кровати и встаю прямо перед ней, а саму всю уже трясет.

— Мадмуазель Долли, — говорю, — я не могу терять время, я сегодня выходная.

Физиономия поворачивается ко мне. Пресвятая Дева Бюглозская, до чего же грязна, а волосы!

— Что случилось? — спрашивает.

— Вы чувствуете запах?

— Что?

Нет, она явно ничего не чувствует. До ее носа не доходит запах гнили, а ведь ноздри у нее дай Бог, у этой клячи все огромадное.

— В чем вы измазались этой ночью?

Передо мной глаз. А в нем дыра, сплошная пустота. У-у-у, проснись же, бочка бездонная, встряхнись, такая ты растакая. Я теряю терпение и становлюсь грубой по милости этой барышни, и на барышню-то не похожей, подношу платье к ее носу, к ее огромным, хоть в мозги заглядывай, ноздрям. Она испуганно пожимает плечами, наверное, вид у меня не слишком любезный, со мной это бывает, мсье Бой говорит, что иногда я похожа на огненного быка, что от меня прямо искры летят во все стороны.

— Ну, — говорит мадмуазель Долли голосом таким же протухшим, как та тина, в которой она извалялась, — ну пахнет, пахнет мертвецом и все.

И все? И все? Это уж слишком, во всяком случае для меня, Сюзон Пистелеб, ученицы мастерских при монастыре в Мурлосе, что в Марансене. Есть пределы моему терпению, а главное, есть слова, которые произносить при мне нельзя ни в коем случае. Я швыряю на кровать ее вонючее платье и громко кричу:

— Как не стыдно?!

Мадмуазель Долли садится на своей кровати, улеглась она, оказывается, в комбинации, и на комбинации ее такие же пятна, как на лице.

— Что с вами, Сюзон?

— Со мной то, что есть вещи, которыми нельзя шутковать. Шутковать над смертью — стыд-позор!

— Изъясняйтесь на понятном языке, пожалуйста! — говорит мадмуазель Долли.

Вот это да! Теперь она еще и советы дает. Ну знаете ли! Напилась, извалялась в грязи, вся воняет, как тухлая рыба, и еще смеет давать советы! «Изъясняйтесь на понятном языке, пожалуйста!» А пронзительный акцент ее бордоский, он-то за версту слышен. Ну ты сейчас у меня услышишь, как я буду с тобой изъясняться, такая ты разэтакая, я сейчас тебе такой выдам понятный язык, специально для тебя его берегла!

— Я говорю так, как хочу, — сказала я, — а вот это платье (и я показала на вонючую кучу на кровати) мадмуазель будет стирать сама. Меня не для того нанимали, чтобы конюшни чистить.

Она опустила свои огромные ноздри. А глаза ее наполнились слезами.

— Простите, Сюзон, — пробормотала она, — послушайте, это все мсье Бой, он это, того…

— Ну нет! — сказала я.

Ну нет, старая кляча, на меня не рассчитывай, чтобы свалить вину на мсье Боя, я не позволю. Можешь мне не рассказывать, что он грустный, я знаю это лучше тебя и причину тоже знаю. Из-за Нэнни, черт бы тебя побрал! Доктора сказали, какая у нее болезнь в легких, неизлечимая, ее песенка спета, не тебе говорить, что мсье Бой мучается из-за больной Мисс, в доме все это знают, хотя и не говорят, и все считают, что так и должно быть, знают, какое сердце у мсье Боя, представь себе, несчастная ты дура! Мы и без тебя знаем, что его благоразумие длилось недолго и что с тех пор как он понял, что надежды на выздоровление Мисс нет, он каждый вечер приезжает из больницы выпивши, и ты тоже. Хорошо же вы оба выглядите, когда я подаю вам ужин через час после всех. У него загар на лице стал пепельным, а ты вся осипла, хоть и говоришь с бордоским акцентом.

— Вы мне не верите, Сюзон? — спросила мадмуазель Долли.

— Чему я не верю?

— Тому, что смерть рядом, тому, что это запах мертвеца, я вам сейчас расскажу…

Я отворачиваюсь от нее и иду к двери такими тяжелыми шагами, что подо мной скрипит пол.

— Сюзон, выслушайте меня!

— Не люблю я всякие выдумки!

— Останьтесь!

— Мне некогда, у меня выходной.

— Останьтесь!

Это второе «останьтесь!» прозвучало как призыв о помощи. И на грязных впалых щеках — крупные слезы. Я могу иногда быть слабой, хотя мне это и не нравится. И тут подумала: если я не выслушаю ее, это испортит мне все удовольствие от выходного дня. Я буду в Саре, у подножия гор, Пьер будет смотреть на меня влюбленными глазами, а семья его беседовать со мной, я буду есть цыпленка по-баскски, приготовленного Элизой, пить их местное вино, мы, может быть, начнем петь, и вдруг, как удар молнии, промелькнет в голове вот эта картина, я положу вилку, отведу взгляд от Пьера и представлю себе крупные слезы этой несчастной куклы, жалко же все-таки человека. Два раза она произнесла эти слова, и они все звучат у меня в ушах. Мертвец, смерть. Дам я ей поговорить о смерти — две минуты.

— Слушаю, — говорю я ей, — но только совсем недолго.

— Речь идет об испанце, он…

— Про это не надо. Историю с испанцем я слышала, мадам Жаки о нем много говорила. В него стреляли. С границы. Солдаты. Мсье Бой был там. И что?

— Каждый вечер мы ездим его искать.

— А! — сказала я.

Она начинает говорить быстро-быстро, фразы теснятся у нее во рту, она даже не успевает дышать. Она рассказывает, как «бэби-спорт» остановилась напротив границы, за которой идет война. Они выходят из машины, не очень твердо держась на ногах, меня это не удивляет. Наверное, набрались, там полно всяких кафе, между Андаем и границей. Ночь темная, они идут в лесок на крутом берегу, как раз над Бидассоа. Она поднимает руку и показывает, какой крутой спуск к реке. Я киваю: вижу, вижу. Но стоять в дверях я уже не могу, мне надо двигаться, ее рассказ меня всю переворачивает. Я наливаю в чашку чай, кладу два кусочка сахара, лью капельку молока, она произносит то «испанец», то «раненый», но чаще — «труп». Каждую ночь одна и та же комедия: искать, шагать, ползти, слушать, слышать выстрелы, то отдельные, то очередями. Я беру поджаренную тартинку хлеба, намазываю ее маслом, протягиваю ей, она продолжает говорить, жестикулируя, размахивая тартинкой. Мсье Бой не знает усталости, не замечает, который час, ему нужен испанец, а она-то хлипкая, ноги подвертываются, вся исцарапана, да еще в глаз веткой хлестануло. Я ей говорю: пейте чай, она отпивает глоток. Глаз, по которому ударила ветка, опять начинает слезиться. Она изнемогает, просит мсье Боя: умоляю, вернемся. А он, обычно такой воспитанный, тут становится грубым. Пошла к черту, убирайся, надоела ты мне, я остаюсь. Наверное, много выпил, — говорю я и перехожу в ванную, пускаю воду, сую грязное платье в раковину, постираю завтра, и возвращаюсь в спальню, подбираю ее халат, помогаю его надеть, слезы ее все крупнее, говорю ей: скоро ванна будет готова, а она все идет за мсье Боем. По ту сторону Бидассоа какое-то оживление, беготня, свистят пули, ей становится страшно, но она больше не смеет ни о чем просить, не хочет, чтобы он повторил «пошла к черту». В какой-то момент она падает и растягивается во весь рост. Каждую ночь она падала, один раз в колючий кустарник, вчера — в Бидассоа, у берега, вся измазалась и не успела еще подняться, как мсье Бой говорит: пошли домой, он сказал «пошли домой» только тогда, когда увидел, что она упала и лежит как труп.

— Ванна готова, — говорю я.

— Побудьте еще немного, Сюзон.

Я говорю ей, чтобы она сперва вымыла голову, а потом уже все тело, пользуюсь тем, что она встала, взбиваю перины, простыни грязные, сегодня их менять не буду; мне видится мсье Бой, как он идет, ползет по лесочку, он делает вид, что ищет испанца, чтобы не думать о Мисс, которая скоро умрет. Когда я поступила на службу к мадам Малегасс, мне было шестнадцать. На следующий год мсье Малегасс помер, он не любил Бордо и светскую жизнь, жил в Собиньяке одиннадцать с половиной месяцев из двенадцати, охотился на зайцев, дроздов, на диких голубей, бекасов, уток, на что только не охотился. Про него говорили, что он ужасно меткий стрелок. Мне он казался очень милым, он щипал меня за щеку, когда я прислуживала за столом. Его горничной была Мелани Тербланк, которую он называл гувернанткой, красавица с голубыми глазами, а уж какой, говорили, была кухаркой! Однажды Мелани попросила расчет и вскоре вышла замуж за Жюля Фабаса. Мсье Малегасс умер на охоте, говорили тогда, что это несчастный случай. Люди злы, даже в Ландах возле Марансена. Чего только не говорили! После смерти отца мсье Бой исчез на три дня. А когда вернулся, вид у него был, как у привидения. Потом он каждую ночь поднимался в мою комнату и плакал в моих объятиях. Я говорю мадмуазель Долли, что надо спешить, хозяйка уже ждет — ведь они собирались сегодня нанести визит ее семье, что мсье Бой будет рад совершить прогулку на лодке, говорю еще, что погода прекрасная, настоящее 15 августа, по всему побережью, от Аркашона до Страны Басков, а сама готовлю мыльную пену в кувшине, чтобы помыть ей голову, спрашиваю, не хочет ли она ополоснуть волосы немецкой ромашкой, тогда они будут лежать красивее, она говорит «с удовольствием».

— Ладно, — говорю, — сейчас схожу за ромашкой.

Мне хорошо, мое тело радуется. Если бы еще и мама была рядом, возле меня, с нами, это была бы просто благодать. Но она приедет только в следующий понедельник, она вот уже шесть дней в Довиле. Папа взял верх, гольф одержал победу над Парижем и ночными кабачками дяди Боя. Когда я попрошу маму описать декорации у Флоранс, рассказать об американских музыкантах и танцорах, о неграх-музыкантах, она начнет увиливать, мне не удастся поймать ее взгляд, она начнет быстро повторять то, что уже описала в письме: Мадлен Озрэ, «Три вальса» и фонтаны Трокадеро. Интересно, представился ли ей случай надеть свое прекрасное вечернее платье? В Довиле? Может быть. Один раз. Если папа не очень устанет от своего гольфа (он говорит: ноги отваливаются, а мне всегда хочется пошутить: ха-ха, от гольфа можно стать безногим?), то, может, он сводит маму в ресторан при казино. Это, наверное, как в Биаррице: большой зал с застекленной дверью, оркестром и дорожкой для танцующих. Папа вставит василек в петлицу смокинга (бывает, что он копирует дядю Боя), мама наденет двойное ожерелье из жемчуга и жемчужные серьги, почувствует себя смущенной, когда метрдотель проведет ее через весь зал к столику возле окна. Папа решит быть галантным: едва присев, поможет ей снять парчовое болеро, и она произнесет: спасибо, Макс, улыбнувшись своей обезоруживающей улыбкой, и он закажет шампанское и омары. Один официант поставит перед ними ведерко со льдом и бутылкой, а другой — блюдо с рогатым омаром на подстилке из листьев салата. Родители мои скромно поднимут бокалы, глядя друг на друга, и, возможно, мама промолвит, что она в восторге, что шампанское бесподобно, во всяком случае скажет что-нибудь приятное, и папа почувствует себя замечательным, щедрым, образцовым супругом. Я вижу их: вот они закончили есть омара и теперь разглядывают танцующих, а точнее, пары, которые ритмично прогуливаются под негромкие вялые звуки совершенно не американского оркестра, состоящего вовсе не из чернокожих музыкантов. Вот с десертом покончено, и папа встает, ведет маму к дорожке, придерживая ее под локоть: настало время и им подвигаться под музыку. Папа выглядит одеревенелым, словно кол проглотил. Сидящие смотрят на маму, у нее такие красивые глаза, такие красивые волосы и необыкновенно изящное декольте. Благодаря этим людям и шампанскому она, возможно, воображает, будто ей очень хорошо и будто в этом ресторане так же весело, как в ночных кабачках дяди Боя. Она спрашивает «уже?», когда папа, скорчив гримасу, говорит, что устал, что у него ломит все тело, что он хочет вернуться к столу, а оказавшись там, начинает говорить, что не желает ложиться поздно и что завтра ему предстоит играть увлекательнейший матч. Они выпивают последний бокал шампанского и уходят, уходят к себе в гостиницу. Папа быстренько раздевается (он называет это «по-пожарному»), ложится и, едва успев пожелать ей спокойной ночи по-английски: «sweet dreams, darling», тут же засыпает. Зато мама долго не может уснуть, лежит с открытыми глазами, пытается не обращать внимания на ровное дыхание папы, думает о моих сестричках, о дяде Бое, обо мне, признается наконец себе, что попусту потратила вечер, но поутру, не помня обиды, безропотно идет с мужем на лужайку для гольфа, хотя, возможно, едет одна купаться в море Довиля (оно, похоже, не такое уж теплое). Грустное это дело — замужество, я никогда не выйду замуж.

А дядя Бой? В этот день, 15 августа, Аркашон был для него чем-то вроде ловушки, своего рода неволей. Я постоянно представляю себе его на паперти Сен-Фердинанда. Красная ковровая дорожка, как кровавый путь. И швейцарец с алебардой, в своем шутовском колпаке. Перезвон колоколов, толпа зевак, множество автомобилей. А он в смокинге, но не с васильком в петлице, нет, на этот раз в ней — белая гвоздика, мертвенно-бледная, отвратительная, как вытекший глаз. Бедняжка, каким же он будет несчастным! Зато Гранэ — вне себя от радости, на ней будет длинное сверкающее платье, накидка из соболя и золотисто-коричневая шляпа в стиле королевы Мэри с перьями, свисающими на щеку. От ее бриллиантовых сережек летели бы во все стороны искры, а справа и слева в толпе зевак раздавались бы одобрительные возгласы, когда, опираясь на руку сына, она прошла бы по кровавому пути до алтаря, — я словно слышу голоса женщин: и молодых, и пожилых. Одни говорят: какая элегантность, вот это джентльмен! Другие: Господи, до чего же он хорош, но какой бледный и взволнованный! Взволнованный? Нет, потрясенный и пристыженный, как арестант.

А меня заставят быть одной из подружек невесты (Сабина де Солль называет их «подлюжками» невесты, она тоже терпеть не может свадеб, и если выйдет замуж, то только потихоньку, ночью, под сводами замка). Нас будет, наверное, шесть или восемь в свадебном кортеже. Конечно, я окажусь самой маленькой, но меня оденут в такое же платье, как и других, отвратительное и смешное сооружение до пят из панбархата зеленоватого цвета. На голове — чепчик из той же ткани, что и платье. Перед самым отъездом из дома тетя Кати скажет мне: что с тобой, у тебя странный вид, ты зеленее своего платья, и Гранэ затащит меня в ванную, чтобы испачкать мне щеки тампоном с румянами. Мне станет противно, меня затошнит, я не перевариваю запаха всех этих притирок, а в церкви захочется кричать благим матом. Кроме восьми подружек невесты будет восемь дружков жениха. Мне достанется мальчик моложе меня. Одетый в костюмчик от Итона, он будет глуп как пробка, а после дароприношения мне еще придется вместе с ним собирать пожертвования. Взявшись за руки, мы начнем ходить между рядами родственников и знакомых, и я буду нести сумку из красного бархата, которую мне даст швейцарец. Мы подойдем к дяде Бою, сидящему в кресле напротив алтаря с видом потерпевшего кораблекрушение. Я протяну ему сумочку, у меня будут дрожать руки и ноги, он начнет искать бумажку в кармане и посмотрит на меня. В его карих глазах, созданных для радости, я увижу оцепенение и страх. Что с нами, Креветка? Дядя Бой, как вы могли? Я хотел доставить радость Гранэ. Иногда это очень неблагодарное занятие — доставлять кому-то радость. Может быть, я разрыдаюсь, но это было бы удивительно, меня трудно заставить плакать. Нет, лучше я нагрублю невесте, швырну ей под ноги сумку. Все монеты рассыплются, в зале подымется шум, а она… ей станет страшно.

Я могла бы поцарапать ее, когда она спустилась в холл виллы с мокрыми волосами и распухшими глазами. Это она сплела паутинку аркашонского заговора, она и похожа на паука с длинными лапами. Как могло от меня ускользнуть, что госпожа де Жестреза написала Гранэ уже три письма? Ведь я все вижу и слышу, а об остальном догадываюсь, но вот тут ничего не знала, наверное, так была поглощена ожиданием мамы. Вчера я раз двадцать хотела сказать, что меня тошнит, что я хочу остаться на даче одна, и всякий раз говорила себе: нет, я не могу его оставить, он так страдает с тех пор, как узнал правду о Нэнни О. Перед самым отъездом он поднял меня на руках. «Какое счастье, у меня есть ты, моя Креветка!» Долли услышала это. Она разозлилась и даже не пожелала мне доброго утра, что не помешало мне окинуть критическим взглядом ее прическу, ее челку, прижатую ко лбу. Я подумала: вот такой она будет и в день свадьбы, напялит на голову кружевную вуаль, доставшуюся ей от прабабушки Жестреза. И чего это женщины, выходя замуж, считают своим долгом наряжаться, как старухи? Ужасно глупо.

Как только объявят о бракосочетании, я начну молиться, чтобы свершилось чудо, чтобы возникла «серьезная помеха», как говорится в катехизисе, этому отвратительному браку. Всякий раз, как в доме на улице Курс будут звонить в дверь, я буду надеяться, что молитва моя подействовала. Сюзон откроет дверь, в дом войдет некий господин, никогда прежде здесь не бывавший. Гранэ примет его в гостиной. Она сядет на диван, он — в кресло, и она скажет: я слушаю вас, сударь. Он будет похож на священника из нашей школы или на того кардинала, портрет которого папа вырезал из «Курье Руаяль», на кардинала Пачелли, а может, это будет сам кардинал, ему, конечно, больше доверия. Он скажет Гранэ, что господин де Жестреза провел десять лет своей жизни на галерах, но вот только существуют ли еще галеры в 1937 году? Тогда, может, что-нибудь про Долли? Таинственный посетитель объяснит, что она не может иметь детей. Или что она очень больна, как Ребекка. Гранэ будет заламывать руки, маме поручат предупредить графа де Жестреза и графиню, урожденную Маргарет Шоссар, что имеется «серьезная помеха» браку их дочери Одили с господином Ришаром Малегассом, сыном покойного господина Антуана Малегасса и госпожи Антуан Малегасс, урожденной Бланш де Ругайрон. Все попадают навзничь, а у Долли начнется нервный припадок. Так что колокола в Сен-Фердинанде будут молчать, мое зеленоватое платье останется забытым в шкафу, не потребуется расстилать кроваво-красную дорожку для дяди Боя, не будет ни зевак, удивленных бледностью жениха, ни свадебного обеда в особняке семейства Жестреза на бульваре Ксавье Арнозана, ни свадебного путешествия в Монте-Карло и Италию. И слава Богу. Пронесло. Мы спасены. Все останется, как прежде.

Ну вот, я сижу в машине «бэби-спорт» и лечу не знаю куда. Мсье Бой совсем забыл об осторожности, и сколько я ни говорю ему: не надо так гнать, мсье, он меня не слушает. И хоть бы руль-то держал как следует, так нет же: одной рукой держит руль, а другой гладит мне щеку, коленку, руку. Я не сопротивляюсь: какой смысл? Противные фары встречных машин, они меня пугают, а ему хоть бы что. Лишь бы не поехал к границе: у меня нет никакого желания слушать выстрелы и играть в поиски испанского беглеца, то ли раненого, то ли убитого. 15 августа в Саре было таким прекрасным. А как, интересно, у него в Аркашоне все прошло? Я его уже спрашивала, он не ответил, у него нет настроения разговаривать, лишь бы только не стал капризничать, а то ведь совесть у меня нечиста. Который час? Наверняка за полночь, мы уже долго едем. Где мы? Мне не удалось разглядеть название на дорожном указателе. Спокойно, Сюзон, все уладится. День-то разве не жаркий был сегодня? Думаешь, в комнатке твоей под крышей сейчас прохладно? Так что глоток свежего воздуха тебе никак не повредит. Нет, все равно, лучше бы сейчас лежать спокойно в постели и вспоминать, как прошел выходной, перед тем как описать его в письме к своим родным в деревню. Да и в машине можно начать вспоминать, не так страшно будет. Мария Сантюк. Ее платье. Разве не было оно красивым, ее черное платье в блестках с белой пикейной манишкой и брошью у самой шеи?

— Откуда у вас эта брошь, Мария?

— Покойная хозяйка, Дауна, подарила мне ее в день моего восемнадцатилетия, Сюзон.

— Золотая?

— Еще бы, а камушек — гранат.

— Похож на ягоду красной смородины, очень красиво.

— Подарю ее тебе, если выйдешь замуж.

— Ну что вы, Мария!

Она помолодела, стала как девчонка, когда Пьер подкатил с фургончиком Мигеля.

— Приехал, приехал, скорей, Сюзон, Иветта, не заставляйте его ждать!

А он:

— Вы доставите нам особое удовольствие своим присутствием, мадам Мария!

— Спасибо на добром слове.

— Не стоит благодарности, говорю от всего сердца.

— Эй, Пьер, ради кого ты сюда приходишь? Ради меня? Или ради Марии Сантюк?

— Ревнуешь, Сюзон?

— Конечно, к вам и ревную, Мария.

Смеху-то, смеху. Она надела шляпу с матерчатыми левкоями. Причем не из какой-нибудь там дешевой материи, заметила она, а из тканного золотом атласа. Ах, как бы мне хотелось, чтобы сегодняшнее утро началось сначала! Мы с Иветтой сидели на ящике в кузове, а Мария впереди, рядом с Пьером, в шляпе, которая загораживала нам весь вид. Мы ее поддразнивали. Что вы видите, Мария? Вы не мерзнете? Гроза там еще не собирается? Она оборачивалась и шутила:

— Хотите, чтобы я взяла вас к себе на колени?

— Хотим, хотим!

— Хорошо, только потом не цыпленка по-баскски получите, а соску.

Мы были на девятичасовой мессе в Андай-городе. Мария и Иветта причастились, они накануне исповедались. А я нет. И Пьер тоже. Он сказал, что причащается раз в год, на Пасху. Мы ничего не ответили. С мужчинами на религиозные темы лучше не разговаривать. Я пойду причащаться, когда… Порядка, вот чего хочу я добиться в своей жизни. Порядка. А потом буду причащаться каждую первую пятницу месяца, а захочу — так и каждое воскресенье. Как в дни работы в мастерской, в Мурлосе, до того как… Ой, какой поворот! И еще один. У меня даже ладони вспотели. А тут еще эти колеса скрипят так, будто зверь какой-нибудь жалуется. Ну вот, приехали мы, значит, на ферму. Пьер мне все уже описал. Здесь то, там это. Он говорил: «Дом староват. Краска на дверях и на окнах потускнела, уже не зеленая, а серо-зеленая. Сама увидишь, на обоих балконах не хватает балясин, вместо них мы поставили сетку; зимой, когда выдастся время, надо будет починить. Обрати внимание на вьющуюся герань. Не знаю, сколько лет виноградной беседке, что внизу, но только ягоды она дает очень вкусные. В саду обрати внимание на георгины. А помидоры на огороде — пальчики оближешь». Когда мы вышли из фургончика, почувствовалась прохлада. У въезда во двор нас поджидал Мигель, а рядом — полный мужчина в берете, как тарелка.

— Здравствуйте, мадам Мария, я отец Аррамбюрю.

— Здравствуйте, мсье, вы очень любезны, что встречаете нас.

— Для нас это большая честь. Здравствуйте, девушки!

— Здравствуйте, мсье!

Я посмотрела на вьющуюся герань, спадающую с балконов, и едва удержалась, чтобы не сказать: дом-то совсем не такой уж и старый, скорее наоборот, очень даже симпатичный. В беседке сидела мать. Не крупная и не маленькая, скромное платьице. А лицо как у Пьера, такой же нос с горбинкой, такие же серые глаза, и в них — такая же теплота. Руки ссохшиеся, кожа кое-где потрескалась из-за стирки. Протянула правую руку Марии Сантюк:

— Здравствуйте, мадам Мария. Не устали с дороги?

— И не заметила, как приехали, мадам Аррамбюрю.

— А вот и Иветта с Сюзон. Я не ошиблась?

Нет, она не ошиблась. Ох и оробела же я. Говорю:

— У вас красивая беседка, мадам Аррамбюрю, и виноград в ней, наверно, отменный.

А Иветта:

— Наверно, приятно жить в горах, воздух чистый, сразу чувствуется.

— Да, чувствуется. Заходите в дом, прошу вас.

Мы вошли. Большая комната — точь-в-точь, как у нас в Мурлосе. Камин украшен макраме, на камине стоят подсвечники, сделанные из осколков снаряда, дальше буфет с кофейным сервизом, часы с надраенным до блеска маятником. Поздоровались с бабушкой, она напомнила мне мою бабушку, черное платье до щиколоток, на волосы накинут платочек, лицо в морщинах, как пенка на кипяченом молоке, и во рту всего два зуба осталось. Но на здоровье не жалуется. Сама дрова колет, сказала нам мать, сама цыплятам головы рубит.

— Что вы говорите! — удивилась Мария Сантюк.

— Да-да, — сказала бабуля (все зовут ее Амачи).

Потом очередь дошла до двух девочек, Ноэми и Майте, они накрывали на стол и подошли сперва к Марии, потом к Иветте и ко мне. Миленькие, щечки румяные. Я подумала о моих сестрах и братишках. Они тоже, наверно, накрывают на стол 15 августа. Мама моя, небось, достала красивую скатерть, которую я вышила, когда еще была в мастерской (посередине — большой рисунок: в центре корзиночка, а по краям — фестончики из роз). На ферме все было попроще, скатерть баскская, в клеточку, но посуда очень красивая, вся белая, а стаканы, как у нас, толстые; после вина из них можно даже кофе пить. Как же я люблю эти семейные праздничные обеды! Каждый чем-то занят, все суетятся, вкусно пахнет готовым соусом, все знают, что сейчас выпьют, потом будут петь, вот уже напевают что-то. Мадам Аррамбюрю пригласила Марию Сантюк к столу, уступила ей почетное место рядом со своим мужем. Мария села, и тут дверь, ведущая в помещение за кухней, открылась. Вошла та, кого Пьер так любит, о ком он мне часто говорит с тех пор, как мы познакомились, — Элиза. Не то чтобы красавица, но чем-то даже лучше: волнистые волосы подстрижены по моде, руки, загорелые от работы на огороде и на покосах, яркое цветастое платье в красных тонах с замечательными узорами. Спросила: разрешите кухарке остаться в фартуке? Поздоровалась с Марией Сантюк, с Иветтой и со мной. Взгляд открытый, но я заметила, что глаза у нее разные. Правый глаз почти желтый, а левый явно карий. Я подумала: эта Элиза непростая штучка. Ее глаза, желтый и карий, ощупали меня с головы до ног, прическу, ленту, платье в горошек, и я подумала: она не только не простая, но и не покладистая, надо будет постараться понравиться ей.

— Вы любите цыпленка по-баскски, мадам Мария?

— Что за вопрос, Элиза!

У Элизы низкий голос. Я подумала, что она, должно быть, любит командовать и горе тому, кто ей не подчинится. Все выпили аперитив. Даже Мария Сантюк.

— Ваше здоровье, мадам Аррамбюрю!

— Ваше здоровье, мадам Мария!

— Ах, как вкусно! Что это?

— Это вино. В Испании его делают, там они выпаривают его на огне. Пьер купил еще до войны.

— И вы его столько хранили? Хватило же у вас, однако, терпения.

— Ждали подходящего повода.

Все сидели за столом со скатертью в клеточку и белой посудой. А посередине стола — великолепный букет огненно-красных георгинов. В стаканы после вареного вина налили домашнего с великолепным вкусом малины. Пьер усадил меня рядом и налил мне стакан до краев.

— Пьер, ты что, хочешь, чтобы я глупостей наговорила?

— С Сюзон будьте осторожны, — сказала Иветта, — ей лучше лишнего не наливать.

— Ты за себя говори, бочка бездонная!

— И не стыдно вам ругаться при всем честном народе? — улыбнулась Мария Сантюк.

Перед цыпленком по-баскски была еще Элизина пипрада. Элиза принесла ее в большом глубоком блюде, которое держала, как Святые Дары. Аромат был такой, что до сих пор, как вспомню, слюнки текут, я так люблю запах поджаренного окорока! А сверху — взбитые яйца, розовато-зеленые из-за томатов и перчиков.

— Накладывайте себе, накладывайте, мадам Мария.

Мария положила. Не много и не мало, она не ошибается в количестве. Меня угостил Пьер, а Иветту — Мигель, и она закричала:

— Ты что, ты что?! Это же безумно много, мне в жизни столько не съесть!

— Тебе надо поправляться, Иветта, — сказал толстяк Мигель.

— Вот, слышала, что люди говорят! — подхватила я. — Поправляйся, Иветточка-на-веточке!

— Может, Мигель передаст ей чуток своего жирку? — сказала мадам Аррамбюрю, явная любительница подковырнуть.

— Я так считаю, что Иветта очень хороша такой, какая она есть, — сказал мсье Аррамбюрю, мужчина галантный, правда, берет свой, садясь за стол, он так и не снял.

— И Мигелю нет нужды меняться, — сказала Мария Сантюк.

— Спасибо, мадам Мария!

Как я люблю благодушное настроение и такой вот обмен любезностями! И еще шутки безобидные. Первой покончила с едой бабушка и тут же стала накладывать себе добавки. Мадам Аррамбюрю ее урезонивала:

— Амачи, смотри, тебе будет плохо!

А та в ответ ей скрипучим, что твоя кофемолка, голосом:

— Глупая ты, дочка, мне никогда не бывает плохо. Последний раз я болела в 1862 году, крупом. И с тех пор — ничего.

— А как ваше здоровье, мадам Мария?

— Не жалуюсь.

— Если не считать больных ног, — сказала я.

— У вас ноги болят, мадам Мария?

— Варикозное расширение вен. Это у нас в роду.

— И стоять у плиты часами приходится, от этого лучше не становится.

— Да, у плиты, конечно! Но это пройдет.

— Или не пройдет. Остается делать вид, что пройдет, — заметила я.

— Сюзон, не вмешивайся не в свои дела!

— Вам добавить пипрады, мадам Мария?

— Не откажусь, она восхитительна. Браво, Элиза!

— От вас это слышать особенно лестно, мадам Мария. Говорят, вы делаете рагу из телятины под белым соусом, как никто.

— И не только рагу, — сказала я, — еще острый соус, требуху ягненка, заячье рагу, запеканки, тушеное мясо…

— И плоские сосиски, и сосиски свиные, — продолжила Иветта.

— И блины, и суфле, и ананасовый торт, — добавила я.

— Сюзон и Иветта, в следующий раз я отрежу вам язык!

— Тогда они не смогут есть, — сказала мадам Аррамбюрю. — Так что вы, значит, великий кулинар, мадам Мария?

— Вашим хозяевам повезло, — сказала Элиза.

Мария Сантюк выпрямилась и положила руку на брошь, возле шеи.

— Это мне повезло, — сказала она, — у меня добрые хозяева.

— Я не совсем в этом уверена, — сказала Элиза. — А больные ноги — разве это ни о чем не говорит?

— Это у нас в роду, — ответила Мария Сантюк, — я уже говорила, это наследственное. И у матери моей была такая болезнь, и у тетки, и у бабушки.

— А стоять у плиты? По-вашему, это полезно для ног? Хозяева не подумали дать вам другую работу, не у плиты.

— Прошу вас, Элиза, поговорим о чем-нибудь другом!

В желтом глазу Элизы, мне показалось, блеснул странный огонек. В карем глазу — тоже, только не такой яркий. Ей не нравится, когда возражают, подумала я. Если бы перед ней была не Мария Сантюк, с ее спокойствием и чувством собственного достоинства, она бы выдала нам по первое число. Она из тех, кто готов перевернуть мир. Мария Сантюк совсем другая. А я предпочитаю ворчать, но мир не перевертывать. Наступила короткая пауза, и тут:

— Давай, Элиза, тащи цыпленка! — сказал Пьер.

Как красиво наше собиньякское кладбище в День всех святых! Здесь война еще ничего не успела изменить. Мужчины ушли в армию, но женщины не забывают украшать цветами могилы близких. Я правильно сделала, что пошла кратчайшим путем от церкви, а то мне трудно было бы идти со всей процессией, моложе я ведь не стала, и ноги мои — тоже; рана на левой ноге не затягивается вот уже два года, да и правая коленка сильно болит; передвигаюсь, как старая утка. Увидала бы меня сейчас Дауна в таком виде. Она всегда мне говорила: ты слишком быстро ходишь, Мария Сантюк, на цыпочках порхать не солидно, учись ходить степенно, как я. Смотрела я на нее, но продолжала порхать и бегать, чего-чего, а степенности во мне тогда ну нисколько не было. Процессия двинулась позже меня и будет здесь не раньше, чем через пять минут. Господин кюре и дети из хора, которые с ним идут, наверное, сейчас у кузницы, никак не дальше, ведь господин кюре не молодой, у него больной желудок, у каждого — свои хвори. Надо же, Селина Капдебос вырастила на могиле покойного Эжена хризантемы, ну прямо чистое золото, и где она только разыскала такие? Не иначе, как у кузины, которая работает в «Ли и Миксе». А на могиле Огюста красиво смотрятся садовые фиалки, которые посадила Леони Барлекюс, жаль только, он их не видит, ведь какой хороший садовник был. А Жалустры верны, как и прежде, маргариткам. Удивляюсь, как их близнецы, Бернадетта и Мелиса, протянули до двухлетнего возраста, родились-то они такие слабенькие, с желтыми личиками. Что только не делала Люси Жалустр, чтобы спасти своих детей! Не померзли бы маргаритки, зима будет холодная, коленка мне подсказывает, да и луковая шелуха нынче толстая. А это что? Три искусственных цветка в пластмассовом горшочке. Это Фелиси Дюкасс придумала, и как ей только не стыдно? Жоаннес заслуживает лучшего, славный он был дорожный рабочий. Из чего же они сделаны? Похоже, из фетра, вырезала, наверное, из домашних тапочек покойного, ничего себе, что от них останется после первого же дождя? Хорошо хоть рядом прекрасная могила Брустов. Памятник стоит, как новенький. Справа и слева — урны с разноцветным плющом, а посередине — большая чаша, полная розовых гвоздик. Надо отдать ей должное, мадмуазель Лора Бруст не поскупилась, и то сказать, она может себе это позволить, получив в наследство от своих дядюшек столько соснового леса; неужто она так никогда не выйдет замуж? Наверное, боится, что женихи зарятся на ее богатство, а ведь она девка видная: лицо длинненькое, цвет приятный и всегда любезное слово на языке. Я уже слышу пение, значит, процессия прошла мимо школы для девочек и должна сейчас быть возле дома Саманосов. Эмма, наверное, знай себе работает на швейной машинке, портниха стоящая, а вот веры совсем нету у нее, безбожницы. Интересно, приедут ли и в этом году мсье, мадам и мадемуазель де Жестреза, думаю, приедут, хоть и война, машины-то могут ездить. Теперь шаги и голоса доносятся из-под сводов портала. Солнце даром что ноябрьское, а все равно яркое: крест, который несет сын Мелани Тербланк, весь так и сияет. Господин кюре еле идет, а хозяйка, хозяйка держится, дай Бог каждому. Спину не сгибает, держится прямо, как стена, а на лице, под траурной вуалью, ни слезинки, несмотря на такое горе. Рядом госпожа Жаки, увядшая, усохшая. Даже не скажешь, что они — мать и дочь, никак не скажешь, скорее, две сестры, да еще можно даже поспорить, которая из них старше. И на госпожу Макс больно смотреть, глаза ввалились, и седые волосы сразу появились. Держит за руки Жизель и Надю, такие обе хорошенькие, блондиночкам беретики, как у моряков, очень к лицу. А Хильдегарда? Хильдегарда на кладбище не пришла, этого можно было ожидать: ведь что она заявила вчера вечером за столом? «Предоставьте мертвым погребать своих мертвецов». Надо же, 29-го числа ей исполнится только пятнадцать лет. А выглядит она иногда лет на десять старше, а то и больше. И не растет совсем; Жизель выше ее уже на полголовы, да скоро и Надя тоже обгонит, жалость-то какая.

Мсье Бой, вот вы все велели мне, чтобы я говорила вам «ты», а то грозились не есть мой крем. Вот я твою волю и выполняю, видишь? Теперь, когда ты нас оставил, я говорю тебе «ты» и спрашиваю: зачем ты так рано ушел? Двадцать шесть лет — это не возраст, чтобы умирать; твой отец и то был вдвое старше, когда… Хотя что же я сравниваю тебя с твоим отцом? Вы ведь ушли из жизни по-разному, разве не так? Ты был счастлив с нами, со всеми женщинами, которые тебя любили, и зачем ты покинул нас? Ты дарил нам жизнь, без тебя нам все время холодно и ничто не интересно. Случается, когда нога моя не слишком болит и дает мне уснуть, я вижу тебя во сне. Мы в парке, я водила тебя туда на прогулку, когда Мисс позволяла мне или когда уезжала к себе на родину, в отпуск. Однажды весной, перед самой войной, первой войной, тебе было три годика, была ярмарка, и ты был одет красивее всех в Бордо. Весь в белом: штанишки, рубашечка, плащик, гетры, перчаточки, бескозырка. Хозяйка дала мне мелочь, и я купила тебе вафельки Понтайяк и засахаренный миндаль (это не помешало тебе вечером хорошо поужинать, у тебя был отменный аппетит). Потом ты сделал на каруселях кругов десять, никак не меньше, сперва на белой лошадке с красным седлом, потом в автомобильчике по моде того времени, «торпедо», видишь, я и марку помню, а еще лучше запомнила сигнальный рожок автомобиля, он был прикреплен рядом с рулем, слева. Одной рукой ты нажимал на грушу рожка, другой держал вафлю, щеки измазаны сахаром, настоящий Пьеро в белом костюмчике, а какая счастливая улыбка, очень тебе нравился звук рожка. Все на тебя смотрели и спрашивали меня: это ваш прелестный ребенок, мадам? А я отвечала: я его няня, и гордилась, так гордилась! Потом ты захотел посмотреть балаганчик с «Искушениями святого Антония», ты не испугался, напротив, смеялся и аплодировал святому Антонию и его поросенку и распевал: «Разрушим, разрушим дом святого Антония!» Для трехлетнего ребенка ты славно все выговаривал и пел правильно. Мы уже собрались было домой, хозяйка ждала нас, она хотела показать тебя подругам, которых пригласила в гости на чай, и вдруг ты выскользнул, ты был такой юркий, что твоя уклейка, я упустила твою руку и потеряла тебя из виду. Нет мсье Боя, нет маленького Пьеро, я подумала, что тебя украли. Сперва я, как вкопанная, стояла на месте, кровь в жилах остановилась, мне мерещилось, что тебя похитили цыгане, похитили и спрятали в телегу, побили, одели в лохмотья, заставили учиться цирковым номерам или попрошайничать, а мне оставалось только признаться хозяйке: мальчик пропал. Тут я стала кричать: держи вора, украли, ребенка украли; меня окружили незнакомые люди, мужчины, дамы, няньки. Мне хотелось бежать из парка к набережной, броситься в воду меж лодками, на которых тебе так хотелось покататься, и я бы тут же утонула. А потом одна дама, которая видела тебя у каруселей, подошла и сказала: он опять сел в свою машину. Ты попросил хозяйку каруселей разрешить тебе прокатиться еще один круг, я побежала, как безумная, и увидела тебя за рулем той же самой «Торпедо», на этот раз в твоей руке был засахаренный миндаль и ты по-прежнему нажимал на грушу сигнального рожка, и рожок издавал звук, который тебе нравился. Я быстренько утерла слезы, которые полились у меня от страха, и стала ждать, когда карусель остановится, протянула к тебе руки, и ты кинулся в мои объятия, я чуть не задохнулась от счастья, бранить тебя не стала, даже не подумала, но несла тебя на руках до самого дома. А ты был тяжеленький мальчик, уверяю тебя, и я несла тебя по парку и по городскому саду до самой улицы Курс, мы как раз успели к чаепитию, ты всем сказал «здравствуйте!», а когда спел «Разрушим, разрушим дом святого Антония!», все сказали, что ты просто прелесть. Никто не узнал, что я тебя потеряла, а потом ты частенько признавался мне, что это — первое твое воспоминание детства, ты говорил: хорошо, что я удрал от тебя, ведь потом я нашелся, а как приятно было оказаться у тебя на руках, Санкта Сантюк, как хотелось бы вернуться туда, а ну-ка, поноси меня. Я смеялась, ты был красивый юноша, элегантный, часто ходил во всем белом, от тебя приятно пахло, и я говорила тебе: мсье Бой чересчур шалит, ты садился ко мне на колени, обнимал меня и крепко-крепко целовал, какой ты был ласковый, как бы мне хотелось увидеть слезы на глазах хозяйки, тогда и мне можно было бы поплакать, авось полегчало бы. Могила Малегассов ничем не хуже, чем у Брустов: высокий каменный крест, тяжелая цепь на четырех фигурных столбах и большая плита над четырьмя погребенными: Дауна, ее муж, покойный хозяин и мсье Бой. Вот и дамы подошли. Потом я еще пойду к могиле семейства Сантюк, это по ту сторону памятника погибшим солдатам, но моя настоящая семья находится здесь, мой мальчик лежит здесь, под цветами, привезенными хозяевами из Бордо: хризантемы, огромные, как капуста, последние аронники, лилии и розы, розы, розы. Все цветы — белые, разумеется. В уголке есть и мой букетик астр, мне их принесла Люси Жалустр, он не выделяется, такой же белый, как все. Красиво, ничего не скажешь — как заснеженный сад, покрывший плиту с выгравированными на ней именами и датами; я знаю их наизусть. Обэн Малегасс, 1848–1893. Зели Люксе, супруга Малегасса, 1850–1916. Антуан Малегасс, 1876–1928. Ришар Мари Антуан Обэн Малегасс, 1911–1937. Все имена его написали, за исключением настоящего. Госпожа Макс тихонько оглядывается, видит меня и подает знак: подойди к нам, Мария. Глаза у нее красные, и хорошо, я могу рядом с ней расслабиться и поплакать; подхожу, и комок подкатывает к горлу. Мальчик мой, ангел мой. Рядом Иветта с платком в руке, добрая душа, что бы я стала делать без нее? Новая горничная Габриелла Кудерк — хорошая девушка, но никогда не заменит Сюзон, да и кто мог бы заменить Сюзон? Господин кюре запевает, а детский хор подхватывает. За крестом Малегассов я вижу могилу бедной Мисс, на ней надпись, я знаю, что там: Мэри О’Райан, 1875–1937. Мсье Бой не мог смириться, что она умирает, и ушел раньше нее, а она об этом и не узнала. В день ее смерти, 8 сентября того же проклятого года, она позвала его. Бой. Это было ее последнее слово. Я была возле нее одна и могла поплакать вволю, бедная, добрая Мисс, бедная ирландка Мэри, уже и на больничной койке от тебя оставался один прах. Ну вот, я так и знала, что они придут, мсье, мадам и мадмуазель де Жестреза, у всех скорбные лица, особенно у барышни, она вся в черном и бледная-бледная, с тех пор как мсье Бой умер, она не красится. Женился бы он на ней или нет? Во всяком случае, он уже и до свадьбы гонял ее, как хотел, да, бывают такие женщины-рабыни даже среди хозяев, что тут поделаешь? Во время похорон она шла вместе с семьей покойного и здесь, на кладбище, потеряла сознание, когда опускали гроб в землю. Не вынесла скрипа веревок о гроб; хотя в ту ночь, когда случилось несчастье, она не была с ним, и на даче не была, он оставил ее у родителей, ведь он и не любил ее вовсе, он говорил мне: «Санкта Сантюк, ты много красивее ее, и вообще тощих я не люблю». — «Мсье Бой, что вы говорите!» — «А что, ведь тебе такая костлявая даже на соус не пригодилась бы, признайся!» До чего же он был забавный; Господи, Боже мой, как Ты мог допустить такой ужас?

Та ночь, 15 августа, была ужасно душной; около пяти часов утра на дачу заявились жандармы, стали трезвонить, стучать в дверь, да так громко; Иветта встала, открыла, хозяйка вышла из спальни, непричесанная, сразу догадалась, схватилась за сердце, как будто его пронзила пуля, и Хильдегарда выскочила в ночной рубашке и сразу стала кричать: нет, нет, нет, не дядя Бой, только не дядя Бой! О, эти крики ребенка, так всю жизнь они и будут звенеть у меня в голове. Госпожа Жаки хотела ударить ее по щеке, но я перехватила ее руку, а потом с ней самой случилась истерика, она вся затряслась, и пена изо рта пошла: братик мой, мой маленький братик! А потом возвращение госпожи Макс, рыдания на вокзале в Байонне; люди на нас смотрели, собралась толпа, госпожа и господин Макс стояли неподвижно, вцепившись друг в друга, и Хильдегарда опять стала кричать: не дядя Бой, только не дядя Бой, а госпожа Макс прижимала ее к себе и умоляла: ну доченька, не надо, молчи, молчи, смотри, зеваки нас разглядывают и думают, что же такое с этой девочкой, думают, может, ее побили. Госпожа Макс захотела, чтобы я сопровождала ее в морг для опознания трупа; какое тяжкое испытание: наш мальчик, наш красавец лежал, скорчившись, завернутый в простыню, как кролик в тряпочке; он был весь переломан, хотя видны были всего две царапины: у рта и на подбородке, а досталось все спине и черепу. Потом мы пошли к Сюзон, она лежала в той же больнице, что и Мисс, этажом ниже. Голова и руки забинтованы, нога подвязана к какой-то штуковине, взгляд затуманенный, но живая. Живая. И я еще подумала тогда: одним с самого начала уготована смерть, другим — жизнь. Господь Бог так разделил эти две породы людей, и надо покориться, даже если чего-то не понимаешь. Через два дня вытащили голубой автомобиль, весь покореженный, без одной дверцы, но хозяйка захотела сохранить машину, ее перевезли сюда и поставили в сарай.

Надо же, позади детей я вижу сестру Мари-Серафину из мурлосской мастерской, интересно, что она тут, в Собиньяке, делает? Если бы время позволило, я подошла бы после церемонии поговорить, может, она рассказала бы что-нибудь о Сюзон, а то никаких вестей от нее не получала после новогодней открытки, в которой, собственно, почти ничего и не было. Через неделю после несчастного случая я сидела у нее одна, Сюзон взяла меня за руку и сказала:

— Я спаслась только благодаря ему, благодаря мсье Бою.

— Да? Как же это так, Сюзон?

— Он научил меня плавать. Даже со сломанной рукой и ногой я смогла поплыть, это благодаря ему, я этого никогда не забуду.

— Что ж, правильно.

Она молча посмотрела на меня из-под марлевой повязки своими огромными глазами, а потом сказала тихим, но твердым голосом:

— Я больше не хочу Пьера, Мария Сантюк.

— Но почему же, милая?

— Больше не хочу, и все. И вообще никого не хочу, останусь старой девой, как вы, так мне будет спокойней.

— Но Пьер-то будет страдать. Хочешь, чтобы он стал несчастным?

— А я? Какая я сейчас? Какие мы все? Идите, Мария, скажите ему, идите.

— Я? Почему я, это же не мне…

— Нет, нет, вам, как раз вам, идите к нему.

Спорить с ней я не могла. Я-то думала, что было бы хорошо ей выйти за Пьера. Было бы хорошо и для нее, и для мсье Боя. Я, конечно, знала, что было у нее с мсье Боем. Дело молодое, кому это вредило. Вот если бы эта любовь затянулась, то могло бы все плохо кончиться: ведь мы помним, чем у покойного хозяина это обернулось, у бедняги. Я поговорила с Пьером, передала ему слова Сюзон, он очень переживал, но выслушал с достоинством и мужественно. Я буду ждать ее, мадам Мария, сказал он, сколько надо, столько и буду ждать мою Сюзон. А вот сестра его Элиза, эта гордячка с разноцветными глазами, стала искать ссоры. Мало, говорит она мне, мало им было переломать бедной Сюзон руки и ноги, так теперь они хотят поломать ей судьбу.

— Кто это они? — сурово спросила я.

Ишь ты, какая недобрая душа! Нет, с такой золовкой Сюзон бы не ужилась, руку даю на отсечение, она ведь не любит, чтобы ею командовали, чтобы ей навязывали то, что ей не по душе. С прошлого года она работает вышивальщицей в Даксе на магазин «Кампанье и сын»; это хороший магазин возле Горячего Источника, белье их ценится, и, говорят, хозяйка очень довольна Сюзон. А здесь остались Иветта да я, только мы и вспоминаем ее. Да еще Хильдегарда, когда приходит ко мне на кухню, но такое теперь случается редко. Девочка стала замкнутой, а ведь такая веселенькая была до несчастья, такая живая. Разве можно сравнить ее с Жизелью и Надей? Вон они стоят, такие миленькие, такие задумчивые, рядом со своей мамочкой. Хильдегарда стала суровой, уж не ластится, как прежде. Давеча госпожа Макс сказала мне:

— Хильдегарда меня огорчает, Мария Сантюк, она напоминает мадам Жаки, когда ее бросил первый жених.

— Мадам права, — сказала я.

Да уж, госпожа Макс была права и даже больше, чем ей казалось. Всякие обручения бывают на свете, и все они благословляются свыше, если душа открыта. Между мсье Боем и Хильдегардой была дружба вроде обручения: стоило посмотреть на них, когда шли они на пляж или когда оттуда возвращались. Их лица светились счастьем, любо-дорого смотреть, она была словно пташка, которую выпустили на волю, а он обращался с ней, как с женщиной, и от этого она хорошела. А теперь она почти дурнушкой стала. Непричесанная, взгляд какой-то потерянный, ничего не ест, сидит молча весь обед перед полной тарелкой. И в школе — то же самое. Даже если бы семья не переехала из-за войны из Бордо в Собиньяк, монашки все равно не взяли бы ее обратно в школу: она перестала учить уроки, отказывалась отвечать на вопросы. Госпожа Макс такая терпеливая, никогда не ругает ее, даже когда та перестает молчать и начинает говорить страшные вещи. Например, как в тот раз, когда на стене мэрии вывесили объявление о всеобщей мобилизации, а в церкви стали бить в набат.

— Война, Хильдегарда, — сказала госпожа Макс, белая как полотно.

— Вот и хорошо, — ответила эта малютка.

А когда через несколько дней господин Макс уезжал на фронт, она совсем холодно, почти не разжимая губ, сказала ему «до свидания» и все. Ни доброго слова, ни ласкового напутствия, ни обещания писать письма. Ничего. Господин Жаки остался в Бордо, в санитарной службе Красного Креста. Я знаю, он человек недобрый и особенно не любит детей, но все равно он не заслужил замечания Хильдегарды:

— А в Бордо тоже есть риск, что вас убьют?

Ну и сцену закатила тогда госпожа Жаки, до сих пор помню. Уж она кричала, кричала, а у той в ответ — только сжатые зубы. Если бы она могла тоже поплакать, Хильдегарда. По-моему, один или два раза она всего и плакала после смерти мсье Боя. Однажды я ее увидела в сарае, возле голубой машины: обняла колесо и рыдает, и рыдает, слезы ручьем льются. Я подошла, опустилась на колени, руку положила ей на голову, а она вздрогнула, подскочила, как будто я ужалила ее, и убежала. Прямо как кошка дикая. Вечером она пришла ко мне на кухню, и я сказала, что думаю о ней, что молюсь Господу, чтобы он смягчил ее горе.

— Твой Господь — старый идиот! — крикнула она тогда.

— Хильдегарда!

— Идиот! — закричала она опять. — К тому же глухонемой и слепой.

— Да замолчите же!

— И он мертвец, слышишь, Мария Сантюк, мертвец, мертвец, мертвец!

Чего это я сама себе рассказываю? Почему ты не молишься, как все, Мария? Разве не лучше молиться Богородице, чем предаваться черным мыслям, вспоминать богохульства страдающей девочки? Вот хозяйка кончила немой разговор с сыном, оборачивается, видит семью де Жестреза, пожимает им руки, целует барышню. Церемония окончена, господин кюре возвращается к воротам, за ним идут хор и дети из церковной школы. Прощай, мсье Бой, любимое дитя мое, завтра я приду сюда одна, мы побудем вдвоем, я приведу в порядок цветы на могилке, поговорю с тобой о твоей жизни, потом схожу ненадолго к могилам семьи Сантюк, по ту сторону от памятника погибшим солдатам. Ага, сестра Мари-Серафина увидела меня, она идет ко мне, я смогу спросить ее… Но что это, мерещится мне, что ли? Кто там идет по центральной аллее? Кто идет к могиле Малегассов? Да нет, я не сплю, это Сюзон Пистелеб пришла навестить могилу. Его могилу. Два года спустя. Такая же милая, красиво одетая, в черной шляпе, которая ей идет. Красивые волосы, тонкая талия, гордо поднятая, как всегда, голова. Никаких следов от аварии. Сюзон, она из тех, кто выживает. А с ней под руку идет Хильдегарда, у меня даже сердце заколотилось. Хильдегарда пришла на кладбище, пришла, как все, аккуратно причесанная. В ее личике появилось что-то новое, вернулось что-то знакомое, и она даже стала немного похожа на ту, прежнюю Хильдегарду.