Книга профессора Московского технического училища Петра Кондратьевича Худякова написана через полтора года после Цусимской трагедии, когда еще не утихла боль, вызванная известием о гибели тысяч русских моряков; горечь от не имеющего аналогов в нашей истории поражения русского флота.
Худяков собрал в этой книге уникальные свидетельства участников подготовки и похода Балтийско-Цусимской эскадры. Свидетельства преступной безответственности и некомпетентности, воровства и коррупции чиновников военного министерства, всей бюрократической системы. Адмиралов, которые не умели управлять кораблями, насыщенными новейшими техническими средствами; наместников, которые заботились только о своем кармане; политиков, которые все видели, но молчали; людей — которые подготовили Цусимскую трагедию, но, как и принято в России, не понесли за свои преступления никакого наказания.
Книга посвящена памяти инженеров-механиков флота — выпускников Императорского Московского технического училища погибших в Цусимском сражении.
1.0 — создание файла — Петров Эдуард (5.02.2018)
Печатается по второму дополненному изданию 1908 года, с исправлением устаревших норм русского языка и явных ошибок набора.
В Цусимском сражении погибли
Выполнение этой второй задачи выпало на мою долю. Материалом для составления этого биографического очерка могли послужить мне главным образом данные тех лиц, которые ближе меня знали в отдельности каждого из погибших героев, т. е. данные, которые можно было получить от их родственников, друзей, знакомых, a также — и от уцелевших соплавателей по эскадре. Ко всем этим лицам было сделано мною обращение на страницах
Получая от них этот материал и разбираясь в нем, я очень быстро увидал, что, говоря о деятельности наших товарищей-героев во флоте, нельзя не обратить внимания и на ту,
При ближайшем знакомстве с этой обстановкой все более и более выяснялось попутно также и то,
Собрав и обработав этот материал, мы сплетем лучший нетленный венок нашим безвременно погибшим товарищам. Мы сделаем это в сознании того, что, тщательно не изучив всех наших и чужих ошибок в прошлом, нельзя побеждать и в будущем. Забвение этой истины никому не проходит даром; а в таком деле, как морское и военное, оно ведет к катастрофам, за которые прежде всего расплачиваются ни в чем неповинные.
Такого рода подготовительные главы вступления позволили мне потом совсем не повторять одних и тех же печальных подробностей во всех отдельных биографических очерках. Кроме того, эти главы попутно выяснили общую картину нашей неподготовленности и нашей неумелости в действиях, этого застарелого недуга нашей бюрократии, которая за свои действия и за бездействие фактически у нас никогда не несла и до сих пор еще не несет ни перед кем никакой ответственности. Выяснение этого недуга, при наличности полученного мною материала, позволило мне осветить его такими данными, которые при других обстоятельствах могли бы совсем никогда не сделаться общим достоянием; а умышленное или случайное замалчивание таких данных могло бы только потворствовать дальнейшему распространению недостатков, показавших себя на деле под Цусимой уже достаточно скорбно, тяжело и дорого для нашей родины.
Разработка этих глав вступления несколько расширила первоначально поставленную мною себе задачу, но зато ее решение получило более общий интерес.
Первое издание этой работы в смысле ее распространения имело довольно солидный успех. Кроме того, благодаря главным образом этой именно работе, Политехническое О-во в короткое время имело возможность собрать
Рецензии об этой работе поместили у себя "Русские Ведомости", "Камский Край", "Moskauer Deutsche Zeitung".
Журнал "Вестник Европы" в Х-й книжке за 1907 г. в своем литературном обозрении выразился так: "Год назад вся читающая Россия с содроганием прочитала книгу профессора Худякова "
В "Русских Ведомостях" (№ 278 от 14 ноября 1906 г.) рецензия о книге была написана в таких выражениях:
"Книгу эту нельзя читать без глубокого волнения, без чувства глубокой скорби о погибших, без ненависти к виновникам стольких смертей, такого ужаса… Более полутора года прошло с тех пор, как русский флот принял смерть под Цусимой. Время делает свое дело; и то, что было написано тогда про страшное поражение, начало забываться в суете текущих событий. Но вот заговорили тени безвременно погибших русских моряков. По письмам этих героев, павших жертвой бюрократического строя, написанным не для газет, а к родителям и близким друзьям, восстановлена в разбираемой книге картина всего того ужаса, безалаберности, своеволия, самодурства, пьянства и невежества, с которыми пришлось уживаться до момента гибели почившим. К этим ярким описаниям добавили сведения кое-кто из участников Цусимского боя, вернувшихся из японского плена. Высокий интерес придает помещенное в книге описание Цусимского боя, составленное американским лейтенантом Уайтом по подробнейшим материалам, доставленным Уайту одним из участников Цусимского боя".
Журналы, имеющие тесное соприкосновение с морскими сферами, предпочли обойти мою работу молчанием; им это выгоднее; иначе пришлось бы или кривить душой, или огорчить начальство и целый рой нужных им людей; поэтому в своем библиографическом отделе они довольствуются по преимуществу разбором такого исторического материала, в котором о России и помину нет, и при обращении с которым настроение начальства не будет испорчено. А если когда выйдет из-под пера своих единомышленников такая книга, к которой начальство благоволит, так оно и само укажет на нее и сообщит даже адрес, где ее можно купить (см. приказ № 135 Главного Морского Штаба от 7 апреля 1907 г., напечатанный в "Морском Сборнике" и предупредительно сообщающий о выходе в свет одной из таких книг).
Тем не менее и без такого содействия эта работа сделалась известной нашим морякам[1]; старшие из них, наиболее виновные в подготовке Цусимской катастрофы, разумеется, очень недовольны книгой, как, весьма полным сборником всех фактов и сведений, обрисовка которых нашими товарищами была сделана в свое время со всей откровенностью и нелицеприятностью, не предполагая, что обстоятельства времени позволят сделать их сообщения когда-либо достоянием печати и раскрыть русской читающей публике глаза на деяния той замкнутой касты, содержание которой все время ложилось на бюджет России таким тяжелым бременем[2] и непроизводительно отнимало народные средства от удовлетворения самых насущных потребностей страны, надолго обрекая главные массы ее народонаселения на безграмотность и на полунищенское существование…
После выхода из печати этой моей работы я получил из морских сфер от уцелевших участников Цусимского боя целый ряд писем, которые только еще ярче и определеннее позволяют мне теперь осветить многие отрицательные стороны всей подготовительной работы, предшествовавшей бою, а также самого боя и последовавшего за ним возвращения на родину. Эти новые данные во множестве введены мною в этом втором издании книги как в основной ее текст, так и в сноски, напечатанные мелким шрифтом. Возражений по существу сделанного мною изложения предмета и вообще каких-либо веских мне возражений в этих письмах не содержится. Имел впрочем претензию оспаривать наличность сильного развития алкоголизма в русском военном флоте лейтенант Штер, убитый впоследствии во Владивостоке в 1907 г. во время октябрьского бунта; но и его возражение сводилось все к тому, что "во флоте и в сухопутной армии у нас пьют одинаково; нельзя сказать где больше, где меньше"… Оспаривать это мнение человека, так долго жившего в П.-Артуре в тесном соприкосновении с некоторыми сухопутными частями нашей армии я не стану.
При подготовке материала для 2-го издания этой книги предоставилась возможность сделать и помимо этого весьма много существенных добавлений. Они разбросаны почти по всем страницам книги (и в основном тексте, и в сносках). Особенно много их приходится на отделы II-й, IV-й, V-й и VІ-й этой книги. В первом издании книги фактический материал относился главным образом к броненосцам; а для 2-го издания счастливо удалось пополнить прежний материал и добыть богатые, ценные, вполне правдивые данные, касающиеся отряда Добротворского, вспомогательных крейсеров и транспортов.
Использовать весь доставленный мне материал в подлинниках не пришлось и теперь: одну часть его можно было взять только в извлечении; на основании другой была сделана проверка ранее добытых данных; на основании третьей были усилены или ослаблены сделанные в разных местах характеристики, выводы; для многого не пришло еще время сделаться общим достоянием в печати; некоторые подробности надо было оставить пока в резерве…
Без надобности я не даю в этой книге ни одной фамилии действующих лиц, ни одного названия судна, где происходило действие; но весь этот материал имеется у меня в наличности в черновиках, записанных и проверенных такими участниками в работе нашей Цусимской эскадры, которые смотрят на дело вполне здраво, объективно, нелицеприятно, и к которым я имею полное основание относиться с доверием и уважением.
Содержание всей этой работы распадается на несколько глав:
I. Остров Цусима, наш памятник у братской могилы.
II. Цусимская катастрофа и ее неизбежность.
III. Боевая мощь русского и японского флота во время войны 1904-05 г.
IV. Наша Балтийско-Цусимская эскадра и ее недостатки.
V. Личный персонал эскадры и его полная неподготовленность к ответственной работе, когда понадобилось проявить ее на деле.
VI. Переход эскадры от Кронштадта до Цусимы.
VII. Цусимский бой.
VIII. Разбор дела Небогатова на суде.
IX. Цусимские герои.
Составление ІІІ-й главы, по моей просьбе, любезно принял на себя наш уважаемый сочлен и мой дорогой друг, инженер-механик Владимир Григорьевич Шухов. Как отличный знаток иностранной литературы предмета, разобранного в этой главе, Вл. Гр. с поразительной пунктуальностью пророчески предсказывал исход всех пережитых нашей родиной печальных событий задолго до их практического осуществления нашей бюрократией. При его же добром содействии составлена также и значительная часть главы VІІ-й.
Кроме этого сотрудника, пришли мне на помощь в этой работе и другие уважаемые лица, опубликование фамилий которых, по весьма понятным причинам, я пока не могу сделать. Всем лицам, которые пожелали оказать мне содействие при выполнении этой ответственной работы и доставили мне в изобилии как разработанный, так и черновой, вспомогательный фактический материал, приношу мою искреннюю и глубокую благодарность.
При указании на литературные источники, которыми я пользовался при составлении этой книги, в сносках мною допущены следующие сокращения:
1) "Издание В. К. А. М." — это значит издание Великого Князя Александра Михайловича. "Военные флоты и морская справочная книжка", 1906 г.
2) "Политовский" — это значит посмертное издание корабельного инженера Е. С. Политовского, описывающее переход эскадры "От Либавы до Цусимы", 1906 г.
3) "А. Затертый" — это значит брошюра А. Затертого, бывшего матросом броненосца "Орел", под названием "Безумцы и бесплодные жертвы", 1907 г.
4) "Капитан Семенов" — это значит брошюра капитана Вл. Семенова из штаба Рожественского под названием "Бой при Цусиме", 1906 г.
Все указания на мои недосмотры в этой работе, а также и все дополнения к ней, будут приняты мною всегда с благодарностью.
"Не верю я в эскадру, какие бы корабли
в ней ни были, и сколько бы их ни насчитывали!
Мало — иметь боевые суда, надо еще уметь
использовать их силу"…[3]
Остров Цусима… До 1904 г. наши моряки могли проходить мимо этого острова так же равнодушно, как и мимо многих других, рассеянных в этом архипелаге. Но теперь…. теперь это — наш единственный пока народный памятник, приковывающий к себе их внимание, самой природой воздвигнутый на краю той братской могилы, в которой погребены и русская эскадра, и более четырех тысяч русских воинов…
В течение минувшей войны около этого острова наши морские силы два раза терпели неудачу.
Сначала наши владивостокские крейсера вели здесь несчастливый бой с эскадрой Камимуры. Это было 1-го августа 1904 года. Здесь нами был потоплен тогда храбро сражавшийся с неприятелем "Рюрик"…
Всемирную же и печальную известность это место приобрело после исторического сражения 14 и 15 мая 1905 г., окончившегося полным и беспримерным в истории разгромом нашего флота.
Над созиданием его Россия работала более двух десятилетий, и особенно громадные суммы она затратила на это в последние 5–6 лет. На постройку и ремонт эскадры, потопленной под Цусимой, нами было истрачено всего около двухсот миллионов рублей. Эскадра снаряжалась и готовилась к отплытию более восьми месяцев и почти столько же времени пробыла в походе. На среднем ходу эскадра сжигала ежедневно до 200.000 пудов угля. Этот неслыханный доселе переход громадной эскадры на расстояние многих десятков тысяч верст без своих угольных станций на пути был сделан эскадрой с громадными затратами и трудностями, но довольно успешно.
Вся эта колоссальная работа в конце концов оказалась однако выполненною нами на "авось", без определенного конечного плана и без достаточного знания сил противника. Через пять часов после нашей встречи с ним в бою участь нашей эскадры была уже решена; гибель ее была неизбежна. От метко направленного огня и от разрушительной силы японских снарядов, градом осыпавших нашу эскадру, ее не могли спасти ни храбрость, ни мужество и стойкость отдельных защитников, которые работали с неимоверными усилиями в душной, ядовитой атмосфере и тяжелой боевой обстановке. На боевую силу и умение управлять ею надо было отвечать тем же, a у нас не было в этом сражении ни того, ни другого; и поражение нашего флота было неизбежно… Один за другим от превосходной и превосходно использованной японской артиллерии гибли наши лучшие суда, гибли и люди…
Иначе и быть не могло. И только одни мы, русские граждане, были так не осведомлены; мы совсем не знали, что наш флот был заведомо не готов к современному эскадренному бою, что Японцы его наверняка расстреляют прежде, чем он успеет подойти на расстояние, с которого наши плохие снаряды могут вредить противнику…
Просторная братская могила вместила в себе всех и все, — и достойных, и недостойных, и хорошее, и дурное…
Там легли многие самоотверженные работники в своем деле; они погибли каждый на своем ответственном служебном посту, погибли за работой, воодушевленные ею в сознательной борьбе за честь и достоинство родины; они по-своему слепо верили в могущество России на море; они всегда готовы были своими слабыми силами оберегать ее и своей неустанной работой доказывать это могущество всему миру; но только, к их несчастью, они почти бесплодно затрачивали свою ценную работу среди окружавшего их безбрежного моря карьеризма, безучастного отношения к делу, нежелания работать и неумения работать…
Там погребены радость и надежды на лучшее будущее у многих тысяч семейств, лишенных навсегда своих работников, кормильцев и дорогих сердцу людей. Понесенная ими контрибуция слез и горя дороже всех миллиардов, брошенных нашей родиной на ветер и на дно морское…
Там погребены многие тысячи тех, утрата которых обильно орошается горькими народными слезами во всех обездоленных и разбитых семьях.
Там смерть нашла многих и тех, кто смотрел на русский флот, только как на место призрения для детей потомственных дворян и для детей чинов морского ведомства.
Там нашли свой удел многие и те, кто не любил морского дела, кто не следил за его развитием, кто сам его не совершенствовал, кто другим не давал этого делать, кто смотрел на него, как на красивую, веселую, приятную и выгодно оплачиваемую забаву, как на привилегию той касты, к которой принадлежал он сам, к которой иногда принадлежал его отец, и к которой во всяком случае могут принадлежать его сыновья, даже если бы к работе, связанной с серьезной морской службой, у них не оказалось впоследствии ни малейшего призвания.
Вместе с эскадрой там, под Цусимой, опущены на дно морское также многочисленные, годами копившиеся, прошлые грехи нашей самовластной и бесконтрольной бюрократии в области судостроения; неразрывно с ним были связаны у нас и нерадение к казенной работе, и выполнение ее всегда дорого, не всегда хорошо, но со всей показной канцелярской волокитой, безнаказанной, позволявшей на долгие годы затягивать работу и, при наличии всех показных, оправдывающих ее формальностей и документов, обильно "питать" ею всех и вся, сообразно чину, рангу, выслуге лет, и особенно — благодаря протекции, связям и степени опытности.[4]
Там, перед этим народным памятником, наша бюрократия морского ведомства чистосердечно и всенародно должна была покаяться, и перед всем миром сознаться, что, невзирая на сделанные у нас миллиардные затраты на развитие морского дела, "военного флота, как боевой силы, в России еще не существует"[5], и что напрасны будут все усилия созидать новый флот на прежних началах"…
"Боевого флота до войны у нас не было вовсе", пишет лейтенант Вердеревский спустя полтора года после Цусимского разгрома[6]; у нас было до этого "только случайное собрание кораблей, которые довольствовались весьма немногим: лишь бы перемещаться по земному шару, получая чины, ордена, морское довольствие и т. п." На этих кораблях работал офицерский состав, получивший свое образование в учебных заведениях, о которых сами же моряки теперь пишут, что "за последние XXV лет в них почти ничему не учили[7], а чему и учили, то плохо…" На этих кораблях довольствовались "доморощенными электротехниками из минных офицеров[8], которые в электрической сети своего корабля зачастую бродили, как в лесу"; там довольствовались "артиллеристами, не имевшими никакого понятия о стрельбе на море"; там довольствовались "штурманами, получившими на это ответственное звание свое право[9], не сходя с набережной Васильевского острова в городе С.-Петербурге…"
О качествах личного состава нашего небоевого флота адмирал Рожественский откровенно пишет теперь в таких выражениях[10]:
"Система образования личного состава у нас настолько устарела[11], что, если бы лучшими нашими людьми укомплектовать в настоящее время эскадру из кораблей типа "Dreadnought", являющегося последним словом английской кораблестроительной техники, если бы эти наши корабли были идеально построены и образцово снаряжены за границей, то и тогда, вследствие недостаточного развития и навыка личного состава, такая эскадра настолько много теряла бы от этого в своем боевом значении, что при столкновении с равным числом старых линейных кораблей любого из первоклассных флотов,
Результат столкновения нашей небоевой эскадры с японской в 1905 г. другим и быть не мог. Теперь это признает и сам Рожественский. Но какая же для России от этого польза, какое и кому в этом утешение!..
Мы шли к этому!.. История не ждет;
переэкзаменовок она не дает никому;
с нею нужно всегда быть готовым…
"Ужасна была наша неподготовленность к войне,
и ужасны преступления бюрократии перед народом[12]…
Цусима — преступление"…
Цусимская катастрофа… Если разобрать дело по существу. эта катастрофа произошла не случайно. Ее надо было ждать рано или поздно. Мы шли к ней с закрытыми глазами. Наша бюрократия, ослепленная своим самовластием, вела Россию к этой катастрофе исподволь, в течение долгого периода времени. Непроизвольны были только наши последние шаги, когда нас заставили идти туда, куда мы не хотели бы, когда нас заставили делать то, к чему мы вовсе не были подготовлены…
Первые зародыши пережитого нами великого бедствия Россия добровольно начала выращивать еще около полувека тому назад, когда ее соблазнили, и она присоединила к своим владениям "богатейший"
Этот "золотой край" впоследствии втянул Россию в омут окраинных экспериментов бюрократии; а они неудержимо вели нас к войне, к Мукдену и Цусиме.
Сделав это приобретение, мы начали культивировать там "наши интересы", но чисто канцелярским путем, разумеется. Чиновники за счет казны должны были организовать заселение края, насаждение в нем промышленности, использование водных путей сообщения, основание городов, постройку крепостей и т. п. На далекой и не нужной нам окраине, относительно которой мы решительно ничего не знали и знать не хотели, истинные интересы которой нам были далеки и чужды, создалось обширное поле для неудачных экспериментов бюрократии и для приведения в исполнение разного рода фантастических кабинетных предначертаний. Постепенно развивались прихоти и аппетиты приобретавшей силу местной бюрократии; незаметно поощрялось не поддающееся контролю хозяйничание ее в расходовании все больших и больших сумм, отпускаемых из СПб. "на местные нужды края". Вслед за чиновниками двинулись туда же и целые стаи ловких хищников из всех сословий.
"Богатейший край" от России все время требовал только крупных приплат к своему бюджету, доходивших до 20 миллионов рублей в год, не считая экстраординарных затрат на военные надобности. "Наши интересы на Д. Востоке", искусственно навязанные России группой смелых авантюристов, на самом деле оказались и в дальнейшем по преимуществу интересами только кучки ловких предпринимателей, искавших для себя выгодного дела, искавших со стороны казны только разного рода пособий и за это выручавших бюрократию в ее бессильных и бесплодных потугах насадить культуру в крае[14].
Мы бросали в этот край одну за другой многие сотни миллионов народных денег в то время, когда русский народ был обречен на голодовки, когда мы его оставляли в положении нищего, невежественного и неграмотного, когда мы его оставляли без проезжих дорог, без предметов первой необходимости, обложенных высокими пошлинами[15].
Началась затем и разработка "непочатых естественных богатств края", но это вело в конце-концов опять только к выманиванию от правительства новых ассигнований на оживление края; а "естественные богатства" или продолжали оставаться неразработанными, как, напр., уголь на о-ве Сахалине, или же в случае разработки львиная доля барышей незаметно перекладывалась в карманы предпринимателей и разных случайных хищников (русских и китайских), живших в дружбе с местной бюрократией.
Своим чередом шло также и случайное развитие промышленности, торговли, путей сообщения и всех военных затей в крае; но на всем этом лежала печать общения с людьми, которые заботились только о своем собственном благе, а никак не о благе края и страны, которую немилосердно сосет этот край. В глазах местной бюрократии интересы края нередко широко отождествлялись с интересами кучки этих ловких людей, которые представляли ей всевозможные проекты, долженствовавшие показать в СПб., что тут, на месте, широкой волною идет "культурная работа", но искусно скрывавшие, куда эта волна смывает барыши от нее; а основные, насущные интересы и нужды поселенцев и местных инородцев оставались совершенно неисследованными и неудовлетворенными.
С этой "культурной работой" мы шли с годами все далее, все смелее. И все это делалось под благовидным предлогом, что "у нас есть там своя культурная миссия, что нас стихийно влечет к Тихому океану, что мы должны стать твердой ногою на его побережьях и распространить свое культурное, политическое и военное влияние на сопредельные с нами страны". А миссию сделать свой народ, если и не вполне культурным, так хоть немного грамотным, мы так и просмотрели. Над безграмотным гарнизоном, попавшим в плен из П.-Артурской крепости, сжалились великодушные Японцы; по окончании войны во многих своих городах они устроили для них школы грамотности[16]…
Мало-по-малу создавалась на Д. Востоке хорошо организованная "школа" бюрократического своеволия и бесконтрольного хозяйничанья[17].
Дельцы просили новой работы; и бюрократии надо было расширять поле своей деятельности. Более 40 лет мирно существовали и широко удовлетворялись казною "интересы Амурского края". Затем они мало-помалу отошли в сторону; и вдруг нахлынула новая могучая бюрократическая волна "русских интересов в Маньчжурии и на Квантунском полуострове", интересов, еще более убыточных для страны, еще более расточительных, чем все прежние затеи бюрократии.
Эта новая волна мощно захлестнула собою и потопила всю, случайно возникнувшую и случайно проведенную, предшествовавшую этому 40-летнюю "работу по оживлению Амурского края"; и самый этот край оказался после этого в положении заброшенного и застрял перед войною на обсуждении своих "неотложных нужд" в созванных правительством комиссиях и на съездах местных сведущих людей[18].
Оглядываясь теперь назад, мы видим, что наша попытка насаждения культуры на восточно-сибирском побережье канцелярским путем привела только к сформированию целой армии чиновников, которых манили на эти окраины ничуть не интересы задуманного правительством дела, а главным образом "установленные по службе особые льготы, пенсии, усиленные прогоны и подъемные пособия"; мы видим, что вся наша полувековая "культурная миссия" в этом крае была сведена бюрократией в конце-концов в сущности только к постановке целой серии насосов для непрерывного откачивания денежных средств из СПб. к благоприобретенной нами окраине…
"Богатейший край" послужил только удобным местом для широкого культивирования колоссального "бюрократического нарыва" на бедном нашем народном хозяйстве… Рано или поздно этот нарыв должен был прорваться и залить ядом своего содержимого весь организм, который его питал… И он наконец прорвался, поглотив на свое выращивание многие сотни миллионов трудовых денег в ущерб той части населения, которая их добывала… Прорвался, когда мы этого совсем не ожидали…
Перечислим здесь несколько наиболее ярких и характерных примеров из темной области бюрократических экспериментов на Д. Востоке.
To мы заселяли там прибрежье реки Амура казенными крестьянами, силой заставляя их жить на местах, заранее выбранных чиновниками, неумело застроенных руками солдат и совершенно неудобных ни для жилья, ни для хлебопашества и земледелия, и приведя поселенцев в окончательное разорение…
To мы начинали там поспешно производить громадные затраты на устройство и оборудование морского военного порта и арсенала при устье Амура в Николаевске…
To мы бросали эту дорогую затею, оказавшуюся неудачной, и начинали ежегодно тратить многие десятки миллионов сначала на постройку нового военного порта и первоклассной крепости во Владивостоке, а затем на соединение ее рельсовым путем с нашей общей сетью железных дорог…
To мы брались за созидание "великого сибирского пути" протяжением около 8000 верст и осуществляли его… в один путь, с непомерно легкими и слабыми рельсами, не приспособленными к пропуску по ним тяжеловесных паровозов и вагонов с большой скоростью; то "бросали вполне законченное изыскание по проведению амурского рельсового пути к Владивостоку, стоимостью 70.000 руб. на версту, и начинали вести путь через Маньчжурию, увеличив стоимость его в два с половиной раза"… Объявили в 1901 году, что великий сибирский путь готов; а при начале войны с неимоверными переплатами спешно заканчивали забайкальский участок, все работы на котором официально считались существующими и давно уже законченными…
To заботы о Владивостокской крепости, сполна еще не оборудованной, мы отводили на второй план, а с лихорадочной поспешностью в расходовании колоссальных сумм начинали созидать на арендованной земле новую крепость П.-Артур и военный порт при ней. Этот порт был слишком мал, у него не было обширного закрытого рейда; а вследствие резкого прилива и отлива, он был совершенно непригодным для пребывания в нем гигантов-броненосцев и больших крейсеров…
To мы спешно занялись сооружением международного коммерческого порта в городе Дальнем, истратив на эту ненужную и вредную для интересов самой России затею от 20 до 30 миллионов рублей, истратив их прежде окончания необходимейших фундаментальных работ в Артурской крепости и ее порте[19]…
To мы начали широко содействовать развитию частных лесных промыслов в Корее на р. Ялу, захваченных промышленниками и авантюристами при помощи наших военных отрядов, отданных в полное распоряжение этих господ местной властью…
Южная часть острова Сахалин, обладающая богатейшими горными и рыбными промыслами и отнятая теперь от нас Японией, была отдана раньше в руки нашей бюрократии; но она не использовала этот остров с его природными богатствами для насаждения там культурной работы и для удовлетворения всего нашего восточного побережья и нашей тихоокеанской эскадры своим сахалинским каменным углем, имеющим хорошие качества; она ограничилась только устройством на нем… ссыльно-каторжной колонии, все время лежавшей тяжелым бременем на государстве…[20]
Ha постройку восточно-китайской железной дороги было нами истрачено до 800 миллионов рублей. Эта страшная уйма народных денег необыкновенно ловко была пропущена из казны через наше министерство финансов почти бесконтрольно. Тогдашнее министерство Витте посылало в государственный контроль только результаты того, что бесповоротно уже совершилось…[21] Эта "золотая" дорога была проведена по китайской территории. Пришлось дорогу охранять. Для устройства надежной охраны надо было занять страну русскими войсками и быть готовым ко всем последствиям, отсюда происходящим…[22]
"Оккупация Маньчжурии стоила России больших денег, и ничего нам не приносила. Это была одна из затей самовластного режима и хищной бюрократии. Некоторое время мы ублажали себя мыслью, что все обойдется одними расходами, и что кровопролития не последует. Но вдруг весною 1900 г. разнеслась весть о боксерском восстании в Китае и о бомбардировке фортов Таку. Весть об этих неожиданных событиях произвела такое впечатление на графа М. Н. Муравьева, бывшего тогда министром иностранных дел, что его хватил паралич, и он внезапно скончался; говорили даже о самоубийстве… Нашей дипломатии предстояла после этого сложная задача: ей предстояло убедить Китай — ничего не предпринимать против нашей жел. дороги, которая проходит по его территории, а Японию — снисходительно смотреть, как в П.-Артуре мы сосредоточиваем эскадру, которая, по задуманной нами программе, в 1905 г. должна была стать сильнее японской". За разрешение этой дипломатической задачи взялись две группы деятелей, которые работали одновременно в двух противоположных направлениях: во главе одной группы, державшейся системы уступок (Китаю — в Манчжурии, а Японии — в Корее), стояли представители правящих ведомств, а именно — Витте, как министр финансов, гр. Ламздорф, как министр иностранных дел, и Куропаткин, как военный министр; а другая группа, придворная, имела во главе статс-секретаря Безобразова и считала, что у России есть одно только средство предотвратить войну с Японией — это держать ее в страхе, парализовать ее воинственные замыслы, сосредоточив на Д. Востоке грозную силу. Как эти две группы деятелей "работали" каждая в своем направлении, иногда не выполняя даже и Высочайших повелений, и как под видом "интересов России" на Д. Востоке культивировались, на самом деле, интересы банкиров Ротштейна и Ротшильда, рассказ об этом помещен в журнале "Mope", 1906 г., №№ 43 и 44, в статье дипломатического агента Ю. Карцова.
Ha Д. Востоке не всегда была у нас на высоте своего положения и высшая местная исполнительная власть, удаленная от призрачно повелевающего ею центра на многие десятки тысяч верст[23]: она шла сюда редко на работу, а чаще на беззаботное и привольное житье; она развивала и поощряла стремление к наружному, показному блеску и представительству вместо полезной деятельности; она сквозь пальцы смотрела на многое, явно вредное для государства; она откровенничала и свободно показывала "будущему врагу" нашему и то, что ему вовсе не следовало знать; она потворствовала стремлениям чиновных и высокопоставленных авантюристов к захвату ими чужой собственности, снабжая их для этого даже отрядами военной силы; а главное, она всегда смотрела на кошелек народный, как на чудодейственный и неисчерпаемый источник, из которого можно брать сколько угодно и вовсе не заботиться со своей стороны о его пополнении…
Лет за восемь перед войной "интересы России" на Д. Востоке очутились в полном распоряжении группы безответственных царедворцев — контр-адмирала Абаза, статс-секретаря Безобразова, егермейстера Балашева и адмирала Алексеева[24]. Политика, которую они повели на далеких восточных окраинах, была ими навязана России вопреки публично заявленным взглядам министерства иностранных дел…"
Смелые эксперименты и авантюры нашей наступательной политики на Д. Востоке начали, в это время, затрагивать жизненные интересы и самолюбие наших соседей, Японцев. Мы затрагивали их бесцеремонно, часто даже без надобности, но к войне с ними однако серьезно не готовились; ничуть не более готовились мы к ней даже и после отнятия нами у Японцев П.-Артура, который должен был бы к ним перейти после их войны с Китайцами, но который был взят нами у Китая в долгосрочную аренду по соглашению с Англией и Германией и как бы в компенсацию захваченных уже ими перед этим концессий, портов и угольных станций на восточно-китайском побережье вблизи Квантунского полуострова.
В этом самом П.-Артуре, как известно, при проектировании фортов из экономии[25] было
Еще задолго до войны с нами Японцы изучили до тонкостей всю нашу восточную морскую базу, все слабости и особенности наших морских сил, находящихся в Тихом океане; они знали слабости наших начальников и команды; они изучили наш язык, наши сигналы, наши обычаи. Мы же, когда это понадобилось знать, оказались почти в полном неведении всего этого у Японцев. В П.-Артуре мы устроили бесконтрольное владычество надменных бездарностей; там мы создали город, в котором, по словам специального французского военного корреспондента Людовика Нодо, царил эпический разврат, смех и непристойные песни; там, в этом городе, мы сорили без счета и без пользы для России народными деньгами; там мы широко и усердно демонстрировали по завету предков, что "веселие Руси есть пити", и беспечно проглядели[26] даже и то, как наш враг, перед этим давший понять нам свое озлобление, замышлял своим набегом — вывести из строя лучшие боевые силы нашего флота, и как он под покровом ночи беспрепятственно приводил свои коварные замыслы в исполнение.
Самый сигнал о приготовлении к отражению этой роковой минной атаки на рейде в П.-Артуре считали сначала просто за сигнал к учению.
Эскадра была усыплена мирными дипломатическими телеграммами из СПб.; она совсем не ожидала минных атак со стороны Японцев и не готовилась к их отражению. Только что за несколько дней перед этим издан был даже приказ — при таких тревогах больших орудий не заряжать, т. к. без выстрела их разрядить нельзя. А некоторые береговые наши батареи в Артуре не могли принять участия в стрельбе даже еще и 27 января 1904 г., когда к нам подступала уже вся японская эскадра, потому что "орудия у них были все еще смазаны по зимнему (см. "Морской Сборник", 1906 г., № 5, стр. 32, 36).
26-го января был день именин супруги адмирала Старка, командовавшего тихо-океанской эскадрой. По заведенному обычаю, этот день был отпразднован торжественным собранием моряков у адмирала. Японцы знали, чем кончались бывало подобные собрания в предшествовавшие годы и учли это обстоятельство в свою пользу, избрав временем нападения на нашу эскадру именно эту ночь с 26 на 27 января. На этот раз возлияние было денным; и одни свидетели утверждают, что оно было закончено официально к 4 час. дня, а другие настойчиво говорят, что тем не менее многие наши офицеры, возвращаясь из города, не могли попасть на свои суда, когда японские миноносцы открыли свои действия…
Командир эскадры Старк еще днем 26-го января имел сведения о разрыве дипломатических отношений между Россией и Японией; он тогда же посетил[27] "владыку Русского Востока", адмирала Алексеева, и просил у него разрешения: 1) опустить на судах противоминные сетки, 2) развести пары, 3) выслать ночью миноносцы на разведку. Но разрешения не последовало: — "Преждевременно!.. Мы никогда не были так далеко от войны, как сегодня!.." Командир эскадры не посмел ослушаться, и никаких мер предосторожности не было принято[28]; японские миноносцы приблизились к П.-Артуру и взорвали стоявшие на внешнем рейде лучшие суда нашей эскадры — "Цесаревич", "Ретвизан", "Палладу"…[29]
Лучшая и наиболее надежная часть нашего флота на Дальнем Востоке в самом начале войны оказалась тоже совсем не там, где ей следовало быть по долгу охранной службы: броненосцам и большим крейсерам надо было иметь стоянку во Владивостоке, a они все теснились на Порт-Артурском рейде, с его резкими приливом и отливом, на рейде, годном только для малых крейсеров и миноносцев. Кроме того, перед самым началом военных действий была сделана еще другая ошибка: наличным числом истребителей миноносцев Россия на Дальнем Востоке имела перевес перед Японией приблизительно в отношении 25:20; но тут кому-то пришла несчастная мысль, — отряд истребителей, составлявший около четверти всего состава их, отослать из Порт-Артура во Владивосток[30]; наши силы, без всякой надобности и без малейшей пользы для дела, были раздроблены, и одного из наших преимуществ как не бывало…
Таким образом наш флот на Д. Востоке был использован до войны только как дорогая, пышная декорация в дополнение ко всей другой роскоши, блеску и шику, которыми была там окружена праздная жизнь широко веселившегося на народные деньги начальства.
Исправление этих основных и трудно поправимых стратегических ошибок повело сначала к бою 28 июля 1904 г. для нашей Порт-Артурской эскадры, а впоследствии — к бою 14 мая 1905 г. для нашей Цусимской эскадры.
Ho и эту лучшую часть нашей тихоокеанской эскадры на рейде П.-Артура мы совсем не держали в боевой готовности и нисколько не берегли ее не только до открытия Японцами враждебных действий, но также и после этого. Целый ряд доказательств этих положений приводит капитан 1-го ранга Бубнов в его интересной статье "Порт-Артур" (см. "Морск. Сборн.", 1906, № 5): "на словах" готовились к минным атакам Японцев, а предохранительных сеток не привязывали; а "чтобы не возбуждать тревоги", на "Полтаве" была снята и подвязанная ранее сеть; на одном из больших судов вплоть до вечера 26 января 1904 г., "ни разу не было учений по отражению минных атак"; сторожевым миноносцам был отдан весьма странный приказ — "отнюдь не стрелять, если увидят что-нибудь подозрительное, а возвращаться и докладывать адмиралу"; так и поступили наши сторожевые миноносцы, подойдя поэтому к своим кораблям почти в одно время с неприятельскими миноносцами; доклад на флагманском корабле был сделан тогда, когда "Паллада" была уже взорвана; а когда офицер, посланный в город для донесения адмиралу, сообщил ему о взрыве Японцами "Паллады", "начальник эскадры вначале не хотел этому верить"…, счел его за сумасшедшего. Пришлось посылать с докладом второго посыльного…
Настолько не готовы мы были в П.-Артуре к войне, что там не закончена была, напр., даже и организация сигнальных станций; поэтому ни батареи, ни суда в гавани не могли стрелять по невидимой ими цели: "в конце декабря 1903 г., несмотря на опасное положение дел на Д. Востоке, увольняли в запас лучших специалистов, а суда по расписанию ставили в резерв". "Отозвание японских посланников из С.Пб. держалось под большим секретом для всего Артура[31]; многие начальники отдельных частей узнали об этом только 26 января вечером".
Но самая главная и опасная ошибка[32], которая была допущена в Артуре на эскадре, по мнению капитана Кладо, состояла якобы в том, что даже в ночь под 27 января "вся она не была под парами, за исключением двух дежурных крейсеров"; и если бы Японцы только знали об этом, с большим числом своих миноносцев они легко могли бы произвести полный разгром нашей Артурской эскадры. Но Японцам, очевидно, и в голову не приходила возможность такой чудовищной беспечности с нашей стороны…
И в С.Пб., и в главном морском штабе, и в штабе наместника на Д. Востоке, и в штабе эскадры в Артуре в первые дни войны чувствовалась потерянность, отсутствие инициативы; неудачные распоряжения[33] следовали одно за другим. Были сейчас же опубликованы во всеобщее сведение не только имена поврежденных кораблей, но даже и характер полученных ими повреждений, и сроки вероятной готовности кораблей после их исправления. Во все время войны и дальше в этом роде продолжалось то же самое, так что Японцы все необходимые им сведения самым скорым и достоверным путем получали из наших же официальных сфер. Такая "простота" отношений делала положение нашего противника исключительно выгодным…
В Артуре же после 27 января воцарились не только потерянность, но и панический страх, и боязнь ответственности за каждый дальнейший самостоятельный шаг, и бездеятельность, и апатия. И все это продолжалось в течение целых трех недель, вплоть до приезда адмирала Макарова. За это время, вследствие нераспорядительности и непредусмотрительности местного начальства[34], в Артуре мы успели уже значительно испортить крейсер "Новик"[35] и 4 миноносца, один из которых совсем затонул.
Теперь, после разбора дела о сдаче крепости П.-Артура, для всех сделались еще более понятными и наша тогдашняя растерянность, и наш страх за судьбу этой крепости: в П.-Артуре были допущены весьма большие недочеты в его вооружении; по свидетельству генерала Куропаткина, данному на суде, крепость была вооружена устаревшими орудиями, так как… Обуховский завод не мог доставить нужного количества их, заказ же орудий за границей признавался нежелательным; как будто не орудийные заводы должны были приспосабливаться к нуждам государственной обороны, а наоборот, эти нужды должны были урезываться применительно к интересам отечественных заводов. Но это — все таки только отговорка; полного запрещения заказов за границей для военного ведомства не было, и последнее нередко сообщало министерству финансов о сделанных за границей заказах, как о совершившемся факте. Как бы там ни было,
После гибели адмирала Макарова, после высадки Японцев на берегу полуострова выше Дальнего, г. наместник покинул Артур, когда вновь назначенный командующий флотом не прибыл еще на место и не мог уже прибыть туда раньше обложения крепости Японцами; и в результате в Артуре после этого не оказалось более и
Ретвизан — 2 шестидюймовых;
Победа: — 3 шестидюймовых, 2 трехдюймовых;
Пересвет — 1 шестидюймовое;
Аскольд — 2 шестидюймовых;
Диана — 2 шестидюймовых, 4 трехдюймовых;
Паллада — 2 шестидюймовых, 8 трехдюймовых.
В письме ко мне, написанном после выхода 1-го издания книги, лейтенант Штер, служивший на крейсере "Новик", сообщил мне, что "для полноты картины здесь следовало бы пометить не только крупные орудия, но и мелкую артиллерию, снятую с кораблей, число которой надо считать
Вместе с орудиями были свезены на берег в соответственном числе и личный состав, и запас снарядов. При выходе из Артура 28 июля, флоту было поставлено главной задачей — не разбить флот противника, а только прорваться во Владивосток. Это наложило известный отпечаток на весь план боя и вызвало известный его исход: одна часть кораблей вернулась в Артур, другая вошла в нейтральные порты, а третья решила самостоятельно прорваться во Владивосток, но закончила свою самостоятельность тоже постановкой кораблей в нейтральные порты. В результате —
По этому поводу капитан Кладо писал в свое время следующее: — "Разоружили флот, состоявший из новых кораблей, для того только, чтобы поддержать агонию слабеющей крепости, свое назначение уже исполнившей и все равно обреченной на падение; погубили артурский флот не в открытом море, не в бою с противником, а совершенно даром, не причинив никакого вреда японскому флоту, который сохранил всю свою силу, чтобы обрушиться на эскадру Рожественского…[37]
В Артуре мы то делали одна за другой "ошибки", а то и просто… спали. Капитан 1-го ранга Бубнов рассказывает по этому поводу следующий любопытный эпизод (см. "Морск. Сборн", 1906, № 12, стр. 31): "В ночь с 8 на 9 июня 1904 г. от нас высланы были в море для крейсерства 8 миноносцев. В эту же ночь подошел к Артуру японский заградитель для постановки мин. Наши миноносцы его не встретили в пути и не увидали. Между тем на батареях этот пароход был замечен; надо было бы его сейчас же расстрелять, но без разрешения командующего эскадрой открывать огонь не смели. А когда с батарей по телефону сообщили об этом на "Цесаревич" и просили разрешения открыть огонь, то из штаба командующего был получен ответ, что… "адмирал спит, и его будить они не будут"…
Перед сдачей П.-Артура матросы и младшие морские офицеры сражались на сухопутных позициях, и все о них отзывались с большой похвалой; адмиралы же сидели на берегу в блиндажах; суда стояли в бассейне, как бы приготовленные к расстрелу их неприятелем; уголь у них был, много его было… Адмиралы в крепости никому подчинены не были; их начальство (Скрыдлов) сидело за 1000 миль от Артура; на совете адмиралов еще 6 дек. 1904 г. был подписан ими протокол, что флот из Артура не выйдет…
За три дня до сдачи П.-Артура в военном совете из всех генералов, адмиралов и начальников отдельных частей было выяснено, что крепость имеет еще в своем распоряжении[38]:
7.000 крупных снарядов (по 100 штук на каждое орудие),
70.000 мелких снарядов противоштурмовых (полуторадюймовых и трехдюймовых),
провизии — на месяц (60.000 пуд. муки, около 3000 лошадей и проч.),
более 11.000 штыков, причем больных и раненых около 13.000 человек, из которых около половины было цынготных.
А в день собрания этого военного совета генерал Стессель послал Государю телеграмму, что крепость находится в критическом положении и более пяти дней не продержится.
Послав эту телеграмму, генерал Стессель единолично решил сдать П.-Артур Японцам, не предупредив об этом начальников отдельных частей. О сдаче крепости никто еще тогда и не думал, к ней не готовились, и самое известие о сдаче застало всех врасплох. Начали рвать броненосцы, но… мины не взрывались[39]: проводники, долго лежавшие в воде, испортились; а их считали исправными. В таких случаях пробовали рвать суда снаружи, пуская в них метательные мины, но и эта работа вышла неудачной. Поэтому-то впоследствии Японцы так легко и справились с подъемом из воды большинства наших судов в П.-Артуре, полузатопленных перед сдачей. Еще неудачнее обстояло дело на береговых батареях и в фортах. Там и на другой день совсем еще ничего не знали о совершившейся сдаче крепости. Об этом узнали там в одно время с получением приказа генерала Стесселя о том, что "виновные в уничтожении боевого материала будут преданы суду"… Поэтому все приморские батареи были сданы неприятелю с неповрежденными установками пушек[40]. Ещё прискорбнее был самый финал сдачи. В комиссию для выработки условий капитуляции крепости были посланы с нашей стороны такие лица, большинство которых было незнакомо с японским языком и поголовно все не знакомы с международным правом: без возражений наша комиссия приняла все то, что ей было предложено с японской стороны в ущерб нашим интересам и вопреки постановлениям Гаагской конференции. Солдатское имущество, принадлежавшее по праву военнопленным, благодаря неумелым действиям этой комиссии, досталось Японцам почти целиком; а наши нижние чины, доблестные защитники П.-Артура, были выпущены из крепости только с ручным багажом… Пока их водворили в Японию, прошло от 2 до 3 недель. Изнуренные и наголодавшиеся в крепости по чужой вине, они продолжали страдать и тут, лишенные защиты от холодных ночных ветров: у морского экипажа походных палаток не было; но их не оказалось и у сухопутного войска…
Давно уже призрак войны на Д. Востоке носился в воздухе, a у нас еще совсем не было достаточного комплекта настоящего боевого флота, отвечавшего современным требованиям. До войны с Японией, еще лет за восемь, наше морское министерство выработало успокоительный план постепенного усиления флота с таким расчетом (на бумаге), чтобы наш флот по числу боевых судов всегда был сильнее японского в водах Дальнего Востока. Этот впоследствии забытый нами план состоял в
И нам пришлось выступить на бой решительно во всех отношениях неподготовленными…
В день объявления войны мы заказывали док для П.-Артура, a первые работы по укреплению Владивостока с суши были начаты уже во время разгара войны и были выполнены дорогим, непроизводительным способом…
Цусимская катастрофа — это одна из последних картин последнего акта трагедии, — борьбы — не на жизнь, а на смерть, — борьбы, к которой одна из борющихся сторон относилась все время свысока, несерьезно, — и до начала борьбы, и во время ее.
В Высочайшем рескрипте, пожалованном г-ну министру иностранных дел графу Муравьеву, 1 января 1900 г., упоминалось, что он способствовал "осуществлению заветного стремления России — иметь на Крайнем Востоке свободный доступ к открытому, незамерзающему морю", и указывалось на то, что уступка в наше пользование Квантунского полуострова с портами Артур и Дальний "отвечает насущным потребностям России, как
В соответствии с этим в период 1898–1904 гг. из свободной наличности государственного казначейства было отпущено
И действительно, состав нашей тихоокеанской эскадры в П.-Артуре и Владивостоке перед войной все время увеличивался боевыми единицами, но "из кораблей, стоивших многие миллионы каждый, мы умудрились там сделать только гостинницы[43] для приезжавших на цензовые гастроли адмиралов, штаб-офицеров и обер-офицеров"… А затем, к началу войны, у нас оказались налицо вороха исписанной бумаги с надписями "дело" о том и том, а самое дело было или кое-как выполнено, — только "для видимости", или запоздало исполнением, или же и вовсе не сделано, хотя и "проведено" через все стадии рукописной отчетности и фиктивного контроля; так было, напр., во Владивостоке, где… "пропал док", могущий, по доставленным в министерство сведениям о его законченной постройке якобы вмещать в себе суда до 12.000 тонн водоизмещения, а на самом деле вовсе не оказавшийся в наличности ("Рус. Бог.", 1905 года, № 9), когда надо было ввести в него для починки поврежденный Японцами наш крейсер.
Это последнее сообщение не было опровергнуто. Нельзя думать, чтобы оно прошло незамеченным, так как в журнале "Рус. Бог." оно вошло в состав обширной сенсационной заметки, в которой
Броненосцы "Суворов", "Бородино", "Александр ІІІ-й" и "Орел", должны были быть в Тихом океане еще в 1903 г. как это предполагалось при их закладке[44], а они не были готовы к отплытию из Балтийского моря даже и в середине 1904 года, несмотря на всю спешку при окончании работ в этом году. А если бы делать приемку как следует, "Бородино" с его неудовлетворительными машинами не могло бы пойти и в 1904 году.
При составлении нашей строительной программы, в одной части ее мы "прозевали[45] переворот, совершившийся на западе в сторону усиления брони, и жили все еще тем самым, что в культурных странах считалось необходимым делать лет двадцать тому назад: все европейские государства, Соединевные Штаты Америки и Япония давно уже строили крейсера, исключительно большие и броненосные, а мы, —
При выполнении нашей показной строительной программы мы возлагали надежду и уверенность главным образом на свои внутренние силы и средства; но у нас никогда не было единства плана в выполнении технических работ, никогда не было свободной критики плохо осуществленного, не было и плана таких критических исследований, не было и последовательного совершенствования конструкций; вследствие этого после хорошо выработанных и удачных конструкций мы потом начинали снова осуществлять плохие, считаясь с какими-нибудь совершенно побочными для дела соображениями и капризами… Словом, у нас не было ни настоящего дела, ни ответственного, работающего хозяина в деле. Хозяйничали многие, а никакой серьезной ответственности ни перед кем они у нас никогда не несли…
В морском ведомстве, кроме
По поводу взаимных отношений перед войной и во время войны между различными самодовлеющими учреждениями одного и того же ведомства, т. е. между морским министерством, морским штабом, строительным комитетом и отделом интендантским, на публичной лекции в Москве в конце 1906 г. один престарелый адмирал "острил", сравнивая результаты их деятельности с "работой" персонажей известной басни Крылова, где один из них все время рвется в облака, другой же пятится назад, а третий тянет в воду. Уподобляя этому работу отдельных учреждений ведомства, адмирал выразился о них таким образом, что одно из них не верило в войну и не готовилось к ней, другое ее не желало и не симпатизировало работам по ее осуществлению, третьему это было безразлично, — была бы только работа, да ассигновки — a четвертое сочувствовало всем строгостям одностороннего нейтралитета, о необходимости которого кричали и Япония, и ее друзья, и при наличии которого можно было "работать" во всю и с настроением…
"Погром флота мы сами себе подготовили", чистосердечно сознаются теперь наши моряки[50]: "мы строили суда без всякого разбора в типах, на которые кидались без всякой системы; мы строили суда, но в то же время не готовили опытного, хорошего личного состава; роняли дисциплину и забывали о совершенствовании орудий, брони и снарядов". Япония все время фактически усиленно готовилась к войне с нами, а мы — вяло; мы за минуту перед войной еще не были уверены, что она будет, а окончательную подготовку противника и вовсе проглядели.
"Благодаря выдающимся качествам нашего военно-морского агента в Японии, — капитана 2-го ранга Русина, морское ведомство и г-н наместник на Д. Востоке были вполне точно осведомлены[51] о прекрасном состоянии японского флота, о неустанной его практике и подготовке к войне, о широкой оборудованности японских портов и наконец
При разборе дела о сдаче Японцам крепости П.-Артура генерал Куропаткин заявил, что в основу всех расчетов для определения сил, нужных для борьбы с Японией, в СПб. клали следующие соображения из официального доклада наместника на Д. Востоке[53]:
"При настоящем соотношении сил нашего и японского флотов поражение нашего флота японским не признается возможным"…
Ha этом и было основано
При выяснении состава эскадры, которая будет для этого послана, руководствовались главным образом мнением самого Рожественского[55], а когда он ушел со своей эскадрой, пошли разговоры об усилении ее, началось снаряжение новых отрядов из оставленного им старья, начались хлопоты о приобретении крейсеров у Чили и Аргентины, не увенчавшиеся успехом… Но тут уже сразу наступает такая темная путаница во всех отношениях между инстанциями, разбросанными по всем частям земного шара, что говорить об этом считается еще пока несвоевременным[56].
Когда пришло время отправлять эскадру Рожественского, морской путь из России на Д. Восток был совсем не обеспечен угольными станциями. Начали вырабатывать концессии на доставку угля в пути, но выработали только обычные образцы интендантской "работы".
Ежегодный бюджет нашего морского ведомства достигал в последнее время 115 миллионов рублей. Это почти
Из этого бюджета до 40 миллионов рублей у нас тратилось ежегодно на судостроение и на
По мнению адмирала Бирилева[60], изложенному им в письме, которое было напечатано в газете "Нов. Время" в отмеченных выше непорядках виноваты были все, и начальники, и подчиненные, и все они "таскают головы на плечах только по неисчерпаемой милости Императора".
Вся организация морского ведомства, по словам адмирала Беклемишева, у нас была "
Перед войной с Японией мы не держали в Средиземном море никакого резерва; поэтому мы так сильно и запоздали с посылкою подкрепления Артурской эскадре. Раньше такой резерв, хотя и слабый, у нас там был. Надо было его развить, усилить[62]; вместо того осенью 1903 г. мы его совсем расформировали… А с 1905 года, опираясь на наш опыт, такой резерв в Средиземном море стала держать даже и Германия.
Благодаря этим непорядкам, мы послали нашу Балтийско-Цусимскую эскадру на Д. Восток не тогда, когда Японцы минной атакой обрушились на лучшие суда наши в П.-Артуре; — не тогда, когда, на виду у международного флота в Чемульпо, Японцы издевались над беспомощностью "Варяга" и "Корейца", которым растерявшаяся бюрократия в течение двух дней не давала знать о разрыве дипломатических отношений между Россией и Японией; — не тогда, когда наш тихоокеанский флот требовал себе поддержки извне, а только
В параллель с этим следует привести пример полной мобилизации английского флота. В последний раз, после известного столкновения эскадры Рожественского с флотилией гулльских рыбаков у Доггербанки (в ночь с 8 на 9 окт. 1904 г.), английская эскадра по изданному приказу была мобилизована в 24 часа. Вот там есть активная морская оборона страны, a у нас ее, бесспорно, вовсе не было[63]…
Эскадра Рожественского не успела еще миновать Атлантический океан, а уже начались толки о необходимости посылки подкрепления для нее. Адмирал Бирилев подал об этом докладную записку, и содержание ее на страницах "Нового Времени" было предано гласности капитаном Кладо в целом ряде статей. Эти статьи в свое время наделали много шума и принесли немало вреда России: благодаря этой шумихе, эскадра Рожественского была задержана в пути и стала ждать подкреплений; Японцы получили возможность проверить все имевшиеся в их распоряжении данные о нашем флоте и о новых вспомогательных эскадрах; они могли довольно верно рассчитать время прибытия Балтийско-Цусимской эскадры к берегам Японии и могли использовать это нежданно-негаданно явившееся в их распоряжение время для ремонта судов, для замены расстрелянных пушек новыми, частью для отдыха, частью для спокойного обучения личного состава боевой стрельбе[64].
Совокупность перечисленных выше фактов из области нерадения является тем более странной, что все время у нас был на Д. Востоке явный избыток начальствующих сил, которые должны были бы нести на себе обо всем этом заботы[65].
А между тем во время самой войны все наши подготовления оказались или запоздалыми, или недостаточными или недоброкачественными…
Цусимская катастрофа поэтому предвиделась и открыто предсказывалась в Кронштадте еще до выхода передового отряда нашей Балт. — Цусимской эскадры на Дальний Восток, но тем не менее обязательность выполнения для нее похода была решена морским ведомством в положительном смысле.
Но вот пришли и к Мадагаскару… "Выяснились во время плавания эскадры значительные недостатки ее лучших кораблей[66]; ясно было, что во время плавания личный состав эскадры не может быть обучен стрельбе… за недостатком снарядов, которые и сюда не были высланы"; определился и дух эскадры, и отсутствие нравственной сплоченности личного состава между собой и со своими начальниками… Надо было отозвать эскадру назад; но инициатива в этом направлении, конечно, должна была исходить из СПб.; нельзя было ждать ее от адмирала, который сам же первый настаивал на отправлении эскадры…
В "Новом Времени" (№ 10.506, от 3-го июня 1905 г.), через 3 недели после Цусимского боя, Суворин-отец рассказывал о том, что произошло в его присутствии за 10 месяцев перед этим во время прощального обеда на эскадренном броненосце "Император Александр IIІ-й" в августе 1904 г. в Кронштадте, перед уходом эскадры адмирала Рожественского на Дальний Восток. В ответ на всеобщие пожелания счастливого пути и пожелания победы, командир этого броненосца, капитан І-го ранга Бухвостов, откровенно говорил:
"Россия — совсем не морская держава[67]; русские никакого серьезного влечения к морю не имеют; они никогда не были настоящими моряками и никогда ими не будут; постройка этих громад-броненосцев только
Н. М. Бухвостов считался во флоте одним из лучших морских командиров. При другом строе и режиме в стране во многом правдивые и пророческие слова раздались бы не в этой обстановке, не в этом обществе и не в это время. Тут надо было сеять мужество, бодрость духа и веру в свои силы, а не уныние и апатию. В данном же случае только и оставалось деликатно замять речь, что и сделал старший офицер Племянников; присутствовавшие на обеде старались объяснить ее "случайным настроением"; и все замалчивали ее в течение целых 10 месяцев, пока наконец пророчество не сбылось…
Нужно к этому прибавить только, что правдивый Н. М. Бухвостов не сказал ничего нового и неожиданного в той части своей речи, где он говорит о "наживе строителей" и о том, что тут совсем не все хорошо"…
Об этих непорядках в З. Европе знали все, о них было все известно и нашему врагу; но о них до последнего времени однако нельзя было ничего сообщать в русской прессе. Этого требовали стыдливые интересы той касты, того обширного муравейника, который был занят своим делом, а не делом страны, где он расположился…
Но вот после Цусимского погрома всю нашу столичную прессу обходит известное сообщение газеты "Echo de Paris", что у нас те лица, от которых зависела раздача казенных заказов морского ведомства, получали от некоторых поставщиков и подрядчиков постоянное жалованье в размере от 12 до 15 тысяч рублей в год, а затем "комиссионные", в узаконенном обычаем размере 10 % с валовой стоимости заказов… Никаких опровержений этого сообщения ни от кого не последовало[68].
Не только не последовало опровержения этого, но появились как бы подтверждения, что это дело и в будущем, по-видимому, обещает обстоять не лучше: когда в июне 1905 г. заговорили о "возрождении русского флота" и стало известным, что предположено истратить на это дело ни много ни мало 525 миллионов рублей в течение семи лет, за границей появилась масса агентов, зондировавших почву относительно возможности получения и распределения ожидаемых миллионных цифр куртажа. Такие агенты появлялись тогда и в Париже. По этому поводу постоянный парижский корреспондент "Нов. Времени" г-н Яковлев, сообщил, что выбор строительных фирм был поставлен прямо и откровенно в зависимость от величины взяток[69], как это было всегда и раньше. "Слышал я, говорит он, об этих отвратительных фактах много раз и прежде, о них же пришлось услышать и теперь; слышал об этом от депутатов, друзей России, в коридорах Бурбонского дворца, слышал с полными именами действующих лиц, со всеми подробностями дела; и эти рассказы всегда передавались этими лицами с глубоким негодованием; слышал об этом и от множества коммерсантов, предпринимателей и коммерческих агентов, предлагавших свои услуги различным нашим ведомствам на всевозможные поставки до войны и во время войны"…
В ответ на это г. Меншиков в "Нов. Bp" (1905, № 10.609) написал следующие строки:
"Среди наших старых адмиралов есть, несомненно, почтенные люди. Они заканчивают свою долгую жизнь, присутствуя при гибели флота и глубоком бедствии отечества, вызванном этой гибелью. У заслуженных адмиралов нет заслуг, которые перешли бы в историю. Но вот подвиг, который сам напрашивается. Почему бы этим почтенным людям не стать на защиту чести русской от тех, кто продает ее? Почему бы им не объявить открытую войну низости, прикрываемой Андреевским флагом? Преследование хищников — государственное дело; но всего приличнее было бы инициативу в нем взять на себя старому адмиралтейств-совету. Только открытая борьба с предателями в состоянии вернуть уважение страны к ее флоту и дать ей хоть какую-нибудь надежду на его будущее. Только такая борьба сдвинула бы реформы во флоте с их мертвой точки"…
Но и эти золотые слова оказались только гласом вопиющего в пустыне.
Само собою разумеется, что по меньшей мере на величину суммы, получающейся от сложения этих "добавочных жалований", "комиссионных" и всех "благодарностей" раздатчикам заказов и приемщикам работы разных наименований, наш флот обошелся России дороже, чем бы то следовало. Исчисляя теперь эту сумму самым скромным образом, не трудно подсчитать, что в составе нашей Балт. — Цусимской эскадры не доставало в бою по крайней мере двух броненосцев типа "Цесаревич", стоимость которых незаметно для самих хищников расползлась по карманам в разных инстанциях[70]…
В 1905 г. в Англии вышла в свет весьма интересная брошюра полковника Wellesley[71], бывшего английского военного attache при дворе в СПб., который занимал это место в течение шести лет, изучил русский язык и сделал с нашей армией русско-турецкую кампанию. По своему положению автору этой брошюры пришлось быть в довольно близких отношениях к бюрократии военного и морского ведомств и видеть перед собой всю организацию показного благополучия, которое значилось на бумаге, но на которое в действительности иногда не было и намека. Автор между прочим передает возмутительные факты, характеризующие постановку нашего хвастливо поставленного судостроения, которое совершенно нас удовлетворяло на всех официальных смотрах, на всех парадах, и в основу которого были положены тогда несерьезные, a иногда и явно преступные принципы. Привычные упражнения во лжи доходили до того, что на одном смотре, после многих лет постройки броненосца, бюрократия дерзко осмелилась показать Государю якобы в готовом виде совершенно незаконченный еще броненосец с не вошедшей ни в какие сметы бутафорской подделкой у него тех частей, которые должны быть бронированы. Но и этот смотр сошел благополучно: все рубки и все показное устройство были тщательно закончены отделкой, а флаги, декорации и парадные мундиры заслонили собой все остальное… А между тем на этом броненосце была поставлена поддельная броня, так как настоящая была еще совсем не готова; точно также и вращающиеся башни орудий были сделаны из выкрашенного под сталь полотна, искусно натянутого на рамы. Это усмотрел между прочим зоркий глаз герцога Эдинбургского, бывшего на смотру; но Государю обо всем этом, конечно, не доложили. Начали пробную стрельбу, и… полетели головки заклепок у многих скреплений. Паровое отделение тоже далеко еще не было закончено; котлы не все были еще установлены, но бутафорский дым валил исправно из всех труб; запустили в ход одну из наскоро собранных машин и кое-как на короткое время довели скорость до 8 узлов в час… Характеризуя "деятелей" той среды, в которой attache вращался, корректный автор-англичанин, в общем весьма сдержанный в своих выражениях, подчеркивает их "неумелость, самоуверенность, хвастливость, поразительное взяточничество и продажность"; a честное отношение к делу он мог наблюдать тогда только в виде исключений[72].
С тех пор прошло 15–20 лет времени; мы, конечно, старались совершенствоваться за это время, но довели Россию все-таки… только до позора под Цусимой.
Видя бесцеремонное отношение к казенному сундуку, которое проявляют "верхи", невольно подражали и подражают им и все инстанции ниже. Для иллюстрации этого положения мне были присланы для 2-го издания книги, между прочим следующие строки:
"Закончилась война… Случайно уцелевшие суда наши начали возвращаться с Д. Востока обратно в Россию. Но и тут оказывается есть особая тактика невидимого залезания в народный карман. Редкий из командиров решался вернуться из-за границы в Россию в конце месяца, хотя бы к этому была полная возможность; большинство норовило прийти в первых числах следующего месяца, чтобы и за него получить морское довольствие по заграничному. С этою целью одни задерживают ход судна; другие, чтобы выиграть время, совершенно зря заходят в такие порты, куда и не надо было бы совсем заходить. Для достижения своекорыстных материальных выгод не задумываются накладывать на казну и добавочные расходы на лоцманов, санитаров и т. п. Один из крейсеров, напр., предпочел вернуться в Россию не в самых последних числах месяца, а на четыре дня позднее и непременно в начале следующего месяца. Для этого своевременно зашли в Алжир, куда совсем незачем было заходить, и нагнали эти лишних четыре дня, поддерживая на остальном пути вполне приличный ход. Эта "выдумка" командиров стоила казне в данном случае поболее 5000 р. Командир "Лены" сделал еще лучше; он так явно неприлично медленно шел назад в Россию, что наконец и министерство потеряло терпение; навстречу был послан капитан ІІ-го ранга Пономарев с приказом "привести "Лену" в Либаву"…
"Когда на обратном пути в Россию мы пришли в Сайгон, к нам явился инженер с механического завода. Свою речь к старшему механику он начал с того, что у них принято из суммы заказа, полученного на ремонт механизмов, отчислять 10 % командиру и 10 % старшему механику. Затем он перечислил нам суда, где они так. обр. работали в последнее время, назвав имена одного крейсера и нескольких транспортов. За все представленные заводом счета казна платила, разумеется, полным рублем. Для поддержания чести нашего крейсера (приведено его имя) я должен сказать", пишет товарищ, "что мы в данном случае не дали на завод никакой работы".
Все ведение хозяйства в морском ведомстве было поставлено у нас весьма незавидно и сложно, с многократным контролем. В свое время эта сложность постановки дела объяснялась необходимостью
Из всех отдельных ведомств наше морское ведомство и по своему особому положению, и по своей полной изолированности, находилось всегда в самых благоприятных условиях для развития в нем недостатков бюрократического режима и доведения их до высшей своей меры. Стоящее совершенно в стороне даже от того небольшого общественного контроля, от которого, к счастью, не могло вполне избавиться ведомство военное, в тиши своих кабинетов морское ведомство делало все, что хотело и как хотело; это было царство "бумаг", a не дела; "бумаги" придавали всему здесь совершавшемуся "приличную", "деловитую", достаточно запутанную форму; слова "отчетность" и "контроль" здесь порою употреблялись прежде как бы в насмешку над здравым смыслом и возможностью установить какую-нибудь отчетность, согласованную с действительностью, или произвести чему-нибудь фактический контроль; в этом царстве "бумаг", далекие от действительных нужд и запросов, "бумажные" люди создавали строительные "программы"… с жирными сметами, получали ассигновки на осуществление этих программ и… делали расходование этих ассигновок по установленным формам казенной отчетности, той самой сказочной отчетности, по которой почти всегда выходит непременно, что работает себе в убыток и казенный завод, и казенная железная дорога, и казенный рудник на острове Сахалине в былое время; "бумаги" собой заслоняли здесь людей, душили в них энергию, желание работать и совершенствоваться; "бумаги" мало-помалу воспитывали убеждение во всем, окружающем их, что важен не конечный результат, а только форма, сама "бумага".
Недаром и до сих пор в морском ведомстве с одними и теми же нравоучительными добавлениями из уст в уста живо передается поучительный рассказ о том, как несколько лет тому назад, перед войной, после долгого плавания за границей, энергичный командир одного большого корабля должен был сделать у себя на судне в значительном количестве некоторую вещь для обихода своего корабля. Прибыв в порт и взяв у русского консула в порту "справочные цены", командир заказал в порту на пробу первую партию этой вещи; а затем он сообразил, что, если сделать все другие партии этих вещей хозяйственным способом, это будет и не хуже, и много дешевле. Так и было сделано. А в результате вышло вот что: министерство взыскало с командира в пользу казны всю разницу в стоимости, которая оказалась на
"Бумага" и "бумажный контроль", как средство для учреждения хлебных мест и для разведения чиновников, заели все дело, исказили действительный смысл его; и в конце концов существующий контроль и соблюдение "разумной экономии" порою не стоили на деле и ломаного гроша… "Старые колосники", — читаем в одном из писем ко мне, — "кидаются с корабля за борт, а никому не нужные и ни для чего негодные, худые, старые рукавицы кочегаров тщательно сохраняются… "для сдачи"; кидается за борт длинная, ценная часть весла, а коротенькая ручка от него хранится… "для сдачи"; за борт кидаются ценные бочки из-под масла, хотя ими свободно можно было бы отапливать камбуз (кухню) и т. д. Летом 1906 г. вернулись обратно домой некоторые крейсера и уцелевшие транспорты; и надо было видеть, что здесь происходило. С одной стороны был предъявлен самый строгий бумажный контроль, посыпались миллионы "исходящих" и "входящих" бумаг… А рядом, где вся контрольная вакханалия была уже позади, и где все было уже "оформлено", принятые портом суда оставлялись на произвол судьбы без офицеров. И начинался тогда стремительный дневной грабеж: летело все ценное и удобопереносимое; исчезала медь, — да не только мелочь, а и главные паровые трубы; за 80 р. в Либаве продавали водолазный аппарат с крейсера "X…", стоящий около 1000 р., и только слепой случай помог открыть эту кражу"…
Насаждение и расширение деятельности наших отечественных заводов, обслуживающих морское и военное ведомства, без сомнения, мотивировалось в свое время желанием производить постройку и снаряжение судов нашего морского ведомства
При полном отсутствии гласности и контроля со стороны страны, десятки лет беспрекословно отдававшей морскому ведомству из своего бюджета львиную долю, условия для развития в нем всякого рода непорядков были в высшей степени благоприятны. О деятельности столпов и главных заправил этой касты по цензурным условиям печать до сих пор еще не говорила со всей откровенностью; но публика открыто выражала это им иногда в глаза в театральном зрительном зале, на улице… А мелкая сошка, о которой говорили вслух и писали, творила свое узаконенное обычаем дело, только подражая "верхам" и получая на свою долю по чину и рангу. Но и эти "мелкие доли" в сущности были не крупны только при отсчете их в масштабе ведомства.
Взять хотя бы постройку механизмов для современного броненосца или большого крейсера. Стоимость таких механизмов, машин и котлов, построенных для одной только боевой единицы, обходилась нашей казне около трех миллионов рублей. Умело "провести" такой заказ было выгоднее, чем иметь самый счастливый билет внутреннего с выигрышами займа.
Ничуть не обижены бывали при этом и заводы. Правления их ждали и ждут таких заказов с лихорадочным нетерпением. Да и есть из-за чего: установленная ведомством попудная цена изделий такова, что хорошие
А на больших казенных заводах, гораздо лучше оборудованных, чем частные заводы, имеющих возможность вовремя и выгоднее приобретать все сырые материалы, не стесненных кредитом, неужели прибыль получалась менее? А если нет, то куда же шла эта прибыль? И почему она давно уже не вызвала удешевления, значительного удешевления попудной цены изделий?
При таких расценках на готовые изделия "благодарность" даже и более 10 % в результате ничего, кроме удовольствия, принести заводам не может. Но и эти вышеприведенные мною, из жизни взятые, "скромные" цифры относятся уже к последним годам, когда цены оказались "сбитыми", уменьшенными в недавнее время на целых 25 %, уменьшенными впрочем не столько вследствие технической конкуренции заводов на почве усовершенствования и удешевления ими производства, сколько вследствие конкуренции "благодарностей" и других побочных обстоятельств.
Во время войны, при спешном окончании старых заказов и возникновении новых, ведомство привлекло к сотрудничеству также и многие частные заводы. Неопытные и наивные правления некоторых из заводов предварительно командированным к ним чиновникам на первых порах вздумали было делать свои заявления, что никому никаких взяток давать у них принципиально не принято, и что поэтому они имеют возможность выполнить заказ дешевле. А это вовсе не требовалось… Тогда командированное лицо уныло выслушивало такие заявления, а затем представляло по начальству рапорт, что этот завод "не в состоянии справиться" с таким серьезным заказом. Впоследствии правление завода приходило в понятие; окольным путем, с приплатой "за урок", устанавливались "добрые отношения"; и завод обыкновенно прекрасно "справлялся" с отданным ему заказом…
Лиц, которые все это видели, обо всем подобном знали, которые могли бы, и по своему положению должны были бы предавать такие дела гласности, ловили и обезоруживали другим способом: как бы ценя их технический и научный авторитет, умело привлекали их к участию в работах бесчисленных комиссий — по техническим экспертизам, по техническим расчетам, консультациям, по разработке разных проектов, нужных и ненужных заинтересованным заводам[73]. Эти приватные работы, которые такой прочной сетью опутывали все взаимные отношения и связи заводов, учреждений и лиц, оплачивались обыкновенно настолько щедро, что плата за них делалась у чиновника не подсобным его заработком, a главным; независимость нужного человека была так. обр. парализована, на его уста и руки, невидимо для его окружающих, была наложена печать бюрократии…
На многом в нашей стране лежит еще эта печать. Ее в своей последующей работе может снять только Государственная Дума. Еще в самом начале русско-японской войны ректор Московского Университета покойный С. Н. Трубецкой свой очерк[74] бюрократического строя нашей многострадальной родины заканчивал следующими словами:
"Допустим на минуту, что в России существует народное представительство. Ведь несомненно, что при нем вся эта война и вся предшествующая позорная маньчжурская эпопея были бы просто немыслимы, так как всем было бы до очевидности ясно, что никаких реальных интересов у нас в Маньчжурии нет, и что расточать на нее народные средства, столь нужные дома, бессмысленно и преступно. Было-ли бы возможно тогда пресловутое строительство маньчжурской дороги, эта наглая вакханалия безнаказанного воровства, стоившая миллиард и вовлекшая нас в дальнейшие затраты народных средств и народной крови? Руководствовалась-ли бы русская политика на Дальнем Востоке темными происками случайных проходимцев? И, наконец, даже если бы Россия действительно, с ведома и согласия народных представителей, решилась утвердиться в Порт-Артуре, этом новом не замерзающем порте, то разве была бы мыслима теперешняя полная неподготовленность к обороне, эти правительственные сообщения о нашем миролюбии, помешавшем нам предупредить войну? Разве возможен был бы этот флот, это преступное судостроительство с его чудовищными злоупотреблениями, это воровство морского и артиллерийского ведомств?.."
При широкой постановке у нас всего аппарата государственного контроля все такие деяния кажутся со стороны совершенно невероятными и прямо невозможными, а в жизни нашей страны все это превосходно укладывалось в рамки возможного: контроль существовал, чины контроля получали присвоенное им жалованье, карали мелочные упущения, а в случае крупных и явных перерасходов подавали даже протесты куда следует; этим и кончалось дело, дальнейшие кредиты разрешались помимо государственного контроля, которому из любезности посылалась только иногда отписка. Напр., было время, когда Ижорский завод изготовлял корабельную броню по 4 р. 40 к., за пуд, а морское министерство отдало заказ Мариупольскому заводу по
Горько думать, что перед войной и во время войны были украдены так бесстыдно сотни миллионов трудовых народных денег; их собирали по грошам, а сколачивали эти гроши с трудом и лишениями, но еще больнее при мысли о всем, потерянном Россиею, благодаря Цусиме. Потеряны, погублены ее слава, ее положение Великой державы, обаяние ее военной силы, плоды трудов прежних поколений. На долгие годы "Россия обратилась в ничто[76] и не только на Дальнем Востоке, но и на Ближнем, и перед 3. Европой".
Тяжела и велика была та жертва, которую принесла наша родина под Цусимой, но дорогой, кровавый урок, полученный здесь нами, сразу раскрыл всей мыслящей России глаза и наглядно доказал ей всю несостоятельность бесконтрольных бюрократических "порядков" даже и в той области, где наша бюрократия считала себя особенно сведущей, непогрешимой и незаменимой, и где она с особенным усердием и заботливостью охраняла свои деяния от посторонних взоров. Несостоятельность деяний бюрократии в области военной и морской равно, как и в области международных отношений, оказалась до очевидности самая полная и застарелая… Дорогой ценой досталась нам эта горькая уверенность. Посмотрим же, что было нами сделано, кроме одних бесплодных сожалений, и какие меры были приняты для выяснения коренных причин пережитого нами бедствия, которое мы сами на себя навлекли.
Нашей первой Государственной Думе, усердно занимавшейся расследованием современных частичных погромов внутри страны, следовало вникнуть и в этот недавний, великий, всероссийский исторический погром, тяжелые последствия которого с болью в сердце и теперь еще переживает вся Россия. Хотя на старых основаниях управление армией и флотом было поставлено и вне ведения Государственной Думы, но своим веским авторитетным словом и своим нравственным влиянием, несомненно, она могла бы и должна была бы добиться того, чтобы произведено было подробное и гласное расследование всего, что предшествовало нашему позору под Цусимой, начиная с постройки эскадры, ее снаряжения, ее укомплектования личным составом, ее снабжения всем необходимым ей в пути, и кончая ее необучением и ее небоевыми планами.
Нельзя не пожалеть, что наша первая Государственная Дума за два месяца ее существования не нашла времени в своем распоряжении, чтобы сказать по этому поводу свое авторитетное слово; а пользуясь этим обстоятельством наше морское ведомство, во время самого разгара прений о местном погроме в Белостоке, назначило в Кронштадте судебный процесс о привлечении Рожественского и его штаба к ответственности… по делу об умышленной сдаче ими Японцам без боя того самого миноносца "Бедовый", на котором, покинув остатки вашего флота под Цусимой на произвол судьбы, они думали уйти во Владивосток. В этом процессе, который и всем своим ходом, и своим финальным аккордом производил на всех весьма странное впечатление, в роли обвинителей и судей выступили такие лица, которые подчинены главному деятелю, строившему и снаряжавшему нашу Балтийско-Цусимскую эскадру в поход; — а к лицам, которые были посажены на скамью подсудимых, было предъявлено обвинение не по существу той ответственности, которую они перед всей родиной на себя взяли, обязавшись обучить эскадру, подготовить ее к предстоявшему бою, разумно использовать все ее силы в походе и в бою, сберечь из них все, что можно было не подвергать явной опасности и гибели… На суде об этом и речи не заходило; а из всей громады актов, закончившихся печальной трагедией под Цусимой, был взят для выполнения правосудия один только малый эпизод, на котором гг. судьи имели возможность проявить по отношению к обвиняемым сначала с формальной стороны, — всю свою строгость, а затем по житейским мотивам — всю полноту своего милостивого отношения… Этот непрошеный комический финал к народной трагедии не мог, конечно, внести ни удовлетворения, ни успокоения в те многие тысячи пострадавших и осиротевших семей, где еще так недавно ручьями слез оплакивалась первая весть о семейном горе, связанном с событием 14 мая 1905 года.
Затем позднее в несколько лучших условиях был проведен процесс Небогатова; еще больше всколыхнулась бюрократическая гуща в процессе артурских самозваных героев[77]. Но все это еще не то, что нужно. Рассмотрены деяния "стрелочников, машинистов, начальников депо", но надо же заглянуть и в "управление" и в "контроль". Надо осветить и понять
He подлежит сомнению, что подробный разбор всей нашей Цусимской катастрофы от начала до конца, при участии в этой работе выборных представителей от народа, непременно будет иметь место. Эта работа еще впереди… До 17-го октября 1905 г. бюрократии удавалось держать народ вдали от общих интересов страны, силой внушая ему, что это не его дело, ибо его дело только платить налоги, а государственные интересы зорко охраняют знающие дело и надежные люди… Но теперь такие внушения более не действуют. Все наши бюрократические затеи в Маньчжурии и Корее, все наши положения на суше и на море в кампанию 1904–1905 г.г. ясно показали всему миру, насколько наши "знающие дело" люди были мало осведомлены в деле, насколько наши "надежные" люди были на самом деле ненадежны, нерадивы, когда дело касалось общегосударственных интересов, и насколько они были самовластны и предприимчивы, когда дело касалось их личных интересов, их жизненных удобств и окружавшей их роскоши, добытой на средства безграмотного, нищего народа. Этот самый народ через своих выборных представителей теперь должен узнать, куда, на что и как тратились миллиарды рублей его кровных средств, и что именно, идя к Цусиме, получили за них в свое распоряжение защитники достоинства и могущества вашей родины…
Только разобрав этот вопрос по существу дела, народ русский уразумеет настоящую ценность того унизительного для нас исторического урока, который не случайно, а логически неизбежно был получен в 1905 году нашей страной под Цусимой…
Спокойное и беспристрастное расследование этого вопроса необходимо сделать для того, чтобы полученный Россией урок был в то же время и последним… Прошлого не вернешь; но будущее находится до известной степени в наших руках, в руках народа, который, без сомнения, отныне пожелает учиться не во время борьбы, а до нее. Это будущее можно улучшить и определенным образом направить
Это расследование надо было бы и лучше всего было бы сделать, конечно, прежде, чем создавать новую "программу", по которой будет делаться "возрождение нашего флота"; но… бюрократическим путем удовлетворительно разрешить этот вопрос нельзя. Этим способом можно только расписать предполагаемое употребление миллионов, если они у нас будут в руках, на постройку дорогих броненосцев, крейсеров и т. д.; комплект адмиралов для выполнения этой работы у нас более нежели достаточен; а дело — совсем не в этом расписании. Для нового дела нужны и новые люди, свежие силы… Наши старые "деятели" устали от бездействия; они держались только уменьем задрапировать свою непригодность для ведения живого дела и в этом направлении достигли колоссальных результатов… Но и призвав для создания этого нового, живого дела живые, рабочие силы, способные проявить большую, длительную и напряженную работу, нужно было бы сначала все таки
Могущество государства и готовность его к отражению нападений извне измеряются не суммой тех затрат, которые делаются страной на ее армию и флот. Это положение Россия доказала уже под Мукденом и Цусимой… А с другой стороны и уровень экономического обнищания народа, и уровень упадка производительных сил в стране не могут быть понижаемы произвольно низко. Всему есть свой предел; его и должны иметь в виду народные представители при обсуждении в Думе той части бюджета страны, которая касается ассигновок на поддержание и развитие военного и морского дела. Указания в этом направлении может и должна сделать Государственная Дума при обсуждении бюджета; а иначе Россия снова может очутиться в бюрократической трясине. Если мы начнем опять строить свой флот с целью отправки его во Владивосток и задирания там наших соседей, мы приготовим себе
Ни о каком реванше, ни о каких затеях на Д. Востоке и речи быть теперь не может. Россия должна теперь собрать все свои силы, чтобы справиться с коренным общим вопросом, одинаково затрагивающим интересы всего ее населения: она должна в первую очередь насадить и заботливо вырастить конституционные начала жизни и в то же время поднять уровень материальной, умственной и нравственной жизни большинства своего населения, т. е. народа. В этом — теперь главная, основная забота нашей страны.
Никаких приготовлений, могущих повести к повторению Цусимской катастрофы, быть не должно. В первую очередь нужна работа не над созиданием флота, а над подготовкой
Флота у нас теперь нет, денег на его быстрое возрождение тоже нет; но есть у нас громадный личный персонал, оставшийся не у дел; есть у нас магазины и склады, в которых мы храним
"Нравственный долг перед родиной", говорится в Высочайшем рескрипте 29 июня 1905 г., "обязывает всех чинов флота и морского ведомства разобраться в наших ошибках и безотлагательно, с горячим рвением приняться за работу над возрождением тех морских сил, которые нужны России, и над воспитанием и подготовкой требуемого личного состава флота".
В июне же 1905 г. в военно-морском ученом отделе начались заседания комиссии по разрешению вопроса о возрождении нашего флота. В состав этой специальной комиссии вошли исключительно старцы-адмиралы, не участвовавшие в боях войны 1904-5 гг.[79] Эта компетентная в старых порядках комиссия довольно быстро разрешила вопрос о необходимости ассигнования 525 миллионов рублей на восстановление нашего флота в течение семи лет. А
Когда результат этого специального совещания сделался известным, началось повторение знакомых уже картин: гуськом потянулись куда следует стаи агентов местных и заграничных заводов и "благодетелей"; посылались заманчивые предложения изо всех промышленных уголков З. Европы и Америки, повисли в воздухе миллионные цифры куртажа, бросающие "деятелей" в жар и озноб… Знатоки консервативных порядков в ведомстве утверждают, что новыми в дальнейшем будут только цифры отдельных ассигновок, а их возникновение и проведение в жизнь останется в тех же руках бюрократии, сильной своими связями, традиционными приемами взаимного воздействия и проч. А способы работы этих рук достаточно хорошо известны.
Для характеристики ведения дела нашей бюрократией приведу однако еще следующий факт. Когда наша Балтийско-Цусимская эскадра ушла в поход, в СПб. были отданы крупные заказы на выполнение запасных котлов, которые надо было бы поставить на суда эскадры, как только она прибудет во Владивосток, взамен испорченных в пути. Пока эскадра Рожественского свершала свой переход на Д. Восток, отдельные части этого заказа были выполнены и подготовлены к отправке по железной дороге. Одна из последних частей заказа была на заводе готова в тот день, когда в СПб. были получены уже вполне определенные данные о Цусимской катастрофе и о размерах нашей потери в судах. На дне морском были те суда, для которых исполнялся заказ; но тем не менее заводом было получено распоряжение, — отправить "большою скоростью" во Владивосток и эти запасные котлы, ни для чего там более не нужные… Отправлено и с плеч долой; заказ очищен, счета проведены "по хорошему"; а там пускай ведается с делом Владивосток; надо и там дать "работу"… Позорный для страны разгром под Цусимой — совершившийся факт, а… "Васька слушает да ест"…
В каком направлении в будущем можно ожидать возрождения нашего флота, пока все это дело остается в руках того же "деятельного ядра" бюрократии морского ведомства, в последнее время ясно показывает сама жизнь; — показывает эта недавняя посадка двойного комплекта адмиралов на те места, на которых прежде нечего было делать и одинарному составу; — показывает эта недавняя "деятельность" ядра по сдаче заказов на амурские канонерки, по продаже вспомогательных крейсеров, вернувшихся с войны, за границу, по расчетам с интендантским поставщиком Гинзбургом и т. д. Порою кажется и до сих пор, что кровавый урок под Цусимой как будто ничему не научил нас, что мы начинаем уже предавать его забвению, что вся старая закваска опять быстро оживает в морском ведомстве… Да и как ей не оживать, когда было такое положение, что две Государственные Думы не существовали уже более, a о будущем бюджете морского ведомства народные представители не успели сказать еще ни слова.
He горячка дорогого строительства новых дорогостоящих броненосных судов флота должна занимать внимание морского ведомства и всей страны на первом плане, а нечто другое, ясно отмеченное Высочайшей властью, а именно: 1) тщательное изучение ошибок прошлого, 2) принципиальное выяснение сведущими людьми при участии представителей народа "тех морских сил, которые нужны России", и 3) воспитание и подготовка личного состава. Нельзя сказать, чтобы с 1905 г. мы далеко продвинулись вперед по всем этим трем пунктам.
В первую очередь надо бы подготовить оставшуюся без дела офицерскую молодежь; а иначе и
Адмирал Рожественский, знающий лучше, чем кто-либо небоевые качества личного состава нашего военного флота, набросав схему необходимых мероприятий для устранения этого коренного недостатка, пришел к заключению, что для перехода к радикальному обновлению личного состава нашего флота и для получения первой группы работников, "первой группы новых людей, способных разумно обслуживать новые типы судов",
Практическую подготовку молодежи можно было бы организовать посылкой ее
Ничего унизительного в этом "погружении" нет и быть не может. Наши "береговые" инженеры разных специальностей всегда считали и теперь считают для себя за честь и за счастье — получить возможность устроиться в подобных же условиях, чтобы
Не стыдятся же Немцы такой подготовки даже и сейчас. Во время войны они прислали к нашей эскадре на "угольщиках" своих офицеров, которые согласились нести службу помощников у капитанов этих пароходов[81]. Эти офицеры были присланы для того, чтобы сделать наблюдения нашего плавания, чтобы полезное перенести в свой флот, чтобы познакомиться с нашими ошибками, поучиться за наш счет и не повторять этих ошибок у себя.
До войны с нами еще более была распространена такая практическая подготовка у Японцев.
И все, кроме нас, это делают, считая долгом совести трудиться и учиться. Не найти примера, где бы допускалось и поощрялось тунеядство за счет нищего народа.
От того, что у нас не было работающих людей, добросовестно работающих людей и неподготовленность наша к войне, нами же вызванной, была самой полной. У нас не было в критический момент ассортимента доброкачественных боевых кораблей; незавидна была наша артиллерия; недоброкачественны были наши снаряды, — да и тех, оказалось, не было припасено в достаточном количестве; снабжение эскадры углем на пути следования ее было организовано и крайне дорого, и не везде хорошо, с показной отчетностью, не соответствовавшей действительности…
Главное же то, что в конце концов оказалось некому вверить суда эскадры; не было избытка надежных, опытных в морском деле людей, любящих его, подготовленных к работе и следивших за всеми нововведениями и усовершенствованиями. И в довершение всего всякая попытка начать осмысленную работу непременно сталкивалась с интересами касты и парализовывалась густо раскинутой кругом "паутиной", охраняющей чьи-нибудь "интересы", освященные обычаем, традициями, жизненным укладом"…
He было людей… Много было чиновников, но редко среди них выдвигались[82] работники, знающие, опытные, надежные. Поэтому броненосцы мы проектировали и строили с "перегрузкой", снаряжали их с "экономией", принимали их "со всей строгостью", посылали их в страны дальние, незнакомые, отдавали их в руки холеные, непривычные к труду вообще, — и особенно к труду черному, к труду скучному, каждодневному… И случилось это в ведомстве, на содержание которого Россия ежегодно тратила более сотни миллионов рублей… И оказалось это в стране, где за последнюю четверть века с таким легким сердцем губились и хоронились таланты, отвага и правдивая честность…
На основании всего вышеизложенного нельзя не придти к заключению, что катастрофа была неизбежна; и она не заставила себя ждать…
"Цусимская катастрофа есть последний акт народной драмы, где героем является дворянин, сменивший боярина", пишет в "Нов. Времени" (1906 г., № 11.041) бывший моряк. "После реформы оскудевшее передовое сословие толпами бросилось на казенное содержание, в армию, во флот, в чиновники. И всюду оно внесло с собой крепостную лень, обломовщину и беспечность ко всему на свете. Быстро, точно каким-то заговором наша государственность превратилась в дворянскую вотчину. За сорок лет чиновничество увеличилось в невероятной степени. На казенные места стали смотреть как на законную добычу служилых людей, как на предмет кормления. Высшие интересы нации были постыдно забыты. Оскудевшее сословие сочло себя обиженным и предъявило государству право на казенный хлеб — хотя бы в стенах канцелярии. В самые жизненные, в самые ответственные центры правления внесен был принцип родства, свойства, кумовства, протекции, угодничества; начала господствовать формула "рука руку моет". Быстро установился отбор
Разразилась небывалая катастрофа; позор и унижение пали на Россию. Потрясены, как никогда, экономические основы страны, но сливки нашей высшей бюрократии при этом как будто вовсе не всколыхнулись, — те сливки, которые находились в самом тесном соприкосновении со всей совокупностью работ по осуществлению этой катастрофы; долго еще после катастрофы они спокойно оставались там, где отстоялись, а затем они только увеличили свою мощную толщу или за счет получаемого ими колоссального жалования, или за счет наград всех видов и наименований: не только после своего выезда из П.-Артура, но даже и после перехода этой крепости во власть Японцев, адмирал Алексеев спокойно продолжал получать полностью все свое жалованье в 140.000 p. по должности наместника на Д. Востоке, приставленного к управлению всеми делами, касавшимися Квантунского полуострова; граф Ламздорф, министр иностранных дел, не сумевший предотвратить войны с Японией и допустивший перед войной возможность осуществления самовольных бюрократических экспериментов на Д. Востоке, которые больно затрагивали интересы и самолюбие наших соседей, долго и спокойно продолжал оставаться на своем посту, как будто Россия при его содействии в управлении страной все время пользовалась благами довольства, мирного благополучия и дружбы со всеми державами; вице-адмирал Рожественский, один из главных вдохновителей отправления нашей Балтийско-Цусимской эскадры в поход и в бой, один из главных виновников беспримерной полноты ее разгрома под Цусимой, после своего возвращения на родину из плена получил повышение в чине, почетную отставку и денежную награду в виде усиленной пенсии; вице-адмирал Бирилев, принимавший главное участие в запоздалой и безалаберной постройке ответственных боевых единиц эскадры Рожественского, принимавший главное участие в плохом снаряжении и запоздалой отправке всех частей эскадры, спокойно продолжал оставаться во главе управления морским ведомством более полутора лет после окончания войны, вплоть до 11-го января 1907 г., когда последовала его почетная отставка, награждение адмиральским чином и назначение членом Государственного Совета, т. е. новая денежная награда с сохранением прежнего содержания в 18,540 p.; контр-адмирал Абаза, один из главных деятелей по развитию нашей нелепой наступательной политики на Д. Востоке, не в пример прочим контр-адмиралам, получает и поныне усиленное содержание в 13.333 р. и небывало усиленную для его ранга аренду[83] в 3000 р. и т. д., и т. д.
С неумолимой последовательностью совершилось под Цусимой все то, что было к этому акту подготовлено, что не могло не совершиться при столкновении с неприятелем, у которого возведены в культ честное исполнение каждым своих обязанностей на всех ступенях служебной иерархии, — не случайное исполнение, не показное, а проникнувшее в плоть и кровь народа. Да, все это совершилось; но извлечь из этого урок для себя мы как-будто и не собираемся. В корень подрезано на многие десятки лет наше народное благосостояние, а мы продолжаем расточать его даже и не по-прежнему, а с введением новых, небывалых прежде непроизводительных расходов: своим чередом мы оплачиваем все неимоверно тяжкие плоды катастрофы; в усиленной степени мы оплачиваем все прошлые разрушительные труды крупных единиц ныне находящейся не у дел сановной бюрократии; после окончания войны мы продолжали все по той же старой системе дотрачивать кредиты, ассигнованные на постройку таких судов флота, которые в современной войне оказались ненужным балластом и число которых у нас и без того было уже достаточно велико; мы составляем уже программу возрождения нашего флота, хлопочем о назначении новых головокружительных ассигновок на это дело. С прошлым мы еще не покончили; а между тем авторитетно и глубокомысленно делаем уже вид, что Цусима — это роковая случайность, а не результат системы. Порожденная бюрократией высшего ранга, породившая и сейчас еще порождающая бюрократов всех других рангов по нисходящим степеням, эта система не только не осуждена еще в должной мере народными представителями, но прежние бесславные деятели этой системы уже возвеличены, не принеся повинной перед народом, не отдав стране отчета в своих деяниях, — в тех деяниях, которые в результате не могли дать для России ничего другого, кроме позорного поражения нашего флота в Корейском проливе…
Оцепенение и безграничный ужас, которые охватили сразу все население России при первых известиях о Цусиме, отодвигаясь в прошлое, мало-помалу ослабевают и заслоняются новым длительным ужасом, который вслед за этим был порожден непрерывной цепью политических событий, в последние два года разразившихся во внутренней жизни всей России. Но это ничуть не умаляет самого события у берегов Цусимы, имеющего отныне мировое значение…
Цусимская катастрофа была… Русский флот сознательно вели к ней… Предать эту катастрофу забвению и вытравить ее из памяти народной никто и ничто не в силах… Принесенные нашей родиной колоссальные кровавые и материальные жертвы вопиют о всестороннем освещении коренных причин этой катастрофы, о вдумчивом, открытом их изучении, об устранении этих коренных причин навсегда…
1. Наше морское дело всегда было секретом только для нас,
Русских, но для Японцев — никогда…
2. Морские сражения ныне выигрывает не героизм, а культура…
Просматривая общие технические журналы Западной Европы, читатель находит в них обширный материал по вопросам судостроения, как торгового флота, так и военного. Особенно в этом отношении выделяются журналы английские и американские.
"Engineering" и "Engineer" непрерывно знакомят технический мир с прогрессом судостроения и держат читателя в курсе развития военно-морских сил своей страны. Популярно изложенные статьи с хорошими фотографиями общих видов, с чертежами деталей создают у читателя совершенно ясное понятие о военном судне, возбуждают у самого мирного техника размышление о неразрешенных еще задачах по вопросам военного судостроения и оборудования. Такое ознакомление читателя-техника с вооружением его государства вполне понятно. Если за армией стоит весь народ, и если армия считается внешним выражением свойств и сил народа, то за флотом главным образом стоит совокупность реальных знаний и технического развития народа. Современный броненосец и его вооружение — это результат знания и технической культуры. Было бы удивительно, если бы образованный английский инженер не интересовался этим сооружением уже по одному тому, что в его целом и деталях прилагаются самые последние изыскания техники и строительного искусства. Такой естественный интерес к делу судостроения отражается и на литературе этого предмета, дающей возможность наблюдать поучительную для техника картину, — как масса развитых технических сил путем теоретических рассуждений и практической деятельности созидает прогресс морского судостроения, эволюцию технической культуры. Ознакомление с такой эволюцией составляет существенную необходимость для правильного суждения о достоинствах или недостатках рассматриваемого технического сооружения.[85]
Если техник захочет, например, рассмотреть паровую машину данного типа судов, то он должен знать историю соотношений веса и силы у котлов и машин, прогресс в расходе топлива на индикаторную силу, влияние исполнения деталей машины на отношение индикаторных и действительных сил и т. п.
Или если техник пожелает критически отнестись к вооружению военных судов, то он должен прежде всего познакомиться с эволюцией отношения веса орудий и живой силы выпущенного из него снаряда. Литература журнала "Engineering" дает технику возможность в короткое время познакомиться с этим вопросом, a равно и с устройством современных орудий, не прибегая к специальным источникам.
В нашей русской общей технической литературе наблюдается как раз обратное явление. Никаких статей по вопросу о нашем судостроении, особенно военно-морском, не встречается, несмотря на то, что до войны Россия по числу военных судов и тонн их водоизмещения занимала третье место в мире. И такое отсутствие интереса к судостроению свидетельствует о полной отчужденности нашего флота, а следовательно и о полной неподготовленности русских техников, не служащих в морском ведомстве, к суждению о том, в чем замечались недостатки русского флота, и какова причина его гибели.
Конечно, неподготовленность к суждению, по свойству человеческого рассудка, еще не может останавливать самого процесса суждения; но необходимо предвидеть, что таковое суждение не будет отличаться необходимой для технического журнала полнотой и точностью.
Отсутствие ознакомлений в данном вопросе, как раньше, так и теперь, порождает иногда самые несообразные рассуждения о плохих качествах нашего флота; многие склонны видеть причину гибели его исключительно в бюрократическом строе нашей страны и на этом успокаиваются, не давая сколько-нибудь ясной картины будущего, при котором уменьшилась бы возможность повторения несчастных для родины случаев.
Ввиду всего сказанного позволяю себе обратить внимание прежде всего на те источники, из которых могут быть почерпнуты необходимые данные для суждения читателя-неспециалиста о состоянии и действии флотов обеих сторон, враждовавших на Дальнем Востоке.
На русском языке имеется очень хорошее издание "
В этой книге, напр., на 1897 год и позднейшие, описаны флоты всех стран, исключая русский. Описание выдающихся иностранных судов сопровождается чертежами, с подробным указанием размещения брони, вооружения и машин. Для нашего флота данных этих не приводится. Русские суда
В отделе этой книги, посвященном Японскому флоту, в издании 1897 г. говорится следующее: "Война с Китаем возвеличила Японию на степень первоклассной державы и показала, что может сделать флот, имеющий отличную организацию и следящий за всеми техническими усовершенствованиями; флот доказал, что он находится на высоте своего призвания. За все время войны, длившейся с июля 1894 по май 1895 г., ни одно судно не вышло из строя для каких-либо исправлений. Результат блестящий, полученный, благодаря постоянным плаваниям, а не засиживанию на берегу; это с особенной яркостью выступает при сравнении японского флота с китайским до войны; причем оказывается, что китайский флот, как по численности судов, так и по боевым их качествам, значительно превосходил японский флот; зато по боевой готовности и по состоянию личного состава флота, проникнутого чувством долга и морским духом, Японцы стояли неизмеримо выше своих противников и сумели доказать, что при энергии и основательном знании морского дела и с плохими судами можно сражаться и поражать врага. Окончательным результатом этой войны была почти полная потеря Китайцами своего флота, отчасти уничтоженного (Динь-юань, Лой-юань, Цзинь-юань, Чинь-юань, и т. д.), отчасти же взятого Японцами (Того-Кианг, Чин-Иен, Цзи-юань, Хаиен, Кохий, Чинто и т. д. и около 10 миноносцев и несколько пароходов). Кроме того уничтожены первоклассные укрепления в портах Артуре и Вейхавее, откуда все орудия и всевозможные боевые запасы взяты Японцами".
Это — замечательные строки. Они являются пророчеством исхода Русско-Японской войны. Прочтите их еще раз со вниманием, замените слово Вейхавей словом Дальний, поставьте на место чуждых вашему слуху названий китайских судов хорошо известные имена: Петропавловск, Севастополь, Ослябя, Бородино, Суворов, Александр ІІІ-й и другие в последовательности как их гибели, так и перехода в обладание Японцев и вы получите краткую, но содержательную картину Русско-Японской морской войны, с объяснением ближайшей причины нашего поражения.
Ограничиваясь вышеприведенной цитатой, замечу, что в упоминаемой книге дается описание деятельности японского флота во время Китайской войны, описание назидательное не только для моряка, но и для обыкновенного читателя; последнему оно показывает, насколько трудны задачи, возлагаемые на флот во время войны, и заставляет его проникнуться глубоким уважением к деятельности флота.
Далее там же изложена подробная программа на судостроение Японского адмиралтейства, и перечислен состав флота, который Япония должна была иметь к 1902 году. Следовательно, судя по цитируемой книге, деятелям нашего Морского Министерства был хорошо известен состав японского флота и качества его персонала задолго до войны.
Так как в цитируемой книге описания Русского флота нет, и ничего не упоминается о программе русского судостроения, то, не имея возможности обратиться к специальным источникам, мы не можем сказать, насколько в это время Россия подготовлялась к предстоящей морской борьбе.
Японцы закончили поставленную ими программу судостроения, и в 1903 году были опубликованы в Японском О-ве Судостроения (Society Naval Architect's) два доклада: один — контр-адмирала Sasoiw — "Современные суда Японского флота", a другой — контр-адмирала Miyabora — "Современное развитие машинного дела и военного флота". — Оба доклада в переводе помещены в журнале "Engineering" за 1906 г. и представляют собой самое полное описание всех деталей каждого судна, с указанием подробных размеров и веса каждой существенной части. Описание каждого судна сопровождается графиками его моментов и цифрами напряжения материалов. Таблицы элементов судов настолько хорошо составлены, что неспециалист может с легкостью заметить разницу, напр., в расположении брони судов одинакового водоизмещения, но построенных в разное время. Настолько же полно составлен и доклад по машинной части, сопровождаемый указанием веса и размеров машин и котлов, таблицами испытаний механизмов, расхода топлива и т. п. Словом, каждый Японец, прочтя такой доклад, мог с удовольствием поблагодарить составителей за их труд и остаться уверенным, что флот его государства находится в прекрасном состоянии. Здесь кстати заметить, что в Японии всеми силами старались популяризировать значение флота. Многим, вероятно, приходилось видеть фотографии обстановки элементарных школ Японии с моделью броненосца, по которой учитель объясняет что-то окружающим его мальчуганам.
Имеются ли у нас такие отчеты о состоянии нашего флота, мне не известно.
Вследствие незнакомства нашего общества с флотом, циркулирует удивительный слух, что постройка и свойства наших судов составляют секрет министерства. Лично я этому не верю. В наш век, когда пытливость человеческого ума раскрыла свойства радия, было бы странно до наивности скрывать от пытливых умов свойства русского броненосца.
Накануне войны в американском журнале "Cassier's Magazine" появилась статья "Военные флоты Японии и России" с подробным перечислением судов и указанием на некоторые их особенности. Статья во многих отношениях интересная, но мы не будем останавливаться на технических ее подробностях, а воспользуемся из нее материалом с точки зрения неспециалиста, причем расположим список судов, участвовавших в морских боях 1904-5 г., по годам их спуска на воду.
Из приведенной таблицы для броненосцев видно, что при сооружении нового типа броненосцев, Русские находились в более выгодных условиях сравнительно с Японцами, а именно: опыт Испано-Американской (1898 г.) войны Русские могли учесть при строительстве девяти броненосцев, Японцы же только четырех; а главное, после постройки "Миказа", образцового броненосца японского флота, Русские построили еще пять броненосцев. Следовательно, при равных условиях ознакомления с техническим прогрессом судостроения,
Русские суда этого типа значительно лучше японских; они относятся у нас к 1-му рангу, а японские — ко 2-му и даже 3-му рангу.
В отношении броненосных крейсеров программа и исполнение таковой для нашего флота и японского были совершенно различны. После 1898 года у нас построено два крейсера "Громобой" и "Баян". Японцы построили 6 крейсеров и накануне войны прибавили к ним еще 2 новых крейсера итальянского завода. Зато в течение периода 1899–1902 г. русские построили много бронепалубных крейсеров. Чем объясняется прекращение постройки больших крейсеров и усиленный выпуск малых, трудно сказать. Роль этих наших многочисленных судов в данной войне совершенно не ясна. Боевого же значения они иметь не могли[86][87].
В общем из рассматриваемой нами статьи "Cassier's Magazine" видно, что русский флот по численности, водоизмещению и количеству орудий перед войной значительно превосходил японский. Казалось очевидным, что для Японии борьба с могущественным русским флотом окажется непосильной. Имелось полное основание думать, что даже в случае поражения нашей Дальне-Восточной эскадры, громадный резерв Балтийского флота должен был уничтожить возможные остатки победоносной эскадры Японцев.
Действительный ход войны не оправдал этих предположений. Флот наш был разбит, не нанеся противнику ущерба.
Броненосцы: из 18 броненосцев остался один — Цесаревич (13000 tn.).
Из 7 броненосцев потеряно два:
Хатцузе — 15000 tn.
Яшима — 12400 "
Всего 27.400 "
Перешли в обладание Японцев:
Орел — Iwami,
Ретвизан — Hizen,
Победа — Suwo,
Пересвет — Sagami,
Полтава — Tango,
Николай — Iki,
Апраксин — Ikinoshima,
Сенявин — Minoshima.
8 судов — 80.700 tn.
Так. обр. за время войны Японцы увеличили свою флотилию броненосцев на 53.300 tn.; при этом в качественном отношении вследствие приобретения двух прекрасных броненосцев Орел и Ретвизан японский флот улучшился.
Россия. Из семи крейсеров осталось только два.
Япония. Потерь — нет, приобретений — нет.
Россия. Из двенадцати крейсеров осталось шесть.
Япония. Потери неизвестны; перешли в обладание Японцев:
Паллада — Tsugaru,
Варяг — Soya.
В течение всей войны мы не знаем ни одного факта, который позволил бы приписать неудачу наших морских операций несовершенству конструкций судов, скверной их постройке и плохому состоянию машинного дела. Одно время, после гибели "Петропавловска", стали было говорить о плохих перегородках в судах, но после гибели японского броненосца "Хатцузе" от одинаковых с "Петропавловском" причин толки замолкли.
Лучшим доказательством хорошей постройки наших судов, по моему мнению, служит описание Цусимского боя, которое помещается далее в этих записках. Ужасная картина, даваемая автором этого описания, является концом, вполне гармонирующим с приведенными мною ранее строками из книги В. К. A. М.
Описание Цусимского боя развертывает ход состязания 12-ти судов (8 эскадренных броненосцев, 3 броненосца береговой обороны и 1 крейсер) с 12-ю японскими (4 броненосца, 8 броненосных крейсеров).
По броневой защите русские суда были надежнее японских; крупными орудиями русские и японские корабли располагали (по статье Сssier's Magazine) такими:
12 дюймов — 26 шт.;
10 дюймов — 7 шт.;
9 дюймов — 12 шт.;
8 дюймов — 8 шт..
12 дюймов — 16 шт.;
10 дюймов — 1 шт.;
9 дюймов — ни одного;
8 дюймов — 31 шт..
Следовательно, русская артиллерия должна была быть не слабее японской. А если принять во внимание, что решающим бой элементом являются 12-дюймовые и 10-дюймовые орудия, то сила русских орудий должна была быть вдвое больше японских[88].
Результат битвы, можно сказать, потрясающий. Русские суда расстреляны, японские — почти не пострадали, благодаря отсутствию попадания снарядов врага…
При чем же тут качество броненосцев и крейсеров? Ведь невольно возникает мысль: а что если при том же персонале и артиллерии Японцы выступили бы против нас в Цусиме на деревянных паровых судах? И невольно напрашивается ответ:
Нам неизвестно, предусматривается ли при разработке планов морских битв коэффициент попадания боевых снарядов[89]. Но факты показывают, что в Китайско-Японскую войну битва при Ялу была проиграна благодаря непопаданию китайских снарядов; Испанцы проиграли бой при Санть-Яго потому, что их снаряды не попадали в суда Американцев. Все это, конечно, было известно адмиралу Рожественскому лучше, чем нам. Насколько помнится, адмирал Рожественский был известен, как организатор правильного обучения канониров. Но может ли стоящий во главе адмирал силой своей воли и знания заставить команду во время ужасного боя стоять на высоте ее задачи?[90] Да, но только в тех случаях, когда задача поставлена по силам того народа, из которого взята команда. В том-то и дело, что культура народов вырабатывает великую защиту от внешнего врага. Эта защита лежит в умении владеть современным оружием при современном состоянии боя. Умение же это приобретается развитием и образованием массы народа во всех его слоях.
"При последнем перед боем обучении эскадры маневрированию, происходившем 13 мая 1905 г., пришлось вспомнить старую истину[92], что "эскадра" создается в мирное время долгими годами практического плавания (плавания, а не стоянки в резерве); a составленная наспех из разнотипных кораблей, даже совместному плаванию начавших учиться только по пути к театру военных действий, это — не эскадра, а случайное сборище судов"…
НАША БАЛТИЙСКО-ЦУСИМСКАЯ ЭСКАДРА. По числу главных боевых единиц своего состава и по числу больших орудий эскадра Рожественского не только не уступала эскадре Того, но даже и превосходила ее. Но дело —
Боевые качества всего состава нашей эскадры оставляли желать очень многого; и посылать ее с такими качествами в современный эскадренный бой — значило заранее
Адмирал Того, восемь лет не спуская флага, командовал постоянной эскадрой. Пять вице-адмиралов и семь контр-адмиралов, которые участвовали со стороны Японцев в Цусимском сражении в качестве, начальников отрядов и младших флагманов, а также и командиры судов, — все это были товарищи и ученики Того, воспитавшиеся под его руководством… А с нашей стороны и в этом смысле была полная неподготовленность. Никаких постоянных эскадр под Цусимой у вас не было. Весь состав пришедшей туда эскадры образовался за две недели до боя; сводных учений всей эскадры было очень мало, и самые серьезные из них, измучившие команду донельзя, были накануне самого боя. Младшие флагманы нашей эскадры были только слепыми орудиями в руках адмирала и совершенно не были посвящены в его планы.
Благодаря нашей хронической неподготовленности, — и "сверху" и "снизу", Балтийско-Цусимская эскадра была составлена и отправлена в поход в три приема: сначала нами была послана главная часть эскадры под командой Рожественского (2 окт. 1904 г.); вслед за ним вдогонку был выслан отряд Добротворского; и, наконец, под давлением совершенно некомпетентного в таком деле общественного мнения, опиравшегося только на сделанные авторитетным тоном заявления капитана Кладо[94], помещенные в "Нов. Времени", был отправлен хвост эскадры под командой Небогатова (1 февр. 1905 г.).
Отправка этого третьего отряда не могла, конечно, оказать серьезного влияния на исход боя; и его, действительно, не оказалось. В состав отряда Небогатова могло уже войти по преимуществу только старье из состава броненосцев береговой обороны, построенных в период 1889–1895 г., с малым водоизмещением (от 4100 до 9600 tn), с артиллерией или слабой, или устарелой[95], с броней, ушедшей в воду ниже ватерлинии, от 2 до 3 фут., с изношенными и несовершенными машинами, которые могли развивать не более 12 узлов хода. Комплектование личного состава для этого отряда совершалось чисто канцелярским способом; под могучим напором протекции, влияний, давлений и т. д., было особенно широко допущено у этого персонала отсутствие предварительной подготовки к исполнению принимаемых им на себя обязанностей. В состав команды этого отряда было зачислено особенно много запасных, штрафных, алкоголиков, но не потому, что не было лучших… Отряд был выпущен из Либавы в далеко незаконченном виде, и многие работы доканчивались уже в пути… Любопытно, однако, что, как ни смеялись и ни издевались на эскадре Рожественского над этим отрядом Небогатова, в меру своих сил, отряд сделал больше, чем от него все ожидали: переход от Либавы до Суэца он сделал быстрее всех (Добротворский постыдно плелся и путался в пути — 58 дней, Фелькерзам — 44 дня[96], Небогатов — 39 дней); до соединения с эскадрой Рожественского он дошел в надлежащем виде и
Боевое ядро нашей эскадры в сражении 14 мая должны были составлять три отряда; 1-й из них — под командой Рожественского, 2-й — Фелькерзама[97], а 3-й — Небогатова.
В состав первого отряда входили 4 однотипных броненосца ("
В составе второго отряда был скомбинирован всякий "разнобой". Ha эскадре этот отряд звали также "разношерстной публикой", или с явно ироническим оттенком — "компанией". Ее составляли:
1) "Ослябя", спуска 1898 г.,
2) Эскадренный броненосец 2-го класса "Сисой Великий", спуска 1894 г., плохо бронированный; водоизмещение около 10400 tn; действительная скорость — не более 12–13 узлов; артиллерия новая, но немногочисленная;
3) Эскадренный броненосец 2-го класса "Наварин", спуска 1891 г.,
4) Броненосный крейсер "Адмирал Нахимов", спуска 1885 г.; "произведен" в эскадренные броненосцы в 1904 г.;
Даже и по внешнему виду корабли этого 2-го отряда резко отличались друг от друга во всем. Взять хотя бы число труб: у высокобортного красавца "Ослябя", дававшего прекрасную цель для неприятеля, было 3 трубы, у "Сисоя" — две трубы, "Наварин" был с 4-мя трубами (по углам прямоугольника в плане), у "Нахимова" была одна труба.
Броненосцы отряда Небогатова, вооруженные не хуже (!) "Наварина" и "Нахимова" вошли в состав 3-го отряда, который в главном бою должен был идти наравне со всеми, но сильно отставал и задерживал всех (см. "Нов. Время", 1905 г., № 10.588, статья капитана де-Ливрона). В начале, боя "Николай" был на 9-м месте, через один только час ему пришлось занять уже 5-е место; а в пятом же часу дня 14 мая, сломив гордость, "Александр" шел за "Сенявиным"…[102] Так плохо в бою у нас обстояло дело.
Состав нашей эскадры, не подготовленной к работе в бою, был весьма неоднороден. Первый, второй и третий отряды адмирал заставил работать совместно:
При таком боевом ядре наша эскадра не могла вести серьезную активную борьбу с весьма однородной японской эскадрой; поэтому наша эскадра заранее обрекалась только на пассивное сопротивление в случае нападения неприятеля; а относительно возможности подобного нападения на нас со стороны Японцев, у командующего нашим флотом неоднократно прорывались в походе уверенные возгласы, что Японцы "не посмеют" (!..) этого сделать. В надежде на это с собою в бой мы потащили и военные транспорты.
Перед тем как сделать последний переход на пути к Владивостоку, одна часть транспортов была нами оставлена у Сайгона[103]; другую за два дня до боя Рожественский отослал в Шанхай; а затем с собою в дальнейший путь эскадра повела еще шесть транспортов. Они были нагружены отчасти углем, а главным образом теми материалами и запасами, которые могли понадобиться самой эскадре
Крейсеры "Олег", "Аврора", "Дм. Донской" и "Вл. Мономах" в бою 14 мая специально
Да и этой защитой транспортов занимались далеко не все наши крейсера. Для разъяснения этого вопроса ко 2-му изданию книги один из наших товарищей со слов очевидцев-офицеров передал мне следующий факт: "командиры некоторых крейсеров, в особенности "Светланы", старательно прятали свои суда за другие, большей частью за транспорт "Анадырь", пока, наконец, командир последнего, выведенный из терпения такими неприглядными маневрами, "вежливо" не пригласил этих господ — не прятаться и не подвергать излишней опасности "Анадырь", на котором было между прочим до 300 тонн пироксилина"…
Из семи военных судов ("Анадырь", "Иртыш", "Камчатка", "Корея", "Русь", "Свирь" и "Урал"), взятых Рожественским с собою в бой, блестяще выполнили возложенную на них адмиралом задачу только три корабля — "Анадырь", "Корея" и "Свирь": они спасли почти всю команду с "Урала", расстрелянного Японцами. Этот крейсер, с его громадным запасом пловучести, в бою был покинут начальством и командой, когда мог еще свободно держаться на воде; и под вечер 14 мая он был окончательно расстрелян и
За 4 дня до боя транспорт "Иртыш" сообщил, что больше 9,5 узлов хода он дать не может[105]. "Камчатка" могла развивать 10 узлов, но вести ее за собой в бой было прямо неуместно: на ней было полтораста вольнонаемных цеховых рабочих,
Непонятно, зачем Рожественский согласился присоединить к своей эскадре бремя этих транспортов. Непонятно и то, зачем в главном штабе особенно настаивали на этом. Никакой необходимости в этом не было, так как в это время у нас вагоны довольно свободно отдавались под частные грузы; существовала даже торговля свидетельствами, которые давали право на отправку частных грузов в Сибирь и на Д. Восток, и которые перепродавались из рук в руки с премиями в сотни и тысячи рублей[107].
Какие несбыточные надежды возлагали в СПб. на транспорты, показывают следующие строки
В результате большую часть взятых с собою в бой транспортов Рожественский погубил, — меньшинство из них случайно спаслось, действуя в конце-концов по собственной инициативе; крейсера, даже и большие, и быстроходные, бесплодно толклись в бою, охраняя только транспорты и ничуть не помогая главной боевой силе, ни в начале боя, ни в средине его, ни в конце его…
"Пройти нашей эскадре во Владивосток с победой и овладеть морем[109] — нельзя и думать! Можно ей только проскочить!.." Так думали оптимисты, к числу которых принадлежал, конечно, и сам адмирал. "Проскочить" задумали под покровом густого тумана, идя по кратчайшему пути через Корейский пролив. Надеяться на это значило, однако, ни во что не ставить трезвую бдительность, энергию, ловкость и пронырливость нашего противника. А разве это было возможно? К тому же и все даже чисто внешние преимущества были на стороне
Взявшись за решение этой задачи, мы забыли о транспорта, мы забыли, что в состав боевого ядра у нас должны были входить такие старые тихоходы и "самотопы"[110], как "Николай І-й", "Сенявин" "Апраксин", "Ушаков", "Сисой Велйкий", "Наварин" и др., которые, когда они были новыми и в исправном виде, работая хорошим углем, могли развивать на пробе скорость не более 12–14 узлов в час. Но это было давно и только на пробе[111]… С тех пор они уже успели перейти в разряд старья; оно было мало полезно и в бою, и в отряде, который задумал бы "проскочить".
Да не только "проскочить" во время боя не могла наша эскадра, ей не под силу было развить порядочный ход даже и на мирных переходах в открытом океане: она не могла этого сделать из-за постоянных поломок то в машине, то в руле, и не только у изношенного и пораздерганного старья, — вроде "Сенявина" или "Сисоя", а и у новых броненосцев, как "Бородино", "Орел".
Вокруг Африки до Мадагаскара, еще не обросшая ракушками эскадра, шла в среднем со скоростью 10 узлов в час; а от Мадагаскара пошли уже со скоростью восьми узлов, а местами она опускалась и до 5 узлов[112]; на этом последнем переходе эскадра должна была останавливаться 112 раз из-за поломок в машинах [113].
Трудно было незаметно "проскочить" нашей эскадре не только из-за ее тихоходов и транспортов, но также и благодаря плохому дымному топливу, которым, "соблюдая экономию", как напишется об этом в реляциях, снабдили нашу эскадру: Японцы покупали лучший бездымный кардифский уголь по 13 шиллингов за тонну, a мы ухитрялись приобретать плохой валлийский уголь по 138 шиллингов за тонну[114]; да и условия для судов-угольщиков были составлены так неудачно, что этим судам гораздо выгоднее было на пути следования их на Д. Восток как бы попадаться Японцам и считаться захваченными ими; тогда они получали для себя от нас более выгодную премию…
Подходя к Мадагаскару, транспорт "Камчатка" получил однажды около 150 тонн никуда не годного угля, не мог поддерживать более паров и начал заметно отставать от эскадры. Командир транспорта сигналами просил разрешения выкинуть этот негодный уголь за борт[115], чтобы скорее добраться в угольных ямах опять до хорошего угля. Адмирал же в падении паров усмотрел злой умысел; угля выкинуть он не разрешил, а "позволил выкинуть за борт только злоумышленника"…
Некоторые угольщики доставили нашей эскадре на Мадагаскаре такие сорта угля, с которыми нередко происходило
На основании данных, полученных мною от наших товарищей, благополучно вернувшихся из-под Цусимы, нужно впрочем оговориться, что "механическая часть в нашем флоте стояла все-таки выше всего остального; 12-узловым ходом на коротких переходах доползали и ходили даже и такие "калоши", как "Наварин" и "Сисой", для которых, по отзывам механиков, такой ход считался только пробным".
Но одно дело для корабля развивать скорость в его свободном прямолинейном движении, и совершенно другое дело — развитие скорости корабля при боевых маневрах его, когда все движения корабля делаются до известной степени несвободными и подчиненными общему движению отряда. Боевая скорость главного ядра нашей эскадры в бою под Цусимой колебалась и доходила до 9-10 узлов, а для японской эскадры она была от 15 до 16 узлов, т. е, приблизительно в полтора раза больше.
Были впрочем примеры и того, что мы начинали развивать ход кораблей, но так неудачно, что результаты получались от этого самые плачевные. Так было, напр., после захода солнца 14 мая, когда "Николай I-й" — флагманский корабль Небогатова, уходил вперед на север со скоростью 12-ти узлов, а его спутники: "Нахимов", "Сисой", "В. Мономах" и "Наварин", получившие в дневном бою повреждения, совсем не могли за ним поспеть, отстали и были потоплены Японцами посредством минных атак. Отстал потом от "Николая" и броненосец "Орел", на котором оказались перебитыми в бою все прожекторы и который долго не мог ориентироваться, потеряв "Николая" из вида. "Куда идти, никто не знал; достали карты, никто в них разобраться не мог (см. стр. 52–53 брошюры А. Затертого "Безумцы и бесплодные жертвы"); предложили старшему офицеру, тот сознался начистоту, что ничего в них не смыслит; другие офицеры или прикидывались при этом нездоровыми, или попросту отмахивались; командир и оба штурманских офицера были серьезно ранены… Шли наобум. Могли забрести в японский порт… "Орел" догнал и нашел "Николая" в ночь с 14 на 15 мая, только благодаря счастливой случайности… Был перед этим момент, когда "Орел" принял "Изумруд" за неприятельский крейсер и начал в него палить. Тот счастливо отделался только потому, что мы не умели стрелять…
КОНСТРУКЦИЯ НАШИХ НОВЫХ БРОНЕНОСЦЕВ, стоящих каждый по 11 1/2 миллионов рублей, на деле оказалась однако такой, что под Цусимой среди бела дня они гибли один за другим не от мин, а прежде всего и больше всего от превосходной японской артиллерии.
В этом бою у нас было 4 совершенно новых, 3–4 года тому назад построенных в России, броненосца "улучшенного" типа "Цесаревич", как об этом сообщалось в литературе. Но, построенный за границей, краса нашего флота, "Цесаревич" подвергшийся коварной минной атаке 27 января 1904 г., вынес на себе в сражении 28 июля 1904 г. всю тяжесть артиллерийского боя, был весь избит снарядами, подвергся затем новым минным атакам и все-таки не потонул, а сам дошел до Киаочао со скоростью 4–5 узлов. А броненосцы, построенные по его образцу нашим морским ведомством и "улучшенные" им, один за другим горели и тонули 14 мая 1905 г. после первого же часа сосредоточенного артиллерийского боя.
Последние годы перед войной, мы, не спеша, заканчивали постройку этих наших новых броненосцев, заранее любовались ими и утешали себя мыслью, что[117] "если принять во внимание защиту броненосца и силу его артиллерии, то наш тип "Бородино" по своей силе превосходит все японские броненосцы, исключая разве один только броненосец "Миказа"…
А на деле,
"Все наши броненосцы продолжали управляться и стрелять до самого последнего момента и пошли ко дну с неповрежденными у них механизмами и еще годной к бою артиллерией; пошли ко дну из-за того только (!..), что не могли больше держаться на воде[118], т. е. потеряли свою плавучесть". Случилось это, вследствие нашей
Так называемая "перегрузка" судна является следствием
Японские броненосцы "Миказа" и "Асахи" с водоизмещением 15000-15200 тонн имели длину 400 фут., ширину 75 ф. 6 д., наибольшее углубление 27 ф. 6 д. Наш "Суворов" при длине 393 ф., ширине 76 ф. и углублении 26 ф. должен был бы иметь водоизмещение только 13500 тонн, а оно было доведено тоже до 15000 тонн[120]. Эта разность 15000 — 13500, т. е. 1500 тонн или 93000 пуд. (!) и есть "перегрузка" его. Благодаря ей, он сел глубже предположенного в расчете; вся броня оказалась в воде, и корабль оказался бронированным только на словах.
Благодаря подобной же перегрузке, даже при небольшой волне 6-дюймовые орудия на броненосце "Орел"
На каждом из "улучшенных" броненосцев было поставлено нами по двадцать 3-дюймовых пушек ("Морск. Сборн.", 1905, № 9), но из них
По свидетельству капитана Кладо, как раз накануне ухода 2-й тихоокеанской эскадры из Либавы, с особым курьером из министерства к адмиралу Рожественскому была прислана бумага, в которой указывалось ему, что
Но к этой, так сказать, повседневной "перегрузке" броненосцев перед самым Цусимским боем была прибавлена еще "адмиральская сверх-перегрузка" в виде добавочных запасов угля, которых хватило бы на переход не на 900 миль, сколько именно и оставалось до Владивостока при проходе Корейским проливом, а на 3000 миль. Благодаря этому, напр., на "Апраксине" утром 15 мая оставался запас угля все еще на 20 % больше против нормы, какая ему полагалась[121]. Исполняя волю командующего флотом, на "Николае" погрузили угля столько, что он занял собой все площадки в кочегарнях, рундуки, жилые помещения, батареи, каюты офицеров и верхнюю палубу…
Благодаря такой значительной осадке броненосцев, надводные минные аппараты тоже уходили в воду, и пользоваться ими было при этом невозможно
Перегрузка наших судов отчасти происходила еще не только от того, что на них без толку было понаставлено чересчур много "убийственных" по своим названиям приборов, вовсе не использованных в бою, но еще и потому, что эскадра должна была везти с собой массу всевозможных предметов и запасов, легко воспламеняющихся; в походе, конечно, удобно и хорошо было иметь их под рукою, но
Нашей эскадре надо было сделать то же самое, но Рожественский слишком понадеялся на видимую мощность своей эскадры, понадеялся на то, что Японцы "не посмеют" напасть на нее, и решил оставить на ней все дерево, всю легко воспламеняющуюся обстановку корабельного жилья. Это была
Доля вины в перевертывании броненосцев в бою могла падать отчасти также на трюмных и старших механиков. Возникает вопрос, "хорошо ли они следили за распределением тяжести угля на броненосцах, полными ли они держали междудонные пространства, и наконец (это уже не дело механиков) задраены ли были в нужное время полупортики у 3-дюймовых орудий. Этот вопрос ставит один из наших товарищей, близко знающих это дело. Он отмечает затем, что в своей "исповеди"[124] Небогатов приписывал перевертывание броненосцев также и влиянию пожаров. Этому товарищу известно далее, что "броненосец "Орел" имел в бою на верхней и батарейной палубах до 80 тонн заплеснутой туда воды (понятно, со свободным уровнем), и остался цел, а "Бородино" и "Александр ІІІ-й" перевернулись". К этому он добавляет, что "в Кронштадте на пробах броненосцы типа "Бородино" при положении руля на борт кренились на 7–8°. Прибавим сюда
При разборе дела Небогатова на суде в ноябре 1906 г. лейтенант Шамшев рассказывал, что в бою 14 мая 1905 г. броненосец, "Орел" два раза ложился на бок подобно однотипному с ним "Бородино" и перевернулся бы непременно также, как и он, если бы у трюмных механиков и у команды его не было опыта в борьбе с водой: затопление, которому перед отходом из России "Орел" подвергся на рейде в Кронштадте научило их, как бороться с большим креном (см. "Новое Время", 1906 г. № 11.032).
Сильным ветром на прямом ходу в океане "Суворов" наклоняло на бок градуса на три; так с этим наклоном он иногда и шел в пути. Из новых броненосцев на зыби и на ветру в походе лучше всех держался[125] "Бородино".
"Суворов" в бою 14 мая затонул правым боком вверх. "Ослябя", "Александр ІІІ-й" и "Бородино", все опрокинулись перед тем, как затонуть. Перед битвой каждый из новых броненосцев имел перегрузку до 1800 тонн (около 115.000 пуд.). Одни шлюпки на этих броненосцах весили около 100 тонн и помещались на высоте 40 фут. над ватерлинией. Это уменьшало высоту метацентра, примерно, на 4 дюйма. Дальнейшее уменьшение этой критической высоты происходило во время боя непрерывно, вследствие расхода угля (до 200 тонн) и расхода снарядов (до 180 тонн), т. к. этот груз брали со дна броненосца. Дальнейшее уменьшение этой высоты делала вода, вливающаяся через пробоины над ватерлинией, а также и вода из пожарных рукавов, которую качали для тушения пожаров, и которая через пробоины в палубе лилась вниз и собирались на батарейной палубе. Какое влияние на крен судна имеет вода, выбрасываемая пожарными рукавами, показывает следующий пример: "Когда "Орел" 14 мая вечером прекратил огонь, он имел крен в 10°; но когда выкачали воду, набежавшую на батарейную палубу, крен уменьшился до 6 градусов"[126].
Броненосец "Ослябя" от второго же 12-дюймового снаряда, попавшего в него близ ватерлинии ("Морск. Сборн", 1905, № 9, стр. 221), и пробившего его броню, в бою 14 мая первым опрокинулся и… навсегда скрыл под водой постыдные результаты многолетней постройки его нашим морским ведомством.
Гибель наших броненосцев под Цусимой являлась вначале как бы неожиданной и загадочной. Наша первая эскадра, застигнутая перед войной в П.-Артуре и принужденная к бою 28 июля 1904 г., не потеряла в этом жестоком бою от артиллерии ни одного корабля. Суда этой эскадры были тех же типов, что и в Цусимской нашей эскадре, но… только большинство заграничной постройки. Условия для работы в бою 28 июля были крайне тяжелы ("Рус. Слово", 1905, № 142):
Броненосец "Полтава", имея уже в корме пробоины, продолжал бой и вернулся в П.-Артур, несмотря на затопленные у него отсеки.
"Ретвизан" накануне боя 28 июля получил подводную пробоину. В двух затопленных у него отделениях находилось до 500 тонн (более 30.000 пуд.) воды; но это не помешало ему принять в бою 28 июля самое живое участие наравне со всеми; а когда был сильно поврежден "Цесаревич", и надо было дать время ему оправиться, "Ретвизан" благополучно защищал его собою и был тогда единственной мишенью для всего японского флота.
To были настоящие броненосцы, a у "Ослябя" носовая часть оказалась незабронированной вовсе. Первый же крупный снаряд, попавший в нее, затопил 1-й и 2-й отсеки, носовой погреб 6-дюймовых снарядов и динамо-машины… Броненосец осел уже носом, и для его выпрямления мы сами искусственно начали затоплять патронные погреба правой стороны. Затем достаточно было одного снаряда, разрушившего переборку в 3-й носовой отсек, и гибель броненосца была уже неизбежна. Когда результаты первой носовой пробоины так чувствительно дали себя знать, среди машинной команды на "Ослябя" началась паника… Офицерам с трудом удалось удержать людей на своих местах, заняв все выходы оттуда с оружием в руках… Ho мера эта, в конце концов, увеличила только число жертв на броненосце, т. к. второй роковой удар не заставил себя долго ждать; и тогда ни машинная команда, ни офицеры, удерживавшие ее на месте, не успели уже выбраться наружу.
В какой мере гибель наших броненосцев типа "Бородино" зависела
Экземпляр этой интересной записки инженера Матросова мы получили только три месяца спустя после выхода в свет первого издания этой книги. Не останавливаясь на изложении всех технических подробностей, расчетов и вычислений, сделанных в этой записке, мы передадим здесь из нее только самую суть дела, которая вполне доступна пониманию и неспециалистов.
Плавучесть судна зависит от внешних обводов его корпуса и от нагрузки.
Внешние обводы судна, раз корпус его готов, не могут быть изменены без капитальной ломки всего сооружения.
Нагрузка же судна нередко изменяется сравнительно с первоначальным проектом, напр., вследствие различных новых требований и "усовершенствований", которые желают провести в техническом устройстве корабля после его закладки.
"Подобной участи, — пишет инженер Матросов, т. е. изменению первоначальной нагрузки, броненосцы типа "Бородино" подвергались несколько раз".
По первоначальному проекту 1899 г. "Бородино", при полном запасе топлива, должно было иметь водоизмещение в 13.940 тонн, и его так называемая
"Но во время постройки, по особым требованиям, последовал ряд изменений первоначального проекта".
"В 1903 г. с броненосцем "Император Александр III", однотипным с "Бородино", были произведены испытания и было определено, что при полном запасе топлива водоизмещение судна будет равно 14.500 тонн, а его метацентрическая высота будет 3,88 фут."
"Эта высота являлась несколько большей по сравнению с такими же у броненосцев в иностранных флотах, т. е. остойчивость наших броненосцев обеспечивалась вполне удовлетворительно", если бы только дальнейшее использование их было вполне разумным.
"Но сборы нашей эскадры на Д. Восток в 1904 г., происходившие при совершенно необычных условиях похода без промежуточных баз, вызвали новую нагрузку броненосцев".
"Находившиеся в полном распоряжении адмирала Рожественского, броненосцы нагружались им всевозможными запасами
Эта необычная нагрузка серьезно обеспокоила Морской Технический Комитет, и с его стороны "перед г-м управляющим Морским Министерством были возбуждены неоднократные ходатайства — об определении положения центра тяжести броненосцев с их новой нагрузкой путем непосредственного опыта[127]. Эти просьбы Комитета
"Только благодаря особой настойчивости, которую проявил покойный главный инспектор кораблестроения генерал-лейтенант Кутейников, было получено от Рожественского разрешение произвести в Ревеле испытания башенных установок при крене судна в 8 градусов. При этих опытах случайно удалось получить данные и о положении центра тяжести судна. Водоизмещение броненосцев типа "Бородино" с полным запасом угля было равно 15.275 тонн, а метацентрическая высота была уже только 2,5 фута".
"Морской Технический Комитет, находя эту величину высоты
Разумность и необходимость проведения в жизнь этих мер предосторожности, вызываемых самою природой вещей и ясным пониманием технической стороны этого вопроса, была как будто слабо понята лицами, стоявшими во главе морского ведомства; и все дело с их стороны ограничилось "инструкцией", посланной Рожественскому, который в этом вопросе руководился, по-видимому одним только принципом, — "я так хочу", и как будто старался даже подчеркнуть, что законы механики писаны не для него…
"По получении этой инструкции, 18 декабря 1904 г. Рожественский донес с Мадагаскара, что, невзирая на предостережения Морского Технического Комитета, он принял на броненосцы запас угля в 2200 тонн (вместо 787 тонн нормального запаса), засыпав углем батареи трех-дюймовых орудий, помещения минных аппаратов и верхнюю палубу кают"…
Если бы на минуту предположить что такое донесение возможно было когда-либо в Англии, и что оно на самом деле было бы сделано, подобный адмирал ни в каком случае не был бы оставлен во главе эскадры, как лицо, несомненно утратившее полную ясность понимания непреложности законов природы и без надобности подвергающее явной опасности вверенных ему людей, имущество и корабли… Наши же спокойные, равнодушные бюрократы, получив это донесение, стали только выжидать, "что будет дальше"…
А дальше было что: мадагаскарскую нагрузку броненосцев Рожественский и не думал считать предельной, хотя в это время среднее углубление "Бородино" было уже 30 фут. 4 дюйма. Сделав свое исследование, инженер Матросов находит, что при этих условиях в бою достаточно было броненосцу "Бородино" получить крен в 7–8 градусов, чтобы природа вещей властно и неумолимо напомнила о себе Рожественскому и дала ему понять, что броненосец может быть перевернут не только неприятелем…
Тем не менее Рожественский не удовлетворился и этим. "Перед самым боем он приказал принять на броненосцы запасы машинных материалов на 75 ходовых дней, а провизии — на четыре месяца. По его же приказу броненосцы держали под конец до 500 тонн пресной воды вместо 120 тонн нормального запаса. Вопреки инструкции, эта вода была помещена во все междудонные пространства, для того специально не приспособленные, и могла там свободно переливаться. Вместе с тем Рожественский решительно отклонял ходатайства некоторых командиров о частичной разгрузке броненосцев".
Получить крен в 7–8 градусов броненосцу совсем не трудно, например, от положенного на борт руля. Спрашивается, почему же скорбные результаты исследований корабельного инженера Матросова не подтвердились еще в походе.
Причина очень простая. Инженер Матросов сделал свои вычисления, взяв
"В походе же небронированный борт был цел, а порта были наглухо закрыты и проконапачены". Вот почему в походе адмиральская сверхперегрузка сходила нам с рук, а в бою она же повела броненосцы, оставшиеся в строю, к катастрофе.
Увлечение Рожественского возможностью перегрузить суда и через это властно исказить и ослабить присущие им боевые качества распространялось не только на броненосцы, но и на крейсера. В письме одного из наших товарищей читаем по этому поводу следующее:
"Когда "Олег", после долгих-долгих усилий — заставить его машину работать как следует, начал наконец давать почти полный ход, наш отряд присоединился к эскадре Рожественского… Здесь мы сразу вступили в область… увлечений адмирала погрузкой угля. На "Олег" раньше грузили не больше 800 тонн угля, а тут по приказу Рожественского погрузили на него до 1300 тонн; но ему и этого показалось мало; будут доводить запас угля до 2000 тонн. Водоизмещение "Олега" вместо 6750 тонн будет доведено почти де 8000 тонн; о 23-х узлах хода тогда не может быть более и речи; ход спустится до 18–19 узлов; и эскадра приобретет в лице этого нового крейсера не "глаза и уши", как трубят у вас газеты, а несомненно… другую часть тела, более тяжеловесную"…
Ознакомившись с докладной запиской корабельного инженера P. А. Матросова, нельзя не признать, что, доверив нашу Балтийско-Цусимскую эскадру одному лицу, не имевшему ни серьезной технической подготовки, ни правильного понимания вопроса о наивыгоднейшем использовании тех боевых единиц, которыми располагала эскадра, наше морское ведомство свершило весьма крупную основную ошибку в самом начале; а затем оно не озаботилось исправить эту ошибку даже и после "боевых" экспериментов его у Доггербанки (бл. Гулля), стоивших России много более миллиона рублей, даже и после "знаменитых" донесений его с Мадагаскара, когда личность флотоводца для самого ведомства обрисовалась уже вполне ясно…
Во время боя 14 мая море было очень бурное, поэтому на низкобортных наших броненосцах — "Наварин", "Апраксип", "Сенявин", "Ушаков", — не могли действовать даже и башенные орудия, т. к. их жерла заливались волнами (см. "Рус. Ведом.", 1905, № 131). Небольшие броненосцы "Николай І-й" и "Сисой"
Что касается оборудования механической части наших новых броненосцев, то,
"Паровые машины на "Суворове", "Александре ІІІ-м" и "Орле", исполненные Балтийским заводом, были хороши". Об одной из них даже был дан отзыв, что она работала
"Сплоховали машины, построенные Франко-русским заводом для "Бородино". На пробе броненосец дал только 16 узлов хода вместо контрактных 18; для переборки машин совсем не было времени, и… машины были приняты. В походе с ними было немало возни: они портились и порознь, и обе вместе, задерживая ход всей эскадры".
"Котлы системы Бельвиля на этих 4 броненосцах были вполне удовлетворительны. Но и тут не обошлось без курьеза. Кронштадтский порт снабдил корабли такими "казенного образца" банниками для чистки кипятильных трубок, что они совсем не лезли в трубки. По счастью, достигнутое уходом хорошее состояние котлов не требовало частой помощи банника; a то кочегары в случае нужды перефасонивали эту казенщину зубилом и ручником, или же искали настоящих банников, заготовленных Балтийским заводом, и берегли их затем на экстренный случай, как зеницу ока".
"На некоторых броненосцах попадались неудачные донки Блэка для котлов на 600 фут. рабочего давления пара, а на других донки того же завода работали вполне исправно".
На "Орле" оказались никуда не годные медные трубы, соединяющие котлы с главной магистралью. "Из 20 труб шесть взорвались во время похода. Одна из них взорвалась около 5 часов 14 мая во время Цусимского боя. Эти трубы, расположенные наверху кочегарен, около вентиляторов, рвались однако еще довольно счастливо: никто не был сильно обварен; минут через 40 давление спускалось до 35–40 фунтов, тогда кое-как пробирались к клапанам и закрывали их. В бою из-за этого пришлось пережить тяжелые минуты… Если автоматические клапаны прикипали, взрыв такой трубы мог быть роковым, так как мог повлечь за собой остановку главных машин. Эти трубы оказались из пережженной меди. Если не было новых труб для замены испорченных, их паяли на транспорте "Камчатка" и обматывали стальной проволокой".
"С электрическими передачами к рулю была в плавании большая возня; их считали
Когда в Кронштадте затонул "Орел", на нем оказалась испорченной установка паро-динамо; ее взяли с недоконченного броненосца[129] "Слава", но там они были приспособлены для работы пара при давлении 220–200 фунтов, а на "Орле" на вспомогательной магистрали
"В трюмной части броненосцев во время плавания стали появляться большие прорухи. Медные трубы (осушительные, пожарные и др.), где была соленая вода, давали постоянно свищи; и команда буквально
Неудовлетворительна и во многом нерадива была постройка судов у нас в смысле конструктивном, но неудовлетворительна была также и приемка работ, произведенных на судах, как об этом говорят теперь многие, кому приходилось и приходится иметь дело с поставками этого рода. Показная строгость приемки была непомерна, но не по существу дела, а на почве формалистики, придирок. Впрочем это было большей частью до тех только пор, пока при первом же "деловом" разговоре, за особые труды из рук в руки передаваемая, "благодарность" не возрастала до желаемой цифры… A то бывало и так, что механизмы собирались и ставились на место в водах Балтийского моря, а специалист ведомства, приставленный для наблюдения за этой работой, за полторы тысячи верст от нее преспокойно жил себе, как на даче, на одной из больших рек внутреннего плавания…
На крейсере "Изумруд", как сообщает один из наших товарищей, оказалось следующее: один из фланцев трубопровода, посредством которого охлаждают подшипники на ходу, оказался поставленным не на болтах, a на
Во время похода эскадры обнаружилось, что сделанные из гофрированного железа переборки на нижней броневой палубе крайне слабы и не смогут удержать напора воды, когда будет пробит борт. Затем все так называемые водонепроницаемые двери и горловины считались таковыми только на бумаге, в отчетах технических агентов морского ведомства, их принимавших "со всей строгостью", а на самом деле они оказались очень даже проницаемы…
А неисправность руля… Ею страдали многие суда и в бою; a броненосец "Орел" на переходе от Либавы до Мадагаскара испытал со своим рулем две серьезные аварии, заставившие броненосец оба раза выйти из строя.
Исправление серьезных повреждений у рулей на крейсерах "Изумруд" и "Жемчуг" потребовало в бухте Нози-бей весьма нелегкой и мешкотной работы. Над ней водолазные команды (из 14 человек) провозились одиннадцать суток, работая день и ночь на большой зыби и под угрозой подвергнуться нападению акул, от которых часовые ограждали водолазов выстрелами из винтовок[131].
Серьезные повреждения руля имели место в походе также на броненосце "Бородино", на многих крейсерах, миноносцах и транспортах[132], не исключая даже и флагманского корабля.
На переходе вокруг Африки до Мадагаскара весь экипаж морально был измучен постоянными остановками из-за поломки машин у транспорта "Малайя", который неоднократно пришлось вести на буксире[133]; дойдя до Мадагаскара, решились наконец этот транспорт разгрузить и отправить назад в Россию.
На переходе от Мадагаскара до Аннама ту же печальную роль по части остановок сыграл броненосец 2-го класса "Сисой" с его растрепанными машинами[134]; думали оставить и его на пути в каком-нибудь порту, если бы только это не было так скандально…
Большие аварии неоднократно терпели также машины на броненосце "Бородино", на транспорте "Камчатка", на миноносце "Прозорливый" и на многих других судах[135]. Большая часть таких аварий происходила обыкновенно в ночное время; и остановки всей эскадры из-за этого были тягостны особенно тем, что в это время с часу на час ожидались ночные минные атаки на эскадру со стороны весьма подозрительных соплавателей; наши разведчики-крейсера почти каждую ночь открывали их в стороне от эскадры, линия строя которой в походе иногда растягивалась до 10 верст[136].
После сделанного нашей эскадрой громадного перехода, механизмы на некоторых судах имели много дефектов; паровые и разные другие трубы[137], недоброкачественно исполненные, постоянно лопались, поэтому приходилось держать на некоторых судах не полное давление пара, зарегистрированное для них на бумаге, и убавлять из-за этого скорость хода для всей эскадры.
Различные другие, так называемые, технические "мелочи" так-же немало способствовали понижению боевых качеств нашего флота.
Скорость заряжания 12-дюймовых орудий, например, у нас оказалась почти вдвое меньшей, чем у Японцев ("Морск. Сборн.", 1906, № 3, стр, 191), а это при всех прочих равных условиях для нас было равносильно как бы уменьшению у нас числа работающих в данный момент тяжелых орудий почти вдвое.
Разница в числе прислуги, с которой обходятся при заряжании орудий — наших старого образца и японских нового — такова: при наших старых необходимо было иметь 4–5 человек, при японских новых — одно лицо; и, несмотря на это, благодаря совершенству механизма, была возможна такая разница в скорости заряжания.
Затем сложные установки различных специальных приборов на разных судах тоже были различны, а главное они были вовсе незнакомы персоналу другого судна. Части этих приборов, если и были иногда одинаковы по конструкции, не могли быть взаимно заменяемы по калибрам. К каким практическим неудобствам в деле ведут такие "мелочи", отлично понимает каждый инженер.
He особенно надежна в бою была главная доморощенная часть нашей эскадры; не лучше того были и те вспомогательные боевые единицы, которые во время войны наскоро были куплены нами готовыми у гамбургской компании из ее старья. Эти, бывшие когда-то быстроходными, пассажирские океанские пароходы были приобретены морским ведомством со всей роскошью отделки их пассажирских салонов. Была полная возможность приобрести их без этого, со скидкой в стоимости; но от этого уклонились; уплата по счету была бы тогда меньше, и куртаж во всех инстанциях через это уменьшился бы… На месте перестройки этих пароходов, часть их роскоши, среди бела дня, постепенно исчезла с кораблей, часть передана была на "Иртыш" и "Анадырь", а значительную часть перенесли просто на берег на хранение. Спешно перестроенные, спешно ремонтированные и весьма слабо вооруженные, "с игрушечной артиллерией", эти суда оказали эскадре слабую помощь в походе, и никакой — в бою: их старые, не у всех экономично работавшие машины, в походе пожирали массу топлива; для дальних и обстоятельных разведок их не употребляли; держась на близком расстоянии от эскадры, они узнавали очень немногое; своими неполными, иногда тревожными донесениями, они часто поддерживали панику на эскадре, и этим мучили ее немилосердно; а в бою эти суда активно не участвовали; некоторым из них перед боем 14 мая Рожественский дал довольно фантастические поручения и отослал их подальше от эскадры. Это хорошо было сделано. Также надо было поступить и с транспортами и с кораблями, сопровождавшими эскадру под коммерческим флагом.
Крейсер "Днепр", когда стояли в водах Аннама, был выслан Рожественским навстречу подходившему к эскадре и долго ожидавшемуся Небогатову; к его отряду крейсер и должен был присоединиться; ночью "Днепр" увидал огни отряда Небогатова, шедшего ему навстречу, но
"Урал" совсем не решались пускать в крейсерские операции, т. к. его командир
Перед боем "Рион" и "Днепр" были отправлены вместе с транспортами в Шанхай, как бы "для охраны" последних в пути… "Кубань" и "Терек" тоже были отосланы и не были в бою.
"Рион" и "Днепр" — это перекрещенные быстроходные пароходы Добровольного флота "Петербург" и "Смоленск". Их снаряжали в Севастополе, вывели из Черного моря под торговым флагом. В Красном море они сняли с себя личину и начали ловить и расстреливать английские суда, провозившие военную контрабанду для Японии. Это не понравилось Англичанам, и они сделали по этому поводу внушительное представление русскому правительству. В СПб. начали открещиваться от этих самозванных "пиратов". Англичане взялись изловить их и вручить им официальную бумагу, призывающую их в Кронштадт к ответу. Так все и было: в Индийском океане Англичане их изловили, передали им бумагу и попросили отправляться восвояси… "Пираты" были водворены в Кронштадте; а затем начальство сменило гнев на милость, перекрестило их и в отряде Добротворского отправило их на Д. Восток. ("Mope", 1906 г., № 19, стр. 694–695).
Относительно судов крейсерского отряда "Урала", "Кубани" и "Терека" — для 2-го издания книги один из наших товарищей сообщил следующие интересные подробности:
"Служить настоящими разведочными судами они не могли: жизненные части корабля у них были не защищены, вооружение на них было слабое, цель для неприятеля они давали громадную; их котлы простого пароходного типа не давали возможности в случае надобности быстро развить полный ход; да и состояние как котлов, так и трубопроводов было такое, что форсировать их работу было в высшей степени опасно. Самый полный ход их не превышал 17,5-18 узлов. К тому же верхнее дно у них никуда не годилось:
"Уралу", "Кубани" и "Тереку" за несколько дней перед боем было дано поручение — отконвоировать 4 транспорта в Сайгон, а в случае встречи с неприятелем "выкинуться на берег". Встречи не было, и конвоиры благополучно вернулись назад к эскадре".
"За неделю перед боем "Кубань" и "Терек" были посланы в крейсерство вокруг берегов Японии. Перед этим адмирал лично посетил эти суда, приглашал к командиру старшего механика, делал расспросы, давал указания, но открыто не говорил, куда и когда пойдет каждое судно. Приказы на эти суда, собственноручно написанные адмиралом, со всеми необходимыми указаниями были получены командирами заблаговременно, но вскрытие их последовало только в день отплытия (8 мая) через два часа после сигнала — "идти по назначению". Таким образом ни в России, ни на эскадре Рожественского, ни в Японии не было известно, где находятся эти суда. В крейсировании вокруг Японии эти суда должны были оставаться до тех пор, пока по расчету не останется на них угля ровно столько, чтобы дойти до Камрана. Дольше всех крейсировала "Кубань", которая узнала о результатах боя только 25 мая уже на обратном пути в Камран. Переловить эти суда Японцам не удалось, так как о местонахождении их они не могли допытаться даже и от тех из наших, кто попал в плен. Но с другой стороны и самое это крейсерство не принесло нам никаких положительных результатов. На уход этих крейсеров от эскадры Рожественского Японцы не обратили никакого внимания и своих сил из-за этого дробить, разбивать на части не стали. Будь это крейсера какой-либо другой нации, враждебной Японцам, они могли бы выудить и перерубить телеграфный кабель между Японией и Америкой. Помимо переполоха в Японии это нанесло бы тогда ей и значительные материальные потери. Средства для производства этой операции у наших крейсеров были, все приготовления к этому на "Кубани" были сделаны, только не было предписания от начальства; a по своей инициативе командир так и не решился этого сделать"…
По окончании войны те из купленных пароходов, что не пошли на дно Корейского пролива или не попали в руки Японцев, были проданы так же баснословно дешево, как баснословно дорого были куплены; и притом они попали, разумеется, не в русские руки. Между тем одновременно тем же ведомством уплачивались прямо небывалые фрахты за перевозку пленных, которых с успехом можно бы было перевозить на этих же судах и потом продать их. He менее странной была вообще история их продажи. Русский коммерческий флот далек от многочисленности, наш Добровольный флот далек от совершенства. Если купленные пароходы были плохи, — почему их покупали, а коли хороши, то почему их задаром отдали, и почему они попали исключительно в руки главного конкурента нашего же Добровольного флота? Пароходы были в руках морского ведомства, Добровольный флот (съедающий по-прежнему 600-тыс. субсидию) также у него в руках; следовательно, и ответ на эти вопросы может быть получен только из этого источника, но… он молчит. ("Рус. Вед.", 1906, № 297).
Еще более странной является история ремонта этих пароходов вслед за прибытием их после войны в Либаву. С каждого парохода, как полагается, здесь подавались "дефектные ведомости", в которых делалось полное описание того, что именно следовало бы исправить в механизмах, котлах, паропроводах, угольных ямах и т. д. Общая стоимость ремонта показывалась щедрой рукой в десятках тысяч рублей с точностью непременно до отдельных копеек. Нельзя же!.. Ремонт разрешался очень скоро; на него прямо, можно сказать, набрасывались, не ожидая решения общего вопроса о том, останется ли в военном флоте тот или другой из этих пароходов, или нет, не ожидая решения вопроса и о том, стоит ли ремонтировать некоторые из этих злосчастных судов даже и просто, как коммерческие пароходы, есть ли для этого расчет? Печальный опыт с "Доном", ремонт которого стоил больше миллиона рублей и за который в отремонтированном виде не давали и 800.000 p., по-видимому, ничему не научил морское министерство, и оно продолжало тратить обильные средства на ремонт и других прибывавших пароходов. Когда разрешены известные кредиты, о разумном использовании их в казне-матушке не всегда заботятся…
Еще обиднее и циничнее оказалась история с
Перед самым началом войны у итальянских заводчиков оказались готовыми два хороших броненосных крейсера. Они нам предлагали взять их на льготных условиях[142]. Морскому ведомству, опиравшемуся на мнение Рожественского, они показались "неподходящими"… Итальянцы, по-видимому, очень желали, чтобы эти крейсера были приобретены именно Россией, а не Японией; но дело не состоялось… Эти крейсера под именем "Ниссина" и "Касуги" участвовали в войне с нами и оказались превосходными.
Как бы в насмешку над нами "Кассуга" под Артуром один громил целые отряды наших крейсеров с расстояния до 12 верст, на которое не мог стрелять ни один из наших кораблей; и это обстоятельство нередко ставило наши отряды в трагикомическое положение[143]. Тот же самый "Касуга" перед сдачей отряда Небогатова 15 мая один безнаказанно начал обстреливать "Николая І-го" с расстояния в 8,5 верст; и опять никто в этом нашем отряде не мог отвечать на такой расстрел; а весь остальной боевой состав эскадры Того, окружив Небогатова со всех сторон, в это время стоял вдали, величавый в своей грозной мощи[144]… Так вот такие корабли нам были неподходящи, a "Lahn" и др. рухлядь — очень кстати. И этот "Lahn" с его 250-ю заплатами, которые пришлось поставить на его котлах перед отправкой его в поход, цинично назвали еще "Русь".
Ко 2-му изданию книги один из наших товарищей собрал дополнительные сведения о мероприятиях, которые морское ведомство предприняло в свое время, чтобы дать этому судну "приличную" показную внешность:
"Корпус судна у "Руси" не имеет второго дна… Кочегарка на ней одна и без внутренней переборки… Машина была одна. Вновь поставленная ведомством на судне вертикальная паровая машина оказалась
И хорошо делают, прибавлю от себя. Это — сугубо печальный и назидательный исторический памятник, который надо сохранить. A с другой стороны, как вещественное доказательство и как ценный и яркий образчик негодности тех средств, с которыми мы шли к Цусиме, "Русь" должны видеть непременно и те избранники народа, которые рано или поздно будут расследовать всю полноту великого Цусимского греха нашей бюрократии, имевшего своим неизгладимым последствием невиданное дотоле наше морское поражение и величайший позор для России.
Нельзя пройти молчанием также и того, как зафрахтовывались министерством пароходы под грузы для эскадр Рожественского и Небогатова. Ко 2-му изданию книги удалось получить фактические данные и по этому вопросу. Таких пароходов было четыре — "Корея", "Герман Лepxe", "Курония", "Ливония". "В контрактах, совершенно одинаковых для всех этих пароходов, подробно было высчитано, сколько из суточной платы, доходящей до 1000 р. без угля, причитается компании, облагодетельствовавшей министерство, в виде процентов, сколько в виде жалованья служащим, сколько на погашение и т. п.; но зато в контрактах ничего не было оговорено насчет естественного износа частей механизмов и довольно глухо было сказано, что казна должна сдать суда в исправности и в том виде, как она их приняла… А в каком виде она их приняла, об этом не оказалось при контрактах никаких актов. Зачем беспокоить себя такими мелочами?.. Но вот наступил день возврата пароходов "благодетелям". Казалось бы, раз казна платит погашение стоимости пароходов, она не обязана платить еще особо за естественный износ частей у механизмов, а должна оплатить ремонт только тех повреждений, которые произошли от специальных условий этого плаванья. Тем не менее, опираясь на то, что суда должны быть возвращены в исправности, был потребован полный ремонт этих пароходов. Капитан "Кореи" требовал даже замены двух якорных канатов новыми стоимостью около — 5000 р. на том основании, что "может быть, они в неисправности"… Общая сумма претензий от всех четырех пароходов оказалась свыше 200.000 рублей. Все работы, конечно, расценивались по ценам портовым, которые невероятно высоки. Словом, и здесь разыгрались аппетиты, с избытком, казалось бы, удовлетворенные в походе. Министр передал все дело об этих претензиях на рассмотрение особой комиссии. Пока она, не торопясь, разбирала это "дело", все четыре парохода, стоявшие в Либаве, исправно получали свои суточные… Большинством голосов комиссия поддерживала претензии "благодетелей", но министр Бирилев не согласился с ее решением. Тогда компания пошла на сделку и очень быстро помирилась приблизительно на половине своих претензий"…
Нельзя не пожалеть также, что сенсационная история продовольственной фирмы Лидваль с товарищем министра Гурко, приковав к себе все внимание печати и общества осенью 1906 г., совершенно заслонила собой одно важное дело, касавшееся получения бывшим поставщиком военного и морского министерства во время войны Гинзбургом 1 1/2 милл. рублей от морского министерства в счет следуемых ему еще 3 1/2 милл. рублей. "Против этой выдачи энергично высказался государствевный контролер Шванебах, находя, что не только Гинзбургу не следует производить никакой уплаты по предъявленной им претензии в 5 милл. рублей, но еще следует потребовать от него отчета в выданных ему морским министерством авансах, так как при ревизии в комиссии под председательством Шванебаха представленные Гинзбургом оправдательные документы в израсходовании авансовых денег возбудили подозрение[145] членов комиссии из числа чинов государственного контроля. К тому же и подписи на документах носили следы свежих чернил. Между тем члены комиссии от морского министерства настаивали на немедленной уплате Гинзбургу всей суммы претензии, т. е. всех 5-ти милл. рублей. В виду же разногласия со Шванебахом, категорически отказавшимся дать согласие на полный рассчет с Гинзбургом, в августе была образована вторая комиссия под председательством сенатора Череванского, которая, несмотря на неточность документов и на другие многоразличные дефекты счетов Гинзбурга[146], разрешила выдать ему в счет его требований авансом пока 1 1/2 милл. рублей. И вот тут-то проявилась небывалая на практике поспешность в уплате Гинзбургу 1 1/2 милл. рублей со стороны высших чинов отдела заготовлений. Так, в самый же день подписания решения комиссии о выдаче этого аванса был изготовлен талон и отослана ассигновка в казначейство, и Гинзбург успел получить деньги в день подписания решения. Подобная поспешность изготовления и получения в один день ассигновки и денег при существующих неизбежных формальностях представляется для сведущих людей необычным явлением. В то же время ни для кого из служащих в морском ведомстве не представлялось тайной, что в скорейшем получении Гинзбургом денег были заинтересованы некоторые лица[147], принадлежащие к наличному составу этого ведомства".
Итак, несомненно плохи были и посланные нами эскадра, и условия ее снаряжения. Часть нашей влиятельной прессы, наиболее осведомленной в морских сферах, устами своих корреспондентов, выдававших себя за специалистов в морском деле, тем не менее позволяла тогда себе успокаивать нашу страну и хвастаться перед всем миром в следующих выражениях, приводимых здесь дословно:
"Эскадра наша свежее, новее, лучше обученная и имеет прекрасную артиллерию; тогда как Японцы, ослабленные боями 28 июля и 1 августа, имеющие такие повреждения на судах, исправить которые потребуется полгода и более, почти лишенные орудий крупных калибров, должны будут избегать открытого боя" (см. "Нов. Время", 1904 г., № 10308, от 10 ноября).
Во всем этом не оказалось даже и намека на правду.
АРТИЛЛЕРИЯ, наша и японская, если судить о них по числу орудий, поставленных на судах, которые встретились под Цусимой, может быть охарактеризована данными, приведенными в издании "В. К. A. М., Морские Флоты", 1906, на стр. 71 приложения:
12 дюймов — 16 орудий;
10 дюймов — 1 орудие;
9 дюймов — нет;
8 дйюмов — 30 орудий;
6 дюймов — 179 орудий;
12 дюймов — 26 орудий;
10 дюймов — 15 орудий;
9 дюймов — 4 орудия;
8 дйюмов — 8 орудий;
6 дюймов — 91 орудие.
По числу больших и дальнобойных орудий перевес в артиллерии был, как видно из этих данных, на нашей стороне. Но в бою главную роль играют:
1) качества орудий и снарядов,
2) установка орудий на кораблях,
3) уменье использовать орудия для той цели, для которой они предназначены.
Тут мы пасовали во всем.
Новой артиллерией русский военный флот начал обзаводиться с 1894 г. У старых пушек, которые перед войною так и не успели заменить на "Николае І-м", "Наварине" и "Нахимове", длина канала была в 30 и 35 калибров; и орудие делало один выстрел в 1 1/2 — 2 минуты. У новых орудий длина канала была в 40–45 калибров; скорострельность пушки была весьма значительно увеличена, живая сила снаряда также.
Но артиллерийское дело — живое дело, прогрессирующее необыкновенно быстро. За развитием этого дела за границей надо было очень зорко следить и не отставать.
Артиллерийский же отдел при Техническом Комитете Морского Ведомства у нас все время "запаздывал[148] с введением тех усовершенствований в артиллерии, которые в западных государствах давно вошли уже в жизнь".
Мы никак не могли справиться с "перегрузкой" броненосцев, поэтому у нас все стремились выработать более легкий тип пушек, но получили из-за этого тип более слабый[149], чем у Англичан и Японцев, дающий на больших расстояниях сравнительно малую пробивную силу.
Утром 2-го апреля 1904 г. в виду П.-Артура появился весь японский флот. Начался обстрел наших судов, расположенных на внутреннем рейде. Отвечали и наши суда из своих 12-дюйм. орудий. Во время этой стрельбы на броненосце "Севастополь" при первом же выстреле из 12-дюйм. орудия носовой башни сломалась станина у этого орудия, и оно совершенно вышло из строя до конца войны, т. к. в Артуре не было возможности ни починить станину, ни получить ее из СПБ. (см. "Морск. Сборн.", 1906, № 8, стран. 10).
Вес снарядов до 1892 года у нас был много больше, чем у Японцев, а затем в последние годы под шумок мы его уменьшили и в войну 1904-5 г. имели его много меньше, чем у Японцев[150].
Любопытно, каким образом, помимо экономии[151], объясняется теперь это уменьшение веса наших снарядов:
"Мы имели легкие снаряды в войну 1904 г. потому, что
Начиная с 1892 г., в артиллерийские заготовки была внесена у нас
В бою 28 июля 1904 г. с расстояния 30–35 кабельт. (до 6 в.) Японцы своими 12-дюймовыми орудиями могли пробивать броню в 8 1/2 дюйми, а самыми новейшими орудиями, даже 9 1/2 д.[154], тогда как наши пушки при тех же условиях могли бы пробивать броню не толще 8 д.
В дальнобойности наши пушки также уступают английским и японским (теоретически в отношении 8:9 и даже 7:8, а практически — много более). Под Артуром Японцы из больших орудий нас громили иногда с расстояния 80–95 кабельт. (ок. 14–16 в.), ничем не рискуя сами, т. к.
Дальномеры лучшей конструкции "Barr & Stround" существовали уже лет восемь, а мы начали ими обзаводиться только в начале войны. На японских броненосцах в бою 14 мая их было штук по 12–13, a у нас по 2–3. На отряд Небогатова их сдали прямо в закупоренных ящиках[155], непроверенными…
На суде по делу Небогатова в ноябре 1906 г. свидетельскими показаниями было выяснено, что на "Николае" дальномеров было три, один хуже другого. Обращаться с ними никто не умел. Лейтенанты и мичманы начали знакомиться с одним из них на Варшавском вокзале перед отходом поезда, увозившего моряков из СПб., беседуя с изобретателем… Прицелы другой системы оказались на деле такими, что после первых же выстрелов в бою наводчики просили разрешения сбить их топорами; и когда это было сделано, наводка на глаз оказалась вернее, чем по прицелу… ("Нов. Время", 1906 г., № 11029).
В конце концов пользоваться дальномерами наши боевые суда не научились. Доказательством тому может служить приказ Рожественского, изданный им незадолго перед боем. Адмирал отдал боевым судам распоряжение — определить скорость хода крейсера "Урал" между 11 и 12 часами дня, а крейсер в это время должен был идти строго одним курсом. В поучение всей эскадры результаты наблюдений были опубликованы адмиралом. Крейсер шел со скоростыо в 10 узлов, но оказались наблюдатели, которые определили ее в 17 узлов, а другие, наоборот, показали ее только в 8 узлов… (Сообщено нашими товарищами ко 2-му изданию книги).
Поэтому мы стреляли, так сказать, больше на ветер, напрасно и безрезультатно только разбрасывая снаряды. Да иначе и быть не могло. Вот что, напр., пишет по этому поводу А. Затертый, бывший матрос:
"На броненосце "Орел" имелось всего только
А неприятельское судно типа "Авроры" во время этих деловых переговоров успевало уйти из-под выстрела. В плену нашим потом рассказывали, что японские офицеры, глядя на ответные наши выстрелы, не раз говаривали с иронией: "Наш противник, вероятно, изволит шутить! А когда же он начнет по настоящему драться?.." Но они этого так и не дождались. Пользование единственным уцелевшим дальномером мы все откладывали на "завтра…" А "завтра", т. е. 15 мая 1905 г., и вовсе не пришлось использовать дальномер: сдавались без боя…
Началась уже война, а оптических прицелов для стрельбы в такую цель, которой нельзя рассмотреть простым глазом, у нас не было
Установки оптических прицелов перед выходом эскадры в поход не все были проверены у нас на полигонах, — не успели (!) этого сделать. В руках людей, не умеющих осторожно обращаться с этими деликатными приборами, прицелы нередко портились. При уходе эскадры из Кронштадта ни офицеры, ни комендоры не были практически знакомы с употреблением оптических прицелов при дальнобойных орудиях[157].
В пути почти ежедневно шли упражнения в наводке орудий с этими прицелами; для практической же стрельбы представилось в пути
Во время одного из этих морских учений снаряд, пущенный с флагманского корабля "Суворов", угодил в крейсер "Дмитрий Донской"; снаряд ударил в мостик, испортил его, ранил человек 10 и полетел дальше[159]…
"Суворову" вообще сильно не везло. При встрече нашей эскадры возле Гулля с флотилией английских рыбаков, флагманский корабль первый открыл по ним огонь, но расстрелял не только их, а и наш крейсер "Аврору"; этому крейсеру изрешетили борт и трубы, смертельно ранили на нем священника, контузили одного комендора, и сделали крейсеру 4 подводных пробоины 6-дюймовыми снарядами[160]…
О наших оптических прицелах в бою один из товарищей получил следующие сведения от комендоров:
"Установка прицелов была закончена окончательно в плавании; при поверках установки, сделанной в России, оказывались порядочные уклонения. Пользоваться прицелами в бою приходилось очень мало: после первых же выстрелов стекла оказывались покрытыми копотью, брызгами воды. Благодаря этому прицелы делались бесполезными[161]; и все время боя стреляли таким образом без оптических прицелов"…
"Русские пленные офицеры старались разузнать, в каком положении было это дело на японских кораблях, и однажды спросили японского морского штаб-офицера, бывшего в бою 14 мая, — не оптическим ли прицелам обязаны Японцы меткостью своей стрельбы; но тот уклончиво засмеялся и только похлопал себя по правому глазу. Отрицал ли он употребление у них оптических прицелов, или же хотел дать понять, что и при этих прицелах главным остается все-таки сноровка и верный глазомер, — сказать трудно".
"С расстояния в 40–50 кабельт. (до 8,5 верст) Японцы не только свободно попадали в корабль, но попадали в самые жизненные его части, заклинивали башни, руль, пробивали и валили мачты, трубы. Они вообще привыкли стрелять на больших дистанциях. Расстояние между эскадрами в бою 14 мая не было меньше 30–22 кабельт. (5–3,5 в.), но оно увеличивалось иногда до 50–60 кабельт. (8,5-10 в.); тем не менее воздействие на нас неприятельского огня ничуть не ослабевало даже и в этом случае; a 15 мая под вечер два японских крейсера свободно расстреляли наш старый броненосец "Ушаков" с расстояния 70–80 кабельт. (около 13 верст) и пустили его ко дну… Наши комендоры в артиллерийских отрядах учились стрелять на 10-12-16 кабельт. (2–3 в.) Один офицер, плававший в артиллерийском отряде в 1904 г., утверждал, что они
Затем наша Балт. — Цусимская эскадра вообще весьма
Времени для обучения стрельбе на стоянках было целых три с половиной месяца, но им толково не воспользовались, и наша команда в конце-концов оказалась очень небрежно обученной стрельбе ("Морск. Сборн., 1905, № 9, стр. 225).
В результате из всего этого вышло вот что: на бумаге у Японцев в бою было всего только 16 штук 12-дюймовых орудий против 26 штук у Русских; но в действительности, вследствие меткости их стрельбы, практического уменья быстро пристреливаться с дальних расстояний, с которых мы совсем никогда не учились стрелять, это отношение вместо 16:26 обратилось в 64:26 ("Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 226), так как попадание у них было в 3–4 раза лучше, чем у нас. Примерно такое же отношение попаданий выстрелов оказалось и для более легкой артиллерии (там же, стр. 226).
А если принять во внимание
"После капитуляции П.-Артура, в ожидании нашей Балт. — Цусимской эскадры, Японцы начали готовиться к ее встрече[162];
"
Затем следует подчеркнуть, что на некоторых старых броненосцах поставили у нас новые орудия, а размеры портов для них не увеличили настолько, чтобы можно было использовать всю дальнобойность нового орудия[164]. Благодаря этому, при больших дистанциях и
В устройстве боевых рубок и башенных установок оказался у нас на новых броненосцах
"На флагманский броненосец "Николай І-й" в отряде Небогатова была принята настолько плохая по своим качествам кожа для гидравлических установок орудий, что с нею совсем нельзя было добиться герметичности в соединениях[166]; с нею весь поход бились, но… кое-как работали; в бою 14-го мая "Никола-Угодник помог", гидравлические установки текли, но сносно, и работать было можно; ночью надеялись привести их в порядок, да сделать с ними ничего не удалось, все ждали нападений; а утром 15-го мая все потекло, но ввиду неприятеля менять кожаные набивки было уже поздно"…
ЯПОНСКИЕ СНАРЯДЫ И НАШИ. В снарядном деле мы и вовсе отстали от Японцев. Да и само по себе это дело было поставлено у нас совершенно неправильно. Разрывным, фугасным действием снаряда у нас пренебрегали, о применении сильно взрывчатых веществ не позаботились: "наводили экономию" в стоимости снарядов, и требуемого запаса их не имели. Завели броненосцы по 11 1/2 миллионов рублей штука, но вздумали обойтись на них снарядами почти бутафорскими: взрывчатого вещества — поменьше, оболочка — подешевле.
Количество взрывчатого вещества, затраченного на изготовление снаряда, в процентах от веса снаряда выражается следующими цифрами:
12 дюймовый бронебойные снаряды — 1 %
6 дюймовый бронебойные снаряды — 2 %
12 дюймовый фугасные снаряды — 2 %
6 дюймовый фугасные снаряды — 3,4 %
12 дюймовый бронебойные снаряды — 5 %
6 дюймовый бронебойные снаряды — 5,5 %
12 дюймовый фугасные снаряды — 9,5 %
6 дюймовый фугасные снаряды — 9,5-13 %
Только до 1887 г. оболочка снарядов делалась у нас из вальцованной стали высоких качеств, а затем с 1891 г.,
В старых снарядах (до 1887 г.) и у нас количество взрывчатого вещества достигало 8 % от веса снаряда; а когда перешли к "новым" снарядам, т. е. литым, в эту тайну уменьшения их взрывной силы не посвятили наших офицеров, и
После боя создалась даже легенда, что Японцы изобрели против нас что-то такое еще более новое. Вся новость, однако, была только в составе начинки, количестве ее, а также и в том, что мы пошли назад в снарядном деле, а они вперед… Снарядов с пироксилином ни у кого не осталось: во Франции давно уже перешли на мелинит, Англия употребляет лиддит, Япония — шимозу, а мы так и заплесневели на пироксилине, да еще "с экономией"…
При разборе дела Небогатова на суде, лейтенант Белавенц с броненосца "Сенявин" показывал, что однажды в пути на броненосец доставили ящики с надписью "фугасные снаряды". Но потом оказалось, что это были чугунные снаряды, начиненные песком, т. е. учебные… Десяти-дюймовые снаряды им потом заменили (!), а другие так и остались; с ними пошли и в бой… ("Hoв. Время", 1906 г., № 11.035).
В дополнение к этому один из наших товарищей передал мне следующий факт: незадолго до отправки эскадры Небогатова один из наших гг. адмиралов, командир порта, снаряжавшего и отпускавшего на войну отдельные отряды наших эскадр, поднял свой флаг на одной из "калош" Небогатовского отряда и начал получать установленное "морское довольствие", живя на берегу. При первом же посещении корабля, проходя мимо сложенных снарядов, адмирал вздумал обратить на них свое внимание и жестоко "нарвался"; по внешнему виду он не мог отличить наших снарядов фугасных от лежавших перед ним нефугасных. Когда обратили на это его внимание, он не хотел сознаться и только все повторял: "Нет, это — недоразумение!.." У слушателей же осталось такое впечатление: все "недоразумение" в том только, что подобные люди могли находиться во главе дела по снаряжению нашей эскадры…
По свидетельству Небогатова, наших снарядов взрывалось не более 25 % при ударе
Невзрываемость снарядов оправдывают тем, что во время плавания под тропиками взрывчатый состав якобы испортился, разложился[169]. В тропическую атмосферу они попали из Кронштадта; оттуда при сильном морозе по льду их везли в Ораниенбаум, грузили здесь в вагоны и доставляли в Либаву; а там они до осени лежали на платформе непокрытыми[170], пока не подошла очередь их погрузки на корабли…
Когда пришло время отпускать эскадру в поход, — а случилось это после восьми месяцев подготовки к этому, у нас
Таким образом, корень зла лежал у нас не только
Только уже по окончании войны со снарядами были сделаны опыты во Владивостоке[171], чтобы окончательно убедиться в их негодности; ну, конечно, и убедились, но… уже немного поздно.
Японская броненосная эскадра в бою 14 мая 1905 г. стреляла фугасными снарядами с сильным разрывным действием. Эти снаряды предназначались для быстрого поражения всех слабо защищенных частей неприятельского корабля, для стрельбы по корпусу, для производства больших пробоин и пожаров, для вывода из строя мелкой и крупной артиллерии, для уничтожения паровых и гребных шлюпок, для порчи труб, мачт, для поражения людей на смерть, для воздействия паническим страхом на видевших все это и оставшихся в живых и т. д. Меткость японских комендоров и разрывное действие японских снарядов казались всем нашим участникам Цусимского сражения прямо сверхъестественными.
Ударники на их снарядах были необыкновенно большой чувствительности; поэтому
Разрывные японские снаряды, выпускаемые 12-дюймовыми орудиями, имели около фута в диаметре и более четырех футов в длину. Наши матросы прозвали их "чемоданами"… Так вот эти самые чемоданы рвались от малейшей задержки в их полете; но так рвались, что, по словам капитана Семенова[172], "стальные листы борта и надстроек на верхней палубе летели в клочья и своими обрывками выбивали людей; железные трапы свертывались в кольца; неповрежденные 3-дюймовые пушки по четыре штуки от одного удара срывались со станков. Зависело это разрушительное действие, по-видимому, не от
Если считать эту цифру 12 за достоверную и принять во внимание все то, что было высказано выше относительно качественного коэффициента японской артиллерии, тогда мы его получим теперь уже равным 5 х 12, т. е. 60. Другими словами, в бою мы имели перед собой противника, артиллерия которого могла работать в 60 раз продуктивнее нашей. При совпадении всяких благоприятных для нас случайностей, уменьшим эту цифру в 2-3-4 раза, но и тогда на стороне нашего противника все еще остается громадный перевес, позволявший ему без особого труда истреблять наши боевые корабли…
Сам Рожественский после войны охарактеризовал действие японских снарядов в нижеследующих словах[173]:
"С первых же минут боя, от взрывов японских четырех-футовой длины снарядов, наши броненосцы потекли… Это действие производили не те снаряды, которые попадали в броню над водой, а снаряды, не долетавшие, те, которые взрывались под водой вблизи подводных частей. Так же точно текли бы и броненосцы японские, если бы у нас были подобные же снаряды; но наши снаряды имели малое разрывное действие… Потеки появились у нас после первых же японских выстрелов, потому что могучими ударами, переданными через воду, расшатывались заклепки, отворачивались листы, нарушалась непроницаемость расчеканенных швов и пазов. Нами принимались все, практиковавшиеся в течение восьми месяцев перехода, меры по заделке пробоин, по укреплению подпорами переборок, горловин, люков. Но дальнейшее действие японских снарядов в конце концов преодолевало нечеловеческие усилия, которые пришлось нам выказать: наши суда наполнялись водой до той меры, при которой они теряли весь свой запас плавучести, опрокидывались и тонули"…
Когда японский снаряд попадал в тонкую обшивку (5/6 — 3/4 д.), пробоина от такого снаряда получалась очень больших размеров, гораздо больше площади сечения снаряда; и края пробоины получались отогнутыми и свернутыми. Заделывать такие пробоины, обшивая их досками, было очень трудно. С другой стороны достаточно было часто небольшой брони, чтобы защищаться от снарядов, которые выпускались с большого расстояния. На корме "Орла" был сделан каземат из обыкновенной стальной брони в 3 д. толщиной. В бою 14 мая два раза попадали в него 6-и 8-дюймовые снаряды, и ни один из них не пробил этой легкой брони[174].
"Фугасные снаряды[175], которыми Японцы громили нашу эскадру 14 мая, совершенно не пробивали брони", пишет один из наших товарищей. "Не только закаленная круповская броня в 6–7 дюймов, но даже и мягкая трех-дюймовая броня казематов нигде не была ими пробита. Нормальным к поверхности ударом снаряда о башенную броню (каленую и толстую) была сбита лишь немного окалина со стали, а углубление было
1) у одного из наших новых броненосцев броневая плита в несколько сот пудов была сорвана силой взрыва со своих броневых болтов и была сброшена за борт;
2) в 10 саженях от борта крейсера "Олег" снаряд разорвался в воде, и при этом развилась такая громадная сила взрыва, что стальной борт крейсера на длине 14 фут. подался внутрь, дав стрелу прогиба в 10 дюймов[176];
3) один из снарядов влетел в амбразуру 12-дюймовой башни и там взорвался; стальная крышка башни (эллиптическая, размеры в ширину около 24 и 20 фут., толщина 4 дюйма) была сорвана с болтов, переломлена пополам и подброшена вверх футов на 50 (оттуда она снова упала на палубу); а из башни, по словам офицеров, видевших это явление взрыва с "Орла", вырвался в этот момент сплошной столб огня фут. в 60–70 высотой"…
"Не пробивая брони, японские снаряды превосходно доставали и людей, прикрытых броней, и аппараты: осколки залетали одинаково легко и в большие порты казематов, и в более узкие прозоры боевой рубки; офицеры, командиры башен, которым оставлены для наблюдения лишь узкие прозоры не больше дюйма шириной, лишались глаз от маленьких осколков снарядов; при попадании же снаряда в башню вблизи амбразур, осколки влетали в башню, поражали комендоров и производили иногда взрыв (пожар) приготовленных для стрельбы снарядов; в машины и кочегарни залетали и осколки снарядов, и оторванные ими куски разных аппаратов (напр., бронзовые зубцы шестерен от электрических лебедок и т. п.)".
"Пробивающая сила отдельных кусков снаряда была не особенно велика: внутренние каюты, напр., имели только вдавлины в своих бортовых переборках; точно также осколки, пробившие борт и внутреннюю переборку внешней каюты, почти лишались своей силы".
"Японский огонь делал совершенно невозможным для людей пребывание
"Японские снаряды рвались на громадное число крупных и мелких осколков самого различного веса и величины, — вплоть до самых мельчайших, иногда и совершенно безопасных: в японском госпитале был один наш матрос, в которого попало более 120 осколков; некоторые из них не нуждались даже и в хирургическом извлечении".
"Кроме поражения людей, фугасные снаряды Японцев производили громадные зияющие пробоины в легком борту; площадь этих пробоин, полученных от 12-дюймового снаряда, достигала от 10 до 20 квадратных футов. Если есть порядочная зыбь, то даже и при высокой броне вода нахлестывается в палубы через эти пробоины; а разливаясь по палубе, вода попадает в бомбовые погреба, угольные ямы и т. д. Присутствие на палубах большого количества воды, попавшей через эти пробоины и могущей свободно переливаться с борта на борт, пагубно отражается на остойчивости корабля, если не принять мер для ее немедленного удаления с палубы. На таких плохо бронированных кораблях, как "Наварин", "Ослябя" или "Сисой Великий", подобные пробоины могли вести их прямо к гибели".
"При попадании 10-ти или 12-дюймового снаряда в мачту или трубу, снаряд мог свалить их. Можно вообразить себе, какова будет тяга у группы котлов при сбитой дымовой трубе, с перекрученными перегородками"…
"У хорошо бронированных кораблей разрушения по корпусу, причиняемые фугасными снарядами, бывали не столь существенны; a причиняемые ими пожары на наших броненосцах были не только грандиозны сами по себе, но и тяжело действовали на моральную сторону команды. — "Ну, Ваше Благородие, что у нас наверху!.. Ничего не осталось!.." говорит бывало кто-нибудь из команды, мельком увидав такое пожарище, когда жизненные части корабля были еще не тронуты нисколько"…
Наши офицеры, которые участвовали как в морском сражении 28 июля 1904 г. под П.-Артуром, так и в бою 14 мая 1905 г. под Цусимой, и которые счастливо остались в живых, уверяют, что, будто бы этих новых разрывных снарядов, действующих наподобие мин, в 1904 г. у Японцев еще не было. Снабдить такими новыми снарядами перед боем 14 мая они могли, по-видимому, пока только орудия крупных калибров в тех главных двух броненосных отрядах (12 судов), которые должны были нападать на наши броненосцы. Японские же отряды мелких крейсеров, вероятно, еще не все имели при себе такие снаряды, как убеждает в этом, напр., успешная борьба нашего крейсера "Дмитрий Донской" 15 мая 1905 г. с отрядом из шести легких японских крейсеров, которые, сами получив от "Донского" пожары, обратились в бегство, не причинив ему большого вреда.
Вот как описывает свое впечатление один из уцелевших участников боя, бывший матрос А. Затертый, в его брошюре "Безумцы и бесплодные жертвы" (стр. 43):
"Снаряд разрывается на мельчайшие части, обдавая всех пламенем, пронзая осколками. Люди, словно подкошенная трава, падают друг на друга. Их окутывает облачко газов; сквозь него ничего нельзя видеть. Некоторое время все свалившиеся лежат неподвижно. В ушах слышится шум. Рассудок совершенно теряется; голова как бы деревенеет; все мысли замирают. Но это продолжается недолго. Мало-помалу один за другим люди приходят в себя; опомнившись, начинают вскакивать. Прежде всего каждый хватается за голову, как-будто стараясь скорее узнать, цела ли она; затем идет осмотр и ощупывание других частей своего тела. И что же? Оказывается, у всех что-нибудь да искалечено. Вон стоит Ш., раненый в лоб. Рядом с ним Н.; у него одна щека обагрена кровью. У телеграфа находился К, у него безобразно раздуло скулу. Дальномерщику В. осколком попало в голову и повредило череп; он потерял сознание и только крутил головой; далее Ш. оказался раненым в живот и плечо. Командир и его вестовщик смертельно ранены, оба силятся встать и не могут… Командиру попал в спину большой осколок и впился в нее так глубоко, что достать его без операции было немыслимо; а вестовщику его расшибло голову. Вокруг амбразуры у боевой рубки был поставлен железный карниз; он должен был служить для защиты людей от осколков; но его завернуло внутрь самой рубки, ударило им гальванера К. в шею и пробило ее до позвоночника, который обнажился"…
Японские снаряды, попадая в воду, подымали громадный столб ее и тем самым указывали стреляющим место падения снаряда; a когда оно было близко к кораблю, люди обдавались массой брызг, ранились осколками; иногда снарядом рвались и борта корабля под водою, если они были не бронированы. Наши же снаряды, попадая в воду, не производили такого эффекта, который ясно можно было бы усмотреть за несколько верст, особенно в дымке тумана; поэтому мы часто стреляли как бы с завязанными глазами, не видя, куда снаряды ложатся, и не имея никаких данных, чтобы корректировать наводку пушек. Мы не имели за собой преимуществ в скорости хода кораблей и не всегда могли приблизиться к неприятелю на такую дистанцию, чтобы сделать его досягаемым для наших орудий; дистанцию для боя всегда устанавливал наш противник, исправно нас громивший; а большинство наших снарядов летело в воду, до японских кораблей даже иногда не долетая и не давая нам никаких указаний для последующего прицела.
Уже одно это печальное обстоятельство делало всю нашу Балтийско-Цусимскую эскадру, не имеющую особенно серьезной боевой мощи, делало ее больше всего и чаще всего только
Разрушая все надстройки броненосца, делая на нем пожары и побивая людей кучами, японские фугасные снаряды, посылаемые со всех неприятельских судов в одно место, через какую-нибудь четверть часа делали на броненосце полное разрушение всей сложной организации его различных служебных частей; тучи за раз прилетавших снарядов сеяли панику, вносили оцепенение в среду необстрелянной команды и выводили ее нередко из повиновения.
Борьба с огнем представляла также громадные, иногда почти неодолимые, трудности; место пожарища было переполнено ядовитыми, удушливыми газами; пожарные шланги, сколько раз их ни заменяли запасными, немедленно превращались в лохмотья. А когда все запасы шлангов исчезали, то никакими средствами нельзя было подать воду на мостики и особенно на ростры, где, как это было напр., в бою на "Суворове"[178], стояли пирамидой одиннадцать деревянных шлюпок. Перед боем была налита в них вода; но через дыры, пробитые осколками снарядов, она постепенно утекала. И тогда на этом лесном складе пламя бушевало совершенно свободно. По счастью вода иногда плохо стекала за борт, и на верхней палубе ее собиралось по щиколотку. В таких случаях этому только радовались: это спасало саму палубу от огня, а с другой стороны это позволяло тушить валившиеся на нее сверху горящие обломки, просто растаскивая и переворачивая их… В конце концов приходилось таскать воду на пожар даже и ведрами, в которые, во время длинного морского перехода, на эскадре были переделаны почти все опорожненные жестянки из-под машинного масла. Но и это возможно было делать, пока были для этого руки, пока можно было иметь подход к воде…
Для тушения пожаров на эскадре еще были заготовлены банки с каким-то патентованным порошком, но в него на эскадре верили плохо[179], и о результатах его действия что-то ничего не слышно; а что воду приходилось черпать и таскать сапогами для тушения пожаров, об этом есть сведения.
Заготовив эти банки, Рожественский распорядился перед боем — дерево, переборки кают, мебель и т. п.
Но не в одном этом было дело, как печатно сообщает теперь А. Затертый, бывший матрос с броненосца "Орел". На стр. 47 своей брошюры он пишет следующее:
"На нашем броненосце было около 30 пожаров. Они вспыхивали так часто, что их почти не успевали тушить. Некоторые из них доходили до больших размеров. Особенно сильно горело в адмиральских помещениях, куда перед боем навалили много различной мебели, да еще под полубаком, где находилось много леса. Тушить пожары было почти совсем невозможно, т. к. шланги очень скоро оказались перебитыми, а взять с собой запасных наши распорядители не догадались. И надо немало удивляться тому, что наш трюмный пожарный дивизион мог справиться с такой страшной силой огня и не довел наш корабль до такого же отчаянного положения, в каком оказался броненосец "Суворов". Видную роль в этом успешном тушении у нас сыграл
У того же автора А. Затертого на стр. 38–41 его брошюры находим интересные данные, показывающие, как удивительно мало у нас думали о безопасности людей и кораблей. Вернее сказать, мы сами готовили на кораблях и костры для будущих пожаров, и материал для предстоящих взрывов в башнях. На "Орле", напр., как сообщает Затертый, "в каждой башне перед началом боя находилось
Наших товарищей, попавших в плен, занимал между прочим и вопрос о том, какие же повреждения нанес наш флот японскому. Вот что писал по этому поводу один из товарищей:
"Мне пришлось 15 мая 1905 г. близко видеть обе японские эскадры — броненосную и броненосных крейсеров. "Миказа", флагманский корабль адмирала Того, бывший головным в бою 14 мая, стоял от нас на расстоянии до 8 кабельтовых (около 700 саж.). При всем желании мы не могли найти в нем с такого расстояния каких-либо серьезных повреждений. Бросалось в глаза лишь отсутствие стеньги на кормовой мачте. Однако на "Миказа", по японским данным, было 63 человека, выбывших из строя, а стало быть все-таки же было порядочно и наших попаданий в него. Незаметны были повреждения и на других кораблях, и команда наша, взятая в плен, видя это, ужасно тогда волновалась; она не хотела верить, что после сражения, в котором Японцами были потоплены почти все наши сильнейшие броненосцы, a "Орел" был так сильно изуродован, неприятельская эскадра не имела бы хоть сколько-нибудь заметных повреждений. Ни одной трубы на всех 12 линейных кораблях не было сбито. Издали казалось по внешности, что японская эскадра как будто вовсе в бою и не была. — "Не может этого быть! Вчера мы дрались, должно быть, с другой эскадрой, с английской!" раздавались голоса матросов; и не было возможности разубедить их в этом"…
"Нас конвоировали до Майдзуру эскадренный броненосец "Асахи" (15.200 tn.), бывший во время боя третьим от головного, и броненосный крейсер "Азама" (9.800 tn.), который, по рапорту адмирала Того, от полученных им повреждений был вынужден покинуть строй на некоторое время. Они шли у нас с левого борта, откуда и был главный бой и большинство попаданий. На траверсе в 2 кабельтов. был у нас "Азама", а в кильватере — "Асахи" на расстоянии около 3 кабельтовых. Мы рассматривали их в бинокли. На правом борту броненосца мы не могли заметить никаких повреждений; видны были только попадания в трубу — без взрыва снаряда; на нем было 15 человек, выбывших из строя. Крейсер же имел заметный дифферент на корму; в легком борту у него была видна искусно заделанная пробоина, узкая, но длиной около полутора аршин, — как будто два снаряда, плохо взорвавшихся (или малого калибра), попали один немного ниже другого; затем было заметно одно попадание в трубу, одно около рубки и одно в носовой части крейсера. Адмирал Того, в своем рапорте о бое, говорит еще о трех гранатах, попавших в кормовую часть "Азама" и выведших крейсер из строя; вероятно, одной из них была причинена глубокая подводная пробоина, отчего и появился у крейсера дифферент на корму; на юте команда крейсера целый день вытаскивала воду из нутра корабля большими кадками и отливала ее за борт; отливали воду также и пипками, выставленными в полупортики. — Кроме этого, в расстоянии 3–4 кабельт. нам резали корму броненосные крейсера "Кассуга" и "Ниссин". Они вели главный бой 14 мая; но повреждений и на этих крейсерах мы не заметили"…
Ha суде при разборе дела Небогатова было выяснено, что снаряд из 12-дюймового орудия с "Орла" попал между трубами японского крейсера "Ивате" и вызвал взрыв, который был ясно обозначен столбом бурого дыма. Капитану 2-го ранга Коломейцеву удалось потом видеть этот крейсер в Сасебо, и значительное повреждение этого крейсера в бою было вне сомнений. Этот выстрел был сделан с расстояния 32 кабельтов.
Наш матрос А. Затертый, попавший в плен с "Орла", на переходе в порт Майдзуру был взят на броненосец "Асахи". И вот что он увидал перед собой: "Мы были крайне поражены тем, что этот корабль ничуть не пострадал от нашей артиллерии. Он имел такой вид, как будто его сейчас вывели из ремонта. Даже краска на орудиях не сгорела. Наши матросы, осмотрев "Асахи", готовы были клясться, что 14 мая мы сражались не с Японцами, а… чего доброго, с Англичанами. Внутри броненосца мы поражались чистотой, опрятностью, практичностью и целесообразностью устройства. У нас на новых броненосцах типа "Бородино" для каких-нибудь тридцати человек офицеров отводилась
"Морского дела они не знают.
Они к нему не готовились".[180]
"Мы моряки, где вам до нас!"…
ЛИЧНЫЙ ПЕРСОНАЛ НАШЕЙ ЭСКАДРЫ оставлял желать очень и очень многого, и в общем он был
Материалом для составления этой главы послужили: 1) имеющиеся в нашей литературе фактические данные, 2) сведения, любезно предоставленные в мое распоряжение уцелевшими участниками Балт. — Цусимской эскадры, и, наконец, 3) письма погибших в бою, какие только удалось собрать. Большая часть материала для этой главы могла быть получена лишь ко 2-му изданию книги.
По справедливому мнению капитана Кладо, одной из главнейших причин уничтожения нашего флота надо считать то угнетенное состояние, в котором он находился последние 20 лет под влиянием господствовавшего в нем бездушного
По мнению самих наших моряков,
"Все наши беды в этой войне произошли[182] главным образом от того, что дисциплина чинов поддерживалась не сознанием необходимости ее для блага государства, а страхом наказания. Исполнение долга понималось лишь настолько, чтобы быть уверенным в оправдании своих поступков перед судом. Если можно было прицепиться к чему-либо и сделать уклонение, то это и делали. Если бы такие военные чины сознавали, что они не только потерпят на службе, но и подвергнутся остракизму всего государства, то не было бы у нас легко проигранных сражений, не было бы столь позорных сдач, какие мы неоднократно видели в эту войну; да и все уклонявшиеся от боя ради спасения людей или сохранения боевого материала серьезнее обдумывали бы свои решения — отступать или нет со своей частью, припрятывать или нет свой корабль в нейтральных портах?".
Строить хорошие, доброкачественные броненосные корабли мы, без сомнения, еще научимся; приобретать готовые хорошие типы их, не переплачивая "комиссионных", также возможно. Все это, при добром желании, может быть налажено сравнительно быстро. Но обновление личного персонала, разумная, планомерная подготовка свежих сил для работы, — именно для работы, а не для чего-нибудь другого, дадутся не легко и не скоро. Эта задача потребует для своего решения большого периода времени, большой затраты энергии, сознательного отношения к ней всего личного персонала, работающего во флоте и в морском ведомстве вообще; и она может быть правильно поставлена только при
Многого оставляло желать снаряжение, вооружение и постройка наших судов, вошедших в состав Балт. — Цусимской эскадры. He на высоте своего призвания оказался и личный состав на них. Теперь в этом чистосердечно сознаются в морской среде.
К тому же для укомплектования команды на суда было дано без разбора слишком много запасных, даже иногда из разряда штрафованных[183]; эти отвыкшие от судовой работы матросы не были втянуты в нее разумными приемами и благожелательным к ним отношением.
В отряд Небогатова, с которым вообще мало церемонились и штаб, и Рожественский, последняя партия матросов прибыла всего за несколько часов до ухода отряда в поход. О подборе офицерского состава и командиров также не спросили командующего отрядами.
В ноябре 1906 г. в процессе Небогатова эти матросы выступали в качестве свидетелей. Корреспондент "Нов. Bp", бывший моряк, свое впечатление от них передает в следующих словах: "Конечно, мы не могли победить Японцев, имея таких матросов, какие вызывались давать показания. Совсем обломы. Ни тени молодцеватости, ни малейшей военной тренировки. И язык, и акцент мужицкие. А ведь эти люди все же послужили и поплавали, прошли огонь, воду и медные трубы. С этими крестьянскими детьми судьи разговаривают на "вы", что, видимо, для многих так непривычно. И невзирая на это, сразу было видно, что эти матросы, как таковые, никуда не годились…" (Н. В., 1906, № 11029).
He было у вас подготовлено также полного комплекта технической команды (машинной и орудийной), обученной, дисциплинированной; и не было дано возможности этой команде непрерывно получать полезные знания и руководство на работах от своего непосредственного начальства; последнее не понимало необходимости этого учения и не обнаружило ни малейшего желания исполнить это на деле. По этому поводу один из товарищей сообщал мне, напр., что на одном из транспортов машинная команда, неумелая, нетрезвая, предоставленная самой себе, израсходовала на переходе от Кронштадта до Либавы почти весь свой запас машинной смазки, выданный ей с расчетом на переход до берегов Африки; заметив, что смазки остается мало, ее начали экономить, вследствие чего на пути в Данию большая часть подшипников "горела".
Привожу слова другого товарища по вопросу о команде — "Главным недостатком команды являлась ее серость, некультурность, дикость, более всего заметная у строевой команды. Особой нетерпимости к своим ближайшим начальникам специалисты-матросы не обнаруживали, когда последние обращались с ними заботливо; но нетерпимость всегда чувствовалась при обращении их не к своему прямому начальству. Здесь сказывалось влияние берега, влияние наступившего тогда и висевшего в воздухе социалистического движения. Некоторые офицеры не прилагали со своей стороны никаких стараний, чтобы улучшить эти отношения, а иные даже явно ухудшали их, благодаря чему взаимное отчуждение и недоверие между офицерством и командою царствовали на таких кораблях".
По словам нашего товарища A.М. Плешкова[184], машинная команда, а также все так называемые унтер-офицеры, комендоры, квартирмейстеры (машинные и кочегарные), были значительно интеллигентнее всей остальной строевой массы. Замечалась только чересчур
Надо пожалеть в особенности о том, что не озаботились подобрать наилучших комендоров, не использовали для этого ни персонал черноморского флота, ни обоих артиллерийских отрядов[185]: На эскадру взяли много запасных, даже не имевших желания идти; а другие рвались работать, способны были принести пользу делу, подавали просьбы о зачислении на Б.-Ц. эскадру и получали отказ. Подобранный персонал надо было бы обучать, да… не было снарядов[186].
Комплект опытных судовых механиков для Б.-Ц. эскадры оказался перед войною далеко не полным. Мало подготовили своих, принадлежавших к морской касте. He оказалось подготовленного запаса и "береговых" инженеров. Но последние и рание мало допускались к этой службе… Кастовая нетерпимость[187]…
Механиков для флота мы не только не готовили серьезно, но и не понимали часто действительной ценности и значения их, обусловливающих собою боевую готовность или неготовность корабля. He понимали этого и многие командиры кораблей, не понимали и высшие чиновники ведомства. Перед самой отправкой Балтийско-Цусимской эскадры в поход один из адмиралов позволил себе заявить[188], что "механики считаются париями во флоте"… В разговоре это было откровенно высказано отцу одного из наших товарищей, погибших в сражении под Цусимой, когда тот приехал в Кронштадт проститься со своим сыном, уходившим в поход. Там, где существовал такой взгляд, не могло быть и боевого флота.
Насколько несправедлив и неоснователен был такой взгляд, доказывает исход всей кампании. "Наши инженер-механики, благодаря их самоотверженному отношению к делу и нечеловеческим усилиям, достигли того, что, казалось, не по силам было бы даже и наилучшим в мире инженер-механикам[189]; а именно, они дали возможность совершить этот, выходящий из ряда вон, подвиг, этот громадный переход без возможности чиниться и грузить уголь в портах; при этом в походе ни одно судно не отстало, а в бою ни один корабль не выходил из строя из-за таких повреждений в механизмах, вину за которые можно было бы возложить на механиков". Ha них смотрели свысока, их считали "париями", во на деле они оправдали себя и свою работу лучше, чем кто-либо во флоте и в морском ведомстве…
По вопросу об инженер-механиках для 2-го издания этой книги наши товарищи прислали мне следующие строки:
"Положение инженер-механиков является одной из вопиющих ненормальностей в русском военном флоте. Этим и объясняется тот факт, что береговые инженер-механики по истечении двух обязательных лет службы все без исключения уходят в запас; тоже самое делает и большинство из лучших, способных инженер-механиков Кронштадтского училища, а остаются на местах только люди, мало развитые, неспособные, и к другой работе негодные".
"По дисциплинарному уставу все строевые офицеры "имеют" права, а инженер-механики только "пользуются" ими; например, на власть ротного командира "имеет право" в большинстве случаев даже мичман, а старший инженер-механик, часто подполковник, a то и полковник, только "пользуется" ею. Молодой мичман, увидавший настоящее море в первый раз, попадая на шлюпку считается "старше" иного настоящего "морского волка", если только последний носит погоны инженер-механика. В кают-компании всякий старший из присутствующих там офицеров "старше" всякого инженер-механика и может сделать ему замечание; это право себе присвоили даже прапорщики, потому что они "строевые офицеры". Считая своей священнейшей обязанностью вмешиваться во всю жизнь "низов", "верхи" ревниво оберегают свой "верх" от возможности даже случайного какого-нибудь указания "снизу", считая это в большинстве случаев за личное оскорбление. После выбытия из строя всех строевых офицеров, согласно морскому уставу,
"У инженер-механиков — тяжелый, ответственный, требующий постоянного напряжения мысли труд; они не получают отдыха по суткам и более, даже и после прихода корабля в порт, так как для них сейчас же начинается работа по чистке котлов, по ремонту, переборке механизмов; но на этот громадный, требующий специальных званий и непрерывного внимания труд установился у нас во флоте тупой взгляд, как на труд, недостойный "порядочных людей", так как этим трудом могут заниматься "какие-нибудь кухаркины дети", которые в силу своего происхождения стоят несравненно ниже "настоящих моряков"…
"В распределении жалованья также нельзя не отметить явной несправедливости. Напр., вахтенный инженер-механик, постоянно ответственный, имея, кроме вахты, еще и постоянное дело, получает столько же, сколько и молоденький мичман 18–19 лет, по уставу "не отвечающий" перед законом за свои ошибки, но непременно получающий еще и добавочное вознаграждение за какие-нибудь легчайшие обязанности, напр., за обязанности ротного командира. При громадной разнице затраченного труда для достижения того и другого положения, инженер-механика и мичмана, неестественность и несправедливость одинаковой оплаты их труда усугубляется еще и тем, что у всякого офицера впереди крупное содержание сначала командира, потом адмирала, a у инженер-механика — только скромная пенсия в размере нескольких десятков рублей в месяц".
"Ничуть не лучше положение и главного инженер-механика порта, который лишен всякой самостоятельности и в своих действиях вполне подчинен командиру порта, а в случае отсутствия последнего — его помощникам".
По поводу этого жгучего вопроса приведу здесь еще следующие строки из одного товарищеского письма:
"Из опыта двухлетнего пребывания во флоте я убедился в том, что береговые инженеры, в особенности "московские", т. е. наши товарищи по Императорскому Техническому Училищу, завоевали себе очень твердое и крепкое положение на судах, и что слово "московский" — высшая рекомендация и заменяет вполне очень хорошую протекцию, а иногда бывает и сильнее ее. Некоторые командиры сами просят "московских инженеров" и предпочитают их "специалистам" ведомства. За все время моей службы я ни разу не слышал ни от кого чего-либо подобного тому, что позволил себе писать г-н Саговский в "Нов. Врем." (1904 г., 3 декабря, № 10.331), и поэтому вполне понимаю и ценю Ваш достойный ответ ему, помещенный в "Бюллетенях Политехнического О-ва" (1905 г., № 2, стран. 145–150). Кроме в высшей степени лестных отзывов по адресу И. Т. У-ща и нас, его питомцев, я ничего не слышал от лиц плавающих; и могу даже привести пример, что на строящееся судно 1-го ранга командир приглашал молодого, менее 2-х лет прослужившего "неспециалиста" старшим инженер-механиком; и делалось это не из пристрастия, а из желания в лице старшего инженер-механика и его помощников иметь людей дела, людей с энергией. Кроме шести товарищей-героев, погибших в Цусимском бою, на судах эскадры Рожественского было еще одиннадцать инженеров, питомцев нашего И. Т. У-ща; и все они послужили с честью, ни о ком не приходилось слышать ничего худого. Напротив, многих ставили в пример другим. На эскадре были суда, где весь состав инженер-механиков состоял из наших товарищей по У-щу. Эти суда вернулись с Д. Востока после войны с исправными котлами, с исправными машинами и на пути нигде не ремонтировались в портах, а на "Николае І-м", напр., старший инженер-механик из "специалистов" ведомства за семь лет своей службы на броненосце довел котлы его до такого невозможного состояния, что Японцы ахнули, увидав, до чего можно довести котел, если к нему относиться кое-как"…
"Прекрасная характеристика "специалистов" ведомства была сделана однажды самим адмиралом. В сентябре 1904 г. из Либавы наш корабль ходил в море на пробу на пять дней. Мы шли все время
"Только один единственный раз, пишет тот же товарищ, — я слышал довольно странный отзыв о береговых инженер-механиках: — "что нам за польза от Вас? Вы прослужите два года и уходите в запас, а нам нужны люди не на два года, а на много лет…" Это было сказано воспитателем морского корпуса, человеком, который сам никогда не плавал и вовсе не соприкасался с деятельностью инженер-механиков. А почему мы уходим, ясный ответ на этот вопрос, кроме Вашей статьи в "Бюллетенях Политехнич. О-ва" (1905 г., № 2), дают также и те сведения, которые помещены выше, в главе о личном составе нашей Бал. — Цус. эскадры, и которые свидетельствуют об отсутствии надлежащих правовых норм для инженер-механиков флота и о продолжающем существовать взгляде на них, как на "париев" флота. Соответственно этому проявляется и отношение к нам. На дипломе инженера из И. Т. У-ща напечатано, что при определении на действительную службу, на штатную должность техника, мы должны были бы утверждаться в чине X класса, а во флоте теперь нас утверждают в чине ХІІ класса (подпоручика). С жалованьем та же история. Дослужившись даже и до чина поручика, все продолжаешь получать несоразмерно низкие оклады. Поручик, не занимающий штатной должности, получает в месяц 76 руб. 66 коп. Поручик, несущий обязанности, младшего механика, получает на судне, находящемся в резерве, 135 руб. 16 коп., а на судне в плавании внутреннем — 144 руб. A если поручик несет обязанности старшего механика, в резерве он получает 207 руб. 16 коп., а во внутреннем плавании — 243 руб.
При особых условиях морской службы, при неуверенности, что и завтра будешь здесь же, при жизни на два дома в плавании, для человека с высшим образованием, обучавшегося не на казенный счет, как "кронштадтские", а на свои средства, это — оклады очень небольшие, если принять во внимание всю ту массу тяжелого специального и ответственного труда, которая выпадает на долю инженер-механиков флота, особенно в плавании. Пока мы отбываем обязательный срок службы, с этими окладами возможно еще мириться, а дальше этого по всей справедливости следовало бы повышать нормировку оплаты труда. Но тогда и оставлять можно было бы зато по выбору, только тех, кто этого, действительно заслуживает и кто может принести существенную пользу делу, оставаясь по службе во флоте. Но справедливости не ищи у нас во флоте".
"Вот мы вернулись из похода", продолжает тот же товарищ, "и ведомство выдало нам, офицерам, награды. Наш корабль по воле Рожественского не попал в бой, и нашим строевым офицерам отличиться было нечем; а между тем "верх" и "низ" получил у нас на корабле одинаковые награды. За что получили награду мы, инженер-механики, это я понимаю: мы сделали 37.500 миль, ни разу не выходили в эскадре из строя, не имели ни одной крупной поломки, не дали никакой работы мастерским на "Камчатке", ни разу не ответили командиру "нельзя", или "надо подождать, нужно то-то и то-то исправить"; в нужное время всегда все у нас было готово, все в порядке; ни одного несчастного случая у нас не было; делали мы для судна, для его корпуса и вообще для "верха", крупные работы и довольно сложные; сами на ходу мы делали медные отливки (всего отлили до 40 пуд.); на ходу мы ставили и меняли заплаты на котлах, из них некоторые очень большие (до 30 заклепок); после вахты зачастую приходилось нам исправлять что-нибудь, налаживать; ночью нас нередко будили из-за чего-нибудь; а во время погрузки угля, нам, механикам, приходилось принимать участие как в этой работе, так нередко еще и в работах при котлах, в их ремонте, в чистке. И вот за весь этот непрерывный, ответственный и требующий специальных знаний труд по возвращении с войны нас, "париев" флота, наградили одинаково с теми строевыми офицерами, все дело которых ежедневно заключалось в том, чтобы достать вино к столу, осмотреть, помылась ли команда, вызвать ее на молитву и т. п… Я лично, — добавляет товарищ, — предпочел бы лучше ничего не получить, чем получить награду, одинаковую с этими "чемоданами"… Эту несправедливость сделал морской штаб, хотя всем вам известно, что наш командир делал в штаб более справедливые представления. Этим самым морской штаб еще раз доказал, что он совсем не знает "низа" корабля, не понимает его настоящей роли, и что в этом учреждении вообще мало интересуются работой и еще меньше о ней думают…"
Для характеристики общей системы отношений к "людям" во флоте один из наших товарищей свои наблюдения в этой области передал в целом ряде писем, написанных при переходе эскадры от Мадагаскара к Аннаму. Вот некоторые выдержки из этих писем, сделанные для 2-го издания книги:
"При переходе эскадры из Нози-бея мне удалось видеть во всей красе съемку эскадры с якоря. Все происходило, как на смотру, — чинно, эффектно, с показной дисциплиной… В первый же день перехода случилось однако несчастье с людьми: с какого-то добровольца, — как потом оказалось с "Киева", упал матрос за борт. Чтобы его спасти, бросали ему буйки, ночью горящие; но никто на других судах ничего об этом не знал".[190]
"Обратили внимание на эти вспыхивающие огоньки у нас только тогда, когда они остались далеко позади нас. И тогда это открытие произвело целый переполох. Одни думали, что это — японский миноносец, другие, — что это подводная лодка… В эту ночь я спал на заднем мостике, и меня разбудил крик старшего артиллериста, который приказывал зарядить 47-миллиметровые пушки и стрелять из них, если огонек покажется поближе… Только много-много позднее к нам подошел миноносец и объяснил, что это за огоньки. Тогда мы облегченно вздохнули, радуясь, что мы в них не стреляли; но все ужасно возмутились, что ничего не было предпринято для спасения человека, кроме бросания ему каких-то буйков. В случае такого несчастья полагается ракета, задний ход и спуск шлюпок со всех близ находящихся судов. Но тут ничего подобного не было сделано… Боялись свирепых выходок… адмирала; боялись таким финалом испортить ему праздничное настроение, переживаемое после прекрасно проведенного им дневного парада"…
Итак, на ходу судна в воду упал человек, которого с первых же дней его службы во флоте учили, что "матрос — звание высокое — почетное: он есть слуга Государев и Родины (Отечества); защитник их от врагов внешних и внутренних…[191]" А когда надо было спасать этого "защитника", то тут забыли обо всем. У всех на уме было одно и то же: как бы не испортить парад; как бы не разгневать адмирала… Только случайность спасла его от расстрела с других судов.
"Система поощрений на эскадре, — пишет в другом месте тот же товарищ, — применяется весьма редко; царит больше система разносов, насмешек, выговоров, делаемых большей частью нарочно
В начале 1907 г. появилась брошюра под названием "Безумцы и бесплодные жертвы", написанная А. Затертым, бывшим матросом с броненосца "Орел". Автор посвящает свой труд товарищам-матросам, погибшим в Цусимском бою, и рисует тяжелую, безотрадную картину отношений офицерства к команде, царивших на эскадре вообще и на броненосце "Орел" в частности. По рассказу свидетеля-очевидца в этих отношениях было все, кроме того, чему следовало бы на самом деле быть. Царили там не только мордобитие, но и глумление над командой, постоянное издевательство над ней; допускалось и поощрялось не только жестокое, ничем не вызываемое истязательство, но даже и "пытки, напоминавшие времена крепостничества" (стран. 11). В брошюре со всеми подробностями и
На броненосце "Орел", напр., "до самого боя не было сделано настоящего расписания для участников в общей работе (стр. 12); поэтому при различных тревогах матросы не знали куда бежать, что делать, за что браться; офицеры же в таких случаях только безобразно орали, да награждали подчиненных подзатыльниками; но сами они, безрезультатно суетясь, не умели толково распорядиться"… На питании команды некоторые гг. офицеры позволяли себе наводить такую "экономию", что "команде иногда приходилось питаться чуть ли не падалью" (стр. 6 и 13); не только они "экономили", но и "обвешивали иногда при выдаче провизии" (стр. 6), "недодавали жалованья" (стр. 6), "зажиливали разные заработанные деньги" (стр. 6), урывали 15 коп. из 20 (стр. 7), полагающихся в заграничном плавании каждому матросу на покупку книг и т. д. И это были
В дополнение к этому один из наших товарищей вопрос о беспризорности команды, об отсутствии сердечного отношения к ней и ее нуждам, о неуважении в матросе его человеческой личности осветил такими данными: "Это глубоко печально, но это факт: во флоте господствует взгляд на команду, как на случайное, чисто механическое соединение автоматов. Никому не приходит в голову — смотреть на них, как
Перейдем теперь к другому вопросу. Была, ли в нашем боевом флоте трезвость?.. Мы говорим
Особенно предавались алкоголизму на стоянке у Мадагаскара. Ha "Суворове" один офицер, под влиянием выпитого, опрокинулся за борт[192]… "Много шампанского выпивали и на флагманском корабле, да и на других судах Б.-Ц. эскадры"… Из-за этого шампанского вышла один раз скверная история. Несколько ящиков этого вина были привезены на "Суворов". Один из них матросы умудрились скрыть в топку резервного котла. Их накрыли…[193] Пришлось бы матросам сильно пострадать, если бы дали делу законный ход; но его замяли.
Торжественный "завтрак" на одном из броненосцев, во время стоянки у Мадагаскара, "в день поминовения воинов, на поле брани живот свой положивших", затянулся почти на сутки; собрались к 11 ч. утра 19 февраля, а разошлись утром 20 февраля…[194]
Алкоголизм был сильно развит на всей эскадре.[195] Но особенно посчастливилось в этом отношении транспорту "Иртыш", предназначавшемуся для сопровождения эскадры до самого Владивостока и очутившемуся 14 мая в бою. На этом судне командир, старший лейтенант и старший офицер были пьяны почти постоянно и в сильной степени…[196] В результате получались там дикие сцены, масса всякого рода недовольства, и на транспорте царило подавленное, мрачное настроение.
По приходе эскадры к Мадагаскару пришлось отобрать значительную часть алкоголиков, особенно сильно мешавших общей работе, и
Для 2-го издания этой книги один из наших товарищей прислал мне заявление, что по уходе эскадры с Мадагаскара изменилось в этой области очень немногое. На следующей же продолжительной стоянке эскадры в водах Аннама был выписан из Сайгона пароход со специальным грузом, — …на нем больше всего было вина, и в особенности шампанского"… С нашими товарищами, как с "береговыми", относившимися к команде более гуманно и внимательно, чем "настоящие моряки", матросы были совершенно откровенны и передавали им удивительные по своей неприглядности данные о диких, "пьяных идеалах" этой среды и своеобразных взглядах в ней на это дело, неизменно добавляя всегда: "Вот когда матрос глотнет немножко лишнего, его непременно накажут; а если вдрызг пьяного офицера по трапу тащат, так ему ничего, можно"… В утешение товарищ добавляет, что были все-таки в эскадре отдельные корабли с трезвым и дельным составом, где выдержка в трезвости являлась совсем не потому, что они находились под наблюдением свирепого адмирала.
В упомянутой выше брошюре А. Затертого (на стр. 4) о морских офицерах читаем следующее: "Все свое свободное время они убивали на кутежи, или на знакомство с женщинами подозрительного свойства, которые помогали им транжирить большие деньги, нажитые часто бесчестным и грязным путем… Плавая за границей, они приобретали не знания и опытность, а главным образом… известного сорта болезни и коллекции дорогих вин…"
"Крокодиловой слезой" обильно сдабривали себя некоторые офицеры даже и перед самым боем; а один из них не удовольствовался и этим; отправляясь по боевой тревоге на свой пост, он захватил с собой еще и фляжку[198], которую "на соблазн другим повесил у всех на виду…"
В № 10.883 "Нов. Bp" от 2 июля 1906 г. бывший моряк поместил статью под заглавием "Разбитое поколение". В этой статье в числе весьма важных причин, способствовавших гибели нашего флота, автор отмечает еще и распутство личного персонала, на котором сосредоточено все внимание и в практических плаваниях, и в резерве[199]. Свою статью, подкрепленную ссылками и на мнения авторитетных адмиралов, автор закончил следующими словами:
"Еще за четверть века до Цусимского боя поколение наших моряков было обессилено развратом, обезволено, разгромлено в своих нервах, истощено в совести своей… Я не говорю уже об их материальном разорении, об их других пороках[200], сопутствующих разврату, вроде пьянства и проч. Соберите все это в один итог, и тогда будет понятно, отчего мы проиграли войну"…
До 1902 г. во главе эскадры на Д. Востоке стоял еще вице-адмирал Н. И. Скрыдлов. Как человек энергичный, самостоятельный, он не переносил вмешательства в его непосредственную деятельность со стороны наместника края, адмирала Алексеева, о чем, не стесняясь, ему и заявлял. Адмирал Алексеев в свою очередь не переносил самостоятельных подчиненных; в СПб. он заявил, что не въедет в П.-Артур до тех пор, покуда оттуда не выедет Скрыдлов. Так и было на самом деле: 4-го октября, 1902 г. торжественно въехал в П.-Артур Алексеев, а накануне отбыл оттуда "в Россию" Скрыдлов… Его преемником был назначен контр-адмирал Старк, до этого бывший командиром порта в Артуре. Как человек тихий, скромный и совершенно не самостоятельный, он был находкой для властолюбивого Алексеева, но совершенно не годился для выполнения той роли, какая выпала ему на долю перед войной и в начале войны ("Mope", 1906 г. №№ 13 и 14, стран. 458).
На свои сухопутные и морские затеи на Дальнем Востоке Россия тратила ежегодно многие миллионы рублей и не имела там, под боком у неприятеля, ни настоящего штаба для эскадры, ни опытного, деятельного начальника для нее: существовавшее там подобие штаба сами моряки откровенно называли между собою "Kindergarten" ("Морск. Сборн.", 1906, № 4, стр. 48); а ответственным на бумаге начальником эскадры за полтора года до войны был назначен Старк, который в должности младшего флагмана и в адмиральском чине совсем не плавал, сам все время жил на берегу к держал только иногда свой флаг на одном из судов ІI-го ранга (там же, стр. 47).
Да и вообще "П.-Артур не представлял никаких других ресурсов для молодежи, кроме пьянства и картежной игры; там не было ни семейной жизни, ни интересных плаваний по разнообразным портам, ни интересного специально военно-морского труда": толклись на месте, повторяя зады, повторяя одни и те же ученья самого элементарного характера; "перед сменой начальства эскадра засыпала, забывала пройденное"; потом опять начинали с азов, дальше которых так и не пошли (см. "Морск. Сборн.", 1907, № 3, статью лейт. гр. Капниста).
Организация, обучение, и нравственное воспитание боевого флота при таких условиях не замедлили принести, конечно, и соответственные результаты, возможные только в государстве, когда в нем отсутствует гласность и независимое общественное мнение, когда в нем царит атмосфера полного общественного застоя.
До каких крайних пределов открытого безобразия и разнузданности доходили в этот период гг. морские офицеры в П.-Артуре, об этом откровенно было недавно написано в журнале "Море" за 1906 г. (см. №№ 13–14, стран. 459–460); порча вещей и битье посуды моряками в ресторанах, скандалы, производимые ими "на втором взводе" где-нибудь на улице, в цирке, в театре, даже во время действия, скандалы, сопровождаемые скулодроблением и т. п., в то время не считались уже ни во что; рассказаны между прочим похождения двух безобразников-офицеров, один раз ворвавшихся в баню в запертой нумер, а другой раз прекративших свободное движение пешеходов и экипажей в узкой улице. В баню они ворвались, чтобы послать себе за пивом мывшегося в отдельном нумере пожилого господина, послать на улицу недомытого и прямо в костюме прародителя; а движение на улице они прекратили днем, пожелав поперек улицы лечь спать, ногами вместе, головами врозь. Пешеходов, выражавших им свое неудовольствие, эти гг. "приводили в христианство", а наехавшего на них извозчика они избили, и экипаж его был ими изломан…
Один из этих скандалистов был председателем портовой приемной комиссии… Дела в этой комиссии шли так недурно, что во время осады было начато следствие о делопроизводителе этой комиссии. Будучи ничтожной сошкой, коллежским регистратором, этот делопроизводитель за полтора-два года своей деятельности умел собрать капиталец поболее 50.000 руб. Это впрочем никого не удивляло… Был там другой коллежский регистратор и еще почище. Тот принимал с пароходов уголь для эскадры, получал жалованья до 100 руб. в месяц и за три года своей службы перед войною "нажил" свыше 200.000 руб. ("Море", 1906, №№ 13–14, стран. 460). В роли "благодетеля" выступал главный поставщик флота Гинзбург, то же самое лицо, которое делало все поставки и во время войны. У этого многолетнего, опытного поставщика ведомства ни с кем никогда не было крупных недоразумений и неприятностей; и при заключении контрактов, и при последующей доставке материалов во флот на десятки миллионов, соображая чин и ранг, он умел быть "полезным и приятным" всем тем, от кого зависела какая-нибудь возможность наделать ему неприятностей. Никому как будто и в голову не приходило, что поставщик будет делать это не из своего кармана; его дело было потом только представить счет, а в успехе дележа никто не сомневался… Об успешной деятельности этих "регистраторов" знал весь Артур, но никто этому не удивлялся, не склонен был видеть в этом что-либо "особенное"… Знали об этом и Старк и Алексеев. A теперь даже и пишут об этих регистраторах; о них — можно… Заботились только о том, чтобы дело велось поосторожнее… "Я не хочу, чтобы у меня было новое севастопольское угольное дело", говорило начальство; "не забывайте, что у меня всегда и все благополучно", прибавляло оно. И никто этого не забывал…
"Список чинов нашего флота перед войной был переполнен адмиралами и капитанами 1-го ранга, а водить эскадры и корабли все-таки было некому[201], т. к. мало-мальски способных лиц у нас было принято определять к береговым должностям. Для флота эти береговые должности мало полезны, но они для избранников весьма выгодны в материальном отношении, спокойны и почетны".
Необходимость плавания в течение всего года у нас не сознавалась. А такое плавание столь же необходимо и для адмиралов, как и для остального персонала. Перед войной наши адмиралы считали, что учиться им нечему, что они уже все знают, что им остается только учить других. А на практике это обучение нередко выливалось ими в невежественное самодурство[202], или в разгильдяйство, в зависимости от личных качеств адмирала. В лучшем случае все сводилось к строгостям чисто внешнего порядка. Тип адмирала Н. И. Бутакова, который в плавании, не переставая, учился, так и не повторился у нас в течение 30 лет.
Перед самой войной назначение командиров на суда, благодушно стоявшие на Дальнем Востоке, стало делаться канцелярским путем, просто по списку; и будущие гг. командиры приезжали туда для выполнения ценза,
He мудрено, что при таких порядках потом, когда это понадобилось, у нас не оказалось достаточного числа хороших строевых командиров, таких, у которых были бы и знания, и опытность в деле, и любовь к работе, — таких, которые умели бы опираться в часы работы не на призрачное обаяние своего чина и ранга, не на одну только жестокую, бездушную, служебную дисциплину, a и на глубокое знание своих помощников, на уважение в подчиненном — его человеческой личности, его таланта, знаний, разумной инициативы и горячего искреннего желания работать… He было серьезного отношения к делу и желания работать "вверху", нельзя было ожидать другого отношения к делу и во всех рангах ниже.
Из хитроумной области перемещений офицерского состава с одного судна на другое ко 2-му изданию книги нам был сообщен целый букет примеров, имевших место до войны и после войны, с полными именами. Приведем здесь 2–3 характерных случая:
"Старший штурман портового судна "M"… перед войной был назначен старшим офицером на вспомогательный крейсер где главным его занятием были погрузка и выгрузка угля; а после войны его сделали командиром нового эскадренного миноносца "М"…; он сам откровенно сознавался, что после окончания курса в корпусе он ни разу не имел случая видеть минного аппарата"…
"Командир транспорта "Х…" был отправлен в поход командиром вспомогательного крейсера "А…"; по окончании же войны его назначили командиром только-что выстроенного крейсера 1-го ранга в 16.500 tn. водоизмещения".
"Старший офицер, бывший на войне на вспомогательном крейсере "К.." способный, самоотверженный, сравнительно молодой еще человек, после войны был назначен штурманом в отряд адмирала Б., где весь его опыт, богатый и разносторонний, обречен на забвение"…
Энциклопедистом быть невозможно, а штаб все время занимается подобными перемещениями и решительно не дает возможности специализироваться на одной отрасли труда.
Во флоте только сейчас начинают думать о том, что хорошо было бы главный офицерский состав судов (командир, старший офицер и специалисты) без надобности и крайней необходимости не перемещать с одного судна на другое, чтобы "с одной стороны положить начало созданию кораблей-организмов, на которых личный состав мог бы со своим кораблем как бы спаяться и получить от него специальную окраску, а с другой — положить конец гастролированию гг. офицеров, вся цель пребывания которых на судне сводится к получению морского довольствия"… ("Морск. Сборн.", 1906, № 5, стр. 76). Только сейчас начинают говорить о том, что командиру судна надо бы предоставить право избрания себе своих помощников (т. е. старшего офицера, старшего штурмана, механика, артиллериста, минёра) и право списывания с судна нерадивых работников.
"У нас не могло быть опытности, не могло быть (!) боевой постановки дела; но мы, кроме этого, ничему и не учились из опыта предшествовавших войн; даже опыты этой войны пропадали для многих даром: Цусимский бой как раз подтверждает это; боевой опыт нашей первой тихоокеанской эскадры пропал для нас почти даром[203], так как чины эскадры Рожественского, до своего поражения, к этому опыту относились только с пренебрежением".
К подбору личного состава строевых офицеров, к знакомству их с кораблем и командой, идущими на войну, высшее начальство относилось вообще довольно своеобразно; офицеры постоянно менялись, одни приходили, другие уходили. Меняли и командиров, меняли и офицеров-специалистов перед самым уходом эскадры на Д. Восток; и все это
Для иллюстрации этого положения ко 2-му изданию книги мною были получены следующие данные:
"На миноносце плавал мичман, близко знакомый с женой одного из министров. Перед уходом эскадры на Д. Восток мичман более года был на этом миноносце, совершил на нем заграничное плавание и был полезен на миноносце. Но в разговоре с женой министра мичман, описывая трудности плавания на миноносце, как-то неосторожно сгустил краски; это произвело на нервную женщину большое впечатление, и судьба мичмана была бесповоротно решена, вопреки его желанию и вопреки настояниям ближайшего к нему начальства. Из главного морского штаба к командиру миноносца был направлен запрос, — "не встречается ли препятствий к переводу мичмана такого-то, по просьбе министра такого-то (не сказано — жены министра), на одно из боевых судов эскадры". По просьбе самого мичмана командир миноносца ответил на этот запрос в таком духе, что миноносец тоже боевое судно, что он находится в боевом составе судов эскадры, и что мичман весьма полезен на миноносце. Невзирая на получение такого ответа на официальный запрос, который был сделан неизвестно для чего, мичман был переведен на один из таких крейсеров, с постройкой которых запоздали и который после ухода эскадры Рожественского все еще оставался в Финском заливе; a на миноносец был назначен совсем молодой мичман, только что выпущенный из морского корпуса"…
Жаль, что на уходившей на войну эскадре, те же самые перетасовки делались и с механиками. "Был случай[204], что минным механиком назначили технолога, только-что произведенного, который хорошенько еще и мины-то ни разу в глаза не видел. Были случаи, что на броненосцы присылали новых старших механиков
Без всякого сомнения, это невыгодно отражалось и на деле. "Пошли в поход, с минуты на минуту ожидая нападения Японцев, или же их приспешников; пошли на
Об отношениях офицерства к служебной работе и служебному долгу предоставим теперь говорить им самим (см. "Морск. Сборн.", 1906 г., № 4, стр. 71):
"Воспитанник, окончивший Инженерное училище или Морской корпус, производился в офицеры и во всю свою дальнейшую службу мог больше не учиться, а только аккуратным быть по службе и практически изучать свое дело поскольку это непосредственно касается его; — и ему движение по службе и награды были обеспечены[205], a через 35 лет он уходил в отставку с мундиром и пенсиями по положению"… И со льготами для своих сыновей, — прибавлю к этому, — быть пристроенными впоследствии к такому же хлебному месту, красивому мундиру, привилегированному положению и нередко паразитному существованию за счет народных средств…
Чтобы получить штат работоспособных офицеров, заботящихся о своей научно-технической подготовке, у нас не было проведено даже и мысли о том, что во флот следует допускать всех способных молодых людей, которые имеют действительное влечение к морской службе, независимо от их "происхождения в морском ведомстве"; у нас царил, наоборот, "обычай — в училищах ведомства давать преимущества детям флотских офицеров и делать им разные прибавки в баллах в ущерб[206] детям не флотских семей" ("Морск. Сборн.", 1906, 4, стр. 72), обычай, который значительную часть живого деятельного ядра нашего флота привел в конце концов к апатии, вырождению, упадку, к насаждению в его среде извращенных понятий о долге, чести и лежащих на нем высоких обязанностях перед родиной.
Годами и десятилетиями создавалась атмосфера, в которой чувство долга и добросовестное исполнение обязанностей, не показное, a по существу дела, нередко отходили в сторону и свободно уступали свое место лени, карьеризму, фиктивной работе, бесцельной, неосмысленной, не двигающей дела вперед, а только демонстрируемой иногда пред очами начальства, столь же вялого и безучастного, как и они сами, озабоченного больше всего сохранением своего положения, озабоченного прибавками к окладу ("за особые заслуги"), чинами, повышениями, сложным и запутанным проведением в жизнь простых работ, формальными придирками и стеснениями, торжеством мертвой буквы над здравым смыслом, попранием разумной человеческой личности, таланта, знания, рвения к разумной работе, не предусмотренной отжившим свое время уставом, обычаями и традициями…
Есть и еще одна сторона дела. Капитан де-Ливрон за две недели до Цусимского боя о "порядках" в нашем морском ведомстве сообщал следующие подробности (см. "Слово", от 28 апреля 1905 г.):
"Нечто страшное, ничем необъяснимое, творится в вопросе об укомплектовании наших судов личным составом… Назначение офицеров на суда происходит или по протекции, или в наказание… Если офицер испытывает действительное призвание к морской службе, пылает горячей страстью принести свои силы на алтарь отечества и просится на Восток, ему отказывают, мотивируя отказ тем, что на судах наших — столько офицеров, что назначение еще одного… потопит эскадру, а в то же время, по протекции бабушки, ее внук, захудалый, избалованный, пьянчужка-мичман, удирающий от долгов, зачисляется на лучшие суда эскадры"…
Один из наших товарищей добавляет к этому:
"В походе не редкость было поэтому слышать в товарищеской беседе между офицерами такой разговор: — "Б", несомненно, милый и прекрасный человек: но, согласитесь, разве ему место во флоте? Что он для флота, и что флот для него?" — А таковых оказалось не мало во флоте с тех пор, как наша высшая бюрократия стремится передать под сень Андреевского флага своих детей, изнеженных, бессильных, не привыкших ни к какой работе и не интересующихся никакой работой; а вешалками для красивых мундиров они могли быть прекрасными… Внешний лоск, манеры, актерское уменье держать себя — вот альфа и омега той показной паразитной жизни, которую вели многие из них; а служебная работа — это было для них только ненавистное ярмо…[207]
Другой из наших товарищей напоминает, что нельзя обойти здесь молчанием также и вопроса о прапорщиках запаса. "В начале войны много дельной, толковой молодежи с коммерческого флота просилось в военный для отправки на войну; но им гордо отвечали в штабе, что в их услугах там не нуждаются. Прошло некоторое время, обнаружился недостаток в офицерах; но у тех, кто добровольно предлагал свою жизнь и знания, порыв уже прошел. Пришлось набирать прямо с улицы людей без знания, без любви к делу, без элементарного образования даже, только для заполнения вакансий, для комплекта… И водворялось знакомое всем на Руси бумажное благополучие! Так. обр., например, безграмотный механик-машинист с маленькой мельницы был взят на корабль прапорщиком по механической части. В другом случае простой телеграфист был поставлен на вспомогательный крейсер специалистом-техником по беспроволочному телеграфированию. И подобных примеров было много. Общий нравственный уровень этих гг. был не высок, а большое сравнительно жалование и офицерские погоны вскружили им головы; поэтому они относились к команде много хуже, чем все остальные офицеры, а в глазах команды не пользовались никаким авторитетом. Все вышесказанное относится особенно к судам вспомогательным, где процент прапорщиков запаса был значительный".
Здесь уместно будет набросать также несколько общих соображений об естественных причинах упадка всей качественной стороны личного состава нашего флота за последнее время, в период перехода от парусов к паровым двигателям на кораблях. Более детальная разработка этих соображений могла быть подготовлена только для 2-го издания книги и была выполнена при любезном содействии наших товарищей, работавших во флоте.
Выйдя из корпуса, прежний моряк во флоте, на судне, волей-неволей перерабатывался в смелого и решительного человека: там он быстро приучался к ответственности, к строгому взвешиванию своего малейшего поступка, своего распоряжения. В то время даже и вахтенный офицер должен был работать и трудиться; и служба его была нелегкая, к тому же ответственная; но самостоятельности он не был лишен, как теперь. Постоянная борьба со стихией, руководимая человеком и затем исполняемая людьми же, воспитывала и закаляла людей; плавать "чемоданом" тогда было нельзя… Все такие люди, негодные к службе, волей-неволей должны были оставлять службу во флоте. Среди тяжелой обстановки, среди непрерывного труда, напряжения и постоянной опасности им там не было места; ненужный балласт выбрасывали за борт… He то стало теперь. При постоянном численном недостатке в офицерах, вахтенными начальниками пришлось назначать молоденьких мичманов, недавно только еще сидевших на школьной скамье. Командиры не могли доверять такому персоналу. Их лишили самостоятельности. Когда надо входить в порт, выходить из него, когда надо разойтись в море с другим кораблем, особенно же ночью, командир обязательно вызывается на мостик. И за всю свою вахту, в отдельном плавании в особенности, такой вахтенный начальник в сущности не имеет никакого дела. Да и в остальное время у него нет решительно никакой работы, т. к. всерьез нельзя же в самом деле назвать работой все то, что он делает на корабле: он будит команду, приказывает ей соблюсти элементарную чистоту вокруг себя и на палубе, приказывает ей дать чай, обед, ужин, вызывает ее на молитву и т. п. Тем не менее, когда он стоит на мостике и с важностью следит за горизонтом, по ошибке его можно принять за настоящего вахтенного начальника. Но вот чуть показалось что-нибудь на горизонте, и… сейчас же нужна помощь командира. Самостоятельности никакой, за весьма редкими исключениями. А в большинстве случаев это — только
Разные артиллерийские учения, отражения минных атак и т. п. все это было у нас в сущности одна кукольная комедия. Научиться правильно наводить и стрелять я никогда не буду в состоянии, если я буду только присутствовать при том, как наводит и стреляет мой сосед. Снарядов жалеть на это нельзя, и каждый сам должен уметь стрелять; а иначе всегда будут получаться те самые результаты практической стрельбы, какие оказались у Рожественского в Нози-бее… Ho у нас и все так.
По этому поводу нельзя не вспомнить другого не менее дикого обычая — посылать в десант людей, никогда не державших ружья в руках; между тем это — факт, и в каждой десантной роте у нас можно найти таких… А что касается до экономии в снарядах, то, оставаясь последовательным в этом отношении, ведь, можно было бы идти и еще дальше. Жалея уголь и машинную смазку можно было бы начать "учить" инженер-механиков флота управлять машинами и котлами, не разводя паров и стоя на якоре… "Ученье" шло бы образцово; но далеко ли ушла бы наша эскадра с такими "учеными" гг. механиками?..
Штурманскому делу у нас тоже не учатся серьезно, хотя этого требует устав. До сих пор мы не знаем даже своих вод. В Финском заливе в мирное время на полном ходу мы похоронили броненосец "Гангут", и на коротком переходе из С-Пб. в Транзунд воздвигли целый ряд других "могилок", где бесславно и бесцельно похоронены нами остатки военных судов самых разнообразных типов… Но уроки прошлого ничему не учат нас, и в августе 1907 г. в шхерах на полном ходу мы посадили на камни Императорскую яхту "Штандарт", заставив пережить эту катастрофу и всю Царственную Семью. Co всем снаряжением постройка этой яхты в свое время обошлась до 14 миллионов рублей; а снять ее с камней и привести в исправный вид обойдется не менее 2–2 1/2 миллионов рублей… Это — все "жертвы" нашего незнания и нежелания работать.
До сих пор гг. командиры не имеют права ходить без лоцманов по финским шхерам, а
"За что ни возьмешься, на что ни посмотришь у нас во флоте", — читаем в одном из писем ко мне, — "везде наталкиваешься у персонала на нежелание что-либо серьезно изучать; нет знания, но нет и желания приобрести его; отсутствие знания маскируется спесью, изощренностью "втирать очки" начальству… И все это видит и отлично понимает команда. О каком же доверии ее к таким "работникам" здесь может быть речь? А если нет доверия к руководителю, не будет и успеха в работе. Это ясно. Рассуждение о долге, об обязанностях всегда умели проповедовать у нас, во флоте; но не этими рассуждениями воспитывается молодежь, а примерами, ежедневными поучениями, рассказами старших. А эти рассказы всегда таковы, что у большинства молодежи они могут только убить желание и работать, и учиться, и относиться честно к исполнению своего долга. Примеры, которые видит молодежь, напоминают ей о необходимости больше всего заботиться о "форме", учат ее "втирать очки" и в этом видеть залог успеха по службе. Пример командира, за свою самостоятельность жестоко поплатившегося своим карманом, достаточно поучителен для молодежи. Пример адмирала, делающего смотр кораблю, не менее поучителен. Всестороннего смотра большей частью не производится; для этого, ведь, надо было бы понимать дело, знать его вдоль и поперек, отбросить свою лень и самому начать работать. Оценки продуктивности работы офицерского состава за плаванье тоже обыкновенно не делается; в чужой работе легко разбираться тому, кто сам работает. Несравненно легче производить беглый, формальный осмотр, обращая все внимание на казовые концы, на чистоту, а исправности всего остального великодушно доверяя. Бывало так, что смотр сходил отлично, и множество серьезных неисправностей "благополучно" было скрыто от взоров начальства[208]. У каждого из них есть свой излюбленный "конек", который и привлекает к себе его внимание по преимуществу. Кому надо знать об этих "коньках", те знают и выезжают на этом. Адмирал Бирилев, снаряжавший Балт. — Цусимскую эскадру, имел, напр., большую слабость к обязательному наблюдению за чистотой машинных трюмов. Об этом все знали и очень быстро к этому приноровились. Перед походом на "Николае І-м", напр., ставились вновь орудия и ждали, что Бирилев приедет осмотреть их, но… не забыли и машинных трюмов. Приехал Бирилев, удостоил трюмы внимательного осмотра со свечкой, остался доволен трюмами и… уехал. После этого командир порта в свои посещения тоже очень интересовался трюмами и ничем больше… Вот та обстановка, среди которой молодежь училась "служить": вот та отрицательная работа, которая ежедневно привлекала к себе ее внимание; о ней без устали говорят, ею хвастаются… А дело от этого не подвигается вперед".
"Когда это будет нужно, мы умрем"… Эту фразу в кают-компании нередко приходилось нам слышать. Но, ведь, героизм — не в смерти, иногда совершенно бесполезной для дела и бесцельной; героизм — в работе, в той черной, будничной, мелкой, грязной и неблагодарной работе, от которой в конце концов зависит успех дела. Но эти люди, которых нам приходилось наблюдать на корабле "вверху", на такой героизм были не способны; и никто не учил и не учит их у нас тому, что главное — в этой постоянной работе изо дня в день; бой же — это только экзамен, проверка целесообразности всей предшествовавшей работы. Японцы десять лет были героями, учились, работали, не покладая рук, и во всем проверяли себя задолго до боя. Поэтому они и выдержали экзамен, выдержали блистательно; а мы захотели одним днем показного "геройства" заменить отсутствие долгих лет тяжелой, подготовительной работы. Наша русская машинная команда также выдержала этот экзамен, выдержала отлично: долгие месяцы тяжелой, кропотливой, грязной, подготовительной работы даром не пропали; и в день боя ни одно судно не вышло из строя из-за неисправности механизмов".
Упорядочивая все эти стороны дела, в будущем следует обратить внимание также и на материальную необеспеченность наших моряков низшего ранга, нормы которой у нас совсем другие, чем в Японии. Там в среднем один моряк (включая и офицеров) получает жалованья 143 рубля в год, a у нас — только 104 руб.; там на содержание и продовольствие одного моряка в среднем отпускается 56 руб. в год, a у нас — 24 руб., несмотря на то, что в Японии жизнь чуть ли не вдвое дешевле, чем у нас. Но зато у нас командующий флотом получал 108.000 руб. в год[209], а там адмирал Того довольствовался скромным вознаграждением в 6000 руб. в год ("Рус. Вед.", 1905, № 144).
В дополнение ко всему вышеизложенному приведу несколько личных характеристик деятелей с нашего разбитого флота. Этот интересный материал в разное время любезно был доставлен мне участниками похода, нашими товарищами — техниками по преимуществу.
"На одном броненосце, в пути на Дальний Восток, все орудия известного калибра оказались засыпанными углем после его погрузки на судно; оставался лишь один плутонг, где пушки были свободны и возможно было учение. И вот мичман, командир одного из этих плутонгов, жалуется, что из троих мичманов (командиров этих плутонгов), которые должны были бы упражняться в наводке положенное время со своими людьми на этих орудиях незасыпанного плутонга, лишь он один занимается, а два других мичмана и их люди вовсе не ходят на занятия"…
"Тот же самый мичман, когда старший артиллерийский офицер приказал комендорам его плутонга иметь всегда под руками зубило и ручник, прибегает однажды, жалуется и сердится, как это старший артиллерийский офицер, не известив его, приказал людям иметь такие вещи, объяснить назначение которых в плутонге он не мог и очутился перед людьми в "идиотском" положении"…
"Другой мичман, командир башен, во время плавания эскадры прибегает с расстроенным видом к старшему артиллерийскому офицеру и объявляет: — "Надо перестать производить "башенное" учение (т. е. артиллерийское учение в башнях), потому что портятся башенные установки; сначала, в Либаве еще, они плохо работали; потом стали работать лучше; а теперь опять начали портиться; сегодня башня у меня совсем стояла и сдвинуть ее не могли; если будем часто ее вертеть, в бою она никуда не будет годна: я искал-искал… и, наконец,
"А при погрузке угля, как много зависит разумный и быстрый ход работы от мичманов и младших механиков. Вот бежит по палубе безусый перепачканный мичман. — "Куда вы?" — "На правом борту не хватает людей таскать мешки", и нигде ни одного человека не дают; так вот бегу к старшему артиллерийскому офицеру, попрошу у него четверых комендоров". Чрез некоторое время возвращается сияющий. — "Ну, что, достали?" — "Да, двоих достал; ну да ничего, они дружно взялись"… Вот у таких всегда, и на работе, и в бою, берутся дружно. А чаще приходилось видеть другую картину. Стоит особа, имеющая молодое, красивое, выхоленное, надменное лицо, с зубочисткой во рту; особа явно занята собой; или толчется на месте, или прохаживается мерным шагом (а кругом покрикивает: — "Ходи бегом, во флоте служишь"… или ведет разговор с "Ванькой", как с каким-то доисторическим человеком. И "Ваньки" на наших кораблях, действительно, "бегом ходят", как это им полагается"…
"Адмирал, строгий, наводящий ужас, но втайне все еще многими обожаемый, издает приказ, чтобы мичманам на ходу вместо верхней вахты стоять вахту в машинах. Командир приказывает по кораблю, старший офицер пишет расписание, с мостика поверяют присутствие мичмана на вахте… — "Вызовите к рупору мичмана П." — "Г-н П. - в кочегарке; сейчас их позовут". Это отвечает опытный машинист, а тем временем вахтенный бежит наверх: П. - относительно этого условливается с механиком и преспокойно сидит свои четыре часа вахты в каюте, чтобы не попадаться на глаза старшему офицеру. И вахту в машинах многие мичманы таким образом не стоят; на таких людей ничто не действует, даже и предстоящая встреча с неприятелем; беззаботность и нежелание работать полные[210]; невзирая на техническую неподготовленность, — равнодушие ко всему деловому, что само не лезет в глаза, и только чисто формальное отношение к обязанностям"…
"Доходило иногда до того, что старший офицер за чаем заявлял мичману: — "Василий Петрович, сейчас я проходил по батарейной палубе по правому борту, — ваше заведование; 25 лет я плаваю, но такой грязи и беспорядка никогда еще не видел"..
"Справедливость требует сказать, что были мичманы и с серьезными положительными качествами. "Мы видели с их стороны 14 мая и храбрость, и благородство, и сердечность, истинное понимание ими своего дела, желание исполнить его до конца, а иногда и пятна их собственной крови на белом кителе; вместо обидно-жестокого третирования[211] матроса в трудную для него минуту, которое мы знали и видели ежедневно ранее, там проявлялись иногда и нежность, и трогательное самоотвержение для того же самого, всю жизнь безжалостно третированного "Ваньки". Но 14 мая 1905 г. эти проявления казались нам уже запоздалыми"… А будь другие традиции, другие взгляды кругом, такие отношения существовали бы и ранее 14 мая.
"Начиная с Мадагаскара на эскадре каждую ночь ожидали минной атаки неприятеля; вечером обязательно играли сигналы отражения минной атаки, по которым на корабле кругом должны задраиваться иллюминаторы. Под тропиками в каютах и без того была жара в 30–35 градусов Реомюра, и с задраенными иллюминаторами спать не было никакой физической возможности. Поэтому офицеры с тоской ожидали всегда приближения ночи; а когда она наконец наступала, притыкались спать где попало, — не только в кают-компании, но и на спардеке, на мостиках, рядом с матросами. Некоторые же младшие офицеры чуть ли не до Корейского пролива спали в каютах, потихоньку отдраивая иллюминаторы. На таких не действовали ни постоянные приказы командира, ни принцип, ни обходы старших и постоянные их просьбы, ни действительная опасность"…
"И вот такой-то мичман, не знающий хорошенько своих орудий, сколько-нибудь серьезно никогда не занимавшийся артиллерийской стрельбой, мало упражнявшийся даже в наводке орудий, стоит в злополучный день 14 мая 1905 г., не получая из рубки ровно никаких указаний, и только кричит иногда комендорам: — "Это — не японский крейсер, это наш "Ослябя", не стреляйте"… Он же чуть не первый подставляет свое тело под фугасные снаряды неприятеля и падает убитым или раненым; а команда и вовсе лишается начальника"…
"Но мичмана это молодежь, многое им можно и должно простить. Главное-то у них все-таки есть, — молодая энергия и готовность работать; только не научили их многих работать; не сумели в них самих возбудить интерес к работе, не сумели заставить их понять высокий смысл ее, не показали на своем примере, как надо работать"…
"Перейдем теперь к лейтенантам. На таком пробном камне, как долгое плавание, они довольно резко делились у нас на
"Зато сердце отдыхает, когда вспоминаешь дельных лейтенантов, столпов корабля, настоящих боевых моряков, которые держат весь корабль в своих руках и в конце концов придают ему его истинную физиономию. Эти составляют расписания, интересуются погрузкой угля, принимают меры для ее улучшения, а так-же и облегчения для команды; приглашают на совет и старшего механика, но ведут с ним не "боевые разговоры" о распределении работ между верхней и нижней командой; советуются насчет боевой готовности корабля, лучшего прикрытия людей от неприятельского огня; ведут разговоры о будущем бое, о строе эскадры, о тех или других преимуществах неприятеля над нами, или обратно; устраивают разумные развлечения для команды, сообщают ей интересующие нас всех сведения и т. д."
"Но даже и здесь, у этих лучших, храбрых и преданных морскому делу офицеров, оказывались общие всем нашим морякам недостатки; среди последних чаще всего бросаются в глаза
Наш погибший в бою товарищ с одного линейного корабля рассказывал, что их "старший артиллерийский офицер, прилаживая практические стволы к 12-дюймовым орудиям, после долгой возни и осмотра приказал комендорам (не в шутку, а совершенно серьезно!)
"У одного крупного орудия в пути на Д. Восток испортился компрессор (клапан пропускал); надо было его разобрать; все "начальство" при орудии очутилось в большом затруднении; и не будь долгой стоянки у Мадагаскара, броненосец мог бы попасть в бой, не имея в работе 12-дюймового орудия его носовой башни; а работа (разборка и притирка клапана), по отзыву механиков, была вовсе не из трудных".
"Можно было бы привести и еще много-много таких примеров и, опираясь на них, шибко разбранить и этих несомненно лучших офицеров нашего флота. Это — их слабая сторона, но ее вовсе не трудно было бы исправить еще в корпусе".
И это непременно надо будет сделать для будущего поколения деятелей; а настоящее поколение их можно было бы упражнять на практическом разрешении таких задач, искусственно поставленных умелой рукою, как это делаем мы, "береговые", в наших инженерных лабораториях, когда хотим ознакомить наших студентов с различными типами "береговых" машин, их сборкой, установкой, ремонтом, испытаниями экономичности их действия и т. п.
Еще обиднее было видеть
"Вот один из примеров для иллюстрации того,
"А гг. командиры кораблей… О многих из них с полной искренностью и без преувеличений можно сказать, что изо всего экипажа, кончая последним матросом,
"Был и такой случай в бою, что командир судна І-го ранга, почти "выплывший ценз" на контр-адмирала, плачущим тоном говорил молодому лейтенанту, недавно произведенному в этот чин: — "Вы плавали больше моего и лучше знаете, так распорядитесь, пожалуйста". Известный своей "храбростью", трудолюбием, добросовестностью, но и… бестолковостью в то же время, этот командир во время боя сидел в рубке, рискуя, конечно, в первую голову быть убитым или раневым, и спокойно созерцал… счетчик числа оборотов вала,
Далее в этом письме приводится такой пример.
"Энергичный, умный командир, на парусных судах хватавший звезды с неба, попадает на современный броненосец, на этого левиафана. Создавший себе славу, как "парусник", он сразу натыкается здесь на все новое, незнакомое, теряется и часто не находится; из образцового командира парусного корабля он становится ниже среднего на современном. Да; и его рыцарское благородство, и его честность, и его джентльменское отношение к подчиненным — офицерам и нижним чинам, и его безграничная храбрость, доказанная уже после смертельной раны, все это остается в удел ему. Но тем не менее сам корабль с его трюмами, его машины, электрические шпили, башни с гигантскими орудиями, их установки, бесчисленные переборки, горловины, палубы, — все это для него чуждо. Он
А вот и еще один яркий пример из того же письма.
"На одном броненосце, где командиром был благородный и преданный своему делу человек, но ровно ничего не понимавший в механическом деле и в электричестве, случилась раз такая история. В 12-дюймовой башне испортилась электрическая часть для вращения башни, вышла неполадка с реостатами. На ученье башню вращал вручную мичман N, командир башни. После ученья командир броненосца спрашивает его: — "Вы вертели вручную?" — "Да". — "Ну, а при ручной передаче как работали реостаты?" — "Прекрасно", отвечает N, нисколько не смутившись. Настолько же был на высоте современной техники корабля этот, выслуживший ценз старший наш руководитель и в других специальных частях".
Как непростительно небрежно и неумело относятся многие командиры к механизмам[212] и как они исправность и целость их приносят в жертву своему самодурству и желанию произвести внешний эффект при входе на рейд, иллюстрацией для этого может служить любимый маневр некоторых из них: корабль молодцевато вступает на рейд полным ходом, а затем один за другим отдаются приказы — "отдай якорь", "полный назад"… Нечего и говорить, как отзываются на механизмах подобные эксперименты таких "настоящих моряков".
У нас это было совершенно обыкновенное явление, что командир ничего не понимает в машинах, в электричестве, очень мало в артиллерии и минном деле; и это давало возможность всем этим специалистам, а особенно механикам, "втирать очки" командиру. To и дело висит в воздухе
Командирам часто недоставало еще многих других необходимых познаний. В Морском Сборники за 1906 г. читаем, напр… следующее:
"В русском военном флоте[213] командир, не знающий штурманского дела и не умеющий водить своего корабля, составляет обычное явление. Бывало и так, что
Теперь моряки сознаются сами[215], что "все способы, практикуемые ныне для того, чтобы произвести выбор офицеров на должности командиров, совершенно неудовлетворительны, вследствие чего
Рожественский перед уходом его эскадры из Балтийского моря устранил двоих командиров, как лиц неспособных и в военном флоте нетерпимых. Тем не менее лица эти были назначены командирами на эскадру Небогатова, и таким образом через несколько месяцев они были посланы морским штабом Рожественскому как бы вдогонку…[216]; а 15-го мая оба они сдали свои броненосцы Японцам, имея всех офицеров живыми и здоровыми…
Как во время войны, так и в мирное время, смена командиров бывала часто, причем в командиры судов выдвигали всех лиц, раз только они стояли на очереди. He все они годились для этого; об этом хорошо знали и начальники эскадр, но задерживать такие назначения они не могли. Таков был режим. Бывали на этой почве и курьезы. К эскадре присоединялся, напр., корабль. Начальник эскадры делал ему смотр и находил на нем многое ниже всякой критики, а вслед затем командир этого корабля получал производство в адмиралы… Другой начальник эскадры просил сменить молодого командира, вследствие его непригодности; но из СПб. получался ответ, что "там" этот офицер известен с прекрасной стороны и потому сменен быть не может… ("Морской Сборн.", 1906, № 10, стр. 15, статья капит. 1-го ранга Бубнова).
В 1907 г. А. Затертый, бывший матрос с броненосца "Орел", в своей брошюре "Безумцы и бесплодные жертвы" начистоту обрисовал всех своих офицеров называя их открыто по именам и размашисто марая их послужной список. По словам этого автора, среди 30 офицеров броненосца "Орел" нашлось только четверо (стр. 17), о которых можно сказать доброе слово, которые относились к матросам по человечески; остальные же все отсутствие у них знания, опыта и совести старались заслонить перед матросами своим нахальством, изобретательностью в крепкой, увесистой ругани и кулачной расправой. А каковы это были "специалисты", говорит за себя, напр., одно уже то, что старший офицер этого корабля "не умел даже поднять и спустить шлюпки, как следует и не знал всех отделений своего корабля" (стр. 14). Командир этого броненосца раньше тоже не плавал на судах новейшей конструкции и чувствовал себя на корабле, как в лесу; свою распорядительность он проявлял очень мало; "матросню" отдал на безапелляционное избиение офицеров, грозя виселицей и расстрелом (стр. 13) за каждую попытку довести до его сведения о бесчеловечных отношениях гг. офицеров к "Ваньке", которого некоторые из них всегда подзывали к себе попросту свистом, как собаку (стр. 16)…
Для полноты характеристики качественной стороны этого "начальства над Ванькой", не называя имен, приведенных в брошюре у Затертого, и опуская все находящиеся там ругательства, отмечу лишь немногие штрихи. Об одном из видных деятелей на корабле, совершенно не годном в роли специалиста, у автора сказано, что он "любил только основательно выпить, хорошо закусить и порядком всхрапнуть" (стр. 14); один из ревизоров корабля характеризован, как хапуга, "с душой Иуды, весь поглощенный жаждой наживы, отравлявший команду гадкой провизией за все время похода" (стр. 15); затем идут два отчаянных ругателя "с пеной у рта", оба — тупые, беспощадные драчуны, "с багровыми от злобы лицами и налитыми кровью глазами" (стр. 15); далее идет подробная обрисовка удивительных качеств офицера, "организовавшего на корабле шпионство (стр. 15), любившего подслушать, подходившего к толпе на цыпочках" и т. д. Во всех пересказах преобладающий скорбный мотив один и тот же: нет житья от драчунов; безнаказанно издеваются над "Ванькой"; обращаются с его "мордой", как с деталью безжизненного манекена, и не желают знать о возможности существования у "Ваньки" его человеческого достоинства. Приведу один из характерных эпизодов избиения. Мимо машиниста, ожидающего очереди получить свою чарку водки проходит офицер-дикарь и ни с того ни с сего ударяет машиниста по лицу. "За что это, ваше благородие?" — спрашивает машинист. — "Да так ни за что, просто захотелось… На, вот тебе еще, если мало". Раздается второй удар; и тут же спокойно пишется записка баталёру, в которой этот "офицер" приказывает отпустить потерпевшему две чарки водки, — за каждую оплеуху по одной"… (стр. 17).
Специальный корреспондент, бывший моряк, созерцая своих собратьев — цусимлян восседающими на скамье подсудимых при разборе дела Небогатова в ноябре 1906 г., написал в "Нов. Врем." (1906 г., № 11029) нижеследующие строки: "Каким-то комическим
Все вышеизложенное остается дополнить наиболее характерными чертами деятельности гг. офицеров из штаба Рожественского. Эта группа представляет для нас интерес, как ядро боевой инициативы Балт. — Цусимской эскадры. Данные для суждения о деятельности этого ядра обрисовались в июне 1906 г. на суде, когда к Рожественскому и его штабу было предъявлено обвинение в сдаче без боя миноносца "Бедовый" японскому миноносцу "Сазанами", более слабому, чем наш…
Рожественский в своей речи на суде объяснил, что, при составлении предположений относительно боя 14 мая, в штабе адмирала
Ничего невероятного в таком совпадении не было. А когда это совпадение случилось, весь адмиральский штаб растерялся. Эскадра в своих действиях была предоставлена самой себе и оставалась в бою в продолжение почти трех часов без всякого руководства со стороны адмирала и его штаба. Раненый адмирал тоже был предоставлен самому себе; и никто из состава штаба в продолжение двух часов не поинтересовался даже узнать подробнее, насколько серьезно ранен адмирал, не требуется ли ему медицинская помощь. Всех тогда удовлетворило, что в моменты получения ран на все вопросы адмирал сердито отвечал, что это — пустяки…[217]
Когда "Суворов" безнадежно вышел из строя и адмирал был лишен возможности командовать флотом, оставаясь на своем флагманском корабле, штаб не имел никаких совещаний о необходимости перенести флаг адмирала на другой корабль. И весь ход дальнейших событий, в которых участвует штаб, оставаясь на "Суворове" носит на себе характер какой-то случайности: чтобы взять раненого адмирала, совершенно
Обвинительный акт в этом процессе осветил "поразительную картину совершенной растерянности и жалкой трусости" офицеров, сгруппировавшихся вокруг Рожественского на миноносце "Бедовый". Действия отдельных офицеров штаба в судебном процессе были обрисованы следующими штрихами:
Начальник штаба, капитан I ранга Клапье-де-Колонг, не подумал с "Суворова" перевести работоспособных офицеров штаба на какой-нибудь из других участвующих в бою кораблей, а прямо пересел на миноносец, стремившийся прорваться во Владивосток. При встрече этого миноносца с японским, он, "начальник штаба, прикрываясь именем адмирала, сдал "Бедовый" неприятелю без боя".
При решении этого вопроса начальник штаба нашел себе поддержку в полковнике Филиповском. В заседании суда Рожественский чрезвычайно торжественно заявил, что "навигационным успехом похода, удивившим весь мир, он обязан флагманскому штурману Филиповскому". Он сам пришел к адмиралу и сказал: "35 лет я кормился на народные средства, теперь настало время заплатить родине"… Он отправился в поход, прекрасно исполнял свои штурманские обязанности, но это ничуть не помешало ему быть в то же время "самым энергичным защитником мысли о сдаче миноносца без боя"…
В числе штабных офицеров на "Бедовом" были и такие обстрелянные люди, как капитан II ранга Семенов[218], который сначала был в бою с Японцами 28 июля 1904 г. на П.-Артурской эскадре, а затем попал и в бой 14 мая 1905 г.; но и он не противодействовал сдаче "Бедового" и не стоял за бой его с "Сазанами"…
Лейтенант Леонтьев, флаг-офицер с "Суворова", перед сдачей "гнал команду от орудий на "Бедовом" и собственноручно распутывал фалы при спуске Андреевского флага" и т. д. Одним словом,
Таким образом в этом судебном процессе выяснилось вполне определенно, что гг. офицеры штаба Рожественского, к сожалению, совершенно не оказались на высоте своего положения ни на "Суворове", ни на "Бедовом"…
Говорят, что дальше будет заведена баллотировка при производстве офицеров. Но и тут все дело зависит от того, как его "поставить". Ко 2-му изданию книги по этому вопросу мы получили уже некоторые данные.
"В одном из собраний в Либаве производилась открытая баллотировка. Предложено было гласно назвать фамилии тех лиц, которые недостойны повышения, причем, конечно, можно было говорить только о младших и была возможность говорить только об отсутствующих. Обратная баллотировка, отвечающая на вопрос, кто достоин повышения, и притом закрытая, без сомнения, дала бы гораздо более правильные результаты. А в других случаях не делалось никакой баллотировки, прямо писалось — "по баллотировке, согласно со старшинством"… а затем шел список производимых, выписанный из памятной книжки от такого-то нумера до такого-то. И благодаря этому, всеми признанные за хороших и способных офицеров, кончившие ценз, не производились; а выше их стоящие на несколько нумеров, всеми признанные за негодных, просидевшие из четырех лет службы около года под арестом, производились в следующий чин, невзирая на всеобщее негодование". В бумагах начинает уже мелькать слово "баллотировка", а жизнь, дрянная жизнь требует добавления к этому "согласно со старшинством", a иначе, ведь, "что скажет свет, княгиня Марья Алексевна"…
В числе причин успеха Японцев под Цусимой специалисты указывают также и на то, что в бою
Мы же совсем не имели такой постановки дела. А между тем наш личный состав "заслуживал лучшего к себе отношения, большей заботливости и внимания к состоянию его духа[221]; никакая суровость и требовательность не были для него непосильной тяжестью и даже не убили его духа, — он это доказал на деле, но разумное доверие и доля теплой дружественности, сознательное участие в плане начальника удесятерили бы его уже и без того приподнятые силы, сделали бы эти силы более искусными и сплоченными, или, вернее, знающими; и последствия этого не могли бы не сказаться так или иначе на результате боя"…
Перед самым боем команда у нас, действительно, не только не получила передышки, но утомлена была
Плавание было трудное[222]. Команда была измучена длинным переходом, борьбою организма с непривычными и неблагоприятными для него климатическими условиями; значительной частью команды эти условия переживались в первый раз в жизни; физического отдыха на стоянках было слишком мало; днем команда почти всегда привлекалась к погрузке угля, материалов, провианта; а ночь она проводила на вахте; морального, освежающего и бодрящего отдыха за все время перехода эскадры было мало у команды. На нее смотрели больше, как на "казенный" живой мускул, которому уставать не полагается, — как на живые, дисциплинированные рычаги и рукоятки к тем сложным и деликатным механизмам, которыми переполнено современное военное судно, и которые существуют и, действительно, помогают в борьбе с неприятелем только до первого удара в них вражеского снаряда.
Физической работы и усталости для команды было много, а питание ее бывало и скудно, а главное до надоедливости, до отвращения однообразно: изо дня в день давали все тот же неизменный суп с солониной; а в промежутках между этой едой — чай с сухарями… Солонина была отвратительная; лучших кусков мяса, т. е. 1-го сорта, совсем не было. Заготовленные перед самым походом и взятые с собой, дорогие и сложные приборы для сохранения мяса и консервов в свежем виде оказались в деле совсем почти никуда не годными. Заготовленные консервы в пути частью были уже съедены, большей же частью береглись для какого-то фантастического будущего, когда они будут яко бы еще нужнее, и погибли в море без всякой пользы для экипажа[223]…
Команда на судах, невзирая на все вышесказанное, добросовестно делала свое дело и в походе, и в сражении, но в тех пределах, разумеется, в каких ее этому научили, в каких сумели ее использовать непосредственные ее начальники. Поэтому и
В довершение всего, говорит Меньшиков в "Нов. Bp." (1905, № 10.508), у нас во флоте существовало "печальное отсутствие того, что прежде всего необходимо для победы, — это уверенность команды в своем ближайшем начальстве. Если с незапамятных времен держатся и передаются сказания о хищениях[224], о ростовщических комиссиях при заказах, об исчезновении не только паровых котлов, но и целых корпусов и т. д., если большинство чувствует и себя и своих начальников совершенно несведущими в последнем слове техники по своей специальности, то какой же на таких кораблях может быть "бодрый дух" вообще, и откуда ему взяться в военное время, на великом экзамене истории"…
КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ[225]. Балтийско-Цусимская эскадра шла в плавание в далекие воды. Личный персонал ее не знал, где и как будет доставляться на эскадру уголь, где будут стоянки, и каким путем она пойдет. Но, имея во главе эскадры адмирала Рожестенского, одного из самых энергичных адмиралов нашего флота, с самого же начала плавания все на эскадре были уверены, что с этим начальником препятствия будут преодолеваться легко. "В бухте Грэт-Фиш-бай в 3. Африке нас выставили Португальцы, из нескольких бухт Аннама нас выставляли Французы", пишет один из наших товарищей, "эскадра уходила в море, — неизвестно куда, но мы совершенно не падали духом и не волновались, зная, что за нас думает адмирал. И он, действительно, думал и оберегал свою эскадру. Оставаясь за его спиной, в походе мы знали мало горя. Он намечал стоянки, соображал угольные погрузки, снабжение провиантом и т. д. Покидая Мадагаскар, мы должны были сделать переход всего Индийского океана. Угольные ямы на эскадренных броненосцах в это время у нас были далеко не полны; угля могло и не хватить на такой переход; где и как мы будем грузиться углем, мы не знали, но выходили спокойно, твердо веря в заботливость о нас адмирала"…
Один из наших товарищей о доверии к адмиралу на эскадре пишет следующие строки:
"Во время стоянки у берегов Аннама мне пришлось быть на транспорте "Камчатка" в кают-компании. Я там обедал. Один из старших лейтенантов, погибших потом 14 мая 1905 г., восхищаясь энергией и твердостью Рожественского, говорил нам, что адмирал будет драться до последней возможности, и что в критический момент боя он не поднимет сигнала об отступлении… Так же думало и значительное большинство офицеров эскадры. Утром 14 мая мы все были исполнены доверия к адмиралу; мы были уверены, что в бою он первый пойдет на сближение с Японцами"…
Адмирал, по-видимому, пользовался также и безграничным доверием Государя. На это указывают между прочим и Высочайшие телеграммы в Нози-бей, предоставлявшие адмиралу дальнейшую полную свободу действий, и те особые знаки милостивого к нему Монаршего внимания, которыми пользовался адмирал по возвращении своем из плена. В свою очередь и адмирал не скрывал от Государя свои все убывавшие в походе силы и энергию. До Владивостока Рожественский все-таки надеялся довести эскадру; а на возможность сохранить свои силы еще и для дальнейших действий не рассчитывал даже и он сам. В этом смысле и была послана Рожественским телеграмма Государю из Сингапура. He удалось однако выполнить даже и первого обещания…
Что же касается до ежедневных, — так сказать, будничных отношений между адмиралом и эскадрой в походе, то они оставляли желать многого. Благодаря своему железному характеру и строгой дисциплине, повиновения он достиг образцового, но любим он не был, особенно сильно его недолюбливали и команда, и офицеры за его грубое, резкое обращение и жестокость.
"Во время стоянки у Мадагаскара", пишет в своей брошюре бывший матрос А. Затертый, "Рожественский заставлял матросов обучаться гребле на шлюпках; для этого приходилось многократно объезжать вокруг всей эскадры; и матросы так уставали при этом, что по возвращении с этого учения, проходя по палубе, шатались словно пьяные. Для людей, и без того уже изнуренных постоянными тяжелыми судовыми работами, Рожественский систематически обращал это учение в мучение"…
Человек болезненно-раздражительный и вспыльчивый до крайности, Рожественский делал крайне тягостным положение своих подчиненных.
На "Суворове" все прятались, когда адмирал выходил наверх… Сигнальщики начинали дрожать от страха и терять всякое соображение, когда адмирал появлялся на мостике: каждый из них хорошо знал, что за малейшую оплошность адмирал не задумается сломать сигнальную трубку о голову виновного ("Н. В." № 10.714).
По сообщению нашего товарища, была однажды такая дикая сцена: "По спардеку "Суворова" идет Рожественский и видит, что матрос "лопатит" палубу не вдоль досок, кроющих ее, а поперек. Внезапный припадок гнева охватывает адмирала; с искаженным лицом бросается он к матросу, вырывает у него из рук лопату и начинает колотить его ею".
Нередко доставалось от него и офицерам, этим "позорным начальникам позорной команды, недостойным возвращения на родину", как характеризовал он их на второй день Пасхи во время крупного "разноса" на одном из броненосцев. Ругатель, каких мало, Р. в сношениях с отдельными офицерами и даже целыми кораблями часто злоупотреблял этим средством и достигал иногда не того результата, которого желал достигнуть.
Особенно беспощадно ругал он тех, кто надоедал ему с пустяками и хотел выслужиться перед ним; ругал и тех, кто явно не хотел работать, у кого заводились на судне всякие неисправности… Перед приходом отряда Небогатова в воды Аннама один из мелких броненосцев передал по семафору, что он принимает, должно быть, телеграмму Небогатова. Со своими, по обыкновению, неприличными "приправами", адмирал высмеял это заявление в следующих словах: — "Если Вы…….. хотите отличиться, то подымите снгнал "хочу отличиться"; адмирал подымет — "добро", и тогда отличайтесь"… При подобных же условиях на Мадагаскаре "Корея" получила благодарность адмирала за приемку телеграммы с "Олега", когда Рожественский
"Но в общем команда, и строевая, и машинная, верила в Рожественского и, пожалуй, по своему его обожала. Хорошее отношение команды к нему особенно видно было во время посещения им судов: на большинстве судов матросы все до одного сами выбегали во фронт, чего обыкновенно не наблюдалось при посещении судов другими начальствующими лицами. Команде нравилось то, что он был не только требователен, но почти всегда и справедлив, что он проявлял свою требовательность не только по отношению к нижним чинам, но также и к офицерам, часто вызывая скрытое неудовольствие среди последних. Строевые офицеры, гулявшие по палубам обыкновенно в белых перчатках, недолюбливали когда приходилось снимать перчатки и приниматься за работу, a особенно возиться с погрузкой угля. Не могло нравиться им, конечно, и лишение свободы посещения берега, запрещение ночевать на берегу, наказания арестом за невнимание на вахте, за незнание семафора, за недостойное офицерства безобразное поведение и т. п."
Все это бросалось в глаза потому только, что младшее начальство, проявляя товарищеские отношения к своим подчиненным, нередко покрывало грешки молодых офицеров, чтобы не губить им карьеру. На одном из вспомогательных крейсеров, шедших в голове эскадры и обеспечивавших ей
При своей непрерывной раздражительности адмирал не имел возможности проявлять всегда одинаково справедливое отношение к делу[226].
Разговоры с адмиралом всегда облекались им в такую форму, что его все пугались, перед ним робели, не осмеливались ему ответить, выразить свое мнение, даже просто сказать правду, когда это требовалось настоятельно.
Для характеристики этой стороны отношений между эскадрой и адмиралом в походе, один из товарищей сообщает еще следующие строки:
"В мае 1905 г. в открытом море эскадра спешно грузит уголь баркасами. Всю команду, какую только можно, выгоняют наверх, — строевых, машинистов, кочегаров, минёров, минных машинистов, комендоров; офицеры — тоже наверху и работают старательно. В самый разгар погрузки адмирал вдруг поднимает сигнал — произвести артиллерийское учение. Для этого пришлось бы взять комендоров и часть прислуги, а через это значительно уменьшить часовую приемку угля; но это тоже недопустимо, за это влетает выговор. Комендоров числом немало; у них есть свое место, куда они грузят уголь уже целый поход, и освоились с этой работой хорошо, а главное — это добросовестная и дружная команда, "драенная". У командира происходит совет, где присутствует и старший артиллерийский офицер; решают поставить 12-дюймовые орудия в раздрай, отдраить полупортики, дать всем орудиям различные углы возвышения, а комендоров после этого сейчас же погнать опять на погрузку; пусть адмирал думает, что у нас идет артиллерийское учение, а мы себе уголь будем грузить, распределив тяжесть этой работы на всю команду… Так и сделали. Разберите, кто прав, адмирал или корабль?" — По моему мнению, не правы обе стороны; а чтобы этого не могло случиться, на совете адмирала с командирами судов должно было быть выяснено заранее, что жалеть людей надо и в походе, что совмещение тяжелой погрузки угля и артиллерийского учения не должно было иметь места; точно так же, как исполнение ни одного приказа не должно было быть обращаемо в комедию, деморализующую людей.
Гордый и болезненно самолюбивый, Рожественский обращался с нескрываемым презрением даже с командирами судов, не разбирая, заслуживали они его, или же нет. Он не признавал за ними права высказывать свое мнение даже по вопросам, которые имели к ним непосредственное отношение. Главное же, он никого не находил нужным знакомить с положением дел и, хоть сколько-нибудь, с планом действий. Это одинаково относилось и к командирам, и к младшим флагманам эскадры. Все без исключений были низведены им на степень как бы автоматов, не имеющих ни воли, ни рассудка. Такая школа не могла дать развиться личной инициативе и находчивости у начальников, подчиненных адмиралу, не могла воспитать ему помощников и заместителя. И вышло поэтому так, что, когда эскадра лишилась своего адмирала, она вдруг оказалась… без головы.
Все на эскадре так привыкли видеть в Рожественском начальника всех частей и единственного источника распоряжений, что, когда выбыли из строя он и Фелькерзам, получилось в бою полное безначалие; и никто не мог уже взять на себя инициативы всего боя. После этого наши головные броненосцы, продолжая честный бой, ходили по тем курсам, по которым заставлял их ходить более быстроходный неприятель.
Под командой Рожественского не было в сущности эскадры, а были только "отдельные корабли", без серьезной взаимной связи, без взаимного понимания и вдумчивого отношения к общим интересам[227].
Чтобы характеризовать удивительную находчивость адмирала, для 2-го издания книги со слов офицера-очевидца одним из наших товарищей мне были присланы следующие строки:
"В бытность свою командиром одного из крейсеров, Рожественский шел однажды под парусами. И вдруг совершенно внезапно налетел шквал, обратившийся в настоящий шторм. Надо было убрать некоторые паруса. Каждая секунда была дорога, а ошалевшие с перепугу матросы во время не исполнили отданной "команды"… Не теряя присутствия духа, Рожественский совершенно спокойно и хладнокровно приказал ту же "команду" исполнить офицерам. He успели офицеры сделать и трех шагов, как все матросы были уже на своих местах и с рвением исполнили свое дело… Жизнь сотен людей была спасена, равно как и самое судно.
Остановимся еще на некоторых более мелких, характерных подробностях.
Два офицера, работавшие на вспомогательных крейсерах в свое время, писали в газетах следующее[228]: "Рожественского мы никогда не видали. Он избегал даже командиров. Все сношения его с нами ограничивались приказами, в которых он самым грубым образом оскорблял нас, нередко даже и вовсе незаслуженно… Дисциплина этим только подрывалась, чувство собственного достоинства убивалось, матросам подавался пример — не уважать своих офицеров. Мы не знали близко друг друга: он — нас, мы — его. Вся связь между экипажами была чисто бумажная. Грубый тон, которым он обращался к командирам, подсказывал всем, что он их или презирает, или опасается. Нам казалось, что он ненавидит всех нас; и, вероятно, многие командиры платили ему тем же. Среди них, правда, были и ненадежные, были и запасные, которые совсем отстали от дела… Одному только адмирал и научил нас как следует, это — погрузке угля; наловчились мы делать это, даже и в открытом океане. Грузили по 40 tn (до 2500 пуд.) в час — с транспорта на баркас, с баркаса — на броненосец. Все главные соображения адмирала вертелись около угля. И этого угля перед боем погрузили мы столько, что его хватило бы обойти вокруг всей Японии: а в бою он горел вместе с деревом и бездымным порохом; перегрузка углем наших броненосцев способствовала только их перевертыванию в бою"…
За исключительно быструю погрузку угля команда корабля получала большие денежные премии, а за плохую, неудачную погрузку, начальство сплоховавшего корабля получало от адмирала свирепые разносы и выговоры, которые передавались по телеграфу, напр., даже в такой грубой форме: "Корабль такой-то, обратите внимание на вашу отвратительную погрузку; примите меры; не будьте грязным пятном на эскадре"… Но когда меры принимались, работа налаживалась, и команда случайно провинившегося ранее корабля начинала получать премии, офицеры этого корабля не встречали ни слова одобрения со стороны адмирала.
А насколько заслуженно и добросовестно пользовались некоторые суда и благоволением адмирала, и громадными денежными премиями, по этому вопросу для 2-го издания книги от нашего товарища мною были получены между прочим и такие данные:
"
"Когда дело касалось угля, адмирал умел заставить себя спокойно выслушивать и неприятные вещи… Перед уходом эскадры с Мадагаскара состоялся совет, на котором Рожественский сказал всем командирам: — "Завтра уходим; если что еще нужно, прошу сказать, не стесняйтесь".. Бухвостов, командир броненосца "Александр ІІІ-й",
Умел Рожественский и выдвигать работников, когда это было в его власти. Так было, напр., с командиром одного из транспортов, который начал свою службу матросом, оказался даровитым работником и получил затем штурманский диплом. Работая в Ревеле на глазах адмирала при подъеме одного судна, он произвел на адмирала впечатление, как дельный человек; и эта случайная встреча имела большое влияние на всю последующую судьбу этого работника.
"У вас на эскадре, — пишет мне товарищ, некоторые ставили Рожественскому, как бы в вину даже и то, что он часто бывал на госпитальном судне "Орел"." Он был там на всех без исключения похоронах матросов. А если при этом Рожественский разговаривал иногда со своей племянницей, бывшей там в числе сестер милосердия, то в этом беды нет. Адмирал отлично знал, как это подействовало бы на команду, если бы он вздумал не отдать последнего долга почившему матросу".
"Проявляя свою суровость и свой деспотизм, Рожественский умел быть и снисходительным к команде", пишет один из наших товарищей-моряков. "Некоторые офицеры упрекали его даже в излишней мягкости к нижним чинам эскадры, провинившимся в важных проступках. Когда ему предлагали суровую кару для них, он отклонял ее, говоря, что команда целыми месяцами сидит безвыходно на кораблях в то самое время, когда гг. офицеры бывают на берегу и не всегда хорошо себя ведут; надо поэтому иметь к команде больше снисхождения".
По окончании войны Рожественский не раз публично защищал бывших своих сотрудников. В заседании IV-го Отдела Императорского Русского Технического О-ва 31 января 1906 г. на докладе Н.С. Колоколова о значении флота для России зашла речь и о хищениях в морском ведомстве. Говорили много, подробно, открыто. Среди избранной публики присутствовал в зале заседания и Рожественский. Ему было дано слово. Он разъяснял причины разгрома нашего флота под Цусимой и закончил свою речь следующими словами (см. "Море", 1906 г., № 13, стр. 478): "По поводу высказанного одним из ораторов мнения, что флот был погублен воровством, скажу еще только несколько слов. Очень может быть, что я делал много ошибок во всем ходе приготовлений и в самом бою; может быть, я был незнающ, ленив; может быть, и мои сотрудники не так делали дело. Но я просил бы верить, что люди, которые теперь погребены в Корейском проливе, не воровали"… Собрание покрыло слова адмирала горячими рукоплесканиями.
Об отношениях адмирала к личному персоналу заслуживают внимания еще следующие строки из одного товарищеского письма: "Все ночи напролет адмирал ходил по палубе, сам следил за всей эскадрой, сам входил во все, даже и в мелочи. Адмирал думал за нас, вел нас, один держал всю эскадру в своих руках. Контр-адмирал Энквист, который шел с тремя крейсерами вокруг мыса Доброй Надежды вместе с Рождественским, жаловался, что этот последний совершенно не считался с ним, как с адмиралом: он с ним никогда не советовался и не сообщал ему своих планов[229]. Так было в походе, так было и с подготовкой кораблей к бою: все распоряжения и тут были сосредоточены исключительно в руках адмирала; признавалась только его воля, его распоряжения; совета командиров не было созвано… Если бы даже и был такой совет, не было бы возможности предотвратить разгром нашей эскадры при встрече ее с неприятелем; но было бы возможно сделать этот разгром не столь тяжелым. И неисчерпаемого источника сетований и нареканий на адмирала также не было бы тогда".
Отзывы о Рожественском в иностранной печати были довольно разнообразны. Оставляя в стороне ряд грубых и резких нападок на адмирала после учиненного им разгрома гулльских рыбаков, я приведу здесь только те отзывы, которые наиболее благоприятны адмиралу. Прочитав эти отзывы, каждый без объяснений поймет, насколько осведомлены были о нем тогда его доброжелатели.
В начале апреля 1905 г. в берлинской официозной газете "Post" один из видных германских моряков писал следующее:
"Русский адмирал, большой знаток артиллерийского дела, долгое время бывший морским агентом в Англии,
За пять недель до Цусимского боя английский журнал "Graphic" поместил на своих страницах следующий восторженный отзыв о нашем адмирале-флотоводце:
"Рожественский сделал то, что всеми сведущими людьми считалось невозможным. Ему нужно было доказать, что экспедиция эта не только возможна, но и необходима. Он ее и совершил. Это — великий подвиг, доселе беспримерный. Его эскадра не совершила бы того, что она ныне совершает, без дисциплины, привитой ей флотоводцем исключительной гениальности. Если Рожественский в состоянии так же хорошо сражаться, как он сумел организовать вверенную ему эскадру, ему будет по плечу вступить в борьбу с Того. Россия, несомненно, поступила мудро, отказавшись заключить мир ранее окончательного результата подготовленного ею могучего удара… Каков бы ни был результат предстоящего боя, плавание эскадры Рожественского будет занесено в скрижали морской истории, как подвиг смелости необычайной и как доказательство его военных способностей".
За три недели до Цусимского боя парижская газета "Journal" вещала всему миру следующее:
"Рожественский должен дать Японцам решительное сражение. Никогда не будет у него более выгодных условий для боя: его эскадра превосходит своей численностью эскадру Того и лучше ее по своему составу… Впрочем, если бы даже Рожественский потерпел поражение, потеряв половину или две трети своих судов, он сумеет уничтожить несколько неприятельских судов… Если это случится, погибнет господство Японцев на море, и они не будут в состоянии продолжать войну. А если Рожественский пожелает избежать столкновения с Того и пройти во Владивосток, его эскадра потом бесславно будет разбита совершенно также, как в свое время была разбита П.-Артурская эскадра. Но Рожественский этого не сделает. Он истинный военачальник…
На суде по делу о сдаче Японцам без боя миноносца "Бедовый" Рожественский признал себя главным виновником; заранее заручившись почетной отставкой и усиленной пенсией, он бравировал даже своей виною. To же самое он повторил и при разборе дела Небогатова, когда его вызвали в качестве свидетеля. При этом последнем выступлении ему были оказаны необыкновенные почести: при его появлении суд и вся публика в зале суда поднялись с своих мест как один человек. По поводу этого бравирования бывший моряк написал в "Новом Времени" (1906 г., № 11.041) следующее:
"Главным виновником разгрома флота является, по его собственному признанию, адмирал Рожественский. Он упорно, почти в хвастливом тоне, заявляет это уже на втором разбирательстве, как бы опасаясь за свой приоритет в цусимской гибели. Слишком громкий позор дает своеобразную славу и свойственную ей гордость; со времен Герострата есть охотники прогреметь, хотя бы ценой гибели народной. На это отстаивание роли главного виновного (даже "единственного" по словам адмирала) гневная Россия могла бы ответить: — Да, ты виновен, жалкий человек, и напрасно кривляешься, напрасно кокетничаешь — вместо того, чтобы каяться и каяться без конца…
"Конечно, есть виновные в разгроме флота куда покрупнее Рожественского. Если сейчас они чувствуют себя, как у Христа за пазухой, то потомство скажет о них приговор свой. Но это не снимает вины с Рожественского ни в малейшей степени. Он снаряжал эскадру, идущую на Восток. Он, в качестве начальника морского штаба и флагмана артиллерийского отряда, обязан был знать состояние эскадры в безусловной точности, а также сравнительную ее слабость с японским флотом. Идя на великое историческое дело, нельзя было не изучить все условия до последней йоты. И одно из двух: или Рожественский хорошо знал неспособность эскадры к бою и ввел в заблуждение Верховную власть, или он плохо это знал и ввел в заблуждение прежде всего самого себя. Правда, как ни дурны были некоторые корабли, — другие были немногим хуже японских. Снабдив их современной артиллерией, подобрав хорошо обученный экипаж, даровитый и храбрый адмирал мог бы попытаться вступить в бой. Но Рожественский знал, что на эскадре нет тех разрушительных снарядов, какими владели Японцы. Он знал, что его команда не умеет стрелять, что "один комендор стрелял, другие только смотрели". Так велось обучение!..
"Рожественский знал, что он идет в последний смертный бой, идет несравненно хуже подготовленный, чем он хаживал бывало осенью из Ревеля в Кронштадт. Он не мог не знать, что при подобной подготовке флот шел на верную гибель, и хуже, чем на гибель, — на позор. Он обязан был доложить об этом Верховной власти. Он обязан был иметь мужество остановить безумный шаг. Ведь только он, Рожественский, знал, всю доподлинную правду об эскадре. Россия не знала о ней тогда и знать не могла, как о государственной тайне. Вместо того, чтобы из своего важного знания сделать единственный верный вывод, Рожественский сделал вывод неверный. Помрачение Рожественского ничем решительно не объяснимо, кроме невероятного его самомнения. Он думал, по-видимому, что все недостатки флота, отсутствие разрывных снарядов, отсутствие дальнобойной артиллерии на многих судах, глубокое невежество команды и пр. и пр. — все это возмещалось одним преимуществом: гениальностью самого Рожественского. Но так как на поверку, вместо гениальности, оказалась бездарность, то Рожественский серьезно виноват в этой ошибке. Когда речь зашла о назначении командующего эскадрой, адм. Скрыдлов ("главнокомандующий морскими силами в Тихом океане") просил назначить Чухнина; но, как теперь открыто говорят, сам Рожественский вызвался на роковой пост… Это вина безмерная, которая никогда не может быть забыта. Более умный, более даровитый и храбрый Чухнин едва ли наделал бы тех нелепых ошибок, какие наделал Рожественский. Может быть, познакомившись с эскадрой, тот отказался бы вести ее на смертную казнь; а если бы и повел, то не раньше, чем вооружил бы ее, как следует. Тот во что бы ни стало добыл бы новейших снарядов и обучил бы команду стрельбе. Чухнин не загрузил бы эскадру углем, не приготовил бы из кораблей костры для пожара, не повел бы флот в Цусимский пролив, а при встрече с неприятелем не поставил бы корабли в строй двух кильватерных колонн со стадом транспортов в середине. И Чухнин, может быть, погубил бы флот, но предварительно нанеся огромный урон японским силам. Наконец Чухнин наверное спас бы честь России и предпочел бы скорей отдать благородную душу Богу, чем поднять простыню вместо Андреевского флага. Чухнин не сдался бы, как он не сдался в севастопольской смуте. Он доказал бы, что в России не все трусы и есть у нее сыны, способные биться за родину до конца… Выдвинув свою незначительную особу на огромный, страшно ответственный пост, Рожественский совершил перед отечеством историческое преступление, виниться в котором ему нужно с большой искренностью и без всякой позы".
Характеризуя личность Рожественского после разбора дела Небогатова, известный публицист Гофштеттер написал в Москве следующие строки:
"С таким командующим катастрофа была неизбежна, — и она свершилась: четыре тысячи матросов и офицеров пошли ко дну, русский флот уничтожен, Россия обесславлена, но сам герой не потерял ровно ничего — ни своих эполет, ни своей гордой самоуверенности. Виновник величайшего поражения, какое Россия когда-либо переживала на море, говорил на суде тоном Юлия Цезаря или Наполеона после Аустерлица.
"Как? Чтобы подчиненный осмелился не исполнить приказания адмирала о сдаче? Я не разделяю этих новых теорий".
"Он весь преисполнен верою в неограниченность командирской власти, но совершенно чужд понятия о великой ответственности, связанной с нею. Адмирал Рожественский — самая мрачная фигура в новейшей истории России.
"Достойный товарищ снарядителя эскадры, адмирала Бирилева, состоявший многие годы начальником морского штаба при безответственном режиме генерал-адмирала, он не мог не знать, какую эскадру ведет он в бой, следовательно, он сознательно вел ее на гибель или, в лучшем случае, легкомысленно играл на ура вверенными ему тысячами жизней и честью России".
"Подавляя личность командиров, он никого из них не сумел воодушевить к творческой работе, ни с кем ни о чем не советовался, полагаясь исключительно на себя, ценил только свое собственное мнение. От подчиненных требовал лишь слепого послушания, доводил дисциплину до жестокости и думал, что деспотизм, который простителен только как слабость гения, может заменить самый гений. Пережитая катастрофа не разрушила его самомнения, не просветила его совести. С точки зрения психиатра он обнаруживает все признаки одержимости манией величия".
"Обремизившись на такой колоссальной ставке, он продолжает сохранять веру в свою необходимость для отечества и, заплатив за свои ошибки четырьмя тысячами чужих жизней, счастливо сохраняет свою собственную жизнь на благо и славу бедной опозоренной родины. В нашу эпоху, бедную характерами, адмирал Рожественский выделяется, как человек, несомненно, сильного характера; но — странное дело! — в то время, как сильные характеры восходящего народа карают сами себя, не дожидаясь чужого суда, карают смертью за малейшие ошибки, от которых сколько-нибудь пострадало их государство, — железных характеров заходящего народа хватает только на то, чтобы переживать содеянные ими позор и разрушение. He ясно ли, что мы стоим на покатости истории и неизбежно должны идти все ниже и ниже роковым ходом событий, приближаясь к самому дну падения?"
"Атрофия, полное обмирание чувства ответственности перед родиной — самый верный признак наступившей для нас скорбной эпохи государственного упадка. Нет этого чувства в сердце адмирала, нет его и в сердцах его помощников. Сдача Небогатова родилась на свет из недр все той же безответственности, режим которой в течение долгих лет царил в нашем морском ведомстве. Тем же настроением веселой безответственности было проникнуто и поведение старших офицеров на суде и даже поведение публики, наполнявшей судебный зал, более или менее близкой к нашим военно-морским сферам. Она явно сочувствовала адмиралу Небогатову и вместе с подсудимыми проводила торжественным вставанием уходящего после дачи показаний адмирала Рожественского. Что может быть ужаснее этой родственной овации… человеку, сгубившему под Цусимой нашу эскадру и более четырех тысяч человеческих жизней?.."
Эскадра благополучно сделала этот переход,
этот подвиг, благодаря самоотверженной работе,
которую проявили инженер-механики.[230]
ПЕРЕХОД ЭСКАДРЫ ОТ КРОНШТАДТА ДО ЦУСИМЫ. Готовилась к нему эскадра Рожественского не восемь дней, и не восемь недель, а
Вся эта бюрократическая работа по снаряжению эскадры в путь носила на себе характер полной растерянности, незнакомства с делом; оно было сильно запущено; к быстрому и серьезному окончанию его вовсе не готовились; многое кончали как-нибудь… To выпустили главное ядро эскадры, то вдогонку за ними послали крейсеры с только что оконченным "Олегом", то в дополнение к выпущенному ранее составу снарядили еще военные транспорты, то начали снаряжать из старья запоздалый отряд Небогатова… A главные силы в походе в это время стояли на месте, в чужих водах, ждали неизвестно чего; корабли непрерывно обрастали ракушками и водорослями, а персонал от безделья только деморализовался…
Если, действительно, надо было в пути ждать столько времени посланных вдогонку за эскадрой и крейсеров, и транспортов, и отряда Небогатова, то, разумеется, эти три с половиной месяца ожидания надо было провести гораздо производительнее, — и провести их в Балтийском море, а не в чужих водах, у Мадагаскара и Аннамы. He говоря уже о том, что это стоило бы России во много раз дешевле, достигнуто было бы при этом и самое существенное: за это время
Однако
Когда только что начали снаряжать у нас эскадру для Рожественского, ее думали отправить, конечно, в П.-Артур на соединение с тихоокеанской эскадрой[231]. Но затем оказалось, что даже и в начале мая 1904 г. ничего путного нельзя еще было отправить в поход: новое недостроено, старое развалилось…
Решили обождать… А время шло. Неудачи на сухопутном театре войны непрерывно следовали одна за другой. П.-Артур был обложен раньше, чем успел прибыть туда адмирал Скрыдлов, назначенный для командования тихоокеанской эскадрой; пришлось ему проехать отдыхать во Владивосток, а эскадру в Артуре вверить чиновнику по старшинству… Задумали далее попробовать произвести соединение отрядов артурского и владивостокского, т. е. исправить ошибку наместника, который для большего блеска в своем штате держал все главные морские силы в Артуре; но произвести этого соединения чиновники не сумели: владивостокский отряд вышел на два дня позднее, чем бы ему следовало и порт-артурская эскадра одна не справилась со своей задачей,
В КРОНШТАДТЕ, РЕВЕЛЕ И ЛИБАВЕ в 1904 г. работа "кипела", как никогда. В конце лета в Кронштадте, хотя и спешно, но "со всей строгостью", производились приемки кораблей. To и дело ходили на пробу "Суворов", "Бородино", "Орел", "Олег", "Жемчуг", "Изумруд" и друг. Не все пробы оказались, конечно, удовлетворительными: то не хватало обещанных "узлов", то оказывалась нехватка в "индикаторных силах"; то повторно корабли садились на мель на самой линии фортов; после долгой возни их наконец стаскивали, они снова шли и опять садились на мель и т. д., точно в чужих водах. Где задирало, "смазывали", где не хватало, "замазывали"…
Небезынтересны первые впечатления наших товарищей-техников, попавших во флот как раз в компанию 1904 г.
Приведу здесь ряд выписок из писем, которые были получены мною в разное время от участников в походе нашей Балтийско-Цусимской эскадры и которые дополняют собой характеристику личного состава нашего флота.
"Перед тем как подать прошение о зачислении меня во флот представлялся будущему начальству, с головой погружался в атмосферу вежливости и деликатности… Один из адмиралов сказал мне, что он и сам не знает, есть ли вакансии во 2-й эскадре, но что примут они меня во всяком случае… Другой адмирал выразился так, что "министерству до крайности нужны инженеры". В морском штабе однако разъяснили мне, что, принимая меня, как запасного чина военного министерства, они должны испрашивать у него каждый раз особое разрешение. На бумаге о запросе, касающемся меня, я сам видел надпись "срочная". От одного штаба до другого шагов не более 300; но чтобы пройти через всю систему "исходящих бумаг и входящих" и претерпеть все шатания с одного стола на другой, моя "срочная" грамота гуляла почти две недели… Воображаю, что делается с не срочными, да еще такими, над которыми хоть каплю надо подумать…"
"Нас, попавших во флот из напряженной, трудовой атмосферы Императорского Технического Училища, поражала окружавшая нас в Кронштадте действительность. Мы ожидали здесь встретить серьезную, настоящую подготовку эскадры — учения, тревоги, подготовку к стрельбе, маневрированиям и т. д. Ничего этого не было; лишь через 3 ночи на 4-ю некоторые суда ходили в дозор за несколько миль дальше от своей якорной стоянки в Финский залив; там они отдавали якорь и стояли до утра с поднятыми парами, a утром опять уходили и становились на якорь на большом рейде, заняв прежнее место. Два раза в день, после завтрака и обеда, на Петровскую пристань в Кронштадте приходили катера, переполненные веселыми офицерами в чистеньких кителях и накидках, ехавшими на берег или с берега… Утром и вечером приходили на эскадру тяжелые портовые суда с рабочими, которые производили на кораблях разные исправления и устанавливали беспроволочный телеграф. — Иногда впрочем производили на эскадре шлюпочные учения, траление мин, практиковались с боевым освещением (прожекторами)".
"На кораблях, которые достраивались, шло большое оживление среди рабочей массы. Днем на броненосцах работало до 2000 человек, ночью — до 1000. А для гг. офицеров — опять праздник. Как правило было заведено в нашем флоте, что строевые офицеры, кроме "верха" и палубы, могли ничего не знать. И многие из них, действительно, не знали вовсе своего корабля и не всегда сумели бы пройти в какую-нибудь часть его, называемую в разговоре. Специалисты офицеры (штурманы, минеры, артиллеристы), поскольку хватало у них знаний и охоты, следили отчасти за вооружением своих частей. Не везде они могли следить за работой, п. ч. не имели для этого прежде всего достаточных технических знаний[233]. В плавании при неисправности рулевого привода, напр., штурманские офицеры с академическим образованием были часто вовсе не в состоянии определить причину этого; на помощь призывались или корабельный инженер, или механик; этим же приходилось лезть и сначала знакомиться на месте с устройством штурвала, тратя на это время, и лишь тогда удавалось найти причину; инициатива и способ исправления отдавались, конечно, в руки механика"…
Первый отряд эскадры Рожественского вышел из Кронштадта в Ревель 12 августа. В нем все еще недоставало транспорта "Камчатки" и броненосца "Орел"; у 1-й перед самым уходом были испорчены машины, а 2-й все еще был не готов.
Броненосец "Орел" был сначала умышленно затоплен в кронштадтской военной гавани; а затем за несколько минут до пробы машин было обнаружено, что в подшипники насыпан наждачный порошок, чтобы испортить машину при первом же пускании ее в ход ("Мope", 1906 г., № 5, стр. 178).
В Ревеле эскадра немного училась маневрированию, задраивали кругом иллюминаторы, готовились к стрельбе, а главное семеро ждали одного…
Наконец пришли "Камчатка" и "Орел"; адм. Бирилев приезжал в Кронштадт сам, когда броненосец, ранее утопавший и оправившийся, опять вдруг сел на мель за две недели до похода…
26 сентября 1904 г. эскадра в Ревеле ждала Высочайшего смотра. Надевали полную парадную форму[234]; команда была одета "в первый срок" и была на шканцах выстроена по оба борта.
Государь, приехавший в Ревель с поездом, на катере обходил всю эскадру, начиная со старых броненосцев. Подойдя к борту, Он поднимался на спардек, здоровался с почетным караулом и командой, проходил на задний мостик и обращался с воодушевляющею речью к офицерам и команде. "Здесь они впервые узнали из Его уст, что эскадра пойдет в Японские воды… сражаться с врагом, нарушающим спокойствие России". Речь Государя была покрыта криками "ура!"
Через день после этого эскадра снялась с якоря и отправилась в Либаву. Ждать еще "Олега" долее не нашли возможным…[235] Здесь эскадра пробыла дня три, грузилась углем до полного запаса и прощалась с Россией. Многие прощались навсегда…
Первого октября с полудня корабли начали вытягиваться из аванпорта на рейд. Погода была серая, дождливая…
"Счастье наше", пишет мне один из товарищей, "что во время стоянки эскадры в Либаве погода была хорошая; иначе неминуемо было бы несчастье. Дно в аванпорте — плита, якорь и даже два не держат судна; достаточно несильного ветра, и он тащит суда вместе с бочками и якорями… Выйти в море большим судам невозможно. Во время постройки порта не предполагали (!) возможности появления в будущем судов с глубокой осадкой, a потому в воротах сделали глубину немного более 30 фут. Некоторые из судов эскадры сидели в воде на 30 фут. и в назначенное время выйти в море не могли. Дня два пришлось ждать тихой погоды"… (Добавление, присланное для 2-го издания).
Еще на стоянке в Ревеле появился на эскадре слух, что против нее готовятся козни при проходе ее Немецким морем или Английским каналом. Одни говорили о японских миноносцах, другие — о плавучих минах, которые некоторые спортсменские общества в угоду Японцам берутся якобы набросать на пути нашей эскадры. Эти сведения были будто бы доставлены нашими агентами в З. Европе. He опровергаемый никем, этот слух повторялся в кают-компаниях; и его знала команда, от которой не было причин его скрывать.
Настроение на кораблях перед уходом эскадры в общем было неважное, неуверенное.
Вечером на "Суворове" был отслужен молебен с коленопреклонением. Молились за "болярина Зиновия и дружину его…"
Утром 2-го октября эскадра покинула Либаву с самыми тревожными думами о неизвестном будущем, которое рисовалось ей преисполненным всяких опасностей в пути.
ГУЛЛЬСКИЙ ИНЦИДЕНТ[236]… "Снявшись 2 октября с якоря, эскадра перешла к Лангеланду, а оттуда, конвоируемая по временам датскими канонерками, поотрядно она прошла проливы, собралась и стала на якорь у мыса Скаген, где некоторые суда грузились углем".
На этом переходе успел уже отстать броненосец "Орел"; о нем беспокоились всю ночь[237]; у него несколько раз портился руль.
"На этой остановке распространялось опять много тревожных известий. С одного частного парохода ночью будто бы видели у шхер шесть миноносцев, прятавшихся там; с другого парохода видели судно, очень похожее на подводную лодку; наш "Наварин" будто бы поднимал сигнал, что он видит два воздушных шара", и т. д.
"Начинало уже вечереть, темнеть, а эскадра почему-то все еще не снималась с якоря. Чтобы разогнать тревожные думы, за ужином кто-то пробовал шутить насчет всех этих слухов, но безуспешно… Было уже совсем темно, когда эскадра снялась с якоря. Все вздохнули свободнее. Пошли опять поотрядно"…
"На другой день была серая погода; и говорили, что в эту ночь уж непременно надо ждать нападения. Наступил вечер, пришла и ночь с 8 на 9 октября. Около полуночи на судах 1-го броненосного отряда были получены первые тревожные вести с транспорта "Камчатка", который сильно отстал от эскадры и сообщал, что "видит неприятеля". Затем стало известно, что "Камчатка" телеграфирует: "атакована неприятелем со всех румбов". Все заволновались… Проиграли тревогу… Боевая смена разошлась по местам; отдраили полупортики, подкатили тележки со снарядами; все было поставлено на"..товсь!"
"Краса эскадры, 4 новых броненосца, — в строе кильватера; сзади их — транспорт "Анадырь" и наш буксирный пароход "Роланд". С мостика было передано в машинное отделение, что в кочегарнях просят возможно меньше шуровать и аккуратнее подбрасывать уголь, иначе за стелящимся дымом неприятельские миноносцы могут близко подкрасться к эскадре незамеченными"…
"Ночь месячная. На море — мглистые облака. Нервно настроенные люди пристально вглядывались в море; переговаривались шепотом; тревожно оглядывали каждого проходящего… На море — зыбь. В отдраенные полупортики, со стоящими около них людьми, нахлестывало воду, которая покрыла скоро всю палубу… "В палубах" было темно (огней почти не было), всюду чувствовалась напряженность ожидания. Артиллерийские офицеры и командиры плутонгов давали наставления комендорам — не волноваться при наводке и стрелять с выдержкой"…
"Вдруг громко заиграли "отражение минной атаки" и раздались повсюду крики: "миноносцы! миноносцы!"…
"Суворов" встретил
Те лица, которые пережили и Гулльский инцидент (при Доггербанке), и Цусимское сражение, говорят, что "Гулль в своем роде превосходил Цусиму
"На одном из броненосцев раздался выстрел даже из из 12-дюймового орудия… Грохот и сотрясение корабля показались нервно-возбужденным людям до того сильными, что они приняли это за минную пробоину в носовую часть и бросились принимать необходимые меры… Комендоры теряли зачастую всякое самообладание, а подаваемая в полупортики вода еще более увеличивала замешательство: кто стрелял, не целясь вовсе; кто тыкал в казенник новым патроном, второпях еще не выстрелив. Вот сверху прожектором впопыхах водят близко от борта, а комендоры палят в воду, освещенную электрическими лучами недалеко от борта… Офицеры старались внести порядок и погасить расходившиеся страсти: удерживали наиболее взволнованных, оттаскивали комендоров от орудий, иные давали непокорным зуботычины… A на поверхности моря, как бы потемневшей от боевого освещения, беспомощно качалось в это время несколько расстрелянных и горевших судов… Приказано было остановить стрельбу; но зуботычина не везде еще дошла по назначению, и канонада некоторое время все еще продолжалась и дальше".
"Все еще стреляя в побежденные суда, броненосцы прошли мимо них девяти-узловым ходом. Кормовые плутонги некоторых броненосцев однако не стреляли вовсе, т. к. при свете пожара ясно можно было видеть, что горел не миноносец"…
"Боевое крещение эскадры свершилось… Горящие суда остались далеко позади, стрельба стихла, возбуждение прошло… На корабле пахло испорченными яйцами (запах бездымного пороха), палуба была покрыта нахлестанной водой… В группе офицеров слышны были возгласы: — "А знаете, господа, ведь это мы простых рыбаков[238] раскатали!"…
"На утро стали известны и те дефекты, которые принесла нашей эскадре эта боевая несчастливая ночь: "Суворов", кроме рыбачьих судов, расстрелял еще и "Аврору"; смертельно ранили на ней священника; и на эскадре было обнаружено несколько случаев помешательства во время событий этой ночи"…
Следственная Международная Комиссия по делу о гулльском инциденте заседала в январе 1905 года в Париже. На осуществление ее работ Англия и Россия затратили около 300.000 руб.; исков к России со стороны гулльских рыбаков было предъявлено на сумму около 650.000 руб. Три офицера с броненосцев "Суворов", "Бородино" и "Александр ІІІ-й" свидетельствовали, что в начале первого часа при свете прожекторов они видели на расстоянии около 2 миль от эскадры "два миноносца черного цвета, эскадренного типа, с числом труб не менее двух"… Один из них они видели в течение 2–4 мин., другой дольше. Стрельба длилась около 9 мин. Им доказывали, что за миноносцы гг. офицеры приняли свой же крейсер "Аврору" и рыбацкое судно "Alpha"; что "Камчатка" стреляла в немецкое рыбачье судно[239] "Sonntag" и в шведский пароход "Aldebaran". Комиссия постановила, что ни военное достоинство, ни гуманность Рожественского в связи с этим инцидентом не подлежат никакому порицанию.
СНАРЯЖЕНИЕ ОТРЯДА ДОБРОТВОРСКОГО И ЕГО ПЕРЕХОД. Материал для этой интересной главы удалось собрать только для 2-го издания книги. Часть этого фактического материала, по моей просьбе, была обработана одним из наших товарищей, вернувшимися из похода; а в дополнение к этому мною были получены несколько пачек писем, написанных другими нашими товарищами как из Либавы, так и с пути.
После ухода Рожественского 2-й отряд задержался в России более чем на месяц. Задержка вышла главным образом из-за неготовности "Олега", "Изумруда", вспомогательных крейсеров и миноносцев.
"Ha пути из Кронштадта в Либаву, — пишет наш товарищ, — 15 октября 1904 г. у Биорка мы производили стрельбу минами при самых разнообразных условиях хода кораблей, — то на самом быстром ходу, то на тихом, то во время остановки. Выпустили все имевшиеся у нас мины, а потом вылавливали их. Стрельба оказалась не из удачных. Собственно удачного выстрела не было сделано
"Как это было тогда 27 января, так и у нас теперь вслед за ученьем шло "возлияние"; в кают-компании по случаю первого плавания и первой стрельбы дружно атаковали шампанское… Пили и похваливали один другого. Тостов, речей было изобилие. Пили все за каждого в отдельности и каждый за всех. Комбинация выходит недурная, если на корабле в такой "атаке" участвует, примерно, около 20 душ… Назюзюкались мы так изрядно, что на следующий день мой принципал так и не вышел на вахту к машинам; и мне первый раз в жизни пришлось стоять "вахту-собачку" (с 12 час. ночи до 4 час. утра), да еще и не со старшим механиком, а одному. Будить других механиков было неловко, a одному стоять при таких условиях жутко. Тогда я позвал кондуктора, опытного и знающего машиниста; и мы простояли с ним всю вахту безо всяких инцидентов".
"Во время перехода в Либаву учились стрелять в щиты на ходу. Но так как это было в 1-й раз, то и результат напоминал "первый блин"… Зато гром от выстрелов был так силен, что у нас разбило несколько стекол в иллюминаторах. Во время выстрелов машину на крейсере так и встряхивает".
"В Либаве в нашем отряде пришлось заняться ремонтом машин на "Олеге". На первом же переходе они оказались изрядно расстроившимися: 21-го октября вскрыли цилиндр, в нем оказалась серьезная трещина… Говорят, что придется простоять нашему отряду в Либаве недели три. Сегодня здесь рассказывали о повреждениях на "Авроре" и "Александре III" которые были нанесены им нашими же судами на учебной стрельбе. Рожественский проделывал эту стрельбу в такой форме: легкие крейсера, большие крейсера и броненосцы, вытянувшись в три параллельных линии, с одинаковой скоростью идут параллельными курсами, положим, справа налево; на некотором расстоянии от них, ближе к легким крейсерам и дальше всего от броненосцев, тоже параллельным с ними, но только встречным курсом (слева направо) идут миноносцы со щитами для стрельбы; из каждого ряда боевых судов и стреляют в эти щиты, причем большие крейсера на пути своих выстрелов имеют легкие крейсера; а броненосцы жарят сквозь две линии крейсеров; снаряды нередко пролетают почти рядом с трубами крейсеров; малейшее замедление или ускорение хода того или другого судна может вызвать сейчас же катастрофу "домашнего свойства"…
"На крейсере "Олег" у лейтенанта X обнаружилось помешательство в очень буйной и скандальной форме; один из сильнейших приступов разразился в Либавском увеселительном саду… Больной, возбудивший о себе самую энергичную переписку, помещен в госпиталь"…
25 октября в Либаве с уходившей все далее и далее эскадры Рожественского были получены первые письма с описанием Гулльского инцидента.
Когда это сделалось известным на судах, вошедших в состав отряда Добротворского, посланного затем Рожественскому вдогонку, бравый и доблестный командир одного из немногих крейсеров, которые вели себя в бою молодецки, выражался в своей кают-компании в следующих словах: "Японцев я не боюсь, но… боюсь Рожественскаго; пойдем мы к нему на соединение с его эскадрой; а он, пожалуй, примет нас за Японцев, да и раскатает, как "Аврору" под Гуллем"…
"В газетах много писали о потопленном будто бы японском миноносце. Все это сущие пустяки; затопили не японский миноносец, а
"Уход отряда из Либавы предполагается 31 октября, мы должны догнать эскадру Рожественского. "Аврору", имеющую наружные повреждения, должен, будет заменить "Олег" с его внутренними повреждениями… в машинах. Это будет, пожалуй, обмен ястреба на кукушку… На бумаге все это пройдет довольно успокоительно. Умеем повредить, но умеем и заменить… Вместе с "Олегом" выйдут из Либавы еще "Изумруд" (тоже в своем роде "драгоценность"), затем 5 или 6 миноносцев и вспомогательные крейсера — "Урал", "Дон", "Днепр" и "Рион". Два последних — это переделанные бывшие пароходы Добровольного флота "Петербург" и "Смоленск". Предполагали раньше отправить с нами еще угольный транспорт "Иртыш", но при выходе из Ревеля он ухитрился получить пробоину и сесть на мель… Три недели возились с его исправлением, но безуспешно. А жаль; он берет на себя 12.000 тонн угля; иметь их в запасе при таком небольшом отряде, как наш, было бы очень важно. Запас угля на "Олеге", напр., может быть взят не более одной тысячи тонн, а тут целых двенадцать"…
"За обедом командир рассказывал о своем разговоре с адмиралом Авеланом по поводу вероятной судьбы Артурской эскадры. При падении крепости эта эскадра вынуждена будет взорваться и затопиться. Уйти ей не удастся даже просто… из-за недостачи в угле".
Так говорил адмирал; а когда был сдан П.-Артур, в нем оказалось
25 октября осматривать "Олег" приезжал адмирал X… "Не будь Бирюлева, говорил он, эскадра была бы готова много раньше, по крайней мере на месяц, если только не больше… Крупная ошибка была в том, что все суда эскадры из гавани были выгнаны на рейд, где работы страшно затягивались". Какую-нибудь часть доставляли на корабль; но в ней оказывалось нужно сделать еще кое-какие исправления, о необходимости которых догадались только тогда, когда ее стали ставить на место. Надо бы отправить эту часть назад, на берег, в мастерскую, но… ждут оказии. А чтобы вторично удалось ей попасть из мастерской на корабль, выжидают новой оказии… С оказией дешевле… Но это была только кажущаяся дешевизна".
Работы на "Олеге" обещали закончить к вечеру 2-го ноября, но это оказалось невозможным. Казенные "порядки" тормозили работу на каждом шагу. Во время этой спешки вдруг вздумали наводить разные строгости. Механику с крейсера и механику франко-русского завода, т. е. ответственным за машину лицам, вдруг сегодня (2 ноября) ни с того ни с сего отказали в пропуске в адмиралтейство; сопровождая команду с "Олега", которая несла паровые трубы, они под своим наблюдением спешили произвести их исправление в мастерской. Понадобился билет
"Возмутительный случай произошел на "Днепре". За неимением карцера, один лейтенант посадил матроса под арест
"Исполняя энергичный приказ, — выйти 2-го ноября во что бы то ни стало, двое суток работали день и ночь. Вместо "Иртыша" берем с собою "Океан". Название громкое, но принадлежит оно учебному судну, которое по нужде обратили в угольный транспорт"…
"Вышли из Либавы с "Рионом" в голове отряда. На следующий же день он всполошил всех нас, дав 3 пушечных выстрела по какому-то судну, оказавшемуся потом просто рыбацкой лодкой. В тот же день "Дпепр", шедший за "Олегом" чуть не наехал ему на корму, когда при поломке насоса, питающего котлы водой, на "Олеге" застопорили машину, а дать знать об этом на мостик позабыли… Аварии на этот раз случайно избежали".
"Но вот утром 5-го ноября при входе в Большой Бельт не обошлось без несчастья, на этот раз уже по вине "Днепра". Он шел впереди "Олега", но вследствие густого тумана сбился с курса, сел на мель с полного хода и никого об этом не предупредил… Когда "Олег", идя тоже на полном ходу поравнялся с кормой "Днепра" и очутился от него влево, оттуда закричали, что "тут мель"; но… было уже поздно. К счастью дно оказалось песчаным. Это было в 5 1/2 часов утра. Когда немного прояснилось, оказалось, что весь отряд чуть не врезался в берег… He рассчитывая на постороннюю помощь, очень начечистую в таких случаях, начали пробовать сняться с мели своими средствами. "Олег" застрял впереди "Днепра" саженях в 80 от него и сидел носовой частью. На "Олеге" дали полный ход назад. Ни с места… Долго мучились на нем; подняли пар на 256 фунтов, дали машинам 120 оборотов и наконец сразу тронулись. Но развивая свой ход "Олег" шел прямо на корму "Днепра" и с силой врезался в нее к великому ужасу командира "Днепра", который всю эту историю видел с самого начала, но ничем не мог предупредить ее; потеряв свое самообладание и хладнокровие, он только испускал отчаянные крики и ругательства в рупор по адресу "Олега"… А там на "Олеге",
"Когда мы стояли на якоре у Скагена, 10 ноября командир получил от нашего агента известие, предупреждавшее нас, что в водах близ Скагена появилась подводная лодка. В отряде это известие произвело целый переполох. Началось вверху аханье, оханье, растерянность, празднование труса… На ночь была спущена предохранительная сетка; подозрительность и внимание вахтенных офицеров удвоились, и вдруг между часом и двумя ночи тревога… Произвела ее шедшая без огней рыбачья лодка".
"Проходя мимо знаменитой отныне Доггербанки, вспоминали Рожественского… И на нашем курсе стояло несколько рыбачьих лодок с выброшенными сетями, будучи не в состоянии тронуться с места и очистить нам путь. Мы прошли как раз по сетям, о которых осталось у рыбаков одно только воспоминание… В "ту ночь среди кучи рыбацких лодок, действительно, были два купленных Россией турбинных миноносца, которые шли из Англии в Либаву. Один из них, ускользнувший от расстрела, пришел туда еще до нашего ухода из Либавы"…
"У берегов Англии близ Дувра пришлось остановиться на сутки из-за "Изумруда", у которого, вследствие порчи водопровода, ушла вся вода, которой питают котлы. Пришлось прекратить топку котлов и остановить машину. В конце концов учебное судно "Океан" повело на буксире линейное судно "Изумруд", долженствовавшее заменить собою знаменитый "Новик!"… Какой это был стыд и позор"!..
"Еще до этого наш отряд, стоя на якоре у Скагена, выдержал страшный шторм. Что делалось в это время с миноносцами, не поддается описанию: их клало на борт, иных подымало на дыбы, один получил даже пробоину. Когда командир отдал миноносцам приказ, — уйти за Скаген, чтобы скрыться от ветра, только один "Пронзительный" смог сняться с якоря, и 12 миль на всех парах ему удалось пройти в течении 8 1/2 часов!.. А остальные миноносцы очутились еще в худшем положении: один из них чуть не выбросило на берег, другой очутился под кормой у "Олега" и с минуту на минуту рисковал быть им раздавленным… Еще одну такую же ночь мы провели в Бискайском заливе, где на мертвой зыби "Олег" кренило на 20–22 градуса. Тут опять из-за "Изумруда" пришлось зайти в испанскую бухту Понте-Ведро. Это — прелестнейший уголок, где вдали наш взор ласкали снеговые вершины гор, а внизу в половине ноября мы созерцали чудную, нежную, весеннюю зелень"…
"К 28-му ноября голова отряда Добротворского пришла в Суду, а хвост этого отряда разметало во все стороны… "Изумруд" отстал и должен был из-за своей машины зайти в Малагу; еще более отстали "Дпепр" с двумя миноносцами "Громким" и "Грозным". Дня через два-три после них подойдет "Рион" с двумя другими миноносцами. Из Суды миноносец "Грозный", нуждающийся в серьезном ремонте, был отправлен в Пирей; до него 8 часов хода, а он все не пришел еще туда и через 30 часов. Послали на поиски за ним "Громкий", и только через час после его ухода из Пирея была получена телеграмма, что "Грозный" туда наконец пришел"…
"Читаем газеты и глазам своим не верим. О крейсере "Олег" у вас там все пишут, что для эскадры Рожественского он принесет с собой "глаза и уши". А мы все смотрим на него и думаем, как хорошо все это у вас там выходит на бумаге, a на деле… совсем не то. Обещано было 23 узла хода, а на деле мы и до сих пор никак не можем развить более 12 узлов, да и при этой скорости в машине все греется, параллели и подшипники приходится заливать на ходу из пожарного рукава… А с "Изумрудом" дело еще хуже. Тот вместо обещанных 25 узлов не может делать и 12; все просит головное судно об уменьшении скорости хода для всего отряда. Теперь для всех нас очевидно, что его слишком рано выпустили из Кронштадта; заставили его уйти в поход совсем не готовым. Хотелось пустить пыль в глаза, что вот мол и мы выпускаем быстроходный крейсер"!..
Здесь кстати будет отметить, что постройка этих двух крейсеров "Изумруда" и "Олега" вместе — обошлась России почти в десять миллионов рублей.
"В день царских именин (6. XII) команду спускали на берег; и на один только флагманский корабль было доставлено после этого около 30 буквально почти мертвых тел, которые с большими трудностями были втащены на палубу"…
"Наш "догоняющий" отряд с успехом может быть назван отстающим. Мы идем в общем много тише отряда Фелькерзама. Судьба бьет нас почти без перерыва. Из Суды решено было уйти 18 декабря; все было исправно и в полной готовности, как вдруг 17-го утром на "Олеге" ни с того ни с сего лопнула паровая труба вблизи флянца. Пришлось отправить эту трубу в Пирей. Послали ее на крохотном номерном миноносце. Погода засвежела. У него не хватило угля на весь переход; едва добрался до Пороса с 10-ю пудами угля в запасе. Забрал уголь; но дойти до Пирея ему опять не удалось; не доходя 8 миль до Пирея у него сломался вентилятор в кочегарке… Пока миноносец нагонял пар, его обгоняли парусные лодки… Ветром как-то вогнало в гавань и его. Командир полагал, что вся работа с трубой задержит отряд на 15–20 часов, а тут в этот срок едва добрался миноносец до Пирея… На лучшем заводе, при условии работать день и ночь, затребовали на эту работу три дня. Посланный с трубой миноносец не мог вернуться обратно и затребовал себе
Известие о падении П.-Артура было получено отрядом Добротворского, когда он все еще продолжал стоять в Суде и чинить паровые трубы, лопавшиеся на крейсерах "ни с того — ни с сего".
Впечатление от этого ошеломляющего известия одним из наших товарищей в письме к его брату было охарактеризовано в следующих словах:
"П.-Артур сдан Японцам… Теперь в этом нет более сомнений. Что же ожидает нас в будущем? Неужели и после этого все-таки пошлют на убой нашу "непобедимую армаду". Все равно ни при каких случайностях на успех мы надеяться не можем. Нам нельзя бороться с Японцами: на бумаге у нас… все есть, но на деле очень мало путного; у нас ни одно судно прилично не оборудовано, все сделано кое-как, "на живую нитку"; долговечность сооружений рассчитана главным образом на то, чтобы миновать благополучно день сдачи; а затем как только началась настоящая работа, сейчас же начинается и ремонт, самый настоящий "большой ремонт"… Смешно сказать, наш отряд уже два месяца в пути, а машины наших крейсеров все еще не могут развить и половины той скорости, которая для них была обязательна… на бумаге, конечно. За этим должны были следить ревизоры, контролеры, комиссия, подкомиссии, сверхкомиссии; но они следили… за чем-то другим. А затем главное вот что: дрянь большинство наших кораблей, плохое царит на них и настроение у всех, — у офицеров, у команды… В газетах мы читаем о том, как Японцы с радостью идут на смерть за свою дорогую, любимую родину, за ту жизненную идею, которую все они отстаивают. А мы, что мы отстаиваем?.. Пред нами изо дня в день демонстрируются самые плачевные результаты системы бесконтрольного управления… Откуда у нас возьмется это воодушевление? Посмотришь кругом: одни клянут и негодуют, другие словно опущены в воду, третьи через силу стараются что-то делать, но сделать путного ничего не могут, — окружающая нас "дрянь" одолевает"…
"Остановка нашего отряда в Суде на 3 недели несомненно способствовала его украшению. Подремонтировали, подправили машины, и ход наших кораблей начал приближаться к полному: на "Олеге" задают валу уже 135 оборотов в минуту. Это довольно близко к 150 оборотам, которые он должен делать. И он будет их делать, по-видимому; вот подправят только еще котлы, да угля бы дали получше, а не такую дрянь, какую Немцы спускают нам здесь под рубрикой "кардифа" по сверх-кардифным ценам"…
"Пришли в Джибути, и опять новая остановка… На этот раз стоим из-за неизвестности, куда идти. Рядом с нами на рейде стоят 12 угольщиков для эскадры Рожественскаго: стоят и не трогаются. Их удерживает на месте боязнь японских крейсеров, появившихся в Индийском океане и занимавшихся потоплением угольщиков; шесть из них были потоплены на пути от Кана к Мадагаскару, а четыре около берегов Батавии. Положение Рожественского у Мадагаскара, лишенного подвоза угля, не из приятных. Конечно, найдутся смельчаки, которые доставят уголь и ему; но те угольщики, которые стоят в Джибути, наотрез отказываются идти. Раньше они по контракту должны были подчиняться морскому ведомству. Теперь же они имеют предписание от компании — исполнять только ее приказы и не выходить из Джибути до получения от нее телеграммы. При таких условиях мы рискуем не получить даже и скверного угля"…
"На стоянке в Порт-Саиде мы узнали, что через Суэцкий канал скоро должен пройти германский пароход с контрабандой для Японцев — в виде 236 полевых орудий. Кроме этого, там же нам указывали на два английских судна с контрабандой. Мы уже предвкушали радость — иметь возможность изловить их; принести осязаемую пользу России и поправить свои материальные дела: по сделанному подсчету из взятого приза на долю офицеров приходилось бы чуть ли не по 10.000 р., а на долю командира — около 300.000 р. Но тут повторилась известная история со шкурой медведя, который еще не был убит… Наш консул в Суэце тоже передавал нам о судах с контрабандой. Однако перед самым уходом из Суэца была получена телеграмма Великого Князя Алексея Александровича. В ней говорилось, что неудобно было бы произвести захват судов в Красном море, и предлагалось поймать их лучше в Индийском океане. Текст телеграммы был написан не в форме ясного приказания, а скорее в форме уклончивого совета. Словом, вся ответственность за неудачу и другие последствия перекладывались на голову нашего отряда… На полпути от Суэца до Джибути, мы должны были остановиться в Красном море из-за "Изумруда", у которого опять оказались крупные неисправности в питании котлов водою. Простояли мы среди канала около 14 часов; и в это время мимо нас спокойно прошли как раз те самые суда, на которые нам указывали, что они везут контрабанду. "Шкура медведя" ускользала из под носа, а "Изумруд" вел себя так отвратительно, что не заслуживал названия и булыжника… Волновались, ругались, но поделать ничего не могли. Еще большая неприятность ожидала нас в Джибути: там консул передал нам телеграмму, управляющего морским министерством, в которой сообщалось, что когда мы стояли в Суде, через канал должен был пройти пароход, который вез контрабанду для Японцев в виде орудий. Мы должны были перехватить этот груз; а он, ничуть не стесняясь, прошел мимо нас, когда мы о нем совсем не думали и расположились чиниться, да ремонтироваться… Если бы мы захватили этот груз, то была бы первая наша победа. Когда под Мукденом Русскими были взяты 10 орудий у Японцев, об этом трубили с неделю. А тут самым возмутительным образом мы дали уйти 236 орудиям, которые прошли у нас прямо под носом"!..
Перед тем как отряду Добротворского подлежало придти на соединение с эскадрой Рожественского, в письме нашего товарища к его брату читаем следующее:
"На отряде идет чистка, мойка, наводят показной блеск… Снаружи мы будем чисты, но внутри… Перила будут блестеть, a все шарниры заржавели. Хотим чистить трюмы в кочегарках, но не можем; наших кочегаров взяли наверх чистить показную медь; а в трюмах скопилось изрядно грязи, начинается зловоние… А как принимали наш крейсер! Кое-как, на скорую руку, без испытаний… Многие работы совсем не были приняты. И результаты сего такие: 1) крейсер "с иголочки" вынужден, как старое парусное судно, брать к себе на борт живой скот, т. к. сохранять мясо в свежем виде на нем нет никакой возможности; 2) поставлены вентиляторы, но только они не под силу моторам, а потому дают мало воздуха, делают работу в кочегарках невозможной и напрасно мучают людей; 3) опреснители дают слишком мало воды, и мы принуждены ее страшно экономить"… И так далее, все в том же роде.
МАШИННАЯ ВАХТА В ТРОПИКАХ[241]. "Солнце вертикально над головой… Нестерпимый зной… От постоянного пота почти вся команда, мывшая себя соленой водой, болела тропической сыпью, нарывами… В полуденные часы из-за жары запрещал производить погрузку угля даже сам Рожественский… Насколько же невыносимо на броненосцах в такое время "в машинах": над ними — накаленная броня с общей толщиной дюйма в 4, кругом — раскаленные трубопроводы, сепараторы, детандеры… Даже вдувная и выдувная вентиляция, производимая электрическими ветрогонами, делала пребывание "в машинах" возможным только для команды и механиков. Заметное действие вентилятора было ощутимо только вблизи него; а немного в сторону от него, казалось, стоит все та же удушливая неподвижная атмосфера"…
"У машинных "ручек" внизу, на уровне туловища температура держалась обыкновенно около 45–47 градусов Реомюра. Пойти на индикаторные площадки нечего было и думать, там было от 66 до 70 градусов"…
Если вступающий на вахту механик, спустившись в машину, видел все предметы довольно ясно, то можно было надеяться отстоять вахту без чрезмерных страданий. Но дело было совсем иное, и вахта обещала быть особенно жестокой, когда, при входе в машинное помещение, оно оказывалось как бы в тумане от испаряющегося масла".
"Машинисты на вахте носили только брюки и коты на ногах; торсы, облитые потом, были голы, или же на них были надеты сетчатые безрукавки, "нателки"…
"В кочегарнях было не лучше. С плохим углем тяжело было исправно держать пар, а прибавить котлов не всегда было можно. С кочегарами случались нередко тепловые удары. Помимо вреда для пораженного, они угнетающе действовали и на товарищей его. Человека машинной команды, попавшего "наверх", сразу можно было узнать; его выдавало бледное, бескровное лицо с трупным оттенком и неровная волдыристая кожа"…
"Машинная команда стояла на три вахты, т. е. от 12 до 4 час., от 4 до 8 час., от 8 до 12 час., - в общем в сутки по 8 час.; и
ПОГРУЗКА УГЛЯ НА ЭСКАДРУ[242]. Погрузка угля на корабли в открытом море составляла славу нашего плавания. Вопрос о возможности таких погрузок в большом масштабе не был решен раньше нас никем[243].
"Погрузка угля у нас на эскадре была в высшей степени поучительна. Корабли, шедшие с Рожественским кругом Африки, имели в общем более 40 погрузок; и все они были осуществлены, пользуясь только своими людьми, пользуясь трудом экипажей. В конце концов это дело было поставлено на эскадре на должную высоту.
Часовая погрузка угля колебалась в зависимости от способа погрузки, в очень широких пределах, — от 45 до 100 tn в час. Главную задержку при погрузке составляла набивка угольных ям, — заторы в шахтах, заторы у их горловин и разгребание угля лопатами в самих угольных ямах. Некоторые угольные ямы были устроены очень неудачно; быстроты и удобства набивки их углем нельзя было достигнуть никакими средствами.
В быстроте погрузки большую роль играл "дух" экипажа. Если расписание было хорошо составлено, если команда видела, что офицеры горячо берутся за дело, а главное — если погрузкой распоряжался любимый командой и товарищами офицер, то работа шла весело, и дело всегда спорилось.
На "дух" офицеров при этой работе влияло иногда желание их указать старшему офицеру его место: когда распоряжается он сам, корабль грузит мало; а когда его нет, грузят вдвое…
А на некоторых судах бывало и наоборот; так было, напр., "там, где старший офицер был любим командой и умел подымать "дух" команды не начальнически и помимо офицеров, которые во время погрузки угля иногда прятались в каюты, а перед концом работы мазали себе лицо угольной пылью и появлялись на сцену"…
Разные команды грузили различно. Лучше всего работала на погрузках угля машинная команда. Хорошее расписание, разумная дисциплина, привычка и втянутость в разумную ответственную работу делали то, что из назначенного на работу числа лиц этой категории были на месте все 100 %. Хорошо грузили и комендоры, — тоже около 100 %. Хуже всего работала строевая команда. Отсутствие у нее строгой дисциплины, непривычка к правильной систематической работе были причиной того, что из всего состава, назначенного по расписанию, были на месте и работали каких-нибудь 25 %, а остальные разбегались по кораблю и спали.
Для характеристики отношений офицеров к делу можно привести здесь еще следующий случай, сведения о котором были получены мною только перед 2-м изданием книги:
"В Тихом океане во время погрузки угля один мичман с "Сисоя" был послан на катере — вести баркасы с углем с транспорта на броненосец; приведя баркасы, мичман решил идти пить чай; баркасы получили приказ подойти к борту броненосца, а мичман, никому ничего не сказав, спокойно ушел в каюту. В это время катер зацепило о борт "Сисоя" и перевернуло; по счастью, люди спаслись. Когда перепуганные вахтенные бросились докладывать об этом вахтенному начальнику, последний был очень удивлен тем, что он не знал о приходе баркасов; а командир немедленно постарался сложить всю вину на "неизбежные на море случайности". Адмирал же приказал дело расследовать и материальные убытки казны взыскать с виновных", о чем и был издан приказ с описанием всего случая. Но… дело не разбиралось.
На новых броненосцах были установлены различные "усовершенствованные приспособления" для автоматической передачи угольных мешков с "угольщика" на броненосец. Но все эти дорогие устройства оказались игрушечными. Полная негодность их для той цели, для которой их ставили, обнаружилась еще в военной гавани в Кронштадте. С помощью этих приспособлений удавалось грузить 10–12 tn угля в сутки, но броненосец типа "Бородино" сжигал на якоре около 25 tn, а на ходу не менее 100–120 tn в сутки. Принимать угля за раз приходилось иногда в походе до 1700 tn. Поэтому в походе обо всех этих дорогих игрушках пришлось забыть. Они мирно лежат теперь в Цусимском проливе… "
Уголь доставлялся эскадре гамбургской компанией. Она зафрахтовала для этого суда разных национальностей. Кроме того, эскадра постоянно имела еще при себе несколько своих транспортов с углем на тот случай, если бы что-нибудь помешало Немцам придти во-время к назначенному месту. Запасной уголь для эскадры имели "Анадырь", "Иртыш", "Кн. Горчаков" и пароходы Добровольного флота.
По качеству уголь был так называемый "кардиф"; происхождение его не всегда было английское. На переходе, до Мадагаскара особенно часто попадался уголь низкого качества. Он был с большой примесью графита, сильно спекался, заливал колосники, давал удушливый запах при чистке топок; и при всех усилиях кочегаров с этим углем не было никакой возможности сносно держать пар. Качества угля значительно менялись после каждой погрузки. Раза два пришлось топить и брикетами. Они давали очень длинное пламя, горели, как солома, и давали сильный налет на кипятильных трубках. Для отопления котлов во время хода брикеты не годились. После Мадагаскара уголь пошел лучше; да и мы, механики, стали умнее: на случай полного хода мы держали всегда в запасе уголь получше, заполняя им так называемые подвесные ямы.
Остается добавить, что погрузкой угля в открытом море Небогатов "перещеголял" Рожественского: его маленькие корабли отшвартовывались с угольщиками в океане, и погрузка производилась, как на якоре. He со всеми только кораблями можно это проделывать; другой может проколоть угольщику и борт, — пушками и приборами ограждения от мин".
ПЕРЕХОД БАЛТ.-ЦУСИМСКОЙ ЭСКАДРЫ ОТ ИСПАНИИ ДО ЯПОНИИ[244].
"Покинув испанский порт Виго, мы перестали получать на эскадре какие-либо известия из внешнего мира и начали свыкаться с мыслью, что при встрече с Японцами мы должны рассчитывать только на свои силы. В кают-компании как-то раз поднялись разговоры, а что будет, если, действительно, нашей эскадре придется одной встретиться с врагом в решительном бою. Один лейтенант, проявивший потом в бою редкую храбрость, доказывал нам тогда ясно, логично и убедительно, что Японцы в бою будут иметь безусловное превосходство над нами. Раньше об этом говорили мало и не так обстоятельно. Впечатление получилось поэтому неожиданное, очень сильное и удручающее. Решили в кают-компании не сравнивать наши силы с японскими, не гадать о результатах будущего боя, что, конечно, не должно было касаться разговоров о лучшем использовании своих сил для получения перевеса над врагом".
"В конце ноября откуда-то дошел до нас темный и тревожный слух, что в П.-Артуре очень неладно, что там начинается голод, что эскадра еще цела, но представляет собой лишь плавающие гробы. Слух этот исчез так же скоро, как и появился".
"Но вот стали видны силуэты гор Мадагаскара, голубые днем. Ласковы после недавнего шторма стали море и солнце; на всех повеяло бодростью и надеждой. Начались мечты о соединении с П.-Артурской эскадрой, о счастливых комбинациях наших сил, которые последуют от такого соединения. Но на первой же стоянке у Мадагаскара мы узнали, что П.-Артурские суда расстреливаются 11-дюймовыми японскими гаубицами. Передавали даже телеграмму из Токио: — "Вчера покончили с "Пересветом", сегодня расстреливаем "Ретвизан"… Впечатление было ужасное. Точно при нас сдирали кожу с живого человека. Все приуныли; за душу хватал всех не только зловещий смысл телеграммы, но и трагическая, бесславная кончина товарищей — не на море, а в гавани, откуда нельзя уйти, где нельзя спрятаться… Но вот германский "угольщик" подходит к правому борту для погрузки нам угля. Вот завели уже и швартовы, загромыхали паровые лебедки, высоко и звонко защелкали в ясном воздухе тележки Темперлея, загрохотал уголь в рукавах; началась наша страда; и о П.-Артурской эскадре мы на время забыли"…
"На Мадагаскаре к нам подошел догонявший нас отряд Добротворского. — "Семь броненосцев с "Нахимовым" и семь крейсеров с "Алмазом" — сила большая утешал нас в приказе адмирал, "неприятель не решится открыто напасть на нас"…
"Тут же стало доходить до нас "Новое Время" со статьями Кладо; стали говорить об эскадре Небогатова, о том, как полезно иметь в бою лишних одиннадцать 10-дюймовых орудий. Правда, некоторые тут же откровенно говорили, что посылаемые нам вдогонку суда — дрянь, что одного крупного снаряда будет достаточно, чтобы вывести любой из этих кораблей из строя; а другие успокоительно прибавляли к этому, что "одиннадцать 10-дюймовых все-таки не фунт изюма", и начинали мечтательный разговор о возможном выходе черноморского флота и присоединении к нам еще трех броненосцев и двух крейсеров"…
"Много мы шли, но много и стояли"…
Скорбный это был путь, неимоверно длинный, с постоянными задержками в ходе всей эскадры из-за крупных неисправностей в машинах и руле то у одного элемента эскадры, то у другого — с томительным поджиданием отряда крейсеров и транспортов в водах Мадагаскара в течение двух с половиной месяцев; — с еще более мучительным поджиданием отряда Небогатова в водах Аннама в течение целого месяца, где наши "союзники", строго соблюдая нейтралитет, перегоняли нашу эскадру из одной бухты в другую…
Эти большие остановки очень мало были использованы эскадрой для обучения ее маневрированию и стрельбе. Личный состав эскадры получал довольно большую свободу. Способом ее использования ярко характеризуется уровень развития значительной части персонала. Особенно это сказалось во время пребывания эскадры в водах Мадагаскара, где Французы заранее ее ждали и заготовили для нее много всего, что нужно для дикого разгула и широкого соблазна молодежи, пробывшей без перерыва три месяца на корабле. Начались весьма обильные возлияния Бахусу[245], завелась на берегу в сомнительных кафе крупная и азартная картежная игра[246]: один из офицеров в какой-нибудь час успел выиграть 5000 франков и тут же начисто проиграл их; другой проиграл своих 4000 рублей и т. д. Создалась нездоровая, удушливая атмосфера, в основе своей не имеющая ничего общего с задачами предпринятого похода; среди нее местами царили и дикость, и безобразие…
"Оторванные от России и от всего мира", пишет корабельный инженер Политовский своей жене, "все живут здесь, как животные… Однообразие томительное. Co скуки не знаем, что делать. Сегодня, напр., вся кают-компания занималась тем, что поила обезьяну шампанским и заставляла ее возиться с собаками"… (стр. 141).
У того же автора в его книге "От Либавы до Цусимы" читаем следующее (стр. 147): "До чего напивается иногда команда?!.. Сегодня видел, как на носилках несли матроса без всяких чувств. Его даже дергала судорога. Смотреть было противно"…
Вот еще несколько строк (стр. 220): "Провизию с прибывшего парохода разобрали, как дикие волки, — нашарап. Были отвратительные сцены. Команда с броненосца "Орел" самовольно разбила какой-то ящик и перепилась. Один матрос за что-то набросился с поднятыми кулаками на доктора, но ударить его не успел. С матросом сцепились два офицера, случившиеся поблизости, и чуть было его не задушили. Лицо разбили ему в лепешку. Такая гадость… И все это видели Французы".
"Цены на все здесь анафемские, пишет один из наших товарищей: яйцо стоит 20 сантимов (8 коп.), за бутылку пива берут 4 франка (более полутора рубля); за тысячу русских папирос дерут 33–35 рублей и т. д. Дела никакого нет, да и делать ничего не хочется в эту несносную жару… Довольно часто наша кают-компания приглашает к себе другие и всегда устраивает в таком случае при выпивке блины… Шампанское уничтожают в таком случае прямо ящиками. Это очень тяжело, конечно, ложится на наш карман. Иногда вычеты за стол бывают около 110 рублей; а это значит, что 50 рублей были вычтены за "общественную" выпивку.." Раньше, до П.-Саида на нашем "догоняющем" отряде пили сравнительно очень умеренно; но теперь, войдя в тропики и соединившись с эскадрой Рожественского, и у нас точно сговорились наверстать потерянное время и начали пить ужасно много… Чем жарче день, тем холоднее требуется вино. От меня, как заведующего холодильной машиной требуют, чтобы в любое время дня и ночи была возможность получить холодное шампанское… Кроме вина в холодильной камере почти ничего другого и не бывает… На одном нашем корабле запас шампанского поддерживается, примерно, на 15.000 франков (около шести тысяч рублей). А нас в кают-компании всего 22 человека… Ну, так вот блины — это блюдо, которым мы угощаем всех, кто бы у нас ни был, — и русских консулов, и французских губернаторов с дамами-француженками. Им это блюдо, конечно, не по нутру… "Блины" у нас так часто делаются, что наш "батька", большой балагур, говорит, что это мы заранее поминаем самих себя"…
Разумных развлечений было очень мало; музыка не процветала, изредка устраивался театр, представления клоунов…
Плохо были удовлетворены у персонала даже и самые элементарные жизненные потребности. Почтовые и телеграфные сообщения с родиной, с театром войны, с семьей совершенно были не подготовлены; они были не организованы даже и на тех стоянках, где эскадра оставалась по месяцу и по два с половиной, и где пребывание ее ни для кого не было тайной. Да тайны в походе и быть никакой не могло, т. к. за каждым шагом эскадры все время исправно следили японские и английские шпионы…
Прибыв к Мадагаскару, адмирал Фелькерзам сообщал, что он "два раза телеграфировал в главный морской штаб" прося эскадре прислать письма[247]. Штаб даже не ответил"… Октябрьские письма 1904 г. получали в конце апреля 1905 года…[248] Сам начальник главного штаба посылал свои письма сыну на эскадру через частную одесскую контору Гинзбурга…[249] Но и помимо этого, какое удивительное невнимание было проявлено главным штабом: на эскадру приходили письма, адресованные на те корабли, которые в это время спокойно стояли в Либаве, Кронштадте, — на те корабли, которые давно уже погибли в П.-Артуре[250]; были письма на строящийся броненосец "Андрей Первозванный"; были даже письма, адресованные в Электротехнический Институт Императора Александра ІІІ-го[251], который чиновники ухитрились смешать (!) с броненосцем "Александр ІІІ-й"…
Но вот что сообщил мне один из наших товарищей перед 2-м изданием книги: "На пароходе "Курония", который подошел к эскадре Рожественского вместе с отрядом Небогатова, была отправлена из С.-Пб. личному составу эскадры масса писем и посылок, упакованных в ящики. Но из С.-Пб.
В разведении таких "порядков" от главного морского штаба не отставал впрочем и штаб эскадры… Перед выходом из вод Мадагаскара было решено, что транспорт "Горчаков" пойдет назад в Россию, как и транспорт "Малайя", — оба с испорченными, старыми машинами, все время задерживающими только ход всей эскадры. На "Горчаков" сдали почту, и среди нее много матросских писем с деньгами на родину[252]; а затем в походе оказалось, что "Горчаков" идет далее вместе с эскадрой в воды Аннама, и вся корреспонденция — на нем… Дальше этой небрежности и невнимания к своим нуждам, казалось бы, идти уже некуда.
Можно было разве ухитриться еще голодать в походе, когда в этом не было еще ни малейшей надобности, как это делали, напр., беспечные офицеры некоторых миноносцев, прикомандированных к транспортам, дурно исполнявшим свои хозяйственные обязанности[253]. Немного лучше было в этом отношении впрочем и на флагманском корабле во 2-й половине похода, когда Мадагаскар пришлось покинуть уже и без французского ресторатора, и без французского повара, бывших там в начале плавания. Доходило до того, что и за адмиральским столом обходились без водки, без мяса, без кофе; переходили на солонину… Бывали случаи, что готовили кушанья из очень несвежей, испорченной провизии[254]… Лучше всех хозяйственная часть была поставлена, кажется, на броненосце "Бородино". Там озаботились устроить даже приличное пасхальное разговение; они не забыли при этом и ту часть своей команды, которая шла вместе с эскадрой на плавучем госпитальном судне.
Внешняя жизненная обстановка в походе была тоже со всячинкой, начиная с "собачьей жизни" на миноносцах, ведомых на буксире, который то и дело обрывался, пока угрозой денежного штрафа Рожественский не прекратил эти обрывания… Там и тесно, там и грязно, жарко, из труб летит сажа, еда отчаянная, нещадно качает, по всем углам в грязи спит команда, под ногами толкутся собаки, обезьяны[255]…
А обстановка после погрузки угля на броненосцах[256]. "Всюду угольная пыль в палец толщины. Она, как туман, висит в воздухе. Где и как лечь спать? В каюте и жарко, и пыльно, a то еще… и крыса нахально начинает грызть ногу".
Спасаясь от духоты и жары, некоторые офицеры спали на палубе, среди угля, точно команда, не раздетые, грязные[257]. Ложе офицера тем только и отличалось от матросского, что у первого были циновки"…
О тяготе климата Мадагаскара для нас, северян, один из наших товарищей писал домой следующее[258]:
"Раньше я все стремился в тропики; хотелось ознакомиться с царски-богатой фауной и флорой, хотелось видеть воочию быт черных. Но вот уже месяц, как мы в тропиках; стоим вдали от флоры и фауны, созерцаем материк издали, но выносим на себе всю тяжесть местного климата. Так хотелось бы вырваться отсюда, избавиться от непрерывного распаривания в этой натуральной паровой ванне: меньше 24 градусов Реомюра здесь не бывает за целые сутки; прибавьте к этому иногда полное отсутствие ветра, влажный, почти сырой воздух и полную невозможность спать в каюте; возможность заснуть наверху, на верхнем мостике бывает тоже очень сомнительна. В Нози-бее каждую ночь идут сильные дожди; покрышка из брезента не выдерживает и начинает пропускать потоки. И вот часа в три утра приходится убираться с палубы. Придешь в каюту и через минуту делаешься буквально мокрый насквозь. Положим, что и наверху не просыхаешь целые сутки; но там все-таки иногда подует ветерок и освежит немного. После 10 час. веч. наверху, под открытым небом, нельзя показаться и на 5 минут без того, чтобы не промокнуть от обильной росы. Столь противный климат себе трудно и представить. Для нас он совсем непривычен, неподходящ; и влияние его сильно сказывается на эскадре: было изрядное число умерших, очень много и больных, особенно с желудочными болезнями. Хорошо помогает набрюшник, но не у всех он есть. С ним я чувствую себя сравнительно хорошо. Но тем не менее ни одного часа не чувствуешь себя свежим; одолевает и страшно расслабляет эта непрерывная теплая ванна, эти непрерывные головные боли… Спасают немного дожди. Тогда мы раздеваемся и выходим под дождик — помыться пресной водой и принять освежающий душ. Но и дожди здесь идут как нарочно большею частью ночью, часа в 3–4 утра, т. е. как раз тогда, когда больше всего именно хочется спать. Но мы и в этом разе не пропускаем случая освежиться"…
А главное были мучительны и несносны для персонала неопределенность и неизвестность, где сколько предстояло стоять, когда и куда предстояло идти, — это скрывание от офицерства того, что некоторые знали за неделю совершенно точно на берегу.
Этого "скрывания" требовали специальные условия самой службы во флоте; но русские — не моряки, и наше общество не хотело считаться с этими особыми условиями; может быть, потому оно не хотело считаться, что полноты скрывания в действительности все-таки не было. Так, напр., в С.-Пб. все знали, что наша эскадра зайдет в Диего-Суарец, и туда адресовалась вся корреспонденция; затем о предстоявшем уходе нашей эскадры от Мадагаскара газета "South China Morning Post" была осведомлена за неделю до ухода, а за 5 дней перед этим телеграмма об этом была перепечатана оттуда и в "Новом Времени". В Японии, как морской стране, существовали на этот счет совсем другие отношения. Там с посланными на войну прощались навсегда, заранее мирились с мыслью, что они должны отдать свою жизнь за честь и достоинство родины. Когда адмирал Того получил приказание начать военные действия, он прекратил все свои личные дела и даже переписку с семьей. Ему были доставлены в Майцуру письма от жены и детей, но он велел передать им на словах только следующее: "Скажите им, чтобы они меня не развлекали своими письмами"… И на японской эскадре никто не удивился этому; таков был боевой дух этой эскадры, так велика была общая готовность нести жертвы за честь родного флага. Японские адмиралы смело и открыто шли сами на смерть; столь же смело они посылали на смерть и своих подчиненных, если нужно было осуществить какую-нибудь отчаянную схватку, произвести безумно-отважное нападение. И они победили… (Извлечение из статьи "После войны", помещенной в журнале "Mope", 1906 г., № 5, стр. 187–188).
О том, как наши гг. командиры держали свои секреты, ко 2-му изданию книги один из наших товарищей прислал мне следующие сведения: "Где остановится эскадра на Мадагаскаре, об этом не было известно никому, кроме старших чинов, и держалось в секрете от остальных; а мне на почте в Диеро-Суареце 18 декабря 1904 г., через день после нашего туда прихода, показали целую пачку писем, адресованных на боевые суда эскадры"…
В секретничаньи дошли до того, что не сообщили командирам крейсеров даже и названия тех пароходов, которые из СПб. были переданы штабу эскадры шифром; а на них шла военная контрабанда из Европы в Японию. Списки этих пароходов зачем то были объявлены только ровно за неделю[259] до боя под Цусимой!..
За шесть недель до боя по прибытии в бухту Камран у адмирала Фелькерзама сделался удар[260]. Доктора находили удар слабым и не опасным, но тем не менее ему становилось все хуже и хуже. В бою он должен был командовать вторым отрядом, с броненосцем "Ослябя" во главе; но за 4 дня до боя (10 мая) Фелькерзам умер. Эскадре не сообщалось об этом — по приказу Рожественского, отданному им заблаговременно; он сам был уведомлен о последовавшей смерти только особым условным сигналом[261]. В бою же 14 мая на "Ослябя" продолжал развеваться адмиральский флаг Фелькерзама, что и вызвало со стороны Японцев отчаянное нападение в первую голову не только на "Суворова", но также и на "Ослябя".
Смертельные ушибы при погрузке угля, смертельные удушья при спуске в разные нежилые отсеки, случаи смерти от солнечного удара, несколько случаев сумасшествия, самоубийства, опасного заболевания специально-тропическими болезнями, все это в свой черед имело место на эскадре с ее пятнадцати тысячным населением, зачастую беспечным, к тому же поставленным в необычные климатические и жизненные условия. Под тропиками "от духоты и жары людей с вахты иногда чуть не под руки выводили…[262] Но главное бедствие, борьба с простудными заболеваниями, для босой, обносившейся и оборванной команды, предстояло еще впереди, когда после боя стали бы подниматься на север, к Владивостоку… Но судьба готовила им иные испытания.
Были и случаи бегства трусливой команды с эскадры в одиночку; были и случаи массового возмущения ее[263]. Последние происходили на почве недовольства или пищей, или г-ми офицерами. Усмирения происходили быстро, со всею строгостью. Иногда на месте действия появлялся и сам адмирал, "метал громы и молнии"; попадало команде, попадало и офицерам, и командиру… Арестованных рассаживали по карцерам, где духота и температура были невозможные, a то и просто "высаживали на берег, почти пустынный[264], и бросали на произвол судьбы…"
Досуга, которого было так много на стоянке у Мадагаскара, наша эскадра не использовала даже и на то, чтобы обучить команду правильно употреблять спасательные круги и пояса. От этого получились в бою 14 мая весьма плачевные и прямо возмутительные результаты. Многие русские матросы, когда тонули их суда, надевали на себя спасательные круги, но надевали они их
Об этом прискорбном факте сообщил американский журнал Scientific Amer Suppl. (1906 г., № 1598, pg. 25601, статья американского капитана Уайта). Но независимо от этого тот же самый факт был засвидетельствован сначала в газете "Русь" (1906 г., 23 января) матросом Седовым, а затем также и на суде при разборе дела Небогатова в ноябре 1906 г. Там же выяснилось, что на броненосце с командой в 600 человек спасательных поясов было всего десятка два, причем едва ли не половина поясов так обветшала, что пробка с них осыпалась. Большинство матросов также и койкой пользоваться не умели, чтобы держаться на воде: койки перевертывали их ("Нов. Bp.", 1906 г. № 11029).
За все время плаванья машинная команда, напр., ни разу не имела случая быть на шлюпке; многие молодые матросы весла в руки взять не умели, а запасные разучились работать на веслах. Вообще на знания шлюпочного дела машинной командой у нас во флоте очень мало обращалось внимания.
He менее важно печатное заявление А. Затертого, бывшего матроса с броненосца "Орел"; по его словам (см. стр. 12 в его брошюре), команда этого броненосца "ни разу не практиковалась в подводке пластыря под пробоины"; и счастье этого броненосца, что он не получил ни одной подводной пробоины в бою…
Когда отряд Небогатова в водах Аннама присоединился к эскадре Рожественского, последний издал приказ (от 26 апреля 1905 года, за № 229); "отдавая должную честь молодецкому отряду, совершившему столь блестящий переход без услуг попутных портов", в этом приказе адмирал между прочим говорил далее следующее:
"С присоединением отряда Небогатова силы эскадры не только уравнялись с неприятельскими, но и приобрели некоторый перевес в линейных боевых судах. У Японцев быстроходных судов более, чем у нас; но мы не собираемся бегать от них и сделаем свое дело, если наши заслуженные машинные команды и в бою будут работать спокойно и так же старательно и добросовестно, как работали они до сих пор".
Но это было… только слово ободрения.
"Мы встретили отряд Небогатова шумно и радостно, — читаем в письме одного из наших товарищей. — Надежды на соединение с этим отрядом у нас было. немного, так как Рожественский, уходя с Мадагаскара, не послал своего маршрута в главный морской штаб из боязни, что тайна будет разглашена. Поэтому Небогатов получил предписание штаба — идти во Владивосток. Если бы не Французы, присоединение к нам отряда Небогатова вряд ли состоялось бы. Они все время оказывают нам большую пользу и поддержку, хотя для видимости "вышибают" нас то из одной бухты, то из другой, благо весь берег изобилует здесь великолепными бухтами, годными для стоянки какого угодно по величине флота. Мы пришли сначала в Камран, постояли там с недельку, но потом по просьбе французского адмирала должны были уйти; поболтались дня три в виду берегов и стали на якорь в бухте Ван-Фонг в 30 милях севернее Камрана, Каждый день наш миноносец ходил за телеграммами; а что-нибудь более экстренное любезно привозил нам французский крейсер, давая знать о своем приближении по беспроволочному телеграфу. Тогда мы снимались с якоря и встречались с ним уже в море, что давало французам возможность послать телеграмму вроде следующей: "встретил русскую эскадру в море, она держала такой-то курс…" К вечеру, или как только дружественный крейсер уходил, мы опять становились на якорь".
ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕХОД ПЕРЕД БОЕМ[265]. "Вот перешли уже и океан, стоим в водах Аннама; вот дождались наконец соединения с Небогатовым[266] и скоро пойдем на север. Говорят, что мы пойдем через Корейский пролив, хотя никто из нас этого точно не знает…"
"Тропическая жара сильно избаловала нас и ослабила, мы стали чересчур чувствительны к резким изменениям температуры. Сейчас на палубе 21 градус Реомюра, а мы все одеты в черное, кое-кто подкинул даже фуфайки. Ночью температура понижается до 15 градусов, а нам это кажется каким-то страшным холодом".
"Общего настроения не было. Послушаешь молодежь, тут только одно и слышишь: — "Мы разобьем Японцев вдребезги"… Старшие в ответ на это только загадочно помалкивают. Но все мы, — и офицеры, и команда, чем ближе подходим к роковому месту гибели нашего флота, тем больше и больше желаем боя".
— "Говорят, мы идем в Корейский пролив?" — "Да, кажется". — "А почему же не кругом Японии во Владивосток?" — "Ну, что Вы, до каких же пор; — бегать от них, что ли? Пора уже", говорят в кают-компании.
— "Когда же бой, Ваше Благородие?" — "Сам, голубчик, не знаю". — "Скорее бы, Ваше Благородие, потому уже очень команда измучилась. Сил у нас больше никаких нет; где прежде
"Никто из нас", пишет бывший матрос А. Затертый, "ничего не читал о морских сражениях; и мы не имели о них ни малейшего понятия. Нам, матросам, представлялось, что самое большее мы потеряем в бою 2–3 судна, а все остальные все-таки прорвутся во Владивосток"…
Среди общества офицеров, плывших с нашей Цусимской эскадрой, было много трезвых сторонников того мнения, что "наш поход[267] — это отчаянная авантюра, успех которой зависит исключительно от степени содействия Николы-Угодника"; другие же думали, что Японцы непременно "прозевают начисто", как мы проскочим; а третьи все тешили себя тем, что если они и не прозевают, то во всяком случае они "не посмеют напасть… На нас-то"…
Посмеют или нет, а все-таки надо было готовиться к бою; надо было узнать, где скрылся враг, как лучше обойти его; надо было обдумать, что брать с собой в бой и что совсем не нужно брать.
Чтобы узнать более достоверно, где именно находятся главные силы неприятельского флота, наша эскадра не предпринимала никаких серьезных разведок, хотя в ее распоряжении было достаточно крейсеров со скоростью хода от 18 до 24 узлов в час. Из них некоторые как раз именно для этой цели и были во время войны приобретены у гамбургской компании; тем не менее на этом их не использовали[268], а в бою они сами оказались только лишней обузой для эскадры. У Японцев дело было поставлено иначе; их разведочная часть была поставлена так, что с момента прихода Рожественского в Японское море каждый шаг его был прекрасно известен адм. Того. Впрочем по поводу пресловутой японской осведомленности один из товарищей сообщил мне следующее: "Некоторые офицеры, вернувшиеся из плена, передавали мне, что у всех прибрежных полицейских агентов Японии была карта с силуэтами судов эскадры Рожественского, но на ней под надписью "Анадырь" было пустое место. Возможно, что, только благодаря этому обстоятельству, "Анадырь" и спасся. Издали его видели 15 мая три японских крейсера, и он ушел от них не потопленным".
Наша же
Вот что писал, напр., по этому поводу в декабре 1904 года специальный военный корреспондент венской газеты "Neue Freie Presse": — "Из шести первоклассных боевых судов, которыми располагала Япония в начале войны, броненосец Хатцузе погиб под. П.-Артуром от мины, Фуджи с трудом спасся и сильно поврежден, Яшима погиб; a по новейшим известиям погиб также и броненосец Шикишима. Остаются, след., только Миказа и Асахи, два броненосца с полной боевой готовностью, так как Фуджи потерял свое значение"… После всей этой от начала до конца лживой и неприличной галиматьи в статье следует далее восхваление наших первоклассных сил в эскадре Рожественского…
За месяц до боя парижская газета "Temps" из всех догадок и толков, циркулировавших за границей, предупредительно сделала сводку, существенная часть которой гласила следующий некрасивый вздор:
"Для решительного боя Рожественскому прежде всего необходимо иметь броненосцы. Небогатов ведет их четыре; из них один прекрасный, а остальные три настолько хороши, что явятся могущественной поддержкой при маневрировании и при комбинировании боевых сил. С прибытием Небогатова число русских броненосцев дойдет до одиннадцати. Эта цифра огромна с точки зрения правильного эскадренного боя с тремя броненосцами, которыми располагаете Того. Правда, японский адмирал может ввести в бой свои большие броненосные крейсеры. Эти суда почти что равны броненосцам с точки зрения своей активной силы и своей сопротивляемости, но они не равны им с точки зрения подвижности, вследствие большой их длины, которая делает их мало способными и даже совсем неспособными к маневрированию"… и т. д.
Вот к такому вздору мы с удовольствием прислушивались, а что
Точно также и в деле досмотра судов, и в разведках мы вообще сплоховали. Ha одном из крейсеров был, напр., кочегар, служивший раньше на немецких пароходах и владевший тремя иностранными языками. Казалось бы, что вот его то и надо было посылать с офицером осматривать задерживаемые суда; придерживаясь строгой буквы устава посылали однако унтер-офицера из строевых, который мог говорить только по русски… Когда эскадра стояла в бухте Ван-Фонга, дозорный крейсер "Кубань" спокойно пропустил мимо два японских миноносца, которые шли на север сначала без флагов, а потом подняли французские флаги. "Кубань" это успокоило, но от адмирала ей за это сильно досталось…
Co слов русских пленных, Людовик Нодо сообщил из Токио в газету "Journal", что,
Корреспондент газеты "Daily Telegraph" сообщил из Сасебо мнение капитана 1-го ранга Радлова, который говорил, что "своим несчастьем мы обязаны прежде всего ошибке, в которую нашего адмирала ввели его разведчики (т. е. Китайцы), а затем и тому замешательству, в которое мы все пришли, увидев себя окруженными всем японским флотом".
Между адмиралом, его младшими флагманами и командирами не было ни одного совещания[270] ни о ходе предстоящего боя, ни о том, как сделать последний переход, — через Корейский пролив или иначе. Маршрут не был никому известен даже накануне. Судя по чрезмерной погрузке угля, все думали, что пойдут вокруг Японии…
Идти со всей эскадрой, ее старьем и транспортами в Цусимскую ловушку для Рожественского совсем было необязательно, а главное, если всем составом такой разнокалиберной "эскадры"
Насколько беспечно, чтобы не сказать более, наша эскадра вела себя перед боем и в других отношениях, показывают нижеследующие строки, воспроизводимые мной из писем, присланных мне участниками похода:
"Еще в России, после боев "Варяга", а затем 28 июля и 1 августа 1904 г., на кораблях шли разговоры о средствах для предупреждении пожаров во время сражения. Было решено тогда на этих частных совещаниях, что ко времени прибытия эскадры в японские воды, конечно, постепенно будет выброшено с броненосцев по возможности все дерево и будет сорвана вся обивка. Но вот благополучно мы пришли наконец и в воды Аннама; подошел Небогатов; до неприятеля оставался один переход. Командиры некоторых судов были у Рожественского на "Суворове" и просили у него разрешения — или выбросить дерево и обивку за борт, или же сдать то и другое на транспорты… Рожественский, наотрез всем отказал в этих просьбах, мотивируя свой отказ тем, что мебель и отделка слишком дорого стоят, чтобы их портить и выбрасывать… А жизнь людей, а корабли, которые от непринятия этих мер предосторожности подвергались неминуемой опасности, они-то разве ничего не стоят?… А исход боя в зависимости от этого, разве он для России безразличен?"…
"Ответ адмирала убивал всю душу предприятия… Мы ясно чувствовали это. Поэтому командиры некоторых судов сочли своей нравственной обязанностью
На суде при разборе дела Небогатова лейтенант Бурнашев сделал заявление, что он в качестве ревизора на броненосце "Орел", по поручению командира, составил рапорт командующему эскадрой о необходимости перед боем или передать на транспорт, или уничтожить по возможности все дерево с броненосца. Капнтан 1-го ранга Юнг, отправляясь к адмиралу Рожественскому, взял с собою этот рапорт; вернувшись с доклада, он передавал лейт. Бурнашеву, что он предпочел на словах доложить адмиралу все содержание рапорта, и тот сказал, что "пока это лишнее", и что адмиральское помещение на броненосце должно быть в полном порядке… Затем перед боем, по личному приказанию командира броненосца, все дерево с "Орла" все-таки было выброшено, за исключением обстановки адмиральской каюты. Японцам посчастливилось попасть в "Орла" прямо без пристрелки первым же выпущенным по нему снарядом. Чрез несколько минут после начала боя на нем уже горела каюта адмирала, и броненосец близок был к взрыву… (."Нов. Время", 1906 г., № 11.032).
"Незадолго перед боем на "Суворов" приехал один из офицеров. Видя неубранную еще роскошную обивку и дерево, он спросил командира корабля: — "Разве Вы не убираете все это перед боем?" Тот ответил: "Нет, что-ж! Мы не будем убирать; у нас все так и останется!"… Следуя примеру флагманского корабля и повинуясь распоряжению адмирала, многие командиры так и оставили на своих местах весь горючий материал, вполне доверяя опытности и авторитету командующего флотом"…
"На деле, в бою, оказалось, что при разрыве японских снарядов дерево загоралось не всегда сразу: точно также не всегда загоралось и большинство предметов, обычно находящихся в каютах; но легче и дружнее всего вспыхивала обивка на мебели, a с нее огонь легко и свободно переходил затем уже и на само дерево".
"Пожары наших кораблей в Цусимском бою поражали
"Один флаг-офицер с "Суворова" как-то потом в Японии разъяснял нам, офицерам, в поучение, что, помимо взрывчатого вещества,
По поводу приготовления к бою существовал впрочем приказ адмирала, изданный еще на Мадагаскаре. Всем старшим офицерам и артиллеристам этим приказом вменялось в обязанность осмотреть крейсер "Аврору", где по собственной инициативе и весьма остроумно были сделаны приготовления к бою. Для защиты наиболее жизненных частей, а также трубопроводов, паропроводов были использованы все запасные железные части, даже якорные канаты и т. п. предметы. Этим приказом адмирал предписывал всем судам сделать у себя то же самое.
По порядку здесь были рассмотрены выше последовательно все главнейшие "боевые качества" нашей Цусимской эскадры и ее рабочего персонала, открыто теперь засвидетельствованные даже и в русской технической литературе. Теперь мы имеем уже данные, чтобы видеть те средства, мало пригодные для дела, с которыми наша бюрократия морского ведомства наивно задумала победить Японию на море вблизи ее морской базы. Непростительно упустив время для отсылки подкрепления нашему флоту на Д. Востоке, в конце концов мы снарядили свою эскадру, но — эскадру слабую, необученную, плохо обеспеченную углем, провиантом, снабженную малым количеством снарядов. И в довершение всего без надобности мы осложнили нашей эскадре поставленную ей задачу — прорваться во Владивосток; потребовали от нее, — пройти не только ей самой, но и протащить еще за собою целую группу военных транспортов. В бою эскадре они были совсем не нужны, они служили ей только помехой, большой помехой[272]: ее можно было однако устранить, переслав по железной дороге прямо во Владивосток все запасы, погруженные на транспорты. He сделав этого, мы очутились в бою в положении борца, обвешанного гружеными чемоданами, неповоротливого, не могущего свободно управлять своими силами для нападения; мы могли только подставлять себя для ударов.
Отправляя нашу Цусимскую эскадру в поход, наша бюрократия, как азартный игрок, ставила на карту все, — и положение России, как Великой Державы, и все ее национальное достояние (ее флот, армию, ее финансы и все внутренние жизненные интересы народа). Невзирая на все это, ставка была сделана слишком самоуверенно и необдуманно, совершенно не считаясь ни с образцовыми боевыми средствами противника, ни с трезвой продуктивностью и осмысленностью его боевой работы, ни с сознательным отношением к ней всех участвовавших в деле работников, привыкших всегда чувствовать на себе ответственность перед родиной и общественным мнением своей страны. Ставка была сделана не только самоуверенно, но и бесцельно: П.-Артурская эскадра в ее целом в это время уже не существовала, и только небольшие остатки ее доживали свои последние дни; прорваться всей Цусимской эскадре во Владивосток с ее "багажом", т. е. транспортами и тихоходами, было абсолютно невозможно при наличности всех географических условий и всего состава боевых сил нашего противника; прорваться без "багажа" при другом личном персонале нашего флота, может быть, было бы и возможно; но без своего "багажа" прорвавшаяся, искалеченная эскадра не имела бы тогда средств ни починиться, ни восполнить быстро свои израсходованные запасы материалов; и в конце концов "соединенную" Владивостокскую эскадру под командой сухопутно подвезенного для нее адмирала с его штабом, несомненно постигла бы участь нашей П.-Артурской эскадры. Это был вопрос только времени.
Тем не менее нашлись люди, готовые взяться за разрешение даже и этой неразрешимой задачи, так неудачно поставленной нашим морским ведомством. Но заранее как-будто и там не надеялись за целость головы адмирала, ведущего эскадру, и береговыми средствами доставлялся туда же и новый адмирал, и свежий штаб при нем, для командования будущей "соединенной" эскадрой…
За разрешение этой задачи смело и самоуверенно[273] взялся 3. П. Рожественский, сделанный во время похода вице-адмиралом и генерал-адъютантом; но и он довел наш флот только… до Цусимы.
Переход из Финского залива до Корейского пролива бил сделан нашей эскадрой довольно удачно, если не считать нелепого столкновения броненосной части эскадры с гулльскими рыбаками, во время которого мы расстреляли также и свой крейсер "Аврора". Поэтому Рожественский, по-видимому, верил в свою счастливую звезду"; пред боем он возложил излишне большую надежду еще и на "счастливую дату" 14 мая[274], и на "счастливый туман", который утром 14 мая 1905 г. густо окутывал его эскадру.
И вот под прикрытием этого тумана наша тяжеловесная, нестройная армада двинулась в путь на Владивосток через Корейский пролив, имея хода местами не более 6–5 узлов, в надежде пройти через пролив незамеченной неприятелем…
Это был ее крестный путь. Час возмездия России за грехи ее прошлого приближался…
"Окончилась эпопея второй эскадры. Опоздали ее начать готовить, основываясь на неверных расчетах в обманчивых надеждах; готовили ее слишком слабой; послали ее все-таки, но уже в то время, когда было ясно, что в том составе, как она шла, надежды на успех она иметь не могла; не вернули ее в то время, когда уже задача, на нее возложенная, очевидно, стала для нее совсем недостижима; пренебрегли всем опытом этой и предыдущей войн и указаниями стратегии и тактики, которые еще были способны уменьшить несчастье. И катастрофа, все время висевшая над этой несчастной, самоотверженной эскадрой, разразилась. Эскадра погибла"…[275]
ЦУСИМСКИЙ БОЙ… Описание этого боя, единственного в своем роде, будет занимать в истории одно из самых тяжелых и печальных страниц.
Глубокий трагический отпечаток эта морская встреча двух враждующих сторон носила на себе в том именно, что это был в сущности
По поводу характера этого боя, отец одного из наших товарищей, погибших в этом сражении, написал в "Новом Времени" (1905, № 10.517) следующие строки:
"Я гордился бы геройской смертью моего сына, я завидовал бы ему, если бы он положил свою душу с пользой для родины. Но у меня отнято и это утешение. Нестерпимо обидно, что сын мой пал в битве, которая принесла России не славу, а позор, — в битве, не нужной, унизительной для нас, во всех своих подробностях. Страшно подумать, что сын мой погиб, вернее, что он был потоплен, даром, понапрасну, и что этот вопрос был решен его командиром еще до выхода эскадры из Кронштадта. "Победы не будет", сказал в своей застольной, откровенной речи капитан Бухвостов, "нас разобьют Японцы", но все мы, как овцы, гонимые на бойню, должны покорно идти и умереть. Как будто готовность умереть от руки врага — это все, что требуется от воина; как будто такая смерть сама по себе нужна и полезна для родины!.."
На суше и на море у Японцев была строго проведена в жизнь одна и та же тактика: они
Как только наша эскадра выбрала путь через Корейский пролив, наш неприятель знал все, что ему нужно, — состав эскадры, ее строй и скорость хода. Дальше
He вполне еще рассеялся туман и после полудня; но это не помешало нашим морякам в половине второго увидеть перед собой японскую эскадру, которая обложила нас со всех сторон и главные силы которой близ острова Цусимы появились из засады, смело и властно перерезая нам путь на север…
В 1 ч. 49 м. дня 14 мая 1905 г. мы начали этот беспримерный, исторический морской бой под Цусимой; а к половине восьмого вечера в тот же день активное боевое ядро нашей эскадры фактически было сожжено и разбито Японцами; им оставалось после этого только добивать несущественные остатки нашей эскадры по частям…
Времена, когда в бою можно было брать "одной храбростью", отошли в область преданий. При современной артиллерии наш враг начинал отчаянно бить нас, — одинаково и на суше, и на море, иногда совсем
С их несравненными боевыми средствами Японцы все время сохраняли за собой инициативу боя; как на маневрах, они исполняли все время свой заранее всем им известный и понятный план; безошибочно один за другим они находили в нашей эскадре слабые пункты ее и с удивительным хладнокровием и пунктуальностью насмерть поражали сначала все то, что представляло в ней ее лучшую боевую силу и наибольшую ценность.
Тут, в бою, уже все оказалось к нашей невыгоде: и пассивное ведение нами боя, и неумение наше стрелять и маневрировать, и плохие качества наших снарядов и некоторых наших кораблей; и необходимость соразмерять скорость движения кораблей нашего боевого ядра с его тихоходами, и перегрузка наших кораблей, и досадная подготовка их к возникновению на них сильнейших пожаров, замешательства; и преступное обременение эскадры транспортами, и незнакомство импровизированных руководителей боя с общим планом работы, и растерянность контуженного адмирала и его штаба, и несовершенство сигнализации на судах; и неудачная окраска наших кораблей, помогавшая неприятелю издали делать вполне тщательный прицел; и остроумная окраска японских судов под цвет морской волны; и остроумная тактика систематического, последовательного расстрела и поджога Японцами по очереди, не спеша, то одного нашего головного корабля, то следующего за ним, временно игнорируя все остальное, несущественное, бутафорское; и тактика осыпания наших кораблей градом снарядов после того, как было найдено приблизительно верное расстояние для прицела; и неумение работать таким способом с нашей стороны, и многое-многое другое…
Слова капитана Бухвостова, что мы, Русские, не были "настоящими моряками", оправдывались на деле во всех ужасных подробностях, обрисовывающих печальные события этого дня.
Подробное описание Цусимского боя уже имеется на русском языке. Оно составлено отставным капитаном Н. Л. Кладо и помещено в виде приложения к изданию "В. К. A. М. Военные Флоты", 1906 г.
Поэтому здесь я помещу в переводе другое описание, которое в оригинале было дано американским лейтенантом Уайтом и помещено в августе 1906 г. в журнале Scientific American. В сносках, сделанных при этом описании, для большей полноты картины я помещаю некоторые эпизоды, освещенные в русской литературе участниками боя.
Утренняя заря 14 мая 1905 г. была холодной и нерадостной для Балтийского флота, подвигавшегося медленно к северо-востоку по направлению к Цусимскому проливу. Холодный ветер дул с юго-запада, пронизывая до костей русских матросов, которые, под впечатлением еще недавней тропической жары, собирались вокруг топочных люков или искали укрытия на подветренной стороне палубы. Серый туман висел над ними и не давал возможности ясно видеть горизонт. Позднее полил дождь, холодный, пронизывающий.
Да, это был день, не обещавший надежды безнадежным…
Co дня отплытия из Либавы не было ничего предвещавшего что-нибудь хорошее, — ничего, кроме труда, неудобств, волнений… Никто не мог предугадать момент, когда флот будет атакован. Русские были уверены, что Японцы имели сведения о всех их передвижениях, тогда как сами они ничего не могли узнать о местонахождении своего противника. Слухи указывали, что он и тут, и там, и всюду; но положительных сведений получить было нельзя. Казалось, что он пропал с лица земли; но они отлично знали, что он должен вновь явиться. Вопрос был только —
При первом просвете дня русские головные корабли увидели сквозь туман неясные очертания одного японского вспомогательного крейсера. Он был на виду лишь несколько секунд, описав петлю в туманной дали, после чего он исчез; и все впечатление, которое осталось о нем, это были нервные удары беспроволочного телеграфа на непонятном для русских шифре. To было послание к адмиралу Того, извещавшее его, что ожидаемый им день наконец настал.
Русский флот имел одно судно с беспроволочным телеграфом, могущим работать на расстояние 600 миль. Почему оно не прервало это донесение и все последующие, остается загадкой[278]; и факт неисполнения этого должен служить доказательством неспособности русского адмирала пользоваться современными усовершенствованиями[279]. Без всяких препятствий со стороны Русских, японские разведчики донесли своему командующему не только о местонахождении противника, но и о курсе, которого он держался, о скорости и построении судов.
Следующее судно, которое увидели Русские, был — крейсер "Идзуми"; в течение двух часов он шел вместе с русской эскадрой справа от нее. Когда расстояние между ними достигло 8000 ярдов (около 7 в.), Рожественский приказал навести на него орудия задних башен всех судов. Немного погодя, с левой стороны показался отряд легких японских крейсеров и отряд старых судов, перешедших к Японии после войны ее с Китаем. На этот раз все орудия передних башен были направлены на противника, но, как и в 1-м случае, артиллеристы были разочарованы: приказа открыть огонь не последовало…[280]
Когда один из кораблей приблизился к эскадре на расстояние 6400 ярдов (ок. 5,5 в.), раздался выстрел с "Орла". Был ли произведен этот выстрел по ошибке механизма, последовал ли он, благодаря нервному состоянию кого-либо из наводчиков, или слишком велик был соблазн, — неизвестно. Несколько других судов, полагая, что это было следствие приказа адмирала, также открыли огонь. Но Рожественский немедленно дал эскадре сигнал: "огонь прекратить, снарядов даром не бросать"…
Когда японские разведчики впервые заметили русский флот, он шел в две колонны. Первый отряд (правую колонну) составляли 4 новых броненосца; флаг Рожественского развевался на "Суворове"; за ними шел отряд Фелькерзама с его флагом на "Ослябя", хотя сам Фелькерзам уже скончался за несколько дней перед этим. Левую колонну составлял отряд Небогатова с его флагом на "Николае" и отряд крейсеров с флагом Энквиста на "Олеге". Разведчики шли впереди по обеим сторонам, и вся армада подвигалась со скоростью не более 10 узлов. В течение утра был произведен один маневр. Скорость первого отряда была увеличена до 11 узлов, он был выдвинут вперед и поставлен во главе левой колонны. Нужно заметить, что для исполнения этой простой эволюции потребовалось около часа времени. После этого русский флот уменьшил скорость до девяти узлов (ок. 15 в.), и при этой скорости вел всю битву[281].
В полдень первому отряду был дан приказ к последовательному, один за другим повороту всего отряда вправо и когда последнее судно сделало этот поворот, был дан сигнал к последовательному повороту всей колонны влево; и тогда прежний строй опять был восстановлен. Затем, увеличивая скорость до 11 узлов, последнее судно этого отряда было выведено вперед головного судна левой колонны, и опять был дан ход в девять узлов. В таком построении и произошла встреча с противником.
В 1 ч. 25 м. пополудни с правой стороны показалась соединенная японская эскадра из 12 кораблей, идущих кильватерным строем наперерез русской эскадре. Узнать суда Японцев было не трудно, ибо каждая деталь формы и оснастки их изучалась Русскими по картинам в течение многих месяцев. "Миказа", развевая флаг Того, был во главе; флаг Камимуры был на крейсере "Идзумо", третий флаг развевался на "Ниссине", но чей — Русские не знали. Построение судов неприятеля было безукоризненно по своей точности. Каждый корабль, казалось был связан со следующим, идущим впереди его; и даже на таком большом расстоянии вся эта масса казалась несущейся по морю со страшной быстротой. Скорость хода у них была только в 16 узлов, но каждый, наблюдавший за ними Русский определил бы ее по крайней мере в 20 узлов. Это известный самообман, которому подвержен всякий, долго плывший по морю.
Но для наблюдений времени было мало. Приказ командам — занять свои места — вернул всех к действительности. Дела было много, и несущаяся по морю серая линия заставляла торопиться… Если Рожественский желал когда-нибудь осуществить перестроение своей эскадры, то теперь он желал этого всем сердцем. Перестроить эскадру ему было необходимо, эскадра Того скоро будет у него во фланге. Блестящий утренний маневр, потребовавший час времени на свое исполнение, пришел ему на память. Он повторил этот маневр. Первому отряду он приказал дать опять 11-узловой ход и т. д.
Это было в 1 ч. 38 м. Середина японского боевого отряда приходилась совершенно против "Суворова" и вымеренное расстояние равнялось как раз 12.000 ярдам (ок. 10,5 в.)[282]. Перейдя на левую сторону нашей эскадры, Того всеми своими кораблями своевременно и с удивительной точностью сделал последовательный поворот и, описав петлю, пошел в одном с нами направлении. Проделывая этот контр-марш[283], Того бросил в действие весь свой флот, открыв огонь на расстоянии 6000 ярдов (ок. 5 в.). Каждое японское судно, делая поворот, открывало свой огонь по "Ослябя", который, согласуя свои движения с начавшимся перестроением, должен был задержать свой ход и представлял в это время отличную мишень для Японцев.
Первоначальный маневр Русских оказался расстроенным; через 12 мин. "Суворов" изменил курс вправо и продолжал идти со скоростью девяти узлов, полагая, что левая колонна последует за кормой І-го отряда. Изменяя курс, "Суворов" дал сигнал — стрелять всем по головному кораблю японской эскадры. "Ослябя" тоже взял курс вправо, рассчитывая идти в кильватер "Орла"; но перед этим "Ослябя" далеко забежал вперед и должен был приостановиться, чтобы избежать столкновения; тем самым он привел в замешательство все следующие за ним суда. Несчастный "Ослябя"! Его передняя башня сделала только три выстрела. Японский снаряд попал в амбразуру одной из пушек и, разорвавшись, чрезвычайно высоко приподнял орудие и сорвал крышку башни. Надо заметить, что броня у "Ослябя" оканчивается около этой именно башни, а передняя часть корабля вовсе не бронирована. Поэтому, когда два снаряда ударили близ ватерлинии в носовой части корабля, они попали в легко пробиваемые места судна. Каждый из этих снарядов пробил свое отверстие громадных размеров; и хлынувшая в них вода накренила судно вперед. Двенадцати дюймовый снаряд ударил в одну из плит брони в середине судна по ватерлинии и ослабил ее болты; второй 12-д. снаряд ударил в ту же плиту и сбросил ее в воду. Третий снаряд попал в место, с которого была сорвана броня, сделав громадную пробоину, и участь броненосца была решена[284]. Передняя часть корабля была окончательно затоплена, и он вышел из строя. На повороте судна его кормовая башня послала Японцам еще один прощальный выстрел, свидетельствующий о неумирающем духе, — как бы вызов, брошенный презренным "макакам"… Некоторое время "Ослябя" продержался на боку, его трубы еще были видны над водой; но затем, медленно опрокидываясь[285], он затонул в 2 ч. 52 мин. Подплыл миноносец, но спасти удалось лишь небольшую часть команды.
Когда японский отряд прошел мимо "Ослябя" и покончил с ним, весь огонь его был перенесен на "Суворова"[286]; в 2 ч. 5 м. он сильно начал терпеть от огня. Корабль повернул вправо в надежде, что Японцы потеряют расстояние прицела, которое было тогда равно 5000 ярдов (ок. 4,5 в.). Спустя 7 минут, он взял свой прежний курс… Этот маневр только сбил с толку своих же канониров. Подтвердилось старое правило: "гораздо опаснее бежать, чем нападать". В 1904 году 28 июля, когда "Ретвизан" атаковал Янонцев, сам он почти не пострадал. Все снаряды летели через него. Но теперь, когда "Суворов" хотел уйти от неприятельского огня, он пострадал более всего; действие японского концентрированного огня сказалось на нем неописуемо; буквально дождь снарядов поливал его[287]. Лейтенант, командовавший передней башней, получил удар осколком в шею, силой которого едва не снесло ему голову. В то время, как его переносили вниз, в него попал другой снаряд и буквально разорвал его пополам. Третий снаряд попал в амбразуру передней башни, разорвался и произвел взрыв нескольких мешков пороха. Крыша была сорвана и упала на палубу. В броневую рубку тоже попало несколько снарядов. Рожественский был ранен осколком в голову и лишился сознания (в 2 ч. 20 м.)… Вся броня с передней части судна была сорвана, оно стало похоже на монитор. Пожар на корме заставил броню осесть и преградил доступ к помещению под верхней бронированной палубой, в котором была устроена операционная. В 2 ч. 25 м. "Суворов" вышел из строя, пылающий спереди и сзади, не могущий выдерживать долее убийственной бомбардировки. Но и после этого все же он не был в безопасности: позднее ему было суждено вынести дальнейшие испытания.
После выхода "Суворова" из строя[288] во главе нашего отряда стал "Александр III"; на нем теперь сосредоточился весь огонь японского флота, который к этому времени продвинулся вперед, владея тактическим преимуществом: весь японский флот мог сконцентрировать свой огонь на головном корабле русского флота при расстоянии для выстрелов от 5100 до 5600 ярдов (до 4,5 в.); тогда как задние корабли русского флота должны были наводить прицелы, имея на пути выстрелов свои же корабли. Кроме того, черный порох, который употреблялся для больших орудий старого образца на "Николае", "Нахимове" и "Наварине", окутывал дымом их самих и все суда, следовавшие за ними, что также мешало стрелять. Продолжать битву при таких условиях, значило готовить верную гибель для "Александра ІІІ-го". В 2 ч. 30 м. он повернул на восток; за ним последовали и все другие суда. Хотя этот маневр облегчил на время положение "Александра", но зато каждое следовавшее за ним судно при повороте испытывало на себе действие сосредоточенного огня всей японской эскадры.
Туман в это время сгустился, и это вместе с дымом от пылающих русских судов на время укрыло их от Японцев. Если вырисовывался силуэт какого-нибудь корабля Японцы стреляли по нему, но при этом более уже не было сосредоточенного огня.
Число пожаров, возникавших в это время на палубах русских боевых судов, было поразительно[289], особенно же принимая во внимание то, что деревянных частей на них должно было бы быть очень ограниченное количество, указываемое современной теорией судостроения. Это замечание относится главным образом к 4-м новым броненосцам. На "Орле" в течение дня возникло 34 разных пожара. Три раза начинали гореть койки, сложенные как раз у броневой рубки; и каждый раз пожар заставлял находившихся в броневой рубке людей выходить оттуда. Канаты, загорались легко, но тушить их было трудно. Дым от одних горевших сзади рубки канатов еще раз принудил всех находившихся в ней покинуть свой пост. Дым, расстилающийся по судну, втягивался вентиляторами и проникал во всю переднюю часть судна, и люди должны были покидать свои помещения. Заполнив переднюю 6-дюймовую башню, дым проник и в нижние палубы; находившиеся там люди, полагая, что в башне произошел взрыв, и что пожар распространялся по направлению к магазину, побросали свои места и начали убегать из магазина, пока офицер, заметив прекращение подачи снарядов снизу, не остановил это бегство. От каждого удара снаряда в броневые плиты от последних летели по всем направлениям куски горящей окраски, весьма опасной для людей.
В 2 ч. 40 м. "Александр" вышел из строя, имея один бок весь в огне. Это горела окраска, и огонь был потушен лишь тогда, когда большая часть окраски сгорела, причем сурик под окраской не горел и после пожара имел вид только что наложенного.
Во главе русского флота шел теперь бр. "Бородино"…
Серый цвет, в который был окрашен японский флот, так хорошо сливался с окружающим туманом, что их флот был едва заметен для Русских. Местонахождение японских судов определялось главным образом по огневым вспышкам при выстрелах орудий. Японская эскадра далеко подалась на восток. Последнее судно ее находилось уже впереди головного судна Русских, и для них было очень соблазнительно скрыться под кормою у Японцев в тумане.
В 2 ч. 50 м. "Бородино" направил свой ход к северу, остальные суда последовали за ним. Русские рассчитывали уйти незамеченными, но они упустили из виду то именно, что их дымовые трубы блестящего желтого цвета выделялись в тумане, как маяки. Японцы заметили их движение еще в самом начале; две минуты спустя, шесть судов их головного отряда повернули одновременно и пошли на запад, пересекая опять курс русских кораблей. В свое время отряд японских броненосных крейсеров повторил маневр своего головного отряда.
В 2 ч. 58 м. "Бородино" изменил свой курс, пошел на восток, и обе неприятельские эскадры прошли одна мимо другой в противоположных направлениях. В это время "Орел" был намечен главной целью. В течение шести минут в него попало двенадцать 12-дюймовых снарядов и от тридцати до сорока шести- и 8-дюймовых[290].
Чтобы представить себе убийственное действие такой бомбардировки, нужно знать, что снаряд, начиненный порохом Shimose, имеет силу небольшой мины, что каждый 12-дюймовый снаряд, попавший в незащищенную часть судна, взорвавшись, делал пробоину в семь футов высотой и шесть футов шириной, что осколками от взорвавшегося снаряда окружающее пространство как бы насыщалось, что после каждого взрыва все кругом наполнялось густым черным дымом, от которого люди слепли и задыхались.
Да, при таких обстоятельствах положение людей на палубе "Орла" было отчаянным… Один из матросов получил 130 ран осколками от разорвавшегося снаряда. Один снаряд попал в амбразуру орудия на "Сисое" и сделал ему пожар; объятый пламенем, он должен был выйти из строя в 3 ч. 20 м., но скоро оправился и занял место в конце отряда.
В 3 ч. 19 м. "японский флот сделал опять поворот в своем ходе и пошел на восток параллельным курсом с русским флотом. В это время головным кораблем у нас был опять уже "Александр", успевший оправиться[291]. До 3 ч. 40 м. он склонял движение наших отрядов все на юг, а затем вновь повернул на восток.
В 3 ч. 30 м. "Суворов", потерявший способность управляться, беспорядочно плыл на северо-восток со скоростью около семи узлов и прошел около строя русских отрядов близ "Апраксина". Он был легко опознан близ находящимися судами; но появившись вдруг со стороны японского флота, с одной мачтой и с одной трубой, он был принят некоторыми русскими судами, шедшими во главе отрядов, за одно из японских судов типа "Matsushima", и по нему с них был открыт огонь[292]. В 3 ч. 40 м. он был атакован миноносной флотилией "Hirose", но эта атака была легко отбита близ находящимися русскими судами. Тогда подошел японский флот и еще раз сосредоточил на "Суворове" свой огонь. Под перекрестным огнем товарищей и противника он бросился на юг через русский строй и здесь еще раз подвергся расстрелу русскими орудиями… В 4 ч. 45 м. его настигла минная флотилия "Suzuki". От нее он отбивался одним только орудием. Позднее к ней на помощь подошла еще флотилия "Fujimoto". При совместном их действии "Суворов" получил 4 удара минами, но пошел ко дну только в 7 ч. 10 м. вечера, что говорит о прекрасной постройке этого судна и делает честь его строителям.
Пользуясь густым туманом, в 4 ч. 15 м. Русские взяли курс на юг, потом они его опять изменили и пошли на запад, а после 5 ч. круто повернули по направлению к Владивостоку, окончательно уклонившись на время от преследования неприятеля. Японцы видели, как Русские пошли на юг в 4 ч. 15 м.; желая отрезать им путь отступления, они забежали на юг слишком далеко и совсем было потеряли из виду главные русские силы, но затем они повернули тоже на север, к 6 ч, вечера догнали их; и бой возобновился…
Во время передышки, которую получил русский боевой отряд, произошли некоторые изменения в его построении. "Александр" на время вышел из строя, но затем вернулся и занял место за "Сенявиным", а "Нахимов" отпал на последнее место в строю. После 5 ч. дня их нагнал миноносец под флагом адмирала Рожественского и подал адмиралу Небогатову сигнал — принять команду, 2-й по счету сигнал, отданный Рожественским с самого начала боя.
Курс был взят на северо-восток. Путь казался свободным. Явилась надежда уйти от противника… Но уже в 6 ч. вечера эта надежда была разбита и на этот раз окончательно. Японцы разделились на два отряда, правый и левый; правый шел впереди Русских, левый — несколько сзади. В 6 ч. правый отряд открыл меткий огонь по "Александру". Меткость стрельбы была достойна удивления, несмотря на дальность расстояния (6000 ярдов, или около 5 в.). Ничто не могло противостоять такой бомбардировке, поразительной по точности выполнения. Накренившись на правую сторону, "Александр ІІІ-й" вышел из строя, затем лег на бок, опрокинулся и затонул вскоре после 7 час. веч.
Следующим неизбежно должен был погибнуть обожженный и разбитый "Бородино". В 7 ч. 15 м. произошел страшный взрыв его порохового погреба. Броненосец перевернулся, не успев выйти из строя, и быстро пошел ко дну[293].
"Орел", вышедший вперед, чтобы обойти утопавший "Бородино", сделался следующей мишенью. Бомбардировка продолжалась 8 мин., но в этот короткий промежуток в "Орел" попало пятнадцать 12-дюймовых снарядов, т. е. по два снаряда в минуту. В адмиральской части броненосца вспыхнул пожар, пламя которого служило для японских наводчиков прекрасным прицелом, — тем более, что день быстро угасал, и для прицела надо было иметь что-нибудь более ясно видимое.
"Николай" круто повернул здесь к западу, и за ним в полном беспорядке последовали остальные суда эскадры[294]. Видя это, головной японский отряд, шедший далеко впереди Русских, склонился на восток и очистил в это время дорогу миноносной флотилии. Японские миноносцы в количестве около 100 штук надвигались на Русских с севера, востока и запада, "бросаясь вперед и назад, как стая собак", по словам одного Русского.
Описанием сражения между отрядами легких крейсеров обыкновенно пренебрегали, так как оно не имело никакого влияния на тактику или исход главной битвы. Но тем не менее о нем можно сказать следующее:
В начале битвы три японских отряда были посланы на юг для атаки Русских с тыла. Атака состоялась, и русские крейсеры и вспомогательные суда были рассеяны[295]. Около 5 ч. на помощь русским крейсерам пришли возвратившиеся с юга главные силы; и в это время некоторые японские крейсеры получили повреждения, причем больше всех пострадал крейсер "Kasagi" (американской постройки, 1898 г.). После 6 час. левый броненосный отряд Камимуры, настигавший Русских при последнем движении их с юга на север, открыл огонь по легким русским крейсерам; но ни один из них не был затоплен.
Много писалось об атаках японских миноносцев в ночь после этой битвы. Главный успех этих атак[296] объясняется тем, что команда русских судов, изнуренная дневной работой, должна была и тут держать вахту до самой поздней ночи. Мин было выпущено много, но появляющееся из трубы при выбрасывании мины пламя обнаруживало присутствие атакующего миноносца. При отбое атаки миноносцев, "Николай" направлялся в сторону показавшегося пламени из минной трубы, — маневр, целесообразность которого является еще вопросом. Ни в "Орла", ни в "Николая"
Состояние духа команды на японских броненосцах было прекрасное, но оно было еще лучше на миноносцах. Свет прожектора, брошенный на один из японских миноносцев, однажды обнаружил капитана, который, облокотясь на перила мостика, казалось, всецело было поглощен делом истребления большой сигары, которую он спокойно курил. Его судно было тут же потоплено… Что-бы выпустить мину, каждый миноносец приостанавливался, а затем он быстро удирал на всех парах, открыв огонь по мостику или другим менее защищенным местам атакованного корабля.
Русские миноносцы служили только для усугубления беспокойства команды на русских судах, и без того сильно измученной, т. к. было крайне трудно различить свои миноносцы от неприятельских. "Сисой" заметил ночью подозрительное судно и подал особый сигнал. Судно, которое оказалось японским миноносцем, искусно повторило этот сигнал; "Сисой" был введен в заблуждение, подпустил к себе миноносец на расстояние 100 ярдов и… получил пробоину в корму, о которой упоминалось выше.
Вечером 14 мая адмирал Того отдал приказ своему флоту — собраться на следующее утро к острову Ul-leung, далеко на север от места сражения первого дня. Это было исполнено; и образовалась вторая цепь, через которую остатки русского флота должны были снова прорываться, чтобы попасть во Владивосток. Не мудрено, что на другой день в 10 ч. 30 м. отряд Небогатова оказался окруженным неприятелем со всех сторон… Во главе отряда шел "Николай І-й", за ним следовали "Орел", "Апраксин", "Сенявин" и крейсер "Изумруд". День был чистый, ясный, идеальный для артиллерийской стрельбы. В 10 ч. 30 м. Японцы открыли по "Николаю" огонь с броненосного крейсера "Касуга", который находился на расстоянии 10.000 ярдов (ок. 8,5 верст). Первый снаряд дал перелет, второй — недолет, третий попал в дымовую трубу. Последовало, еще несколько ударов. Сопротивления не было… Четыре разбитых, оставшихся у русских судна стояли против двенадцати свежих, неповрежденных японских боевых судов. Одно из них теперь стреляло с такого расстояния, дать ответ на какое могло лишь одно орудие на всех Русских судах Балтийско-Цусимской эскадры, но и это орудие сослужило свою службу и давно уже смолкло. Русская команда была измучена, запас снарядов был уже на исходе. Что оставалось делать?… Небогатов приказал поднять флаг, возвещающий о сдаче. Может ли кто назвать такой поступок неразумным?
Так кончилась битва… Повторим же краткую историю гибели каждого из судов[298].
Броненосец "Князь Суворов", флагманский корабль адмирала Рожественского, приведен в совершенную негодность орудийным огнем; затонул 14 мая в 7 ч. 15 м. веч., вследствие орудийного огня и минных атак. Команды на нем было более 900 человек. Кроме адмирала и личного персонала его штаба, никто не спасся.
Броненосец "Александр ІІІ-й" приведен в негодность орудийным огнем и потоплен 14 мая окодо 7 час. веч. Команды на нем было 900 чел. Все погибли…
Броненосец "Бородино" затонул 14 мая в 7 ч. 20 м. веч. от орудийного огня и вызванного им взрыва порохового погреба. Команды было 900 человек. Известно о спасении одного. Когда судно опрокинулось, этот человек ощупью нашел выход через амбразуру своего орудия, вылез через нее, выплыл на поверхность и держался за обломки разбитого судна. Он был подобран Японцами и взят в плен. Опрокинутый броненосец некоторое время держался на поверхности воды килем кверху. Около 15 человек команды тоже выбрались еще наружу и отчаянно боролись с волнами. Полагают, что никто из них не был спасен. Следовавшие за броненосцем "Бородино" суда проходили мимо него, не останавливаясь…
Броненосец "Орел", жестоко пострадавший от орудийного огня сдался 15 мая соединенным силам противника.
Броненосец Ослябя" затонул 14 мая в 2 ч. 52 м. пополудни от орудийного огня.
Броненосец "Сисой Великий" был поврежден 14 мая орудийным огнем. Ночью получил минную пробоину. Был затоплен Русскими в открытом море. Команда открыла кингстоны и пересела в шлюпки.
Броненосец "Наварин" был поврежден орудийным огнем 14 мая; ночью был потоплен миноносцами.
Броненосец "Адмирал Нахимов" пострадал 14 мая от орудийного огня. Дальнейшие повреждения получил ночью от миноносцев. Продержался на воде до 10 ч. утра 15 мая и затем затонул.
Броненосец "Император Николай І-й" пострадал 14 мая от орудийного огня; от того же огня получил дальнейшие повреждения утром 15 мая, перед сдачей соединенному флоту Японцев.
Броненосец береговой обороны "Сенявин" поврежден орудийным огнем. Сдался 15 мая. Личный состав весь уцелел…
Броненосец берег. обор. "Апраксин" поврежден орудийным огнем. Сдался 15 мая.
Броненосец "Ушаков" потоплен вечером 15 мая орудийным огнем крейсеров "Ивате" и "Якумо", когда не пожелал им сдаться.
Крейсер "Дмитрий Донской" поврежден орудийным огнем 14 мая. Выдержал преследование и битву с отрядом легких крейсеров, ушел от них и был потоплен Русскими утром 16 мая. Команда была высажена на остров и подобрана Японцами.
Крейсеры "Олег", "Аврора" и "Жемчуг" повреждены орудийным огнем японских крейсеров 14 мая. Скрылись в Манилле, где и были задержаны до окончания войны[299].
Крейсер "Светлана" затонул в полдень 15 мая от орудийного огня японских крейсеров "Отава" и "Нийтака".
Крейсер "Изумруд" удрал от Японцев 15 мая во время сдачи отряда, но наскочил на камень и потерпел аварию близ Владивостока.
Крейсер "Алмаз" дошел до Владивостока.
Знание артиллерии и тактики всегда будет решающим фактором в морских сражениях между одинаковыми силами. Настоящий случай не составляет исключения. Но Японцы на своей стороне имели громадное преимущество в этом.
За свою артиллерийскую подготовку Японцы заслуживают самой высокой похвалы, в особенности, если вспомнить, как еще сравнительно плохо действовала их артиллерия 28 июля 1904 г. в бою с нашей Артурской эскадрой. Но после этого ими были употреблены все усилия на приведение их артиллерии в состояние совершенства: сколько было у них практических учений, и как регулярно японские морские артиллеристы, вне своего служебного времени, отправлялись в артиллерийскую школу на суше для получения там инструкций! Стрельба в цель производилась у них в последний раз всего за два дня до битвы 14 мая. Каждое изобретение, известное в области артиллерийской науки, у них было применено и притом успешно. В течение первого дня битвы броненосец "Орел" получил 42 удара 12-дюймовыми снарядами и более 100 ударов 6-и 8-дюймовыми. "Суворов" должен был получить свыше 100 ударов одними 12-дюймовыми снарядами. При самом умеренном подсчете оказывается, что Японцы дали около 20 % попаданий. Имея в виду среднюю дальность боя в 5000 ярдов (ок. 4,5 в.) и туманное состояние атмосферы, нельзя не признать, что эта цифра достаточно выразительна.
С другой стороны, теперь это не подлежит сомнению, Японцы понесли весьма небольшой ущерб. Броненосец "Миказа" получил только 4 удара. На его палубе один английский капитан провел все время битвы, сидя в кресле, и остался невредим. При этом нужно помнить, что первый сигнал Рожественского был приказом — сосредоточить весь огонь русского флота на броненосце "Миказа". Другие японские суда получили еще меньше ударов.
У Русских совершенно отсутствовала артиллерийская подготовка. Во время стоянки флота у Мадагаскара практической стрельбой занимались только 2 раза, расстояние было взято небольшое, расход снарядов был скудный, и результаты получались неудовлетворительные. В другой раз отделили от флота и послали в открытое море один крейсер с целью испытать дальномеры; один из них показывал расстояние 8000 ярдов, а другой — 12000 ярдов, т. е. разница в 4000 ярдов.; а Японцы в бою при расстоянии в 5000 ярд. с первого же выстрела делали иногда ошибку только в 150 ярдов[300].
Если тяжелая артиллерия русского флота ничуть не деморализовала Японцев, то как раз обратное надо сказать о действии японских снарядов на Русских. Осколки японских снарядов залетали в дула орудий, которые разрывало от этого при следующих же выстрелах. От взрыва снарядов на палубах русских кораблей поднималась клубами угольная пыль и мешала видеть. Падающие близ судна снаряды, разрываясь, обдавали его массою брызг и делали некоторое время невозможным пользование оптическими трубами… Один русский офицер, как нам известно, скомандовал в машинное отделение — "открыть огонь", а батарее дал сигнал — "полным ходом".
Но одной хорошей артиллерийской подготовки еще мало, с нею одной нельзя выиграть сражения. Адмирал Джон Фишер (Fisher) сказал: "человек у орудия — великий фактор; но как бы велик он ни был, его значение пропадает сразу, если над ним нет адмирала, который в должный момент дает ему указания, какие следует". Тактика Японцев была изумительна; все их построения, эволюции делались с правильностью часового механизма и выполнялись быстро. Только одно японское судно было выведено из строя, и не было с японскими судами ни одного случая таких повреждений, которые заставили бы их уменьшить свою скорость. Все маневры исполнялись по сигналам флагами; и они, вероятно, передавались бы не так успешно, если бы стрельба Русских имела надлежащую меткость.
Что же касается тактики у Русских, то таковая отсутствовала. Адм. Рожественский был ранен в начале битвы и находился в бессознательном состоянии. Ho если бы даже он и сохранил свою работоспособность, нет оснований думать, что он мог бы оказаться даровитым флотоводцем. Первые практические учения всей его эскадры происходили почти накануне битвы. Он не имел никакого военного совета; и если был у него какой-нибудь план действия, то таковой остался неизвестным даже для командующих отдельными отрядами эскадры. Во время всей битвы Рожественский дал только два сигнала, о которых мы уже упоминали выше.
О том, что сделал бы на его месте Небогатов, можно только гадать. Он не пользовался доверием Рожественского и на флагманском судне был всего один раз в Камранской бухте в продолжение нескольких минут. Так как "Суворов" в бою продолжал находиться у всех на виду с развевающимся на нем флагом почти до 5 ч. дня 14 мая, Небогатов, даже при всем его желании, не мог, конечно, принять на себя управление флотом. После же того, как командование перешло к Небогатому, противник не топил уже больше головных судов его отряда. Но и это, может быть, не зависело ли скорее от командиров этих передовых судов?
Невольно напрашивается вопрос: был ли, действительно, хоть один человек, подходящий для командования русским военным флотом? Я знаю, на это каждый Русский сейчас же ответит; "Ах, если бы адмирал Макаров был там!"… Да; но это, ведь, имя человека, которого нет уже в живых"…
О последних минутах боя при наступлении темноты в письме одного из наших товарищей, которое было доставлено мне только перед 2-м изданием книги, содержатся следующие строки:
"С заходом солнца, на севере от "Олега" выступило несколько групп японских миноносцев. Пробовали в них стрелять, но безуспешно; они были слишком далеко от нас. Для истребления их могли бы отделиться три крейсера, которые стояли без дела на левом траверсе у "Олега". К адмиралу Энквисту обращена была просьба — отдать приказ этим судам пойти в атаку; но у него на этот случай не было никаких инструкций от Рожественского, а сам он…. ничего не решился сделать. Японские миноносцы постояли немного и расползлись… С наступлением темноты у нас началась невообразимая безалаберщина. Каждый шел куда заблагорассудится. В темноте не могли отличить своих от чужих. Беспрестанно меняли курс: то шли на юг, то поворачивали на север, то склонялись к северо-западу, то сразу бросались на восток… В конце концов так запутались, что решительно не знали своего места. Мы шли страшно быстро; и японские миноносцы, пытавшиеся взорвать нас, терпели неудачи: волна отклоняла мину, и она не достигала борта. Атаки были многочисленны; на мостике слышали прямо что-то вроде ружейной трескотни, а это миноноски выпускали свои мины… Отражать орудиями эти атаки крейсера не имели возможности: все прожекторы у них были подбиты, а главное боялись выпалить по своим миноносцам. Поэтому решено было — не стрелять и беспрестанно менять курс, лететь на всех парах… Крейсера кружились на месте, примерно, до 9 1/2 ч. вечера; все старались прорваться на север; пять или шесть раз были у них попытки прорваться, но каждый раз они встречали на своем пути массу огней и не решались к ним подходить: и Японцы, и наши свободно могли расстрелять их. Во время дневного боя с крейсерами не было ничего подобного, бой шел тогда вдали от них. А тут нас обуял прямо ужас. Видишь вдали со всех сторон огни, прожекторы, слышишь гром пушек и не знаешь, кто это, — свои или чужие. Видишь совсем близко нападающие миноносцы и не можешь от них защищаться.
Кружение сильно способствовало, конечно, усилению этого ощущения. Пойдешь на мостик, на вопрос "куда идем" там отвечают "на север"; через 10 мин. получаешь ответ "на юг" и т. д.; и все летим на полных парах. От жары и усталости кочегары падали в обморок. Приходилось хлопотать о новой смене; с трудом получалось разрешение; приходилось разыскивать кочегаров по снарядным погребам, где они помогали в бою при подаче снарядов.
Слишком пунктуально защищая собой транспорты, "Олег" еще засветло получил от японского бронированного отряда массу снарядов, едва не погубивших этот крейсер. К тому же в бою у него обнаружилась серьезная неисправность в машине, a именно — заметная утечка свежего, рабочего пара в ту "рубашку", которая окружает паровой цилиндр; это обстоятельство заметно уменьшало ему ход. Но главные повреждения "Олег" получил тогда именно, когда, по приказанию Энквиста, наши крейсера, защищая собой транспорты, вздумали было прогуляться вдоль бронированного японского отряда. Эта затея длилась не более 5-10 мин., но и этого было достаточно; за это время "Олег", шедший под адмиральским флагом успел получить в одно место, в нос, до десяти снарядов; начался пожар, образовался крен на правый борт до 15 градусов; удалось уйти из-под расстрела "Ниссина" и "Касуги", только дав самый полный ход… С японскими крейсерами одной с ним силы "Олег" в дневном бою сражался в течение нескольких часов, а тут под вечер на 5-10 мин. только он показался неосторожно "Касуге" и за это самое так пострадал, что придется стоять ему в ремонте месяца четыре; да и то еще спасибо командиру за его находчивость, а то и вовсе загубила бы крейсер неосторожность адмирала… He имея возможности прорваться на север и уходя в темноте на юг, "Олег" с его бортами, развороченными "Касугой", мог идти, только благодаря счастливой случайности, а именно удивительному затишью, наступившему после боя. По зеркальной поверхности моря крейсер скользил 16–17 узловым ходом. Воду, которая заливалась в пробоины, имевшие площадь до 40 квадр. фут., можно было выкачивать из этих отделений только ручными насосами и с большим трудом"…
"Придя в Манилу и разоружившись, "Олег" начал ремонтировать свою машину и ее паровой цилиндр. Соединение цилиндра с его рубашкой оказалось неплотным; через эту неплотность и совершалась утечка пара. Когда ремонт цилиндра был закончен, начали испытывать плотность ремонтированного соединения гидравлическим давлением; но едва успели произвести давление до 25 фунтов, как внешняя оболочка цилиндра вверху его дала продольную трещину в 12 дюйм. длиной, а на верхнем флянце получилась радиальная трещина до 3 миллиметров шириною"…
"Очень горько и обидно было, пишет товарищ, читать в "Нов. Bp." статью Кладо, в которой он обвиняет Энквиста в уходе от эскадры еще засветло. Как это объяснено уже выше, это обвинение
Чтобы покончить с описанием Цусимского боя, мне остается дополнить его еще несколькими эпизодами, касающимися главным образом сдачи Рожественского и Небогатова Японцам.
По собственной инициативе, к жалким остаткам "Суворова" подходит,
Под огнем неприятеля, около 5 час. вечера, серьезно раненого Рожественского с большими трудностями удалось передать на миноносец "Буйный". Вместе с адмиралом пересел туда же и весь его штаб[301]… Картина его передачи была обрисована самим адмиралом в его речи на суде (в июне 1906 г.) в следующих словах:
"Суворов"
По приказанию начальника штаба, капитана І-го ранга Колонга, тоже уезжавшего на миноносце "Буйный" вместе с адмиралом, был поднят сигнал: — "
Как только миноносец "Буйный" принял на себя Рожественского с его штабом, он получил от японского снаряда пробоину в носовую часть; но это не помешало ему выйти из сферы неприятельского огня и быстро скрыться.
Утром 15 мая в распоряжении Небогатова было уже только два миноносца, четыре старых полуразбитых броненосца и остатки разбитого "Орла". Команда на судах была неимоверно утомлена и морально, и физически: перед боем шли бесконечные погрузки угля, материалов, провизии; но это не избавляло команду от бессонных ночных вахт: 13 мая учились маневрировать; с раннего утра весь день 14 мая прошел в волнении, в крайне напряженной работе, без проблеска надежды на счастливый исход боя, в чаду от постоянных пожаров, в убийственном дыму от разрывных японских снарядов, с запекшимися губами, с мучительной, ни чем неутолимой жаждой; — после захода солнца шло непрерывное отбивание отчаянных минных атак; тревожная ночь с 14 на 15 мая, когда каждая минута грозила им смертью, была опять без сна, без минуты роздыха… Утром 15 мая большинство людей у Небогатова было в таком состоянии, что они в изнеможении от угара и удушья валились на ходу, не могли даже и двигаться[302].
И вот при таких-то условиях около 10 час. утра Небогатов увидал свой мизерный, измученный отряд окруженным грозной эскадрой адмирала Того из 28 самых сильных судов, готовых вступить опять в бой…
"Апраскин" и "Сенявин", подбитые, обессиленные, сильно отстали, следуя за головой отряда; от прежней боевой мощи броненосца "Орел" после сражения 14 мая остались одни только воспоминания; и длительного сопротивления он оказать не мог. Большинство команды было решительно не способно к какой-либо осмысленной работе, быстро не могло бы выполнить даже и потопления судов, — тем более, что и всей-то работы для японской эскадры над расстрелом нашего отряда едва ли хватило бы и на полчаса. Щадя своих людей, измученных всей предшествовавшей этому непосильной работой, под начавшимся уже расстрелом Небогатов со своим отрядом сдался в плен Японцам, не приняв последнего боя… Спасены были им от верной гибели около 2000 человек[303]. Сдались: "Николай І-й", два миноносца и донельзя избитые[304] "Орел", "Апраксин" и "Сенявин".
В бою 14 мая около 5 ч. дня командир "Николая" был ранен в висок. Его обязанности в дальнейшем пришлось исполнять Небогатову самому. К вечеру этот броненосец имел уже две серьезные пробоины; одно 12-дюймовое орудие было у него испорчено; фугасных снарядов совсем не было. "Орел" в бою 14 мая был избит до крайней степени; командир судна был уже убит; из 30 офицеров на корабле в живых осталось только шесть; старший офицер возбуждал даже вопрос, не затопить ли лучше броненосец в виду полной неспособности его к бою; ствол одного из 12-дюймовых орудий у него был
Вскоре после боя было помещено в лондонских газетах письмо одного из японских офицеров из Майдзуру, куда был приведен "Орел". Он писал тогда: "Мы сами были испуганы, когда увидали результаты нашей стрельбы. На корабль почти невозможно было войти. На каждом шагу можно было провалиться в настоящую пропасть. Ha палубе не осталось сплошного, целого, нетронутого снарядами пространства более 4 квадр. сантиметров подряд. Все было избито, исковеркано; всюду обломки железа, труб, орудий. Потребовалось 4 дня упорной работы, чтобы сделать возможным свободный вход внутрь корабля" (см. "Нов. Bp.", 1905, № 10.544). Из всего состава строевых офицеров на броненосце осталось к утру 15 мая только
В брошюре А. Затертого, матроса с броненосца "Орел", на стр. 53–54 по поводу этого напечатано следующее:
"Наш броненосец имел страшный вид. Всюду бросались в глаза ужасающие следы артиллерийского огня. Палубы, борта, пушки, дымовые трубы, мачты, ходовые рубки, — все, положительно все было разбито, исковеркано, искрошено, расшатано, исцарапано, согнуто. Все шлюпки оказались сожженными; от них остались только обгорелые головешки. Миноноски, на которых Рожественский мечтал сразиться с Японцами, совершенно развалились; железная обшивка на них, сдернутая и свернутая, висела жалкими лохмотьями, а изнутри выглядывали поломанные части разбитых машин. Элеваторы для подачи снарядов в башни были проломлены; стальные тросы в них были перебиты, вследствие этого электрические подъемники не могли уже больше подавать снаряды. Все снасти оборвало так, что не было возможности поднять сигнала. Мостики покоробило до неузнаваемости. Трапы снесло или свернуло винтом. Весь нос корабля разворотило так, что хоть въезжай на тройке. Некоторые пробоины были величиной больше квадратной сажени. Всех пробоин, и крупных и мелких, было на "Орле" более трехсот. На сплошь продырявленных палубах валялись куски железа, обрывки снастей, обгорелые лоскуты коек, обломки от приборов, разметанный уголь, сплавленные осколки роковых неприятельских бомб… А среди всего этого валялись изуродованные, растерзанные трупы людей, прокопченные, обгорелые… И куда ни взглянешь, все тот же бесформенный хаос. Не верилось, что все это могло быть делом японских бомб. Думалось, что здесь свирепствовали и все разрушали какие-то неземные, стихийные силы. Уцелевшие от боя, покрытые копотью и грязью, изнуренные непосильной работой матросы молча и с болью в душе бесцельно бродили по кораблю взад и вперед, уныло понуря голову и как бы соображая, какие еще новые бедствия может принести им с собой новый начавшийся день, 15 мая"…
На "Сенявине" 15-го мая утром некоторые орудия были в таком состоянии, что стволы у них оказались насквозь простреленными Японцами, и через сделанные таким образом отверстия можно было видеть свет через всю толщу ствола…[305]
"Апраксин" имел поврежденной свою кормовую башню. Гребные суда у всех кораблей были избиты и попорчены; уцелевшие из них спустить под огнем неприятеля было немыслимо; других спасательных средств никаких; койки заранее были употреблены для устройства блиндажей и для защиты наиболее уязвимых частей корабля.
В 10 ч. 30 м. "Касуга" начал обстреливать "Николая" с расстояния около девяти верст. За дальностью расстояния "Николай" отвечать не мог и обратился, след., просто в мишень для вражеских снарядов. Попадание началось с 3-го же выстрела: пробило уже борт у ватерлинии на носу, вода затопила отделение динамо, электричество погасло, доступ к боевому погребу был прекращен[306]. Спасение людей с корабля было уже неосуществимо, боевое сопротивление и одному "Касуге" было бы бесцельно и повело бы только к гибели офицеров и команды, а тут была налицо вся эскадра адмирала Того, свежая и сильная…
Небогатов сдался…[307]
В свое оправдание он говорит следующее:
"С точки зрения моих судей, приговоривших меня к позорному наказанию[308], я должен был бы взорвать суда в открытом море и обратить 2000 матросов в окровавленные клочья; я должен был бы открыть кингстоны и утопить 2000 человек в течение нескольких минут. Во имя чего?.. Во имя чести Андреевского флага! Но, ведь, этот флаг является символом той России, которая, в проникновенном сознании обязанностей великой страны, бережет достоинство и жизнь своих сынов, а не посылает людей на смерть на старых кораблях для того, чтобы скрыть и утопить в море свое нравственное банкротство и хищение, свое бездарное служение, ошибки, умственную слепоту и мрак неведения элементарнейших начал морского дела. Для представителей такой Россин я не имел права топить людей"…
Из отряда Небогатова не сдался добровольно один только броненосец "Адмирал Ушаков"; на предложение сдаться он геройски отвечал выстрелами, которые заставили японские крейсеры отойти дальше и только издали начать его бомбардировку. В конце концов "Ушаков" без особого труда был потоплен Японцами, не нанеся им никакого существенного вреда.
Светлым пятном на этом безотрадном фоне поражений является также геройский подвиг крейсера "Дмитрий Донской". С наступлением темноты наш отряд крейсеров под командой Энквиста решил отделиться от нашей эскадры и прорваться на юг. "Донской" должен был следовать за ними; но, как тихоход, он не мог этого выполнить и скоро отстал. Тогда он решил один, самостоятельно, идти во Владивосток; идя ночью со всеми предосторожностями, крейсер благополучно миновал Цусиму. Утром он нагнал наш миноносец "Буйный" с испорченной машиной, снял с него экипаж, а само судно расстрелял. Идя далее "Донской" встретил другой миноносец. Это был "Бедовый"; на него под утро с "Буйного" перевели адмирала, его штаб и остатки команды, подобранной с "Ослябя" и сильно обременявшей миноносец. Встречей с "Донским" штаб прекрасно для себя воспользовался: с крейсера взяли уголь, а ему сдали весь "лишний груз", команду с "Ослябя". Эти долгие задержки в пути сделали то, что японская погоня, высланная за "Донским" к вечеру 15 мая его настигла. Это были шесть легких японских крейсеров и 4 миноносца. В течение полутора часов "Донской" удачно отбивался от неприятельских крейсеров, сделал всем им пожары и заставил их отойти. Они отошли… И это было его счастьем, п. ч. к этому времени снаряды за два дня боя у него были почти все уже израсходованы, a главное — комендоры были все перебиты… Подступившие к "Донскому" японские миноносцы все дали промах и тоже отошли. Надо было продолжать путь; но до Владивостока такому тихоходу оставалось идти с возможными случайностями не менее суток. Машины и котлы на крейсере были в исправности; но без артиллерии нечем было бы отбиваться от дальнейшей погони, которую надо было ожидать непременно. Решили пристать к ближайшему острову, перевести на него всех людей, а крейсер потопить. До рассвета все это было сделано; но только потопить этот старый и заслуженный корабль оказалось не так легко: корпус крейсера очень медленно погружался, не перевертываясь… Когда вслед за этим пришла японская погоня, ей можно было взять в плен только людей…
Задержав "Донского" на несколько часов на месте перегрузки, обессилив его погрузкой на него команды и отнятием у него угля и оставив его в критическом положении в ожидании с минуты на минуты погони за ним, миноносец "Бедовий", увозивший адмирала с его штабом, сам ушел очень недалеко. Спутником "Бедового" был миноносец "Грозный". В погоне за ними обоими Японцы выслали два своих миноносца. Предстояло вступить в бой. С "Бедового" был отдан "Грозному" приказ — идти во Владивосток, что тот и сделал, прибавив хода. Японские миноносцы после этого также отделились один от другого. Один из них погнался за "Грозным" и вступил с ним в бой; примерно через два часа от начала боя "Грозный" потопил его, сам пошел во Владивосток и счастливо достиг его. А все начальство на "Бедовом" как это выяснилось на суде (в июне 1906 г.), заранее
Из крейсеров также геройски погибла "Светлана", самый престарелый из наших легких крейсеров. Этот полу-крейсер, полу-яхта, один из капризов нашего несчастного судостроения, получил подводную пробоину в носовой части еще днем 14 мая и лишился из-за этого хода; перед закатом солнца он долго кружился беспомощно на одном месте, но все-таки самостоятельно справился со своей аварией; с наступлением сумерек он ни за кем поспеть не мог, ни за крейсерами, уходившими на юг, ни за отрядом Небогатова, продвигавшимся на север. Что было со "Светланой" ночью, остается неизвестным; утром этот крейсер оказался… в одиночестве идущим во Владивосток; два японских крейсера нашли и добили "Светлану", и она погибла с честью, все время продолжая отбиваться от неприятеля и не спуская своего флага…
Для 2-го издания книги от наших товарищей были получены еще следующие добавления к этому месту текста:
"К крейсеру "Олег", на котором до его повреждения в бою, держал свой флаг адмирал Эвквист, был прикомандирован миноносец "Блестящий"; все время в бою он держался у борта "Олега", за исключением разве того только промежутка времени, когда он отходил для вылавливания из воды погибавшей команды с броненосца "Ослябя", и когда ему на время пришлось выйти из строя, благодаря полученным им самим двум пробоинам в носовую часть и носовую кочегарню. Носовое отделение миноносца было затоплено в 1–2 минуты, а кочегарное затапливалось медленно, так что являлась возможность откачивать оттуда воду при помощи электрической помпы и двух брандспойтов. Когда крейсера Энквиста по окончании дневного боя пошли на юг (с адмиралом на "Авроре") вместе с ними ушел тогда и миноносец "Блестящий", а ночью его догнал прикомандированный к нему миноносец "Бодрый". При большом ходе волна затапливала почти половину "Блестящего", из-за этого миноносцу нельзя было развивать более 13–14 узлов хода; а крейсера, идя полным ходом, скрылись от него очень быстро, не заботясь о его судьбе… Догнав весьма серьезно раненый миноносец "Блестящий", который безуспешно боролся с заливавшей его волной, "Бодрый" оказал ему помощь, снял с него всю команду и затем самостоятельно продолжал курс на юг, намереваясь попасть в Шанхай. К несчастью мичман, исполнявший на "Бодром" обязанности штурмана, дал миноносцу совершенно неправильный курс; и "Бодрый" удаляясь от Шанхая в сторону, сделал миль сто лишних и почти на столько же миль не дошел до своей цели, истратив весь свой последний запас угля… После этого "Бодрый" остался в открытом море, ожидая какой-нибудь случайной встречи… Мудрено однако было ждать этой встречи, очутившись около широкой (до 20 саж.) банки, которая тянулась почти вплоть до пустынного берега. Сделали наблюдения над береговыми течениями и отчасти использовали их, продвинувшись миль на 30 ближе к цели. Пробовали ставить паруса, сделанные из тентов, но безуспешно… В таких занятиях прошло времени около недели. Истощались уже запасы пресной воды и провизии; их оставалось не более как дня на три… Наконец однажды ночью в виду "Бодрого" случайно проходил небольшой английский пассажирский пароход, который по сигналу с миноносца и подошел к нему для оказания помощи. Миноносец был взят на буксир и приведен в Шанхай, а его команда была спасена от угрожавшей ей голодной смерти"…
"В это время крейсеры Энквиста были уже в тихой пристани Манилы. Проходя мимо Шанхая, они обогнали буксирный пароход "Свирь"; он принял на себя команду с расстрелянного в дневном бою крейсера "Урал", затем удачно выпутался из боевого кольца и ушел на юг. По приказу Энквиста "Свирь" должна была приблизиться к флагманскому кораблю отряда. С мостика сам адмирал в рупор спрашивал: "Где наша эскадра, и что с ней?"… На "Свири" среди других офицеров был также и Ширинский-Шахматов, старший офицер с крейсера "Урал"; он и ответил Энквисту: — "Вам, Ваше Превосходительство лучше знать, где наша эскадра"… Получив такой ответ, адмирал пошел на юг, в полной уверенности, что, рано или поздно, а уж непременно и от других он узнает, где наша эскадра"…
Из всей нашей Цусимской эскадры достигли Владивостока только небольшая яхта-крейсер[309] "Алмаз" и два миноносца — "Грозный" и "Бравый". В нейтральных портах укрылись три, пострадавших в бою, крейсера ("Олег", "Аврора", "Жемчуг"), один миноносец и несколько транспортов.
Добивание остатков Балт. — Цусимской эскадры было закончено Японцами 15 мая, а подбирание ими случайно уцелевших людей с нее, окоченевших, голодных и беспомощных, которых прибивало к японским берегам на утлых обломках нашего флота, продолжалось и в течение следующего дня.
Бой закончился… Его результат никогда не снился даже и победителю. Наше поражение оказалось беспримерным в истории и по его позорности, и по его полноте.
Одна часть сражавшихся с нашей стороны за свое невольное участие в этом бою заплатила своей жизнью, своей кровью, а другая, в качестве "позорно сдавшихся", обречена была на тяжкие моральные муки, унижения и материальные лишения…
Бой выяснил, что неосведомленность наша по всем вопросам, касающимся морских сил врага, была прямо чудовищной, и что Цусимский разгром — это результат нашей технической отсталости и заносчивости, технической неумелости, нерадивости. Ужасны подробности этого поражения… И не хотелось бы думать, говорить и писать о них… Но следует и думать, и говорить, и писать. Это нужно для того, чтобы скорбные результаты всей этой прискорбной морской войны не пропали без пользы для будущего.
"Все служебное дело во флоте сводилось к одному принципу: "Не возражай старшему". Пускай на глазах твоих происходит кража, пускай начальник обнаруживает трусость или непонимание, или забвение чести, пускай гибнет Родина; — молчи, в ты будешь "честный" служака; ты своевременно получишь 20-го числа то жалованье, которое, по словам адмирала Небогатова, накладывает на получателя лишь одно требование: "Не рассуждать".
Остается дополнить все вышеприведенные данные краткой передачей того, что дал русскому обществу разбор дела Небогатова на суде. В приложении к № 11 "Морского Сборника" за 1907 г. помещен подробный "
22 ноября 1906 г. в особом присутствии военно-морского суда кронштадтского порта слушалось дело "о сдаче неприятелю эскадры в Японском море 15 мая 1905 г." Приведем сначала краткие данные обвинительного акта.
15 мая 1905 г., около 10 ч. утра, броненосцы "Николай I", "Орел", "Апраксин" и "Сенявин", будучи настигнуты в Японском море, близ Корейского пролива, японской эскадрой, без боя спустили перед неприятелем флаг и были отведены в плен. При производстве по этому делу предварительного следствия выяснилось, что сдача наших судов произошла так:
14 мая, около 6 ч. вечера, миноносец "Буйный", принявший тяжелораненого адм. Рожественского, поднял снгнал: "
Квартирмейстер Туров и матрос Киреев удостоверили, что на совещании этом первым высказался за сдачу командир. Большинство офицеров, по словам врача Виттенбурга и квартирмейстера Родионова, молчало, и только немногие, и в том числе мичман Волковицкий и прапорщики Шамие и Балкашин, стояли за бой или уничтожение броненосца. Длилось совещание недолго. Японцы открыли по флагманскому кораблю огонь и заставили всех разойтись по местам. Сигнал о сдаче, набранный, по свидетельству кондуктора Гаврилова, флаг-кап. Кроссом и лейт. Глазовым, был поднят еще до созыва офицеров после первого предварительного совещания адмирала с командиром и чинами штаба. Открыв огонь, неприятель продолжал сближаться. Сигнальщик Максимов говорит, что первые выстрелы были произведены Японцами с расстояния около 60 кабельт., а последние — с 25 кабельт. На выстрелы адмирал приказал не отвечать. Лейт. Жаринцев, по возвращении с совещания, распорядился поэтому повернуть орудия в сторону, противоположную неприятелю, а лейт. Северин приказал сигнальщику Богоненко просемафорить "Орлу", что "Николай I" окружен неприятелем и сдается. Невзирая на поднятый сигнал и белый флаг, Японцы не прекращали стрельбы. В течение каких-нибудь 10 мин. броненосец получил до 6 пробоин. Адмирал, по свидетельству сигнальщиков Степанова, Киреева и Терентьева, распорядился тогда поднять японский флаг. Стеньговые и кормовой флаги были, по свидетельству кондуктора Гаврилова, спущены ранее, при первом же неприятельском выстреле. Весть о сдаче быстро разнеслась по броненосцу и произвела удручающее впечатление. По словам санитара Завеева, вся почти команда негодовала. Нижние чины и офицеры плакали. Многие требовали затопления или взрыва броненосца. Находились на это дело и охотники, но старший офицер, кап. Ведерников, возражавший сначала против сдачи, доказывал, что раз японский флаг поднят, что-либо предпринимать уже поздно.
Говорили офицеры и о затоплении, и о взрыве, но от слов к делу никто не переходил. Машинист Петров, узнав о сдаче, хотел было открыть кингстоны, но старший инженер-мех. Хватов закричал на него и выгнал на верхнюю палубу. В машине хотели взорвать цилиндры; Хватов остановил это распоряжение, а младшие механики Дмитраш и Бекман запретили машинной команде портить др. имущество. Командир, по свидетельству матроса Осипова, приказал позвать к себе ревизора, мичмана Четверухина, и поручил тому раздать офицерам судовые деньги. Адм. собрал затем команду и обратился к ней с речью, в которой высказал, что он решился на сдачу ради спасения свыше 2,000 молодых жизней. По свидетельству матросов Шевченко, Сипайлова, Пестова и Дюка, часть команды была сдачей довольна и одобряла действия адмирала. Около 11 час. к борту "Николая I" подошел неприятельский миноносец, который пригласил адмирала со штабом на японский флагманский корабль "Миказа", а на "Николае I" оставил стражу. Адм. Того спросил адм. Небогатова, на каких условиях сдается эскадра, на что адмирал Небогатов ответил, что никаких условий он ставить не может, но хотел бы, чтоб офицерам и нижним чинам было сохранено их имущество, и чтоб офицерам было разрешено на честное слово возвратиться в Россию. Адм. Того, со своей стороны, потребовал, чтобы суда с момента сдачи порче не подвергались, и предложил адм. Небогатову собрать на "Николае I" командиров и объявить им об условиях сдачи. Возвратившись на свой корабль, адмирал потребовал к себе командиров и протеста с их стороны не встретил. Часть офицеров и команды была затем свезена на японский корабль "Фуджи". Среди оставшихся на "Николае I" произошла полная деморализация; команда перепилась…
Чтение обвинительного акта тянулось три часа.
На вопрос о виновности, Небогатов и все остальные штаб- и обер-офицеры виновными себя не признали. Лейтенант Шишко I и мичман Кульнев признали себя виновными в том, что не оказали открытого сопротивления предложению о сдаче.
После опроса подсудимых приступили к оглашению показаний не явившихся свидетелей. Показания крайне разноречивы и вызвали протесты обвиняемых.
Из числа 198 свидетелей нижних чинов матросов явилось всего только 10. Главные свидетели, высшие представители морской бюрократии, не были вызваны ввиду отказа суда.
Во второй день суда, по соблюдении ряда формальностей, суд приступил к слушанью объяснений адмирала Небогатова, которое и составляет важнейший момент всего процесса. Объяснение адмирала сводится к следующему:
"Николай I" начал бой, занимая девятое место в строю. Через 3/4 часа, по выбытии из строя броненосца "Ослябя", его отряд занял место второго военного отряда. Броненосец "Николай І" очутился пятым в строю, a по выбытии "Суворова" из строя, броненосец этот очутился четвертым; еще через час, по выбытии "Александра III", оказался третьим в строю и последнюю четверть часа боя, после гибели броненосца "Бородино", сражался уже вторым и окончил дневное сражение, заняв место головного, поставив за собой броненосец "Орел" и два минных крейсера. Атаку неприятеля отбивал, будучи во главе отряда. Утром, около 10 часов, отряд оказался окруженным со всех сторон всем неприятельским флотом, участвовавшим в сражении накануне, в числе 28 судов, не считая миноносцев, причем неприятель держался на расстоянии, недосягаемом для орудий броненосца "Николай I", а малочисленная крупная артиллерия броненосцев "Орел", "Апраксин" и "Сенявин" отчасти уже искалеченных в бою накануне, хотя и могла бы добросить свои оставшиеся снаряды, но недоброкачественность их и плохая стрельба с нашей стороны, что ясно показал бой накануне, несомненно, не нанесла бы никакого вреда неприятелю, между тем, как тот в какие-нибудь четверть часа, без всякого сомнения, уничтожил бы не только все суда отряда, но и весь личный состав его. Одним словом, отряд находился в условиях, предусмотренных законом в ст. 354 морск. уст., которая при данных обстоятельствах предписывает употребить все возможные средства для спасения команды вплоть до сдачи судов. Основываясь на этой статье и не имея решительно никаких средств для исполнения требований закона спасти команду без сдачи, Небогатов решился на сдачу судов, считая в то же время, что никакой — ни Божеский, ни человеческий закон не разрешают отнимать жизнь, дарованную законодателем, и при том без всякой пользы для России".
При классификации подсудимых по степени их виновности, при определении — кто только не нашел в себе мужества ослушаться воли начальства, а кто активно содействовал акту сдачи, путем ли убеждения, или действием семафора или поднятием флага, важным материалом служили показания матросов, нижних чинов. Свидетель Мицевич показал следующее: "Когда увидели неприятельские суда, сперва около 11 штук, Небогатов сказал: "не сдамся им", а потом, когда их подошло 28 кораблей, все в полном порядке, адмирал сказал: "мне за 60 лет, мне осталось жить всего 2–3 года, а вас, молодых, мне жалко. Так, вот, как вы думаете: если примем бой, все погибнем, а если я сдамся, все будут спасены. В ответе буду только я. Весь позор падет на мою голову". Команда ничего не сказала. На судне было такое мнение, что командир "Николая I", капитан 1-го ранга Смирнов, был за сдачу. Когда команду после сдачи посадили на японское судно "Шикишима", все стали с любопытством смотреть, какие повреждения успела нанести этому судну наша артиллерия; оказалось — почти никаких. Судно было чистенькое, как будто вышло на парад. Палуба была вымыта так, как у нас и в мирное не бывает. На пушках краска даже не потрескалась, a у нас пушки были заржавелые. Словом, больно было смотреть, до чего у них все в порядке, a у нас нет. Конечно, если бы мы и думали сопротивляться, Японцы потопили бы нас шутя. В это время Японцы позволяли команде еще расхаживать по судну, но потом они стали запирать нас"… Свидетель Шевченко идет дальше. Он рисует момент, предшествовавший сдаче так, что Небогатов вовсе не решал вопроса о сдаче, но, собрав команду и изложив положение дела, спросил мнения: хотят ли сражаться или предпочитают сдачу, не скрыв, что сражение — значит гибель всех. Команда нашла, что всего правильнее будет сдаться. После этого адмирал велел поднять флаг о сдаче. Все же Японцы продолжали некоторое время стрелять. Прекратилась стрельба лишь тогда, когда подняли японский флаг по международному своду.
Из допроса свидетелей выяснилось, что на броненосцах отряда Небогатова орудия были старые, образца 77 года, спасательных средств было мало, шлюпки были разбиты, и единственно, чего было достаточно, это патронов для ружей и пулеметов.
По вопросу о самой сдаче свидетели показывают вообще сходно. Но один свидетель очень оригинален: на вопрос, что ему известно по настоящему делу, он ответил, что ему ничего неизвестно. Если бы не было удостоверено, что он служил подносчиком для снарядов при орудии на броненосце "Николай I" в день Цусимского боя, то можно было бы подумать, что он там никогда не был, — так мало запечатлелись в его мозгу происшедшие на его глазах события! А между тем это — грамотный и очень видный малый; подпись свою на показании следственной комиссии он узнал, а что говорил и что видел, все накрепко позабыл и, по-видимому, вполне искренно.
На суде выяснился затем еще следующий курьез: — "Возвратившись с первой разведки 15 мая кр. "Изумруд" передал в рупор, что на горизонте виднеются "Наварин", "Нахимов", "Олег" и рядом с ними французские суда"… (показание прап. Шамие).
Флагманский артиллерийский офицер, кап. II р. Курош открыто заявил на суде, что хорошо знает всю историю снаряжения Балт. — Цусимской эскадры, и хотел было уже рассказывать, как "Морской Технический Комитет… спал", когда это ему не следовало бы делать; но председатель суда не допустил сделать этих разоблачений.
Из показаний оф. Куроша и Беляева выяснилось, что отряд Небогатова два раза пробовал стрелять в Индийском океане на расстояние до 60 кабельт. В первый раз снаряды долетали только до половины этого расстояния, а во второй раз удалось разбить два плавучих щита.
На суде тем не менее выяснилось затем, что перед уходом в поход старый бр. "Николай I", возвращенный из-за границы из-за негодности, ремонтировался плохо и в течении всего трех месяцев, тогда как, напр., ремонтом нового бр. "Александр III" занимались полтора года. Перед сдачей Японцам котлы на "Николае" были умышленно, яко-бы испорчены: в них была пущена морская вода вместо пресной.
Далее выяснилось: 1) что на флагманском бр. "Николай I" только
Лейт. Пеликан о снарядах рассказывал на суде следующее: — "Нас учили, и я сам учил этому других, что снаряды при ударе о препятствие не должны разрываться, они должны только пробивать его. Настала война. Появилось в газетах известие, что
В помещениях для хранения снарядов
Вооружение "Сенявина" происходило во время забастовок Обуховского и Путиловского заводов, прошло очень спешно и неудовлетворительно; пришлось многое исправлять и налаживать уже в походе; при таких условиях "не шли, а бедствовали", т. к. работать в это время было очень трудно.
Вопрос о повреждениях, полученных японской эскадрой от наших снарядов, со слов гг. офицеров, бывших в плену, был дополнен и освещен такими данными:
На бр. "Mikasa", на котором был сосредоточен весь огонь Балт. — Цус. эскадры, лейт. Степанов видел "выше брони
Относительно спасательных средств выяснилось на суде, что спасательных поясов на бр. "Николай" было всего 44; но они были старые, испорченные, и на о-ве Крите их сами чинили на корабле; спасательных кругов было 20 шт., тоже старые, чиненые; койки и матрацы были исправны, — одна треть новых, две трети старых.
Общая картина, вырисовавшаяся из допроса всех
Следуют свидетели защиты — все по "Николаю I", вызванные отдельными подсудимыми для установления или опровержения отдельных подробностей (как например, находился ли тот или другой из подсудимых в момент совещания адмирала Небогатова со штабом в боевой рубке). Свидетели в большинстве случаев повторяют точно заученный урок. Толку от них добиться трудно. Подсудимый старший инженер-мех. Хватов дает объяснение по поводу вопроса о скорости "Николая I". В официальной справочной книжке скорость его показана — 14 узлов, между тем из показаний всех свидетелей видно, что скорость хода броненосца была 11,2 узла: 14 узлов — это скорость, развиваемая во время официального испытания, когда специально чистятся котлы, берется специальный уголь, набирается специальная команда. Но самая главная причина уменьшения скорости хода — в том, что разбита была носовая дымовая труба, листы были разворочены, и труба лопнула; а затем все время было залито носовое отделение, почему получился крен на нос. Рассыльный Лясов удостоверил весьма важное обстоятельство, что уже после сигнала о сдаче с "Орла" были произведены 3 выстрела.
Выделялось из всех показание свидетеля корабельного инженера капитана Костенко. Это один из серьезно образованных морских офицеров; говорил он образно и красноречиво. Костенко, служил на сдавшемся броненосце "Орел" и был очевидцем цусимской катастрофы; ему отлично известны боевые и прочие недостатки судна, а также все обстоятельства и настроение команды до сдачи, во время сдачи судна, в плавании и после сдачи. Свидетель был ранен еще до боя, разгромившего нашу эскадру. Услыхав известие о состоявшейся сдаче броненосца, Костенко с помощью мичмана Карпова поднялся на верхнюю палубу, но увидел, что все 4 броненосца небогатовского отряда тесным кольцом окружены японской эскадрой. Свидетель без всякого наводящего вопроса со стороны защиты, откровенно заявил, что, окинув взором суда неприятельской эскадры и обратив внимание на их число, блестящую внешность и отсутствие повреждений, он пришел к убеждению, что иного выхода, как сдача, адмиралу Небогатову не было.
Это же убеждение должна была разделять и команда, которой 15-го мая овладело какое-то подавленное настроение, состояние полнейшей апатии, вследствие безрезультатности нашей орудийной стрельбы накануне по неприятельским судам. Из ответов инженера Костенко, на ряд вопросов, предложенных прис. пов. Волькенштейном, между прочим выяснилось, что броненосец
Показаниями кораб. инж. Костенко между прочим установлены следующие факты:
"Крытая броневая палуба у броненосца "Николай І-й"
"Во время постройки "Орла" Рожественский три раза посетил его, но
"Наши суда страдали от перегрузки, а также от типа бронирования. Броня японскими снарядами не разрушалась. На "Орле" броня выдерживала 8-д. снаряды. Единственный случай, где броня была пробита, это — на "Суворове"; да и то возможно предположить, что она была пробита случайно попавшим
Сравнивая типы наших броненосцев с японскими, корабельный инженер Костенко сообщил такие данные:
Броненосец нашего типа "Ослябя" (спуска 1898 г.) уступал японскому типу "Asahi" (спуска 1899 г.); но "Mikasa" (спуска 1900 г.) перевернулся бы скорее чем наш "Орел" (спуска 1902 г.), если бы оба они получили одинаковые критические повреждения, п. ч. тот имеет только один броневой пояс, а наши два;
Свидетельскими показаниями подтверждено, что
"Лейт. Тросницкий с броненосца "Николай І-й" подтвердил, напр., что на судне годных снарядов на 15-е мая оставалось незначительное количество, артиллерийское оборудование корабля было крайне неудовлетворительно, качество орудий плохое. Оптическими инструментами на судне было пользоваться невозможно: все они давали сильный прогиб. На судне не было полного комплекта боевых снарядов; приходилось сильно экономить, и команду стрельбе почти не обучали". Лейт. Пеликан допросом свидетелей установил, что на "Николае" орудия были старого образца, наводчики при стрельбе орудий поворачивать их не могли; пушки были снабжены гальваническими трубками, но батареи были испорчены. Лейт. Курош обратил внимание суда на то, что "наши дальномеры были совершенно непригодны для определения больших расстояний".
Таково было состояние эскадры, отправленной для подкрепления адм. Рожественского. Все
В качестве свидетеля вызван был в суд и вице-адмирал Рожественский. Председатель объявил суду, что он вызван по ходатайству защиты для дачи показаний, относящихся к вопросу о сдаче эскадры Небогатовым. Рожественский начинает свое выступление с заявления: "Мне помнится, что некоторые защитники хотят основываться на обвинениях, предъявленных мне. Совместно ли с этим намерением принятие мной присяги?" Председатель разъясняет Рожественскому, что
На вопросы прис. пов. Карабчевского об отряде Небогатова Рожественский высказался так: как только прибыл на о-в Мадагаскар, я узнал, что придет на помощь эскадре еще отряд Небогатова; принужден был его ждать; помощь от него была надежная, но вопрос, когда она пришла; если бы идти раньше, хотя и с меньшим числом судов, то мы были бы совершенно в ином положении, чем когда мы пошли позже с большим числом судов; тогда японский флот не успел бы еще придти в порядок; броненосцы отряда Небогатова были столь же приличны, как и "Наварин", "Сисой", "Нахимов" во 2-м отряде; у них были
По вопросу о курсе эскадры: "14-го числа курс менялся два раза и последний был NO 23°, к средине Корейского пролива. Было ли в моих приказах от 10 мая указание, что ближайшей целью движения эскадры должен быть Владивосток, не помню; но всякий знал, что мы идем именно во Владивосток, и никуда в другое место идти не можем".
По вопросу о том, когда именно Рожественским был покинут "Суворов", "он точно установить не может, но думает, что это было около 5 ч. 30 мин".
По вопросу о дисциплинарных отношениях Рожественский отвечал прис. пов. Адамову, что в служебной сфере он требовал беспрекословного, безусловного подчинения его воле; никакого протеста, никакой анархии он не допустил бы, даже если бы приказ был неправилен; отвечать за него должен тогда начальник, a не подчиненный, который исполняет приказ. "
Молчание…
Прис. пов. Адамов. He говорили-ли Вы, что русский народ ждет, что суд не только не разрушит своим приговором дисциплины, но и покажет, что нельзя карать людей невинных, лишь исполнивших приказ начальника? — Рожественский. Да, я это говорил. — Адамов. Прошу удержать в памяти знаменательные слова адмирала, доказывающие, что офицеры посажены на скамью подсудимых по одному недоразумению.
Капитан 1-го ранга Лишин подробно выясняет на суде инвалидность бр. "Апраксин". Года за три до Цусимского боя этот корабль "во время плаваний во льдах помял себе носовую часть и сильно ее ослабил; затем он долго сидел на мели Гогланда и расшатал себе весь корпус; носовая башня была сдвинута с места, да так и осталась кривой. Корабль тек всей верхней палубой, которая не менялась, несмотря на то, что
Подобную же характеристику инвалидности и бр. "Сенявин" пришлось выслушать суду от старшего офицера этого корабля. "Перед выходом производили пробную стрельбу залпами из башен, поэтому вся палуба в пазах разошлась, и болты сдали. Жилая палуба очутилась в воде, а спускать воду было некуда… Надо было выкачивать воду ведрами. Люди шли неохотно на эту работу; приводили их за шиворот… Только придя к Скагену, законопатили и заделали палубу. А там опять началась свежая погода. На крупной зыби размахи "Сенявина" доходили до 25–28°; были и такие моменты, когда броненосец лежал на боку… Руль был неисправен еще и в Либаве, а в пути испортилась рулевая машина, пришлось переходить на ручное управление. По счастью в пути не было настоящего шторма; его наши старые броненосцы не выдержали бы… Но и без этого на корабле не было ни одной вещи сухой, везде вода… He доходя до Скагена, пришлось стать в море на якорь; но заложить кат никто из матросов не решался, — "утонешь"; баковый лейтенант, перенесший перед этим простудную болезнь, должен был лезть сам; при этом он окунулся в холодную воду"… И эту старую "калошу" на официальном языке тоже называют приличным броненосцем.
При одном посещении "Апраксина" в Либаве во время его ремонта и снаряжения контр-адм. Ирецким командир сделал ему представление о том, что старая палуба у броненосца течет и что следовало бы ее сменить. Ответом на это было только грубое непечатное ругательство и упрек: — "Вам бы все отстаиваться" (показание мичм. Тивяшева).
Для выяснения вопроса о быстроте спуска шлюпок и катеров на воду с корабля, который шел не на шлюпочное учение, а в бой, старший офицер с "Сенявина" сделал объяснение всей этой операции и дал подробный подсчет минимального времени, необходимого на это. По его данным надо было на эту работу употребить на "Сенявине" никак
Защитники подробно расспрашивали всех свидетелей относительно снаряжения эскадры Небогатова. Выяснилось, что
Один из судей задал адмиралу Небогатову вопрос: В своем объяснении вы сказали, что, когда вы очутились окруженным кольцом неприятельских кораблей и у вас не оставалось никакой надежды на спасение, то вы обратились к руководству закона и нашли в нем статью 354 морск. уст., позволяющую сдать корабль. Вы говорили при этом, что вы рассуждали хладнокровно; но обратили-ли вы внимание на то, что законодатель допускает сдачу корабля только при одном условии, а именно: при соглашении всех офицеров экипажа? Испросили-ли вы у офицеров этого требуемого в законе согласия? — Небогатов ответил: "Я понимал это выражение закона в том смысле, что я должен сообразоваться — действительно ли я нахожусь в положении, указанном законом. Я позволяю себе предложить обратный вопрос: как-бы я должен был поступить, если-бы хоть один офицер не согласился с решением о сдаче? Должен ли я был-бы подчиниться велению закона или решению этого офицера?" — По окончании допроса свидетелей председатель предложил обвиняемым дополнить судебное следствие своими объяснениями. Небогатов пожелал объяснить, почему именно он пошел с третьей эскадрой против Японцев, хотя знал о состоянии порученной ему эскадры.
Осенью 1904 г. телеграммой управляющего морским министерством из Черноморского флота, где заведовал учебно-артиллерийским отрядом, он был вызван в Петербург, где адм. Авелан поручил ему особое дело, которое он и вел, между прочим имея в качестве помощника кап. 2-го р. Кросса. Через несколько дней он был приглашен в заседание комиссии из высших чинов, в том числе и адм. Бирилева, бывшего тогда главным командиром кронштадтского порта. Комиссия обсуждала вопрос о 3-й эскадре. Председатель комиссии адм. Авелан тут же предложил Небогатову, не покидая порученного дела, помочь в вооружении и отправке эскадры. Считая предложение для себя лестным, Небогатов его принял и через два часа выехал в Либаву, где увидел, что по снаряжению судов третьей эскадры работа идет во всю. Начальника эскадры однако не назначили. Когда ей нужно было начать компанию, контр-адм. Небогатову из Петербурга предложено было поднять на эскадре свой флаг. Он его поднял. За пять дней до отхода эскадры на Дальний Восток Небогатов получил телеграмму: "Прибыть в Петербург, сдать командование эскадрой контр-адм. Данилевскому". "Я собрал свои чемоданы, — рассказывает Небогатов, — собрался ехать, как вдруг опять телеграмма: "Данилевский отказался, все по-старому"; значит, оставалось идти; рассуждать тут было некогда; да и что за рассуждения? Поступая на службу во флот, я дал себе слово никогда ничего не просить и ни от каких поручений не отказываться. Прослужив 40 лет, аккуратно получая 20-го числа то, что мне полагалось, что было еще рассуждать. Я пошел; мне было приказано идти на соединение с эскадрой адм. Рожественского. Задачу свою я исполнил так, как только мог ее исполнить. Порученную мне эскадру привел в наилучшем виде, какой она могла иметь, к назначенному месту. Зачем я шел? He знаю; быть может, меня послали с целью демонстрации; быть может, еще из каких-либо соображений, — это мне неизвестно; но собака не может исполнять то, что требуется от лошади, а для лошади невыполнимо требование, предъявляемое к собаке. Суда, составившие мою эскадру, я знал отлично как по прежней моей службе в Балтийском флоте, так и по новой работе по их вооружению. Знал и тем не менее пошел; я делал то, что было приказано. Дальнейшее меня не касается"…
Далее обсуждались сенсационные подробности по поводу покупки парохода "Русь". Это был старый хлам, купленный у немецкой компании торгового пароходства. Осмотрев его, Небогатов убедился, что на один котлы потребуется поставить 260 заплат. Он подумал, зачем он мне? А ему говорят, — для воздухоплавательного парка; вам без воздушных шаров никак невозможно. Поехал на "Русь", посмотрел и приказал, чтобы завтра ему показали, как это они поднимают шары. Вечером является к нему воздухоплавательный полковник и докладывает, что завтра шары смотреть нельзя. Почему? Дело в том, что наполнение шаров газом у них предполагалось двумя способами, — электрическим и химическим; так вот оказалось, что по первому способу не могут, так как машина сломалась, а химическим способом, оказывается, опасно. Нескольким лицам уж и так физиономии опалило; а дальше, говорят, боимся, что весь корабль сожжем. Хотели оставить это судно в России; но, помилуйте, говорят, что скажет общественное мнение! Пришлось взять его с собой. Дошли с "Русью" до Скагена, составили из своих офицеров комиссию, "Русь" осмотрели, нашли у нее деревянные пробки в трубках холодильника, составили протокол и марш ее в Либаву.
Этот рассказ, сбивавшийся на анекдот трагикомического свойства, возбуждает спор о том, сколько уплачено за "Русь". Одни говорят, что миллион, другие — тысяч на двести меньше. Небогатов разъясняет, что граф Строганов отдал за "Русь" собственных денег миллион, да потом казна приплатила еще тысяч 250 или триста.
Ходатайство прис. пов. Маргулиеса о приобщении к делу отчета адм. Мессера о состоянии судов, которые вошли в эскадру Небогатова, и письма адм. Бирилева, в котором он ужасается плохому состоянию эскадры, судом было отклонено. Тогда газеты "Русь" и "Бирж. Вед." напечатали 2.XII.06 следующее письмо адм. Бирилева к адм. Мессеру:
"Глубокоуважаемый Владимир Павлович! С несказанным ужасом прочел ваш отчет. Что-же это такое? Флота нет, a то, что строится — выходит негодным. Я чувствовал всю зловредность работ Верховского, что рано или поздно придется рассчитываться за веру в этого человека; и, к несчастью, вижу, что не ошибся. Конечно, предстоит рассчитываться во время войны, когда на карте будет стоять честь, а может быть, и целость страны. Нет более разнузданной расточительности, как глупо поставленная экономия. Все интересы флота сведены к личным интересам одного человека, да и в этом еще было бы пол-беды, а беда в том нравственном разложения, которое из этого вытекает. Умный, но не нравственный Верховский сделал карьеру на экономии, а за ним все дураки бросились в экономию, и началась экономическая вакханалия, в которой и деньги зря растрачиваются, и дело не делается. He понимаю управляющего (бывш. морск. министра П. П. Тыртова), его дело — пока еще сторона, а как бы стал он высоко, если бы сейчас-же назначили следственную комиссию из независимых лиц для выяснения строительных безобразий и нахождения путей, как выйти из такого неестественного положения. Ведь строила-же казна верфи; строили дорого, но крепко, а теперь строят не дешевле, и так-же долго, и из рук вон скверно. На достройку "Гангута" истрачено 350 тыс. руб., а экономия была всего в 200 тыс. руб. На исправление и достройку "Сисоя" израсходовано 900 тыс. франков. Это ли не осязательные доказательства неразумной экономии, возведенной выше цели затрат? Я читал ваш отчет с поглощающим интересом. Все правда, и правда, высказанная таким языком, которым должны говорить уважающие себя люди. Бедный Павел Петрович (Тыртов): в один год получить 2 отчета по вопросам наиважнейшим для флота и оба удручающие, и не иметь в наличии сил пресечь зло. Нет, лучше не быть властью, чем не уметь ею пользоваться. Посылаю вам мой отчет, который так-же грустен, как и ваш. Я думаю, что и все прочие отрасли управления не лучше, если в них разберутся люди, умеющие говорить правду не стесняясь… Алексей Бирилев, 1898 г. 16-го февр.; СПб. Знаменская, 15".
Для полной характеристики этого судебного разбирательства здесь приведены далее выдержки из речей прокурора и защитников. Эти выдержки составлены мною на основании официального "Отчета", опуская в них все второстепенные подробности и концентрируя сущность самых положений, имеющих общий интерес.
Приведем здесь сначала речь военно-морского прокурора ген.-м. Вогак; он говорил З 1/3 часа, делая истолкование сурового закона, написанного еще во времена парусного флота, когда личная храбрость моряков имела господствующее над всем значение. В кратком извлечении главнейшие места этой речи сводились к следующему:
Сдача 3-ей эскадры является заключительным эпизодом Цусимского разгрома. О причинах, вызвавших его, ведется
Но настоящему делу Верховным Вождем флота преданы суду не только бывший адм. Небогатов и командиры сдавшихся судов, но и все офицеры, на этих судах находившиеся. Освобождены от суда только те лица, которые, по мнению следственной комиссии, были тяжко ранены и никакого участия в деле принимать поэтому не могли. По делу о сдаче миноносца "Бедовый" особое присутствие кронштадт. военно-моск. суда, а засим и главный военно-морской суд признали, что
Я позволю себе остановиться несколько подробнее на значении приказаний начальника и на тех способах, которыми
Раз сдача корабля происходит без созыва совета офицеров и в условиях 354 ст. морск. уст., - приказание об этой сдаче есть преступление и исполняемо быть не должно. С момента же спуска флага флагманом он более не начальник. Еще Наполеон I сказал о генерале, сдавшемся по приказанию другого, также сдавшегося: "он, очевидно, спутал понятие о воинской дисциплине: пленник не может приказывать и кто исполнит его приказание — изменник". Что было делать младшим офицерам адм. Небогатова? Морской уст. (ст. 14) дает возможность каждому принять
К этой сдаче эскадры многие офицеры являются лишь "прикосновенными" — понятие, хорошо разработанное нашей военно-юридической практикой. Каждый случай повреждения или крушения военного судна подлежит суду, причем часто случается, что вполне безукоризненные офицеры только при помощи суда получают возможность доказать правильность своих распоряжений и выйти из суда не только оправданными, но и "вознесенными по службе".
Несомненно этими соображениями руководствовался Верховный Вождь флота, предавая суду
Переходя от соображений общих к фактическим давным, обвинитель допустил в качестве предположения все, что установить домогалась на следствие защита: все преимущества Японцев. Могли ли наши суда быть признаны неспособными нанести какой-либо вред неприятелю, можно ли было им спасать команду в шлюпках? В смысле расстояния орудия наши в момент сдачи были дееспособны, тем более, что неприятель шел на нашу эскадру; снаряды были даже на избитом "Орле". Спасательные средства и шлюпки были, море было спокойно, времени для пересадки людей со всех кораблей на один было достаточно. Быть может всех людей не удалось бы спасти, но тогда ведь каждый корабль, застигнутый в море, не истощив средств борьбы, вправе сдаться!
После разгрома 14 мая, бывшего на глазах у адм. Небогатова, последний мог думать, что его догонят Японцы, и имел время приготовиться к затоплению, если уже сознавал безнадежность боя, тем более, что ему это предлагали.
Предусмотрительный и опытный адмирал не позаботился узнать даже о судьбе других русских судов и "большой дорогой" дал полный ход броненосцу, на котором шел сам, не справляясь, поспевают ли за ним подбитые.
Мысль о сдаче зародилась и осуществилась на "Николае I", сигнал которого адмирал не считал обязательным для других судов, как написал сам адмирал в своем первоначальном показании.
Но на суде он показал обратное. Почему? Можно догадываться, что
Из четырех сдавшихся кораблей один "Орел" мог бы быть сочтен находящимся в условиях, допускающих сдачу (354 ст, морск. уст.), если бы он был один, но он мог также пересадить людей на другие корабли и затопиться (что также предлагал мичман Сакеллари командовавшему броненосцем кап. 2 ранга Шведе).
Сколько славных геройских подвигов померкло и забыто из-за роковой сдачи! Немало матерей и отцов, потерявших сыновей, которые свято выполнили свой долг на войне, проклинают тот день и час, когда адм. Небогатовым было принято его человеколюбивое решение. Нельзя поверить, чтобы нашлось много матерей, которые радовались бы спасению их сыновей на З-й эскадре; русская женщина сильна духом; веления долга и чести она чтит свято… Целесообразная, быть может, с гражданской точки зрения,
Подсудимые Небогатов, Смирнов, Григорьев являются безусловно виновными.
Командовавший броненосцем "Орел" кап. 2 ранга Шведе не мог не видеть, что приказ адмирала преступен, и тем не менее он принял его. Совета офицеров кап. Шведе не собрал. Конечно он виновен, но нельзя не признать, что "Орел" находился в условиях неизмеримо худших, чем другие броненосцы.
Из остальных офицеров, обвиняемых за соучастие в сдаче, первенствующее место принадлежит офицерам флота, а следующее офицерам корпусов. Из первых имеются основания к предъявлению обвинения лишь следующим офицерам: 1) кап. 2-го ранга Кроссу (начальник штаба); 2) лейт. Глазову (флаг-оф. адмирала); 3) лейт. Хоментовскому (минный оф. "Николая I") кап, 2-го ранга Артшвагер (ст. оф. "Сенявина").
Некоторые еще менее значительные данные имеются для предъявления обвинения к пяти офицерам (лейт. Северин, Сергеев, кап. 2-го ранга Ведерников, лейт. Макаров и Фридовский). Эти, не содействуя сдаче, по-видимому на нее согласились.
Остальные офицеры, по мнению прокурора, не могут быть обвиняемы в соучастии в сдаче.
Приговор суда, по заключительным словам прокурора, не только решит участь подсудимых, но и покажет, вправе ли воин, прикрываясь принципами человеколюбия, отступать малодушно от тех начал, что всегда считались жизненными принципами войска.
Размер наказания не важен. Важно слово осуждения, которое не дало бы виновным выйти из суда с гордо поднятой головой и заставило бы офицеров поглубже вникнуть в задачи войска и воспитать в себе чувства долга.
Затем следовали речи защитников. В речи прис. пов. Базунова, который защищал Небогатова, отметим следующие места:
"Из всех свидетелей на суде только один адм. Рожественский заметил, что наш флот был вовсе не так дурен, как об этом думают. Однако и он не отрицал, что во время учений ни одна из пушек не пробивала щитов на расстоянии 15 кабельт.; а на такое расстояние Японцы не подпускали вас к себе… Г-н прокурор указывает, что Небогатов сдал суда без боя; но он не считает ни во что день 14 мая, весь проведенный в бою, не считает удачного отражения минных атак в ночь на 15-е мая. Это все было
Второй защитник Небогатова прис. пов. Квашнин-Самарин в своей речи выразил следующие мысли:
"План Небогатова 15 мая 1905 г. был простой, — во что бы то ни стало скрыться в тумане. Он не знал, что в бою 14-го мая ранен Рожественский, умер Фелькерзам, ушел Энквист, что русский флот уже более не существует и его собственные суда таким образом обречены на верную гибель. Что мог знать Небогатов, не имевший в своем распоряжении разведочного отряда? Вы, господа судьи, хорошо понимаете, что, знай он все это, он сумел бы для своих судов найти почетное кладбище в Японском море. Посылка третьей и даже 2-й эскадры есть не более, как
Взявший на себя юридическую часть защиты Небогатова, прис. пов. Маргулиес сказал следующее:
Анализировать законы, на которых обвинение строит свои доказательства преступности сдачи Небогатовым четырех кораблей, задача неблагодарная. Законы эти не прошли еще через аналитическое горнило тех законоистолковательных лабораторий, из которых закон выходит ясным и понятным. To простое в сущности положение, которым резюмируется психологически деяние Небогатова, покрыто таким густым слоем многовековых предрассудков, отзвуков, давно отошедших в область истории, положений и отношений, что путь к истине в Небогатовском деле можно приравнять к плаванию судна, киль которого вследствие многолетнего пребывания на воде обильно покрылся водорослями и ракушками. Первое, что нужно сделать для облегчения плавания, это ввести судно в док и почистить его киль. Разве военным может быть разрешено сдаваться? Когда исход сражения зависел почти исключительно от того, дрогнут ли ряды неприятеля и побегут или нет, могущественным средством обратить их в бегство была засвидетельствованная перед неприятелем готовность не уйти с поля битвы и сражаться до смерти. Но теперь бой в рукопашную отошел в область преданий: абордаж в морском деле — предание.
При условиях современной техники в бою, смерть уносит сотни людей, но этого не видит и не знает противник. Подвиги мужества и самоотверженности совершаются в глубине колоссальных семиэтажных подвижных домов. Но кортик — оружие абордажа — пережил создавшую его технику морского боя и до сих пор входит в боевое снаряжение моряка. Так и боевые
В обвинительной речи г. Небогатов услыхал обвинение, которого не предъявлялось ему ни на предварительном следствии, ни в обвинительном акте: ответственность за гибель "Сисоя", "Нахимова", "Наварина" и пр. Да ведь он не считал себя командующим остатками русского флота, он не знал ничего об адм. Рожественском, кроме приказания "идти во Владивосток".
При сдаче судов шифры, документы, флаги были уничтожены. Полное уважение офицеров и команды осталось за адм. Небогатовым. Напрасно думать, что нижние чины эскадры сохранили доброе отношение к Небогатову только потому, что он разделил с ними общее несчастье: лишение воинского звания. Г. Небогатов исключен был со службы 22 августа, а нижние чины 26 сентября 1905 года. Но и гораздо позже от них это скрывали, так как в плену при слухах о лишении их воинского звания матросы волновались. В январе 1906 г. на телеграмму лейт. Белавенца о волнении команды вследствие этого слуха, переданного каким-то "судейским капитаном", ген. Данилов, заведовавший эвакуацией пленных, успокоительно ответил, советуя "больше верить русскому генералу, чем судейскому капитану".
Прис. пов. Маргулиес вспоминает затем известное письмо (в декабре 1904 г.) адм. Бирилева о второй эскадре. "Что такое вторая эскадра? Это огромная, хорошо сформированная и укомплектованная сила, равная с силами японского флота и имеющая все шансы на полный успех, — писал адм. Бирилев; — умный, твердый, бравый и настойчивый начальник этой эскадры не прикроется никакими инструкциями, а пойдет, и уничтожит врага. Он не будет подыскивать коэффициент сил, а примет наш русский коэффициент, что сила не в силе, а в решимости" и т. д. Итак, снабдив флот русским коэффициентом в лице Рожественского и не дав из экономии снарядов, отправили на гибель в Японское море 12,000 чел. и десятки судов…
Небогатов узнал в Японии, что он исключен из службы и немедленно приехал в Россию, чтобы бороться за свою поруганную честь. Г-н обвинитель предложил суду не отнимать жизни у Небогатова на том основании, что до сих пор никогда в аналогичных положениях ее не отнимали у виновных. Но никогда обвиняемый и не находился в таких условиях, как Небогатов.
Отметим затем речь Карабчевского. Защищая капитана 2-го ранга Ведерникова (ст. оф. брон. "Николай I"), прис. пов. Карабчевский говорил о всех офицерах сдавшейся эскадры, начиная с бывшего адмирала, так как, по мнению защитника, выделить кого-либо из этого дела невозможно.
Несмотря на множество доказательств того, что эскадра адм. Небогатова поставлена была в необходимость сдаться, самое событие сдачи все-таки налицо; и это слово "сдались!" как бы там ни было, звучит обидой и позором. Заключительный акт великой драмы, картинами которой были Тюренчен, Лаоян, П.-Артур и Мукден, последняя отчаянная ставка проигравшегося игрока, сдача небогатовской эскадры явилась для России тем ударом судьбы, который заставляет против воли оглянуться на себя. След этого удара навсегда сохранит униженная и оскорбленная Родина, но виновны ли те, кто были так сказать посредниками при передаче этого удара? Для государства сдача позорна всегда, для сдающихся — лишь в тех случаях, когда она производится по соображениям корысти, трусости или в нарушение как бы договора между сдающимися и государством. Под Севастополем артиллерийский офицер, который не мог по нервности перенести без поклона падения или полета вблизи него снаряда, до конца доблестно исполнил свой долг, подбадривая себя, как только слышал звук летящего снаряда: "нет, ты стой, такой-сякой, двадцать лет получал жалованье, так теперь стой!". Вот вкратце существо договорных отношений. Исполнены ли они офицерами 3-й эскадры? Несомненно. Припекаемые тропическим солнцем, поджариваемые котлами старых броненосцев, офицеры не щадили себя, совершая беспримерный по трудности переход. Переходу Рожественского изумлялся мир; разве Небогатов не сделал того же с гораздо худшими средствами? Что касается работы офицеров, то, не говоря о прочем, достаточно вспомнить одну погрузку угля. Нет, договор с правительством и государством был исполнен, — тем более, что шли
Отметим далее речь прис. пов. Волькенштейна, защищавшего офицеров и механиков броненосца "Орел", которых прокурор обвинял в том, что они не взорвали броненосца.
"С самого начала боя на "Орле" место раненого командира занимают его преемники. Броненосец сражался, дышал огнем и смертью, горел и тонул, а в боевой рубке два человека под огненным градом, среди трупов, оба израненные, окровавленные, вели свое судно все вперед и вперед, в самое пекло огненного ада. Над океаном нависла ночь; грохочущий и шипящий хаос сменился жуткой, полной неведомых ужасов тишиною. Броненосец померк и пробирался вперед сквозь стаю реющих миноносцев, жаливших его со всех сторон. А в боевой рубке все стояли эти два человека (Шведе и Шамшев), истекая кровью, руками зажимая раны, теряя сознание и попеременно заменяя друг друга… Наконец прорвались. Неприятель отстал; на броненосце люди свалились обессиленные, а эти двое все еще наверху, отдают приказания, готовятся к новой борьбе и к новым ужасам… К утру Шамшева унесли, и Шведе остался один. Адмирал сигнализировал ему:
Мичман Карпов сказал ответную речь прис. пов. Волькенштейну. "Каждый офицер эскадры мог бы, если бы захотел, предотвратить сдачу и
В речи прис. пов. Адамова, который защищал лейт. Кросса и механика Хватова, отметим следующие места: — "В чем могло выразиться противодействие сдаче? Следовало ли поднять одну часть команды против другой, перевязать офицеров, убить адмирала?… Ни один морской офицер не может ответить на эти вопросы. Ни в корпусе, ни в академии, нигде никогда об этом ничего не говорилось. Этот факт стыдливо обходится и законодателем. Но может быть практическая жизнь выработала эти правила? Адм. Рожественский — представитель этой практической жизни. Он был не только командующим эскадрой, но и начальником штаба. От него мы слышали:
Прис. пов. Бабянский, военный юрист, защищавший второстепенных офицеров, в своей речи указал между прочим на следующее: — "Мы охотно допускаем, как это предполагает г. прокурор, осуществление особого суда, установленного для рассмотрения дел о крушениях и повреждениях судов, коему было бы поручено гласное расследование причин гибели русского флота; причем в качестве прикосновенных должны быть привлечены все начальствовавшие лица во флоте в продолжение последнего полустолетия, все строители кораблей, поставщики, а также представители и представительницы тех посторонних влияний, которые создали атмосферу протекции в управлении флота, ту атмосферу, которая препятствовала выдвигаться вперед людям знания, долга и таланта. Пусть этот суд учтет, сколько миллиардов народных денег было затрачено без пользы и цели". Защитник выразил однако сомнение, что деятельность комиссии адм. Дикого стала достоянием общества.
В речи прис. пов. Дубенского, который защищал механика Беляева, одного из тех лиц, которые по образному выражению прокурора, были как бы "замуравлены в глубине корабля", отметим следующие места: — "Если шлюпок имеется на 200 чел., а команды 600, что делать тогда? Кого из команды спасать, кого оставить? Нельзя же было предоставить команде брать шлюпки с бою!.. Да и спуск шлюпок при тех обстоятельствах, которые достаточно здесь были выяснены на суде, представляется весьма трудным, едва ли осуществимым под выстрелами неприятеля… Затем Небогатов якобы не озаботился заблаговременно приготовить корабли к затоплению, раз он еще накануне убедился в подавляющем превосходстве японских сил. Но в таком случае это следовало бы сделать еще в Либаве, так как и тогда уже не было более сомнения в превосходстве сил Японцев. Наконец утром 15 мая Небогатов еще не знал о разгроме всей нашей эскадры; он не знал, что Рожественский — в плену. Даже отправленный на разведку "Изумруд" донес, что показались 4 наших крейсера… Когда Ной посылал из своего ковчега на разведку голубя, тот принес ему гораздо более точные сведения, чем Небогатову наш быстроходный крейсер "Изумруд"…
Прис. пов. Соколов, защищавший мичмана Дыбовского, огласил на суде выдержки из письма лейт. Вырубова, погибшего на броненосце "Суворов". Этот герой оставил письмо, в котором описывает настроение, общее не только команде, но и офицерам, бывшим на войне. Это настроение выражалось в намерении, если не победить врага, то нанести ему такой вред, который можно было бы охарактеризовать словами — "корабль за корабль". Но это были только мечты мичмана… Вот что пишет Вырубов с Мадагаскара об адм. Рожественском: — "На других кораблях адмирал не был с ухода из России. Командиры судов собирались у него три раза… Судите сами, можно ли при таких условиях знать свою эскадру? Ничьи советы не принимаются, даже советы специалистов по техническим вопросам; приказы пишет лично, обыкновенно с маху, не разобрав дела и прямо поражает диким тоном и резкостью своих неожиданных выражений. Благодаря недостаточной осведомленности выходят иногда довольно курьезные анекдоты. Командиров и офицеров считает поголовно прохвостами и мошенниками; никому ни на грош не верит, на что не имеет никаких данных… Добрые люди наконец
В речи пом. прис. пов. Сыртланова, военного юриста, который защищал старш. оф. Шведе с брон. "Орел", отметим следующие общие мысли: — "Посылка обоих эскадр составляла огромную стратегическую ошибку. Поправить ее можно было только возвращением их восвояси или заключением мира до столкновения. Ведь, даже при равенстве боевых сил, на стороне Японцев оставалось два главных преимущества: 1) близость базы, портов, сигнальных станций, возможность пользоваться даже мелкими минными судами, 2) весь боевой опыт, который они приобрели за полтора года войны с нами. Японцы, посылая своих моряков, говорили им: "Вы идете исполнять свой долг перед Родиной, вы идете в бой!" Нашим ничего не говорили; но сами наши моряки сознавали, что они идут в бойню! Все ждали чуда, проявлений храбрости, мужества; но забыли, что век чудес прошел, что в эскадренном бою техника заслоняет собою теперь человека и нравственный элемент его… Броненосец, это носитель культуры человечества; при его постройке находят себе применение все новейшие открытия в области техники, все изобретения человеческого гения. Но проходит время, появляются дальнейшие изобретения пытливого человеческого ума, и броненосец прежнего типа не в силах уже бороться с новейшими; поэтому наивно было думать, что "Миказа" может быть разбит "Сенявиным" и его компанией… От адм. Рожественского вся Россия ждала чуда; но он не был чудотворцем; он шел, закрыв глаза на будущее; он шел, не зная, чем кончится его шествие. Человек железной воли, исключительно властный, крутой, нетерпеливый, не выносивший противоречий, поставленный в обстановку самодержца, он и стал им. Воля его не встречала преград. Мысль о возможности сопротивления или неисполнения приказа его замирала раньше, чем зарождалась. Суда его эскадры в полной мере испытали на себе всю мощь, всю энергию этого стального флотоводца, все проявления его воли, его характера, даже его прихотей. Если бы его шествие увенчалось успехом, мы называли бы его гением, а теперь"… Но об этом "если бы", при наличности всех выяснившихся обстоятельств можно говорить теперь только разве по недоразумению.
Особенно выделились на суде две речи прис. пов. Казаринова. Он защищал сначала Парфенова, старшего механика с бр. "Орел", и затем командиров Лишина и Григорьева с броненосцев "Апраксин" и "Сенявин".
"Роль старшего механика на судне — не боевая. Ему вверяется наблюдение за паровыми машинами и прочими механизмами корабля. В его область, кроме командира, никто не вмешивается; но зато и он не должен вмешиваться в другие области. Не должен, да и не может. На нем лежит слишком много обязанностей; сотни забот лежат на нем и днем и ночью. И чтобы честно исполнить свой долг, старший механик должен всецело уйти в этот мир механизмов, мир требовательный, капризный, не терпящий ни малейшего отлагательства, требующий к себе самого полного внимания. Свидетели показывали, что Парфенов был труженик необыкновенный; за ним было много заслуг и громадный опыт. Он целый месяц не выходил из машинного отделения, не появлялся в кают-компании и даже спал, не раздеваясь, на случай, если его потребуют в машину. К утру 14 мая ни Парфенов, ни его команда свежими силами не обладали, а роковой бой не мог пройти для них бесследно. Ужасы боя переживаются внизу тяжелее, чем наверху корабля: видеть опасность в глаза — отнимает половину ее гнета. С разгаром боя работа в машине растет; приказания сверху становятся все лихорадочнее, а работа затрудняется: то вентилятор вместо свежего воздуха начинает накачивать в машину мелинитовый газ от разорвавшегося снаряда; то проникает дым пожара; с командой делается дурно, люди падают в обморок… Грянул удар, снаряд вырвал из дымовой трубы громадный лист и швырнул его вместе с ревуном внутрь трубы. Еще удар, — и сквозь колосниковые решетки хлестнул в машину дождь осколков от разорвавшегося снаряда; надо бежать смотреть, не попали ли осколки в машину. Еще удар, — и гигант-броненосец дрогнул, вильнул с курса, начинается крен. А механику опять работа: надо спешить выравнять этот гибельный крен. Треск снарядов, дым, чад, ужасающие известия сверху, — все это бьет по нервам, угнетает душу, цепенит мысль. Все сплывается в какой-то хаос, теряются грани между жизнью и смертью; и только одно чувство, долг службы, бодрит, руководит, держит всех на посту. По своему назначению
Защищая командиров Лишина и Григорьева, прис. пов. Казаринов говорил следующее:
Сдача крепости или судна всегда ложится на совесть народа. Сердце народное всегда будет скорбеть; оно должно скорбеть, как-бы мы основательно ни доказывали ее неизбежность. Но сердце — плохой путеводитель по статьям закона. Вот и у обвинителя тоже две области смешиваются: область сердца и закона; и там, где закона недостаточно, он дополняет его велениями сердца. Командиры обвиняются в том, что сдали суда; но суда не есть самоопределяющееся целое. Командир, раз есть флагман, не является хозяином даже своего судна, — он только посредник для отдачи приказа адмирала. Приказ адмирала — вот закон. Действия адмирала могут в некоторых случаях казаться ему странными, даже опасными, но повиноваться им он
Война это — международный экзамен. Здесь на пробу ставится вся
Японцы не сдались бы, говорит г. прокурор. Может быть. Но не Европе черпать из Азии руководящие начала для духа, хотя бы и для духа войны. А честь Андреевского флага? Конечно, всякая нация должна чтить свое боевое знамя, но нельзя же Андреевским флагом осенять того, что недостойно названия боевой мощи нации. В этой печальной войне осуждено многое, и только дух русского воинства остался неосужденным. Неужели и он будет осужден приговором судей? Обвинительные приговоры не рождают и не питают духа. В русской земле много и энергии, и духа, и силы, и способностей, и талантов ко всякому делу. Сто лет назад лорд Пиль говорил в английском парламенте, что Россия в мореходстве опаснейший враг, за ней надо следить, сбивать ее с пути, не давать ей ходу в морском деле. И тяготеют как будто над нашим флотом слова лорда Пиля. Наше морское дело тормозится, сбивается с пути. Осудив дух флота, не поставишь дела на истинный путь; тогда как оправдательный приговор ляжет краеугольным камнем великого дела создания для России образцового, мощного флота".
В речи прис. пов. Раппопорта, защищавшего младших офицеров, отмечу следующее место: "Трудность настоящего дела усугубляется тем чувством мучительной боли, которую пережило все русское общество, а в особенности морская среда, при вести о гибели флота. Везде, во всем мире, и у пылких Итальянцев, и у хладнокровных Англичан; у Японцев, Французов, Немцев, — рядом с горем и сильнее его заговорило бы негодование народных масс против истинных виновников всех бедствий злосчастной войны. Везде, только не в России. Незлобив наш русский народ; и мы, Русские, с гордостью говорим об этом. Суд над Небогатовым вызван не гневом и негодованием, а необходимостью выяснить обстановку и мотивы сдачи. Требовал суда ужас перед возможностью позора. Отечество желало знать, кто его защитники, — мужественные солдаты, или же изменники и трусы. Пресса чутко подметила, что уже на 3-й день процесса настроение в судебном зале изменилось, из угрюмо сосредоточенного стало облегченным. Всем стало ясным, что люди, вернувшиеся из похода, — выносливые, безропотные, отважные солдаты, не изменившие своему долгу. Они вернулись побежденными, но они боролись до последней минуты, сложив оружие только тогда, когда пропала возможность борьбы и сопротивления".
В заседании 10 дек. 1906 г. в своем последнем слове Небогатов возражал обвинителю по поводу упрека, почему он в 9 час. утра 15 мая не пересадил часть команды на одно судно, а остальные не потопил. "Судьи, как старые моряки, конечно, понимают всю
Резолюция объявлена в 10 час. вечера. Виновными признаны в сдаче Небогатов, командиры — Смирнов, Григорьев и Лишин и
В половине января 1907 г. по балтийскому флоту было объявлено о зачислении в запас флота уволенных от службы без воинских чинов: кондукторов флота и матросов судов отряда бывшего адмирала Небогатова с броненосцев "Николай I", "Орел", "Сенявин", "Апраскин", а также с миноносца "Бедовый", сдавшегося Японцам с адмиралом Рожественским. Всем этим кондукторам и матросам
При разборе на суде дела Небогатова следствием было выяснено, что на броненосце "Орел", накануне его сдачи, в бою были разбиты неприятельскими снарядами помещения команды и каюты офицеров, а имущество последних было истреблено. Ввиду сего 5-го апреля 1907 г. состоялся приказ (№ 73) по морскому ведомству — кондукторам, классным чинам и всем офицерам названного броненосца, кои были признаны на суде невиновными в сдаче, выдать вознаграждение в размере полугодовых окладов жалованья.
22-го января 1907 г. Всемилостивейше повелено[312]: согласно ходатайству особого присутствия Кронштадтского военно-морского суда, бывшего контр-адмирала, дворянина Небогатова, и бывших капитанов 1-го ранга, дворян Смирнова, Григорьева и Лишина, взамен определенной им судом смертной казни без лишения прав состояния,
По поводу конечных результатов этого процесса публицист Гофштеттер писал следующее:
"Небогатовский процесс закончился смертным приговором, но приговором такого рода, который нисколько не угрожает жизни и даже здоровью осужденных. Окончательный исход обращает все дело как бы в формальную процедуру очищения "героев" Цусимы перед богиней правосудия; тем не менее эта резолюция грозного военно-морского суда, умеющего присуждать нижних чинов к большим наказаниям за самые малые вины, не вызвала никакого протеста в русском обществе. Причина такого равнодушия, с которым встречен приговор над Небогатовым и его сподвижниками, довольно понятна: общественное мнение вовсе не требовало, чтобы суд бросил ему на растерзание козла отпущения; оно понимало, что главная вина и ответственность за цусимский погром лежат не на отдельных лицах, сидящих на скамье подсудимых, а
"Не только защитники на суде, но и часть прессы пытались сделать из Небогатова героя гуманности, погубившего свою карьеру и даже рискнувшего своей жизнью во имя спасения жизни 2,000 подчиненных ему матросов. To, что считается по военным законам тягчайшим преступлением, выставлялось, как подвиг милосердия, как героическое проявление гражданского мужества в военном деле. Обстоятельства, в которых находился адмирал, были, действительно, трудные: благодаря большей быстроходности японских судов и дальнобойности японских пушек, адм. Того мог расстрелять нашу эскадру без всякого труда и без всяких жертв со своей стороны. Адм. Небогатов сопротивляться не имел возможности, —
"Воинская честь — совсем не такое уже пустое слово без всякого значения, как думают гг. защитники и публицисты, воспевающие Небогатова. Оно получает в исторической жизни народов вполне реальное содержание. Национальная доблесть оплачивается кровью поколений, а утрата ее влечет за собой чисто материальные потери и убытки. Героическое мужество всегда внушает ужас врагам. Оно служит само по себе лучшей защитой против нападения неприятеля, потому что сила каждой армии и каждого флота в конце-концов покоится на готовности воина погибнуть за свой народ. Быть участником войны и ничем не проявить своей решимости умереть, не доказать своей готовности к гибели — значит внушить врагам сомнение в своем мужестве, значит ободрить их дерзость мыслью о беззащитности той страны, на которую они нападают, значит поощрить их к новому нашествию, отражение которого потребует новых кровопролитий. Таким образом, в воинском малодушии всегда есть несомненное зерно измены и предательства".
"Кроме такого косвенного ущерба русскому народу, небогатовская сдача принесла и значительный материальный ущерб, так как она усилила неприятельский флот судами сдавшейся эскадры. Небывалость цусимского позора заключается именно в сдаче неприятелю средств и орудий государственной обороны, не израсходованных в честном бою. Даже и без боя Небогатов в любой момент мог бы потопить свои суда, как потопили их капитаны "Рюрика", "Варяга", "Изумруда" и матросы миноносца, захваченного японцами у П.-Артура. При этом не было такой роковой альтернативы: либо гибель 2,000 жизней, либо поднесение микадо подарка в виде четырех военных судов. Разумеется, при потоплении судов некоторый процент команды мог погибнуть, по неумению плавать или по недостатку спасательных принадлежностей; большая же часть ее была бы спасена нашими и японскими миноносками, транспортами и т. д., как это было и в других подобных случаях в этой-же войне. Процент погибших мог быть значительным опять-таки только по вине самого же Небогатова, не позаботившегося ни обучением команды, ни снабжением ее пробковыми поясами. Гуманность, бесспорно, святое чувство; но нельзя-же прикрывать им собственное
"Очевидно, Небогатов — такой же плохой гражданин, как и плохой воин; и совершенно напрасно наши либералы пытаются превратить его воинский грех в гражданский подвиг, скрашенный гуманизмом. На военной деморализации никак не построишь здоровой гражданской морали, точно так же, как разложение и смерть не могут служить основой жизни. Позорная эпопея Цусимы и весь Небогатовский процесс, со всеми припевами либеральной защиты и печати, поучителен, именно как характерный симптом глубокого национально-государственного разложения, переживаемого русским обществом"… "Сравните в этом отношении нас и Японцев. Какая поразительная разница! В то время, как наши адмиралы проявляют свою гуманность в сдаче без боя вооруженных для боя эскадр, японские простые транспорты с десантом, лишенные пушек и каких бы то ни было орудий защиты, застигнутые крейсерами адм. Безобразова, героически идут ко дну. Русские адмиралы с готовностью поднимают японский флаг, а японский десант предпочитает позорной сдаче поголовное харакири без всяких соображений о бесполезной гибели молодых жизней, дающих пример сверхчеловеческого героизма. В то время, как у нас адвокаты, передовые публицисты и многие из членов общества славословят гуманность капитуляции, открывающей грудь родины для новых ударов, японские пленные разбивают свои головы о камни. Неправда ли, поразительный контраст в самой психологии восходящих и нисходящих наций!"..[313]
Когда отряд Небогатова присоединился в водах Аннама к эскадре Рожественского, последний издал приказ (№ 229 от 26 апреля 1905 г.); в нем адмирал восхвалял молодецкий переход этого отряда, выяснял наши силы и японские, указывал преимущества японской эскадры перед нашей и разъяснял, каким образом возможно сделать эти преимущества менее действительными. Этот приказ Рожественского заканчивался словами:
"Японцы беспредельно преданы престолу и своей родине; они не сносят бесчестья и умирают героями. Но и мы клялись перед Престолом Всевышнего. Господь укрепил дух наш, помог нам одолеть тяготы похода, доселе беспримерного. Господь укрепит и десницу нашу, благословит — исполнить завет Государев и кровью смыть горький стыд Родины".
Читал этот приказ и Небогатов; читали его также и командиры, и офицеры сдавшихся Японцам кораблей; тем не менее без боя были отданы неприятелю и броненосцы отряда, который вел Небогатов 15-го мая, и миноносец "Бедовый", на котором находился
Крови в бою было пролито много, но самое кровопролитие было сделано бесцельно, неразумно, нелепо; горький стыд Родины оказался совсем не смытым; и тяжким безумием с нашей стороны было делать этот исторический шаг, заранее зная себя не подготовленным к нему.
"
Наши боевые суда без боя сдались. Факт позорный. Те, кто сдались, поступили прямо против устава, против морского евангелия, при чтении которого на корабле все обнажают головы. Но одни ли они виноваты, те, кто сдался? Нет не одни они… Перед ними в войну 1904-5 г. находился уже целый ряд других примеров, где преступления против устава одно за другим оставались безнаказанными.
Никто не оказался ответственным за ночь с 26 на 27 января 1904 г., когда наша эскадра преступно была оставлена на внешнем рейде П.-Артура без достаточной охраны ее от японских миноносцев.
"При обстоятельствах, совершенно немогущих быть оправданными", два из трех владивостокских крейсеров во время войны были посажены на камни; и это прошло для них безнаказанным.
Перед боем с адм. Камимурой наши владивостокские крейсера в ночь на 1-е августа 1904 г. шли неверным курсом, очутились к утру у берегов Японии, и были отрезаны неприятелем от Владивостока; в конце боя — "Россия" и "Громобой" предоставили слабый и поврежденный "Рюрик" его собственным силам в борьбе с неприятелем и ушли от него… Дело это осталось тогда замятым и не расследованным. Донесение об этом бое после получения его в СПб. умышленно было задержано на двое суток.
Незадолго до войны, да еще где, — в родных водах Балтийского моря, наши моряки потопили поврежденный ими броненосец "Гангут", имея полную возможность выброситься на песчаную отмель и спасти его. Дело это осталось совершенно нерасследованным; а причастные к нему лица безнаказанно продолжали идти вперед по служебной лестнице вплоть до Цусимы…
Перед глазами наших моряков изо дня в день демонстрировалась своеобразно организованная система в деле строительства наших судов и снаряжения их. Это была в своем роде высшая школа преступности, с формальной стороны искусно огражденная от придирок контроля.
При таком отношении к делу до войны и во время самой войны в морском ведомстве совсем почти не было ярких примеров для укрепления и воспитания на них в молодежи нравственного отношения к делу и чувства долга перед Родиной. Бессвязно бормотались только слова морского евангелия, но переход от слова к делу считался в ведомстве как бы необязательным для для всех, кто не носил имя "Ваньки"…
"Как ни поразителен с первого взгляда тот факт, что командиры и офицеры нашли возможным подчиниться приказанию Небогатова о сдаче", — пишет капитан Кладо, — "но в сущности они выказали тот самый взгляд на дисциплину, который в нашем флоте прививался личному составу неуклонно в продолжение многих лет; а именно: — "Не сметь рассуждать, чтобы начальство не приказывало; и раз оно приказывает, ответственность с меня снимается; а что из этого выйдет, — дело не мое"… Всякая личная инициатива, всякая решимость взять на себя ответственность, хотя бы для пользы дела, сугубо у нас преследовалась, раз только эта решимость шла наперекор приказам начальства. Можно было быть преступно бездеятельным, ленивым, можно было не стесняться с казенным сундуком, можно было быть замешанным в самых сомнительных делах, — все это спускалось, на все смотрели сквозь пальцы. Но указать, хотя бы в очень важных случаях, что начальство поступает преступно, что оно делает распоряжения, идущие в явный вред государству, — это не прощалось никогда. Из-за "нежелания обидеть" отдельных лиц делалось все и вся. Забывали при этом только одно, как много этим обижали Россию… Но где было о ней помнить: она не мозолила глаз; она не обивала министерских порогов; она не высказывала своих обид; она молча сносила все, что взваливали ей на ее многострадальную спину эти люди, близорукие люди, забывшие свой долг перед Родиной. Вот и пожали то, что посеяли… На "Рюрике" оставался целым один только флотский офицер, половина команды выбыла из строя, и все-таки крейсер успели потопить; а здесь, на броненосцах "Сенявин" и "Апраксин", были все живы и здоровы, как сообщал об этом главный морской штаб, а корабли позорно были сданы врагу… Так влияло на слабых, колеблющихся и неуверенных в себе, все то нехорошее, что они перед собою видели, как пример для подражания. Но не одни слабые были на эскадре, были и сильные, были и герои, перед самоотверженным подвигом которых следует преклониться. И этих сильных нашлось гораздо более чем слабых. На броненосцах, погибших 14 мая днем и вечером, работа машин и стрельба не прекращалась до самого последнего момента погружения их в воду, когда весь персонал корабля ясно сознавал уже свое бессилие — предотвратить гибель судна.
Памяти этих героев посвящается приводимое здесь стихотворение[314]:
He все-ль равно? Пусть цель далеко.
Эскадре нашей нет преград…
Мы будем плыть… Мы дети рока…
Мы не воротимся назад…
Это — верные, благородные исполнители своего служебного долга, до конца испившие свою горькую, роковую чашу. Уцелевшая часть их была взята в плен с дравшихся до последней возможности кораблей, погибших в неравной борьбе. А другая часть их, еще более значительная, пошла ко дну, бессильная справиться с теми повреждениями, которые среди сплошного, беспрерывного пожара наносил их кораблям неприятель. Одни из них задолго перед этим пали мертвыми и продолжали в бою часами лежать неубранными там, где смерть застигла их; другие боролись еще со своими смертельными болями на перевязочном пункте — с надеждой в сердце, что свои не забудут их и вовремя снимут с подбитого корабля; третьи все еще работали в полной уверенности, что их слабые, ничтожные усилия могли чем-нибудь помочь кораблю, который, может быть, не более как через 2–3 минуты после этого иногда бывал уже опрокинут мощным ударом вражеского снаряда…
Всех их заставили перед боем преодолеть сначала трудности тяжелого морского перехода — кого за 30.000 верст, кого за 14.000 в. Особенно много труда и забот выпало во время этого перехода на долю механиков.
Всех их заставили пережить тревожное и мучительное месячное плавание от Мадагаскара до Аннама под непрерывной угрозой ночных минных атак со стороны неприятеля, — пережить тяжелые ночные вахты при изнурительных климатических условиях.
Всех их заставили перенести муки неизвестности того, что ожидает их впереди; они не знали, куда они идут; они шли без малейшего намека на задачи ближайшего будущего, на общий план предстоящих действий.
Всех их мучили нелепыми известиями с театра войны и тревожными телеграммами о них самих, которые могли прочитать на родине их близкие[315].
Всех их игнорировали… Им обидно не доверяли никаких данных о предстоявшем, считая их недостаточно серьезными, способными сболтнуть некстати что-нибудь лишнее, неспособными оберегать интересы своей родины… Равнодушные, безучастные чиновники боялись взглянуть на них, как на разумных и взрослых людей, и со своей стороны во-время не позаботились поднять уровень их нравственного развития и понимания там, где это требовалось. Проще, конечно, было смотреть на них, как на сильные руки, крепкие ноги, как на живой, послушный механизм, который так легко и просто "заводится" посредством властного, нередко хмельного и грубого окрика… Так и делали.
Их не только не уважали, но и ничуть не жалели… Их изнурили перед боем усиленной очередной работой; им приготовили и сверхурочную работу по тушению пожаров в бою… Жалели дорогую мебель, предметы роскоши и комфорта, но… людей не жалели.
Наш противник поступал однако не так. В бою пожаров у него на кораблях почти вовсе не было. В Японии не только офицеры, но и все лица, носившие звание, соответствующее унтер-офицерскому, имели при себе и карту, и диспозицию, и знали общий план работы. Убивали офицера, у них всегда оставались люди, знающие, что надо делать дальше; каждый из команды знал это, и никто из них не злоупотребил этим благородным доверием во вред своей родине…[316]
Кто из наших был ранен в бою, тем оказывали первоначальную помощь; но затем иногда о них вовсе забывали и оставляли на корабле даже и тогда, когда для всех было ясно, что гибель корабля была неминуема, когда с него давно бежало уже все начальство… Само оно не пожелало дожидаться погрузки на миноносец раненых героев, но оно даже не потрудилось сделать и распоряжения, чтобы за ними пришел другой свободный миноносец или крейсер…[317] О возможности назначения транспортов для снимания на них людей с гибнущих кораблей, как об этом гласила записка Рожественского, поданная им в морской штаб (см. выше страницу 63), в бою никому, конечно, и в голову не могла придти такая мысль, как явно несообразная; и только в начале боя корабли "Анадырь", "Корея" и "Свирь" приняли на себя подобную роль по собственной инициативе.
А тех офицеров, кто был ранен в бою, но имел несчастье попасть в плен вместе с экипажем Небогатова, в начале 1906 года мы ухитрились даже обречь на голодовку, впредь до получения решения суда по вопросу о сдаче Небогатовского отряда Японцам[318].
К привезенным на погибель нашим борцам за родину отнеслись в конце концов без внимания[319], без уважения, без жалости, без сострадания: всех заодно их просто подставили под верные убийственные выстрелы врага, заранее избрав для всего состава эскадры однообразный, наиболее прямой и верный путь к гибели…
Из наших товарищей-техников погибло в Цусимском бою шесть лиц:
1. БЫКОВ, Алексей Александрович, инженер-механик выпуска 1903 года; 28 лет.
2. ГАГАРИН, Григорий Григорьевич, князь, инженер-механик выпуска 1901 года, 28 лет.
3. МИХАЙЛОВ, Александр Николаевич, инженер-механик, выпуска 1904 года; 25 лет.
4. ПЛЕШКОВ, Александр Михайлович, инженер-механик выпуска 1904 года; 25 лет.
5. ТРУБИЦИН, Николай Егорович, инженер-механик выпуска 1904 года; 27 лет.
6. ФЕДЮШИН, Павел Степанович, инженер-механик выпуска 1904 года; 25 лет.
Все эти шесть лиц приняли свою мученическую кончину в бою, оставаясь на своем посту, при исполнении своих тяжелых служебных обязанностей, бессильные предупредить или ослабить силу несчастья, которое выпало им на долю не по их вине…
Когда мы прощались с нашими товарищами в последний раз, ничто не предвещало их скорой мученической кончины. Покидая школьные стены, они выходили на жизненный путь с запасом свежих сил и во всеоружии технических знаний. Они были готовы начать свою практическую деятельность в роли скромных работников, в какой бы области разумное выполнение этой роли от них ни потребовалось, лишь бы это не выходило из рамок честного и разумного служения родине. Но вот среди веселой праздной жизни, царившей в П.-Артуре, вдруг прорвались звуки вражеских минных взрывов и наших пушечных выстрелов… Честное служение родине потребовало от наших товарищей применить их познания и силы в этой специальной области, к служению в которой большинство из них не было еще вполне готово. Приученных к деятельному и сознательному техническому труду, их не смущала эта новая предстоявшая им работа, которая их интересовала и к себе тянула; они быстро с нею освоились и выполняли ее безупречно во все время неимоверно трудного для них похода, а затем и во время самого сражения, геройски воодушевляя своим примером растерявшуюся и обезумевшую от страха "нижнюю" команду. Не покидая в бою места своего служения, они приняли свою мученическую кончину, воодушевленные сознанием, что эта работа требовалась от них для защиты чести и достоинства родины… От роли простых работников спокойно, просто, без рисовки, велением переживаемого момента они переходили к роли героев, готовых смотреть опасности в глаза, не утрачивая при этом культурной мощи своего духа.
Они не обманули надежд, которые возлагал на них командующий флотом: в бою корабли давали столько именно хода, сколько они могли дать. Но тем не менее в бою погибли многие корабли и многие люди…
Среди других погибли и шестеро наших товарищей. Они погибли, но их имена и благородные черты их человеческой личности не будут забыты…
Смерть унесла наших товарищей в самом расцвете их жизненной силы и энергии. Невольно возникает роковой вопрос: с какой же пользой для родины отдана их драгоценная жизнь?
Отец одного из них в порыве отчаяния восклицает: у меня отнято последнее утешение — считать погибшего сына героем; он погиб в бесславном Цусимском бою.
Горько было бы думать, что есть основание у безутешного отца говорить таким образом. Но насколько верно такое суждение? He представляет ли в данном случае и при данных обстоятельствах все служение наших товарищей во флоте, весь крестный путь их, один сплошной подвиг самоотверженного служения родине?.. А безупречное исполнение ими долга в последние страшные часы и минуты…
Они показали своим примером, каких сотрудников, каких преданных делу работников-техников может иметь наш флот. Они достойны были лучшей доли.
Будем надеяться, что в будущем силы подобных работников не будут тратиться так бесплодно, и что положение техника во флоте будет от вышеописанного далеко разниться в лучшую сторону. Будем надеяться, что и многое другое во флоте изменится к лучшему. Цусима, ведь, повториться не может. Несмываемым позором покрыты бесславные имена подготовивших ее "деятелей", расплодившихся под прикрытием бюрократического режима. По делам узнаете их, —
Семья техников Императорского Технического У-ща, оплакивая безвременно погибших ужасной смертью товарищей, возымела желание почтить дорогие для всех русских инженеров имена и образовать
Жестокую и несправедливую судьбу испытали погибшие товарищи наши… Воздадим же дань уважения этим мученикам, всмотримся в дорогие и симпатичные черты человеческой личности этих героев, скажем им вечную память и наше товарищеское спасибо за честное исполнение ими своего долга перед родиной до последнего своего вздоха.
Источником постоянных огорчений для судовых механиков является то именно, что невежественное судовое начальство смотрит на машину, как на лишнюю вещь на корабле, о которой можно ему и не заботиться.[320]
БЫКОВ, A. А., родился в Москве в 1877 году. Его родители оба еще живы и горько оплакивают смерть своего сына, в лице которого они видели радость, утешение и украшение их семьи. Тяжелое горе их разделяют с ними старший брат A. А. и три сестры.
Отец A. А., Александр Авдеевич Быков, имеет звание личного почетного гражданина за 50-летнюю службы Т-ву Прохоровской М-ры в Москве.
Среднее образование A. А. получил в московской Практической Академии Коммерческих Наук, окончив в ней восьмилетний курс в 1896 году.
В Императорском Техническом Училище A. А. окончил курс в 1903 году со званием инженер-механика, пробыв в У-ще шесть лет.
Один из товарищей-однокурсников с A. А. сообщил мне о нем следующее:
"Мое знакомство с Быковым завязалось еще в Практической Академии, где мы оба вместе учились. Уже и тогда это был усидчивый, хороший работник, добросовестный исполнитель своих учебных работ. Эти качества сохранились у него и в И. Т. У. Это серьезное отношение к работе ничуть не мешало ему однако вносить жизнерадостность и веселье в товарищескую среду. Это легко удавалось ему с его юмором, наблюдательностью и находчивостью; a его жизнерадостность и открытая натура невольно располагали к себе с первой же встречи. При простом, трезвом взгляде на жизнь он обладал природной добротой и правдивостью. Благодаря этим чертам его характера, у него было много друзей и совсем не было врагов. Серьезные занятия наукой в И. Т. У. не мешали ему однако относиться с любовью также и к музыке; посещения оперы и концертов были для A. А. высшим наслаждением".
Каникулярное время A. А. проводил на практике. Ему удалось поработать практикантом на железных дорогах М.-Курской и Ряжско-Моршанской, а также и на Брянском заводе.
По окончании курса его потянуло во флот желание в нем поработать, а вместе с тем попутно удовлетворить и свою любознательность.
Некоторые дополнительные сведения к этой биографии удалось получить от товарищей A. А. только для 2-го издания этой книги. Вот что пишет мне один из них о первых шагах службы A. А. во флоте.
"8 июля 1903 года A. А. был назначен вольным механиком на броненосец "Ослябя", который в августе должен был уйти в Средиземное море, там соединиться с "Цесаревичем" и "Баяном" и под командой контр-адмирала Вирениуса следовать на Д. Восток. Уходя за границу, "Ослябя" имел, кроме старшего инженер-механика, достаточно опытного, еще двух помощников из Кронштадтского Инженерного Училища, только что окончивших тогда (в 1903 г.) курс, и двух вольных механиков из инженеров Императорского Технического Училища (выпуска 1903 г.). Старший механик был вначале недоволен таким скоплением неопытной молодежи под его началом; ни на кого из них нельзя было ему положиться на первых порах; во все нужно было ему вникать самому. Когда был пережит период ознакомления со всеми своеобразными механизмами огромного корабля, — а это случилось довольно быстро, A. А. сразу выдвинулся между другими, как работящий, деятельный помощник, которого начали ценить. Успеху дела, впрочем, вначале отчасти мешало, конечно, и то, что он был только "вольный механик". В одно и то же время ему приходилось быть то на положении практиканта, то в роли ответственного вахтенного механика. На военном корабле эта двойственность является весьма неудобной, т. к. там команда привыкла исполнять приказания, исходящие или от офицеров, или от старших из нижних чинов, но на приказания вольных механиков команда привыкла смотреть скорее как на советы, которые можно и не исполнять. Тем не менее A. А. относился к команде всегда вдумчиво, внимательно".
В письме от 25 августа 1903 г. одному из своих товарищей A. А. выражал свое недовольство окружающей его средой, с ее узкими интересами, ее дрязгами, интригами, постоянной взаимной руганью. Во главе дела у них на корабле оказались тогда неинтересные сами по себе и несимпатичные люди; один из них был алкоголик, позволявший много лишнего в обращении со всеми, особенно же с командой. "Порядка на судне никакого. Старшему механику ежедневно достается за недостаток в паре, за неисправность тех или других аппаратов. Никто не хочет только понять, что аппараты были в бездействии чуть ли не пять лет, что многое в них испортилось, заржавело, что команда забыла уже их устройство; машинисты все новички, квартирмейстеры есть вольные; некоторые не знают, как машину в ход пустить… Эти неприятности ко мне непосредственно не относятся, и я вообще не вмешиваюсь в отношения между начальством. Но вчера не выдержал и вмешался. Машинная команда перед этим работала почти сутки без отдыха; после этого вчера опять ей дали только шесть часов отдыха, включая сюда и время на еду, и хотели заставить ее работать всю следующую ночь… Я же со своей стороны выразил, что теперь команде надо сначала дать хороший отдых. Как на меня все взъелись! Посыпались обвинения в неумении обращаться с командой, в поощрении лености!.. Хорошо еще, что старший механик вполне разделял мой взгляд. Хотя и с большими неприятностями, но ему удалось все-таки отстоять наше мнение… Домой об этом я, конечно, не пишу. Да с письмами из дома происходит вообще какая-то нехорошая штука; их писем я совсем не получаю; не может быть, чтобы они мне совсем не писали"…
На пути в Средиземное море "Ослябя" получил повреждение корпуса и вынужден был отстать от своих спутников. В письме одного из наших товарищей читаем по этому поводу следующие строки, присланные для 2-го издания книги:
"Проходя Гибралтарским проливом, "Ослябя" ткнулся о камни, получил серьезное повреждение киля и должен был идти в Специю чиниться. "Цесаревич" и "Баян" ушли без него. Там, в Специи, 6-го октября 1903 года A. А. был произведен в младшие инженер-механики с зачислением в корпус инженер-механиков флота. До этого в своем заведовании A. А. имел шлюпки и опреснители, а после производства в офицеры ему были поручены в заведование небольшие мастерские. На броненосце в Специи была поставлена небольшая вагранка; A. А. должен был ею заведовать и ставить все дело заново. Приходилось и учить других, и самому учиться. Литейщиков и формовщиков, конечно, не было. Надо было их подготовить, научить их, показать им, сначала все делая самому своими руками. He сразу все удавалось; были и неудачи, но они только удваивали энергию техника-пионера, заставили его отнестись к делу с еще большим вниманием. Все свое свободное время A. А. проводил в порту, где и знакомился практически со всеми новейшими усовершенствованиями в области машиностроения и с практическими приемами производства разнообразных ремонтных работ. Образцово оборудованный порт в Специи давал А. А-у обширное поле для изучения и наблюдения".
Вот что писал тогда из Специн A. А. одному из своих товарищей по выпуску:
…"Начальство смотрит на машину, как
Через два месяца после этого ремонт закончили, вышли в Бизерту, и на этом переходе снимали диаграммы с главных машин. "Обычный ход машин 55–60 оборотов в минуту, а тут нас заставили идти форсированно на 70 оборотов. Раньше у нас не хватало 12 котлов, а тут шли под десятью, и притом 5 из них были уже по шести суток в работе до этого перехода. При таких условиях результат получился не важный: расход угля на одну индикаторную силу оказался 2,30 фунта"…
В письме к родителям от 7 декабря 1903 г. A. А. писал из Бизерты следующее:
"Здесь теперь стоят один броненосец, 2 крейсера в 5 миноносцев; скоро придут сюда еще 1 крейсер в 5 миноносцев; тогда мы все вместе отправимся на Д. Восток[322]… Перед этим основательно отремонтировали судно и машины. За содействие при ремонте машин мы все получили от Балтийского завода денежные награды: старшему механику — 500 франков, младшим — по 250 фр. каждому, а команде — от 10 до 75 франков (по усмотрению механика)… Через два дня уезжаем в Тунис: местные власти там устраивают бал в честь русской эскадры, и все мы имеем на него личные приглашения"…
В письме к одному из товарищей от 7.XI.03 историю с гонораром Балтийского завода A. А. описывает с гораздо большими подробностями и передает, что "благодарность за исправное содержание котлов и машин и за внимательный ремонт их" была получена также командиром броненосца в старшим офицером. Ни тот, ни другой не сочли это за насмешку… В том же письме A. А. жалуется товарищу, что законным путем ничего нельзя добиться получить. "Нужен был для мастерской малый токарный станок по дереву, нужны были инструменты… Что ни попросишь, ассигновки не дают… Это доставит нам поставщик вагранки и к счету ее самой и ее установки будет приписана соответственная сумма стоимости инструментов и станка"…
Трудно было работать в таких условиях, но A. А. всеми силами старался добиваться своего и выше всего ставил пользу самого дела. Характеризуя эти положения, один из наших товарищей для 2-го издания книги прислал мне следующие строки:
"В Специн A. А. привел в полный порядок механизмы двух паровых катеров, которыми заведовал, и положил на это довольно много труда. При этом ему приходилось между прочим немало воевать со старшим офицером броненосца из-за катерного дождевого тента, который был совсем новый; его можно было показывать на смотру, и его поэтому жалели, а механизмы из-за этого приходилось разбирать на дожде; в это время года, осенью, дождь идет в Специи, почти не переставая. Здравый смысл подсказывал, что вот при этих-то именно обстоятельствах катерный тент и мог выполнить свое назначение; но строевому начальству важнее всего было сохранить тент в новом виде; а что пострадают от дождя ценные машинные части, "верх" такими "мелочами" не интересовался"…
"Необходимость вести эту постоянную войну с "верхом" ничуть не ослабляла энергии у A. А. и не останавливала его в проявлении собственной инициативы в деле, в которое он уже втянулся и которое полюбил. Обладая в тоже время открытым характером, A. А. не умел ни притворяться, ни хитрить. Благодаря такому отношению к делу, он пользовался среди команды общим уважением, любовью, а главное — большим авторитетом. Как потом оказалось, и "верх" ценил по своему энергичную деятельность А. А.: в декабре 1903 г. старший офицер с "Ослябя", переходя на миноносец, сделал А. А. лестное предложение — взять на себя роль ответственного механика на этом миноносце. Ho A. А. в конце концов отклонил от себя это предложение: с одной стороны ему не хотелось расставаться со своей маленькой мастерской, со своим детищем, где почти все было устроено и налажено им самим и его собственными руками; а с другой стороны он ясно увидал, что и старшему механику не хотелось уже отпускать его от себя; он начал смотреть на него, как на отличного себе помощника, и начал ценить в его лице хорошего добросовестного работника".
В письме 16 декабря 1903 г. A. А. писал следующее:
"Из Бизерты уходим 21 декабря. Рождество и Новый год будем встречать с греческой, королевой Еленой, которая и хлопотала о переводе нашей эскадры в Персей"…
С присоединением их отряда к эскадре Рожественского веселые деньки сразу отошли в область воспоминаний, вместо них надвинулась полоса усиленной работы и всевозможных лишений.
В письме к родителям от 2 апреля 1905 г. из бухты Камран читаем уже следующее:
"Вчера пришли в китайские воды, пробыв в пути 29 дней. Еще 3–4 дня пути, и нам пришлось бы сидеть на рисе и на испорченной солонине. Команда уже испытывала это удовольствие несколько дней. Завтра возьмем быков и, по приказанию Рожественского, "покормим" команду свежим мясом. Немцы привезли уже нам уголь и провизию… У нас, на "Ослябя", все идет хорошо, если не считать одного несчастья, которое случилось во время моей вахты несколько дней тому назад. Лопнула в котле трубка, и паром обварило троих кочегаров. Один из них умер третьего дня; два других поправляются, но плохо. Было назначено следствие. Из показаний умершего кочегара адмирал смело вывел заключение, что ни кочегары, ни мы, ни даже старший механик, никто ничего не знает, и что все мы не умеем обращаться с котлами. Адмирал отнесся к этому инциденту с большой злобой и начал нас учить. Вот пословица-то, пожалуй, и верна, что "век живи, век учись"… и т. д. Самая трудная и опасная часть пути едва ли уже не сделана; и ни в одном из узких проливов Японцам не удалось осуществить свое нападение на эскадру. У нас на корабле все верят в счастливую звезду Рожественского, и это сильно бодрит команду и нас. Начинаем готовиться к бою, собираем в укромное место более ценные вещи, составляем завещания. И я сделал это, хотя меня поддерживает какая-то уверенность, что я останусь жив."
К сожалению, для этой уверенности не было никаких оснований. "Ослябя", самый высокий из всех ваших броненосцев, представлял собою отличную цель для стрельбы Японцев. К тому же броненосец был неповоротлив и плохо маневрировал в бою. Присутствие на корабле мертвого адмирала Фелькерзама, тело которого лежало тогда уже 4-й день без погребения, никого не оживляло в работе. Броненосец, маневрируя, то забегал вперед, то останавливался, чтобы выждать своей очереди в строе, и сделался поэтому самой первой мишенью, на которую полился дождь японских снарядов. С полученными кораблем пробоинами не справились на большой волне; и броненосец первым перевернулся[323] и пошел ко дну. С него спаслись 176 человек, но Алексей Александрович не попал в их число… Горе и отчаянье престарелых родителей, получивших об этом известие, не поддаются описанию…
"Чтобы постоять за честь родной земли, он оставил свою беззаботную юность и только что открывшееся ему счастье семьянина; и все это, вместе с накопленными долгим трудом знаниями, он принес в жертву отечеству"…
КНЯЗЬ ГАГАРИН, Г. Г., родился в СПб. 3-го декабря 1876 года. Его отец, князь Гагарин Григорий Григорьевич, — кандидат естественных наук С.-Петербургского университета, член Государственной Думы первого состава (1906 г.), крупный землевладелец и сознательный работник в области сельского хозяйства.
Наш товарищ получил превосходное воспитание и весьма серьезное домашнее образование. Обставленное со всей полнотой в необходимых для этого учебно-вспомогательных средствах, в научных пособиях, образование будущего техника-морехода велось под руководством отца и при его непосредственном в этом деле участии, затем при содействии матери, княгини Марии Александровны, и при помощи приглашенных для этого лучших педагогов. Князь Г. Г. Гагарин-отец дал своему сыну живое, практическое, естественно-научное образование, придерживаясь в общем программы реальных училищ, но положив в основу всего обучения принцип самодеятельности самого учащегося, принцип наглядности обучения, широкого использования при этом научно-обставленными опытами и экскурсиями[324].
Свое детство и отрочество (до 16-летнего возраста) Г. Г. провел среди чудной природы в Карачарове, в имении отца, которое широко и вольно раскинулось в живописной холмистой местности на высоком берегу Волги, на границе Москов. и Тверск. губ.
Наклонности будущего механика и его пристрастие к машинам, определились с самых ранних лет. Встречать и провожать каждый пароход, идущий по Волге мимо родной усадьбы, — это всегда было одним из любимых занятий маленького Гриши. В числе его детских рисунков чаще всего попадаются именно пароходы; на этих рисунках он верно схватывал характерные особенности силуэта корабля и передавал по своему стремительность его движения. Мечтою его детства было увидать настоящее море, настоящую эскадру. И мечта эта очень быстро осуществилась: ему было всего только семь лет, а его взоры уже приковывал к себе отряд французской эскадры, находившийся в Канне, куда Гриша приехал вместе со своими родителями.
Паровозы и другие машины также влекли к себе его внимание и давали пищу его фантазии: то он мечтает осуществить движение локомотивных колес, пользуясь для того колесами детского велосипеда; то он занят мыслью построить свою железную дорогу и заботливо копит для того медные деньги…
Подражая своему отцу, Гриша с ранних лет пристрастился к сельскому хозяйству, с удовольствием следил за всеми работами и ответственно занимался ведением своего собственного маленького огорода и своего сада.
Читать он выучился очень рано и сам собой, как-то незаметно для взрослых, но с ученьем родители его не торопились, опасаясь вредных последствий от слишком раннего развития. Когда мальчику исполнилось 8 лет, для правильных занятий с ним была приглашена опытная учительница.
Вслед за Гришей подрастали его многочисленные братья и сестры; и скоро в Карачарове образовалась своего рода домашняя гимназия или, как в шутку там говорили, "Карачаровский университет…" В нем было принято за правило, что гораздо важнее развить мыслительные способности детей и приучить их к самостоятельному мышлению, чем гнаться за наибольшим количеством знаний; там считалось лучше знать немногое главное и существенное, но точно и ясно, чем знать многое, но приблизительно, кое-как, уделяя внимание неважным подробностям.
Гриша был первенцем в семье, поэтому главные заботы и внимание родителей были сосредоточены именно на нем.
В эпоху полного торжества классицизма, будучи сам классического образования, князь Гагарин-отец пошел в разрез с общественным мнением и решил дать своему сыну образование реальное. Большой любитель живой природы, знаток химии и ботаники, отец с увлечением сам преподавал естествознание своему старшему сыну; старался внушить ему свою любовь к природе во всех ее проявлениях и все время вел самую тщательную подготовку к урокам, чтобы облегчить мальчику прочное усвоение предмета.
Однако реальное образование не помешало Грише получить знакомство с классическим миром, и притом гораздо более обширное и глубокое, чем какое дает на самом деле наша так называемая классическая школа. Не изучая тонкостей грамматики, синтаксиса и фразеологии мертвых языков, Г. Г. прочитал целиком в хороших переводах лучшие произведения древних писателей: Гомера, Плутарха, Геродота, Ксенофонта, греческих трагиков, Тита Ливия, Юлия Цезаря и др.
По вечерам в Карачарове ежедневно устраивались литературные чтения; дети знакомились с лучшими произведениями иностранной и русской литературы, с биографиями великих людей в т. д.
Учебная жизнь в Карачарове шла совершенно регулярно и подчинялась строгому распределению, при выработке которого не были забыты и физические упражнения, как-то: гимнастика, игры и прогулки с продолжительным пребыванием детей на свежем деревенском воздухе; благодаря этому, исподволь развивалась у детей энергия и выносливость в труде, изощрялась врожденная наблюдательность, созревала любовь к природе.
По отзыву домашнего врача семьи, на глазах которого Гриша из ребенка превратился в юношу, "это был здоровый и крепкий мальчик; он никогда не капризничал, постоянно был чем-нибудь занят и совершенно не умел скучать, как скучают многие дети". Он всегда относился серьезно и добросовестно ко всему, что бы он ни делал, при неудаче не бросал начатого и всякое дело старался довести до конца. Во всем он любил порядок, чистоту и аккуратность. Так было в играх, так было и в учебных занятиях. Науками он занимался хорошо, усидчиво и с большой добросовестностью, стараясь уяснить себе всякий вопрос до конца. Спокойный и миролюбивый, он был в семье любим всеми. На него нельзя было сердиться: он обезоруживал своим добродушием и веселостью. В играх у него никогда не было ссор и недоразумений. Братья и сестры повиновались ему чрезвычайно охотно; с ранних лет он имел на них хорошее влияние; указывая кому-нибудь из них на оплошность, он делал это всегда ласково, мягко, с поразительным тактом. He по летам он отличался и большим запасом здравого смысла, распорядительностью и практичностью: живя в Москве во время весенних экзаменов один с братом, юный князь Г. Г. всегда вел все хозяйство в доме, исполнял разные поручения и внимательно входил во все нужды меньшего брата, порученного его заботам.
Начиная с 10-летнего возраста, каждый год весною Г. Г. держал переходные экзамены из класса в класс при реальном училище Фидлера в Москве, а два последних класса (6-й и 7-й) он прошел уже в самом училище, где и кончил курс в 1895 году.
Еще задолго до поступления в И. Т. У-ще, кроме теоретических предметов, Г. Г. с любовью изучал также и ремесла, — столярное, токарное, слесарное, кузнечное, сам делал всевозможные починки, ковал лошадей и т. п. Исполняя подобные работы, Г. Г. охотно носил рабочую синюю блузу, проявлял большую выносливость и любовь к здоровому физическому труду. Все известные виды спорта и физических упражнений имели в нем прекрасного исполнителя, обладавшего отличным здоровьем и ловкостью. Занятия искусствами также влекли его к себе, — особенно рисование, причем излюбленными темами его рисунков было все, что соприкасается с морской стихией, — лодки, пароходы, целые флотилии…[325]
В И. Т. У-ще Г. Г. поступил по конкурсу в 1895 г. на механическое отделение. Науками и практическими работами в мастерских Училища он занимался с большим интересом. Однокурсники имели в лице Григория Григорьевича веселого, добродушного и жизнерадостного товарища, обладавшего большим тактом и распорядительностью; простой и ласковый в обращении со всеми, он был ничуть не тщеславен.
Один из учителей Григория Григорьевича впечатление своей первой встречи с ним по приезде в Карачарово передал мне в следующих словах:
"Я увидал перед собою[326] мальчика в скромной белой блузе, твердыми шагами направлявшегося навстречу вновь приехавшему учителю. Первый же взгляд, которым мы обменялись, первое рукопожатие, первые слова быстро успокоили меня. Передо мною был ребенок с чуткой душою, серьезно желающий близко подойти к вам, желающий найти в вас человека, которого он мог бы полюбить, к которому он мог бы привязаться душою; перед собою я видел ребенка интересующегося вами, но в тоже время проникнутого тонким сознанием предела, за который он переступит, лишь когда к этому призовет его искренний душевный порыв. Эта деликатность, эта искренность чувства, по моему мнению и есть преобладающая черта характера покойного Гриши. По крайней мере, мое первое впечатление в этом отношении не изгладилось и до настоящего дня".
И это глубоко верно. Таким позднее знали его и мы в стенах Технического Училища.
Будучи студентом-техником, каждое лето Григорий Григорьевич проводил на практических занятиях: в 1896 г. он участвовал в научной экскурсии на Урал, отправлявшейся туда под руководством профессора Вл. И. Вернадского и В. Д. Соколова; лето 1897 г. он пробыл за границей и осматривал различные инженерные сооружения; в 1898 г. он был за Байкалом на работах по сборке железнодорожного моста через р. Селенгу в Верхнеудинске; летом 1899 г. он работал на Черноморском заводе в Николаеве и принимал участие в сборке частей некоторых механизмов для броненосца "Екатерина ІІ-я"; летом 1900 г. он был на практике на известном механическом заводе Бельвиля (бл. Парижа), где изучал постройку морских котлов системы Belleville, готовясь к будущей службе во флоте; и наконец весною 1901 г. он работал практикантом на Балтийском судостроительном заводе в СПб., чтобы ознакомиться ближе со сборкой судовых машин и механизмов.
Всегда бодрый и уравновешенный, отзывчивый и мягкий, Г. Г. везде был общим любимцем. В каждом человеке он хотел найти прежде всего что-нибудь хорошее и не любил отзываться дурно о ком бы то ни было.
Г. Г. был прекрасным, примерным, сыном[327]. Чувство благодарности к родителям, вложившим всю душу в его воспитание, не покидало его никогда. Ему было невыносимо тяжело в чем бы то ни было, даже в мелочах, поступить против их воли. Когда он говорил с друзьями о своих планах и намерениях, он всегда при этом указывал на желания отца. Особенно предупредителен и нежен был Г. Г. к своей матери, безгранично его любившей. Он боялся ей причинить малейшую тень огорчения или неудовольствия. Своих братьев и сестер он также очень любил; во время своих отлучек из семьи он писал им часто забавные юмористические письма.
Окончив курс в Императорском Техническом Училище в 1901 году со званием инженер-механика, Григорий Григорьевич решил отбывать воинскую повинность во флоте в качестве механика, чтобы наилучшим образом применить свои специальные познания и в то же время усовершенствоваться в них. Он хотел не только отбыть во флоте воинскую повинность, но и продолжать морскую службу с тем, чтобы пройти Морскую Академию по кораблестроительной части и сделаться корабельным инженером. Когда его отец в разговоре с одним адмиралом высказал такое желание сына, — адмирал ответил, что "это — несбыточная мечта", потому что, во-первых, молодой механик по годам уже не соответствует морскому цензу, а во-вторых он вышел не из морского корпуса и не из морского инженерного училища;…да, и вообще механики считаются париями во флоте".
Тем не менее такое заявление не остановило Григория Григорьевича, и 3 июня 1901 г. он был уже зачислен вольным механиком на броненосец береговой обороны "Адмирал Апраксин". Он плавал на нем все лето в Балтийском море. В октябре того же года он был назначен младшим инженер-механиком на броненосец "Пересвет", на котором вскоре ушел на Дальний Восток. Весною 1902 года он прибыл в Порт-Артур, а затем через Японию во Владивосток. Так как "Пересвет" должен был остаться в водах Тихого Океана в резерве, Григорий Григорьевич перешел на крейсер 1-го ранга "Адмирал Нахимов". Обогнув на нем берега Японии, с остановками в портах, он вторично пришел в Порт-Артур, сделал отсюда на "Варяге" рейс в Чемульпо и обратно, а в ноябре того же года пошел на "Адмирале Нахимове" из Порт-Артура в Кронштадт, куда и прибыл в мае 1903 г.
По словам офицеров-моряков, плававших с князем Г. Г. в течение двух лет его морской службы, его "все высоко ценили, как прекрасного товарища и сослуживца". "Редкий, по своему знанию дела и серьезному отношению к обязанностям, инженер-механик, он вместе с тем соединял в себе все качества и симпатичные стороны любимого всей кают-компанией товарища". "Он всегда являлся душой всех веселых начинаний офицерского общества, не забывая при этом своего служебного долга. Во время кругосветного плавания, при всякой остановке корабля, он устраивал с товарищами интересные и поучительные экскурсии внутрь материка".
В письмах от 22 и 30 июля 1901 г. из Ревеля с "Апраксина" читаем следующие строки:
"Оказывается, что я очень хорошо переношу море. Качка не доставляет мне никакой неприятности. Сегодня на ногах с 4 час. утра… В Балтийском порте наши миноносцы должны были атаковать наш отряд. Ученье прошло очень интересно… На обратном пути сюда были упражнения в стрельбе. Я тоже стрелял из скорострельной пушки и хочу научиться стрелять из пушек, хотя это меня совсем и не касается"…
В письмах с броненосца "Пересвет" можно отметить следующие места:
Из Nyborg. От 20 октября 1901 г.: "Сегодня в 4 ч. ночи благополучно снялись с мели, на которой простояли 32 часа…"
Из Тулона от 1 декабря 1901 г.: "Через сутки после Гибралтара попали в настоящий шторм. Он был особенно силен ночью. Уменьшали ход до 6 узлов. Несмотря на качку я был в полном здравии и чувствовал себя отлично. После шторма, чтобы нагнать время, шли 15-узловым ходом. С 19 ноября стоим в доке, исправляем себе подводную часть, которую повредили при постановке броненосца на мель в Большом Бельте; простоим месяц. Жаль, что из-за этого не пришлось побывать ни в Испании, ни в Алжире"…
Из Пирея от 28 декабря 1901 г.: "Сюда прибыли 23 декабря. Здесь стоит вся Средиземная эскадра и все дни у вас заняты различными празднествами. На броненосце "Николай I-й" были на вечере король и королева; а сегодня они были у нас, завтракали, раздавали подарки матросам… Успел побывать в Афинах, где осматривал акрополь и музеи. Встреча Нового Года будет у нас[328], и мы пригласим всю эскадру и королей. Вообще, этот месяц из приемов не выходим, и они нам, наверное здорово влетят"…
Из Порт-Саида от 15 января 1902 г.: "Из Пирея мы ушли 3-го. В Суде производили стрельбу минами с броненосца и с катеров. Была также стрельба из ружей на берегу. Из офицеров я стрелял наиболее удачно: на 200 шагов из 10 пуль я попал 8-ю в середину щита".
Из Коломбо от 18 и 27 февраля 1902 г.: "Переход от Адена был весьма утомителен, было очень жарко, а главное — плохие трубки у наших котлов лопались, как мыльные пузыри; на этом переходе было 4 взрыва… На Цейлоне осматривал интереснейший ботанический сад и тропические леса; в горах охотился за оленями с гончими и борзыми; убили 5 шт. Охота была очень красива".
Из Батавии от 14 марта 1902 г.: "После 9-ти дневного перехода пришли сюда; 9.III перешли через экватор. Всех нас, кто проходил в 1-й раз "крестили", бросая одетыми в бассейн с водою… Наши офицеры охотились на аллигаторов, убили четверых маленьких за две охоты, по служебным обязанностям мне было нельзя принять в этом участие"…
Из П-.Артура от 11 и 24 апреля 1902 г.: "Вчера нам делал смотр Скрыдлов… Начались ученья, к которым мы были мало подготовлены, а вчера была артиллерийская стрельба на море. Всех порядочно разнесли, особенно же командира. Здесь простоим до начала мая, потом будут маневры, а в конце июля пойдем во Владивосток, станем там в резерве и простоим до сентября… Мне поручили следить за всеми исправлениями на броненосце.
Из Владивостока от 29 июня и 2 июля 1902 г.: "Уже месяц, как я назначен минным механиком. Теперь я заведую всеми динамо-машинами, подводными и надводными минными аппаратами и минными катерами, которые отличились оба на гонке; 2.VII меня перевели на крейсер "Адм. Нахимов"; осенью пойдем, вероятно, обратно в Россию. Это — крейсер не 1-й молодости, на Д. Востоке его не задержат"…
В письмах с "Нахимова" отметим следующие места:
Из Кобе от 16.VIII.02: "За то время, что я был на Д. Востоке я видел почти все, что можно видеть, оставаясь на службе на военном корабле; многие за три служебных года не видели и половины".
Из Мозампо от 25.VIII.02: "Когда мы подходили к проливу Симоносеки, недалеко от нас прошел тайфун; всю ночь пришлось простоять на якоре. Ветер страшно ревел, хотя мы стояли за горами. Завтра идем опять в Артур, где нас ожидает пыль и вонь в городе и зыбь на рейде.
Из П.-Артура от 29.IX.02: "С нашим новым корейским посланником неожиданно удалось попасть в Пекин через Цин-ван-дао. Железная дорога между ними очень благоустроена, поезд идет быстро. Днем мы проезжали по местам, где два года тому назад была война. Местами поля до горизонта засыпаны курганами, — могилами китайцев, убитых в бою, — маленькими и большими, в зависимости от положения, которое занимали убитые. В Пекине прежде всего поехали в "храм неба", расположенный в громадном парке, окруженном тоже стеною. Сам этот храм очень красив и оригинален; богов внутри не оказалось, их куда-то увезли. Потом ездили на кладбище и на городскую стену. Она 7 саж. шириной; с нее обозревали все места, где происходила защита посольств, вылазки, и откуда взошли европейские войска. В городе много зелени, и вид со стен необыкновенно красив. Весь город оставляет по себе грандиозное впечатление".
Из П.-Артура от 25.X.02: Неделю я проплавал на "Варяге", куда был назначен в комиссию по осмотру машин. Полная проба крейсера была неудачна, полного хода он не дал… Десятого ноября выходим домой. Переход будет трудный, у нас всего 3 механика; придется стоять на 3 вахты (4 часа днем и 4 часа ночью).
Лето 1903 года, до конца срока обязательной службы, кн. Григорий Григорьевич плавал по Балтийскому морю на крейсере "Светлана" и на нем же ходил в Копенгаген, а затем осенью, на опыте убедившись в том, какую горькую правду сказал адмирал о положении механиков во флоте, вышел в запас, (октябрь 1903 г.), и приехал в Карачарово помогать отцу в сельскохозяйственных трудах.
Но лишь только загремели выстрелы, полилась кровь у Порт-Артура и была объявлена война с Японией, кн. Григорий Григорьевич добровольно, еще до призыва запасных, подал прошение о принятии его снова на службу во флот.
Однако, несмотря на усиленные и непрерывные хлопоты, только в апреле 1904 г. он был назначен младшим инженер-механиком на броненосец гвардейского экипажа "Император Александр ІІІ-й".
Уже зачисленный в эскадру Рожественского, кн. Григорий Григорьевич был помолвлен и женился на A. Н. Львовой. Вскоре же после свадьбы ему пришлось уехать с молодой женой в Кронштадт, чтобы нести там службу на броненосце в ожидании похода, пойти в который он рвался всей душою, но из которого ему не суждено было вернуться…
Под впечатлением доблестной отваги и героизма, проявленного инженер-механиками под Порт-Артуром, правящие сферы изменили к лучшему свой взгляд на этих "парий флота". Уже на походе все они были переименованы из гражданских чинов в военные: широкие погоны и морские палаши были даны им в знак уравнения в правах со строевыми офицерами. Григорий Григорьевич получил чин поручика.
Письма Григория Григорьевича, присланные в семью с похода, очень характерны. Он нигде не выделяет себя из состава эскадры: целиком, всей душой он слился с тем огромным целым, к которому принадлежал и с которым был связан общей высокой задачей. Свои мысли, чувства и настроения он выражал большей частью во множественном числе, от имени всех. Попутно он дает любопытные сведения о злополучной армаде.
Вначале настроение на эскадре у всех было бодрое, приподнятое. Все рвались вперед, навстречу к Японцам и жаловались только на одно, на медленность почтового сообщения и недостаток известий с родины.
В иностранных портах Григорий Григорьевич бывал всецело занят погрузкой угля и потому часто не мог сходить на берег. Иногда суда "грузились в продолжение 20 часов подряд, состязаясь на скорость; и в большинстве случаев денежная премия доставалась команде "Александра ІІІ-го".
"Благодаря погрузке угля", пишет он, "грязь у нас всюду ужасная, в каютах спать невозможно, поэтому все офицеры спят в гостиных и кают-компаниях".
В Дакаре, в тропиках, он в первый раз после Либавы сошел на берег (2 ноября 1904 г.) "Мы отвалили с корабля в 5 1/2 часов утра в компании доктора Бертенсова, лейтенанта Случевского и др. и поехали по железной дороге в Rufisque, который отстоит от Дакара в 1 ч. 20 м. езды. Около Дакара очень пустынно и некрасиво; но чем дальше едешь, тем лучше становится местность. От Rufisque'а мы пошли пешком по лесам; они очень красивы и состоят почти исключительно из громадных баобабов с неправильными стволами. Масса красивых пальм и цветов, всюду летают птицы удивительно ярких цветов. У меня было с собой ружье, и я убил одну темно-синюю птицу с длинным хвостом и одну маленькую ярко-красную с черной бархатной грудью. Очень жаль, что "промазал" по большой оранжевой птице, которая вблизи должна была быть очень хороша. В полях вырывал земляные орехи, которые растут здесь, как сорная трава. Здесь исполняют должность кротов какие-то темно-синие крабы с красными лапами. Мы все остались очень довольны нашей прогулкой, где видели так много интересного и красивого… На берегу совсем не страдал так от жары, как на корабле, где все страшно накаливается. Моя зеленая свеча в красном подсвечнике совсем согнулась и уперлась концом в мой письменный стол"…
Спутник Григория Григорьевича, поэт К. К. Случевский, впечатление от этой экскурсии передал следующим удачным стихотворением, которое в свое время было напечатано в "Нов. Времени".
Далее делаем выдержки из писем князя Григория Григорьевича.
Либрвилль, Конго, 15 нояб. 04.: "Вчера командир получил разрешение от адмирала, и мы почти полным составом поехали на берег. До сих пор
16 нояб. 04: "Сегодня мы окончили нашу погрузку и, должно быть, опять получим первый приз[329]. Я грузил всю ночь и потому устал… Наш адмирал проявляет большие строгости. После спуска флага сообщение между кораблями запрещено. Вчера три офицера с крейсера "Дм. Донской" поехали ночью на "корабль Х.", чтобы отвезти какую-то даму, которая у них обедала. Сегодня утром о них вышел приказ, по которому они списываются в Россию, (уезжают завтра), где будут преданы военно-морскому суду. Адмирал давно уже был зол на этот крейсер за проявление недисциплины.
Мадагаскар, остров St Marie, 19 дек. 04: "В Ангра-Пеквэне простояли 6 дней без сообщения с берегом; из-за сильных ветров никак не могли скоро покончить с погрузкой угля. Оттуда пошли прямо на Мадагаскар; близко прошли мимо мыса Доброй Надежды. Дальше нас нагнал сильный попутный шторм, который продолжался три дня. Волны громадной высоты перекатывались через палубу юта (кормы), но нас качало сравнительно очень мало; зато крейсеры имели очень страшные размахи и совсем ложились бортами… Последнее время нас кормили довольно скверно; провизия, взятая из России, вышла; а с парохода-ледника нам давали наполовину испорченное мясо".
Nossi Be, 27 дек. 04: "Пришли сюда сегодня утром; соединились с нашими кораблями эскадры Фелькерзама, с теми, которые, пришли сюда через Суэц. Мы вышли сюда накануне Рождества. По дороге нас встретила "Светлана" и миноносцы, которые были посланы из отряда Фелькерзама. Они сообщили нам все печальные новости, между прочим и о взятии Артура, и о потоплении эскадры… По пути сюда мы праздновали Рождество. Была устроена елка из деревянных прутьев, обвязанных зеленой кожурой с кокосовых орехов; последнее время у нас не было сообщения с берегом, и потому мы не могли достать свежего дерева. Вчера команда устроила представление. Весело были разыграны малороссийские комедии. Несмотря на замкнутую жизнь, команда все-таки умеет веселиться. За все время нашего плавания команду ни разу не спускали на берег. Большим развлечением служат им две обезьяны, купленные в Либрвилле: они сделались теперь совсем ручными и очень забавными… С потерей артурской эскадры наши дела далеко не блестящи, но Рожественский не падает духом и очень торопится на Восток. Может быть, с его энергией и при известном счастье нам удастся прорваться во Владивосток… Последнее время мы ведем сторожевую службу, и я довольно часто хожу на миноносце на ночь в море. Идем без огней с заряженными минами. Ночью море фосфоресцирует светящимися пятнами и потому на расстоянии не знаешь, светится ли пароходный огонь или это светит само море".
30 дек. 04: "Вчера мы сделали очень интересную прогулку по острову: съехав в 6 часов утра на берег, пошли пешком на ванильные плантации одного француза, с которым мы здесь познакомились. Там мы прошли к речке, в которой водятся крокодилы. Большие крокодилы очень осторожны и при нашем появлении сейчас же скрывались под водой; мы видели только их спины, или же только одни всплески, которые они делали, отплывая от берега. Только одному X. удалось убить одного маленького крокодила. Мы гуляли по лесам; они здесь необыкновенно красивы, состоят из разнообразных, в большинстве случаев небольших деревьев в кустарников. Яркая зелень, много красивых птиц и бабочек. Доктор Б. поймал в коробку хамелеона, который привезен на корабль. В лесу хамелеон был светло-зеленого цвета, так что его очень трудно было отличить от листвы кустарника, на котором он сидел; когда же его посадили в коробку, он сейчас же сделался темно-бурым. В лесу мы нашли норы земляных крабов. При нашем свисте они вылезали каждый из своей норы и с любопытством слушали. Как только свист прекращался, крабы прятались обратно. Говорят, что здесь много змей боа, но они показываются только вечером. В полдень мы пошли обратно в город. Было страшно жарко (здесь теперь лето). Солнечные лучи падали совершенно отвесно и потому на дорогах не было никакой тени… На эскадре довольно много больных офицеров и матросов, не переносящих жаркого климата. Многих на днях отправляют в Россию. У нас на "Александре" все здоровы".
31 дек. 04: "Третьего дня задохнулись на "Бородине" в бортовом коридоре два машиниста-трюмных, а вчера стрелой для подъема тяжестей на "Урале" убило одного прапорщика и тяжело ранило лейтенанта. Будем надеяться, что новый год принесет нам больше счастья и удачи… Французы нас уверяют, что японская эскадра стоит в архипелаге Chagos в 1500 милях отсюда. Мы непременно пройдем мимо этих островов; и было бы хорошо, если бы встретились с ними; я очень верю в нашу эскадру и особенно в Рожественского. Будет ужасно, если мы его лишимся. Остальные два адмирала совсем на него не похожи и не внушают большого доверия. Здесь стоять нам очень спокойно, нет почти никакой охранной службы; она здесь излишня. Наши офицеры и даже часть команды днем на берегу: все отдыхают и набираются сил перед предстоящим походом, который обещает быть серьезным. "Александр ІІІ-й" продолжает считаться образцовым кораблем всей эскадры.
7 янв. 05: …"Чем дольше стоим у Мадагаскара, тем скучнее и томительнее становится наше бездействие. Хотелось бы скорее к развязке, хотя впереди нас ожидает масса препятствий и не так то просто будет добраться до Владивостока, особенно теперь, с уничтожением первой Тихоокеанской эскадры… Вчера сделали большую прогулку в горы на вершину одного из здешних островов. Вначале нас порядочно вымочило дождем; горная дорога сделалась очень скользкой; взбираться было трудно. Наверху мы прямо промерзли; развели костер, сушили свое платье и сапоги. Дорога чрезвычайно живописна, все время идет лесом, среди которого много густых зарослей, перевитых вьющимися растениями. С вершины горы чудный вид на весь остров Nossi-Be и на нашу эскадру.
18 янв. 05: Только что вернулись с моря: ходили на эволюции и практическую стрельбу всей эскадрой. Завтра рано утром опять идем в море. Эти ученья немного оживляют нас и вносят интерес в нашу однообразную жизнь на Мадагаскаре. Уже вторую неделю идут дожди, которые продолжаются целыми днями, с небольшими перерывами… Сидим без всяких известий из России. Адмирал получает много телеграмм, но их содержание не оглашается. Случайно получили французские известия, из которых узнали о беспорядках, происходивших в СПб. в начале января, но в очень краткой и неопределенной форме. Всем бы нам хотелось знать, что с нами решено делать, идем ли мы дальше на войну. Теперь только теряем время, и эта потеря вряд ли будет нам в пользу. Ужасно угнетающим образом действует эта неизвестность.
29 янв. 05:…"Жизнь у нас идет очень однообразно и тоскливо… Последнюю неделю усиленно занялись учениями. У нас образовался отряд из судовых миноносок, на которых мы целыми днями (с 7 утра до 6 вечера) ходим по рейду и готовимся к атакам"…
6 фев. 05:…"С приходом "Олега" определилось, что теперь мы на восток не идем и простоим здесь в ожидании третьей эскадры еще около полугода (!). Перспектива довольно грустная… Мы продолжаем почти ежедневно свои ученья на минных катерах, стреляем минами и производим ночные атаки".
2 мар. 05: "Наш уход
Бухта Камран, 1 апр. 05: Благополучно добрались до Аннама, сделав в один переход и не заходя никуда 4.500 миль. Теперь осталось до Владивостока всего 2.500 миль. Говорят, что будем ожидать здесь третьей эскадры, которая должна придти через 2–3 недели. Переход был сделан очень удачно; по дороге в открытом море несколько раз грузились углем. Погода все время была прекрасная и потому не мешала нашим работам. Миноносцы шли до самого Малаккского пролива на буксирах транспортов и потому пришли сюда совершенно свежими. Адмирал проявляет большую деятельность. Организация эскадры им сделана превосходно; только благодаря его энергии, мы так удачно сделали этот большой переход, имея в эскадре 46 кораблей. Пришли сюда вчера утром, миноносцы протралили рейд и сделали промеры, после чего в бухту вошли транспорты; мы же (броненосцы) до сегодняшнего утра оставались в море в ожидании четырех угольщиков, которые пришли сюда прямо с Мадагаскара с одним из флаг-офицеров адмирала. Теперь мы
Бухта Камран, 5 апр. 05: "Продолжаем стоять в здешней удобной бухте. Никто нас до сих пор не тревожит, имеем постоянное сообщение с Сайгоном, откуда нам привозят провизию и всякие необходимые для эскадры вещи… Насчет ухода пока еще ничего не слышно; занимаемся теперь всякими погрузками и разгрузками транспортов, возвращающихся в Россию… К нам на эскадру приехал из Киао-Чао лейтенант Кедров, флаг-офицер Макарова и Витгефта. Он рассказывает много интересного о бое 28 июля. Как оказывается, не мы, а Японцы потерпели поражение, которое не было понято Ухтомским; из-за его оплошности мы потеряли всю нашу артурскую эскадру. На нескольких японских броненосцах башни были уже заклинены и орудия у них не стреляли более; многие имели сильные повреждения, тогда как в нашей эскадре пострадал только один "Цесаревич", потерявший способность управляться из-за снаряда, попавшего в прозор боевой рубки. Ужасно досадно слушать такие рассказы. Что было бы теперь, если бы первая эскадра была во Владивостоке! Можно быть уверенным, что с нашим адмиралом ничего подобного не случится"…
Из Камрана от 8 апр. 05: "Французы сделали нам неприятный сюрприз, попросив нас выйти из бухты. Это очень расстраивает планы адмирала, тем не менее принуждены завтра выйти в море. He знаю, куда мы направимся, но теперь мы очень рискуем не соединиться с третьей эскадрой… Хотелось бы поскорее во Владивосток, где будешь чувствовать себя гораздо ближе к вам, если только мы не будем отрезаны от суши"…
Это письмо Григория Григорьевича было последним. В нем не проглядывает никакого беспокойства о себе лично, и как будто нет даже и тени предчувствия близкой опасности. A за месяц перед этим, когда эскадра уходила от Мадагаскара, когда ее пугали предстоящими в пути минными атаками Японцев, Г. Г. своей горячо любимой матери написал следующее краткое письмо:
"Милая мама! Завтра утром уходим на Д. Восток. He знаю, придется ли мне еще писать тебе. Поэтому прощаюсь с тобой и с папа и благодарю вас обоих за все хорошее, что вы для меня сделали, и за вашу любовь к моей жене"…
В бою при Цусиме 14 мая 1905 года, честно исполняя свой долг перед родиной, со всеми своими товарищами, со всем экипажем броненосца "Александр ІІІ-й" погиб кн. Григорий Григорьевич, 28-ми лет от роду. После него остались вдова и маленькая дочь-сирота, которая ни одной минуты не видела своего отца.
Только 18 мая пришла в Карачарово с газетами первая весть о Цусимском бое, как громом поразившая всех родных и близких Г. Г., заставившая болезненно сжаться сердца в тяжелом предчувствии…
Сведения о судьбе "Александра ІІІ-го" и его экипажа долгое время были крайне скудны, неопределенны, сбивчивы, противоречивы. Родные и все любившие Григория Григорьевича хватались за всякую возможность получить о нем какую-либо весть. Были разосланы телеграммы ко всем, кто мог иметь хоть какое-нибудь отношение к эскадре Рожественского и мог что-нибудь звать о судьбе "Александра ІІІ-го". Справлялись в СПб. в телеграфных агентствах, во французском посольстве, в морском штабе, и переживали ужасное беспокойство. Всюду был один и тот же ответ, — "о судьбе "Александра ІІІ-го" нет решительно никаких вестей". Казалось совершенно невероятным, чтобы все до единого погибли из всего экипажа броненосца. Убитые горем родители все еще некоторое время не теряли надежды, что Г. Г. подобран японскими рыбаками и находится в плену.
Морскому министру в Токио была отправлена телеграмма с запросом — "спасен ли князь Гагарин с броненосца Александр". Ha 4-й день пришел ответ: "Князь Гагарин до сих пор еще не спасен".
Во французском посольстве 26 мая на запрос дали такой ответ:
"Сегодня нам сообщено из Токио, что в Японии нет ни одного человека с броненосцев "Александр ІІІ-й", "Бородино" и "Наварин". Мне прискорбно говорить вам это, но это — правда. Японцы все еще подбирают плавающих на море, и потому пока не нужао терять надежды".
A. С. Суворин в Новом Времени написал 3 июня 1904 г. "Речи Бухвостова оказались пророческими. Эскадра погибла; "Алексадр ІІІ-й" сражался, как герой, и погиб со всем экипажем. Погибла вся эта симпатичная, мужественная молодежь, напоминавшая скорее взрослых детей, чем закаленных моряков, какими их хотелось бы видеть… Столько погибло, столько проливается слез, столько раздирающих душу драм! Спросите в главном морском штабе, какие трагические сцены он видел, какое молчаливое горе отцов и стонущее отчаяние матерей и жен"…
A 4 июня (через 3 недели после Цусимы) в Новом Времени появилось объявление, от имени офицеров гвардейского экипажа, об общей панихиде по погибшим с броненосцем "Александр ІІІ-й" в бою в Корейском проливе товарищам и сослуживцам.
В списке погибших офицеров был назван и младший инженер-механик, поручик Григорий Григорьевич Гагарин.
В первую годовщину Цусимского боя, 14 мая 1906 г. на фамильном кладбище[330], близ Карачарова, при церкви села Сучков, в память Григория Григорьевича поставлен крест из белого мрамора. На его нижней расширенной части высечено:
Многочисленные письма с выражением соболезнования и сочувствия, в течение целого года неслись к родителям.
Родной дядя Григория Григорьевича, бывш. директор Петербургского Политехнического Института, князь А. Г. Гагарин в своем письме сказал о любимом племяннике: "Он, чистый, умер за грехи нечистых!.. Боже, как мне больно, что погиб для России этот развитой и способный человек, этот милый, добрый мальчик!"
Из многочисленной серии других писем приведу здесь следующие наиболее яркие:
"С какими высокими чувствами он стремился на войну! Чтобы постоять за честь родной земли, он оставил свою беззаботную юность и только что открывшееся ему счастье семьянина; и все это, вместе с накопленными долгим трудом знаниями, он принес в жертву отечеству. Теперь он отдал ему свою молодую жизнь в числе других героев, сражавшихся до последнего вздоха"…
"Одним из многих достоинств, которыми обладал Г. Г. было мужество, соединенное со скромностью. Кажется, что и в судьбе его решающую роль сыграли эти качества, как в выборе специальной науки, так и в службе, бывшей прямым следствием этого выбора. He из-за мундира он служил, но серьезно, как всегда, отнесся к начатому делу. Бескорыстно и мужественно подошел он к кончине, без фраз и без ропота. Дай нам Бог побольше людей с его достоинствами!"…
"Благородное происхождение налагает свои обязанности. Григорий Григорьевич был живым воплощением этого прекрасного правила. Еще 15-летним мальчиком, на уроке теории словесности, на вопрос учителя: какими чертами можно охарактеризовать древнерусского князя? — он, не задумываясь, с твердым убеждением в голосе, ответил: — "Хороший князь водит свое войско на врагов и первый складывает свою голову на поле битвы. Вот это настоящий князь. А в мирное время он должен быть образцом для всех, чтобы никто на него пальцем не мог указать". Таким "хорошим, настоящим князем" был он сам. Этот древнерусский идеал он незапятнанным пронес через всю свою короткую жизнь, и осуществил его в своей смерти"…
В Карачарове долго не могли примириться с происшедшим. Все казалось, что это — ужасный кошмар, который должен кончиться, что это слишком несправедливо и неестественно.
Настроение обитателей Карачарова прекрасно и верно отразилось в следующем стихотворении, которое посвятил памяти Григория Григорьевича один из его бывших учителей Н. А. Флёров:
"Он был любим матросами за его всегдашнее огромное присутствие духа, не покидавшее его даже и в самые тяжелые минуты и весьма ободрившее в бою оробевшую было команду кочегарни"…[331]
ПЛЕШКОВ, A. М., родился в Москве 16 августа 1880 г. Его родителей давно нет уже более в живых. В семье, среди многочисленного состава ее, A. М. пользовался общей любовью. Во время войны многие из сестер и братьев состояли с ним в непрерывной и живой переписке. Все они скорбели душою даже и о том временном, как тогда казалось, удалении Александра Михайловича из семья. Нечего и говорить, во что обратилась эта скорбь, когда пришли известия о катастрофе под Цусимой…
Подготовка A. М. к школьной жизни происходила в семье и шла не особенно удачно. С одной стороны A. М. развивался довольно медленно, а с другой и у самих руководителей не было в этом трудном для них деле большого опыта.
В 1889 г. A. М. по экзамену поступил в 1-й приготовительный класс Александровского Коммерческого Училища. В этом классе он застрял на два года. Но затем способности A. М. начали быстро развиваться; а при окончании курса он уже получил большую золотую медаль. Это было в 1898 году. В том же году он держал конкурсные экзамены сразу и в Московском Инженерном Училище, и в Московск. Императ. Технич. Училище. Готовился к этим экзаменам A. М. вполне самостоятельно без посторонней помощи. Конкурсные экзамены были сданы им удачно в обоих учреждениях, но A. М. предпочел И. Т. У-ще, где в это время учился его старший брат.
A. М. был отличным товарищем и сохранил по окончании школы дружеские отношения со своими однокурсниками как по Алекс. Коммерч. Уч., так и по Техническому Училишу.
Вспоминая студенческие годы жизни A. М. Плешкова, один из его товарищей сообщил мне следующее:
"А. М. был одним из лучших моих друзей. Молчаливый, как бы ушедший в самого себя, он почти никогда не принимал участия в наших товарищеских разговорах о литературе, искусстве, театре, и производил сначала впечатление большого нелюдима. Но когда мы ближе узнавали его, то приходили к заключению, что первое впечатление ошибочно. Для всех нас, обращавшихся к нему за какой-либо помощью, — касалось ли дело разъяснений по проектам или денежных затруднений, A. М. был настоящим и бескорыстным помощником и всегда проявлял к нам деятельное и сердечное отношение. Его работоспособности мы удивлялись немало: неизменно с 8 час. утра, а иногда и раньше, он первым приходил в чертежную, а уходил из нее последним. Всего себя он отдавал только науке; развлечений для него как бы не существовало: его бывало, не заманишь ни в театр, ни в ресторан, хотя иногда нам и хотелось бы это сделать, чтобы развлечь заучившегося товарища, который и вечером не давал себе отдыха. Если вопрос касался науки, A. М. был неутомимым и мог объяснять, производить расчеты и спорить сколько угодно. Когда началась война и начали приходить известия о неудачах русского оружия, его это сильно волновало. Всегда молчаливый, тогда он с негодованием отвечал нам на все наши суждения, неблагоприятные для русских. Поступить во флот его заставило искреннее желание принести ему и общему делу посильную пользу".
Другой наш товарищ дополняет эту характеристику в следующих словах:
"А. М. представлял собою образец кроткого, умного, благородного и занимавшегося науками студента. Последний год пребывания. в Т. У., когда надо было налечь на проекты, A. М. к 9 ч. утра всегда был уже в У-ще за чертежной доской и усердно работал до 8 ч. веч. Завтрак, прогулка на свежем воздухе и обед отнимали у него очень короткое время. Своей необыкновенной старательностью он невольно заставлял подтягиваться и соседей. Все работы A. М. в у-ще во проектированию отличались серьезностью, выдержкой и обдуманностью. В мастерских и лабораториях A. М работал также со свойственными ему аккуратностью и добросовестностью. Там, где велись занятия в группах, он был всегда одним из самых надежных участников в общей работе; за чужие спины он никогда не прятался и таких недолюбливал… И. Т. Училище Александр Михайлович очень любил и нередко выражал нам, что года, проведенные в У-ще, он считает и всегда будет считать лучшими годами своей жизни…
До войны A. М., как и многие другие молодые люди, не обладающие воинственным настроением, не особенно расположен был к отбыванию воинской повинности в строю. Но когда началась война A. М. и его товарищи-однокурсники пришли к убеждению, что при таком положении дел всякое уклонение от военной службы было бы не честно. Затем мало-помалу стало для всех очевидно, что исход войны в ту или другую сторону может выясниться только на море. Тогда и A. М., и многие товарищи его по выпуску решили поступить во флот, где полученная ими техническая подготовка лучше всего могла быть использована.
С первых же шагов на месте своего служения во флоте A. М. был неприятно поражен: там он совсем не встретил той живой, сознательной работы, которую он надеялся видеть, которая могла бы увлечь его и заставить его отдать ей всего себя. Мало культурная и мало серьезная среда, в которую он попал, с ее мелкими, узенькими и подчас низменными интересами, с ее интригами и происками, с ее во многих случаях только внешней, показной порядочностью, — такая среда сразу ошеломила его, еще не утратившего свои нравственные идеалы, невольно заставила его брезгливо отойти от нее в сторону и ограничиться только минимальным, неизбежным числом пунктов соприкосновения с нею. Это обстоятельство доставляло Александру Михайловичу, с его чуткой, неиспорченной душой, неисчислимые нравственные страдания и обрекало его по временам на полное одиночество. Горько и тяжело читать письма A. М. в его семью, где он касается этой неприглядной стороны его новой жизни…
Служба A. М. во флоте началась с 22 июня 1904 г., когда он был определен сначала "вольным механиком" на крейсер "Аврора". Ровно через 2 месяца после этого состоялось зачисление его в офицерский корпус инженер-механиков. В водах внутреннего плавания ему пришлось пробыть более 3 месяцев. Оторванный от семьи и лишенный всякого культурного общения с людьми, A. М. сильно заскучал; в это время его единственным удовольствием было поддерживать общение со своими братьями и сестрами. В еженедельных письмах A. М. к родным содержится между прочим весьма много интересного фактического материала, обрисовывающего физическое и моральное состояние нашей эскадры как в последние месяцы ее сборов перед отплытием на войну, так и во время самого плавания. Все эти письма любезно были предоставлены в мое распоряжение родными A. М., чтобы сделать из них выборки, представляющие более общий интерес.
В письме от 27 июня 1904 г., с крейсера "Аврора" содержатся между прочим такие данные:
"Когда я сюда приехал, на внешнем рейде находились пока еще только крейсеры "Дмитрий Донской" да "Аврора". Остальные же корабли все еще чинились и достраивались, кто в гавани, кто-в доках. Только 20 июня появились рядом с нами сначала "Бородино", потом "Александр ІІІ-й"; затем "Адм. Нахимов" и "Наварин"…
От 28 июня 1904 г., с "Авроры":
"Для офицеров — здесь харч хороший, обильный, нередко с деликатесами. Солдат же кормят неважно, но не потому, чтобы давали на них мало… Одеты матросы в рабочее время бывают так скверно, что весьма напоминают собой арестантов. Нижние чины все время проводят в работе, поднимая шлюпки, баркасы, занимаясь эквилибристикой по мачтам, трапам и т. п. Зуботычины в это время идут своим чередом"…
В письме от 3 июля 1904 г., с "Авроры" читаем следующее:
"Устроился довольно сносно. Попал на крейсер постройки Франко-русского завода. Он должен был бы ходить со скоростью до 23 узлов, но больше 19 узлов не получалось. Наш корабль пойдет на Д. Восток, как разведочное судно; но оно не бронировано, а цели для вражеских снарядов на нем много… Машины пускают в ход через 4 суток на пятые, когда выходим в море для ночного дозора… Попал в общество, довольно легкомысленное; никто ничего не читает, даже газет; за исключением немногих женатых, все, не исключая "батьки", говорят и думают все об одном и том же… Да оно и понятно: дела почти никакого, а кормят прямо, как на убой… Теперь появились на рейде еще "Ослябя" и "Светлана". "Везде все что-нибудь да переделывают"…
В письме от 8 июля 1904 г.:
"Любопытно распределяется мое морское довольствие — 48 р.: из них 40 р. приходится платить в кают-компанию за стол; прямо досадно платить такую большую сумму денег за одну еду; затем идут 1 р. 86 к. — вестовым, 5 p. - на содержание оркестра, 20 к. — за пользование ватер-клозетом (гальюнщику); потом делают вычет на усиление флота и 20 к. — на церковь. Несколько копеек, впрочем, выдается и на руки… Но это бы ничего. А вот скверно, что очутился в среде людей, нравственный облик и пошиб коих мне так мало симпатичен. Живу только вашими письмами… Раньше много слыхал о молодцеватости матросов; но здесь был поражен арестантским видом команды; одеты почти всегда страшно грязно; лица бледные, одутловатые, нередко прямо с идиотским выражением; работают минимум с 5 ч. утра до 8 ч. вечера; праздники мало отличаются от будней; не всегда бывают и церковные службы; наоборот, иногда тут работают еще больше. На пищу слышны жалобы… На "бережишко" их спускают редко. От лейтенантов и особенно мичманов слышна только ругань, кончая тяжеловесной извозчичьей бранью. Некоторых вахтенных офицеров я не могу себе иначе представить, как только сплошь изрыгающими мерзкую ругань. Выражение идиотизма в лицах у матросов я склонен объяснить забитостью команды… Нашей "подводной", т. е. машинной, команде живется лучше; там отношения к ним не хуже, чем где-нибудь на фабрике или заводе, если не лучше; но верхнее начальство часто самоуправствует, вызывает их еще и для своих работ наверх, ставит на вахту к орудиям и т. п. По роду своей службы мне приходятся все время контролировать работу. В силу своего характера я, конечно, ругаться не в состоянии, и с этой стороны чувствую себя совершенно неподготовленным. Один механик мне прямо давал совет — зевающих и неисправных "брать за шиворот и тыкать носом", как это у них принято… При попытке ближе ознакомиться с трубопроводами, механизмами, мне дали еще совет, что напрасно я это делаю, не убедившись, оставят меня или нет на "Авроре", где — уже полный комплект механиков"…
В письме A. М. от 7 июля 1904 г. читаем следующее:
"Личное мое желание — не ехать на "Авроре". Это значило бы идти под верный расстрел: брони на ней нет никакой; машины и котлы "защищаются" только углем по бортам; артиллерия слабая, — пулеметы и пушки в 1 1/2 и 3 дюйма; а 6-дюймовые наши пушки (их восемь) стреляли в последний раз, кажется, в прошлом столетии; а теперь из них не было даже и холостых выстрелов. Все только чистят, моют, красят, прикрывают чехлами"…
В письме от 8 июля 1904 г.:
"По своим наклонностям публика для меня здесь совершенно неподходящая. Ближе других сошелся с "батькой"; да и то — больше потому, что не мог сразу перейти к состоянию душевного одиночества… На днях видел, как провели на буксире подводную лодку "Protector", купленную в Америке. Ее выводят в море, почти каждый день для упражнений с ней"…
В письме от 16 июля 1904 г.:
"Вчера на "Светлане", стоящей рядом с нами, упал с борта один матрос и пошел ко дну; спускали водолазов, но упавшего не нашли; произошло это во время мытья борта. Работа матросов, как поломоек, процветает лучше всего. При развитии таких работ офицерам и спокойно, и собачиться можно вволю"…
В письме от 21 июля 1904 г. с "Авроры".
"Гигиеническая обстановка неважная. Крейсер новый, а тараканов-прусаков масса; ползают они в невероятном количестве по всему кораблю, — и в каютах, и даже в машинном отделении. В некоторых каютах развелись еще муравьи"…
В письме от 25 июля 1904 г.:
"Вчера в 1-й раз увидал на корабле офицера с книгой в руке, но и та оказалось… Боккачио. Все интересы офицерства сосредоточились в узеньком-узеньком круге: дамы, выпивка, сплетни, разносы ("фитили") от начальства, приказы первой очереди и повторные… Котлы у нас хорошие, системы Бельвиля, а машины неважные, стучат, греются, приходится постоянно охлаждать водой даже и на коротких переходах… На "Орле" еще только заканчивают ставить машины; a у нас уже готов и беспроволочный телеграф, и стрелы Темперлея для погрузки угольных мешков; осталось устроить вентиляцию… А вот зачем зовут нас броненосным крейсером, не знаю; брони у нас никакой нет. Машины и котлы под защитой слоя каменного угля, и только средняя часть корабля отделена от кормы перегородкой из тонкого котельного железа"…
В письме от 31 июня 1904 г. из Кронштадта:
"Собирались уходить 2 августа чуть не к Либаве, а теперь опять отложили… Будут ходить в Биорки, маленький финляндский городок, для минной и артиллерийской стрельбы… Co всех сторон слышу: — "Что вы за человек, раз не пьете, не курите, не…?…" Благодарю Бога, что у меня все-таки есть хоть одна слабая точка соприкосновения со здешними обитателями; это — музыка"…
В письме от 1 августа 1904 г. из Кронштадта:
"Наконец, сегодня Рожественский поднял свой флаг на "Князе Суворове", но выход эскадры для учения опять отложен дней на пять… Из каюты в каюту меня переселяют уже в 3-й раз. Делается это из-за прибывающих на корабль новых мичманов. Какая все это зеленая молодежь, и какая у них гордость, какое самомнение! И вот в этих-то руках будет до некоторой степени судьба нашего отечества!.."
В письме от 5 августа 1904 г. читаем следующее:
…"Грозит отход эскадры, отход "куда-то"; все наши офицеры ударились в отчаянный пессимизм. Если пошлют теперь нашу эскадру, то пошлют ее на верный убой… Относительно отхода эскадры — ничего определенного, — только слухи, масса слухов, разноречивых и подчас нелепых… Вчера вечером ваш судовой состав обуяла паника. Дело вот в чем. Рангоутное судно "Генерал-Адмирал", плавая у Балтийского порта, на днях ночью заметило 3 миноносца с угольщиком-транспортом. Пробираясь по морю во тьме ночной, вели они себя очень подозрительно и на опознавательные сигналы не отвечали, что и было занесено в вахтенный журнал "Г-А". Подозревают, что это японские суда. Поэтому сделано распоряжение — бдительнее держать караулы, заряжать орудия на ночь боевыми снарядами, а не холостыми, как ранее. Все это показывает, какое у нас царит здесь настроение… Сплю на крейсере "Аврора" над 80-ю пудами пироксилина"…
От 6 и 7 августа 1904 г. с крейсера "Аврора":
"Все еще стоим в Кронштадте. По слухам скоро пойдем в Ревель для артиллерийской и минной стрельбы. Это было бы очень полезно, a то здесь вздумали пострелять для практики в прицел, и вышло прямо неудачно. Стреляли из пушек ружейными патронами и вкатили несколько раз в один из фортов, оттуда прислали жалобу, и пришлось это "учение" прекратить… Еще вздумали пострелять минами с парового катера; выпустили одну, а она взяла да и зарылась в дно морское, — да так глубоко, что ее насилу вытащили водолазы… И все в этом роде. To упустят что-нибудь в море, а потом хороводятся целый день с водолазами, канатами и проч.; то шлюпки столкнутся одна с другой, и обе их посылают чинить в порт и т. д… Читаем в газетах, как наших бьют на Д. Востоке, — особенно эскадру, и становится грустно. Настроение у всех офицеров теперь прескверное, так что мое да батькино, пожалуй, будут еще самые бодрые. Наш батька меня просто поражает своей воинственностью…[332] Всех смущает состав нашей эскадры. Лучшую часть ее составят 4 новых броненосца и крейсер "Олег". Но они, ведь, только что построены, в настоящем плавании не испытаны, не говоря уже о том, что все орудия у них еще "целомудренны". Остальная компания… Но лучше о ней и не говорить".
"Относительно команды мнения своего я не изменил еще; она и до сих пор производит на меня угнетающее впечатление своим видом. Ты[333] пишешь, что видел нечто другое. Это другое бывает и у нас. Приезжай в праздник часов в 5 веч., когда все убрано, вычищено, и команда отдыхает. Ты увидишь тогда поразительную идиллию: на средней части палубы играет оркестр, две-три пары матросиков "шерка с машеркой" выплясывают польку, венгерку, па-де-катр при общем хохоте собравшейся кругом толпы матросов. И я впервые также подумал, что весело тут живется. За два месяца эту идиллию можно было однако наблюдать ровно два раза, не более полтора часа каждый раз. Но за это же время я успел уже видеть одно наказание розгами; а поставить на 4 часа (под ружье или так), — это считается почти за ничто… На еду была заявлена командой уже несколько раз коллективная претензия командиру во время его обычного праздничного осведомления у матросов: — "Нет ли претензий?" Одним словом, не благоденствует наша низшая команда. Батька утверждает, что тут случилась просто описка, и что надо было бы читать "нищая команда"…
"Хотелось бы перебраться с нашего "пассажирского парохода" на другой корабль, более надежный; ходил в штаб, но там… нужна протекция, протекция и еще раз протекция".
В письме от 14 и 15 августа 1904 г.:
"Вышли из Кронштадта 12 августа в 5 час. утра "шаечкой": 5 крейсеров, 5 броненосцев и 9 миноносцев; шли очень медленно, по дороге делали всякие перестроения. Все бы сошло благополучно, только вот сконфузилась наша "Аврора": в машине загорелся один из двух главных подшипников; из двух машин пришлось идти на одной и очутиться уж не во главе всей компании, как вышли, а в ее хвосте. Ночевали в Биорке. Ночью миноносцы и катеры открыли отчаянную пальбу по несчастным чухонским парусным судам, шедшим с контрабандой; одни стреляли холостыми зарядами, а другие и настоящими; длилась эта пальба почти всю ночь… На другой день было ученье с минными катерами. Опять все мины утопили и возжались с водолазами. Пошли дальше 14 августа; 15 пришли к Ревелю. На этом переходе мне назначали в заведование кормовую, рулевую и шпилевую машины"…
От 30 августа 1904 г. с "Камчатки".
"Я переведен на транспорт-мастерскую "Камчатка". Состою здесь помощником старшего судового механика. Кроме меня, здесь еще есть два младших механика: один (лет 50–55) заведует беспроволочно-телеграфным делом на всей эскадре, а другой — мастерскими. Дали мне в заведование машинное и котельное отделение, и опять я очутился в Кронштадте. При испытании одна машина сильно поломалась[334]. Когда ее починят, будет 2-я проба, a там — и в Ревель… На пробе "Камчатка" дала 13,5 узлов вместо обещанных 12; но и с этим от Японца все равно не удерешь"…
"На этом транспорте-мастерской я назначен в заграничное плавание. Под началом у меня будет 2 прапорщика запаса. Дали мне уже отдельную каюту. Наш заводик пойдет в поход вместе с эскадрой; на нем есть столярная мастерская, слесарная, литейная, кузнечная, паяльная и проч".
"Камчатка" строилась, как транспорт для армейских войск, который должен был свершать рейсы между Россией и портами Д. Востока. С таким именно расчетом корабль и был выстроен; но после начала войны его решили переделать в транспорт-мастерскую для эскадры. Но и после переделки "Камчатка" продолжала оставаться больше транспортом, чем мастерской: здесь на лицо громадные помещения для команды, масса кают и в то же время скученные, низкие помещения для мастерской. Расположение станков пришлось сделать совсем не так, как это следовало бы, a соображаясь только с размерами готового помещения: большие станки оказались поставленными довольно далеко от люков, и поэтому все громоздкие вещи надо было туда и назад волочить по тесной и низкой мастерской".
"В кузнице — небольшой паровой молот, вальцевый станок для выгиба котельного железа, паровые ножницы для обрезки котельного и др. железа. Лучше других все-таки слесарная мастерская; а литейная и кузнечная слишком тесны, работать в них можно с очень большой осторожностью только в тихую погоду; a в качку здесь будут одни только несчастья, — ожоги, обливание металлом и т. п. На корабле 150 вольнонаемных рабочих, кроме 280 чел. матросов. Корабль "вооружен" восемью 2-дюймовыми пушками; и в бой, нужно думать, он не пойдет"…
В письме от 3 сентября 1904 г.:
"Снял свою студенческую тужурку и надел морскую форму, но чувствую, что "морским волком" никогда не буду".
Из письма от 13 сентября 1904 г.:
"До чего отвратительно все сделано. Прочности у всего хватает ровно настолько, чтобы продержаться до осмотра комиссией. Одна за другой начали лопаться паровые трубы, а на днях отлетел кран у главного паропровода, и оттуда начал хлестать пар под полным давлением. Машины и котлы были сданы спешно, и теперь с ними масса возни. К тому же и команда машинная и кочегарная очень неопытны. Недоразумений не оберешься. Вчера во время 8-часового перехода упускали уровень воды в котле два раза".
Из писем от 16 и 20 сентября 1904 г.:
"Сейчас идут проводы "Камчатки". Масса гостей, и все здорово "набодались". Пьяное офицерство ведет отвратительные сцены с матросами. Как эти господа могут строго требовать с людей работы, когда у них же на виду они сами ровно ничего не делают; ночи кутят, а днем поправляются для новых кутежей… Выяснилось, что буду получать во внутреннем плавании 141 p., а в заграничном — 240 р… Чем ближе знакомлюсь с котлами и машинами, тем яснее вижу, что заводы, которые их ставили, стремились только поскорее от них отделаться. Устроено все "на живую руку", и… в конце концов все было принято. В кают-компании между тем появились вещи (идет перечень их), купленные на деньги, которые были получены в виде "премии" с заводов-поставщиков. Я уже поднимал вопрос, чтобы эти деньги обращены были лучше на исправления недостатков в машине и в котлах; но все как-то пропустили это мимо ушей… Начиная с командира судна и кончая последним гальянщиком, все работают на Царя-батюшку "спустя рукава"… Уходим в Ревель 22-го".
Из писем от 2 и 4 октября 1904 г.
"На переходе из Ревеля в Либаву три котла из шести потекли настолько, что пришлось их выключить; вода совсем в них не держалась и уходила… При малейшем волнении нас так и треплет. В 10 1/2 ч. утра вышли из Либавы на Д. Восток. Нас сопровождает немец-лоцман. Придется проходить через узкие проливы. Нанято много коммерческих пароходов, крейсирующих вдоль берегов этих проливов. Они ведут дозорную службу вместе с датскими миноносцами".
В письме от 15 октября 1904 г. из Танжера читаем следующее:
"До Скагеррака шли благополучно. Здесь же под вечер 7 октября броненосец "Бородино" вынужден был открыть огонь по трем лайбам[335], которые лезли на эскадру, невзирая на предупреждение. Снаряды перелетали как раз через нашу корму и не особенно далеко от вас падали в воду. Ночью ждали нападений и… вдруг раздался страшный треск и грохот. Оказалось, что мы на всем ходу столкнулись с лайбой и переехали ее, а она своими мачтами кое-что порвала и перепортила нам. На следующую ночь мы были атакованы со всех сторон миноносцами. Ночь была тихая, лунная; и все, кто из нас видел эти суда, говорят что это, несомненно, были миноносцы. Мы шли в компании с "Авророй" и "Донским", но от них как-то отстали. Часов с 8 веч. начали к нам приближаться какие-то огни. Им дали сигнал: "не приближаться"; они ответили опознавательным сигналом прошлой ночи и настойчиво продолжали к нам приближаться. "Камчатка" дала полный ход и начала маневрировать. Подозрительные суда все теснее окружали нас. Пробили "минную атаку" и открыли огонь по миноносцам. Пришлось безвыходно пробыть в кочегарке часов 16. При первых же выстрелах, когда я переходил из одной кочегарки в другую, часть кочегаров перетрусила и разбежалась. Тогда я поймал несколько человек небоевой смены и заставил их стоять, пока не найдутся сбежавшие. Большая часть моей боевой кочегарной смены до того обалдела, что у них опустились руки, и они перестали подбрасывать уголь в топки. Первые две атаки миноносцев были между 8 и 12 час. ночи[336], а третья — около 2 час. утра. Невзирая ни на что, пар мы подавали исправно. При первых же наших выстрелах я сначала почувствовал себя скверно, но быстро оправился, считая предстоящую смерть неизбежной… С верхней палубы несколько человек видели, как один миноносец, увивавшийся за нами под кормой весьма близко, выпустил один раз мину из верхнего надводного аппарата нам под корму, но удачное маневрирование спасло "Камчатку" от гибели. С нашего корабля было сделано 296 выстрелов, и под утро миноносцы оставили нас в покое… Как мало ценят "Камчатку", это обнаружилось в 1-й же наш переход. По беспроволочному телеграфу мы дали знать адмиралу, что мы окружены миноносцами, что мы вступили с ними в бой и находимся там-то; но никто не потрудился придти к нам на помощь, а сопровождавшие нас раньше крейсера разыскали нас
В письме от 15 ноября 1904 г. из Либрвилля (на зап. берегу Африки, 30° сев. широты от экватора) читаем следующее:
"От Немецкого моря до Танжера нам приходилось пробавляться одной солониной, да и то не совсем доброкачественной… В Танжере простояли целую неделю, шел усиленный ремонт машин и котлов, погрузка угля".
От 27 и 29 декабря 1904 г. из Helle-Ville на Мадагаскаре:
"Перед мысом "Добрый Надежды" трепало нас отчаянно и долго. Боялись опрокидывания "Камчатки". Накренялась она много раз до 35°, а ее предельным креном считают 42°. При таком крене столы и вся мебель срывались с места из ячеек, в которых находятся их ножки; пришлось укрепить их канатами. Почти вся посуда у нас перебилась, поломалась… С котлами опять возня. Хорошо еще, что с командой поставил себя хорошо; взаимно довольны друг другом".
Из письма A. М. от 1 января 1905 г. из Нози-бея заимствую следующие строки:
"Перед самым Мадагаскаром у нас вышла неприятность с углем. Из угольных ям пошел отвратительный уголь немецкой доставки. Пар сразу сел. Мы отстали от эскадры, а раньше все шли от самого Танжера впереди даже адмирала. Пошла в ход сигнализация корабля с адмиралом. Наш командир попросил позволения выбросить 150 tn. этого угля за борт, чтобы добраться до лучшего. В ответ на это адмирал дал сигнал: "Не выбрасывать ни одной тонны угля, а выбросить за борт злоумышленника". Кого он здесь разумел, неизвестно. Подобные казусы и сигналы случаются нередко. Мое личное убеждение, что мы идем под начальством… больного человека… Английских газет читать невозможно; там идет непристойное глумление над нашим адмиралом. За расстрел рыбаков под Гуллем его называют прямо… (не хорошо). Рождество думали простоять на якоре, но не удалось; пришли тревожные вести; ждут нападения адм. Камимуры… "Светлана" с 2 миноносцами гонялась за подозрительными судами и осматривали их. Большинство из них оказалось впрочем нашими же угольщиками, которые шли на нашу прежнюю стоянку… В праздник ели скудно, т. к. припасы у нас вышли все"…
От 5 января 1905 г. из Helle-Ville:
"Место очень лихорадочное. После дождя воздух становится так влажен, что прямо душит, как пар. Расслабляющая жара. К стыду нашему, должен констатировать факт бегства с нашей эскадры на Мадагаскаре массы офицеров и команды, списывающихся якобы по болезни. Большинство из них симулянты. У нас, напр., списан один лейтенант… из-за морской болезни!.. А плавал еще этот человек когда-то на миноносце".
Из писем от 22 и 24 января 1905 г. из Helle-Ville:
"На днях эскадра уходила в море для эволюций и стрельбы. Вдруг у нас улавливают такую беспроволочную телеграмму с адмиральского корабля: "Донской", сообщите число раненых и убитых"… Нас это очень удивило тогда; а дня через два узнали, что во время стрельбы это "Суворов" вкатил в "Донского" шестидюймовым снарядом, поранившим около 10 человек… Наш заводик приносит свою долю пользы. С самого утра к нам начинают подходит одна шлюпка за другой с разными поврежденными частями машин, котлов, трубопровода. Жаль только, что это иногда обращает наш корабль в какой-то постоялый двор. На днях так перепились, что N (высокого ранга офицер) пустился плясать "русскую", a затем заплетающимся голосом преподнес всем тост за адм. Ypiy!..[337] Но все были уже невменяемы, и это обошлось без последствий".
Письмо от 31 января 1905 г., - открытка с видом бухты Нози-бея и величавого силуэта гор Мадагаскара. Приписка гласит: "Вид хорош, но не глядели-бы мои глаза на него; мною начинает, кажется, овладевать тоска по родине"…
Из письма A. М. к его брату от 5 февраля 1905 г.:
"Не беспокойся, к алкоголю меня совершенно не тянет, и подражать окружающим я не собираюсь… На днях был здесь наш техник N. Меня обижает, что
Для лучшего разъяснения этого последнего вопроса во 2-м издании книги, мне была доставлена засвидетельствованная копия с письма, которое 2 ноября 1904 года г. из Дакара своим родным было отправлено мичманом A. В. Аристовым, погибшим в бою на транспорте "Камчатка". Своим серьезным служебным отношением к делу этот мичман настолько выделялся среди остального офицерского персонала транспорта, что командир даже и ночью вполне спокойно оставлял его одного на вахте, поручая только в случае серьезной надобности его разбудить. Таким доверием командира, кстати сказать, не пользовался на этом транспорте ни один из гг. лейтенантов!.. В письме этого мичмана содержатся между прочим следующие строки:
"В тумане ночью в Немецком море мы потеряли из вида эскадру и шли одни. В эту ночь около нас все время вертелись подозрительные суда. Ход у них был очень большой, так как они нас обгоняли свободно. Ясно были нам видны очертания миноносца. Один из них забежал вперед и затем пошел нам навстречу, желая по видимому, пройти как можно ближе к нам. По нему мы открыли огонь, а сами свернули в сторону, чтобы иметь его за кормой. Тогда он оказался от нас в очень близком расстоянии и был хорошо освещен прожекторами. Ясно было видно, как несколько наших снарядов разорвались на этом миноносце. По нему все время стреляли. Он круто повернул и ушел назад. Это было уже ночью; а перед этим сейчас же после захода солнца какой-то пароход несколько раз прошел мимо нас, видимо осматривая. После этого, скрываясь за горизонтом, он делал какие-то вспышки своими фонарями. Потом вот появились эти миноносцы; их подходило к нам два. Очертания второго были менее ясны; но никто из нас не сомневался, что и второй был миноносец. Он летел на нас полным ходом, когда мы в него стреляли; но потом однако не выдержал я повернул обратно".
Из письма A. М. от 18 февраля 1905 г.:
"Началась очистка подводных частей судов от ракушек и водорослей. На эту работу посылают водолазов с нашего транспорта с одним из механиков. Через 3 дня на 4-й нам приходится по очереди заниматься этой скучной работой; водолазы же охотно идут на нее, т. к. за каждый спуск, хотя бы меньше часа, они получают рубль золотом; а за спуск меньше 2 часов, хотя бы 1 ч. 5 м., им платят по 2 рубля золотом… На днях был на "Орле"; посмотрел, как живут на броненосцах и не позавидовал. Всюду грязь, теснота, жарища. Одно только утешение — это броня да башня. Везде, где только можно, понапихан уголь в мешках. В сравнении с броненосцем у нас палуба все равно, что Невский проспект; у нас есть где и погулять, и поездить на велосипеде. Только полубак у нас завален всякими трубами, балками, валами, шестернями, которые привозят к нам для исправления. Здесь же стоят у нас и горны, т. к. на стоянке большинство мастеровых выселились на палубу; тут они куют, паяют и т. д.
По поводу этого последнего выражения ко 2-му изданию книги наши товарищи доставили мне еще следующие дополнительные данные:
"Исправить какую-нибудь деталь самим или послать ее на "Камчатку", — ответ на этот вопрос зависел вовсе не от сложности работы, а просто от желания или нежелания данного старшего инженер-механика возиться с этом делом. Общего руководящего начала не было, т. к. флагманский инженер-механик следил за этим только официально, бумажно; я потому с одних кораблей присылали ему совершенно простые, легкие работы, а другие суда, наоборот, старались все сделать у себя, своими средствами, даже и сложные работы, а к помощи "Камчатки" не обращались. Да там и запасов было мало. На Мадагаскаре не хватило, напр., чугуна; и адмирал приказал судам доставить весь лом и даже колосники; а на отдельных судах были в это время небольшие запасы юзовского чугуна. Ощущался недостаток и в меди прутовой, и в сортовом железе, и во многих других материалах. Все это закупили в Нози-бее. Цена олова там была в это время около пяти франков за килограмм, но совет ревизоров установил цену в двенадцать франков… И в этом же роде соответственно на все другое. Инженер-технолог, который заведовал мастерскими на "Камчатке" собрал богатый материал по вопросу о ремонте судовых механизмов на пути к Цусиме; но и весь этот материал, и сам автор, к сожалению, погибли в бою".
В письме A. М. от 22 февраля 1905 г. из Нози-бея содержатся между прочим следующие строки:
"…Наш рефрижератор, поставленный перед самым уходом из России, совершенно никуда не годится. На переходе из Либавы до экватора выбросили из-за этого, должно быть, на целую тысячу всякой провизии, солонины, консервов… На днях был на "Авроре". Кормили хорошо, было даже мороженое… Но теснота у них невообразимая. Приняли около 700 tn лишнего угля; завалили им и кают-кампанию, и всю жилую палубу, и даже верхнюю палубу… Лезут туда через мешки с углем. Осматривал пробоины от снарядов, которые с нашей эскадры влепили в нее под Гуллем. Снаряд, убивший Аврорского батьку, описал необыкновенно сложный путь; пробив борт в батькиной каюте, пролетев над его койкой и оторвав самому батьке руку, снаряд пробил перегородку каюты; затем он прошел наискось через две стенки машинного люка, "непроницаемую" перегородку и ударился о стену в командном помещении, где и упал, "
В том же письме читаем следующее:
"Вчера (т. е. 11 февраля 1905 г.) у нас на "Камчатке" и на некоторых других судах был "сам барин". Объезжать суда Рожественский вздумал
"Какие же разнообразные и противоречивые слухи распускались на эскадре после визита адмирала на корабли! Одни говорили, что адмирал своим посещением хочет ободрить весь состав эскадры перед ее уходом на Д. Восток[338]. Другие утверждали, что он покидает эскадру и хочет хоть в последнее время оставить по себе хорошее впечатление; третьи упорно рассказывали, что адмирал поссорился с "угольщиками" и делает ревизию остатков угля… Нам, по крайней мере, несомненно, предстоит еще погрузка угля, т. к. во время посещения адмирал решил, что у нас еще мало места завалено углем. И, действительно, лишних против нормы у нас принято только 150 tn; собираются добавить еще 200 tn. Начнется такая качка, какую один раз уже испытали мы перед мысом Доброй Надежды, рискуя каждую минуту перекувырнуться… Гребные винты все время тогда оголялись; машина, облегченная от нагрузки, "бросалась" и грозила "разносом"; приходилось неотлучно стоять над машинистами, что бы они не зазевались".
"Корпуса броненосцев кончили уже очищать от наростов извне. Сегодня водолазы начнут скоблить подводную часть "Олега" и др. крейсеров. Никак не могу убедить — почистить также и нашу "Камчатку"…
Из письма от 2 апреля 1905 г. из Камрана:
"Перед уходом из Нози-бея чуть было мы сами не затопили "Камчатку". Ни наш старший механик, ни трюмный механик не знали устройства трубопроводов при холодильнике и расположения на них клапанов; они вскрыли одну из клапанных коробок; чтобы узнать, отчего холодильник отказался работать[339], и в машинное отделение под сильным давлением вдруг хлынула забортная вода. Шум поднялся адский; смятение произошло невообразимое.
Пробовали крышку клапанной коробки поставить обратно на ее место, но не удалось, так как через несколько минут вода уже покрыла машинную площадку по колено и угрожала залить топки соседней кочегарки; ее сперва задраили водонепроницаемой дверью, а затем понадобилось почему-то отдать противоположное приказание. Пустили в ход центробежные турбины, откачивающие до 500 tn воды в час, подвели пластырь в месте нахождения отливного клапана, и весь инцидент был исчерпан. Съемки с якоря мы не задержали; адмиралу же "втерли очки" и вышли благополучно сухими из воды…
"Переход эскадры от Мадагаскара до Камрана свершился довольно благополучно. Чтобы отвлечь внимание японских шпионов, в пути меняли курс несколько раз и в конце-концов, обогнув материк, прошли не узкими проливами, а самой торной дорогой, Малаккским проливом. Из Сингапура выходил нам навстречу паровой катер с французским консулом; он передал адмиралу пакет с депешами и сообщил ему, что за 3 недели перед этим там была японская эскадра; она ушла оттуда, разделившись на отряды; отряд крейсеров и миноносцев в последнее время видели в 150 милях от Сингапура близ каких-то островов, а броненосцы и другие крейсеры ушли по направлению к Яве. Выйдя из Малаккского пролива в 8 час. веч., эскадра приготовилась к отражению минной атаки, после которой ожидался и сам бой. У себя, в кочегарках, я приготовил брезенты, мешки и проч., чтобы можно было подступиться к паропроводам на тот случай, если бы какой-нибудь шальной снаряд повредил трубопровод… Однако ночь миновала благополучно, и на следующее утро в Южно-Китайском море мы сделали остановку для погрузки угля… На вторые сутки после Сингапура мы были разбужены пушечными выстрелами. Оказалось, что это "Суворов" отвечал салютом на приветствие какого-то английского крейсера, шедшего нам навстречу".
"Через полчаса встретили еще другой английский крейсер, который вел себя уже иначе. Крейсеру "Светлана" шедшему впереди, он поднял сигнал: — "Не могу разобрать флага вашего адмирала; нужно ли салютовать?"… На это ему ответили с "Суворова": — "В другой раз". И крейсер, поблагодарив за ответ, пошел своей дорогой".
В письме от 12 апреля 1905 г. из Камрана A. М. сообщал, как попросили удалиться нашу эскадру из этой бухты принадлежащей нашим союзникам, как эскадра была вынуждена долго слоняться вдоль берегов трех-узловым ходом, и как ее заставили передвинуться в соседнюю бухту Ван-Фонг, почти совершенно безлюдную.
"По ночам здесь начались холода, а днем адская, невыносимая жара и в каютах, и всюду ниже верхней палубы".
"Нашей мастерской подвалили столько работы, что не переделать ее и в месяца три. Работают и по ночам. "Камчатка", невзирая на несовершенство ее мастерских, оказала эскадре громадную пользу. Трудно и представить себе, что сделала бы наша эскадра, не имея при себе такого транспорта-мастерской. Запасами материала мы снабжены в достаточном количестве и более или менее
"Начали ремонт котлов. Облазили их в Страстную пятницу я увидали выпучины на одной из трубок. Одну из них разорвало у нас в 1-й день Рождества, но благополучно; а на "Ослябя" при подобных же обстоятельствах сварило замертво кочегара. Во время ремонта из-за одной трубки приходится извлекать целую батарею их, весом пудов 60, и держать всю эту массу на весу. Ночью по ошибке отняли совсем не ту трубку и удвоили себе работу".
Опухшие трубки оказались из плохого материала. Сильно нагруженной запасами и углем "Камчатке", чтобы не отставать, приходилось всегда иметь под парами все шесть котлов. Неисправность в одном из них давала себя знать сейчас же. Осмотр котлов становился при таких условиях тоже весьма затруднительным. Поэтому обращено особое внимание на фильтровку воды; ее делали в два фильтра, машинный и кочегарный. Такая "роскошь" не везде встречалась у нас даже и на самых новых броненосцах. Извести и соды также не жалели. При осмотре внутренней поверхности кипятильных трубок она всегда оказывалась чистой.
"Для церковной службы в 1-й день Пасхи соорудили шатер, задрапировали все флажной материей разных цветов и по бокам поставили две срубленные на берегу роскошные пальмы. Утром к 8 час. ждали священника с "Дмитрия Донского". Ho вдруг в 7 1/2, час. утра к борту подошел угольщик, и был объявлен приказ адмирала начать грузить уголь. До сих пор не соблюдались у нас ни воскресенья, ни другие праздники, но мысль о пренебрежении праздником Пасхи даже и "в силу военного времени" всем вам показалась чудовищной. Командир лично отправился в адмиралу и упросил его отложить погрузку угля до 6 час. веч. Была отслужена заутреня и обедня; священник перехристосовался со всеми 400 человеками, и началось разговение; были приготовлены: из консервированного молока сносная пасха, кулич, облитый чем то красным, очень соленая ветчина, крашеные яйца и какие то паштеты. Большинство в кают-компании при этом удобном случае "набодалось"… После отдыха, в 2 часа дня, началась раздача подарков команде и мастеровым по билетам, которые они вынимали на счастье. Для подарков был взят оставшийся в судовой лавочке не проданный товар: белье, обувь, ножи, трубки, нитки и т. п. Раздача заняла около 3 час. времени и породила массу курьезов среди мастеровых и команды, которые ухитрились к этому времени тоже где то и как то нализаться… Эти подарки, оказывается, стоили в общей сложности около 1000 руб.; и расход был покрыт из так называемых "экономических" средств. В 5 час. подошел к нам опять угольщик и начались приготовления к погрузке; а с 6 час. началась и сама угольная оргия. На этот раз грузили довольно быстро, — по 28 tn в час, и приняли всего 500 tn. После погрузки нам было разрешено войти в глубь бухты, так как адмиралу было доложено, что в мастерских "Камчатки" невозможно работать во ночам при задраенных иллюминаторах и запрещении иметь какие-либо огни. Хотя мы и стоим теперь на новом месте, но приходится удивляться, зачем нас сюда перевели, т. к. каждую ночь все-таки приказывают закрывать огни… Переходя на новое место, мы чуть не прободали госпитальное судно "Орел", благодаря командиру, бывшему навеселе и желавшему хвастнуть своей ловкостью перед сестрами милосердия".
Самое последнее письмо от Александра Михайловича было от 29 апреля. В нем он сообщал о поимке в бухте Ван-Фонг японского шпиона, которой с китайской лайбы заносил себе в записную книжку расположение судов эскадры на рейде и названия их.
Чтобы узнать, при каких обстоятельствах A. М. погиб на "Камчатке" в бою, его родные просили морской штаб сообщить им адреса команды, работавшей на этом транспорте и оставшейся в живых. Из штаба был получен ответ с указанием 31 адреса кочегаров, машинистов и др. матросов; по этим адресам были разосланы письма с конвертом и маркой на ответ и с просьбой написать то, что каждый из них знает о гибели A. М. Обратно получено 22 ответа, из них 8 — от машинной команды. Определенного ответа из этих писем на интересовавший семью вопрос извлечь оказалось невозможным: очевидно, не все эти лица видели A. М. перед самой его кончиной; но никому не хотелось сознаться в том, что он этого не видал, или не знает; оттого и показания вышли довольно противоречивыми. Но эти письма подробно обрисовывают печальную картину напрасной гибели транспорта и его беспомощность в бою. В них обрисовывается также и характер отношений A. М. к своим подчиненным".
Один из машинистов с "Камчаткии сообщил", что Александр Михайлович был "весьма любим матросами за его веселый нрав, мягкий характер и за его всегдашнее огромное присутствие духа, не покидавшее его даже в самые тяжелые минуты и весьма ободрившее в бою оробевшую было команду кочегарни".
В самое последнее время одному из товарищей удалось получить следующие сведения об A. М. Плешкове и судьбе транспорта от машиниста, работавшего на "Камчатке" и вернувшегося на завод, с которого его взяли на корабль:
"А. М. был вторым младшим механиком из четверых. В бою его место — в кочегарном отделении. До 5 час. пополудни транспорт был под защитой наших судов. Но потом мы очутились окруженными шестью японскими крейсерами. Начался расстрел "Камчатки". Первый снаряд попал в мачту, второй — в каюту офицера, третий снаряд, навесный, попал между машинами, никого не ранив, четвертый снаряд пробил борт, попал в мастерскую и в цилиндр высокого давления. Обе машины встали. Минут через пять после этого на транспорте, лишенном всякой дальнейшей возможности передвижения, снаряд попал в кочегарное отделение, перешиб паровую магистраль и др. паровые трубы. Из людей, бывших в носовой кочегарке целыми вышли на палубу только двое, а из кормовой кочегарки никто не вышел, и выхода из нее уже не было". Смерть застигла Александра Михайловича, очевидно, на месте работы.
Получив затем 3 подводных пробоины, транспорт начал тонуть. Из 13 шлюпок уцелела к этому времени только одна; покидая разбитый корабль, ею могли воспользоваться только около 40 чел., остальные бросались прямо в воду; шлюпка также была осыпана градом японских снарядов. Из всего персонала в 400 человек остались в живых и попали в плен 64 человека; из них некоторые были выловлены из воды в бессознательном состоянии уже на третий день после боя. Офицеры все погибли.
Гибель несчастной "Камчатки" очень многие ставят в вину исключительно одному адмиралу. Да, несомненно, он виноват в том, что и ее без надобности он взял с собою в бой; но вина за преждевременную гибель ее отчасти падает также и на ее командира, обладавшего большой инициативой, большой храбростью, которых морской штаб однако совершенно не использовал, вручив в его заведование совсем не боевое судно. Для освещения этой стороны вопроса ко 2-му изданию книги от одного из наших уцелевших товарищей мною были получены следующие строки:
"В армии у нас дело поставлено гораздо правильнее. Там офицер, раз избравший себе род оружия, не меняет его затем и все время совершенствуется в избранной им части. Офицера, все время служившего в крепостной артиллерии, там не назначат командиром конно-артиллерийской батареи, так как он не будет подходить к этой роли; точно так же, как и смелого, решительного в своих действиях кавалериста там не назначат в обоз, где он только томился бы понапрасну. Во флоте же у нас не всегда обращают на это внимание. И вот, на грех, так и случилось, что командиром транспорта "Камчатка", существовавшей при эскадре совсем для мирных целей, неумело назначили человека в высшей степени смелого, храброго, решительного, всегда готового ринуться вперед, в самое опасное место. А результат от этого вышел вот какой: утомившись своим бездействием в тылу, исстрадавшись при виде весьма печальной картины, как некоторые наши крейсера в середине боя начали прятаться за транспорты, которые они сами должны были бы охранять, командир "Камчатки" не выдержал и пожелал дать им пример: "Камчатка" вышла вперед по направлению к беспомощно пылавшему "Суворову", где и была очень быстро расстреляна Японцами"…
Один из бывших сослуживцев A. М. по кораблю заканчивает свое письмо такими словами: — "Вечная память Александру Михайловичу, пролившему свою кровь и положившему живот свой за Отечество, которое, может быть, даже и не требовало таких напрасных жертв, как гибель "Камчатки", с ее вольнонаемными рабочими; а ведь и ее тоже повели с собой в бой неизвестно зачем… Но кому было о них подумать? Никто, ведь, не оказал "Камчатке" помощи даже и в Немецком море; некому было подумать об ее участи и здесь. Да что "Камчатка?" Об участи
На нем лежала вся надежда для семьи, воспитавшей его на свои последние средства. Но под впечатлением П.-Артурских печальных событий он нашел в себе благородное мужество — поставить интересы Отечества выше интересов семьи.
ТРУБИЦЫН, Н. Е., родился 7 января 1878 года. По своему происхождению он — сын крестьянина Егора Федоровича Трубицына из деревни Трубицыно, Елецкого уезда, Орловской губернии.
Отец нашего товарища с 15 лет и по настоящее время (в течение 39 лет) работал на паровых мельницах. Благодаря трудолюбию и внимательному отношению к работе, ему удалось достичь звания мастера по крупчатно-мучному делу. Мечтой его жизни было скопить небольшие средства, чтобы дать образование своему старшему сыну Николаю Егоровичу и получить от него поддержку для образования всех других членов семьи. "Он был — старший из восьми наших детей", пишет мне убитый горем отец, "мы его учили на последние средства, дабы от него для остальных детей была нам поддержка; и он всегда утешал вас надеждой — повести к образованию и других своих братьев, так как нам хотелось, чтобы все наши дети были просвещены"… И теперь эта надежда отнята у семьи.
По словам отца, Николай Егорович в детстве был "молчаливый и тихий мальчик; с восьми лет его начали обучать в приходском училище, где он и кончил три класса с похвальным листом". Среднее образование Н. Е. получил в Воронежском Реальном Училище, показав в общем удовлетворительные успехи. В 1897 г. он окончил там курс, после чего в 1898 г. поступил по конкурсу в Императорское Техническое Училище, "обожаемое нами" добавляет отец Н. Е.
Собирая материалы для биографии своего сына, Егор Федорович обратился с просьбой дать характеристику, между прочим, и к директору Воронежского реального училища. Ответ от него был получен уже после выхода в свет 1-го издания этой работы. Закончив перечисление официальных дат, касающихся поступления в училище и окончания курса, директор прибавляет, что Николай Егорович "все время был безукоризненного поведения, оставался в V-м классе на второй год, с виду хмурый, способностей средних, прилежен в высшей степени, на переменах всегда был с книгой, в играх никогда не участвовал"…
Полный курс И. Т. У-ща Н. Б. окончил в шесть лет и получил звание инженер-механика. Это был скромный, тихий, отзывчивый, деликатный, но несколько болезненный, молодой человек, весь поглощенный своей учебной работой, выполнение которой давалось ему не легко. Учился он на средства отца и никогда не хлопотал ни о стипендиях, ни об освобождении от платы, не желая отнимать этих средств от других своих товарищей, которых он считал более нуждающимися в пособии, чем он сам.
В каникулярное время два лета Н. Е. работал на Моск. — Нижегор. ж. д., ездил на паровозе.
По окончании курса в И. Т. У-ще Н. Е. поехал домой, чтобы постепенно подготовить своих родителей к мысли о поступлении его во флот. Они жалели отпускать его на морскую службу, но ему удалось уговорить их и урезонить словами, что "вот окончится война, и в России все опять будет хорошо"…
В середине сентября 1904 г. он отправился в СПб. хлопотать о поступлении во флот. В это время все комплекты были уже составлены; эскадра Рожественского готовилась не сегодня-завтра отплыть; и его зачислили вольным механиком на престарелый крейсер III ранга "Азия", район служебной работы которого ограничивается короткими рейсами в Финском заливе.
Тридцать лет тому назад это был недурной корабль американской постройки; но для первого знакомства и это было неплохо; а работу всегда можно было найти и здесь. Оказалось, что на крейсере не было еще и чертежей с расположением всех его запутанных трубопроводов; Н. Е. занялся этим в составил такие чертежи. "Командир остался очень доволен этой работой", сообщает он об этом своим братьям, которым пишет очень часто и вникает во все их текущие дела и нужды. Как работника, его быстро оценили, и через два месяца (22.XI.04) он был уже определен на службу младшим инженер-механиком на броненосец береговой обороны "Адмирал Ушаков".
Узнав об этом назначении, родители Н. Е. в письмах к нему выражали боязнь, как бы его не отправили на войну. В ответ на это он писал им: — "Я приехал сюда работать, а не бояться. Есть много отцов и матерей, у которых ушли на войну единственные сыновья; а Вас детьми Бог благословил. Надейтесь на Бога"…
Между тем "Ушаков", действительно, был назначен в отряд Небогатова, стоял в доке, и на корабле шел усиленный ремонт; работали и по воскресеньям, и все дни рождественских праздников, кроме первого дня. Николаю Егоровичу был поручен присмотр за ремонтом машин. Это давало ему возможность ближе ознакомиться с ними, это его сильно радовало. К Новому году он был произведен в поручики. Успехи Н. Е. в работах и скорое получение им чина доставили всей семье большое удовольствие.
"Ушаков" вместе с отрядом Небогатова ушел в поход 2.II.05. Великий князь Алексей Александрович перед этим делал отряду смотр. Утром 8.II отряд пришел в Скаген и простоял около суток; 20.II такая же остановка была в Средиземном море у острова Зафарин; оба раза спешно грузились углем с иностранных транспортов; а "в пути не видали почти ничего, кроме неба да воды". Короткая остановка для отряда была также близ острова Крит. Греческая Королева Ольга Константиновна посетила отряд и сердечно напутствовала его. Если бы Рожественский подождал на Мадагаскаре еще две недели, Небогатов догнал бы его там, a не в водах Аннама. Но случилось как-то нескладно: Рожественский не знал, где находится Небогатов, и наоборот. Каждый шел самостоятельно, и в бухте Ван-Фонг они наконец соединились 26.IV.05.
В Цусимском бою "Ушаков" был поставлен сначала на самое последнее, 12-е место, в боевом отряде; но через полтора часа от начала боя его место в отряде было уже 9-е, а перед гибелью "Бородино" он занимал 7-е место. Во время дневного боя 14 мая "Ушаков" имел неоднократно пожары, но ходил исправно, из строя не выступал. В ночь с 14 на 15 мая, как и другие наши корабли, "Ушаков" вынес на себе многочисленные минные атаки миноносцев и получил две подводные пробоины. С ними он справился, мог держаться на воде; но ход броненосца сильно ослаб, и он поэтому отстал. В числе кораблей отряда Небогатова, которые готовились к сдаче Японцам, его не было; он подходил к этому отряду, когда вопрос о сдаче был уже решен. Тогда он отошел в сторону и сделал попытку уйти во Владивосток. Но при его слабом ходе это была напрасная мечта. В 4 ч. пополудни 15 мая его догнали два японских крейсера и предложили ему сдаться. В ответ на это предложение "Ушаков" открыл огонь; тогда Японцы начали его расстреливать 8-дюймовыми снарядами с такого большого расстояния, на которое снаряды броненосца вовсе не долетали. Через полчаса доблестный броненосец "Адмирал Ушаков" не существовал более; были открыты кингстоны, и он начал тонуть… Около 30 человек команды выбросились за борт, ухватившись за плавательные круги, но Японцы их расстреливали[340], и большинство выбросившихся погибло. Часть экипажа была спасена подошедшими к кораблю Японцами. В этом неравном и жестоком бою некоторые от ужаса обезумели; с большим трудом удалось их привести потом в сознание и успокоить: переодетые Японцами в сухое платье и обогретые, они безумно бегали по палубе, рвались к трапам наверх, судорожно обхватывали руками какие-нибудь предметы и не могли от них оторваться[341]… Японцы успели спасти с "Ушакова" 342 человека, а погибло около 80 человек. В числе погибших оказался и Николай Егорович Трубицин.
Случайно спасся его товарищ по работе, инженер-технолог Джелепов, поручик корпуса инженер-механиков флота, который о последних минутах "Ушакова" рассказал одному из наших товарищей-техников следующее:
Когда были открыты на "Ушакове" кингстоны, люди начали бросаться с корабля в воду; одни, обвязавшись койками, другие, держась за спасательные круги. В числе бросившихся в воду был и Н. Е. Трубицын. Японцы продолжали стрелять до тех пор, пока "Ушаков" окончательно не скрылся под водой; от их огня поэтому пострадали очень многие из бросившихся в воду. По исчезновении "Ушакова" японские крейсеры подошли к месту его гибели, но шлюпок не спускали, желая наказать русских, не сдавшихся сразу а стрелявших в японские крейсеры. Благодаря этому, нашим довольно далеко и долго приходилось плыть до крейсеров; вода была холодная, руки и ноги коченели, и многие этого не выдерживали. Из 17 офицеров, бросившихся в воду и продержавшихся на ней от полутора до двух часов, спаслось только 11 человек; Н. Е. Трубнцына среди спасенных уже не оказалось.
Поручик Джелепов хвалил Николая Егоровича, как хорошего товарища и работника.
После выхода в свет 1-го издания моей книги, где был напечатан адрес Трубицына-отца, Джелепов, произведенный в штабс-капитаны, весною 1907 г. сообщил ему, что за две недели до Цусимского боя Николай Егорович, в присутствии Джелепова, сделал свой денежный взнос в 300 р. на имя своих двух маленьких братьев и сестры. Но в копию кассовой книги, сохранившуюся на госпитальном судне "Кострома", этот взнос, сделанный при свидетелях, почему-то не оказался перенесенным. Трубицын-отец сносился во этому поводу с отделом бухгалтерии Главного Управления Кораблестроения и Снабжений; через два с лишком года после Цусимского боя, казалось бы, можно было уже разобрать все такого рода дела; но там не спешат с ответами на запросы из провинции…
Много горьких слез выпало на долю всей семьи Николая Егоровича, в лице его отца, его матери, его семерых младших братьев и сестер. Ко всем ним покойный относился с лаской и вниманием, писал им из похода отдельные письма, все время входил в их интересы, давал им свои советы в указания. Много безотрадных дней и часов тяжелой неизвестности пережила эта трудовая в многострадальная семья, пока для всех не сделалось ясным, что любящий сын и брат погиб, что все надежды семьи на него, как будущего помощника, разбиты…
Исполненное скорби и печали письмо ко мне от родителя безвременно погибшего товарища нашего заканчивается следующим сообщением:
"Второй сын у меня живет своим трудом, имеет маленькую мельницу, третий сын учится в юнкерском училище в Казани. А остальные все — на моих руках; надо им дать образование. Пока есть силы, буду добиваться. А только года мои уходят, и что Бог даст для остальных, не знаю. Подал 2-го сентября 1906 г. прошение на Высочайшее имя о благоволении ко мне и о помощи для обучения остальных детей на казенный счет. Но ответа еще не получал"…
Ответ на это прошение был получен Е. Ф. Трубицыным в апреле 1907 г. Ходатайство просителя оставлено без удовлетворения. Как оказалось, дело обстояло так: из СПб. оно перешло к Тамбовскому губернатору, от которого желали получить сведения, "оказывал ли ему, Трубицыну, означенный его сын какую-либо материальную поддержку"; собирание сведений бумажным путем по нисходящим ступеням доходило до урядника, который и дал свое мудрое заключение, что Е. Ф. Трубнцын "существует на доход, приносимый ему мукомольной мельницей и материальной поддержкой от умершего сына (!) не пользовался, т. к. этот последний, окончив курс Московского Технического Училища только в мае 1904 г., в сентябре ушел с эскадрою на Д. Восток"… Эта отписка, нимало не отражающая в себе всей жизненной правды, в С.-Пб. показалась удовлетворительной, желанной; и прошением Трубицына-отца не стали утруждать внимания Верховного Вождя флота. Оно до Него не дошло…
Но это ничуть не умаляет подвига Трубицына-сына. На нем лежала в будущем вся надежда его бедной и многочисленной семьи, с трудом на свои последние средства воспитавшей его; но он был верным сыном своей Родины, и под впечатлением П.-Артурских печальных событий он, честный, восторженный юноша, нашел в себе благородное мужество — поставить интересы Отечества выше интересов своей семьи. Пусть его подвиг не нашел еще себе должной и справедливой оценки; мы переживаем теперь время, когда скорбное эхо Цусимского боя заглушается уже "донесением" урядника. Но русский народ искони верит, что за Царем служба не пропадает; и не напрасно верит: рано или поздно жизненная правда, обильно орошенная и кровью Цусимских героев, и слезами, которыми их оплакивают, дойдет и до Него.
В последнем своем письме ко мне Трубицын-отец сообщает, что он лишился места на мельнице и не знает, как ему дальше быть… А из бухгалтерии морского ведомства ответа все нет и нет… Для желающих оказать ему помощь и содействие в сношениях его с морским ведомством сообщаю его новый адрес: ст. Лутошкино, Ряз. — Уральск. ж. д., Егору Федоровичу Трубицыну.
В сношениях с людьми Павел Степанович был врагом всяких насилий. Он верил, что люди и должны и могут относиться друг к другу сердечно.[342]
ФЕДЮШИН, П. С., родился 28 июня 1880 года. Он сын статского советника Степана Павловича Федюшина, который в течение 28 лет состоял преподавателем русского языка в Елецкой гимназии. Отец П. С. умер еще в 1889 г.; и кончину нашего товарища-героя оплакивают его мать Мария Николаевна, его брат и две его сестры.
В первые годы своей жизни П. С. был слабым ребенком, и его здоровье окрепло, только благодаря правильному, заботливому лечению.
Ему было 9 лет, когда умер его отец. Положение семьи, получавшей 75 р. пенсии, сделалось не легким; четверым детям надо было дать образование; старшим в семье был 13-летний сын, брат нашего товарища. Все заботы о семье выпали на долю матери. Трудом и энергией ей удалось побороть трудности, связанные с воспитанием и образованием ее старших детей. Тяжелый цикл забот для нее в этой области в 1904 г. близился уже к концу; еще немного времени, и труды матери увенчались бы полным успехом; приобретение этой семьею самостоятельного работника и помощника было уже не за горами, но начавшаяся война разрушила все расчеты[343]…
Десяти лет П. С. поступил в 1-й класс Елецкой классической гимназии. Ученье давалось ему легко. С первого же года пребывания в гимназии он обнаружил математические способности и любовь к занятиям математикой. Изучение древних языков его не увлекало. С самого детства любимыми книгами его были описания путешествий, рассказы по естественной истории, в частности — по зоологии. Начиная с 4-го класса гимназии, он начал давать уроки, — но никогда не заваливал себя ими, несмотря на множество предложений.
В 1898 г. П. С. окончил курс гимназии первым учеником, с золотой медалью. Радостное настроение его омрачается в это время смертью дяди, который очень любил П. С. и был любим в этой семье, как родной отец.
В том же 1898 г. П. С. по конкурсу поступил в И Т. У-ще.
Во внимание к его успехам и к необеспеченному материальному положению его семьи, П. С. при переходе со 2-го курса на 3-й был удостоен казенной стипендии, которой и пользовался до самого окончания курса в 1904 году, продолжая заниматься весьма успешно. В семью он писал, что учебные занятия поглощают все его время, и сожалел, что, кроме учебников, приходится читать очень немного.
Его друзья, с которыми ему приходилось жить и работать в это время, отмечают преданность его науке, честное благородное отношение к своему долгу и к людям, твердость и устойчивость суждений и почти непрерывный труд.
Один из товарищей-однокурсников П. С., знающий его ближе других, в дополнение к этому дал мне следующую характеристику П. С.
"Мы близко познакомились друг с другом в Т. У. довольно рано, еще на II курсе; П. С. привлекал нас к себе своей отзывчивостью на все хорошее, своей деликатностью, серьезным вдумчивым отношением к жизни. В Т. У. он пошел по личному желанию и занимался всеми предметами очень серьезно и с большим интересом. В сношениях с людьми П. С. был врагом всяких насилий. Он верил, что люди и должны и могут относиться друг к другу сердечно. Поэтому при первых встречах с людьми он замечал только их хорошие стороны. По отношению к своим родственникам он был очень заботлив и внимателен. Когда П. С. был в Т. У. на II курсе, весной во время экзаменов серьезно заболел его старший брат, студент университета; П. С. бросил держать свои экзамены, сосредоточил все свое внимание на оказании помощи брату и остался поэтому на II курсе на 2-й год. Такая самоотверженность имеет свою ценность, если взять во внимание, что П. С. учился тогда еще на свои средства".
Каникулярное время своей студенческой жизни П. С. проводил на практике: одно лето он работал в качестве рабочего-литейщика по чугуну на механическом заводе Московского Т-ва (в Климовке); второе лето он ездил на Брестской жел. дор. помощником машиниста; а третье лето П. С. работал на Брянском заводе. В письмах к семье относительно этой командировки он писал тогда, что материальный заработок она дала ему плохой, и что директор этого завода (из технологов) очень недружелюбно относился к студентам-практикантам из Технического Училища. Товарищи-техники, с которыми П. С. в одно время работал на Брянском заводе, отмечают его необыкновенное трудолюбие, способность быстро осваиваться в незнакомой обстановке завода, улавливать интересные для техника подробности производства, составлять эскизы деталей различных машин и т. п. "Из него вышел бы отличный, даровитый работник-инженер", добавляют товарищи, "но на возможность проявления какой-либо воинственности у него не было даже и намека"…
Перед окончанием курса в И. Т. У-ще П. С. задумал поступить во флот, чтобы там отбывать воинскую повинность. Его влекло во флот желание послужить родине своими техническими знаниями, а также привлекала и возможность осуществить мечту "о кругосветном путешествии". Во что оно обратится еще на пути до Камрана, он, конечно, тогда не предвидел.
В марте 1904 г. П. С. писал своей матери следующие строки:
"Положение дел на войне весьма серьезно. В настоящее время нельзя и думать о собственном спокойствии. Надо идти на войну… Мне жаль тебя и сестер, но берут на службу моих товарищей, у которых уже есть дети… Я отправил прошение в морской штаб о принятии меня во флот".
По окончании курса в И. Т. У. со званием инженер-механика П. С. приехал домой к родным
Пока разрешались различные формальности о зачислении во флот, П. С., приехав в СПб., осмотрел Эрмитаж, музеи, учебные учреждения и т. п.
Начальником морского штаба П. С. был назначен на броненосец "Князь Суворов", где и началась его служба с 9.VI.04.
Из Кронштадта от 21 и 27. VI. 04 П. С. писал между прочим следующее:
"Потребовалось две недели, чтобы вполне ознакомиться и усвоить себе расположение всех частей на броненосце. Первые дни я был, как в лесу; хочу пройти в одно помещение, попадаю в другое. В настоящее время мы стоим все еще в гавани; после 15 июля уйдем на большой рейд. Из новых судов готов пока только броненосец "Александр ІІІ-й", который стоит уже на внешнем рейде… Через месяц я буду произведен в инженер-механики флота и определен на действительную службу; мое звание будет соответствовать чину мичмана или поручика; жалованье буду получать 118 р. (вместо 48 p., как теперь), а в заграничном плавании 187 р. Там увижу много интересного; побываю в тех местах, о которых до сих пор приходилось так много читать… Жизнь на корабле здесь довольно приятна, если не обращать внимания на постоянный стук, который не прекращается и днем и ночью; с достройкой спешат, поэтому работа идет непрерывно. У меня своя каюта; к моим услугам — вестовой; стол великолепный: завтрак из 2-х блюд, обед из 4-х. Окружающие меня офицеры народ симпатичный. На "Суворове" сейчас семь инженер-механиков".
Из письма от 4.VII.04: "Командир пристроил меня к приемке угля. После погрузки 5000 пуд. из блондина я превратился в брюнета. На днях предстоит погрузить 40.000 пуд., и тогда я превращусь, по всей вероятности, в негра. На моей обязанности лежит только наблюдение, изыскание способов скорейшей погрузки. Потом мне поручено составить схему парового отопления, и оно впоследствии должно перейти в мое заведование. Кроме того, я буду заведовать паровыми катерами; их у нас четыре, два — минных и два пассажирских. Все они, как игрушки, будут расставлены на верхней палубе… Я очень доволен, что поступил во флот. Другие инженеры здешние много плавали и рассказывают массу всего интересного о Японии, Артуре, китайских портах. И все это я увижу!"…
Из письма от 20.VII.04: "Работать приходится очень много. Поручили мне погрузки угля еще и на транспорте "Корея"; присутствую лично на погрузке, т. к. боюсь за людей, много опасности для них. Пока все обходилось благополучно… Познакомился с вахтами на "Суворове", выходили в море для пробы машины и орудий; во время хода в машинном отделении вверху температура доходила до 55°Р.; пробыть на вахте 4 часа подряд — не легкое дело… На пробе узнали, что такое залп из 12-дюймового орудия. Одного мичмана уже оглушило. Заряд для такого выстрела стоит около 500 р. Интересная вещица тоже пулемет, делающий 400 выстрелов в минуту. У нас много всякого вооружения и между прочим 4 минных аппарата. Каждая мина стоит 3.500 р. Весь наш броненосец обошелся 13 1/2 миллионов рублей. Кроме того мы повезем с собой разных боевых припасов на миллионы; и все это еще малая доля тех расходов, которые связаны с войной"…
Из письма от 7.VIII.04: "С 1 августа Рожественский живет на нашем броненосце. Это очень суровый и свирепый господин. Что ни день, то новый арест для кого-нибудь из офицеров и за самые ничтожные пустяки. Его зовут здесь… (не хорошо). Человек он очень нервный; когда говорит, сильно волнуется; 1-го августа он говорил речь матросам так нервно, и вместе с тем так увлекательно, что у всех на лице была полная готовность умереть, если понадобится, за Царя и родину"…
Из Ревеля в письме от 21 сентября 1904 г. своей матери П. С. написал следующие строки: "Мне очень грустно, что ты так волнуешься за меня; я доволен своей участью; и я чувствовал бы себя гораздо бодрее, если бы знал, что твое огорчение по поводу моего отъезда не так сильно"…
Из похода П. С. родным писал немного и всегда очень осторожно. В письмах же к товарищам он был откровеннее, и с горечью писал им об окружающих его лицах на "Суворове". Его, как человека с благородной душой и честными взглядами, очень многое коробило и возмущало в окружавшей его среде…
В первом письме из похода П. С. описывает последние дни пребывания эскадры в Ревеле, посещение ее Государем и Государыней и эффектное зрелище, которое было им показано, — взрыв сразу десяти мин заграждения вдали от броненосца. Государыня посетила только два корабля — "Суворов" и "А. ІІІ-й".
В письме от 27 октября 1904 г. читаем следующее:
"Вот уже пятые сутки, как мы вышли из Танжера. Пятые сутки кругом вода, берега не видно. Один только раз ласкали наш взор показавшиеся вдали на горизонте силуэты гор на Канарских островах. Погода нам благоприятствует; океан спокоен. Сидя в каюте нашего гиганта-броненосца, можно позабыть, пожалуй, что находишься на море. Я до сих пор еще не знаю, что такое морская качка. Настроение хорошее. Приятно сознавать, что приносишь пользу, хотя и незначительную, может быть. Приходится, однако, сожалеть, что не пускают на берег. Хотелось бы побродить по чужим городам, ближе посмотреть жизнь, нравы. Но… пока довольствуемся осмотром городов в бинокль. Прошли тропик Рака; идем в Дакар. Сейчас здесь зима, но все-таки температура воды в океане 20°; все — в кителях".
Из Габуна от 13 ноября 1904 г.: "На берегу — роскошнейшая фауна, с корабля виден чудный девственный тропический лес… Но пускать нас на берег боятся: за месяц перед нашим приходом туземцы съели здесь четверых европейцев… Последний переход из Дакара в Габун был очень тяжел для машинной команды и для нас; в машинных помещениях наверху доходило до 61° Р. Выйдешь на палубу, и там нет ни малейшей прохлады и облегчения… Перед Габуном сплоховали наши штурманы; прежде чем попасть сюда, эскадра блуждала, и экватор нам пришлось переходить три раза, т. е. с севера на юг, затем обратно, и еще раз с севера на юг"…
Из Нози-бей от 7 и 31 января 1905 г.: "Растительность здесь роскошная. Хотелось бы вечно иметь ее перед глазами. Громадные, роскошные кокосовые пальмы, мангу… По воскресеньям гуляем на берегу. Местечко — рай земной… С туземцами разговаривают на "французском" языке; и я и туземцы изрядно его коверкаем, но друг друга понимаем… Европейцев здесь всего полтораста человек, а нас на эскадре около 15.000 ч. Здесь теперь собралась почти уже вся эскадра, кроме запоздавших крейсеров "Олега", "Изумруда", "Риона", "Днепра", двух миноносцев и транспорта "Иртыш". На миноносцах мне часто приходится быть в охранной цепи; и оттуда издали вся эскадра, кажется целым городом… В Нози-бей есть несколько европейских магазинов, торгующих удивительно разнообразными товарами: в одном и том же магазине желающий может себе приобрести и бутылку шампанского и… китель; тут же продаются инструменты для слесарей, плотников. Наши матросы говорят с неграми по-русски, и те хорошо начали привыкать к нашему языку; многие из них вполне правильно выговаривают русские числительные имена и скоро заговорят по-русски… На якоре служба механикам легче, хотя дел у них не меньше, чем в походе. После каждого перехода нужно бывает осмотреть машины, сделать, где надо, исправления… Я все-таки очень доволен, что пошел во флот. Моя служба здесь будет продолжением моего технического образования. В Техническом У-ще нас долго учат, как надо проектировать машины; меньше времени тратится на обучение, как надо строить машины, и совсем почти не учили нас, как надо ухаживать за машиной построенной. Это — пробел, который здесь и приходится все время пополнять… В заграничном плавании я получаю 182 рубля. Если бы содержание на судне стоило не так дорого, я был бы богат. Около ста рублей вычитается в кают-кампанию. Но немногое, что остается, я кладу в сберегательную кассу. На случай, если со мной что-нибудь приключится, составил завещание; все мои взносы должны быть выданы тогда моей сестре, А… В кают-кампании здесь только и разговору, что о плаваниях, о цензе, о выслуге кампаний, об орденах. Да, и не мудрено. Вся их жизнь сводится к тому. Выплавал ценз и жди терпеливо, когда получат производство старшие, когда можно будет занять их место. Есть тут у нас один мичман-кретин, так тот все вычисляет, насколько он продвинулся вперед, благодаря войне. Многие очень напоминают Скалозуба… Прибытие корреспонденции — событие на эскадре. Больше всего приходит писем на имя молодоженов. Получаются у нас здесь сведения и о беспорядках в России. Мичманы с глубокомысленном видом говорят: — "Это — студенты! Тут война, а они бунтуют!.." Никак не могут сообразить, что война у нас оттого и затянулась, что не внимали раньше студентам; а теперь вынуждены прислушиваться к более настойчивым требованиям не студентов, а всего народа. Уже существует в России и свобода печати. Наконец-то начнут раскрывать все злоупотребления, Дай-то Бог! Пора, пора!.."
В походе жилось Павлу Степановичу совсем плохо, но он ни слова не писал об этом никому из родных, чтобы не тревожить их. Один только раз вдруг прорвалась и у него такая загадочная для них фраза: — "Ну, и упек же я себя!.."
Один из наших товарищей в письме ко мне передает такую сцену: "В феврале 1905 г., в Нози-бей очищали броненосцам их подводные части при помощи водолазов. Дошла очередь и до нашего корабля. К нему со всей броненосной эскадры пришли шлюпки с водолазами; с "Суворовскими" пришел Федюшин. В Училище у нас было с ним только шапочное знакомство, а здесь мы с первого же слова перешли на "ты". Я позвал его в мою каюту, которую занимал вдвоем с инж. — мех. N. — "Вот счастливец! Какая у тебя каюта!" сказал мне Федюшин. — "Ну, какая же у меня обстановка", говорю ему. — "Зато спать можно. A у нас ведь штаб; флагманские заняли не только всю верхнюю палубу, а и часть кают в батарейной. Живу я во внутренней каюте вместе с мичманом М. Вентилятора нет; как раз над машинами; и днем, и ночью там такая жара, что спать решительно невозможно… И я там не сплю. Приходится дожидаться, как разойдутся в кают-кампании; ну, с 12 часов и спишь до 5–6 утра. От хронического недосыпания чувствую себя совсем плохо". — "Ну, a если у тебя ночная вахта?" — Федюшин только молча развел руками"…
Писать неправду ему было очень тяжело, а потому, начиная с половины пребывания эскадры у Мадагаскара П. С. вдруг как-то смолк…
Последнее письмо Павла Степановича из бухты Камран от 8 марта было получено уже в конце мая 1905 г., после катастрофы. В этом письме он опровергает только сообщения о вымышленном газетами бое нашей эскадры с японской близ Аннамских островов; a о себе пишет подозрительно кратко и в таких общих выражениях, как "вполне здоров, чувствую себя превосходно, настроение прекрасное"…
В бою "Суворов", на котором работал П. С., очутился в самом жалком и беспомощном положении… Через три четверти часа от начала боя он вышел уже из строя и навсегда… Без руля, без всяких средств для сигнализации и с единственной уцелевшей у него к этому времени 12-дюймовой носовой башней, флагманский броненосец очень быстро после этого начал представлять собою в дальнейшем только мишень для японских снарядов; вся его боевая мощь была уже исчерпана… Он держался на воде, делал вид, что кому-то угрожает, кому-то помогает, но сам больше всех нуждался в помощи…
Когда был ранен адмирал и выведены были из строя на корабле его главные орудия, сила и значение броненосца сразу выдохлись; штабу нечего было и пытаться демонстрировать на нем "беззаветную храбрость и отвагу", выезжая на чужой спине. Дальнейшее стремление этого корабля быть ближе к месту боя решительно ничем не вызывалось, ничем не оправдывалось; боем он не руководил; нашим боевым силам он существенно не помогал, разве тем только, что был по временам той мишенью, которая привлекала на себя всю силу неприятельского огня… Достойную внимания ценность на корабле представлял в это время только личный состав его. Боевую инициативу и энергию этого состава можно было использовать и ввести в бой, пересадив его на один из самых быстроходных и сильных крейсеров; а всех раненых с "Суворова" надо было передать на другой более надежный крейсер, готовый отойти с ними в один из нейтральных портов. Но помощь к "Суворову" однако не приходила ни откуда… Он не шел к крейсерам; крейсеры же, поглощенные охраной транспортов, не шли к нему; а миноносцы "Бедовый" и "Быстрый" куда-то окончательно исчезли; по расписанию они должны были все время держаться на траверсе "Суворова" и немедленно подойти к нему, как только он выйдет из строя, чтобы снять адмирала со штабом и перевезти их на другой исправный корабль… Лишенный возможности управлять своим ходом, пылающий флагманский корабль, с которого все еще не был снят раненый адмирал, каким-то течением понесло потом к целому ряду новых испытаний, к совместному расстрелу его японским отрядом и… русским: головная часть нашего боевого отряда не узнала "Суворова", несомого со стороны Японцев… Прикомандированные к флагману миноносцы так и не появились выручать его… С доживавшего свои последние часы "Суворова", были сняты только адмирал и его штаб на случайно подошедший миноносец "Буйный", и без того обремененный большим грузом всей команды с "Ослябя", которую удалось ему подобрать в самом начале боя. Пока адмирал и его штаб оставались на давно уже потерявшем свою боевую мощь и значение броненосце, между чинами штаба там не происходило никаких деловых совещаний, вызываемых ходом событий, и не последовало никаких указаний и распоряжений для штаба со стороны адмирала. Пересесть ли адмиралу на другой боевой корабль, этот вопрос в первый раз возник только после перегрузки адмирала на миноносец "Буйный"… Но ответ на этот вопрос получить сразу было нельзя: адмирал был в это время без памяти… А время шло… "Буйный" догнал уходившие на север остатки нашей эскадры. Было отдано распоряжение о том, что командование эскадрой передается Небогатову. Был найден наконец один из беглых миноносцев — "Бедовый"… После этого его будто бы вернули назад от уходившей на север эскадры, чтобы он разыскал "Суворова" и снял оставшихся на нем людей[344]… Мудрое в мудреное поручение… "Бедовый" не узнавал "Суворова" и за несколько часов раньше, когда он все-таки еще походил сам на себя, а тут и этого не было; и надо было идти к "Суворову", вокруг которого в это время носились стаи японских миноносцев. Понятно, что "Бедовый" его… "не нашел" и вернулся обратно к главным нашим силам, уходившим на север… "Суворову" могли бы во время боя оказать помощь лишь крейсеры, но… это не входило в их задачу; он, страдающий, их не интересовал и в начале боя; ничем не помогли ему, еще сильнее страдавшему, и в середине боя; совсем не интересовал он их и в конце боя, когда вся оставшаяся у вас боевая сила эскадры двинулась на север… "Суворов" был в это время уже один среди чужих… Спасать людей с добиваемого Японцами корабля было некому… Через два часа от начала боя русские броненосцы начали принимать "Суворова" за чужой корабль, а Японцы до конца боя узнавали его; все они сознательно, непрерывно и ожесточенно нападали на него. Сначала на нем было сосредоточено внимание всей боевой мощи японской эскадры, потом стало довольно обстреливать его легкими крейсерами, и наконец к нему можно было подступить и с одними миноносцами… Но потопить его оказалось не так-то легко. Руль у него давно уже не действовал, но машины были, очевидно, в исправности. Корабль все еще делал какие-то предсмертные эволюции, все еще ускользал от вражеских мин… Машины на корабле продолжали работать, но минуты их действия были сочтены… И наконец "Суворова" не стало…
В числе других, работавших до последнего своего вздоха на этом корабле, мученическая кончина выпала также на долю и Павла Степановича…
"Он верил, что люди и должны и могут относиться друг к другу сердечно"… При столкновении с жизнью его вера в благородство человеческой души, как мы видим, не оправдалась, разбилась о некультурность окружавших его людей. Оставленный еще в начале боя без всякой помощи флагманский броненосец с погибающими на нем людьми, не снятыми с него в то время, когда это можно было сделать и надо было сделать, во что бы то ни стало, несомненно свидетельствует о некультурности нашей морской среды. Этот и подобные ему инциденты под Цусимой показали, насколько мало усвоены нами вековые традиции культуры, и сколько остается еще России поработать над собой в этом направлении.
Горе матери Павла Степановича безгранично. Потревожив ее, чтобы получить от нее сведения о ее сыне, я был невольным виновником и свидетелем таких слез ее, при воспоминании о которых мне каждый раз приходят в голову меткие слова нашего поэта-народолюбца:
На все соблазны и уверения, что он имеет право пользоваться жизнью и своей молодостью, не принося жертв, Александр Николаевич, сознавая долг гражданина, скромно отвечал всем, что тому, кто обязан служить, "неудобно сидеть дома во время войны"…
МИХАЙЛОВ, A. Н., родился в гор. Казани 1 марта 1880 года. Он сын потомственного почетного гражданина Николая Ивановича Михайлова. Своей матери A. Н. лишился, когда ему не было еще и двух лет.
Среднее образование A. Н. получил в реальном училище, до III класса — в Перми, куда с 1888 г. переселился его отец для управления делами одного крупного торгово-промышленного предприятия, а с III класса — в Казани. Живой, впечатлительный мальчик обладал хорошими способностями и большой любовью к математике. Курс реального училища он окончил одним из первых учеников.
В И. Т. У-ще A. Н. по конкурсу поступил в 1899 г., а окончил полный курс со званием инженер-механика в 1904 г. Благодаря хорошим способностям, при прохождении курса в Техническом У-ще все обошлось "без запинки"; даже переход со II на III курс, камень преткновения для многих, был сделан им без переэкзаменовок.
A. Н. в И. Т. У-ще был любим товарищами за прямой характер и никогда не покидавшие его юмор и веселость. Учение давалось ему легко; хорошая память и быстрая сообразительность позволяли ему овладевать предметом без больших усилий; A. Н. мог похвалиться энциклопедичностью своих знаний: ни один предмет не овладевал его вниманием в ущерб прочим. Ближе всего ему было железнодорожное дело; он изучал его практически в течение нескольких школьных вакаций на Пермь-Котласской жел. дор. Последнюю из вакаций он работал уже машинистом.
Благодаря своему общительному живому характеру, A. Н. с удовольствием посещал бывавшие у его знакомых вечеринки, принимая живое участие так же и в танцах; но самое большое удовольствие всем доставляли его юмор, его необыкновенное уменье рассказывать "в лицах". На этот случай у него всегда был наготове неистощимый запас новых рассказов "страшных", "смешных" и проч. Ha этих маленьких собраниях A. Н. являлся душою общества, всегда желанным гостем.
Здоровье его было не из крепких. В 1904 г. ему пришлось много выстрадать от длительной тяжелой болезни. Исцеление от нее, благодаря счастливой операции, он получил незадолго лишь до выступления своего в поход.
Воинскую повинность A. Н. пожелал отбывать по жребию. Душою он рвался во флот, на корабли, отбывающие на театр военных действий. Большого труда стоило удержать его в И. Т. У-ще до полного окончания курса и сдачи всех работ. Он готов был оставить Училище перед самым выпускным экзаменом: так велик был его страх, что "эскадра Рожественского уйдет без него"… Крепка еще была в то время вера наша в силу и могущество русского флота!..
И в Москве, и в СПб. очень многие советовали Александру Николаевичу не идти на войну, ставили ему на вид, что "Русско-Японская война — не идейна, не пользуется популярностью в обществе, и что после тяжелых учебных лет он имеет право на отдых"… Никакие заманчивые перспективы в этом направлении не поколебали решимости A. Н. На все соблазны и уверения, что он имеет право пользоваться жизнью и своей молодостью, не принося жертв, A. Н., сознавая долг гражданина, скромно отвечал всем, что тому, кто обязан служить, "неудобно сидеть дома во время войны"…
Кроме того, интересуясь механическим делом, A. Н. желал использовать представлявшийся ему случай пополнить свои знания путем ознакомления себя с судовыми машинами и механизмами. Опасности он не боялся, говоря, что будет всегда около машин, — так сказать, в сердце корабля, защищенном более других частей его.
Зачисленный младшим механиком на броненосец "Наварин", A. Н. почувствовал сильный приступ своей хронической болезни, которой он страдал с детского возраста и которая неоднократно посещала его и во времена студенчества.
По воинскому уставу, как страдавший аппендицитом, A. Н. мог быть всегда освобожден от обязанностей по отбыванию воинской повинности; но он не пожелал воспользоваться этим правом, взял только отпуск, необходимый для выполнения операции; a по выздоровлении тотчас же вернулся на место своего служения во флоте.
На броненосце "Наварин", очевидно, не ожидали, что A. Н. скоро вернется туда после своей тяжкой болезни, и весь штат механиков был уже снова заполнен ко времени его возвращения. Поэтому кому-нибудь надо было уходить, перевестись на другие корабли, остающиеся в водах внутреннего плавания. Уход с броненосца по жребию выпал на долю Александра Николаевича, который однако стремился к этому менее всего и был очень сильно огорчен выпавшим ему на долю жребием. Только благодаря содействию командира броненосца, оценившего порыв и стремления нашего товарища, ему удалось остаться на своем месте и пойти в поход… Судьба указывала ему его роковой путь.
В письме его к одному из наших товарищей от 20 июня 1904 г. читаем следующее:
"Зачислен я на один из самых старых броненосцев "Наварин"… На днях налетел на нас броненосный корабль "Не тронь меня" и таранил нам корму; появилась течь, придется чиниться… Затонула в Кронштадте подводная лодка "Дельфин". Шли с открытым люком; захотели немного опуститься в воду, открыли кингстоны для впуска воды, а люк закрыть забыли… Под коммерческим флагом вместе с эскадрой пойдет один корабль (следует название). На нем будут поселены наши соплавательницы; они будут значиться по спискам сестрами милосердия… Комплект в 400 человек уже весь сформирован".
В письме его от 28 июня 1904 г., читаем: "Недавно был такой случай: один из крейсеров арестовал в море судно подозрительного вида, шедшее под норвежским флагом; оказалось, что это подводная лодка "Protector", проданная американцами русскому правительству… Теперь и нас посылают в море осматривать подозрительные суда ввиду "маловероятной, но возможной минной атаки противника", как было сказано в приказе".
Из письма от 13 августа 1904 г.: "Броненосец "Орел" все еще не готов; приходится нам его ждать. Судя но всему, на нем завелись какие-то изменники. Весной вытащили пробки я он затонул. Теперь он был готов и хотел уже идти на пробу машин, но вовремя заметили, что во все подшипники гребного вала были насыпаны наждак и медные опилки, чтобы заставить расплавиться вкладыши и ободрать вал. Теперь перебирают у него подшипники"…
Далее в том же письме следует подробное описание "поведения" священника, который был прикомандирован к броненосцу и оказался совершенно не на высоте своего сана и своего призвания[346].
Из письма от 3 сентября 1904 г.: "Ходили в Биорк. Стояли 2 дня. Ночью была тревога. На ночь были высланы 8 катеров охранять вход в гавань; на каждом было по пушке. На случай нападения Японцев расположились цепью, ограждающей вход в гавань. Был отдан приказ — в гавань никого не пускать. Часа в 2 ночи на 4-м катере заметили лайбу под парусами; катер выстрелом потребовал ее остановки. Лайба пустилась на утек. Катер погнался за ней и начал по ней палить разрывными снарядами. Темнота и ветер помогли лайбе удрать в море. После этого она рассчитывала пробраться в гавань по берегу, но нарвалась на катер № 8; и тот начал по ней налить. Лайба хотела опять удрать, но "Д. Донской" осветил ее прожектором; и тогда все катеры бросились на нее, окружили и открыли огонь со всех сторон, рискуя попасть в своих. Оказалось, что это — лайба контрабандистов. Когда все катера бросились на лайбу, то Японцы, если бы они были здесь на своих миноносцах, могли смело войти в гавань и наделать бед. За такой промах молодые и неопытные офицеры на катерах получили от адмирала по фитилю"…
Из письма от 7 сентября 1904 г.: "Старший офицер сообщил нам сегодня в кают-кампании, что крейсер "Дон" пришел в Либаву пораженный миной Уайтхеда в Балтийском море. Должно быть, и в самом деле Японцы поджидают здесь нашу эскадру"…
Из письма от 16 сентября 1904 г.: "Дело оказалось проще, крейсер "Дон" сам напоролся на камни… Ход у него 20 узлов: он слабее других из его кампании, приобретенной у Немцев. По общему мнению, эти вспомогательные крейсеры все-таки лучше, чем наши "Изумруд", "Светлана" и др. одно только нехорошо, много на них дерева, в бою надо ждать на них пожаров"…
Из письма от 21 сентября 1904 г" из Ревеля:
"В моем ведении находятся между прочим ледоделательные машины. Разобрался в них не сразу; спасибо, помог старший механик… Состав команды у нас весьма плох; так и норовят как бы кого обмануть, как бы что стащить, соврать и проч. Не так давно двое из команды нашего броненосца обругали офицера. Их присудили к четырем годам каторги. На суде они с наглостью грубо заявили, что приговором суда они очень довольны, "тем лучше, по крайней мере на войну не идти"… Тогда состоялось новое постановление суда, и приговор был изменен на бессрочную каторгу. Нашивки и ленточку с фуражки у них срывали перед всем фронтом"…
В письме от 28 сентября 1904 г. из Ревеля читаем следующее: "С 17-го началось посещение эскадры Высочайшими особами. Сначала приезжала Государыня-мать Мария Федоровна, с нею вместе Ксения Александровна и королева греческая Ольга Константиновна; a 26 был смотр эскадры Государем. У нас на броненосце Он милостиво разговаривал с каждым из офицеров, в том числе и со мной; а затем Государь обратился к команде с речью, в которой выразил уверенность, что наша эскадра сумеет постоять за Отечество и за Него, что наша эскадра будет столь же доблестна, как и Артурская, и добавил, что непременно нужно сломить дерзкого врага, который первый начал войну"…
Из Па-де-Кале от 10 октября 1904 г.: "Плывем нельзя сказать, чтобы благополучно… Накануне выхода из Либавы купеческий пароход таранил Наваринский катер, разбил ему борт, и катер затонул. При переходе к Лангеланду миноносец наскочил на "Сисоя Великого", помял себе борт, но продолжает идти с нами. Во время стоянки у Лангеланда катер у "Жемчуга" оборвался со шлюп-балки и затонул. В Скагене адмирал стрелял по ледоколу "Ермак" за то, что он не сразу отвечал на сигнал адмирала… Из Скагена вышли спешно: вдали были замечены 2 воздушных шара, и узнали, что из Норвежских бухт вышли якобы японские миноносцы. Наш отряд вышел первым, а на довольно значительном расстоянии шли другие 2 отряда. Чрез сутки, когда мы были уже уже в Немецком море, около полуночи "Наварин" поймал беспроволочным телеграфом такую депешу: "Камчатку преследуют 8 миноносцев". Все приготовились к отражению минной атаки. Вдруг слышим вдали канонаду во 2-м отряде; где-то на горизонте мелькают огни. Чрез несколько времени аппарат поймал такую депешу: "Аврора" получила 4 пробоины; две от 47-миллиметровых снарядов, одну от 75-миллиметрового снаряда, и найдены осколки 6-дюймового снаряда; ранен легко комендор, и у священника оторвало руку". Выходит, что своя своих не познаша, и "Суворов" залепил четырежды в "Аврору". Отчего так вышло, не знаю, ибо мы все плывем и ни с кем не сообщаемся".
Из Канеи от 6 ноября 1904 года: "В Средиземном море плыли благополучно и без скандалов. Когда же пришли в Суду, то команду с "Наварина" гоняли грузить уголь на другие суда. Матросам это казалось весьма обидным; и однажды, когда один прапорщик запаса обругал их за нерасторопность при погрузке, они ответили ему тем же. Обиженный таким образом прапорщик донес нашему командиру, что его команда отказывается грузить уголь. Команду всю вызвали во фронт, и командир начал переписывать тех, которые якобы отказались грузить уголь. Поднялся всеобщий ропот. Командир держал речь и заметил одного разговаривающего матроса. Этим обстоятельством командир особенно возмутился, вытащил матроса вперед и ударил его по уху. Поднялся форменный бунт, и в командира было брошено два камня довольно солидных размеров; но оба пролетели мимо. Пробили боевую тревогу, и караулу были выданы боевые патроны и винтовки. Команде же было приказано встать всем по своим местам. Она медленно расходилась, хотя и кричала, чтобы не расходиться. Когда все встали по местам, командир обошел весь броненосец, опрашивая претензии и разыскивая недовольных. Понятно, таких не нашлось"…
Из писем 20 и 27 ноября 1904 г. из Джибути:
"Большие броненосцы с Рожественским пошли вокруг Африки, a наш "Наварин" присоединили к отряду легких крейсеров, идущих через Суэц. — Стоим здесь уже более недели. "Наварин" вчера устроил бал, на который из Джибути были приглашены все французы с женами и дочерьми (человек полтораста, среди них около 20 дам). Истратили на этот бал около 5000 франков… Простоим неизвестно сколько!"…
"От Крита плывем благополучно, и никаких недоразумений не было, если не считать того, что на о. Крите пускали команду на берег; упившись вином, она вступила в драку друг с другом. Как раз в это время от туберкулеза мозга умер матрос "Наварина", и его хоронили. В иностранных газетах писали по этому поводу, что пьяная команда русских кораблей безобразничала и передралась, и что один матрос был даже убит… Суэцким каналом шли все время с музыкой"…
Из Нози-бей от 22 декабря 1905 г.: "Рождество придется встретить в море во время похода; после завтра снимается с якоря и уходим на соединение с Рожественским. Пока он огибал Африку, мы плыли не торопясь, делая продолжительные остановки и направляясь к Диего-Суарецу, как того хотел Рожественский. Но в Джибути командующий нашим отрядом адмирал Фелькерзам получил приказ от Штаба из С.-Петербурга, чтобы мы шли на Нози-бэй, где мы и очутились. Между тем Рожественский, обогнув Африку, пришел в Антонгиль. Думая, что мы в Диего-Суареце, он послал туда за нами крейсер "Кубань"; но нас там не было. Наконец мы получили от Рожественского телеграмму: "Идти немедленно в Антонгиль". Но это "немедленно" исполнить было нельзя; уход пришлось отложить на 4 дня, ибо у многих кораблей ремонтировались машины, и нужно было их собрать. Но с другой стороны, как слышно, Японцы приближаются к нам во главе с адмиралом Того, и терять времени нельзя. Местное население ожидает боя у берегов Мадагаскара. Адмирал Того может напасть на наш слабый отряд именно в то время, когда мы пойдем, чтобы соединиться с Рожественеким. Что-то будет?.. Затем мы не знаем, где находятся наши крейсеры "Олег" и "Изумруд" с 8-ю миноносцами. Предполагаем, что они идут от Джибути к Мадагаскару. Они тоже могут нарваться на эскадру Того. И все это в Питере мудрят и подводят нас"…
"На Мадагаскаре страшная жара. Страдаем от тропической сыпи на теле. Днем печет, ночью — гроза и дождь проливной. Многие европейцы заражаются здесь лихорадкой, которая уносит человека в могилу в несколько дней. В предупреждение заражения принимаем ежедневно хину. Из нас пока никто еще не болел. Капитан же французского крейсера "Каприкорн" умер от нее в 4 дня. Растительность здесь роскошная. Но при такой богатой фауне остров буквально кишит крокодилами, змеями, и вообще пресмыкающимися. Ходили гулять в лес, и многие из ружей и палками убивали змей солидных размеров. При погрузке пива с берега в соломе навезли на корабль скорпионов, но их скоро переловили и перебили"…
Из письма от 28 и 29 декабря 1904 г. из Нози-бэй к нашим товарищам: "Офицеры с "Авроры", "Донского" и "Нахимова" рассказывали про их плавание вокруг Африки. Рожественский был строг и требователен невообразимо… но зато и привел свою эскадру в надлежащий примерный вид. Недавно был такой случай: с "Наварина" был послан катер с поручениями; был свежий ветер и прилив; катер занесло на рифы; наш командир, наблюдавший за ним с корабля в бинокль, думал, что он попал на камни, и поэтому поднял сигнал — "прислать паровые катеры на помощь". Корабли отряда Фелькерзама долго еще разбирали сигнал, а с кораблей отряда Рожественского в это время уже успели их прислать"…
"Соединение отрядов на Мадагаскаре произошло не без инцидентов. Фелькерзам прошел прямо в Нози-бей, как и следовало по маршруту из СПб.; а Рожественский остановился сначала у острова St.-Mary, и все ждал, что Ф. придет к нему на соединение: но тот не шел. Озлобление Рожественского было неописуемо. Когда это с ним бывает, он "выскакивает на палубу, и сперва из груди его, как у зверя, вырываются дикие звуки: У-у-у у-у!!.. или О-о-о-о!!.. Присутствующим кажется, что этот рев должен быть слышен на всей эскадре. А затем начинается отборная ругань". Так было и в данном случае. Послали крейсеры отыскивать Фелькерзама; те долго его искали и наконец нашли спокойно стоящим в Нози-бее, куда и нам следовало идти. Когда сообщили об этом P., что тут только было… Вцепился себе руками в волосы и орал грому подобно… (фразы, неудобные в печати)… А все-таки ему надо было идти в Нози-бей"… Официальная встреча адмиралов была самая умилительная, даже лобызались"…
"Рожественский за все время плавания до Мадагаскара не разрешал сообщения с берегом. He пускал на берег даже ревизора, чтобы разменять деньги, так что они с выхода из России не получали жалованья. Не пускал на берег, чтобы купить свежей провизии; и его эскадра два месяца шла на солонине… Сообщение с кораблями разрешалось на стоянках только с двенадцати до часу дня. И вся публика валила тогда на "корабль Икс" (следует название) к сестрам милосердия… A то был и такой случай. Одна из сестер милосердия утром приехала на "Донской" завтракать; но пробыла на этом корабле не до часу дня, а до часу ночи. Думали незаметно перевезти ее потом на "корабль Икс" ночью, пока не взошла еще луна, чтобы не увидал Рожественский. После спуска флага ни одна шлюпка не смеет показать носа без разрешения адмирала и без особо уважительной причины. У Рожественского выбраны сигнальщики с таким удивительно острым зрением, что в какую-угодно темную ночь они видят все, что делается на эскадре… Ну, и попались молодцы! He успели они пристать к трапу "корабля Икс", как уже там был получен с "Суворова" сигнал: "арестовать паровой катер с "Донского" и прислать его ко мне со всеми, кто там находится"… А было там три офицера: один из них сын известного адмирала… Рожественский разжаловал их в матросы, отдал под суд; и для отбывания наказания они будут отосланы в Россию. На другой день командир с "Донского" приехал просить прощения за своих офицеров; но адмирал его не принял. Потом поехал адмирал Энквист, который плавает на "Донском", и добился аудиенции: по его ходатайству Рожественский смягчил участь провинившихся, удалил их со службы без мундира и пенсии; дали им денег на дорогу на билет II класса, но без продовольствия"…
"Кто не скоро разбирает сигналы в его отряде, вахтенного офицера Рожественский сажает под арест на четверо суток. Для броненосцев у него свои названия: одного он называет "идиотом", другого — "горничной", третьего — "женщиной легкого поведения" и т. д. Так и приказы отдает: "поднять сигнал — прибавить ходу такой-то особе"…
"К главному морскому штабу у адмирала тоже очень своеобразные отношения. Оттуда приходят иногда несуразные приказы. Прочитав один из них, адмирал изрек "словечко", а ответа никакого не дал. Флаг-офицер приходит 2-й раз за ответом. Адмирал вторично говорит, чтобы ответили тем же "словечком", что и ранее. Разумеется, такого ответа не посылали. Штаб шесть раз спрашивал об одном и том же, но ответа так и не получил"…
Из Нози-бея в письме к родителям от 21 января 1905 г. Александр Николаевич сообщил им, что он только что теперь наконец получил первое письмо от них.
"В свободное время занимаюсь изучением французского языка и электротехники. На днях свободно сделал перевод интересной статьи из газеты "Matin"; в ней описана обстановка заседания Совета Министров, состоявшегося в Царском Селе 15 декабря 1904 г. под председательством Государя, и подробно передано содержание всех речей, которые были произнесены за и против манифеста, якобы заготовленного ко дню рождения Государя и поставленного в тесную связь с охватившим Россию движением"…
"Рожественский продолжает подтягивать всех на эскадре. В минуты его наивысшей свирепости на рейде все притихает, и слышен лишь один властный голос адмирала"…
"На днях ходили в море на стрельбу. В машинном помещении было больше 40°Р; воздух пропитан был парами горелого масла и пылью угля до такой степени, что я, стоя на вахте в машине, чуть было не потерял сознание. Мне казалось, что нечем было дышать"…
Из Нози-бея от 28 января 1905 г.; "Адмирал начал производить маневры. Шли кильватерной колонной; дан был сигнал — повернуть на 8 румбов вправо, и получилось такое безобразие, что теперь Рожественский начал ходить на ученье чуть не ежедневно и добился более или менее хороших результатов. Рожественский, все-таки человек решительный и умный; а вот если он погибнет в бою с Японцами, тогда мы останемся без руководителя, ибо два других адмирала посланы не из-за боевых способностей… He повторилось бы того же самого, что было после смерти Витгефта… Капитану Кладо на эскадре все сочувствуют и посылают ему приветственные телеграммы… На "Нахимове" повторилась история вроде той, какая у нас была в Суде. Только результат другой: у нас все дело предали забвению, и здесь двоих арестовали и приговорили к расстрелу… Сегодня адмирал арестовал весь броненосец "Бородино" за то, что на маневрах тот отказался дать ход более 11-ти узлов. А откуда он их возьмет?.. Этого не хочет понять наш "большой барин"…
Из Гельвиля от 2 марта 1905 года: "Завтра мы уходим в поход, и в море пробудем 36 дней, как об этом сегодня объявил нам командир. Куда идем — неизвестно. Знаем только, что к Японии… Лихорадками на эскадре переболели почти все офицеры, за небольшим исключением; я не болел, и вообще после операции аппендицита все болезни как рукой сняло".
Из бухты Ван-Фонг от 10 апреля 1905 г.: "Христос Воскресе! Вот уже 3 недели как мы пришли в Китайское море и мечемся по нему подобно летучему Голландцу; заходим по временам во французские гавани; где простоим несколько дней, туда является французский крейсер или миноносец и предъявляет нам требование, чтобы в силу нейтралитета мы уходили оттуда; мы идем в соседнюю бухту и т. д. Против такого образа действий Французы ничего не имеют"…
"По выходе с Мадагаскара совершили поход большой трудности, так как грузиться углем приходилось в открытом море при волне. Кроме того, мы шесть месяцев имели солнце в зените; по телу у всех пошла тропическая сыпь; теперь начали страдать ею почти все поголовно… Рожественский у нас без особых затруднений и быстро устраняет все недоразумения на эскадре. На днях команда одного броненосца попробовала было выразить неудовольствие; но Рожественский сумел всех их так осадить, начиная с матросов и кончая командиром, что более таких случаев не повторялось; и порядок теперь на эскадре примерный. Все исполняется быстро и хорошо. Кроме того, он внушил всем нам, что мы разобьем Японцев… У нас занемог один инженер-механик, его отвезли на госпитальное судно. Почти вся его часть перешла в ведение ко мне; работы намного прибавилось, чему я весьма рад. Одно лишь не особенно приятно — это из кочегарки, где я буду во время боя, все выходы задраиваются железными дверями и запираются снаружи".
Последнее письмо Александра Николаевича к родителям — без даты; оно все покрыто налетом каменноугольной пыли:
"Ваши письма от 20 и 30 января получил 29 апреля. Их привезла эскадра Небогатова. Но отослать ответ представляется случай только теперь. Мы находимся сейчас близ острова Формоза и грузимся в море с транспортов углем; после этого транспорты отправят в Шанхай, и вот это письмо я отдам на один из них… Существует предположение, что пройдем во Владивосток без боя, так как Японцы будто бы не хотят его… Но адмирал утверждает, что бой будет! До сего дня никаких столкновений не было… От Мадагаскара переход был очень трудный. Изводили нас главным образом погрузка угля в открытом море и тропическая жара… Пасхальную ночь провели на якоре во французской бухте Ван-Фонг; оттуда нас вышиб французский адмирал, пришедший на крейсере, ибо Японцы чуть ли не ультиматум поставили Французам — или нас вышибить или за них заступится по договору Англия. Мы тогда ушли в другую бухту по-севернее, но через три дня и оттуда нас вышибли. Мы ушли в море, поболтались дня два около берега; а потом, когда французский крейсер ушел, мы опять вошли в бухту и встали на якорь. Теперь, соединившись с Небогатовым, пошли во Владивосток. Письмо грязное от того, что идет погрузка угля и на корабле нет места, на которое не сыпала бы угольная пыль"…
Это было последнее письмо Александра Николаевича, написанное всего за несколько дней перед Цусимским боем, но полученное отцом его уже спустя два месяца после этого злосчастного сражения.
Справка, которая была выдана из главного морского штаба только 4-го июля 1905 г., гласила следующее:
"Корпуса Инженер-Механиков поручик Александр Михайлов считается погибшим вместе со всем личным составом броненосца "Наварин".
Краткие известия о последнем дне жизни Александра Николаевича удалось получить его родителям от матроса Седова, работавшего на "Наварине" и выловленного Японцами из воды 15 мая в единственном числе… В этом письме Седов выражает, что "отношения Александра Николаевича к нижним чинам были самые безукоризненные; он вел себя просто, не заносился, старался сблизиться со своими подчиненными и за это пользовался от всех матросов общим уважением и любовью"…
Отправленный на войну с плохими котлами, престарелый броненосец "Наварин", на котором работал A. Н., в бою 14 мая шел все-таки не хуже других тихоходов. В начале боя ему было дано 7-е место, через 2 часа ему пришлось идти уже на 4-м месте, а в начале седьмого часа вечера перед гибелью "Бородино" он занимал 3-е место, т. е. шел сейчас же за "Орлом"; из строя не выходил, броня пробита у него не была.
К великому несчастью, перед наступлением ночи у "Наварина" лопнула паровая труба и Японцы разбили ему дымовую трубу; пришлось вывести из строя три котла; ход убавился. "Наварин" быстро начал отставать, остался один и был атакован целым отрядом миноносцев; 1-я мина попала ему в корму, но он все продолжал еще идти. До 2 час. ночи он успел получить еще три мины, положение его сделалось совершенно безнадежным; и весь личный состав корабля переживал тяжелые минуты сознания, что корабль сейчас должен погибнуть. Командир и старший артиллерийский офицер были серьезно ранены. Перед расставаньем вся семья собралась, чтобы проститься и приготовиться к мученической кончине за Царя и родину, так как спасательных средств никаких уже не было; все или сгорело, или было испорчено… Офицеры братски перецеловались с выстроившейся командой… Корабль между тем неудержимо погружался в воду. Спасался, кто мог и как мог. Команда начала бросаться в воду. Во мраке ночи раздавались голоса погибавших… За одну деревянную крышку ящика из-под талей ухватилось восемь человек; но скоро их стало уже шестеро потом четверо; а к утру осталось только двое, остальные ослабли и отпали… Этих двоих подобрал английский корабль и доставил в Шанхай. Ночью же Японцы расстреливали всех, кто с "Наварина" бросался в воду и, держась на ней, голосом обнаруживал свое местонахождение[347].
С броненосца "Наварин" чудом спаслось всего трое матросов; весь же остальной персонал погиб. Среди этих погибших был и Александр Николаевич…
Убитый горем отец нашего товарища заканчивает свое последнее письмо ко мне следующими словами:
"Вечная память погибшим… Итак, свершилось… Свершилось беспримерное, неслыханное, ужаснейшее событие. Прокатилось оно по всей России широкой волной слез и горя. Пали невинные жертвы чужой вины. Где же бессердечные виновники гибели этих невинных жертв? Они до сих пор остаются безнаказанными. Они, может быть, благодушествуют и не чувствуют угрызений давно потерянной ими совести. Но их знает русский народ. Он заклеймит их своим презрением на вечные времена. А героев, сложивших свои головы за родную страну, он увековечит в своих песнях; и долго-долго на Руси баяны будут воспевать их доблестные подвиги"…
Приведем здесь одну из весьма многочисленных этих песен[348].
Часть материала, освещающего действия личного состава флота и деятелей морского ведомства перед войной, мне удалось получить уже тогда только, когда значительная часть книги во 2-м ее издании была отпечатана. He желая откладывать этот материал до 3-го издания, кроме тех добавлений, которые заблаговременно были введены мною при 2-м издания книги во все ее отделы и главы, я печатаю теперь же и это особое добавление, указывая местами те страницы предыдущего текста, к которым эти добавления ближе всего относятся.
О личном составе флота довольно интересный материал был собран генералом И. И. Филипенко. В сыром виде этот материал в виде ряда отдельных газетных статей был напечатан в "Крымском Вестнике" в конце 1904 г. и в начале 1905 г., т. е. в самый разгар нашей морской войны с Японией. Затем все эти статьи были собраны воедино и без переработки были выпущены в свет в виде двух небольших брошюр под названием "К вопросу организации корпуса флотских инженеров". Кроме материала, позаимствованного мною из этих брошюр, в состав этой дополнительной главы входят у меня и другие данные, которые по времени их поступления ко мне было уже поздно включать в основной текст книги 2-го издания.
И. И. Филипенко в своих заметках о личном составе флота приводят между прочим в большом числе выписки из целого ряда приказов по Черноморскому флоту, отданных главным командиром флота после его морских маневров. Каждый такой приказ является как бы вроде экзаменного листа для отдельных кораблей и групп их. Эти экзаменные листы наглядно показывают, как шло обучение, и в чем были его недостатки. А т. к. эти приказы относятся ко времени начала нашей морской войны с Японией, поэтому они отлично характеризуют тогдашнее состояние нашего флота. Отмеченное здесь в кавычках — подлинные слова приказов.
Из приказа № 852 в 1904 году: — "Ежели мы, военные моряки, не будем вносить в свое дело любовь и душу, то обратимся в простую морскую милицию, которая, конечно, никоим образом не будет в состоянии бороться с врагом, одухотворившим свое обучение духом боевой жажды и желанием довести его до совершенства"…
"Ведь до командования даже самым малым судном офицер стоит вахты — не менее 12–15 лет; сколько же он должен перевидеть за это время, как должен обогатиться опытом. Между тем в первые дни маневров большинство судов управлялось совершенно неудовлетворительно"…
"В течение трехнедельного маневрирования в море, а также при постановках на якорь, при постановке сторожевых цепей и прочих действиях флота нельзя было не усмотреть, что не у всего личного состава инициатива и самостоятельность, основанная на хорошем опыте, развита в должной мере. На все требуются подробные инструкции, указания до мельчайших подробностей. Исполняется все постольку, поскольку было указано, да и то по форме только, а не в блестящем выполнении; исполняется как бы примерно, как прежде производились примерные заряжения орудий. Между тем всякий же должен знать, что на войне не будет ни расписаний, в какой момент что делать, ни диспозиций неприятеля или своих, заблаговременно составленных. Далее обнаружилось, что флот, состоявший из 40 судов, не обнаружил в общей совокупности стройности в движениях"…
"Очень многих совершенно не смущало, что их суда вместо строя изображали толпу; а эскадренные броненосцы однажды изобразили какой-то хоровод, уйдя от своего места в сторону по крайней мере на милю при пяти узлах хода; на ночь суда флота растянулись на три мили вместо строя всего на одну милю длины… Миноносец № 273 за ночь скрылся от флота; пришлось посылать крейсер искать его; а он оказался в гавани в Ялте; ему не понравилось ночью в свежую погоду держаться с флотом на море… Два других миноносца тоже самовольно ушли в Ялту после атаки флота, не дождавшись распоряжений своего флагмана; ему пришлось их искать, а они оказались спокойно стоящими в гавани"…
В одном из приказов по Черноморскому флоту главный командир отмечал, что в продолжение годичного пребывания, за границей молодые офицеры не занимались штурманской частью по положению и что командир судна объяснял это "особыми личными отношениями офицеров к старшему штурману"…
А в другом приказе (№ 1202 за 1904 г.) было отмечено, что существующая отчетность по приему и сдаче огнестрельного оружия допускала возможность злоупотреблений и притом таких, что "невозможно в иных случаях открыть злоупотребления"…
В приказе № 1193 за 1904 год содержались такие данные:
На броненосце были поставлены резиновые прокладки на все водонепроницаемые люки, двери, горловины и пр. Когда броненосец был изготовлен к плаванию, резина оказалась частью попорченной, частью пропавшей. Было возбуждено следствие; на нем корабельный инженер адмиралтейства заявил, что по окончании своего дела он не считает себя ответственным за пропажу резины, т. к. у броненосца имеется начальство, ответственное за сохранность имущества на броненосце. Командир же броненосца в свою очередь оправдывался тем, что резина формально не была передана в ведение его. Главный командир по этому случаю замечает в приказе: — "Приходится первый раз слышать, что командир судна не считает себя ответственным за сохранность имущества, хотя в то же время у него в ведении находятся все органы управления им: содержатели, офицеры и команда, причем они получают специальную прибавку к жалованью за сохранение"…
He буду приводить здесь всех других курьезных приказов по флоту, собранных и опубликованных генералом Филипенко; ограничусь только сообщением вывода, который он делает на основании этого материала, "подтверждающего с полной ясностью, что в нашем флоте не только не имелось достаточных и широко распространенных знаний технического свойства, но, — что еще более изумительно, в плоть и кровь личного состава флота не вошли даже и самые элементарные требования вообще военной службы, чего никогда не замечалось в прежнем парусном флоте"…
Добавление к началу стран. 8[349]. — Наш флот представлял собою какую-то Калифорнию, из которой неиссякаемо струилось золото: там можно было найти оклады офицерским чинам, особенно старших рангов, нигде больше невиданные; там в изобилии были и должности, представлявшие собою покойную и доходную синекуру без всяких хлопот и обязанностей; там были и адмиралы, жившие у себя в порту совершенно так, как помещики в своей вотчине; там существовали колоссальной стоимости магазины и склады с имуществом, то сгорающим, по приходящим в негодность… (см. "Нов. Bp." 1906 г., № 10.923).
Добавление к той же стран. 8 — по поводу специальных учебных заведений морского ведомства. — Относительно необходимости реформ морского образования еще в 1900 г. была подана в морское министерство подробная записка А. И. Пароменскаго; но она была удостоена только надписи — "хранить при делах штаба"… (Заявлено в заседании Имп. Рус. Тх. О-ва, см. "Нов. Bp", 1905 г. № 10.430).
Добавление к стран. 10, к сноске 3-й. Еще в 1902 г, барон von Bruggen за границей писал о России, что на Д. Востоке она работает
Добавление к стран. 14-й перед словами "Оккупация Манчжурии… — За последнюю четверть века перед войной с Японией на флот было израсходовано в России
Добавление к стран. 17. Эскадренный броненосец "Цесаревич" был спущен на воду в 1901 г., строился в Тулоне; водоизмещение 13.000 tn; постройка и вооружение обошлись более 12.600.000 р.
Эскадренный броненосец "Ретвизан" был спущен в 1900 г., строился в Фннляндии; водоизмещение 13.000 tn; постройка и вооружение обошлись около 11 миллионов рублей.
Крейсер I ранга "Паллада" строился казенным адмиралтейством, был спущен в 1899 г.; водоизмещение 6730 tn; постройка и вооружение обошлись более 5.726.000 руб.
Добавление к стран. 19. — Крейсер II ранга "Новик" был построен в 1900 году заводом Шихау; водоизмещение 3080 tn; вооружение из 6 пушек по 120 мм.; стоимость постройки и вооружения 3.150.000 руб.
Дополнение к сноске 29-й по стр. 23. По поводу "цензовых гастролей" личного состава И. И. Филипенко сообщает, что морской ценз был введен у нас адм. Чихачевым, бывшим морским министром, который продолжает получать жалованье по этой должности я поныне. А перед этим "можно было дослуживаться до морских капитанов и даже адмиралов, плавая не по морям, a по сухопутью, в разных канцеляриях, комитетах и в профессуре"… He велико благополучие, если теперь при существовании ценза по-прежнему
Добавление к сноске 45-й на стр. 27. Если ремонт судового механизма должен быть произведен механическими средствами русского порта, в таком случае это дело бывает обставлено весьма любопытной бумажной волокитой. Она происходит обыкновенно в следующем порядке (см. журнал "Mope и его жизнь", 1904 г., № 2, стр. 93):
1.
2. Командир судна, буде найдет исправление повреждений необходимым, передает рапорт
3. От командира порта этот рапорт идет "для отзыва" к
4. Получив этот "отзыв", рапорт возвращается обратно к
5. Отсюда рапорт пересылается в "нарядный стол" к
6. Техник составляет наряды и отсылает их в канцелярию к
7. Просмотрев и утвердив наряды, портовой инженер-механик, рассылает талоны в отдельные мастерские.
Только после проделки всей этой канители порт имеет право приступить к работам по исправлению повреждений. На языке чиновников это называется "наряд выходит", хотя правильнее было бы выражаться, "наряд выползает", медленно выползает, задерживаясь в каждом "входящем" столе, в каждом "исходящем" и на пути между ними. Вся эта канитель с перепиской длится нередко недели две, когда после этого на исправление самого повреждения потребуется, может быть, не больше
Кого можно уверить, что вся эта канцелярщина, все это бумажное дело ведется для соблюдения пресловутой "экономии", для предупреждения, а не для разведения злоупотреблений. Прочитав переданную выше историю "выползания наряда", можно подумать, что военные суда у нас заведены для поддержания деятельности портов, в жизни которых бумажная деятельность играет всегда такую видную роль. По смыслу учредителя эта роль должна была бы быть контролирующей, направляющей и упорядочивающей дело, a в руках бездарных и нерадивых людей легко может произойти искажение этой роли и обращение ее в задерживающую дело, его запутывающую, позволяющую гнездиться в этих извилинах разного рода злоупотреблениям, нигде и никогда не ведущих к экономии.
Остается добавить к этому, что командиром порта, главную часть которого составляет, конечно, не канцелярия, а громадный механический, а иногда и судостроительный завод, является обыкновенно адмирал, а не инженер. Можно представить себе компетенцию такого командира порта при решении технических вопросов, касающихся новейших судовых механизмов на современных военных судах, механизмов, с которыми, легко может случиться, он совершенно не знаком и вовсе не может оценить всей важности производства основательного и своевременного ремонта.
Техническая подготовка личного персонала во флоте должна быть доведена в будущем до такой высокой степени, чтобы адмиралы и командиры могли проявлять обоснованную самостоятельность в своих технических суждениях, чтобы они могли быть вне зависимости при постройках и заказах от разных комитетских специалистов и механиков частных заводов.
Дополнение к стран. 30-й по вопросу о том, что Россия была совсем не морской державой. — Это глубоко верно. В современном военном флоте обязательно самое полное и всестороннее использование всех новостей в области применения пара, электричества, сжатого воздуха, оптики, технологии взрывных веществ и т. п. Поэтому
Относительно кастовой организации в морском ведомстве И. И. Филипенко делает замечание, что славные имена в русском военном флоте не всегда принадлежали дворянам по происхождению; так, напр., адмирал Григорий Бутаков был из финляндцев, вице-адмирал Шанц вышел из финских шкиперов; славные адмиралы наши Лазарев и Макаров происходили также не из дворянских фамилий, морской артиллерийский генерал Пестич — также.
Дополнение к стр. 48-й. — В культурных странах при разрешении государственных вопросов первой важности, в том числе и вопроса об ассигновании средств на флот, всегда принимает участие почти вся просвещенная часть населения, обсуждая эти вопросы в прессе, в общественных собраниях и т. п.; тогда правительство получает в свое распоряжение все сведения, всесторонне освещенные сведущими людьми, в дополнение к донесениям канцелярий и комитетов. Японии понадобилась сначала 30-летняя предварительная работа, чтобы привести страну в культурный вид, пересадить в нее плоды европейского просвещения и переделать основы ее государственного устройства на европейский лад. А выполнив все это, Япония в короткий сравнительно срок блестяще затем осуществила и создание своего сильного военного флота при весьма экономном расходовании народных средств. Точно также и в 3. Европе, где существует и свобода печати, и фактический контроль над расходованием ассигнуемых государством сумм, все траты на флот ведутся более производительно. Там невозможно было бы, напр., то полнейшее незнакомство моряков с практическими способами приемки каменного угля и с научными способами исследования его, которое выяснилось во время знаменитого угольного процесса в Севастополе при главном командире адм. Копытове; там невозможно было бы также выступление лиц, вовсе не сведущих в техническом деле, в роли начальников и помощников их, стоящих во главе адмиралтейств, во главе различных комиссий технического характера и т. п.
Дополнение к сноске 2-й на стр. 53. — Усиленно создавая флотилию из крейсеров, Россия ставила себе тогда задачу — крейсерскими операциями иметь возможность при случае подорвать морское могущество Англии и ее торговлю. Для этой цели на протяжении почти двух десятилетий у нас строились крейсеры, которые могли бы носить на себе большие запасы угля и свободно уходить от преследования английских броненосцев. Но пока мы осуществляли эту фантастическую программу, скорость хода у английских броненосцев была сильно повышена, и тем самым все эти наши затеи были парализованы навсегда.
Выше на стр. 61, 109 и друг. упоминается о плохом состоянии котлов на некоторых наших броненосцах. Здесь надо отметить, что стоимость всей котельной установки на современном эскадренном броненосце доходит до миллиона рублей и более, и заботы об исправности котлов на корабле должны были бы стоять на первом плане; но действительность у нас часто не оправдывала этих ожиданий. На коммерческих судах паровые котлы служат до 15 и более лет при непрерывной работе в течение целого года; а в военном флоте до капитального ремонта котлы нередко служат только каких-нибудь 5–6 лет при работе их только в течение летних 4-х месяцев, когда под нормальным давлением пара им приходится быть в общей сложности около 10 полных суток. Зато бывали у нас и такие примеры, что все котлы на броненосце сжигались в один рейс, благодаря особенно нелепым притязаниям на развитие скорости, которые для своего удовольствия предъявлялись командиру высокопоставленным лицом, плававшим на корабле…
Добавление к стр. 86. — Стоимость одного современного 12-дюймового орудия с его установкой доходит до 100,000 рубл., а стоимость одного выстрела из него — до 1000 рублей.
По поводу несчастья с матросом, описанного нашим товарищем (см. стр. 111), надо здесь добавить следующее: приказ № 1043 за 1904 г. по Черноморскому флоту ясно указывает, что там не существовало тогда правил, как поступать кораблю, когда человек упал с него в воду (Сообщение ген. И. И. Филипенко).
Дополнение к стр, 31 и 139 по вопросу о хищениях во флоте. — В газ. "Новости" (в августе 1905 г.) была напечатана корреспонденция, которая обрисовывала целый ряд злоупотреблений в петербургском порту непосредственно перед войной и во время войны в течение четырех-летнего периода; в этой статье названы фамилия злоупотреблявших лиц, впоследствии уволенных со службы "с пенсией и мундиром" после расследования дела особой комиссией. Злоупотребления заключались в том, что портовыми рабочими за счет казны производились многие работы для частных надобностей, — построены три роскошных дачи в Павловке, оцениваемые в 200,000 p., построено заново пять частных пароходов, широко производился ремонт частных пароходов, продавались на сторону ценные заготовки из дерева, приобреталась и обновлялась домашняя обстановка у начальствующих лиц и т. п.
Добавление к стр. 132 — по вопросу о том, как непозволительно гг. командиры военных судов относятся к механизмам, в "Крымск. Вестн." за 1904 г. помещено письмо г-на М. Р. к генералу Филипенко, возбудившему там этот вопрос. Автор письма служил во флоте около 20 лет и знаком со всеми приемами раздергивания машин лихими маневрами командиров, отдающих приказания вроде следующих: "С полного переднего хода на полный задний", "пол-оборота винта вперед (или назад)… Автору этого письма лет за 10 до войны пришлось служить на крейсере с одним командиром, который при входе в Пирей, при совершенном штиле и при отсутствии других судов в порте, заставил переменить ход машины 467 раз (!); пришлось все это проделать, но золотниковые приводы пришли от этого в полную негодность… А как Вам нравится требование, чтобы не выпускался пар из главных котлов по прибытии в порт, когда о скором наступлении этого прибытия ни кто Вас не предупреждает?.. Немалую роль в неудачах вашего флота на Д. Востоке сыграло неведение машинного дела флотскими офицерами, хотя всем было известно на этот счет компетентное мнение покойного адм. Макарова, который советовал в курс упражнений для мичманов ввести обязательное изучение ими машины и приемов слесарного дела под руководством старших судовых механиков. Но разве это возможно было осуществить, чтобы "низ" поучал "верх"?..
Добавление к концу главы о разборе дела Небогатова на суде. В № 302 "Рус. Вед." за 1906 г. была помещена следующая статья:
"Вся атмосфера, из которой возникло дело Небогатова, была пропитана легкомыслием, халатностью, распущенностью и, как ни страшно это слово, преступлением. Мы говорим не о том преступлении, за которое судился адм. Небогатов и за которое он номинально приговорен к смерти, как номинально были приговорены к ней спутники адм. Рожественского, отделавшиеся очень легким наказанием. Мы говорим о всей обстановке отправления эскадр Рожественского и Небогатова от Либавы до Цусимы, о том, что предшествовало отправлению и сопровождало его. Если бы надо было еще доказывать, что режим мрака и молчания неизбежно выращивает ложь, преступность и не создает почвы для проявления душевного величия, достаточно было бы для этого взять в качестве одного из самых веских доказательств Небогатовское дело. В каком состоянии были наши военные суда, наши орудия, наша морская служба и умелость обращаться с орудиями перед отправлением в воды Тихого океана, об этом достаточно рассказали и подсудимые, и свидетели; об этом ярко свидетельствует и напечатанное в газетах письмо адм. Бирилева. Где кончалось легкомыслие, с какого пункта начиналось преступление?.. И в полном соответствии с добросовестностью и обдуманностью строивших, снаряжавших, отправлявших было отношение к делу и у самих отправляемых. Корабли негодны, — ясно; орудия стары, — это бросается в глаза; снарядов недостаточно и для обучения, и для боя с неприятелем, — этого не надо доказывать. И тем не менее идут в бой… В этом можно бы видеть своеобразное понимание долга, своего рода величие духа, готовность погибнуть ввиду очевидной негодности того строя, для которого служил и в силу которого верил. Но негодный строй, опирающийся на легкомыслие, ложь, хищение, не может создать в начальниках даже такого величия духа. Нам незачем вспоминать цусимскую историю, не только позорную страницу в истории нашего флота, но и печальное свидетельство о том, какого рода слуг отечества создает старый порядок. Они связаны с ним нерасторжимыми узами, и нельзя осудить одних, не призвав к суду всего создавшего их строя. Виноваты не отдельные лица, виновата вся система; и если бы адм. Небогатов был приговорен к смерти не номинально только, едва ли нашлись бы люди, которые признали бы подобный приговор справедливым… Цусимская эпопея пришла к концу. О ней можно было бы не вспоминать больше, если бы этот финал был концом старых злоупотреблений и старого порядка. Но на перегнившей почве уже поднимаются новые крепкие отростки прежних сорных растений. Мы видим уже ясно очертившиеся фигуры новых крупных хищников, но не видим мер, направленных к уничтожению старого; и над будущим России снова поднимаются силуэты прежних темных сил, которые привели нас к Цусиме"…
6 марта 1908 г. из кратких газетных сообщений стало известно, что комиссия государственной обороны при III-й Государственной Думе отказала морскому ведомству в кредитах на постройку броненосцев, не находя возможным приступить к воссозданию нашего боевого флота без предварительной коренной реорганизации всего морского ведомства. В финансовой комиссии Государственного Совета вопрос об этих ассигновках нашел себе также серьезных противников; в пользу этих ассигновок горячо говорили адмиралы Бирилев и Чихачев, бывшие морские министры.
Указания на все изменения, дополнения и разъяснения, которые следовало бы ввести при печатании 3-го издания этой книги, будут приняты мною с благодарностью
Объявление о моей книге в "Нов. Времени", напр., было помещено случайно как раз под объявлением от выпуска Морского Училища 1887 г., который по случаю ХХ-летия устраивал товарищеский обед в ресторане у Контана в СПб.
За 10 последних лет, предшествовавших войне, морской бюджет России достиг 900 миллионов рублей, увеличившись к концу этого краткого периода почти вдвое.
Мнение погибшего под Цусимой корабельного инженера Политовского после шести месяцев его походной работы на судах нашей Балтийско-Цусимской эскадры (см. посмертное издание его работы "От Либавы до Цусимы", 1906 г., стр. 178).
Наш флот представлял собою какую-то Калифорнию, из которой неиссякаемо струилось золото: там можно было найти оклады офицерским чинам, особенно старших рангов, нигде больше невиданные; там в изобилии были и должности, представлявшие собою покойную и доходную синекуру без всяких хлопот и обязанностей; там были и адмиралы, жившие у себя в порту совершенно так, как помещики в своей вотчине; там существовали колоссальной стоимости магазины и склады с имуществом, то сгорающим, по приходящим в негодность… (см. "Нов. Bp." 1906 г., № 10.923). [
"Морской Сборник", 1906, № 5, стр. 89.
"Морской Сборник", 1907, № 1, стр. 99.
"Морской Сборник", 1907, № 1, стр. 99.
"Морской Сборник", 1907, № 1, стр. 99.
"Морской Сборник", 1907, № 1, стр. 99.
См. его статью "О направлении развития русского флота" напечатанную в "Морск. Сборнике", 1907 г., № 1.
Относительно необходимости реформ морского образования еще в 1900 г. была подана в морское министерство подробная записка А. И. Пароменскаго; но она была удостоена только надписи — "хранить при делах штаба"… (Заявлено в заседании Имп. Рус. Тх. О-ва, см. "Нов. Bp", 1905 г. № 10.430). [
Из речи депутата И.П. Алексинского, ныне профессора Москов. Универс., на заседании первой Государственной Думы 3 мая 1906 г.
См. статью П. Надина —
В 1901 г. в Амурской области приходилась одна душа населения на 3 1/2 квадратных версты территории, а в Приморской области — одна душа на 4 квадр. версты (см. брошюру "Оттепель", издание С.Ф. Шарапова, 1901 г.). Это было, следовательно, спустя почти полвека нашей "культурной" работы в этом крае.
Знаток Амурского края и его интересов, М. Н. Васильев, высчитал, что "счастливое обладание этим золотым краем" по 1901 год принесло России
Еще в 1902 г, барон von Bruggen за границей писал о России, что на Д. Востоке она работает
"Вестник Европы", 1905, № 11, стр. 380.
"Вестник Европы", 1906 г., № 10, стр. 571 и 810.
В октябре 1907 г. парижская газета "Libre parole", разоблачая деяния Витте и его сотрудников по дальневосточным культурным насаждениям, опубликовала данные, что в течение целых восьми лет перед войною русское правительство все время отпускало средства на содержание армии в 300.000 человек на Д. Востоке; а когда была объявлена война, со всех концов Маньчжурии, как известно, с трудом удалось собрать нам только около 60.000 человек… Опровержений этого сообщения еще не было.
По окончании войны комитет государственной обороны принялся за разрешение вопроса о создании канонерской флотилии на р. Амур и остановился на мысли о постройке 10–12 канонерских плоскодонных лодок; водоизмещение их должно быть в 900 тонн, артиллерия их должна состоять из двух шестидюймовых орудий, двух пятидюймовых орудий и нескольких скорострелок. И в печати, и в заседаниях "морского союза" было выяснено, что при нынешних условиях морской техники значение этих речных канонерок в боевом отношении будет совершенно ничтожно, что тратить на создание этих игрушек сумму около 20 миллионов рублей не следует; и там, где идет дело о сдаче заказа на такую кругленькую сумму, торопиться с подписанием контракта тоже не следует. Но уж очень интересно было сдать заказ; с этим делом торопились, и готовилось подписание контракта; наметили уже и завод (Путиловский завод), который возьмет… дороже всех, который… не имел тогда и приспособлений, необходимых для выполнения этого заказа. Но тут всполошились конкуренты и быстро подали свои заявления с разницей в пользу казны на сумму около
Военное министерство настаивало на необходимости закрыть доступ в Порт-Артур иностранным судам; а между тем, согласно принятым на себя международным обязательствам, мы должны были, приобретя порт в китайских водах, сделать его открытым для судов всех наций. Постройка коммерческого порта наряду с военным была таким образом обязательной; и генерал Куропаткин, в бытность военным министром, ни только не возражал против сооружения вообще коммерческого порта, но и вполне одобрял сделанный для него выбор места. (Из заявления, сделанного в печати графом Витте во время судебного процесса по поводу сдачи П.-Артурской крепости).
По окончании войны, когда лучшая часть острова отошла к Японии и когда ссыльная роль его сама собой окончилась, те копи этого острова, которые остались за Россией, сейчас же сделались предметом вожделения иностранных капиталистов; они нашли их и удобным и выгодным эксплуатировать. По этому поводу в газете "Голос Правды", в январе 1907 г. писалось следующее:
"Остров Сахалин, который всегда являлся черным пятном в годовом бюджете — сначала министерства внутренних дел, а потом министерства юстиции, имеет две каменноугольные копи — владимирскую и дуэсскую. Обе эти копи уже в течении многих лет разрабатывались ссыльно-каторжными, и в годовых отчетах сахалинских губернаторов постоянно упоминалось и доказывалось, что копи эти имеют исключительно характер места для работ, как исправительные и карательные меры, но было бы странно придавать им какое-нибудь экономическое значение. С этим взглядом совершенно свыклись. Но в настоящее время дело разом вдруг меняется: бывший сахалинский губернатор, ген. Ляпунов, находящийся под судом за сдачу Сахалина Японцам, и представитель немецкой фирмы Артур Коппель подали в горный департамент прошение о том, чтобы им отдали в аренду упомянутые выше копи на 36 лет. Об этом же хлопотали после войны и русские предприниматели; но, благодаря стараниям и связям Ляпунова, копи отданы в аренду иностранцам.
Разработка этих шахт теперь уже началась; и надо думать, что углем из этих именно шахт и будет снабжаться на Востоке наш тихоокеанский флот: при разрешении этого вопроса в январе 1908 г. фирма Коппель между всеми другими соискателями явилась одним из главных конкурентов; и за нее опять хлопочет все тот же генерал Ляпунов, находящийся под судом…
Одно из таких сообщений кратко гласило, напр., следующее: — "Переведено главному инженеру сорок один миллион рублей…" На какие надобности и как были истрачены эти миллионы, это так и осталось во мраке (см. "Утро России", 1907 г., № 9 от 26 сентября).
За последнюю четверть века перед войной с Японией на флот было израсходовано в России
"В то время как Япония напрягала все свои силы для войны, мы держали на Д. Востоке людей, мало способных и скорее случайных, чем достойных исполнителей государевой задачи". "Нов. Вр.", 1905 г., 16 марта, № 10.427, статья Суворина-отца.
"Вестник Европы", 1906 г., № 1, стр. 362.
Данные о том, что надо было выполнить в Артуре для полной его обороны и что было на самом деле там выполнено при ежегодных урезках смет за все шесть лет нашего там строительства, можно почерпнуть в работе г. Тимченко-Рубана — "Нечто о П.-Артуре". Ha приведение крепости и порта предполагалось истратить по смете 59,5 миллионов рублей, а было отпущено всего 21,5 мил. руб. В то же время на город Дальний, или как звали его у нас в Москве, на город
Недели за полторы до падения наших позиций в Киньчжоу градоначальник порта Дальнего инженер Сахаров обратился к генералу Стесселю с представлением — разрешить ему перевезти в Порт-Артур дальнинское население и вывезти из Дальнего запасы угля, строительных материалов, продовольствия и вообще всего, что было возможно перевезти, но Стессель резко отклонил это предложение и так ответил Сахарову на его доклад: "Дальнему ничто не угрожает, и населению там будет житься спокойнее, чем в Порт-Артуре. А потом, когда пал Киньчжоу, задумали все это перемещение осуществить в одну ночь; но время было уже упущено; вывезти из Дальнего нам ничего не удалось, для видимости только кое-что наспех попортили в гавани; а жители Дальнего бежали из него пешком, пробираясь горами и оставив на месте все свои пожитки (см. сообщение Черниховского в газете "Раннее Утро", 1907, № 17, от 7 декабря).
Наместнику на Д. Востоке, адмиралу Алексееву, от министерства иностранных дел в СПб. были впрочем преподаны инструкции — "избегать всего, что могло бы возбудить подозрительность Японцев и дать им повод к открытию военных действий" (см. статью Карцова —
"Море", 1906 г., № 21, стр. 730.
Старк был смещен и вытребован в СПб.; его объяснениями там были, по-видимом, удовлетворены; и вместо кары он получил орден св. Владимира 2-й степени за дневной бой 27 января.
Эскадренный броненосец "Цесаревич" был спущен на воду в 1901 г., строился в Тулоне; водоизмещение 13.000 tn; постройка и вооружение обошлись более 12.600.000 р.
Эскадренный броненосец "Ретвизан" был спущен в 1900 г., строился в Фннляндии; водоизмещение 13.000 tn; постройка и вооружение обошлись около 11 миллионов рублей.
Крейсер I ранга "Паллада" строился казенным адмиралтейством, был спущен в 1899 г.; водоизмещение 6730 tn; постройка и вооружение обошлись более 5.726.000 руб. [
"Mope", 1906 г., № 16, стр. 560.
"Морск. Сборн.", 1906, № 5.
Издание "В. К. А. М.", 1906, стр. 22 приложения.
Изд. "В. К. А. М.", 1906, стр. 23 приложения; "Морск. Сборн.", 1906, № 5, стр. 47.
"Морск. Сборн.", 1906, № 5, стр. 47.
Крейсер II ранга "Новик" был построен в 1900 году заводом Шихау; водоизмещение 3080 tn; вооружение из 6 пушек по 120 мм.; стоимость постройки и вооружения 3.150.000 руб. [
Издание "В. К. A. М.", 1906, стр. 36.
"Новое Время", 1905 г., № 10.361, 10.367.
"Морской Сборник", 1907, № 7, статья капитана 1-го ранга М. Бубнова — "Порт-Артур".
"Морской Сборник", 1907, № 7, статья капитана 1-го ранга М. Бубнова — "Порт-Артур", стр. 5–6.
"Морской Сборник", 1907, № 7, статья капитана 1-го ранга М. Бубнова — "Порт-Артур", стр. 8.
На деле эта
"Морской Сборник", 1907, № 2, стр. 6.
"Море", 1906 г., № 5, стр. 177.
По поводу "цензовых гастролей" личного состава И. И. Филипенко сообщает, что морской ценз был введен у нас адм. Чихачевым, бывшим морским министром, который продолжает получать жалованье по этой должности я поныне. А перед этим "можно было дослуживаться до морских капитанов и даже адмиралов, плавая не по морям, a по сухопутью, в разных канцеляриях, комитетах и в профессуре"… He велико благополучие, если теперь при существовании ценза по-прежнему
"Новое Время", 1904 г., № 10.308.
См. статьи капитана Кладо в "Нов. Времени", 1905 г., №№ 10.364 (янв.), 10.404, 10.405, 10.406 (февраль).
Варяг, Боярин, Богатырь, Аскольд, Рюрик, Россия, Паллада, Диана, Новик.
Аврора, Светлана, Олег, Жемчуг, Изумруд, Алмаз шли в Цусимский бой, а Очаков и Кагул оставались дома.
Крейсер Аврора обошелся, напр., более пяти с половиной миллионов рублей.
"Морск. Сборн.", 1906, № 12, стр. 64.
"Морск. Сборн.", 1906, № 4, стр. 59.
Издание "В. К. A. М.", 1906 г., стр. 16 приложения.
Издание "В. К. A. М.", 1906 г., стр. 17–18 приложения.
"Русск. Вед.", 1907, № 276, от 2 декабря.
Издание "В. К. A. М.", 1906 г., стр. 17.
Издание "В. К. A. М.", 1906 г., стр. 61.
Издание "В. К. A. М.", 1906 г., стр. 67.
В газете "Русь", 1907 г., № 98, от 8 апреля в статье "Морские трутни" сообщено, напр., что "бывший наместник на Д. Востоке Алексеев, устроивший нам Японскую войну с потерей Маньчжурии, Квантунга, П.-Артура и всего русского флота, говорят, продолжает получать чуть не 140.000 руб. в год; точно также бывший московский генерал-губернатор Дубасов, говорят, тоже продолжает получать 75.000 руб. да еще 2.000 руб. ежегодной аренды" и т. д.
В той же самой статье газеты "Русь", 1907 г., № 98, помещены следующие данные:
1) Бывший управл. морск. мин. Чихачев, богатейший человек в России, продолжает получать тоже самое вознаграждение, что и прежде, т. е. 18.000 p., хотя министерством давно уже не управляет. Кроме того, он получает еще соответственное вознаграждение в Государственном Совете.
2) Бывший управл. морск. мин. Авелан, за кратковременное и… пребывание на своем посту, продолжает получать не только свои 20,412 руб., но еще 4,000 руб. ежегодной аренды, да еще то, что следует по Государственному Совету.
3) Бывший морской министр Бирилев, очень богатый человек, за свою… деятельность получает бывшее содержание 18,540 рублей и, вероятно, еще по Государственному Совету.
4) Бездетная вдова бывшего управл. морским министерством, Шестакова, вышедшая потом замуж за состоятельного директора морского корпуса Доможирова и снова овдовевшая, получает, по слухам, совершенно незаконно пенсию в размере вознаграждения ее первого мужа, т. е. 18,000 р. в год.
5) Богатой дочери бывшего управл. морским мин. Тыртовой тоже будто бы оставлена пенсия в размере полного содержания ее отца, что уже совершенно непонятно, так как… Далее следует перечень "заслуг" Тыртова.
В этом же перечне указан ряд других удивительных ассигновок лицам, незаконно (за другие услуги) произведенным в адмиралы и т. д.
Вот что пишет лейтенант Д. Вердеревский о том, как у нас производится ремонт судов (см. "Морск. Сборн." 1907 г., № 1, стр. 84): "Боевой корабль приходит в порт; команду с него разгоняют; вытащат из него котлы, машины и тому подобное; а затем порт с ничтожными средствами, с помощью десятка никуда негодных мастеровых, начинает якобы ремонтировать, а на самом деле — только изводить казенные деньги и портить судно. В результате ремонт никуда не годится, судно на 3–4 года выведено из строя, команда и офицеры разогнаны, и флот надолго лишился боевой единицы"…
Если ремонт судового механизма должен быть произведен механическими средствами русского порта, в таком случае это дело бывает обставлено весьма любопытной бумажной волокитой. Она происходит обыкновенно в следующем порядке (см. журнал "Mope и его жизнь", 1904 г., № 2, стр. 93):
1.
2. Командир судна, буде найдет исправление повреждений необходимым, передает рапорт
3. От командира порта этот рапорт идет "для отзыва" к
4. Получив этот "отзыв", рапорт возвращается обратно к
5. Отсюда рапорт пересылается в "нарядный стол" к
6. Техник составляет наряды и отсылает их в канцелярию к
7. Просмотрев и утвердив наряды, портовой инженер-механик, рассылает талоны в отдельные мастерские.
Только после проделки всей этой канители порт имеет право приступить к работам по исправлению повреждений. На языке чиновников это называется "наряд выходит", хотя правильнее было бы выражаться, "наряд выползает", медленно выползает, задерживаясь в каждом "входящем" столе, в каждом "исходящем" и на пути между ними. Вся эта канитель с перепиской длится нередко недели две, когда после этого на исправление самого повреждения потребуется, может быть, не больше
Кого можно уверить, что вся эта канцелярщина, все это бумажное дело ведется для соблюдения пресловутой "экономии", для предупреждения, а не для разведения злоупотреблений. Прочитав переданную выше историю "выползания наряда", можно подумать, что военные суда у нас заведены для поддержания деятельности портов, в жизни которых бумажная деятельность играет всегда такую видную роль. По смыслу учредителя эта роль должна была бы быть контролирующей, направляющей и упорядочивающей дело, a в руках бездарных и нерадивых людей легко может произойти искажение этой роли и обращение ее в задерживающую дело, его запутывающую, позволяющую гнездиться в этих извилинах разного рода злоупотреблениям, нигде и никогда не ведущих к экономии.
Остается добавить к этому, что командиром порта, главную часть которого составляет, конечно, не канцелярия, а громадный механический, а иногда и судостроительный завод, является обыкновенно адмирал, а не инженер. Можно представить себе компетенцию такого командира порта при решении технических вопросов, касающихся новейших судовых механизмов на современных военных судах, механизмов, с которыми, легко может случиться, он совершенно не знаком и вовсе не может оценить всей важности производства основательного и своевременного ремонта.
Техническая подготовка личного персонала во флоте должна быть доведена в будущем до такой высокой степени, чтобы адмиралы и командиры могли проявлять обоснованную самостоятельность в своих технических суждениях, чтобы они могли быть вне зависимости при постройках и заказах от разных комитетских специалистов и механиков частных заводов. [
Когда его назначили у нас морским министром, за границей были очень удивлены этому; и многие журналы и газеты немало злорадствовали по поводу назначения на такой важный пост "адмирала, который не плавал"… А когда мы погубили наш флот под Цусимой, журнал "Lustige Blätter" выпустил специальный номер (1905, № 29) под названием "Helden", посвященный нашим "героям" сухопутным и морским.
В этом альбоме адмирал Алексеев изображен в игривой беседе с кокоткой. Текст гласит: "Geld habe ich keins, ma chere; die Kasse von Rothen Kreuz ist erschöpft".
Для характеристики адм. Скрыдлова, который был послан заменить собою трагически погибшего адмирала Макарова, не понадобилось никакого текста: адмирала изобразили в "веселом" настроении в компании с целой "флотилией" из опорожненных бутылок шампанского…
Под портретом Рожественского, изображенного в японском одеянии, с повязкой на голове и с веером, была помещена подпись: "Den "Potemkin" hätte ich haben mussen; — da sind wenigstens die Matrosen tapfer!.."
A под портретом "неплававшего морского министра" Бирилева было подписано: "Ich kann die Freihet verlieren; ich kann die Hose verlieren; — ein Schiff kann ich nicht verlieren"…
Небогатов в этом альбоме изображен в положении отчаянно страдающего морской болезнью, а текст гласит: "Іch muss mich sofort "übergeben!" Кто знает немецкий язык, тот поймет эту фразу.
"Море и его жизнь", 1905, № 23, стр. 427.
Доклад капитана Кладо о необходимости усиления этого резерва был сделан им 26. III. 02. Его предложение отвергли те самые деятели, которые потом готовили к плаванью Б.-Ц. эскадру (см. "Hoв. Bp.", 1906, № 10.760).
Периодом плавания военных судов официально у нас считалось только время, примерно, с половины мая до половины сентября; в остальное время механизмы разбирались, части их сдавались в портовые магазины, команда переселялась в казармы, офицерство разбредалось кто куда. Так называемый "вооруженный резерв" судов, на которых, вне вышеуказанного периода, оставалось около четверти личного состава и большая часть запасов, заведен был только в П.-Артуре, на Черном море и отчасти в Либаве. Стало быть, все-таки к началу мая, а не к началу октября, суда должны были бы быть готовы к отплытию из Либавы и в 1904 году…
"Море", 1906 г., № 5, стр. 179.
Перед выступлением Балтийско-Цусимской эскадры в поход на Д. Восток, там на месте был адмирал, командующий не существовавшей в то время тихоокеанской эскадрой, над ним — главнокомандующий сухопутными и морскими силами в Маньчжурии, далее — наместник, управляющий всеми восточно-азиатскими делами; а незадолго до Цусимского сражения в подкрепление к ним на Д. Восток был командирован еще адмирал Бирилев со своим особым штабом для командования той будущей "соединенной эскадрой", которая могла бы получиться от слияния эскадры Рожественского, если бы ей удалось прорваться во Владивосток, с находящимися там миноносцами в двумя крейсерами. Так. обр. заботы о своевременном, в даже преждевременном, замещении должностей с крупными окладами, подъемными и суточными в пути, но без соответственных этим окладам обязанностей, в морском ведомстве у нас стояли, очевидно, на первом плане. A в результате бывало и так, что дорогооплачиваемый "начальник эскадры в П.-Артуре ничего не хотел брать на свою ответственность; свои права он свел к нулю в только прислушивался в указам наместника; так воспитывались и воспитываются целые поколения моряков; и все боялись взять что-либо на свою ответственность, — даже обязанность держать свой корабль в полной боевой готовности для отражения врага в любой момент. ("Морск. Сборн.", 1906, № 5, стр. 35, 32).
Издание "В. К. А. М.", 1906, стр. 66 приложения.
Это глубоко верно. В современном военном флоте обязательно самое полное и всестороннее использование всех новостей в области применения пара, электричества, сжатого воздуха, оптики, технологии взрывных веществ и т. п. Поэтому
Относительно кастовой организации в морском ведомстве И. И. Филипенко делает замечание, что славные имена в русском военном флоте не всегда принадлежали дворянам по происхождению; так, напр., адмирал Григорий Бутаков был из финляндцев, вице-адмирал Шанц вышел из финских шкиперов; славные адмиралы наши Лазарев и Макаров происходили также не из дворянских фамилий, морской артиллерийский генерал Пестич — также. [
Один из русских известных адмиралов в письме к г. Меншикову, корреспонденту "Нового Времени" (1905, № 10.599), разъяснял ему, почему и теперь опять заказы на новые броненосцы будут сделаны предпочтительно за границей. He потому, что заграничные заводы их выстроят лучше и надежнее, a потому, что "заграничные заказы дают 10–15 % дохода со стоимости заказа, a у себя дома не получишь ни гроша… Впрочем, пишет он далее, и наши заводы теперь начали практиковать этот способ, но более 3–4 % на это еще не отчисляют"…
"Нов. Вр.", 1905, № 10.601, 10,609.
Характеризуя различные виды взяточничества, "Русск. Вед." (1907, № 169 от 25 июля) приводят следующие указания: "Один доверенный торгового дома, передавая свою должность новому, дал ему следующие данные в виде руководства относительно некоторых лиц, с которыми придется часто сталкиваться по делам фирмы:
NN… (берет 5 %). (В чистом конверте, завернуть деньги в чистый бланк фирмы)… Главный минер; свидетельствует электрические принадлежности по их качествам…
NN… (около 2 1/2 %) — Его главный помощник; получает от времени до времени несколько десятков, а при больших партиях и сотен…
NN… (берет 5 % + 1/2 % надбавки). Делопроизводитель управления по техническим поставкам. Дает все справки и насчет других ваших дел…
NN… (от 2 %). Делопроизводитель приемной комиссии. Ускоряет приемку, получение и квитанции. Необходимо с него энергично требовать, не давая заранее…
NN… (около 1 %) — Смотритель одного из магазинов. Очень услужлив. Главным образом ускоряет приемку товара и получение денег.
NN… (5 %). На дом в конверте. Делопроизводитель управления по съестным припасам и т. д. Надо подталкивать для усиления получки ассигновки…
В дополнение к этому один из товарищей сообщает мне следующее: "Рассказы о том, что такой-то или такой-то, будучи
With the Russians in Peace and War, by Wellesley. London, 1905.
"The honest man was exception" (стр. 137).
Чтобы несуразные цифры прибыли у паразитных заводов ведомства сразу не бросались в глаза тем, кому это не следует видеть, заводы принимали для этого свои меры: с периодом проведения "хлебного заказа" совпадали у них то постройка новых мастерских, то более или менее усиленное обновление заводского инвентаря машин-орудий, то смена старых двигателей и котлов, то погашение долгов и т. п. В результате предприятие обогащалось, но показная прибыль его рассыропливалась до "приличной", не очень бьющей в глаза нормы.
Напечатан в "Московск. Еженедельнике", 1906, № 7.
"Утро России", 1907, № 9 от 26 сентября.
"Нов. Время", 1906, № 10.738 от 4 февраля.
Нельзя не отметить здесь, что мало удачными оказались до сих пор и все те попытки, которые в СПб. проявили некоторые ученые общества, чтобы всколыхнуть эту гущу. Это и понятно. Для этого нужна другая среда, более властная, независимая, облеченная народным доверием и широкими полномочиями.
В ІV-м Отделе Императорского Русск. Технич. О-ва в СПб. 31 января 1906 г. читался доклад
Неизвестно для каких целей, в портовых учреждениях скапливались громадные запасы имущества, ровно никакого отношения не имеющие к боевой силе флота, напр.: столовое серебро, посуда, мебель, ковры, разное старое железо, запасы сухой провизии и т. д. Оттого и выходило зачастую так, что стоимость, напр., простого стакана с монограммой, при первоначальной цене его в 20–30 коп., чрез 5–6 лет хранения на складах в портах доходила до трех рублей; в эта искусственная разница в ценах вызывалась необходимостью покрывать расходы по сохранению имущества ("Морской Сборник", 1906 г., № 10, стр. 94, статья Георгиевского). И это идет еще речь о 20 копеечном стакане… С формальной стороны здесь "все в порядке", и самый зубастый контроль придраться ни к чему не мог бы; но вместе с тем для всех очевидно, что тут нет никакого порядка…
См. "Новое Время", 1905 г., № 10.539. "Один из видных адмиралов, участников японско-русской войны, не попал в состав этой комиссии только за молодостью лет; ему нет еще пятидесяти"…
См. статью Рожественского в "Морск. Сборн.", 1907 г., № 1.
Политовский, 1906, стр. 112.
Те, кто выдвигался, не хотели работать и не умели работать. А тех, кто мог бы работать и желал бы работать, в морском ведомстве не выдвигали; над ними были люди, которые ненавидели знание, презирали таланты, имели на своей стороне силу и право душить их, мешать им выйти на свет Божий (статья Яковлева в "Нов. Bp.", 1905, № 10.627).
См. "Русь", 1907 г., 8 апреля, № 98, статья под названием "Морские трутни"
По моей просьбе эту главу написал наш уважаемый сочлен инж. — мех. В. Г. Шухов.
В культурных странах при разрешении государственных вопросов первой важности, в том числе и вопроса об ассигновании средств на флот, всегда принимает участие почти вся просвещенная часть населения, обсуждая эти вопросы в прессе, в общественных собраниях и т. п.; тогда правительство получает в свое распоряжение все сведения, всесторонне освещенные сведущими людьми, в дополнение к донесениям канцелярий и комитетов. Японии понадобилась сначала 30-летняя предварительная работа, чтобы привести страну в культурный вид, пересадить в нее плоды европейского просвещения и переделать основы ее государственного устройства на европейский лад. А выполнив все это, Япония в короткий сравнительно срок блестяще затем осуществила и создание своего сильного военного флота при весьма экономном расходовании народных средств. Точно также и в 3. Европе, где существует и свобода печати, и фактический контроль над расходованием ассигнуемых государством сумм, все траты на флот ведутся более производительно. Там невозможно было бы, напр., то полнейшее незнакомство моряков с практическими способами приемки каменного угля и с научными способами исследования его, которое выяснилось во время знаменитого угольного процесса в Севастополе при главном командире адм. Копытове; там невозможно было бы также выступление лиц, вовсе не сведущих в техническом деле, в роли начальников и помощников их, стоящих во главе адмиралтейств, во главе различных комиссий технического характера и т. п. [
Наиболее правдоподобное объяснение постройки нами не боевых, не бронированных, быстроходных крейсеров иностранцы видели в том, что Русские, готовясь к войне с Японией, хотели во время победоносной войны производить лихие молодецкие набеги на торговые суда японцев. Вл. Ш.
Так это, вероятно, и предполагалось ранее. Но в тот же самый день, когда последовало назначение Рожественского командующим Б.-Ц. эскадрой (12 апр. 1904 г.), был выяснен состав эскадры и была сделана отмена (см. "Нов. Bp", 1905, № 10.502) очень широко и обстоятельно задуманных крейсерских операций в водах Д. Востока; на это были уже ассигнованы средства; к этому были сделаны уже все подготовительные работы и распоряжения.
Еще нелепее была история с пароходами Добровольного Флота — "Петербург" и "Смоленск". В начале войны они были посланы для крейсерских операций и перехвата военной контрабанды, которую отовсюду везли в Японию. Морские власти послали их на работу: и начали уже сказываться ее результаты. Но в конце концов пришлось возвращать захваченную этими судами контрабанду, а персоналу их выпало на долю — перенести самые грубые издевательства и оскорбления в портах, куда они заходили, и от кораблей, с которыми они встречались. — "Вы — пираты!" — бросали им в лицо; и флот России умышленно и безнаказно оскорблялся… А все дело оказалось в том, что наше министерство иностранных дел и морское министерство позабыли оповестить иностранные правительства о зачислении этих судов в наш военный флот… П. X.
Усиленно создавая флотилию из крейсеров, Россия ставила себе тогда задачу — крейсерскими операциями иметь возможность при случае подорвать морское могущество Англии и ее торговлю. Для этой цели на протяжении почти двух десятилетий у нас строились крейсеры, которые могли бы носить на себе большие запасы угля и свободно уходить от преследования английских броненосцев. Но пока мы осуществляли эту фантастическую программу, скорость хода у английских броненосцев была сильно повышена, и тем самым все эти наши затеи были парализованы навсегда. [
Данные из книжки В. К. A. М. еще более благоприятны для русских; по этим данным у нас было в бою девятидюймовых орудий — четыре, а десятидюймовых — пятнадцать.
В этих словах, "должна была быть" все и дело. Должна была, это — так: но была ли, вот в чем вопрос. П. X.
У нас почти нет данных судить о степени культуры Японцев. Иностранцы, их восхваляющие, описывают больше красоту природы, необыкновенную их вежливость, разнообразие нежных красок их обстановки, но ничего не говорят почему-то о культурности их общественных отношений и о высоком проявлении их духа в науках и искусстве. Враги Японцев порицают их за холодность, неискренность, за ненависть к иностранцам; они указывают на то, что у них не было и быть не может Ньютона, Шекспира, Канта, Толстого в др. мыслителей, на которых воспитан ум европейца. Но как те, так и другие отмечают самую прекрасную отличительную для них черту —
Здесь считаю нужным сделать существенную оговорку о любви к родине. Христианская мораль, по которой воспитаны народы Европы, не допускает истребления других народов ради любви к родине. Война, ведь, есть проявление зверской природы людей, не достигших умения решить вопрос мирным путем. Как бы победоносна ни была война, но отечество от нее всегда проигрывает. Она выдвигает героев, порождает лже-патриотические рассказы; но народ в общем долго еще продолжает нести бремя подвигов своих воинственных представителей, a иногда от победоносной войны впадает прямо в одичание…
Трудно допустить, чтобы морально развитый или высокообразованный человек, могущий сочувствовать страданию человечества, предался бы охоте на людей в трезвом состоянии ради любви к родине. Излишнее потребление вина, опьяняющее человека, всегда понижает его природу. Не этим ли объясняется и то, что у христианских народов солдат нередко подпаивают вином для обращения их в зверей перед массовыми убийствами. Если это так, то русский солдат в его нравственном облике, по моему мнению, стоит неизмеримо выше японского. В трезвом состоянии он не может поднять своего духа до убийства ближнего. Японец же спокойно расстреливает Русских, будучи совершенно трезв.
И в мирное время, знакомясь с описанием подвигов наших войск при усмирениях, всегда читаем и о водке. Это — великая вещь. Слава нам, что это не делается в трезвом состоянии.
Сомневаюсь, чтобы можно было воспитывать дух войск. Кто утверждает это, пусть подумает, возможно ли, напр., зулусов или другое подобное племя вести к победам над культурным врагом, отбирая из них в армию лучших в физическом отношении представителей и обучая их по современным уставам владеть новейшим вооружением. В. Ш.
Специально военный героизм очень красив, но неизвестно, зачем он нужен в современной войне. При описании битвы при р. Ялу авторы изображают геройство Китайцев; Испанцы в битве при С.-Яго тоже были настоящими героями; в Цусимском бою особенно поразителен героизм Русских на "Ослябя". Но к чему этот героизм в современной войне? В. Ш.
Из брошюры капитана Семенова — "Цусимский бой", 1906, стр. 7.
"Сенявин" и "Апраксин" так и в плен попали с целыми трубами и с целыми мачтами ("Нов. Bp.", 1905, № 10560). Это — едва ли не единственный пример, который можно было наблюдать на русских броненосцах, участвовавших в бою 14 мая.
За эти печатные заявления сейчас же последовало и возмездие; 27.XI.04 было опубликовано распоряжение: "Капитан 2-го ранга Кладо поместил в газете "Нов. Bp." ряд статей, в которых позволил себе дерзко обвинять морское ведомство, искажая при этом факты. За такой крупный дисциплинарный проступок предписываю подвергнуть кап. 2-го ранга Кладо аресту с содержанием на гауптвахте на 15 суток. Подписал Ген. — Адм. Алексей". Кладо ходатайствовал о предании его суду. Вместо этого, еще до конца высидки, его, как специалиста-эксперта, отправили в командировку в Париж для дачи показаний в международной следственной комиссии, разбиравшей Гулльский инцидент.
Незадолго перед отправкой Балт. — Цусимской эскадры на Д. Восток, адмирал Бирилев, снаряжавший эту эскадру, совершил плавание на "Николае I-ом" из Кронштадта в Либаву и звал все "качества" этого корабля. На прощальном обеде, который давали ему офицеры этого броненосца, этой "старой калоши", была речь и об этих "качествах". Неодобрительно отзывался о них и сам адмирал. О смене артиллерии на этом корабле затем не возникало однако и речи, а самая "калоша" была сделана… флагманским кораблем в эскадре Небогатова. Взятый Японцами в плен, "Николай І-й" не удостоился у них чести попасть хотя бы в число броненосцев береговой обороны; они его обратили просто в корабль бранд-вахтенной службы, которая обыкновенно возлагается на самых отчаянных инвалидов.
Издание "В. К. А. М.", 1906, стр. 67 приложения.
Но в бою участвовал только флаг Фелькерзама, а сам он умер за 4 дня до боя. Ко лжи все так привыкли в эскадре Рожественского, что и эта новая, последняя ложь никому не показалась чудовищной.
Издание "В. К. А. М.", 1906, стр. 77 приложения.
Политовский, стр. 38, 41.
У "Ослябя" и "Сисоя" броневые плиты были из стали Гарвея, a у "Наварина" броня была обыкновенная стальная, а не круповская; разница между ними такова, что если при известных определенных условиях круповскую броню пробивает только 10-дюймовый снаряд, то обыкновенную броню той же толщины и при тех же условиях пробьет уже и шести-дюймовый снаряд, а для брони, Гарвея нужен девяти-дюймовый снаряд. Кроме того, бронировка этих кораблей была не полной; оконечности их были не покрыты броней.
В декабре 1906 г. в газете "Berliner Tagblatt" (№ 651, 23.XII.06) были помещены некоторые эпизоды Цусимского боя в извлечении из брошюры капитана Семенова. Передавая содержание этих эпизодов, переводчик, Hauptmann Madlung, возымел намерение перевести также и названия наших судов. Предстояло перевести название "Ослябя". Пунктуальный немец порылся в лексиконе и с легким сердцем перевел "Der Schwachmachende!.." Хотя это остроумие проявилось и нечаянно, но зато вышло необыкновенно удачно и метко. П. X.
Здесь надо отметить, что стоимость всей котельной установки на современном эскадренном броненосце доходит до миллиона рублей и более, и заботы об исправности котлов на корабле должны были бы стоять на первом плане; но действительность у нас часто не оправдывала этих ожиданий. На коммерческих судах паровые котлы служат до 15 и более лет при непрерывной работе в течение целого года; а в военном флоте до капитального ремонта котлы нередко служат только каких-нибудь 5–6 лет при работе их только в течение летних 4-х месяцев, когда под нормальным давлением пара им приходится быть в общей сложности около 10 полных суток. Зато бывали у нас и такие примеры, что все котлы на броненосце сжигались в один рейс, благодаря особенно нелепым притязаниям на развитие скорости, которые для своего удовольствия предъявлялись командиру высокопоставленным лицом, плававшим на корабле… [
По этому поводу в письме одного из наших товарищей находим следующие строки: "Перед шестью часами вечера линия наших броненосцев представляла что-то чрезвычайно необычное. Головным был "Бородино" он шел, держа сигнал: "иметь 8 узлов; курс норд-ост 23 градуса"; за ним близко был "Орел", несколько отставали "Сисой", "Наварин", еще больше отстал "Николай", непосредственно за ним шел сильно подбитый "Александр", и совсем вдали от них шли броненосцы береговой обороны. С самого начала боя они почти всегда были вне сферы огня. Что это было? Преднамеренный план?… Сговор с Японцами?… Или же просто это надо объяснить плохим состоянием машин у них". — Это последнее — самое верное, а затем нападать на них Японцам не было никакого интереса, пока у нас были еще на лицо другие, более серьезные силы. П. X.
Там был оставлен запас, состоящий из 58 судов с углем и материалами ("Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 212). Рожественский оставил их на тот случай, если бы наша эскадра, с первого раза не прорвавшись во Владивосток, могла уйти от Японцев целой и невредимой и вернуться обратно на юг. Эти предположения адмирала оказались однако вполне фантастичными.
"Нов. Bp", 1905, № 10.588, капит. де-Ливрон.
"В. К. A. М." Военные Флоты.
"Нов. Bp.", 1906, № 10.745.
Выдано около 70.000 свидетельств; котировка их колебалась от 600 до 2000 руб. Отправлялись по ним в вагонах, главным образом, предметы "первой необходимости" — вина, шампанское, гастрономия… Значительная часть грузов была расхищена до прибытия их на место назначения и была перепродана скупщикам краденого. Через год началось расследование… "Дело" благополучно сдано в архив. ("Рус. Богат". 1905, № 9).
А маневрировать у нас не всегда умели,
Семенов, Цусимский бой, стр. 15.
Семенов, стр. 6. Так прозвали на эскадре корабли отряда Небогатова.
На суде при разборе дела Небогатова в ноябре 1906 г. командир броненосца "Апраксин", капитан 1-го ранга Лишин, подчеркивал, что его броненосец мог развивать не более 11 или 11 1/4, узлов хода. ("Нов. Время", 1906, № 11.035).
Политовский, стр. 165.
"Наша Жизнь", 1905, № 118.
"Рус. Бог.", 1905, № 9, статья Энгельгардта о колоссальных хищениях до войны и во время войны. Скверный шанхайский и сиднейский уголь доставлялся по цене от 90 до 110 шиллингов за тонну, т. е. от 67 до 82 коп. за пуд ("Рус. Вед."), 1905, № 137.
He лучше этого были порядки и в мирное время в П.-Артуре. Там снабжение флота углем было отдано единственному поставщику, "благодетелю"; и все другие поставки были организованы также. А в результате вышло вот что: за японский уголь, стоимость которого за тонну, как максимум, можно было бы назначить 7 р. 50 к., в отчетах стояло по 12 p.; а за кардиф, который оставлял свой след только в таблицах отчетов, выписывалось туда по 22 р. за тонну. Четырех-пяти рублевое машинное масло проходило по отчетам по 18 р. за пуд и т. д. ("Нoв. Вр.", 1905, № 10.508).
Кроме того, много контрактов было сделано еще в ноябре 1904 г. на доставку угля во Владивосток, чтобы иметь там запас его к приходу Балт. — Цусимской эскадры. Контр-агент морского ведомства передал выполнение этих контрактов в английские руки, при помощи которых была разыграна следующая комедия: английские суда, которые шли с углем якобы во Владивосток и снабжены были для этого пропусками нашего морского ведомства, избавлявших их от досмотра крейсерами Балт. — Цусимской эскадры, аккуратнейшим образом попадали в руки Японцев, которым они предназначались. Heвзирая на эти непрерывные "захваты", Англия не заявила ни одного протеста… ("Нов. Время", 1905, №№ 10.504 и 10.507).
Политовский, стр. 74.
Капитан Семенов, стр. 22.
"Новое Время", 1904 г., № 10.272.
"Морск. Сборн.", 1906, № 2, стр. 178.
Строитель японского флота перед Китайско-Японской войной, французский инж. Бертен, указывает, что изобретение — делать корабли непотопляемыми — лет восемь тому назад было сделано русским корабельным инженером Гуляевым, но наше морское ведомство не обратило должного внимания на его работу; и он отправился с нею за границу ("Новое Время", 1905, № 10.627).
См. "Новое Время", 1905, № 10.498, статья Кладо.
См. "Нов. Время", 1906, № 10.725, 10.744 — показания Небогатова и др. Официальными данными другой стороны возможность такой неумеренной перегрузки якобы не подтверждается. В сигнальной книжке "Анадыря" показан суточный 14 мая утренний рапорт адмиралу. Из этого рапорта видно, что все суда первых двух отрядов имели или нормальный запас угля, или только немного больший нормального. Так значилось на бумаге…
Из писем корабельного инж. Политовского, опубликованных после его гибели под Цусимой в "Hoв. Bp.", 1906, № 10.726.
Вопреки распоряжениям Рожественского, по своей инициативе, сбросили с кораблей большую часть дерева весь отряд Небогатова, затем броненосцы "Нахимов" и "Орел"; они меньше в горели.
Полный текст ее в "Нов. Врем.", 1906, №№ 10.744 и 10.745.
Политовский, стр. 10, 73, 188.
Scientific Amer. Suppl., 1906, № 1598, pg. 25.600.
Отношение от 27 июня 1904 г. за № 1745 главному командиру флота и портов Баитийского моря.
Доклад г-ну управляющему Морским Министерством 10 августа 1904 г.
Телеграмма главному командиру флота и портов Балтийского моря от 10 августа 1904 г. Телеграмма ему же от 13 августа 1904 г.
Отношение ему же от 23 августа 1904 г. за № 1888.
Показание корабельн. инж. Костенко при разборе дела Небогатова на суде.
Один из наших товарищей перед 2-м изданием книги сообщил мне, что завод, строивший броненосец "Слава", перед уходом эскадры предлагал и его закончить постройкой… за добавочных полмиллиона рублей, но предложение завода не прошло; не столковались…
На судах крейсерского отряда — "Урал", "Кубань", "Терек", снаряжение которых было подчинено Великому Князю Александру Михайловичу, этого явления не наблюдалось, как сообщает другой из наших товарищей. Там для предохранения резины на горловинах имелись особые железные рамы, которые всегда ставились на место после отдраивания горловин. Благодаря этому "в бортовых горловинах, часто открывавшихся и находившихся у этих крейсеров всегда в воде даже и во время легкой качки, не было ни одного случая просачивания воды". Назначение судов этого отряда в походе было — идти немного впереди "Суворова" вместе с крейсером "Светлана". Когда эскадра грузилась углем среди океана, они отходили от нее на 5–7 миль в сторону и стояли настороже, пока эскадра не кончит погрузку угля.
"Морск. Сборн", 1906, № 5, стр. 127–130.
Политовский, стр. 5, 20, 41, 50, 56, 75, 142, 160, 166, 173, 178, 180 и др.
Политовский, стр. 28, 38, 40, 52, 56, 61, 73, 104 и др.
Политовский, стр. 165, 180 и др.
Политовский, стр. 5, 7, 38, 41, 64, 67, 70, 79, 85, 162, 165, 196.
Политовский, стр. 165.
Случаи с паровыми трубами были даже на "Суворове" и на "Орле" (Политовский, стр. 78 в 196).
Политовский, стр. 251.
Политовский, стр. 247, 259.
Командир крейсера "Урал" был спасен "Свирью" и доставлен в Шанхай. Там он обратился к командиру "Аскольда" с просьбой принять от него деньги. При вскрытии шкатулки он схватил лежавшую в ней сверху большую пачку денег со словами — "это мои", хотя по уставу полагается, чтобы на частных, хранимых в шкатулке, деньгах была надпись о принадлежности их такому-то (сообщено ко 2-му изданию книги).
Наше морское ведомство чуть было не купило также у Чили в Аргентины их старые суда из остатков их военного флота. Лучшие боевые единицы его в свое время были приобретены Англией и Японией, а эти остатки были ими забракованы. Спасла нас от этого, говорят, только случайность, только чересчур робкая, длительная и неясная разработка продавцами вопроса о величине "благодарности" в промежуточных инстанциях. А речь шла о затрате на это приобретение до 75 миллионов рублей (см. "Рус. Богат.", 1905, № 7). В Цусимском проливе нашлось бы место и для этого хлама.
"Нов. Вр.", 1906, № 10.744.
"Морск. Сбор.", 1906, № 2, стр. 156.
Scientific American Suppl., 1906, № 1598
"Рус. Вед.", 1906, № 285.
"Рус. Вед.", 1906, № 285.
"Рус. Вед.", 1906, № 285.
"Нов. Вр.", 1905, № 10.519, статья Кладо.
Издание "В. К. A. М. Военные Флоты". стр. 57.
"Морск. Сб.", 1906, № 7, стр. 126.
Стоимость одного современного 12-дюймового орудия с его установкой доходит до 100,000 рубл., а стоимость одного выстрела из него — до 1000 рублей. [
"Морск. Сб.", 1906, № 7, стр. 128.
"Морск. Сб.", 1906, № 7, стр. 129, статья подк. Меллера.
Броненосец "Победа" получил пробоину в его 9-дюймовой броне с расстояния 30–32 кабельт.
"Hoв. Вр.", 1906, № 10.744.
"Нов. Bp.", 1905, № 10.519
"Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 230.
"Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 230.
Политовский, стр. 118, 119, а также письмо A. М. Плешкова.
Политовский, стр. 11. Показавшись на горизонте в стороне от главного отряда нашей эскадры, "Аврора" навела свой прожектор на "Суворова" и тоже готова была в него стрелять (стр. 44), но вовремя спохватилась.
Может быть, в этом бою среди тумана и дыма от наших пожаров, и Японцы полагались на прицелы только отчасти. Капитан де-Ливрон в "Нов. Времени" (1905, № 10.588) писал по этому поводу следующее: "пристрелявшись к расстоянию, Японцы, не теряя времени, начинали громить наши головные корабли настоящим градом снарядов, так что вода вокруг нас буквально кипела. А наша стрельба была вялая"…
Брошюра капитана Вл. Семенова — Цусимский бой, стр. 45.
Эта цифра взята мною из письма одного из наших товарищей-техников. В американском флоте считается нужным, чтобы каждый из комендоров при обучении его сделал 60–70 выстрелов из крупных орудий. Обучение происходит не перед боем, не в походном плавании, а в родных водах, на свободе. П. X.
"Scientific Amer Suppl.", 1906, august 18; a также "Hoв. Bp.", 1906, № 10.744, исповедь Небогатова.
Из писем кораб. инж. Политовского. "Ное. Bp.", 1906, № 10.726.
Эти фактические данные со слов офицеров-очевидцев были сообщены мне нашими товарищами для 2-го издания книги.
Издание "В. К. А. М., Военные Флоты", стр. 63.
Издание "В. К. А. М., Военные Флоты", стр. 65.
"Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 215. Несомненно, что в большой зависимости от плохих качеств наших сварядов были и те сравнительно небольшие потери в людях, которые оказались у Японцев под Цусимой. Они потеряли там: убитыми — 90, смертельно ранеными — 27, серьезно ранеными — 181 и более легко ранеными — 401. Из всех потерпевших 699 чел. на долю убитых и тяжело раненых приходится около 42 %. ("Морск. Сборн.", 1906, № 5).
"Нов. Bp.", 1906, № 10.744.
"Нов. Bp"., 1906, № 10.754.
См. его брошюру — "Цусимский бой", стр. 94, 46, 47, 56, 57.
См. его речь в СПб. на заседании Императорского Русского Технического О-ва 31 января 1906 г. Выдержки из нее беру по тексту журнала "Mope", 1906, № 13, стр. 477.
Scintific Amer. Supply 1906, № 1598, pg. 25.600.
Из писем наших товарищей-техников, участвовавших в бою и осматривавших наши корабли, сданные в плен.
"Морск. Сборн.", 1905, № 9.
"Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 232.
См. брошюру кап. Вл. Семенова "Цусимский бой", стр. 52–53.
Политовский, стр 199.
Флагманский корабельный инженер Е.С. Политовский — "От Либавы до Цусимы", 1906, стр. 124.
"Нов. Bp.", 1906, 10.522, статья Кладо. В № 10.746 он же указывает, что "возрождение флота и далее у нас будет невозможно, пока будут существовать цензовые контр-адмиралы и старые капитаны І-го ранга; они его задержат; доверия к ним нет на кораблях, и быть его не может"…
"Морск. Сборн.", 1907, № 7, статья капитана 1-го ранга М. Бубнова — " Порт-Артур", стр. 15.
Политовский, стр. 240. Так было, напр., на броненосце "Орел". О его строевой команде говорили, что "это — арестанты, а не матросы". В связь со злым умыслом команды ставят и попытку потопления броненосца перед уходом эскадры из России, и попытку испортить у него обе машины.
Один из наших товарищей, плававший на вспомогательном крейсере, отмечает, что жалобы на запасных и штрафных не все основательны. "Были между ними и знающие люди, и добросовестные труженики, нередко более трезвые даже, чем молодые, особенно из семейных, которые копили деньги в походе и отдавали их в сберегательную кассу. Большинство запасной машинной команды на воле работало по своей специальности и явилось на службу более знающим и опытным, чем перед уходом со службы в запас; некоторые на воле занимали ответственные должности машинистов с жалованьем 70-100 руб. в месяц. Кроме того, служившие и на воле по своей специальности меньше терялись при всяких случайностях, сохраняли присутствие духа и в критический момент сами принимали решение, в большинстве случаев правильное. To же самое можно сказать и про минеров-электротехников. Случаев работы по 24 часа подряд без сна за время плаванья у нас было несколько, и запасные ее исполняли аккуратно, добросовестно, без понукания. К сожалению, не все вышеизложенное можно отнести к строевой команде, хотя у нас и там резкой разницы в пользу молодых не существовало. Способ комплектования судов командами в эту компанию носил совершенно случайный характер. Этим, вероятно, и объясняется тот факт, что на вспомогательные крейсеры, которые комплектовались раньше и в Любаве, попала более хорошая часть команды, а на боевое судно "Орел", которое комплектовалось из числа последних и в Кронштадте, большой процент попал и неудовлетворительной команды. Единственно кого нельзя было брать из запаса, это — комендоров, т. к. на воле они не могут иметь случая заниматься своей специальностью. А в общем качество команды во многом зависело от качеств офицеров".
Из письма его от 1 августа 1904 г.
Издание "В. К. A. М."., 1906, стр. 63 приложения.
В дополнение к этому для 2-го издания книги один из наших товарищей сообщил следующее: "Черноморский флот был использован только отчасти. Из него была пополнена между прочим машинная команда на миноносцах. Это пополнение делалось из запаса машинно-кочегарной команды, который специально для этого был взят на транспорты Добровольного флота; на миноносцах же плавало только самое необходимое количество работающего люда; болезнь каждого из них в походе заметно отражалась на работе всех других и требовала необходимость таких пополнений. Черноморские матросы оказались и развитее и работоспособнее матросов Балтийского флота, и от замены вторых первыми дело заметно выигрывало".
Издание "В. К. A. М."., 1906, стр. 65 приложения.
См. мою статью "К вопросу о службе береговых инженеров в нашем военном флоте". Она была напечатана в "Бюллетенях Политехнического О-ва, 1905, № 2, стр. 145–150.
Закончилась война, заговорили о реформах в морском ведомстве, но вопрос о механиках, благодаря узости взглядов, не нашел себе правильного решения. На страницах "Морского Сборника" в статье М. Георгиевского "Что нужно нашему флоту" — читатель найдет следующие строки, возмущающие своей несообразностью:
"По окончании какого-либо училища, молодой человек поступает на механический или судостроительный завод учеником-слесарем, затем, постепенно изучив это мастерство, он устраивается в судовые машинисты; и обыкновенно бывает так, что в случае его способности к делу, он может рассчитывать сделаться судовым механиком. Имея такой пример в коммерческом флоте, казалось бы справедливым применить эти условия подготовки судовых механиков и к военному флоту". Далее автором рекомендуется закрытие Морского инженерного училища, чтобы "дать резкий толчок к переходу обучения механиков флота на чисто практическую почву ("Морск. Сборн.", 1906, № 5, стр. 103). Ha всех других частях статьи г-на Георгиевского лежит печать здравого смысла, но тут мы видим, что вопроса о механиках ему, по-видимому, не следовало касаться: он не проявляет своего знакомства с постановкой преподавания паровой механики в береговых школах: а потому о пригодности и степени подготовленности береговых инженеров к выполнению ими обязанностей судовых механиков такой автор правильного суждения иметь не может.
См. "Нов. Вр.", 1905, № 10.517
Издание "В. К. A. М.", 1906, стр. 73 приложения.
По поводу несчастья с матросом, описанного нашим товарищем, надо здесь добавить следующее: приказ № 1043 за 1904 г. по Черноморскому флоту ясно указывает, что там не существовало тогда правил, как поступать кораблю, когда человек упал с него в воду (Сообщение ген. И. И. Филипенко). [
"Морс. Сборн", 1907, № 4, стр. 49.
Политовский, "От Либавы до Цусимы", 1906, стр. 143.
Политовский, "От Либавы до Цусимы", 1906, стр. 143.
Политовский, "От Либавы до Цусимы", 1906, стр. 151.
Политовский, стр. 96, 97, 141, 143, 147, 151, 192, 220, 237; см. также письма наших погибших товарищей, помещенные далее в главе Цусимские герои.
Политовский, стр. 137, 244.
Политовский, стр. 44.
См. стр. 36 брошюры А. Затертого.
"Отдавали якорь и сейчас же на берег — в известные по преданиям злачные места. Обеспеченное офицерство, не довольствуясь местным предложением, из Киля катило в Гамбург, из Шербурга в Гавр, из Бреста в Париж и т. д. Иной старый моряк, вернувшись, начинал передавать, что он видел; оказывалось по его рассказам, что весь свет состоит из одних только злачных мест… Японские офицеры приезжали к нам работать, изучать минное дело и др. части военного дела, а наши офицеры, как заберутся бывало в Нагасаки, так сейчас же — к обольстительной Анита-сан; тут начиналась их "работа", тут же она и кончалась".
Для второго издания книги наши товарищи добавили к этим данным еще следующее: "Корень зла в этом деле заложен весьма глубоко. Не редкость встретить офицеров, которые, будучи еще кадетами, при первых же плаваниях успевали изучить все вертепы Гельсингфорса, a о существовании в этом городе музея даже и не подозревают. На понятное недоумение с нашей стороны приходилось слышать ответ, что их воспитатели, ротные командиры и другие начальствующие лица об этом не заботятся. Все внимание будто бы обращено на поведение их на судне; но случаев доставления кадетов на судно мертвецки пьяными бывало не мало. Это сходило с рук и, по-видимому… никого не удивляло".
Во Владивостоке бесцельно было бы искать научного музея, но отлично процветает "Тихий Океан", притон г-на Иванова, получающего казенное воспособление в 35.000 руб… (см. "Вестн. Евр.", 1905, № 5, стр. 188).
По словам "Нашей Жизни", товарищеский суд офицеров, бывших на броненосце "Орел" во время его сдачи, рассматривал дело о расхищении судовых денег в сумме около 100 тысяч руб. Деньги эти перед сдачей корабля заместитель командира судна приказал ревизору выбросить в море и в ответ на это получил донесение об исполнении этого приказания. Но впоследствии, во время пребывания в плену в Японии, появились признаки того, что это распоряжение на самом деле выполнено не было. В виду отсутствия официального расследования по этому делу и собирался указанный товарищеский суд.
"Море", 1906, № 5, стр. 182.
"Нов. Вр.", 1906, № 10.753.
"Морск. Сборн.", 1906, № 5, стр. 56.
Из писем наших товарищей, отправлявшихся в поход.
Насколько заботливо разрабатывается в морском ведомстве эта часть, показывают те данные, которые в апреле 1907 г. воспроизвели "Рус. Вед." На основании смет морского м-ва, внесенных в Государственную Думу. Оказывается, что после войны наши жалкие остатки флота требуют теперь на содержание штаба вчетверо больших расходов, чем до войны… Тогда весь флот делился на 3 дивизии, с 3-мя старшими флагманами в каждой; теперь число старших флагманов в дивизии доведено до шести, да при них числятся еще 10 младших флагманов. Всем этим адмиралам выплачивается теперь около 600.000 руб. в год, им обеспечено жалованье, в среднем почти в два раза больше, чем у сухопутных генералов. He забыт и весь другой офицерский состав. Жалованье выплачивается и тем офицерам, которые причислены к кораблям, еще не существующим, находящимся в начале постройки и строящимся за границей. Каждый из командиров таких судов одних "столовых" получает по 2000 руб. He забыт в этих сметах министерства и "ремонт" судов, на который ныне испрашивается много больше, чем ассигновалось прежде, когда у нас был флот. Характеристикой масштаба требований может служить статья сметы "на выдачу окрасочных денег". По этой статье испрашивается 240.000 рублей (!) "в размере расхода 1906 г., согласно данных портовых управлений"…
В 1905 г., напр., в одном из высш. уч. завед. ведомства было принято 65 чел.; но в этом числе было только 45 лиц, удовлетворявших конкурсу, но не потому, что таких лиц не было более, а потому, что 20 л. надо было поместить вне конкурса, с плохими отметками; среди них были: четверо сыновей адмиралов, 1 сын генерал-лейт., 7 сыновей чинов ведомства в 8 протеже таких персон, которым "нельзя отказать в просьбе"… (см. "Hoв. Вр", 1905, № 10.486, статья Кладо).
В последнее десятилетие в СПб. существовали специальные подготовительные пансионы для подготовки богатой и бездарной молодежи к корпусному экзамену за баснословно высокие цены; и содержали эти пансионы гг. корпусные офицеры… ("Море", 1906 г., № 5, стр. 185).
В Японии прием в морской корпус обставлен другими порядками. Туда принимаются на казенное содержание юноши всех сословий в возрасте от 15 до 20 лет, но с большим выбором. В 1903 г., напр., для поступления в корпус явилось 1995 конкурентов на 180 свободных вакансий; 595 человек были забракованы после тщательного физического освидетельствования, a 1400 лиц были допущены к экзаменам; из них выдержали экзамен только 400 человек, из этих последних и были отобраны 180 самых лучших кандидатов. Прием "по протекции" там отошел в область преданий. В дальнейшем идут, чередуясь обучение в корпусе и плавание, обучение в специальных школах и плавание, наконец обучение в высших школах и ответственная работа во флоте ("Mope", 1906 г., № 5, стр. 184).
До чего ненавистно было для многих это ярмо, это прекрасно характеризуется рассказом одного из наших товарищей, работавшего на миноносце. Бывало, приходилось ему выходить в море и тогда, когда командиру этого страшно не хотелось. И вот в таком случае поднималась неистовая руготня и сыпались своеобразные упреки по адресу механика: "…У других там подшипники греются, или сломается что-нибудь вовремя! А от этих анафем ничего не дождешься!"… И, не дожидаясь ничего, поднимали сигнал, что в машине неисправность. А неисправность была только в голове командира из числа гастролеров.
В этом сознаются и сами моряки. Вот что пишет между прочим лейтенант Д. Вердеревский в "Морском Сборнике" (1907 г., № 1, стр. 70–77): "На смотрах проверяется не столько действительная работа личного состава, сколько умение его командного персонала
По случаю болезни от ран и контузий Рожественскому, еще за полтора месяца до суда над ним по делу о сдаче Японцам миноносца "Бедовый", Высочайшим приказом была назначена почетная отставка с мундиром и усиленная пенсия. ("Морск. Сборн.", 1906, № 5).
А вот и результаты этого. Политовский рассказывает следующее (стр. 178): — "Слышал вчера спор мичманов о том, сколько на "Суворове" кочегаров, и как расположены котлы. Об этом спорили люди, проплававшие на корабле около года!.. Наверное, Японцы знают лучше наши корабли, чем мы сами".
Что касается до дисциплины среди японских солдат и отношений между солдатами и офицерами, то относительно этого надо сказать следующее: в обычное, неслужебное время, офицер среди солдат является их товарищем. Солдат подойдет к офицеру и спокойно закурит у него папироску, солдат сидит в присутствии офицера, и офицер спокойно разговаривает со своими солдатами, как равный с равными; но в служебное время нет более строгого и более подчиненного отношения, какое наблюдается у японца-солдата перед японцем-офицером; только это служебное подчинение является созванным, как необходимость, но ни как следствие страха перед наказанием и мордобитием, которого совершенно не существует в японском обиходе. Сознательность в отношениях солдат-японцев и их офицеров объясняется, во-первых, тем, что Японцы все грамотны, все развиты в среднем до одного уровня мышления и понимания, и, во-вторых, тем, что и солдаты, и офицеры составляют действительно единодушную и единомыслящую военную семью, имеющую общие идеалы и живущую в одних и тех же условиях. Японцы никак не могут себе уяснить, отчего такая громадная отчужденность между русскими солдатами и русскими офицерами, отчего русский офицер имеет у себя солдата как прислугу, с которой обращается не по-товарищески, отчего русский офицер пользуется таким привилегированным положением, a русский солдат — нет. "У нас, — говорили Японцы, — и солдат, и офицер одинаково и одеваются, одинаково питаются и одинаково понимают военную службу" ("Русск. Вед.", 1906, VI).
К вопросу о том, как непозволительно гг. командиры военных судов относятся к механизмам, в "Крымск. Вестн." за 1904 г. помещено письмо г-на М. Р. к генералу Филипенко, возбудившему там этот вопрос. Автор письма служил во флоте около 20 лет и знаком со всеми приемами раздергивания машин лихими маневрами командиров, отдающих приказания вроде следующих: "С полного переднего хода на полный задний", "пол-оборота винта вперед (или назад)… Автору этого письма лет за 10 до войны пришлось служить на крейсере с одним командиром, который при входе в Пирей, при совершенном штиле и при отсутствии других судов в порте, заставил переменить ход машины 467 раз (!); пришлось все это проделать, но золотниковые приводы пришли от этого в полную негодность… А как Вам нравится требование, чтобы не выпускался пар из главных котлов по прибытии в порт, когда о скором наступлении этого прибытия ни кто Вас не предупреждает?.. Немалую роль в неудачах вашего флота на Д. Востоке сыграло неведение машинного дела флотскими офицерами, хотя всем было известно на этот счет компетентное мнение покойного адм. Макарова, который советовал в курс упражнений для мичманов ввести обязательное изучение ими машины и приемов слесарного дела под руководством старших судовых механиков. Но разве это возможно было осуществить, чтобы "низ" поучал "верх"?.. [
"Морск. Сборн.", 1906, № 5, стр. 98.
По этому поводу от одного из наших товарищей для 2-го издания книги были присланы мне еще следующие строки: "Когда эскадра Небогатова подошла к Борнгольму, она остановилась в недоумении перед неизвестным ей маяком. Адмирал приказал судам "показать свое место". Разница в показаниях достигала 100 миль. Но об этом, конечно, ни один из командиров не позволил ничего писать в своем вахтенном журнале. Об этом ни одним словом не упомянул также и Небогатов в своей "исповеди"…
"Морск. Сборн." 1906, № 5, стр. 98.
"Нов. Вр.", 1905, № 10.521, статья Кладо.
Капитан Семенов — "Цусимский бой", стр. 103, 104. Через три часа после получения адмиралом головной раны ее осмотрел фельдшер на миноносце "Буйный". Тогда оказалось, что фельдшер "опасается за жизнь адмирала, так как осколок черепа вошел внутрь, и всякий толчок может быть гибельным для адмирала"… И опять, стало быть, в штабе никому и в голову не пришло подумать раньше, что адмирал — не доктор, что он совершенно не компетентен в решении вопроса — пустяки или не пустяки его головная рана, что без головы Рожественского и вся эскадра остается без головы, и что во всяком случае адмирал нуждается в перевязке в первую очередь перед всеми остальными ранеными на корабле.
Это и есть автор брошюры "Цусимский бой". Все существенные выдержки из нее приведены мною здесь.
По суду в июне 1906 г. Рожественский был оправдан, сдача миноносца "Бедовый" была приписана не ему; офицеры же его штаба и командир миноносца "Бедовый" были приговорены к расстрелу; но, ввиду смягчающих обстоятельств и перенесенных подсудимыми потрясений, суд постановил ходатайствовать перед Государем о замене им смертной казни (или заключения в крепости вместо нее) исключением и увольнением со службы.
Всемилостивейше повелено: согласно ходатайству особого присутствия Кронштадтского военно-морского суда, осужденных по делу о сдаче 15 мая 1905 г. неприятелю, без боя, миноносца "Бедовый" взамен определенных им наказаний: гвардейского экипажа капитана 2-го ранга Баранова 1-го — исключить из службы, с лишением чинов, орденов и др. знаков отличий; капитана 1-го ранга Клапье-де-Колонга — исключить из службы без лишения чинов; корпуса флотских штурманов полковника Филиповского и лейтенанта Леонтьева 1-го — отставить от службы, с законными для всех последствиями сих наказаний. Приговором того же присутствия определено считать по суду оправданными: отставного вице-адмирала Рожественского, капитана 2-го ранга Семенова и др. "Морск. Сборн.", 1906, № 10).
"Морск. Сборн.", 1906, № 9, стр. 209.
Издание "В. К. А. М.", 1906, стр. 75 приложения.
"Устав и рутина и тут много напортили", пишет по этому поводу один из наших товарищей. "По уставу полагается в половине второго дня команду будить — "пить чай", хотя бы, напр., машинной команде, только что отстоявшей свою вахту, после этого "чая" ровно ничего не надо было бы делать, a только именно отдыхать в готовиться к следующей вахте. Только путем долгих стараний и доказываний, что составители устава не могли предвидеть такого перехода и таких нечеловеческих трудов, которые выпали на долю нашей команде, мы со старшим механиком добились у себя на судне права не будить нашу машинную команду "к чаю" и предоставить ей возможность без надобности не прерывать своего сна". (Добавление, присланное для 2-го издания).
"На вспомогательных крейсерах питание команды было поставлено лучше. Хлеб всегда был свежий. Ни одного дня не давали сухарей. Вечером был ужин, — макароны, каша или что-нибудь другое. Борщ разнообразили сколько возможно. Держали на корабле живой скот, пока это было возможно; и смотрели сквозь пальцы на то, как на стоянках команда на свои деньги покупала (крайне дешево) птицу, яйца, зелень, а затем сама себе контрабандой готовила (случалось, в топках котлов). Судовые лавочки об этом не заботились. Варенья в них было сколько угодно; а простых, дешевых и питательных консервов взять с собой не догадались". (Добавление, присланное для 2-го издания).
В газ. "Новости" (в августе 1905 г.) была напечатана корреспонденция, которая обрисовывала целый ряд злоупотреблений в петербургском порту непосредственно перед войной и во время войны в течение четырех-летнего периода; в этой статье названы фамилия злоупотреблявших лиц, впоследствии уволенных со службы "с пенсией и мундиром" после расследования дела особой комиссией. Злоупотребления заключались в том, что портовыми рабочими за счет казны производились многие работы для частных надобностей, — построены три роскошных дачи в Павловке, оцениваемые в 200,000 p., построено заново пять частных пароходов, широко производился ремонт частных пароходов, продавались на сторону ценные заготовки из дерева, приобреталась и обновлялась домашняя обстановка у начальствующих лиц и т. п. [
Материалом для составления этой характеристики послужили данные из неопубликованных нигде ранее писем наших товарищей, а также из писем многих участников похода, которые были напечатаны в "Новом Времени", 1905, №№ 10.547, 10.554, 10.565: 1906, № 10.714 и др.
В Нози-бей, напр., крейсер "Светлану", по указаниям самого адмирала, так сильно перегрузили углем, что корпус крейсера прогнулся. Во время доклада об этом, в ответ на приведенные адмиралу разумные соображения, пришлось от него выслушать только ругательства ("Нов. Вр.", 1906 г., № 10.714).
Были корабли с персоналом исключительно "белой кости"; были корабли, где в кают-компании отдельно от остальных величественно красовался "княжеский и графский стол"; были корабли с отборным рабочим персоналом; был и другой специальный подбор личного состава…
См. "Нов. Вр.", 1905, № 10.554, статья Глинки.
Ко 2-му изданию книги один из наших товарищей-моряков прислал мне следующее добавление: "С Фелькерзамом адмирал советовался неоднократно, Энквиста же он, по-видимому, только терпел, как и некоторых командиров; со многими же дельными из них он иногда советовался. Из всех приказов адмирала видно, что он требовал от командиров проявления разумной инициативы и находчивости,
Издание "В. К. A. М., Военные Флоты", стр. 73.
Капитан І-го ранга Серебренников, командир на "Бородино", один из лучших командиров эскадры, со стоянки у Мадагаскара от 28 февр. 1905 г. писал в СПб. следующее: "Говорят, что мы скоро уходим во Владивосток. Наверно, неправда. Идти туда после падения Артура, идти в том составе, что мы имеем, нельзя, бессмысленно; да мы, я в этом уверен, и не пойдем, даже соединившись с 3-м отрядом. После сдачи Мукдена, что принесли нам сегодня французские телеграммы, идти мы не можем; этого не должно быть, в противном случае это будет роковая ошибка"… (См. издание "В. К. А. М., Военные Флоты" 1906, стр. 66 приложения).
Капит. Семенов, стр. 47, 51.
Позднее то же лицо делилось своими впечатлениями в таких выражениях: "Манера внешнего военного обращения далась не скоро. Выправка усваивается скорее…
А через семь месяцев после этого на той же эскадре, в бухте Ван-Фонг за выносом плащаницы была даже такая картина: — "Стояла босая команда, босые певчие, босой дьячок. Все в белом; постарались надеть чистое, но все — рваные. Костюмы офицеров тоже были скверные… Боже, какое это было убожество!" см. Политовский, стр. 233.
"На вспомогательных крейсерах в этом отношении было лучше", пишет один из товарищей. "Нас одеждой снабдили и на 1905-й год; запас ее был взят в лавочку; поэтому наша команда всегда была чисто одета. Был, правда, и у нас недостаток в сапогах, да мы их там и не носил"… (Добавление, присланное для 2-го издания).
Немного позднее выпустили из Кронштадта и "Олега", но с поврежденными машинами, делавшими крейсер в бою только декорацией (статья кап. Добротворского в "Нов. Вр.", 1905, № 10.826).
По данным, извлеченным из писем наших товарищей, участвовавших в походе.
Политовский, стр. 5–6.
На Гулле воздвигнут памятник, изображающий во весь рост рыболова с поднятой к небу рукой. Памятник воздвигнуть в память избавления английских рыбаков от расстрела их у Доггербанки эскадрой адмирала Рожественскаго, принявшей их за японскую военную флотилию.
Письма нашего товарища A. М. Плешкова категорически подтверждают
"Русское Богат.", 1905, № 9
Из писем товарищей-техников.
Из писем наших товарищей.
Описанные товарищами способы погрузки угля, практиковавшиеся на Б.-Ц. эскадре, я не передаю здесь. П. X.
Абзацы этой главы, отмеченные в кавычках и не оговоренные в сносках, взяты мною из писем наших товарищей техников, полученных мною.
Политовский, стр. 96, 97, 141, 143, 147, 151, 192, 220, 237.
Политовский, стр. 99, 112, 117 и др.
Политовский, стр. 89.
Политовский, стр. 255.
Политовский, стр. 153.
Политовский, стр. 122.
Политовский, стр. 128.
Политовский, стр. 255.
Политовский, стр. 183.
Политовский, стр. 135, 140.
Политовский, стр. 91, 182.
Политовский, стр. 216, 233.
Политовский, стр. 93.
Письмо доставлено только после выхода 1-го издания книги. П. X.
Политовский, стр. 261, 262.
Политовский, стр. 216.
"Русское Слово", 1905, № 135.
Политовский, стр. 39.
Политовский, стр. 87, 105, 109, 195, 214, 218, 237, 240.
Политовский, стр. 105 и др.
Абзацы этой главы, отмеченные в кавычках и не оговоренные в сносках, взяты из писем наших товарищей-техников.
Это было 2 апреля 1905 г. в 6 час. веч., а через сутки после этого, т. е. 4 апреля, в Кронштадте был получен уже приказ адм. Бирилева — "изготовить IV эскадру к 4 июня 1905 г." ("Нов. Bp.", 1905, № 10.476). Это звучало гордо… Но из какого же еще сверх-старья можно было изготовить эту ІV-ю эскадру? П. X.
Брошюра капитана Семенова "Цусимский бой", стр. 25–26.
Французский капитан Daveluy, писавший о войне 1904-5 г., говорит, что никогда еще ни одна в мире эскадра не была столь мало любознательна по отношению к тому, что делал ее неприятель.
См. брошюру А. Затертого, стр. 62.
"Нов. Bp", 1905, № 10.745, исповедь Небогатова.
Критический разбор того, чем можно было бы более целесообразно заменить безнадежный переход чрез Корейский пролив — см. в издании "В. К. A. М., Военные Флоты", 1906, стр. 80 приложения, а также "Новое Время", 1906, № 10,745
Один из наших товарищей, работавший в крейсерском отряде и вышедший из боя невредимым, много раз старался в своих письмах запечатлеть характер расположения отдельных частей эскадры в бою; и на том месте, где группировались транспорты, у него стоит очень выразительное слово… "каша". A между тем под видом воинского груза и предметов первой необходимости по железной дороге шли вагоны с шампанским, ликерами и т. п. "благами культуры"… Казенные отправления военного ведомства стояли в пути по целым неделям вследствие… "внезапной порчи" вагонных осей; а грузы торговцев с благами культуры шли в это время безостановочно, не считаясь ни с какими "внезапными порчами" подвижного состава дороги. He дешево стоила им эта исправность состава и своевременность доставки; начальникам и комендантам приходилось платить тысячи, но эти тысячи были только каплей в море тех десятков тысяч, которые можно было нажить, доставив вовремя эти "грузы первой необходимости"…
"Все министры были против отправки нашей эскадры на Д. Восток, но адмирал настоял на этом" (см. Политовский, стр. 16)…
День коронации Их Императорских Величеств в 1896 году. Весь день 12 мая и ночью 13 мая, с явным намерением затянуть время перехода, наша эскадра шла то восьми-узловым ходом, то пяти-узловым.
Издание "В. К. Л. М., Военные Флоты", 1906 г., стр. 126 прилож.
Адмиралу Того не было надобности идти в чужие воды для нападения на эскадру Рожественского; он благоразумно выжидал, когда эта эскадра сама к нему придет в Корейский пролив; вся поверхность этого пролива Японцами была разбита на квадраты, которые были занумерованы. Когда какой-нибудь из наших кораблей, намеченных Японцами для расстрела, проходил через известный квадрат, об этом знали все боевые суда японской эскадры, и все они имели на этот случай готовые данные для предварительной установки орудий. Heвзирая на туман, мглу и дым, застилавшие наши горевшие суда, разгром обреченных на расстрел наших судов происходил в буквальном смысле "по писанному". Тут сыграла роль не "удача", а знание дела, основанное на непреложных данных математики и механики. П. X.
With the baltic fleet at Tsushima, by Lieut. R.D. White, United States Navy. Помещаемая здесь заметка составлена Уайтом на основании сведений, полученных от одного лица, присутствовавшего при сражении. He имея определенного отношения к битве, он принял на себя обязанности наблюдать я заносить все эволюции битвы. Эту обязанность он выполнил с удивительной осторожностью и аккуратностью. Время, когда были выполнены известные маневры и характер этих маневров, неоспоримы. Расстояние на котором он наблюдал каждый случай, измерялось или по дальномерам Barr and Stround, или определялось временем полета 12-дюймового снаряда. Направления записывались с осторожностью. Ценность его наблюдений заключается в том факте, что, будучи близко знаком с современной военно-морской наукой, он искал не картинности в описании битвы, а положений технического интереса, положений, которые зиждятся на принципах, руководствующих конструкцией, содержанием и тактикой. Уайт сожалеет, что не может открыть имени автора этого описания. Достаточно будет сказать, что его ум, его желание говорить по этому предмету честно и беспристрастно, его тонкое знание всех сильных и слабых сторон построенных и строящихся военных судов, его сильная наблюдательность вообще и в частностях, его основательное знание правил военно-морской современной техники и войны заслужили восхищение и уважение Уайта. Данные здесь выводы ни в коем случае не являются плодом воображения Уайта, а составляют заключения самого очевидца ("Scientific American Supplement", 1906, August 11 and 18, №№ 1597, 1598). Русский перевод сделан возможно ближе к английскому оригиналу. Подстрочные примечания к этому переводу составлены мной по источникам, разбросанным в русской литературе, а также и на основании писем товарищей. П. Худяков.
"Урал" просил разрешения нарушить эти разговоры, во ему было отвечено по семафору: "не мешать Японцам телеграфировать" (см. издание "В. К. А. М., Военные Флоты", 1906, стр. 89 приложения). П. X.
Перед боем "Урал" не был использован для той цели, для которой он предназначался; а в бою 14 мая он сам чуть не сделался источником наших несчастий: около 4 ч. дня был момент, когда, делая эволюции, на всем ходу крейсер вдруг лишился своего руля и шел прямо на "Жемчуг"; последний спасла только бдительность его командира, сделавшего быстрые распоряжения (см. "Нов. Bp.", 1905, № 10.554). П. X.
Часов около десяти утра, — пишет мне один из наших уцелевших в бою товарищей, — нам встретилось несколько парусных шлюпок; они шли как с правой стороны, так и с левой. Кто это был, рыболовы или кто другой, осталось неизвестным; но мы пропустили их, не уничтожив"… П. X.
Около половины двенадцатого начался у нас обед для команды: и завтрак для офицеров. И то, в другое происходило посменно и наскоро, невзирая на торжественный царский день. В конце завтрака, за первым бокалом шампанского, выпитым на "Суворове" за здравие Их Величеств, "дружное, смелое "УРА!" огласило кают-компанию и последние его отголоски слились со звуками боевой тревоги, доносившейся сверху"… При первой же вслед за этим перестройке боевого отряда броненосцев, сигналы не были поняты ими, и маневрирование их вышло неудачным (см. брошюру кап. Семенова, стр. 33–34). П. X.
Перед началом боя адм. Того отдал приказ: "От этого дня зависит существование нашей родины. Нынешний день требует храбрости и энергии каждого офицера и каждого матроса".
Последовательные перемещения боевых отрядов обоих эскадр, русской и японской, передает помещенная здесь карта боя, составленная Уайтом. Сплошной линией на этой карте отмечен путь русского отряда; пунктир из черточки и одной точки (или черточки в двух точек) указывает путь следования японского отряда; пунктир из одних черточек отмечает путь, по которому несло "Суворова", когда он вышел из строя и лишился возможности управлять своим рулем. В различных местах на этих линиях цифрами отмечены в кружках часы и минуты; расстояния между головными кораблями обоих эскадр везде даны в ярдах, а в скобках — в верстах. П. X.
Один из уцелевших офицеров с "Ослябя" неудачи своего корабля картинно характеризовал в плену в следующих словах: "Ну, да! Кто ж говорит? Хорошо стреляют… Но разве это прицел? Разве это уменье?.. Счастье! Удача! Чертова удача! Три снаряда один за другим почти в одно место! Понимаете? — Все в то же место! Все в ватерлинию под носовой башней!.. He пробоина, а ворота! Тройка проедет! Чуть накренились, стала подводной… Такой водопад… разумеется, переборки не выдержали…" (см. брошюру кап. Семенова "Цусимский бой", стр. 110). П. X.
Впечатление опрокидывания этого гигантской высоты броненосца было ошеломляющим. С других кораблей было ясно видно, как с палубы люди карабкались на его борта, как они цеплялись, скользили, падали, раздавливались падавшими на них надстройками или сметались дождем вражеских снарядов ("Нов. Bp.", 1906, № 10.497). Перевертывание и затопление броненосца произошли так неожиданно для команды, что, во время рокового крена на левый борт, команда правого борта продолжала еще стрелять из орудий. Под градом снарядов были спасены с "Ослябя" только 176 человек, из них 4 офицера. Многие из них сильно изранили себя в самую последнюю минуту, цепляясь за ободранную обшивку корабля. П. X.
Первый же японский снаряд, попавший в "Суворова", угодил как раз в его временный перевязочный пункт. Он был устроен, казалось бы, в самом укромном месте, — на верхней батарее, у судового образа между средними шестидюймовыми башнями. Здесь сразу погибло много народа, образовав "груды чего-то, в чем с трудом только можно было угадать остатки человеческих тел"… В этой массе погиб и судовой священник, но киот с образами и доктор уцелели; "не разбилось даже стекло большого киота, перед которым в висячем подсвечнике мирно горело несколько свечей… (Кап. Семенов — "Цусимский 6ой". П. X.
По словам уцелевших офицеров штаба (см. брошюру кап. Семенова), через четверть часа от начала боя, когда расстояние между нами и неприятелем было, пожалуй, менее 20 кабельтовых (около 3 верст), "в бинокль Цейса можно было различить на японских броненосных судах стоящими в целости даже коечные ограждения на мостиках, группы людей"… A у нас… "Ослябя" пылал; на "Суворове" — сильнейший пожар и картина полного разрушения: "пылающие рубки на мостиках, горящие обломки на палубе; сигнальные дальномерные станции, посты, наблюдающие за падением снарядов, — все сметено, все уничтожено; крыша 12-дюймовой кормовой башни была уже разорвана и погнута кверху, хотя башня еще вращалась и стреляла"; а главное — везде груды трупов, масса раненых; давал себя уже чувствовать недостаток свободных рук команды; их можно было бы иногда оторвать только от своего специального дела; поэтому "убитых оставляли лежать там, где они упали, но даже и на уборку раненых не хватало рук"; не хватало их и на тушение пожаров… "Александр III-й" и "Бородино" тоже
Через полчаса от начала боя, по свидетельству офицеров нашего штаба, оба японских броненосных отряда имели все тот же вид, что и в начале боя: "
"В начале боя, — пишет один из наших товарищей, работавший в отряде крейсеров, — наши броненосные отряды вытянулись в одну колонну, которая была слева от нас, крейсеров; а под нашей защитой были расположены несчастные "Камчатка", "Иртыш", "Анадырь", "Корея", "Свирь", "Алмаз". С нашего отряда Японцы были едва видны; присутствие их обнаруживалось только по огненным вспышкам пороха при выстрелах. Стреляли они страшно часто и прямо закидывали снарядами наши броненосцы. "Суворов" был окутав тучами черного дыма, и на моих глазах в самом начале боя Японцы повалили мачты адмиральского корабля"… П. X.
Вот что писал адмирал Того в своем официальном рапорте о ходе боя вначале и о пожарах в это время на русских кораблях:
…"Неприятель первый открыл огонь. Мы выдерживали его в течение некоторого времени. Достигнув расстояния в 6000 метров, мы сосредоточили свирепый огонь на двух кораблях, которые были во главе неприятельской линии… "Ослябя" скоро был разбит и вышел из боевой линии,
В 40 минут времени Яповцы так. обр. успели вывести из строя
Адм. Того в своем рапорте пишет: — "В 3 ч. дня я был уже убежден в возможности довести неприятеля до полного разгрома". П. X.
В это время (3 ч. 20 м.) "Александр III-й", имевший еще и трубы и мачты, шел прямо на "Суворова", стоявшего на прежнем месте под сильным креном на левую сторону; и адмиральский корабль случайно опять мог принять участие в бою своей носовой 12-дюймовой башней, единственной из них, уцелевшей у него к этому времени. В бинокль с "Суворова" отчетливо можно было видеть у "Александра ІІІ-го" однако его уже "избитые борта, разрушенные мостики на нем,
"Суворову" подбили последнюю башню (носовую 12-дюймовую) одним снарядом, а другим — снесли у него на левом борту нижней батареи 3-дюймовую пушку и пробили броневую палубу (в 3 ч. 30 м.). Началось захлестывание воды, бороться с которым было очень трудно, так как остатки уцелевшей команды "в оцепенении жались по углам и не отзывались уже ни на какие приказания офицеров… (кап. Семенов) П. X.
Об этом моменте, наш товарищ, работавший в крейсерском отряде, пишет следующее: "Мы были кабельтовых в 30 от линии наших броненосцев. У нас в это время противника не было, мы не стреляли и только с трепетом следили за жарким боем. Весь огонь Японцев был сосредоточен на головном "Бородино"; они буквально засыпали его снарядами, грот-мачта у него была подбита, на кормовом мостике пожар. Броненосец "Бородино" стрелял очень часто, геройски защищался. Но вдруг он сел на корму и быстро, неожиданно перевернулся. Мы все ахнули и перекрестились"… П. X.
В ноябре 1906 года, на суде Небогатов обрисовал события, непосредственно предшествовавшие этому моменту в следующих словах: "Исчез "Александр", вслед за ним "Бородино" плавно перевернулся и лег килем кверху, как будто гигантская рыба, высунувшая из воды свою спину; и мимо этой "спины" прошла наша 3-я эскадра. Из первой эскадры остался один "Орел", представлявший груду железа и чугуна, — так он был избит… Где был в это время адмирал Рожественский, жив ли он, что делать, куда идти, — оставалось неизвестным. Транспорт "Анадырь" начал было сигнализировать вопрос: "известно ли адмиралу Небогатову"… Но каким известием он хотел поделиться, так и не удалось узнать. Если бы день продолжался еще полчаса, и от третьей нашей эскадры, по мнению Небогатова, не осталось бы ничего. Но стало темнеть, Японцы прекратили бой и ушли. Начались минные атаки… "Николай" шел головным, дав сигнал — следовать за ним во Владивосток". Когда после этого по борту "Николая" прошел миноносец я отдал ему приказ адмирала Рожественского — идти во Владивосток, Небогатов сказал: "Ну, слава Богу! Значит я правильно распорядился!..". П. X.
"Около четырех часов дня "Олег" попал под сильный огонь Японцев, получил пробоину у ватерлинии. Один из снарядов попал ему в трубу и разорвал ее; в кочегарню проникло целое облако черного удушливого дыма, от которого многим сейчас же сделалось дурно. Крен судна сначала был небольшой, потом он начал увеличиваться; было получено приказание — брать уголь только с противоположного борта. Крен удалось выровнять, и через час или полтора противник нас оставил в покое"… (Из письма нашего товарища). П. X.
Этот "успех" выразился в том, что из 16 русских судов, шедших ночью проливом, пострадали 4, шедшие с огнями; процент попаданий был очень не велик. П. X.
К крейсеру "Вл. Мономах" в 11 час. вечера подошли 4 миноносца; он открыл огонь; три из них ушли, а 4-й вернулся и показал наши сигнальные огни; его подпустили ближе; подойдя на 5 кабельт., он выпустил мину, которая попала в крейсер и сделала его положение безнадежным; миноносец расстреляли и потопили, но пришлось и самим затонуть. Из 800 чел. команды имели убитыми одного, ранеными — шесть. В главном сражении "Вл. Мономах" также, как и другие крейсеры, никакого почти участия не принимал, так как не получил соответственного приказания ("Hoв. Bp.", 1905, № 10.552). П. X.
Свое официальное донесение о бое адмирал Того закончил следующими словами: "Неприятельский флот не оказался особенно ниже нашего по качествам своим. Следует признать также, что неприятельские офицеры и экипаж с высочайшей энергией сражались за свое отечество. To, что наш флот, несмотря на эти обстоятельства, все-таки одержал победу и имел удивительный успех, объясняется высокими добродетелями нашего императора, а не какой-либо человеческой мощью. Особенно я должен быть благодарен невидимым духам императорских предков за то, что потери среди офицеров и команды у нас были так невелики"…
Наша эскадра, стоившая в полтора раза дороже всего японского флота, оказалась в бою почти совершенно уничтоженной, а японский флот под Цусимой не только не пострадал сколько-нибудь серьезно, но даже еще усилился после сдачи отряда Небогатова. П. X.
На "Олеге" оказалось убитыми 13 ч., ранеными — 31; на "Авроре" — убит командир и 14 ч., ранено 81 ч. команды и 8 офицеров; на "Жемчуге" — убитых 12 ч., раненых 22 чел. Утром 15 мая на этих судах оставалось угля все еще на переход до 1300 миль экономическим ходом (см. "Hoв. Bp.", 1905, № 10.594). П. X.
На суде при разборе дела Небогатова свидетели показывали, что перед броненосцем "Миказа" был "как бы забор от всплесков наших снарядов", которые летели к броненосцу при сосредоточенном огне на нем всей эскадры, но до него не долетали, и повреждения его оказались ничтожными… ("Нов. Bp.", 1906 г., № 11.032).
Относительно времени этой пересадки существуют большие разногласия. Рожественский говорит, что он ничего не помнит. Офицеры штаба, когда их судили за сдачу "Бедового" Японцам, утверждали, что это произошло около 5 ч. А Небогатов и некоторые другие офицеры настаивают, что это было около 3 ч. 30 м., и что с 3 ч. пополудни до 6 ч. вечера наша эскадра была предоставлена самой себе и оставалась без руководителя ("Новое. Время", 1906 г., № 10.475) П. X.
"Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 227–230.
Всех моряков, попавших в плен в Японию, не только из экипажа Небогатова, но и с тех судов, которые были расстреляны Японцами в бою, a также и с тех, которые мы затопили сами, 7282 человека ("Морск. Сборн.", 1905, № 9). Чрез полтора года после Цусимской битвы, морское министерство все еще не привело в известность окончательное число всех лиц, погибших под Цусимой и не напечатало алфавитного указателя их.
К первой годовщине боя "Новое Время" сделало приблизительный подсчет всех погибших. Нижних чинов погибло у нас около 4500 человек, офицеров в др. чиновников 191 лицо, в том числе механиков 30 чел. Больше всего погибших на "Суворове" — 830, затем на "Александре ІІІ-м" — 793, на "Бородино" — 781, на броненосце "Наварин" — 652, на броненосце "Ослябя" — около 600 и т. д.
В "Вестн. Евр.", 1905, № 7, этот эпизод был передан так: "Четыре
Для 2-го издания книги этот факт был сообщен мне очевидцем офицером через одного из наших товарищей. П. X.
См. исповедь Небогатова в "Нов. Bp.", 1906, № 10.745, от 11 февр.
На вопрос председателя суда в процессе Небогатова о том, как приняла команда слова адмирала о необходимости сдачи, матросы-свидетели отвечали: "команда плакала"…
Кроме Небогатова, приказом от 22 августа 1905 г., были исключены из службы в морском ведомстве и все командиры броненосцев отряда Небогатова, вопреки существующим узаконениям, без приговора суда. П. X.
Эта яхта предназначалась для наместника; она вся из дерева, и только какая-то счастливая случайность спасла ее от гибели. На ней — роскошное адмиральское помещение, занимающее половину корабля, прелестная гостиная, столовая, кабинет, спальни, помещение для штаба и доктора, винный погреб. Вооружение яхты ничтожное (четыре З-дюймовых пушки); и от первого же попавшего в нее крупного снаряда корабль представлял бы собой огромный пылающий костер ("Рус. Слово", 1905, № 141).
Это — те самые орудия, о которых выше (в главе IV) говорится, что орудия поставлены новые, а размеры портов для них оставлены, как были при старых и дальнобойность орудий нельзя было поэтому использовать… П. X.
Еще яснее эта мысль была выражена в "Вестн. Евр.", (1906 г., № 11, стр. 471): — Солдат должен сражаться до последней капли крови, — в этом он клялся, присягая на верность службы, в этом его долг. На этом именно положении и построено действующее законодательство. Оно имело полное реальное основание прежде, а теперь не имеет его более: прежде главной боевой силой был сам человек, a теперь — только орудия и механизмы. Теперь морской бой нередко начинается и кончается на расстоянии 10 верст между противниками. Если у одного из них орудия посылают снаряды на расстояние 10 верст и корабли его имеют 20 узлов хода в час, а у другого противника дальность стрельбы только 9 1/2 верст и скорость хода кораблей только 15 верст, то первый из этих двух противников расстреляет и потопит 2-го, как бы сильна духом ни была команда у этого второго. И этот исход боя можно вычислить с математической точностью гораздо раньше "последней капли крови". А потому и факт сдачи корабля в современном морском бою требует для себя оценки уже по совершенно другому масштабу, а не прежнему.
"Морск. Сборн", 1907 г. № 2.
В № 302 "Рус. Вед." за 1906 г. была помещена следующая статья:
"Вся атмосфера, из которой возникло дело Небогатова, была пропитана легкомыслием, халатностью, распущенностью и, как ни страшно это слово, преступлением. Мы говорим не о том преступлении, за которое судился адм. Небогатов и за которое он номинально приговорен к смерти, как номинально были приговорены к ней спутники адм. Рожественского, отделавшиеся очень легким наказанием. Мы говорим о всей обстановке отправления эскадр Рожественского и Небогатова от Либавы до Цусимы, о том, что предшествовало отправлению и сопровождало его. Если бы надо было еще доказывать, что режим мрака и молчания неизбежно выращивает ложь, преступность и не создает почвы для проявления душевного величия, достаточно было бы для этого взять в качестве одного из самых веских доказательств Небогатовское дело. В каком состоянии были наши военные суда, наши орудия, наша морская служба и умелость обращаться с орудиями перед отправлением в воды Тихого океана, об этом достаточно рассказали и подсудимые, и свидетели; об этом ярко свидетельствует и напечатанное в газетах письмо адм. Бирилева. Где кончалось легкомыслие, с какого пункта начиналось преступление?.. И в полном соответствии с добросовестностью и обдуманностью строивших, снаряжавших, отправлявших было отношение к делу и у самих отправляемых. Корабли негодны, — ясно; орудия стары, — это бросается в глаза; снарядов недостаточно и для обучения, и для боя с неприятелем, — этого не надо доказывать. И тем не менее идут в бой… В этом можно бы видеть своеобразное понимание долга, своего рода величие духа, готовность погибнуть ввиду очевидной негодности того строя, для которого служил и в силу которого верил. Но негодный строй, опирающийся на легкомыслие, ложь, хищение, не может создать в начальниках даже такого величия духа. Нам незачем вспоминать цусимскую историю, не только позорную страницу в истории нашего флота, но и печальное свидетельство о том, какого рода слуг отечества создает старый порядок. Они связаны с ним нерасторжимыми узами, и нельзя осудить одних, не призвав к суду всего создавшего их строя. Виноваты не отдельные лица, виновата вся система; и если бы адм. Небогатов был приговорен к смерти не номинально только, едва ли нашлись бы люди, которые признали бы подобный приговор справедливым… Цусимская эпопея пришла к концу. О ней можно было бы не вспоминать больше, если бы этот финал был концом старых злоупотреблений и старого порядка. Но на перегнившей почве уже поднимаются новые крепкие отростки прежних сорных растений. Мы видим уже ясно очертившиеся фигуры новых крупных хищников, но не видим мер, направленных к уничтожению старого; и над будущим России снова поднимаются силуэты прежних темных сил, которые привели нас к Цусиме"… [
Это стихотворение было напечатано в приложении к "Нов. Врем." от 15 июня 1905 г. и посвящено памяти поэта-лейтенанта Случевского с броненосца "Александр ІІІ-й"; специально к нему относящаяся строфа здесь выпущена. П. X
В бухте Камран 6 апреля 1905 г. продавались телеграммы агентства Рейтер, сообщавшие, что бой между эскадрами уже состоялся, и что Русские со своей стороны потеряли два миноносца и два крейсера — "Aвpoру" и "Донского"… (см. Политовский, стр. 220).
О поднятии уровня общего развития своих граждан Япония озаботилась заблаговременно; там теперь почти нет безграмотных. А в России по всеобщей переписи 1897 г. оказалось: число грамотных мужчин — 30,6 %, женщин — 9,3 %; всех грамотных круглым счетом 40 %. Из них получили среднее и высшее образование 2,43 % (мужчин — 1,47 %, женщин — 0,96 %). — "Русское Богатство", 1905, № 7.
В нашей Маньчжурской действующей армии числилось около 89 % неграмотных, тогда как японские солдаты
Народная масса была у нас безграмотна; а военное министерство "в непрестанной заботливости о развитии грамотности" отпускало от своих щедрот на обучение солдат грамоте по 10 коп. в год на человека ("Вестн. Евр.", 1905. № 11, стр. 380).
На главном перевязочном пункте флагманского корабля "Суворов", под броневой палубой его, спустя один час от начала боя:
…"Палуба была полна ранеными. Возможно, что здесь их было больше, чем на всей японской эскадре. Они стояли, сидели, лежали… Иные — на заранее приготовленных матрацах, иные — на спешно разостланных брезентах, иные на носилках, иные просто так… Здесь они уже начинали чувствовать. Смутный гул тяжелых вздохов, полузадушенных стонов разливался в спертом влажном воздухе, пропитанном каким-то кислым, противно-приторным запахом… Свет электрических люстр, казалось, с трудом пробивался через этот смрад… Где-то впереди мелькали суетливые фигуры в белых халатах с красными пятнами на них… И к ним поворачивались, к ним мучительно тянулись, от них чего-то ждали все эти груды тряпок, мяса и костей… Словно отовсюду, со всех сторон поднимался и стоял неподвижный, беззвучный, но внятный, душу пронизывающий призыв о помощи, о чуде, об избавлении от страданий, хотя бы… ценою скорой смерти"… (Кап. Семенов, стр. 74).
В шестом часу, за два часа перед тем, как "Суворов" был потоплен Японцами, на подошедший в нему миноносец "Буйный" перегрузили только адмирала в его штаб… А все другие раненые и все герои, работавшие на "Суворове", были оставлены на произвол судьбы и пошли ко дну вместе с броненосцем.
Морской министр Бирилев распорядился перевести
He больше внимания и гуманности проявляли военное в морское ведомства и к семьям убитых героев. Жены офицеров о смерти мужей узнавали часто от полковых казначеев, которые сразу прекращали осиротелой семье выдачу содержания "за выбытием г-на офицера из строя по случаю смерти"… Так было долго в военном ведомстве, а в морском — еще оригинальнее: штаб в С.-Пб. знал, что под Цусимой погибло "много", но в течение двух месяцев не знал, кто именно погиб; поэтому, чтобы не вышло какой ошибки, перестал семьям выдавать содержание всем; а кто жив, тому предоставлялось доказывать законным порядком, что он еще не умер… Инженер Демчинский 20 августа 1905 г., т. е. спустя три месяца после боя, в канцелярии главного штаба морского ведомства в С.-Пб. узнал лично, что "жалованье семьям гг. офицеров не платят потому, что в штабе нет еще донесения о Цусимском бое от старшего адмирала (он сам — в отпуску, а его заместители — на даче), поэтому канцелярия не знает, кто жив и кто погиб", a полученные японские и французские сведения не могут служить для нее оправдательным документом перед контролем ("Русск. Богат.", 1905, № 9). Какая удивительная заботливость о показном контроле копеек и рублей, когда кругом без всякого подчинения контролю уплывают сотни тысяч и миллионы рублей!..
Из писем A. А. Быкова из Специи в 1903 г.
Генерал И. И. Филипенко говорит по этому поводу, что не только на броненосцах, но и на самых малых судах канцелярщина заела все дело. На судне с экипажем до 50 человек приходится исписывать в год до 1500 нумеров исходящих бумаг. Поэтому случается, что старшие механики по месяцам ждут и не дожидаются возможности начать исправления, а только все переписываются ("Крымский Вестник", 1904 г.).
Это намерение не осуществилось, т. к. после начала войны отряд Вирениуса вернули из Красного моря в Либаву.
При личном свидании один из наших товарищей передал мне о глубоко-трагичном эпизоде. Перевернувшись, "Ослябя" держался некоторое время на воде килем кверху. Некоторые наши корабли не сразу поняли, что это гибнет не японское боевое судно, а наше. На них раздались крики "уpa!" и был открыт огонь по останкам несчастного русского броненосца. П.X.
Курс древней истории, напр., был обставлен путешествием в Грецию, М. Азию и Египет, где уроки отца, опять под его же руководством, были повторены на месте при обзоре памятников древности. Так. же обр. знакомство с географией России заканчивалось надлежащими экскурсиями внутри родной страны и т. д.
Возможно, что влечение Григория Григорьевича к морю и к рисованию было наследственным. Его пращур был моряк, капитан II ранга русского флота. А дед Г. Г. был известный в свое время художник и вице-президент Академии Художеств. П.X.
Из письма П. М. Богаевскаго, директора Московского Дворянского Пансиона.
Из воспоминаний В. К. Черкаса.
На "Пересвете" плавал тогда Великий Князь Кирилл Владимирович.
Премии для команды за скорость погрузки угля доходили иногда до 1200 р. за один раз. П. X.
Род князей Гагариных ведет свое происхождение от Рюрика, через Всеволода Большое Гнездо. П. X.
Из письма машиниста Гашпира с "Камчатки"
Его расстреляли потом под Гуллем заодно с английскими рыбаками. П. X.
Обращение к брату.
У поврежденной машины, оказывается, сильно погнули поршневой шток: в котле держали много воды, и она бросилась вместе с паром в цилиндр.
Рыбачьи суда.
На крейсерах, сопровождавших "Камчатку", была получена от нее телеграмма — "меня окружают 8 миноносцев, выпущены 4 мины, они не попали" (Из письма одного из наших товарищей).
Командовал в 1904 г. японскими крейсерскими отрядами.
Эскадра снялась с якоря у Мадагаскара 3 марта 1905 г. П. Х.
Очищая подводную часть транспорта от водорослей, водолазы сильно засорили одну из труб циркуляционных помп холодильника.
"Нов. Bp.", 1905, № 10.595, рассказы уцелевших матросов.
"Морск. Сборн.", 1905, № 10, стр. 239.
Из письма товарища-однокурсника с П. С.
В официальном отделе журнала "Морской Сборник", 1906 г. № 8, напечатан отчет эмиритальной кассы морского ведомства и список лиц, которым назначены пенсии из этой кассы в течение первой половины 1906 года. Любопытные сведения можно получить из этого документа, кому и на сколько лет вперед назначаются пенсии. Львиная доля, — пенсии до 1800 р. ежегодно на сроки от 21 до 35 лет, назначены "звездам" первой величины: двадцати семи вице- и контр-адмиралам, двадцати генералам, имеющим военные в гражданские чины, прослужившим в ведомстве от 27 до 35 лет. За исключением двоих, остальные из этих почтенных пенсионеров не были участниками боя ни под Цусимой в 1905 г., ни под Артуром в 1904 г. Вместо них работали, жертвовали жизнью другие; a пенсии получат они, выслужившие ценз. На долю же вдов, детей и вдовых матерей, лишившихся в бою своих кормильцев и работников для семьи назначены в этом списке большей частью только жалкие крохи. Мать нашего товарища П. С. Федюшина очутилась в таком положении: ее дети не все еще закончили свое образование; Павел Степанович, как инженер, являлся бы теперь главной опорой и помощником; события под Цусимой отняли у матери эту опору, и ей "за службу сына, поручика корпуса инженер-механиков флота", назначена пенсия в размере 63 р. 91 к.
Кап. Семенов "Цусимский бой", стр. 115.
Н. А. Некрасов. «Внимая ужасам войны…». (Прим. ред.)
Этот случай не единственный. То же самое сообщал в своих письмах наш погибший под Цусимой товарищ A. М. Плешков о другом священнике, с которым ему пришлось служить вместе на крейсере "Аврора".
Для 2-го издания книги один из наших товарищей по этому поводу писал мне следующее: "В таком же роде был священник и на "Ослябя"; да и на многих других кораблях эскадры это дело стояло не лучше. Морское министерство придумало очень простую, и в денежном отношении не безвыгодную для себя комбинацию. Оно приглашало к себе на службу монахов, нередко малограмотных, в общем довольно грубых, и "серых", как их метко звали во флоте. Их приглашали только на время кампании, платили им рублей 50 в месяц; а кормиться они должны были за счет кают-компании офицеров. В своем диком разгуле и разнузданности нравов некоторые из этих монахов шли впереди самых отпетых экземпляров из числа своих кормильцев и поильцев… Счастье — иметь священника из белого духовенства выпадало на долю только очень немногих кораблей; таким священникам министерству приходилось платить как морское довольствие, так и жалованье наравне с офицерами; монахов же по окончании кампании министерство отсылало обратно в монастыри. Оттуда при первой возможности они рвались, конечно, опять на "гастроли", во флот. Некоторые из этих опытных "гастролеров" не стыдились даже устанавливать таксу за требы, скрывая это однако от старшего офицера корабля: за исповедь матросов за границей они требовали с них, напр., уплаты одного франка по таксе и т. п. Нечего и говорить, какое деморализующее воздействие на команду оказывали такие "дешевые" представители духовенства"… П. X.
"Нов. Время", 1905, №№ 10.560 и 10.619
Она принадлежит Якубовичу (Меньшину) и была напечатана в журнале "Русское Богатство", 1905 г., № 6, под названием "Последняя жертва".
Все идущие ниже дополнения, в данном издании, продублированы сносками в тех местах книги, где они должны были бы быть по указаниям автора (прим. ред.)