Знак информационной продукции 12+

© Агалаков Д. В., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

История появления «Велесовой книги» уникальна и полна загадок. Ее значение переоценить невозможно. Содержание книги в корне меняет наше представление об истоках отечественной государственности. Благодаря легендарным дощечкам подтверждается, что русская история намного древнее той, которую заученно преподают в школе. Увы, в отечественной историографии благодаря неосторожному и поверхностному умозаключению летописца Нестора до сих пор бытует преступная легенда о диких славянах, живших до Рюрика в землянках. Хорошо, хоть не на деревьях[1]! И это несмотря на то, что на обширной территории от Новгорода до Киева существовала Гардарика (Страна городов), как ее называли куда менее цивилизованные скандинавы! Бытует и другая унизительная легенда – о призвании чужестранцев-варягов, хотя Рюрик[2] был русским, внуком новгородского посадника Гостомысла, вождем воинской ватаги с речки Варяжи и озера Ильмень. Важен исторический пример: когда в 1066 году Вильгельм Завоеватель, герцог Нормандии, переплыл Ла-Манш, разбил англосаксов и завоевал Англию, в его новом государстве язык поменялся: все заговорили на французском! На языке короля и знати! Но вам любой честный историк скажет, что с приходом Рюрика в русский язык не было привнесено ни одного чужого слова. А почему? Да потому, что Рюрик и его воины говорили на русском! Завоеватели всегда приносили культы своих богов, силой насаждали их – в языческом обществе это было бескомпромиссным правилом! – но ни о каком Одине у нас на Руси и не слышали! С христианством пришла известная поговорка: «И за рекой люди живут». Это означает, что теперь все братья и равны перед единым Богом, ведь в языческие времена «река» была рубежом между царствами живых и мертвых. За «реку» ходили убивать и грабить. Там можно было все! Ну так какой же дурак в языческую эпоху позвал бы чужеземцев из дальних стран, хищных врагов, с чужими богами и чужим укладом жизни, в свой родной дом? Терзать свою землю? Самовольно записаться в рабы? Но норманологи продолжают игнорировать эти факты и повторять, как зомби, подлую теорию. Им просто ничего не остается делать, иначе их поганой метлой выметут из истории.

А ведь о том, что Рюрик и его дружина никакого отношения к скандинавам не имели, известно было все эти века. Но правда упорно замалчивалась, ведь как минимум два столетия Россия была оккупирована немецкой аристократией во главе с Романовыми и отравлена немецкой научной школой, презирающей все русское. Благодаря Байеру, Миллеру, Шлецеру и другим немецким историографам XVIII века вот уже триста лет мы живем не своей историей. Выдуманной! Навязанной нам извне! Легенда о неспособных править собою славянах в конечном счете позволила насадить в России позорное крепостное право и превратить миллионы людей в рабов. Большевики лишь с радостью подхватили эту черную идею и дали ей новое направление.

Роман «Велесова книга» приоткроет завесу тайны, уважаемый читатель. Вас ждет удивительное путешествие в глубь веков! Роман познакомит вас с древней русской землею Русколанью, раскинувшейся в предгорьях Северного Кавказа, с князем Бравлином, решившим разорить греческие города Тавриды и за это наказанным слепотой, с его жрецом Ягайло Ганом, лютичем, пришедшим на Русь с берегов Балтики, когда славянские племена силой и хитростью изгоняли с родных мест германцы. Позже Ягайло Ган и стал автором «Велесовой книги»[3].

Одна из главных героинь романа – Анна Ярославна, дочь киевского князя Ярослава Мудрого, ярчайший персонаж средневековой русской истории! Вместе с юной княжной вы отправитесь во Францию к королю Генриху Первому Капетингу, женой которого она должна будет стать. Анне Русской, королеве Франции, ключевой фигуре в истории «Велесовой книгой», посвящена значительная часть романа. Ведь это она увезет во Францию ту часть киевской библиотеки, что была написана рунами, с ней будут и дощечки жреца Ягайло Гана. Только так языческая «Велесова книга» сумеет избежать огня, ведь после смерти Ярослава Мудрого церковь несомненно сожгла бы ее.

«Велесовица» увидит свет спустя семь веков – во время Великой французской революции. Ее откроет молодой граф Павел Строганов – еще одна легендарная личность. Граф, один из самых богатых людей в России, примкнет к якобинцам и будет назначен первым библиотекарем революционной Франции! Он и найдет библиотеку Анны Ярославны. А вывезет ее в дипломатическом багаже коллекционер-уникум и чиновник посольства Петр Петрович Дубровский. Так «Велесова книга» вернется на родину и попадет в Санкт-Петербург. Затем ее владельцем станет еще один преданный своему делу коллекционер – Александр Иванович Сулакадзев. Как только норманологи XIX и XX веков не будут поливать его грязью, чтобы очернить перед историей! Потом «Велесовица» вновь почти на сто лет скроется от мира. И только для того, чтобы в 1919 году в разрушенной большевиками усадьбе дворян Задонских ее обнаружил полковник Марковского дивизиона Федор Артурович Изенбек. Но именно его друг Юрий Петрович Миролюбов, белый офицер, сделает великое открытие. Сколько подлой клеветы советские норманологи выплеснут и на него! А ведь этот человек работал не за деньги, не за чины и выгоды, а за идею. Вот его слова из письма белому генералу и ученому Куренкову: «Ваш отзыв о дощьках меня так обрадовал! Уверен, они важны для Русского Дела. Но если я и работал ради этого, то не потому, что искал какой-то “чести”, а потому, что это мой русский долг». Бескорыстный старатель, истинный патриот, долгие годы создававший копию «Велесовой книги», именно Юрий Миролюбов выпустит удивительную Жар-птицу на волю.

В XX веке эту книгу ждал воистину триумфальный путь! Сейчас она признана практически во всех славянских государствах. На Украине «Велесову книгу» изучают в высшей школе как древнейший памятник нашей истории. И только российское лобби норманологов всячески сопротивляется признанию древнейшего памятника. Но это и понятно: с признанием «Велесовой книги» их дипломы, кандидатские и докторские степени и тысячи книг, непростительно подло искажавшие русскую историю, придется отправить в утиль! Этого, пока живы, они допустить никак не могут.

Роман предназначен для самой широкой читательской аудитории, любящей отечественную историю и свой родной русский язык.

Россия вновь выбирала свой путь. И как и в прошлых веках, путь этот был кровавым и беспощадным. И оттого вновь побеждало зло. На великих просторах Евразии уже третий год шла братоубийственная война, именуемая гражданской. Она уносила миллионы и не жалела никого. Русские люди вновь, как и в былинные времена, остервенело уничтожали друг друга.

Но были и яркие проблески в этой войне. Весной-летом 1919 года Добровольческая армия Антона Ивановича Деникина одерживала победы на центральном направлении. 24 июня был взят важный город юга России – Харьков. Красные бежали. Белая армия стремительно освобождала обширную южнорусскую губернию…

Именно там, проходя по лесистым равнинам харьковской земли, артиллерийский Марковский дивизион под командованием полковника Федора Изенбека и вышел к разрушенной войной дворянской усадьбе. Был полдень. Всадники во главе с командиром остановились на пологом лесистом холме.

– Ваше благородие, может, дождемся нашей артиллерии да пальнем из батареи по усадебке? – предложил помощник Изенбека майор Чегаров. – Тут ведь красные на днях косой прошли, из господ никого не осталось…

– Думаешь, Павел Игнатьевич, залегли, ждут?

Майор пожал плечами:

– Да кто ж его знает! Видите, дымки? Стало быть, вчера тут все и было. А то и нынче утречком. Да хотя бы пулемет дождемся. Резанем по нехристям! Чем черт не шутит, Федор Артурович?

Два офицера, адъютант и вестовой смотрели с холма на усадьбу. Дворянское гнездо! Свитое прочно еще в прошлом девятнадцатом веке! Белокаменный дом с портиком и колоннами, длинные флигеля. Как, верно, хороша была эта усадьба прежде, вот так же, в начале осени, когда тут кипела жизнь, бегали детки в костюмчиках с белыми кружевными воротничками, сновали дворовые, мамки да няньки, когда хозяин сидел на террасе в плетеном кресле и курил трубку, а где-то под белым зонтиком мечтала о Петербурге изысканная хозяйка! Теперь это плетеное кресло, раздавленное, валялось у колоннады. Половина окон побиты. Парк перед усадьбой в дни войны захирел. Фонтан угас. У наяды голову как оторвало. Только фруктовые сады вдалеке и радовали глаз. А так – разруха кругом. Безлюдье.

– Смертью так и тянет от этой усадьбы, – сквозь зубы процедил полковник. – Как от всей матушки-России…

Живые дымки вились и косами уходили в синее и прозрачное осеннее небо. Там догорал сарайчик, поближе тлел изорванный диван.

Недавно все было, считаные часы назад…

А сзади командира уже подтягивались другие конники. Полковник Изенбек был еще марковским офицером, одним из самых надежных. Сергея Леонидовича Маркова, легендарного генерала из плеяды главкома Корнилова, год назад убили, и в честь командира его солдаты носили прозвание «марковцы». Погиб от прямого попадания снарядом в армейский штаб и сам Лавр Георгиевич. Теперь Вооруженными силами юга России командовал еще один герой гражданской войны – Антон Иванович Деникин, ветеран недавней Великой войны, и на него возлагали надежды по освобождению России от большевистского ига.

– Когда пулемет да пушки подтянете? – вполоборота спросил своих Изенбек.

– Да скоро будут, господин полковник, – ответил ему один из полевых офицеров. – Мы ж в седлах с ветерком! Они плетутся…

– Едем, – скомандовал Изенбек. – Чего тянуть, Павел Игнатьевич, от судьбы все равно не уйти! Тут, там, какая разница?

– Побереглись бы, ваше благородие, – тихонько бросил командиру вестовой Игнатий Кошелев.

– Разговорчики! – осадил его Изенбек. – Едем!

Офицеры переглянулись. И конный отряд двинулся рысью с лесистого холма к усадьбе. Многие держали наготове револьверы и винтовки. Но напрасно! Дом и впрямь был брошен, и было такое ощущение, что уже навсегда.

– Банников, осмотреться! – скомандовал Изенбек. – Флигеля, пристрои, сараи! Усадьба большая! Ни одного уголка не упустить! Не ровен час…

Во дворе всадники попрыгали с лошадей. Изенбек разглядывал иссеченный пулями фасад и колонны.

– А бабу-то каменную всю расстреляли, – вздохнул вестовой Кошелев. – Жалко…

Осколки расстрелянной головы лежали тут же.

– Не сдюжила наяда, – с горькой усмешкой заметил Чегаров. – Ой, варвары! – Майор подошел к ступеням. – Что ж. – Он перекрестился. – Мир этому дому! Заходим, Федор Артурович?

– Да чего уж у парадного толкаться, пошли, – кивнул Изенбек. – Игнатий, – позвал он вестового, – идем смотреть. Револьвер держи наготове. Может быть, тут и переведем дух…

Они вошли в дом. Просторный холл с колоннами был усыпан битым стеклом, изодранными книгами, рукописными листами, ломаной мебелью. Точно смертоносный ураган залетел в дом, прошелся по нему и вылетел вон…

Два офицера и вестовой двинулись по центральной лестнице наверх… И на втором этаже натолкнулись на того, кто должен был сидеть на веранде и курить трубку. Хозяин уткнулся лицом в паркет, в кровавую лужу. Его застрелили в затылок. Рядом валялось сломанное охотничье ружье. Было видно, что хозяин защищался. Чуть поодаль в огромном старомодном платье, раскинув руки, лежала зарубленная старуха в чепце. Крови было много…

– А-я-яй, – покачал головой вестовой Кошелев.

– Это ведь сегодня случилось, – сказал Чегаров. – Часа два-три назад…

– Именно так, – подтвердил Изенбек. – Кровь даже не запеклась…

За ними внизу в дом входили уже и другие офицеры и солдаты. Изенбек пошел в сторону библиотеки – увидел краешек стеллажей в открытые двери, а майор перешагнул порог гостиной.

– Бог мой! – воскликнул Чегаров, и голос его неприятно резанул Изенбека. – Жалость-то какая, горе-горькое, Федор Артурович, да что ж это такое? Не могу я привыкнуть к этому, хоть полжизни воюю! Никак не могу…

Вошел в гостиную и запричитал Игнатий.

– Да что там? – развернулся на полпути полковник.

– Девочки тут…

– Какие еще девочки?

– Да хозяйские дочки, видать, – вздохнул майор Чегаров. – Снасильничали их большевички, а потом штыками искололи…

Изенбек вошел в гостиную. Он видел многое. Но зрелище все равно оттолкнуло его. Оскорбило до глубины души! Несправедливо было это, страшно было…

Так они и простояли около минуты в молчании.

– Распорядитесь похоронить семью, – холодно процедил полковник и вышел прочь.

Изенбек шел в библиотеку, пытаясь выкинуть увиденную картину из головы. «Что толку убиваться? – зло думал он. – Мстить надо! Так же страшно, бескомпромиссно, так же наверняка! К черту все! К черту!..»

Уже скоро полковник Изенбек разглядывал старинные корешки роскошной библиотеки. Да, тут тоже похозяйничали вандалы и душегубы, часть книг валялась по полу, но все же библиотека была для большевиков чужой епархией. Ненужной им! Порвали штыками фолианты, и будет. Не сожгли, и то хорошо. А какие тут были книги! Не душещипательные романы, коими утыканы все библиотеки помещичьих усадеб. Тут были книги богословские, философские, труды по математике, истории, географии. Не простые читатели жили в этой усадьбе!

У рабочего стола с разбитой лампой под сапогами полковника Изенбека захрустели щепки. Он взглянул под ноги. Куски дерева. Разбитые дощечки. Рухлядь. Присмотрелся: на осколках – обрывки древних букв. И только затем у стены Изенбек увидел большой ящик, набитый деревянными дощечками. Часть их была рассыпана по полу.

Федор Артурович поднял одну из них. Странной была она! И очень старой… Шрифт непонятно какой-то, похожий и на руны, на черты и резы, и на санскрит, все буквы под линией и все друг за другом без интервала. То ли выжгли эти буквы, то ли прорези были засыпаны угольной пылью и затерты воском. Он, до войны человек искусства, и не знал и не ведал такой технологии! Да и не могли ведать о ней его современники! Изенбек понял сразу: дощечки были не просто старыми – древними! Их края обточились, как столетиями точится в прибрежных волнах морской камень о другие камни, пока не превратится в голыш…

Многие были раздавлены, по ним уже походили красные…

Прочитать надписи полковник Изенбек не умел, и оттого еще любопытней становилось содержание таинственных дощечек.

– Игнатий! – громко позвал вестового Изенбек. – Игнатий!

Тот очень скоро появился на пороге библиотеки.

– Слушаю, ваше превосходительство!

– Похоронить хозяев распорядились?

– Так точно! Мы еще покойников из домашних нашли.

– Кого?

– Хозяйку нашли, царство ей небесное, кухарку ихнюю, дворника что ли…

– Ты прав: царство им небесное, – мрачно проговорил Изенбек. – Ты вот что, Игнатий, найди мешок поплотнее и вот эти дощечки собери в него все до единой.

– Какие дощечки?

– А ты подойди сюда, – он поманил вестового пальцем.

– Мусор этот? – кивнул на дощечки вестовой.

– Это приказ. Понял, солдат? – В голосе полковника прозвучали строгие нотки, Игнатий хорошо знал, откуда они и к чему: командир, когда надо, был строг!

– Так точно! – щелкнул он каблуками.

– Выполнить немедленно. С убитыми и без тебя разберутся. И вот что, – он потер подбородок, – храни их так, как будто злато-серебро тебе досталось. Все понял?

– Так точно! – вновь гаркнул понятливый вестовой.

– Молодец. После похорон тризну устроим, заодно всех наших и покормим. Надо бы в подвалы заглянуть, может, вина какого раздобудем на поминки, хотя вряд ли: большевики ничего бы не оставили… – Он открыл двери на балкон, и одно из треснутых стекол рухнуло, едва руку не посекло. – Как же звали этих несчастных господ?

– А я знаю! – выпалил Игнатий. – Там, в саду, старик прятался. Их приживала, видать. Он и сказал…

– Ну? – обернулся с порога на балкон Изенбек.

– Задонские, господин полковник. Так старик сказал. Плачет сейчас. Древний совсем! Сокрушается, что хозяина пережил…

Наступая в разбитое стекло, Федор Изенбек вышел на балкон. Двор бурлил армейской жизнью. Туда же выносили тела убитых хозяев. Они были спеленаты в простыни и покрывала. Так их и положат в землю – гробы строгать времени нет. По округе неслись окрики его солдат, ржали уставшие от перехода лошади. Сюда же, к усадьбе, подходили и другие солдаты его дивизиона. Осенний ветер доносил пронзительную свежесть. На этом кладбище прошлой жизни и просто на кладбище, на одиноком островке их ждали отдых и короткий сон. А рано утром в поход.

«Они еще пойдут на Петроград и Москву! – так сейчас думали и полковник Изенбек, и майор Чегаров, и другие офицеры и младшие чины Доброармии. – Дай-то Бог, так оно и случится!»

Через три дня они возьмут Екатеринослав, еще через три дня – Царицын. А осенью – Курск, Воронеж, Чернигов, Орел… Белая армия и впрямь уже двинется на Москву и Петроград и попытается выбить нечисть с русской земли. Красные станут готовить бегство к Вологде. Но все изменится так быстро! Предадут союзники, белая армия источится бойцами. А Ленин и Троцкий террором и посулами большевистского счастья будут гнать русских на войну с русскими. И все перевернется вверх дном: история страны и жизнь ее людей. Самым роковым образом!

Стоя на балконе помещиков Задонских, полковник Изенбек еще не знал, что долгожданного чуда не случится. Не даст его своим беспокойным сынам Господь! Что не видать им ни Родины, ни счастья. Что великий корабль по имени Россия уже получил смертельную пробоину и медленно идет ко дну. Не знал полковник Изенбек, что уже к зиме большевики перейдут в наступление, и вновь Добровольческая армия покатится, но теперь назад, к спасительному Черному морю. К тому времени майора Чегарова уже не будет на свете – его убьют под Царицыным. Не знал Федор Изенбек и того, что в скорых боях, во время отступления, они растеряются с вестовым Игнатием Кошелевым, и он, полковник без полка, беглец, уже попрощается с таинственными деревянными табличками.

А потом на берегу Черного моря будет эвакуация, давка – так осколки белой армии уходили с родной земли. Все случится там, в Крыму, когда Изенбек уже сядет на корабль «Черноморец», и тот даст пронзительный гудок. И тогда он увидит Игнатия, пропавший вестовой будет искать, выглядывать кого-то в этой толпе. В руках Игнатия – вот же чудо! – будет знакомый мешок. Изенбек окликнет его – перекричит толпу! И вестовой увидит хозяина. «Федор Артурович! – крикнет он. – Я ж их, доски ваши, как зеницу ока берег! Нужны они вам еще?» – «Кидай! Кидай!» – что есть силы заревет Изенбек. А пароход, давая гудок за гудком, уже будет отходить от причала. И Кошелев, размахнувшись, бросит ему мешок, и полковник Изенбек поймает его. Он будет держать мешок с дощечками и смотреть, как слезы катятся по лицу его вестового, которого ему больше никогда уже не увидеть.

Как и его Родины, России…

О, вечное несогласие единокровных братьев! Сколько бед и несчастий сеял раздор между теми, кто должен был бы жить в мире и дружбе! Но честолюбие и гордыня – два ненасытных зверя, пожирающие сердца людей от века. Гордый вождь племени согласится, скорее, пойти на сговор с чужаком, чем помириться с братом, признать его равным себе и простить былые обиды! Лютичи и бодричи – два крупных союза славянских племен, чьи земли простирались вдоль Балтийского моря, воевали друг с другом испокон веку, и не было видно конца и края этой распре! Их многовековая вражда на исходе VIII века от Рождества Христова стала роковой для всего западного славянского мира. А раздувал пламя этой вражды ненасытный завоеватель Карл. Он был королем франков и не ведал предела своим желаниям.

Пылающая и жестокая звезда с юности звала его за собой!

Нет сомнений, для своего племени Карл был величайшим вождем. Для разрозненного племени германцев! Год за годом он создавал могущественную империю в Западной Европе. Его мощь и дар провидения были той великой силой, что стягивала германцев воедино – и подчас против их воли! В конце VIII века Карл уже был и королем лангобардов, и герцогом Баварии. Он остановил сарацин у Пиренеев, завоевал все пограничье и основал Испанскую марку. Карл разбил аваров – сильнейшее азиатское племя на территории Европы. Перед королем франков в почтении склонили голову Италия и сам папа римский. Огнем и мечом Карл усмирял и укрощал бесчисленных саксов – дикое и своенравное племя германцев. Войны с ними продолжались десятилетиями, и Карл щедро заливал кровью земли непокорных! Озаренный идеей создать единый германский мир, одних язычников-саксов он убивал, других тысячами уводил на свои земли, а франков переселял на земли покоренных и рассеянных саксов.

Это был не ведающий жалости правитель!

В кровавых походах против саксов Карлу помогали его давние союзники – большое славянское племя бодричей. Или ободритов. Целый союз племен! У бодричей еще существовало и прозвище – рароги или рорики, что означало «соколы». Они, язычники, несмотря на разную веру, считали католика Карла своим другом; и, как люди свободные, говорили с ним на равных. Их владения простирались ближе других к империи Карла, а сразу за ними на восток шли владения другого племени – лютичей. Римляне называли их, как и других прибалтийских славян, венедами, а Балтийское море – Венедским морем. Столицей бодричей был город Рорик, столицей лютичей – Старгард. Севернее лютичей и бодричей жили только самые лучшие мореплаватели Венедского моря – руяне. Это славянское племя жило особняком, потому что занимало гористый остров Руян. Сами руяне не знали себе равных как мореплаватели и морские бойцы. К острову Руяну боялись подступиться даже воинственные датчане! У руян была неприступная столица-крепость Аркона, в которой располагалось святилище бога Святовита. Восточнее лютичей, вдоль Балтики, располагались обширные земли поморян, лучших рыболовов, затем поруссов, эстов и других племен.

Но именно союзы бодричей и лютичей главенствовали над остальными западными славянами, именно они в 789 году, сразу после саксонцев, и стали целью Карла Великого. Король франков был хитрым правителем и мудрым военачальником! Саксы в свое время оказались в клещах между франками и бодричами – и Карл беспощадно раздавил их. Теперь же император взял с собой часть покоренных саксов, все воинство бодричей, которое возглавил князь Волчан, лужицких сербов и двинулся на земли непокорных лютичей.

Завоеватель перешел Лабу и вторгся в землю неприятеля.

Чересчур великим было воинство Карла! Лютичи дрались храбро, но проигрывали одно сражение за другим и сдавали свои племенные крепости-городки. И везде Карл брал себе заложников из наиболее родовитых семейств лютичей.

Когда король франков был в одном переходе до Старгарда, жители стали покидать столицу. Ведь за франкским королем шли ненавистные язычникам-славянам, поклонявшимся Сварогу, люди в темных одеждах с капюшонами и странным крестом на груди – жрецы непонятной им религии! А лютичи уже знали: там, куда приходят жрецы в темных одеждах, там горят в огне их деревянные, покрытые золотом боги! И горе тем, кто не захочет отвернуться от веры предков! Их тоже ждет расправа.

Лютичи покидали не только свою столицу – Старгард. Многие земли! Лютичи уходили остатками отдельных племен, и семьями, и в одиночку! Кто куда держал путь! Целые караваны повозок тянулись прочь с родной стороны. Лютичи увозили не только скарб, но и своих богов. Вырывали статуи из земли и складывали на телеги. Боги, веками служившие роду, не должны были попасть в руки хищных франков.

Деревянных богов ожидало беспощадное пламя!

Конечно, далеко не все лютичи готовы были так стойко хранить верность вере отцов. Но если иные князья и ратники позволяли себе предать старых богов и преклониться перед новым Богом, то жрецы славян-лютичей этого сделать никак не могли. Они бы скорее умерли, сами сгорели бы в огне со своими богами!..

В двух повозках, увозя нехитрый скарб, уезжала из Старгарда и особая семья. Бежал из родного города Ярило Ган Старший – верховный жрец Сварожича, бога Солнца, сына верховного бога Сварога.

Отец и старший сын, препоясанные мечами, ехали на лошадях. Начинался октябрь – он принес первые затяжные дожди. А впереди были дожди проливные! Скоро дороги размоет, но это и к лучшему! Там, где проползет одна повозка, большая армия застрянет надолго, не сдюжит и повернет назад. В повозке, прижав к себе закутанную в шерстяное покрывало девочку, тихо плакала женщина – жена одного мужчины и мать другого. Крепкий широкоплечий слуга, с ножом у пояса, управлял крытой повозкой. Мальчик, сидевший позади телеги у открытого полога, то и дело тянул голову назад – к родному дому. Он был растерян и напуган. Бегство всегда лишает воли! Мальчик прощался с домом. Там, уже в отдалении, одиноко стоял на широком возвышенном плато их город – Старгард. Над ним открывалось серое, затянутое пеленой небо, и синие громады туч ползли со стороны Северного моря. Мальчик до рези в глазах всматривался в очертания города. Окруженный деревянной стеной, с башнями и островерхими крышами, с деревянными хоромами внутри, за мелким дождем Старгард казался призраком.

Скоро все это должно было стать чужим!

Кажется, одного только отца не беспокоило то, что осталось позади. В суровом плаще с наброшенным капюшоном, с густой бородой, отец мальчишек смотрел вперед. Наконец старший из сыновей, тот, что был рядом в седле, не смог сдержаться.

– Куда же мы теперь, отец? – спросил он. – Ты так и не сказал нам! – В его голосе звучали и гнев, и отчаяние, и желание понять своего отца. Бури сейчас бушевали в душе крепкого юноши, препоясанного мечом. – Почему мы бежим?!

Было видно, что молодая кровь бурлит в нем, что сердце его разрывается от бушующих в нем страстей.

– Уж не осуждаешь ли ты меня? – нахмурился отец.

Юноша потупил взгляд, желваки ходили по его скулам.

– Говори прямо, сын, – спокойно потребовал ответа отец.

Мальчик в повозке посмотрел на них. Юноша порывисто оглянулся назад – родной дом не отпускал и его!

– Почему мы не остались защищать наш город? Почему, отец?! – вдруг настойчиво спросил юноша. – Мы же могли отправить мать и детей с другой нашей родней в земли величан? А сами… сами…

Лицо крепыша-слуги посуровело – он во всем готов был поддержать хозяина, но сейчас сердцем он думал точно так же! Ему, старому воину, тоже хотелось драться!..

– Погибнуть? – спросил отец.

Но юноша не отвечал. Отец терпеливо ждал ответа. Вдруг старший сын устремил на отца волевой, почти гневный взгляд.

– Или победить! – вдруг разом вспыхнул он.

– Прошу вас, не ссорьтесь! – прижимая к себе плачущую девочку, попросила мать. – Прошу вас…

– Погибнуть, – управляя конем, уверенно кивнул отец. – Так должны были поступить истинные лютичи. – Ирония звучала в его словах. – Разумеется! Так поступил князь Годолюб со своей дружиной. И многие другие князья!

– Да, отец! – сжимая удила, прорычал юноша. – Да!

– Значит, ты осуждаешь меня, – кивнул отец. – Так вот что я тебе скажу: мы с тобой не князья – это им принадлежат крепости и озера, реки и леса, кузни и табуны лошадей. Им надо драться до последнего – потеряй они это, что у них останется? Будут ли они называться князьями впредь? Хозяевами великих угодий? Земля и крепость – твердыня князя. Поэтому самые храбрые погибают на своей земле! А другие остаются и склоняют головы перед врагом, чтобы им оставили землю их отцов и дедов. Но мы – другие, – он недоумевал оттого, что его родной сын не хочет понять его. – Совсем другие!

– Другие – чем?!

Отец усмехнулся:

– У нас нет выбора! – Отец улыбнулся самому себе. – И нам, Ягайло, принадлежит весь мир!.. – Он подбирал для сына особые слова: они должны были коснуться и его разума, и сердца! – Мы – жрецы Сварога, создателя земли и неба, отца всех богов! Мы – жрецы сына Сварога – Сварожича, Дажьбога! Жрецы Солнце-царя! Мы – жрецы Перуна, бога-воителя! Мы – дети Велеса, бога, ведающего всеми тайнами мира! Так было испокон веку. Такими были мой отец и мой дед! И отец, и дед моего отца! Весь мир – с этим темным небом и дождем, – он кивнул вверх, ловя горячим лицом капли дождя, – наша обитель! Ты пока еще не понимаешь этого! Или не хочешь понимать! И, видят наши боги, и они мне свидетели, меня сильно настораживает и огорчает это! Пойми же! Наша земля иная, Ягайло! Наша земля – земля наших богов! И наша власть – выше княжеской власти! Мой младший брат Клаврат, жрец Велеса, и мой старший сын Ярило, ваш брат, будущий жрец Сварога и Сварожича, не послушали меня – они взяли мечи и ушли воевать! Где они теперь? В какой могиле зарыты? На какой земле? Разве теперь они смогут развести огонь в святилище Дажьбога, где бы оно ни было?! Прочитать хвалу Солнце-богу и попросить у него за своих соплеменников, за весь свой род, за будущих детей, когда в том будет надобность?!

Мать горько всхлипнула и утопила лицо в тряпках, в которые была закутана девочка.

– Скажи мне! – потребовал отец. – Разве они смогут прочитать те слова, которые ведомы только нам – жрецам! И не ведомы остальным! Они схватили мечи и бросились на проклятых франков! Они сделали то, что мог сделать любой ратник! И вот их нет! Но Клаврат был сам хозяин себе! А Ярило?! Он должен был послушать меня! Но теперь нет ничего, что я когда-то подарил ему, как мне подарил мой отец! Великих знаний! Все ушло с ним! Навсегда…

Пока он говорил, крепыш-слуга утвердительно качал головой – теперь он точно знал, что хозяин прав! Прав всегда… Юноша в седле, поджав губы, упрямо молчал.

Отец сокрушенно покачал головой:

– Думаешь, мое сердце не разрывается от того, что я потерял брата и старшего сына? Или у твой матери?! Она потеряла первенца и теперь страдает сильнее всех остальных!.. Запомни, сын. Если останется племя, оно выберет себе нового князя, но если у народа не останется жреца, духовного водителя, кто соединит племя с богами? Кто укажет племени путь? Никто… Мы – жрецы всемогущего Солнца. Так было и так будет. Любим – кроха. – Он кивнул на мальчишку в повозке. – Вся моя надежда на тебя. Ты должен слушаться меня… Слышишь, Ягайло?

– Да, – хмуро кивнул тот.

– Вот и хорошо, – вновь кивнул отец. – И да пребудут с нами наши боги! Если боги будут милостивы, может быть, мы однажды вернемся в родной дом… Что скажешь, Скиф? – спросил он у верного слуги.

Возница насупился. Слуга плохо верил в добрый исход. И даже если им суждено вернуться в родной дом, то не на пепелище ли придут они?

– Но ты так и не сказал, куда мы держим путь? – спросил Ягайло.

– Я никогда не думал о бегстве. Даже не мог предположить такого! Но свет велик, сын, и мы найдем себе место. Я думал отправиться в Аркону, но, боюсь, рано или поздно они тоже примут удар врага. Злые датчане, терпевшие от них в прошлом, желают руянам смерти! Мы пойдем дальше. Мы отправимся на самый край нашего мира – в Гардарику! Так эту страну зовут жители Варяжского моря! Мы уйдем в Страну городов!..

Мать посмотрела на мужа. Взглянул на хозяина и слуга Скиф. Дождь стал сильнее. Он бил и бил по капюшонам наездников и возницы, по крытой дубленой шкурой повозке.

– Но ведь она очень далеко? – вымолвил Ягайло.

Кажется он выразил общее мнение.

– Да, она далеко! – продолжал вооруженный мечом жрец. – Но там мы будем в безопасности. Туда не дойдет враг всех славян – злой и вероломный Карл!

Решившие стать изгоями, лютичи оказались правы. Им будет не по плечу совладать с Карлом Великим. Ведь он и впрямь был великим королем – он видел дальше других, и от его поступи содрогалась земля! Так куда было тягаться с могущественным германским императором разрозненным племенам славян, где каждый князь думал, что он и есть пуп земли! Тем более с императором, сумевшим объединить племена германцев одной верой!

Саксы и лютичи станут только очередным препятствием на пути великого короля. Каждый новый шаг будет вести Карла к заветной цели. А цель у него была одна – завладеть миром! Построить под своим началом величайшую христианскую империю.

Риму эта идея понравится, и еще как! В 800 году папа римский оденет на голову Карла императорскую корону! До этого такую корону носили только императоры Византии. С тех самых пор Карл Великий станет законным хозяином всего запада! Еще прежде он возмечтал взять в жены византийскую царицу Ирину и позже объединить два христианских мира в один! Разумеется, подогреваемый папским престолом, Карл желал смешать оба мира в один и переплавить его на католический лад! Но Византия отказала ему в этом удовольствии, ограничившись обручением дочери Карла с наследником греческого престола – Константином.

Это лишний раз убедило Карла, что нужно действовать силой.

Наивные бодричи до последнего будут думать, что Карл их друг! Но у великих владык друзей не бывает! В лучшем случае – покорные слуги. А в худшем – рабы.

Карл был великим владыкой – и все славянские племена он уже видел своими рабами. После лютичей придет очередь союзников Карла – полабских сербов. Но они не захотят стать рабами Карла Великого. В 806 году в войне с франками геройски погибнет сербский князь Милодух. И вновь бодричи, ничего не зная о своей будущей судьбе, поддержат Карла!

А затем наступит очередь и самих бодричей…

Когда датчане и их союзники нападут на бодричей, ослабленных войной, Карл не поможет своим вчерашним союзникам. Франки будут стоять по границам земли бодричей и смотреть, как те погибают.

Земля славян впереди уже будет объята пожарищем, и ветер, как покажется многим франкам, станет доносить до границы крики тысяч погибающих людей.

И тогда сын короля, молодой принц Карл по прозвищу Юный, воскликнет:

– Отец! Разве мы не придем на помощь нашим союзникам? Бодричи всегда помогали нам! Сражались с нами плечом к плечу! Ведь они погибнут?!

Но Карл Великий, сидя в седле боевого коня и глядя на восток, только усмехнется:

– Ты пока еще юн, мой сын, и полон светлых надежд. Но для государя это недопустимая роскошь. Помни, все в мире решает только одно: равновесие сил! Пусть обессилят наши враги – датчане! Бодричи сделают свое дело: они храбры и сильны, мне ли не знать! Но им тоже пора набросить петлю на шею! Они должны покориться или уйти в небытие!..

Хитрый и расчетливый Карл Великий решит: пусть датчане сделают кровавое дело за него – все равно его делать! – а он пройдется по опустошенным землям своих недавних друзей, чтобы на них властвовать безраздельно.

Все это случится в ближайшие два десятка лет.

А пока что многие лютичи и другие славяне, не пожелавшие попасть в рабство, но в первую очередь – изменить вере предков, шли на восток. Они были правы – Карлу туда было не дойти! Чересчур далеко! И потом, облик мира менялся – и не только по прихоти Карла Великого!

Будет еще и другая веская причина!

Карл сделает попытку углубиться в земли славян, огнем и мечом покорить их и окрестить, но его поход прервет важнейшее для всей Европы событие. Скандинавские племена – датчане, шведы и норвежцы, – именовавшие себя викингами, численностью перерастут свои территории. Их уже давно было много, и они то и дело нападали на материк. Молодые викинги, которым не хватало место на своей земле, объединялись в бешеные ватаги, садились в драккары и плыли куда глаза глядят! Ненасытные и жестокие, они презирали смерть и готовы были в любую минуту умереть с мечом в руках. Это было величайшим благом для викинга! И меньше всего они ценили жизнь других. Викинги не ведали жалости ни к женщинам, ни к детям. Они не искали ничьей дружбы, им не нужно было покорять, дабы властвовать! Они просто вырезали всех, кто попадался им на пути. Даже король франков Карл не был так жесток – за викингами оставались только пепелища!..

Первым, что увидят на своем пути эти самые викинги, или норманны – северные люди, лютые дикари, окажется Англия, и, что чудеснее всего для них, – теплая и благословенная земля франков, которая уже скоро будет зваться Францией! Викинги будут проникать по ее рекам и однажды возьмут в осаду сам Париж – к тому времени небольшую крепость на острове Сите в середине Сены. Викинги будут безжалостно грабить и уничтожать население, они станут для Франции еще худшей чумой, чем был Карл Великий для саксов или славян. Именно эти нашествия, которые только еще начинались и которые будут продолжаться два столетия, и положат конец завоеваниям Карла Великого на востоке и заставят его обратить внимание на свои исконные земли. Это случится уже очень скоро!..

А пока что повозка с семьей жреца лютичей Ярило Гана двигалась на восток. Лютичи шли туда, куда и викинги редко совали нос! Потому что там им спуска не давали! Те земли надежно охранялись дружинами своих князей. Но главное, лютичи уходили в земли тех славян, которые молились тем же богам.

Они уходили к своим восточным братьям – в Гардарику, Страну городов!

– Я уверен, – говорил своим родным жрец Ярило Ган, – братья-славяне встретят нас радушно! Мы найдем среди них и хлеб, и кров! Все так и будет – я верю в это!

В 1050 году по дорогам Восточной Европы ехал богатый кортеж. Венгрия и Чехия, Польша и Германия были на его пути! Два десятка надежных крытых повозок сопровождал великолепный эскорт. Тяжело взлетали и грузно прыгали на камнях массивные средневековые кареты, заставляя трястись своих пассажиров и вздрагивать поклажу. Скрипели деревянные колеса, но держали бесценный груз! Три сотни воинов, в кольчугах и шеломах, с копьями и щитами, охраняли караван. Спас византийского канона был вышит на знамени, которое с достоинством вез статный воин в кольчуге. У другого знаменосца на стяге Георгий Победоносец убивал копьем дракона. Но были тут не только русские витязи, но и франкские рыцари. На бирюзовом фоне их знамени красовались три золотые лилии: герб новой королевской династии – Капетингов! Из окон нескольких карет в центре кортежа то и дело выглядывали милые женские лица. По большей части юные! Ясноглазые, русоволосые пассажирки в ярких рубахах и венцах за парчовыми шторами следовали в этих каретах! Девицы смеялись, указывали пальчиками в перстеньках на пейзажи и новые для глаза городки, проплывавшие мимо, кокетничали с отважными воинами. А воины были и рады! За таких красавиц и жизнь отдать не страшно! Первой из юных пассажирок была дочь киевского князя Ярослава Мудрого – Анна Ярославна. Самая юная и самая смышленая. Бывает и такое! Его любимица! Восемнадцатилетнюю девушку везли на Сену, в Иль-де-Франс[10]. Но вначале они заедут в Реймс! Именно там Анну ждет ее жених. Там, в Реймсе, уже скоро она должна была стать законной супругой Генриха Первого Капетинга, а значит, и королевой Франции!

Пару месяцев назад из далекого города Парижа в град Киев прибыло посольство от короля Генриха Первого. Его возглавляли шалонский епископ Роже и богослов Готье Савьер. Они везли с собой дорогие подарки! Самые дорогие, какие только мог позволить себе король Франции. И едва посольство подъехало к стольному граду Киеву, как дыхание перехватило у гостей русской земли…

Но отчего же случилось так? Почему у Европы задрожали колени, когда она увидела перед собой Русь?..

В те далекие времена, когда средневековые итальянские аристократы жили в каменных башнях и погибали на улочках Рима в бешеных стычках друг с другом, когда по узким улочкам Парижа, похожего на большую деревню, текли нечистоты, и несчастным горожанам приходилось уворачиваться от помоев, которые выливали им на головы из окон, когда Германия и Англия были такими же захудалыми и дикими странами, как и Франция, а скандинавские страны просто походили на вольеры с дикими животными, пожирающими друг друга, иной уклад жизни процветал на Руси.

Киевской Руси Ярослава Мудрого!

Праправнук Рюрика, сын «святого Владимира», крестившего Русь, Ярослав Мудрый сумел создать целую славянскую империю, простиравшуюся от Балтийского моря до морей Черного и Азовского. На севере оплотом его империи был Новгород, на западе – Смоленск, южнее – Чернигов и Полоцк, на Азове – Тмутаракань. Киев, столица князей Рюриковичей, великой твердыней возвышался над другими русскими городами. И оттого его почтительно звали «отцом городов русских».

Ко времени Ярослава в столице звонили колокола четырехсот церквей! А ведь менее полувека назад Русь официально приняла православие. Еще с Владимира осталась строгая Десятинная церковь, поставленная на месте убиения первых мучеников на Руси за христианскую веру – Феодора Варяга и его сына Иоанна. И уже была возведена киевская Святая София – собор-копия Святой Софии Царьграда. Она выросла во имя Господа после спасения Руси от печенегов. И всех гостей Киева встречали исполинские Золотые ворота и храм над ними! И все это сверкало позолотой, слепило глаза и наполняло благоговением сердце!

Запад такой красоты не знал! И, если честно, не узнает еще долго!..

Киев открыл перед гостями ворота…

Если быть честными, стоит сказать, что пару лет назад король Генрих Первый Французский уже засылал сватов на Русь к Анне Ярославне, но получил отказ. То ли даров, а значит, и уважения оказалось мало, то ли другие планы на дочь были в ту пору у великого князя…

У Ярослава Мудрого было шесть сыновей и три дочери. Их матерью стала Ингигерда – дочь первого христианского короля Швеции Олафа Шетконунга. На Руси она взяла имя Ирины, а крестилась как Анна. Ингигерда шла вместе с мужем той кровавой военной дорогой от новгородского княжения до киевского и всегда была ему опорой. И теперь они вместе торжествовали победу и праздновали триумф своей большой семьи! Для каждого из детей удачливый европейский правитель Ярослав Мудрый и его жена Ингигерда, принимавшая активное участие в судьбе государства, готовили великую судьбу. Сыновья стали княжить в крупнейших городах Киевской Руси. А дочери?.. Старшую Анастасию Ярослав Мудрый собирался выдать замуж за принца Венгрии Андраша Белого, который изгнанником жил при киевском дворе, а среднюю Елизавету Ярослав решил отдать за отважного норвежского принца Харальда Сигурдарсона. Викинг ждал этого союза много лет и во имя возлюбленной совершал отважные подвиги в Средиземноморье! Сотни раз он рисковал жизнью ради княжны, сотни кораблей ограбил и потопил Харальд, чтобы накопить приданое и понравиться великому тестю! А сколько он написал стихов для дамы своего сердца, ведь Харальд был еще и талантливым поэтом!

Между сражениями, зализывая раны, он писал:

Настоящим Орфеем дикого и свирепого средневековья был конунг Харальд! Он пересылал с нарочными свои произведения на Русь, и три сестры в стольном граде Киеве с жадностью читали его поэмы.

– Вот, послушайте, послушайте! – восклицала старшая Анастасия. – Вот, вот!..

И она декламировала дальше:

Средняя Екатерина заливалась краской – ведь эти строки посвящались ей! И самая большая книгочейка в киевском княжеском доме, любимица Ярослава Мудрого – младшенькая дочка Анна, читала взахлеб уже следующий листок:

Как же Анна, тогда еще двенадцатилетняя девчонка, завидовала сестре! Уже скоро Гарольд вернется с приданым из своего затянувшегося грабительского похода. Сердце Елизаветы Ярославны будет завоевано им безраздельно. Гарольд отпразднует свадьбу и увезет киевлянку в далекую Швецию. К тому времени Анастасия уже была женой Андраша Венгерского.

И бывает же такое: обе дочери Ярослава вышли замуж по любви! Оставалась младшенькая, Анна. Какое место в жизни ожидало ее? Где и с кем? А может быть, первый раз киевляне отказали франкам потому, что Ярослав Мудрый не хотел отдавать любимую дочь за того, кого не знал лично? За короля, чьи земли были так далеко, что и за пару месяцев не доберешься! Да еще этот король был куда старше невесты! Сам в отцы ей годился!

И гадать нечего, все было именно так! Шестнадцатилетняя Анна упала в ноги к отцу и зарыдала:

– Не хочу я, батюшка, за старика замуж! – Она-то видела, какие красавцы, молодые принцы, достались старшим сестрам, обзавидовалась! – Да еще на край света! – Она ревела, крепко обняв ноги отца. – Лучше утопите меня в Днепре, батюшка, чем старику в руки отдавать! Лучше заприте в тереме, на хлеб-воду посадите, только от себя не отпускайте!

– Да какой же он старик? – запротестовал Ярослав Мудрый, пытаясь поднять дочь с колен. Хотел он ей сказать, что у царей и королей, а пуще императоров возраста нет. Главное, чтобы крепко на троне сидел и сила мужская была – наследников плодить. Если все так, то и молодец! Да только поди объясни это юной дочери, романтическому сердечку! – Люди говорят, всего-то ему сорок лет, – миролюбиво добавил Ярослав, наивно полагая, что тем успокоит умную дочку. – Ну, может, сорок один… Не более!

– Не пойду за старика, – сжав зубы, процедила юная Анна. – Утопите лучше! А вы не решитесь, сама утоплюсь! Богом клянусь – утоплюсь! Днепр большой – и не сыщите!

И батюшка сдался. Легко сдался! Да и не хотел он отпускать от себя любимую умницу свою, свет очей его, которая, как и он, проводила многие часы в одной из лучших библиотек мира! В киевской библиотеке! Диву давался Ярослав, когда видел ее за раскрытыми фолиантами в золотых переплетах! Ведь еще и оттого слыл Ярослав Мудрым, что сам был книжником и однажды повелел скупать книги со всего мира и везти их в стольный град Киев! Ни в чем не хотел отставать от города-светоча Константинополя и от его мудрых и гордых императоров!

Но вот прошли два года, и Анне исполнилось уже восемнадцать. Еще пару лет в девках – и старухой станет! Никто уже не возьмет! А короли и принцы на дорогах, оказывается, не валяются. И даже в очереди по дороге к Киеву не стоят. Может быть, чухонский королевич за счастье посчитал добиться ее руки, да кому он нужен? Или азиат какой, принц, и возжелал бы пресветлую княжну, да великий князь за азиата-басурманина не отдаст! А за своих витязей выдавать – какой прок? Да и кто достоин великой княжны? Никто! Сестры разъехались, уже и детей родили. Два брата – Изяслав и Всеволод – тоже в других землях счастье нашли. Первый на польской царевне женился, второй – на византийской! Сын Всеволода теперь, коли родится, Мономахом станет! Неужто в Киеве Анне, золотоволосому цветку, зачахнуть? Вот всем скопом и уговорили юную княжну выйти замуж за далекого франка!

Тем более, что в этот раз и подарки были дорогие! Под строгим взглядом шалонского епископа Роже прислуга франков раскладывала у трона киевского князя дары: боевые мечи и кинжалы, драгоценные серебряные чаши и украшения.

– Думай, девочка моя, думай, – тихонько приговаривал Ярослав Мудрый дочери, сидевшей от него по левую руку. – Видишь, как Генрих-то расстарался в этот раз! – а подарки все несли и несли, у ног великого князя все укладывали горками. – Небось в этот раз с себя последнее снял… Что скажешь, дочка?

– Он за это время еще на два года старше стал, – вздохнула девица.

– Ну так и ты не помолодела…

– Сейчас возьму и расплачусь от горя, – вздохнула Анна.

«Соглашайся! Соглашайся, царевна! – из-за кресла хором тянули придворные мамки и няньки. – Свет наш ясный! – им уже сказали, что говорить, на что упирать, чем пугать. – От этого короля откажешься, следующий жених уж точно из степи пожалует! Косоглазый! В юрте будешь жить! Кисло молоко пить! Коней есть будешь! Так и заржать недолго!»

А с подарками привезли и портрет Генриха. На холсте король выглядел очень даже лепо: солидно, волосом он был черен, не сед, лицом вполне пригож, в доспехе и плаще, подбитом горностаем.

– Это точно он, Генрих, жених мой? – спросила Анна у епископа. – Ваше преосвященство?

– Он самый, ваше высочество! – гордо воскликнул священник в черной сутане.

– А когда писали этот портрет? – вновь спросила любопытная киевлянка. – Год или десять лет назад? – Тень сомнения легла на свежее лицо княжны, пылавшее от смятения и переполнявших ее чувств. В синих, припухших от слез глазах таился вопрос. – А то, может быть, этому портрету уже лет двадцать?..

– Тридцать, – бросила ее мать Ингигерда, стоявшая у окна и нервно колотившая пальцами в перстнях по деревянному вощеному подоконнику. – Ну, Аннушка!..

– А вы, матушка, не смейтесь, – очень серьезно молвила дева. – Тут не по грибы-ягоды зовут, а замуж! – И тотчас переключилась на епископа: – Так когда писали портрет?

– Да перед самым нашим отъездом и писали, – заверил девицу епископ Роже. – Все ради вас, ваше высочество! Наш король Генрих полюбил вас по одним только описаниям! Слава Господу, чувство его искреннее! Благороднее нашего короля трудно найти на свете рыцаря!

– А отчего же в своем краю он себе невесту не нашел? Или он какой-то не такой?

– Всем он такой, – миролюбиво увещевал епископ.

– Так отчего же? – противилась Анна. – Вдруг у него по шесть пальцев на ногах?

Епископ не знал, как ему и быть!

– Еким-привереда остался без обеда, – глядя на княжеский двор, где конюхи ловили строптивого жеребца, процедила великая княгиня.

– Да-да, – кивнула юная княжна. – Лицом пригож, а как снимет сапоги… Откуда мне знать?

– В наших королевствах, ваше высочество, – терпеливо объяснял епископ Роже, – его величеству найти невесту трудно, потому что все ему так или иначе родственницы…

– Как так, ваше преосвященство?

– А вот так, ваше высочество. Ведь у нас в Европе все троюродные братья и сестры давно переженились. А то и кузены! – Епископ был как на иголках: судьба его королевства решалась, счастье короля висело на волоске. – А сие богопротивно! Церковь не рекомендует, даже расторгает порой такие-то браки!

– А-а, тогда ясно, – немного успокоилась Анна. – Жаль, король сам к нам не приехал, да, матушка? – обернулась она. – Андраш, венгерский принц, у нас гостил, и Харальд тоже…

Великая княгиня еще крепче сжала зубы.

– У нашего короля много дел! – попытался защитить своего государя епископ Роже. – Война, ваше высочество!

– Так у всех война…

Епископ даже руки сложил на груди:

– Скажу как перед Богом: мой король будет любить вас больше жизни! Он прослышал о вашей красоте и теперь думать ни о какой другой невесте не может!

– Вот и ты думай, дитятко, – ласково обернулась к ним мать невесты и дочь викинга Ингигерда, – не упусти возможность… Увянешь ведь в Киеве с таким-то норовом…

А что матери было жаловаться на норов дочери? Все детки в отца и в нее пошли! Трудно было найти на свете более расчетливых, властолюбивых и мудрых государей! Кремень была пара! И младшая дочь, все взвесив своим хоть и юным, но женским, к тому же княжеским умом, решила, как ей быть.

Пришла к родителям и, смиренно опустив очи, перед портретом Генриха сказала:

– Я согласна, батюшка. Сделаю по-вашему, маменька. Не верю я портрету, – она подняла глаза на холст, доставленный с другого края земли, – но что поделаешь? Видать, судьба моя такая: ехать в тридевятое царство! – Анна уже с интересом разглядывала портрет. – За старика замуж выходить. Что ж, коли Господь хочет, то и старика полюблю, и детей ему рожу! – Алые губки ее дрогнули, и она неожиданно всхлипнула носиком. – Сколько попросит!..

– Вот и ладненько, – положив все еще богатырскую руку да еще пуще тяжелую от перстней на ручку дочери, кивнул Ярослав Мудрый, правда, у него от жалости к дочери сердце сжалось и тоже слеза навернулась! Большая княжеская слеза! Ярослав даже переглянулся с женой, но властный взгляд северянки был тверд, как сталь. – Будь по-твоему, Аннушка…

– Мудрое решение, – кивнула мать. – Вся в отца пошла!

– Отдаю дочь за вашего короля! – тотчас же объявил послам великодержавный Ярослав.

Наконец, он в первую очередь великий князь, а потом уже отец. И должен думать о выгодах своего престола, о большой политике и международном положении, о том, что нечего красавице дочери за отцовский кушак держаться: княжна, как и любая баба, жить должна с мужем и детей рожать. А у такой дочери, как его Аннушка, каждый ребенок на вес золота будет! Великая княжна королей и королев для всей Европы должна нести!.. И ведь прав был Ярослав Мудрый, еще как прав! Через дочь его Анну кровь его русско-варяжская разольется по жилам почти всех европейских королей и будет течь тысячу лет!

Итак, великий князь и его дочь Анна дали согласие. Епископ Роже ликовал: посольство увенчалось успехом! Виват! А как Господь-то обрадуется! У его короля будет молодая красавица-жена, с которой у них ни капли общей крови!

И начались сборы в далекую страну. Сборы и слезы. Но радости все-таки было больше. Тут, в Киеве, все изведано, все дорожки пройдены. А там, в стране франков, именуемой Францией, все ново будет, все интересно! Хоть и со стариком мужем…

– Мне, батюшка, их франкский язык неприятен, – говорила Анна любящему отцу. – Я, конечно, его выучу, а вдруг свой в далеких краях позабуду?

– Да как же ты его забудешь, доченька, ты ведь с собой подруг да прислугу заберешь, сколько пожелаешь!

– Я книги возьму, батюшка! Много книг! – предупредила она. – Без книг никуда не поеду! – она даже топнула ножкой. – Больной скажусь – пусть забирают подарки!

– Бери книг столько, сколько тебе надобно, дочка, – говорил Ярослав Мудрый. – Неужто мне для тебя чего-нибудь жалко? – и он прижал ее к себе: – Глупенькая, дитятко…

И пока слуги набивали сундуки и тюки киевским добром, пока отбирали лучших воинов для сопровождения княжны в дальние страны, Анна устремилась в отцовскую библиотеку, где знала уже многое, но далеко не все! На это все ей и десяти жизней бы не хватило! Но она была такая любознательная, и столько в ней уже трепетало взрослой силы! Арочные своды и дубовые полки, уставленные книгами, и сундуки с теми же книгами открылись ей. Поблескивали золотые да серебряные оклады…

«С чего бы начать? – подумала княжна. – С Евангелия, конечно!»

Княжеская библиотека тонула во мраке. Поздняя ночь была!

Открылась кованая дверь, и затрепетало пламя свечей на сквозняке! В библиотеку вошел великий князь…

– Что, батюшка, жалеете, что разрешили мне черпать из вашей житницы?

Глядя, как дочь выбирает книги, Ярослав улыбнулся.

– Нет, милая, не жалею, – с любовью ответил он.

– О чем тогда думаете? – обернулась она к нему.

– А ты права, – кивнул он, – думаю… – Он окинул взглядом гору богослужебных книг, отобранных княжной. – Ты, доченька, не только Священное Писание да наставления святых людей возьми с собой…

– А что еще взять?

– Возьми с собой в далекие края древние руны. Их здесь много! – он сел на скамью. – Я эти книги полжизни собирал, Аннушка. Но когда я упокоюсь, знаю, монахи найдут их и сожгут. Епископы и монахи ничего старого ни видеть, ни слышать не хотят. Пока они меня боятся. Митрополит Феопемп интересовался, что это за тайные письмена храню я? А дьякон Пимен, который от него не отходит, уже корил меня, что бесовские книги на бесовском языке держу вместе со святыми книгами! Да откуда знать Пимену, что это за книги? О том, что наши предки чертами и резами писали, он и слышать не хочет! А в тех книгах часть души нашего русского народа осталась. Как я могу от своих дедов отречься? Позором бы я себя покрыл, коли бы так сделал!

Ярослав Мудрый знал, о чем толковал любимой дочери! Середина одиннадцатого века! Это было время, когда жители Скандинавии, Балтии и Восточной Европы только-только свыкались с новой религией – христианством. Как мы уже сказали, отец Ингигерды, матери Анны, был первым христианским конунгом Швеции, а до него все поколениями поклонялись Одину! Отец Ярослава Мудрого – Владимир – стал первым христианским государем Руси. И то ведь, много религий пересмотрел, прежде чем принять именно православие. Все думал, решал, какую такую веру выбрать ему, которая бы объединила и сплотила Русь? Мусульманство отверг, сказал: русскому человеку без вина тяжко будет! Католиков отверг, потому что не любил их за чрезмерные политические аппетиты и агрессивность. С Византией много было стычек у русов – и беспощадных стычек! – но уж больно красив был обряд византийский! И многие дружинники, служившие в Константинополе, возвращались на родину не только с тяжелой мошной, набитой золотом, но и приобщенными к православной вере. Да и княгиня Ольга, жена князя Игоря, прабабка Ярослава Мудрого, хоть и тайно, говорят, но приняла православие. Снизошла на нее благодать! Это Святослав, сын ее, дед Ярослава, был жесточайшим гонителем христианства: никого не жалел! Священников особенно. Черепа дробил, на копья поднимал… Чистый зверь!

И потом, видел Владимир, какая сила и мощь у константинопольского императора! Никогда бы императоры не получили такого могущества, поклоняйся они разноплеменным идолам! Язычество только разъединяло племена! У каждого свой идол. Хочешь создать величайшую державу: найди общий для всех духовный корень! То, что не только интересы сплотит, но и сердца, и души! Вот тогда и силен станешь, и непобедим!

Жестокий тиран и вдохновенный женолюб Владимир Рюрикович был очень умным и дальновидным политиком! Всем на зависть!

Ярослав унаследовал практицизм отца. Новый великий князь, полжизни воевавший с родней, был и впрямь мудр. В отличие от отца он был еще и книжником! Ярослав приветствовал настоящее, верил в будущее, но и понимал прошлое своего народа. Ведь по всей земле русской еще жили жрецы Сварога и Перуна, Ярилы и Велеса, они только ушли в тень, чтобы не попасть в жестокую опалу, не подвергнуться пыткам и огню. Только в городах христианская церковь восторжествовала в полной силе, а по селениям Руси, по всем ее бескрайним просторам волхвовали как прежде! И не думали жить иначе! И все так же, как и сотни лет назад, жрецы Сварога и Велеса приносили жертвы у алтарей своих богов и взывали к ним!

Да, одной ногой Русь шагнула в будущее, но другой все еще крепко стояла в прошлом…

– Ты вот что запомни, милая, – сказал Ярослав дочери, – король Генрих и франки твои… да-да, – серьезно кивнул он, – они скоро твоими станут! – так вот, для них что азбука Кирилла, что глаголица, что черты и резы – все едино. Они только латиницу знают! У тебя наши руны никто не тронет. Со временем ты сама решишь, как быть со своей библиотекой. Забирай все, что пожелаешь, дочка…

Ярослав вдруг нахмурился.

– О чем призадумались, батюшка?

– Есть среди этих книг особая книга, доченька, – великий князь кивнул. – Ее «Книгой судьбы» народа нашего зовут. Не на пергаменте она, а на досках высечена. – Ярослав Мудрый подвел ее к сундуку и открыл крышку. – Вот она…

– Эти дощечки?

– Именно.

Сотня исписанных досок лежала тут! А то и поболее…

– Они нашему роду от волхвов достались. И кто черты и резы читать умеет, тот прочтет, что книга эта о предках всех русов глаголет. О том, как ветра времени носили их по земле! Я тебе прежде не говорил о ней, но так ты мала была. А теперь скажу так: забирай ее в страну франков.

– А не жалко, батюшка?

– Жалко. Но после моей смерти Пимен, коли меня переживет, ее первую в костер и бросит! Или кто из его учеников-ревнителей…

– Отчего же?

Ярослав мудрый улыбнулся:

– Оттого. Уж больно громкие имена старых богов в тех письменах!

– А что за имена? Покажи! – попросила Анна.

Ярослав Мудрый пригляделся к дощечкам и взял одну из них:

– А вот, милая, сама посмотри, – и протянул ее дочери.

Анна осторожно взяла дощечку с древним алфавитом. Большие и шершавые. Старые-ее! Странные…

– Головы зверьков с краю, батюшка, зачем?

– Думаю, они годы или месяцы отмечают. Так прежде было. Кто теперь скажет?

– И ведь поди разбери, какие куда, – молвила Анна. – А все-таки необычные буквы, батюшка, если с кириллицей сравнивать: все под строчкой написаны…

– Это они теперь необычные, а прежде обычными были, только очень давно! – Ярослав Мудрый требовательно взглянул на дочь: – Тебя ведь втайне от Пимена учили рунам, я знаю, вот и прочти…

Анна не сразу сумела разобрать слова, но вскоре поняла, что к чему. Ее учили этому языку! Не митрополит Феопемп, не Пимен, не другие учителя церкви. Учили дед Любомир, кудесник, и бабка Варга, повитунья. Которые еще отца ее Ярослава учили уму-разуму. По-своему, конечно. И деда ее, Владимира, хорошо знали… И помогали ему!

И то правда: церковные пастыри пришли на Русь – новую веру насаждать, истуканов жечь, дьявола изгонять! Спасение души проповедовать! Но разве знали они медицину? Знали, как заговорить ту или иную хворь? А как принять роды? Увы! Докторов-то новых не было! И не будет еще столетия! А свои жили рядом и помогали: и травами, и наговорами, и опытом великим. И оттого держались своих старых кудесников и повитух князья. И бегали меж ними детки, и ходили к ним за советом, и учились у них таким премудростям, которым в церквах тебя не научат.

Вот и Анна Ярославна знала таких мудрецов из народа и умельцев и многому у них научилась.

Юная княжна приложила к строке палец и прочитала:

– «Все сотворенное можно познать, если понять тайну Триглава: богов Сварога, Перуна и Святовита…» Так, батюшка?

– Почти, – кивнул он. – Читай дальше, Аннушка…

– «Хвала Триглаву», – прочитала Анна на первой дощечке самое начало «Книги судьбы». И стала читать дальше:

Что-то дивное рождалось от этих слов в самой глубине ее сердца! И хотелось читать дальше. Но для начала стоило потрудиться, чтобы разобрать эти хитрые буквы. Но у нее получилось, еще как получалось!

И она читала дальше:

– Красиво, батюшка!

– Еще как красиво, Аннушка, жаль будет, если эти доски сгорят! А ведь они их точно спалят, ведь сколько тут одних только имен прежних богов перечислено!

– Так я прочитаю дальше? – Она взяла следующую дощечку.

– Читай, Аннушка, – кивнул любящий отец.

– «Сварог, Перун и Святовит – эти три бога охватывают небо, – прочитала она. – А в небе том Белобог сражается с Чернобогом… А за ними стоят Велес, Хорс и Стрибог. А затем – Вышень, Леля и Летеница. Затем Радогощ, Крышень и Коляда, за ними – Удрзец, Сивый Яр и Дажьбог. А там Белояр, Ладо, а также Купала…» – Она посмотрела на отца.

– Он самый, только теперь он Иваном Купалой зовется… Читай, милая, у тебя хорошо выходит…

Палец девушка вновь заскользил по строке.

– «…а дальше и Сенич, и Житнич, и Венич, и Зернич, Овсенич и Просич, и Студич, и Ледич, и Лютич. За ними вслед Птичич, Зверинич, и Милич, и Дождич, и Плодич, и Ягодинич, и Пчелич, Ирестич и Кленич, Озернич и Ветрич, Соломич и Грибич, и Лович, Бесидич и Снежич, и Странич, и Свендич, и Радич, Свиетич, Корович и Красич, и Травич, и Стеблич…» Но как же их много, батюшка! Запутаешься, к кому обращаться!

– А наши предки не путали. Они еще и говорили с каждым из них!

Анна взяла новую дощечку.

– И ведь никак не кончатся! «За ними и Родич, Масленич и Живич, и Ведич, – на одном дыхании читала девушка, – и Листвич, и Цветич, и Водич, и Звездич, и Громич, и Семич, и Липич, и Рыбич, Березич, Зеленич, – она едва перевела дух, – и Горич, и Страдич, и Спасич, и Мыслич, и Гостич, и Ратич, и Стринич, и Родич! И с ними Семаргл-Огнебог: он чистый и яростный, быстро рожденный!» Да, батюшка, нелегко ведунам нашим было! Со всеми-то разговаривать! Но зачем их так много?!

– А ты по их именам должна рассудить, зачем! Для всякого случая свой бог, милая, – рассмеялся Ярослав Мудрый. – Для чего Дождич?

– Чтобы дождь шел и земля плодоносила? – ответила вопросом умная девушка.

– Правильно, – кивнул великий князь. – А Ратич зачем?

– Чтобы в бою победить?

– Именно! А Мыслич, чтобы думать искуснее можно было! Я так мыслю, – рассмеялся Ярослав Мудрый. – А иначе зачем ему такое имя? – Он вдруг стал очень серьезным. – А теперь представь, попадут эти дощечки к нашим монахам. Что будет?

– А что будет?

– За сердце они схватятся, вот что будет! Монахи наших Птичичей и Ратичей, Дождичей и Листвичей пуще смерти боятся и ненавидят! Для них все, что прежде было, от дьявола. А ведь это не так. Да поди докажи! А станешь заступаться, еще в чародействе каком обвинят.

Анна Ярославна взяла еще одну дощечку.

– Должна же я понять, к чему такое перечисление, а то не усну! «И все те боги подчиняются Триглаву, – прочитала она продолжение. – К ним ты придешь, и служитель ворота откроет, и пустит сюда – в прекрасный сей Ирий…» А что такое Ирий, батюшка?

– А это наш славянский рай, дочка. Так, я помню, говорили волхвы. Из Ирия аисты выносят души младенцев и несут их к чреву рожающих матерей…

– Понятно, – кивнула Анна. – «Течет Ра-река там, та, что разделяет небесную Сваргу и Явь…» А что такое Сварга?

– А Сварга то же, что Ирий, это мир небесный, а Явь – наш мир…

– Ну, это понятно, – вновь кивнула Анна.

– А Ра-река разделяет два этих мира.

– «И Числобог наши дни здесь считает. Он творит свои числа богам, быть дню Сварожьему, быть ли ночи. И дни отсекает у смертных, но сам он в едином дне божьем, где нету времен…» Как интересно-оо! – со вздохом протянула княжна.

– Хорошо, Пимен нас не слышит, – вздохнул Ярослав Мудрый, – а то решил бы, что я спятил на старости лет, или что мной дьявол овладел! За святой водой послал бы – отпаивать! – он погладил самую любимую дочку по голове: – Забирай, дочка, эти дощечки, вези их во Франкию. Будет у тебя своя библиотека, королевская, там и сохранятся наши чудеса…

Бывают молодые люди – любимчики судьбы! Ни в чем она им не отказывает, всего они получают сполна! Чести, славы и всех радостей жизни. Именно таким и был Павел Александрович Строганов. Род Строгановых вышел из простого сословия и поднялся при Иване Грозном до облаков. Они владели великими землями в Перми и на Урале со всеми его богатствами. Воистину царский размах был у этой семьи! Это они инициировали и финансировали поход Ермака в Сибирь. Позже Строгановы получили дворянство и стали любимчиками государей. К восемнадцатому веку это уже были изысканные аристократы и придворные, породнившиеся с лучшими фамилиями России, причем не только сказочно богатые, но и не потерявшие крепкую купеческую хватку.

Граф Александр Сергеевич Строганов, по матери из Нарышкиных, был членом Государственного совета, сенатором, действительным тайным советником первого класса, а также президентом Императорской академии художеств. Выше прыгнуть уже сложно! Выше только в Российской империи – канцлер! Вот на дочери канцлера Воронцова он и женился. Но не сложилось, и вроде как по политическим мотивам. Воронцовы, якобы, поддерживали несчастного Петра Третьего, а Строгановы – Екатерину. Второй женой графа стала княгиня Екатерина Петровна Трубецкая. У них в 1772 году и родился сын – Павел. Стоит сказать, что Трубецкие происходили от Гедиминовичей, великих князей Польско-Литовского княжества. Молодому человеку досталось и благородство крови, и баснословное состояние. И, как окажется позже, несгибаемый бунтарский дух. Да и родился Павел Строганов в одном из самых революционных городов мира – в Париже! Его родитель в ту пору исполнял там ответственные царские поручения. Там же, в Париже, отец нашел ему отменного учителя – Шарля-Жильбера Ромма, интеллектуала, ученого, будущего политика-революционера, брата известного математика… Позже станет известно, чему учил юного графа месье Ромм вне классных занятий. К величайшему ужасу всего высшего петербургского общества юноша вырастит революционером!

Стоит добавить, что крестным отцом мальчика станет русский царевич Павел Петрович – будущий Павел Первый, а самого Павла Строганова, когда он подрастет, возьмут товарищем по воспитанию к Александру Павловичу, также будущему царю.

Но по возвращении дипломата Александра Сергеевича Строганова в Россию все запуталось в судьбе его сына. Красавица мать юного Павла – Екатерина Петровна Строганова – взяла и бросила своего мужа ради Ивана Николаевича Римского-Корсакова, одного из недавних любовников Екатерины Второй. Как известно, царица меняла своих фаворитов раз в два года. Но выбирала самых лучших, самых породистых: не кровью – внешним видом! Жеребцов выбирала! Самцов! Отцу Павла неверная жена разобьет сердце, и для брошенного сына жестокий поступок матери навсегда пройдет рубцом через сердце. «Посмотри Россию, Пашенька, – скажет отец сыну. – И про Пермь не забудь, сынок: нашу вотчину, царями нам отданную…» И отправит того в длительное путешествие по просторам родного государства. Отец хотел отвлечь мальчика от семейной драмы. И у него это получилось! Павел Строганов поехал колесить по матушке-России. Ладога и Финляндия, Валдай и Новгород, Пермь, Малороссия, Новороссия и Крым, а также Нижний Новгород, Казань и Москва. Уехал странствовать Павел почти ребенком, вернулся – серьезным юношей. О таком багаже знаний мог мечтать любой юнец! Ромм сопровождал его и, вот хитрец, всячески пытался засадить в голову мальчугана республиканское мышление. А ведь Александр Сергеевич доверял французу! И в письмах Ромму писал: «Как там наш дорогой Попо?» Так ласково звали в семье Павла! «Наш» Попо – не «мой». Затем была служба, чин подпоручика лейб-гвардии Преображенского полка и разрешение самого Потемкина покинуть полк для продолжения обучения за границей.

В 1787 году пятнадцатилетний молодой подпоручик в сопровождении свиты пересек границу Российской империи и отправился странствовать и постигать европейские премудрости. В Женеве Павел Строганов изучал ботанику, потом взялся за химию и физику, минералогию и даже за богословие.

Но Павла Строганова непреодолимо тянуло в Париж, туда, где он родился, в город, который успел полюбить. И Ромм настаивал на этой поездке. Что тут скажешь, точно сама судьба тащила его в первую столицу Европы. Любознательного Попо сопровождали его кузен Григорий Строганов, Ромм и второй гувернер Демишель, крепостной архитектор Воронихин и, конечно, отряд прислуги. И вскоре вся дружная компания, налево и направо сорившая деньгами папеньки Строганова, пересекла границу Франции. Они остановились в Оверни, в родном городке Жильбера Ромма.

Племянница Ромма Миет Тайан вскоре напишет о юном Строганове:

«Им нельзя не восхищаться! Попо соединяет престиж высокого положения со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, лицо веселое и умное, живой разговор и приятный акцент. Он говорит по-французски лучше, чем мы. Иностранного в нем – только имя да военная форма, красная с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, вьются от природы и слегка касаются воротника. Такая прическа очаровательна, она удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове, вплоть до уменьшительного имени Попо, исполнено обаяния. Мы полюбили его всем сердцем!»

Погостив в Оверни и предвкушая новые ощущения, вся компания устремилась к городу Парижу.

Случилось это весной рокового 1789 года…

Попасть в столицу Европы молодым и красивым, да еще с тугой мошной и смелыми запросами, это ведь и до беды недалеко! Какой-нибудь дурак или мот застрял бы в театрах и дорогих борделях и неистово проматывал бы отцовское добро! Но не таким был Попо – Павел Строганов.

Францию последние годы лихорадило: абсолютизм терпел крах! Созыв Генеральных штатов 5 мая 1789 года страну не выручил. 9 июля Штаты преобразовались в Национальное собрание и взялись за выработку конституции. Лафайет написал к будущей конституции «Декларацию прав человека и гражданина». Королю декларация не понравилась, и он стал стягивать к Парижу войска. И тогда Париж вскипел! Революционная ситуация настала. 14 июня парижане бросились штурмовать Дом инвалидов, в котором хранился огромный арсенал. В числе штурмующих этот дом были Павел Строганов и Ромм. Если бы папенька узнал, что вытворяет его сынок, а тем паче под руководством учителя-француза, удар хватил бы старого екатерининского вельможу.

Получив тридцать две тысячи винтовок и батарею пушек, в тот же день французы двинулись на Бастилию, символ королевского беспредела! Натасканный учителем Роммом, возненавидевший все деспотии мира, семнадцатилетний Попо из толпы беснующихся яростно выкрикивал:

– Конституцию! Мы требуем конституцию!

14 июля разгневанная толпа подошла к Бастилии, оплоту королевского деспотизма. Правда, крепостицу в центре Парижа охраняли 82 инвалида и 32 швейцарца. Но главное – это помпа! Перестрелка, вопли, штурм и показные казни! Как известно, Бастилия быстро сдалась. Изумление народа было велико: в крепости содержались всего семь узников: один убийца, четыре фальшивомонетчика и два психически нездоровых человека. Тем не менее коменданта крепости скрутили, обезглавили и долго таскали по улицам Парижа голову несчастного на пике.

Как известно, король признал Учредительное собрание, и началась эпоха конституционной монархии. 26 августа 1789 года вышла знаменитая конституция, первая статья которой гласила: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». И это было совершенно справедливо! Ведь только законченному ретрограду и подлецу может прийти в голову, что один рождается с плеткой в руке, чтобы лупить другого почем зря и ездить на его горбу.

Но, как известно, аппетит приходит во время еды. И конституция была только началом.

Бретонская фракция Национального собрания заседала в клубе доминиканского монастыря Святого Якова на улице Сен-Жак[27], отчего их и прозвали «якобинцами». Якобинцев возглавили три отчаянных радикала: с ликом ревностного инквизитора Максимилиан Робеспьер, пламенный, гипертрофированно мордатый Жорж-Жак Дантон и похожий на вечно возбужденную обезьяну пылкий Жан-Поль Марат. Все юристы и журналисты!

В эту компанию и привел Шарль-Жильбер Ромм, хорошо знавший революционную верхушку, своего протеже – Павла Строганова.

– Знакомьтесь, – сказал он, – мой русский ученик Поль Строганов!

– Какую религию вы исповедуете, юноша? – спросил Робеспьер.

Строганов переглянулся с Роммом. Учитель кивнул: мол, будь смелее!

– Свободу, равенство и братство! – выпалил юноша.

Три кита французской революции заулыбались.

– А кто вы по рождению? – тогда спросил Робеспьер. – Что можете позволить себе такое путешествие по Европе и такого учителя?

– Поль – русский аристократ, – поклонился Ромм. – Его сиятельство, граф.

– Аристократ? – нахмурился Робеспьер, который пока еще старался скрывать свою ненависть к этому племени. – Его сиятельство? Граф? Ай-ай-ай!..

Три кита подозрительно поглядели на молодого человека. Еще летом 1789 года начались первые стихийные репрессии. Народ Франции отлавливал и поколачивал высокопоставленных дворян, и аристократы ударились в бега. Они переходили границу с Германией и оседали в окрестностях Кобленца, затевая большой монархический заговор.

– В душе наш Поль республиканец, – вступился за смущенного ученика Шарль-Жильбер Ромм. – Поклонник сената. Да, Поль?

– Да! – горячо кивнул Строганов.

– Но для верности не стоит афишировать его аристократическое происхождение, – заметил дальновидный Робеспьер. – Можем не уберечь юношу от революционной массы трудящихся!

– Пожалуй, – кивнул мордатый Дантон, чья голова росла сразу из плеч. – Парижане едва своих-то терпят! – Он хотел было добавить, что в ближайшем будущем они намереваются провести чистку, но не стал пугать респектабельного гостя Франции. – Хорошо знаете римское право?

– Назубок, – ответил за молодого человека Ромм.

– А умете ли писать? Владеете пером? Я о музе?

– О да! – кивнул Строганов. – Сочиняю на пяти языках!

Киты революции одобрительно загудели.

– Скажетесь юристом, пишущим о правах бесправного человека в феодальном обществе, – согласился Марат.

– А выпить любите? – спросил Дантон. – И поесть? Говорят, вы, русские, большие обжоры! Ничто так не сближает, как добрая пирушка!

Это был намек! Когда Поль, широко открыв кошелек, решил устроить пир для новых друзей, Робеспьер спросил у Ромма:

– Зачем нам этот желторотый птенец? Говорите на чистоту, хитрец.

– Он богат как Крез! – коварно улыбнулся мудрый Ромм.

– Ах вот оно что! – Робеспьер прищурил один глаз. – И насколько богат?

– Я же сказал: как Крез! Строгановы вторые по богатству после русских царей!

– Ого! – вспыхнул Робеспьер. – Как интересно! – он задумался. – Был бы свой, со временем отрубили бы голову, но он русский: пусть живет. Гостю страны можно быть аристократом: на его руках нет крови нашего народа. Но в будущем, товарищ Ромм, надо будет избавляться ото всех аристократов.

– Уже двенадцать лет я вытравляю из него дух рабовладельца, – признался Ромм. – У этих русских только два класса: рабовладельцы и рабы. Одни работают как проклятые, другие обжираются и лупят работяг палкой по горбу. Они дикари и другими вряд ли станут! Я сполна нашпиговал своего Попо идеями революции, товарищ Робеспьер.

– Это я уже успел заметить…

Ромм сжал кулак:

– Наш Попо – истинный республиканец и готов сражаться за наши меди с оружием в руках. Даю слово! Мы вместе брали Дом инвалидов.

– Только ему необходимо сменить имя, – посоветовал Максимилиан Робеспьер. – Вы не подумали об этом?

– Еще как подумали! Попо решил, что его будут звать Поль Очёр.

– Очёр? Красиво. Но почему именно так? Французские корни?

– Не совсем. Это русское слово!

– Да? Расскажите-ка подробнее.

– У них в России есть земля под названием Пермь. Это очень далеко! Край цивилизации, гражданин Робеспьер. Дальше необъятная Тартария и океан. В этой Перми живут охотники – бородатые дикари. Почти звери! Так вот, в этой Перми есть местечко Очёр. Оно принадлежало двести лет назад предкам Поля, добытчикам соли.

– Так предки его из простых? – приятно удивился Робеспьер.

– Они поднялись благодаря своей предприимчивости! Промышленники, купцы, банкиры!

Робеспьер был изумлен:

– Как Медичи?!

– Точно!

– Вдвойне хорошо! Заработать много денег, втереться в доверие к императору, чтобы потом на эти деньги и со своим положением участвовать в революции? Умно! Очень умно! Мне начинает нравиться этот пылкий юнец!

– Если бы вы знали его папу, товарищ Робеспьер, то полюбили бы еще больше!

Максимилиан Робеспьер задумался.

– Ваш Попо, кажется, не только богат и пылок, но и умен?

– Для своих юных лет умен чрезвычайно!

– Мне пришла интересная мысль…

– Слушаю вас.

– Он увлечен войной?

– Не очень. Скорее, науками. Хочет участвовать в дебатах Народного собрания!

– Вот и я об этом, – кивнул Робеспьер. – Думаю, стоит его приблизить к нам. Чтобы молодой человек почувствовал себя увереннее. Своим среди нас, избранных. Надо дать ему понять, что все наше – его, а все его – наше. В смысле, его отца. Который богат как Крез.

– Мысль хорошая! – кивнул Ромм.

– И очень демократичная! – поддержал его Робеспьер.

Ром поднял бокал, поднял свой и Робеспьер. Они выпили.

– А ведь наш Поль – единственный наследник своего отца! – добавил Ромм. – Что скажете на это, товарищ Робеспьер?

– Скажу: монифик! Вы – гений, Ромм! Что ж, примем нашего Поля Очёра пока что вольным слушателем в партию якобинцев, окружим заботой, приглядимся, и пусть дебатирует! Вон он, идет к нам! Милый юноша, русский меценат! Мешок с деньгами! Спешит, деточка!..

К двум стратегам революции как раз направлялся с бокалом доброго бургундского юный Павел Строганов. Лицо его светилось от выпитого, торжественности приема и перспектив развития революционного положения в стране, в которых он должен был принимать самое непосредственное участие!

– Мой мальчик! – воскликнул Ромм. – Мы хотим тебя обрадовать! Ты готов?

– Да, учитель, – кивнул тот и поймал острый взгляд радушно улыбающегося Робеспьера.

– Я рассказал товарищу Робеспьеру о том, как ты хочешь участвовать в политической жизни нашей страны. Как мечтаешь не деле показать себя оратором! Так вот, товарищ Робеспьер предлагает тебе вступить на правах кандидата в партию якобинцев. Ты будешь присутствовать на собраниях партии, а позже, очень возможно, сможешь и сам выступить с речью в Народном собрании. – Ромм тепло переглянулся с Робеспьером. – Все так, гражданин Робеспьер?

– Все именно так! – кивнул гений революции. – Что скажете, гражданин Очёр?

Юный Павел Строганов едва не поперхнулся от счастья.

– Я готов! – воскликнул он. – Милостивые господа, пардон, граждане… – Сердце юноши кипело. – Буду счастлив!

Робеспьер и Ромм вновь переглянулись, на этот раз куда хитрее: русский клиент был готов. И к революционным подвигам, и, на что они очень надеялись, к оказанию посильной помощи французским товарищам.

«Милый батюшка! Как же тут хорошо! – писал Павел Попо – Поль в Санкт-Петербург. – Жизнь бурлит! Кажется, еще вчера я с моим учителем участвовал в захвате Дома инвалидов и наблюдал за взятием Бастилии, а сегодня мы не пропускаем ни одного заседания в Версале!» – «Берегите сына, дорогой месье Ромм! Берегите нашего Попо!» – писал любящий отец. «Я берегу его пуще своей жизни! – отвечал хитрый Ромм. – Но ему все хочется увидеть своими глазами! Мне кажется, что присутствие в Версале для нашего Попо это превосходная школа публичного права! Он принимает живое участие в ходе всех прений!» И вслед ему пишет и сам Попо: «Дорогой папенька! Великие предметы государственной жизни, верьте мне, до того поглощают все наше внимание и все наше время, что нам становится почти невозможным заниматься чем-либо другим!»

Тем не менее другим он тоже нашел время заняться. Его представили одной из самых ярких и авантюристичных женщин той эпохи – Теруань де Мерикур, певице и революционерке, большой любительнице острых ощущений и богатых мужчин. Соблазнить юнца опытной француженке, пламенной во всех отношениях, не составило большого труда. Но как было похоже на то, что эту встречу и эти отношения предопределили сильные и хитрые мира сего. Те же Робеспьер, Марат и Ромм, к примеру…

Юный революционер Поль Очёр и его подруга расхаживали в одеждах простых горожан в алых санкюлотских колпаках с зелеными лентами и старались не пропустить ни одного народного собрания на улицах и площадях Парижа.

В октябре 1789 года состоялся знаменитый «поход голодных парижанок на Версаль», который устроил врач и журналист Жан-Поль Марат. Теруань де Мерикур (по рождению простолюдинка Анна-Жозефа Тервань) и возглавила эту армию голодных и разгневанных женщин. Красавица госпожа де Мерикур вряд ли была голодна, мужчины всегда выручали ее и были щедры, но шла на Версаль с саблей в руках и разъяренным лицом, неистово выкрикивая: «Хлеба! Дайте нам хлеба, тираны!»

Королевскую семью до смерти напугали. Бурбоны подумали, что их решили прикончить. После этого дня династия перестала играть хоть какую-то роль в государстве и окончательно перешла на положение пленников. Монархия стала конституционной. Тогда же якобинцами, и в первую очередь Шарлем-Жильбером Роммом, был создан «Клуб друзей закона». Госпожа де Мерикур тоже участвовал в его создании. Ей нравилось быть рядом с воинственными и окрыленными идеями мужчинами. Она заряжалась их энергетикой. И сполна делилась своей. Недаром ее прозвали «Ведьмой революции»! Сердце заходилось у юного Строганова, когда в эти часы он был рядом со своей возлюбленной! Революционеры, юристы и журналисты, входившие в клуб, писали свод законов нового государства. А Шарль-Жильбер Ромм попутно создал и новый французский календарь. Посильно участвовал в этом творческом процессе и юный Поль Очёр. Но все равно он был немного с краю. Наконец, не гостю же из крепостной России писать законы для французов! Тем более юному, почти желторотому птенцу! Хоть и очень прыткому.

– Надо придумать нашему юному другу ответственную должность, – сказал Ромм первому из якобинцев. – Что скажете, гражданин Робеспьер? Чтобы не разочаровался раньше времени. Чтобы и впредь был заинтересован…

В эти месяцы денежный ручей господ Строгановых уже вовсю потек за границу на нужды революции. Папенька думал, что спонсирует образовательную программу сына! Правда, на эти деньги можно было содержать половину Сорбонны, но Строгановы были так богаты, что бюджет их семьи пострадать никак не мог. Да и к тому же Строганов-старший ничего не жалел для единственного отпрыска! Пылким революционерам, разумеется, не хотелось, чтобы ручеек вдруг иссяк. Напротив, очень бы хотелось, чтобы стал он еще полнее!

– Пожалуй, пожалуй, – ледяная улыбка гуляла по губам рассудительного Робеспьера, будущего инквизитора французской революции. – Мир изменился – мы изменили его. Власть стала нашей. А с властью, товарищ Ромм, появились и сотни освободившихся должностей. Мы сделаем нашего русского юношу секретарем-библиотекарем. Первым библиотекарем будущей республики!

Ромм подмигнул Робеспьеру:

– То что надо!

– Все равно никто из наших товарищей не захочет отвечать за книги. Все желают выступать в парламенте!

– Как я понимаю наших товарищей! – вздохнул Ромм. – Это куда перспективнее: быть на виду!

Робеспьер кивнул.

– Что ж, пусть гражданин Очёр будет первым библиотекарем Франции. Его ждет Версаль с хранилищем книг!

И скоро они пригласили в кабинет к Робеспьеру Павла Очёра.

– Мой мальчик! – горячо воскликнул Ромм. – Мы вновь хотим тебя обрадовать! Ты готов?

– Да, учитель, – как и в первый раз, воодушевленно ответил Поль.

И вновь поймал хитрющий взгляд Робеспьера.

– Я рассказал о том, как ты любишь всевозможные науки, библиотеки, книги. Какой ты у нас интеллектуал!

– Это всецело ваша заслуга, учитель, – искренне признался Строганов.

– Именно, моя заслуга! – едва не прослезился Ромм. – Конечно, надо еще посовещаться с товарищами, но…

– Да не тяните же, – поторопил того Максимилиан. – Видите, как молодой человек ждет! Обрадуйте же его!

– Гражданин Робеспьер решил доверить тебе одну из самых ответственных должностей в нашем новом государстве, – выдохнул Ромм. – Ты будешь первым секретарем-библиотекарем Франции!

Павел Строганов вздохнул, но выдохнуть никак не мог.

– Вы будете иметь доступ ко всем архивам! – подхватил эстафету Робеспьер. – К современным и самым древним! Вы сможете прочесть то, что прежде читали одни только подлые короли!

– Ты доволен, мой милый Поль? – спросил Ромм.

– Я счастлив, учитель, – искренне кивнул Поль Очёр.

Так русский аристократ в 1790 году стал главным библиотекарем революционной Франции. В то время главное хранилище библиотеки находилось в Версале. Туда и приехал вступать в права молодой человек. Никто не знал, что он русский. Блестяще образованный Павел Строганов мог с таким же успехом выдавать себя и за немца, и за англичанина, и за итальянца. И за древнего римлянина или грека. Но выпала роль стать французом.

Когда Попо не участвовал в дебатах, продвигая идеи якобинцев, не ездил в оперу наслаждаться пением новых итальянских звезд и не крутил роман с пылкой Теруань де Мерикур, тогда он и обращался к библиотечным полкам Версаля. Иногда это его так занимало, что он днями напролет сидел в главном книжном хранилище Франции.

А с Версалем той поры мало что могло сравниться!

Его строительством во второй половине семнадцатого века руководил лично Людовик Четырнадцатый Солнце. Весь облик загородного дворцового комплекса, полный вызывающей роскоши, говорил о незыблемости королевской власти. Версаль решили построить на смену морально устаревшему Лувру – средневековому оплоту королей Франции в центре Парижа. Тем не менее при Людовике Четырнадцатом королевский двор частенько переезжал из одного дворца в другой. Приблизительно раз в полгода. Дело в том, что толковой канализации не было ни в старом Лувре, ни в новом Версале. И за полгода дворец так успевал изгадиться, что сотни придворных бросали его и неслись в другую любимую крепость. Сотни слуг едва успевали привести один дворец в порядок, как двор уже несся назад: жить-поживать, интриговать, распутничать и веселиться.

Под стать самому дворцу и библиотека Версаля была велика! Такой библиотеки в Санкт-Петербурге пока еще не существовало! Увы, светское образование пришло в Европу на пять столетий раньше, и тут ничего не попишешь! Парижский университет, Сорбонна, был открыт в 1216 году, до опустошительного похода Батыя на Русь оставалось чуть больше двадцати лет! Потом татары превратят земли славян в пепелище, уничтожив весь «культурный слой» просвещенной Киевский Руси, и с образованием придется ой как повременить!

Выживать надо будет!

Книгочей и путешественник Поль Очёр, еще в первый раз перешагнув порог сокровищницы человеческого интеллекта, ахнул! Он ходил по залам и то и дело вытаскивал новые и новые фолианты. Мыться французы, может быть, и не любили, но читали с большим удовольствием! Правда, далеко не все короли Франции интересовались мудростью веков! Большинство из них жило днем сегодняшним. Этим днем они воевали, предавали и ненавидели и, конечно, любили! Несчастный Людовик Шестнадцатый, в прошлом 1789 году силком перевезенный с семьей в Париж, в прежние времена предпочитал всему остальному охоты и слесарное дело. Его дед Людовик Пятнадцатый был заядлым развратником и умер от плохих болезней в страшных муках. Вот Людовик Четырнадцатый, король-солнце, тот читывал книги! Правда, все больше беллетристику. Но во время его правления всесильный министр Жан-Батист Кольбер создавал королевскую библиотеку, приказав свозить в нее книги со всего мира.

И, конечно, со всех уголков Франции…

Павел Строганов от природы имел пытливый ум ученого. К революционным выходкам его подталкивал бунтарский возраст, но интеллект никуда не денешь, коли Бог дал. И ум будущего мыслителя требует все больших знаний. И не видит для себя преград. Попав в море-океан королевской библиотеки, в иные дни он заплывал все дальше и нырял все глубже. В один из таких дней Павел Строганов и натолкнулся на библиотеку в библиотеке. И к Франции она не имела никакого отношения! Это были руны на пергаменте и дощечках! И многие из них он мог отрывочно читать. Разбирал отдельные слова и даже понимал смысл отдельных фраз…

– Бог мой, – прошептал тогда Павел. – Ведь это древние славянские письмена… Я же слышал о них… Но вот так, вдруг…

Среди прочих ему попались особенные дощечки с очень странным письмом и рисунками зверей на полях, что говорило о самом древнем их происхождении.

Павел Строганов позвал служителя библиотеки.

– Откуда это? – спросил он у маленького тощего старика, кутавшегося в шаль. – Кто сочинил их? Что о них известно?

– Я провел в этом склепе всю свою жизнь, месье, – рассмеялся служитель. – Более полувека! – старик закивал головой. – Почти шестьдесят лет!.. Мой предшественник сказал мне, что эти доски из библиотеки русской царицы…

– Какой еще русской царицы? – удивился Павел Строганов. – Матушки Екатерины? Вряд ли! – адресуя реплику, скорее, самому себе, рассмеялся он. – Или матушки Елизаветы Петровны, царствие ей небесное? – он погладил неровную, вздувшуюся дощечку. – Великая была императрица. Но читать, я слышал, не слишком любила. Красоваться все больше предпочитала. Мужчин любила, да трапезничать тоже. Такую дощечку она бы в печку отправила…

– Я забыл ее имя, – покачал головой служитель музея. – Имена русских, этих варваров, европеец разве запомнит?

– Варваров, говоришь?

– Ну а кто же они еще? – пожал тощими плечами служка.

Хотелось Павлу отвесить музейному стражу оплеуху, очень хотелось, да стар тот уже был. Мог и Богу душу отдать.

– У них рабство по сию пору, говорят. Для нас, французов, кто они? Монголы! Чистые звери!

Строганов тихонько зарычал. Но ведь прав был старик: цвело в его отечестве рабство! Буйным цветом процветало! Гнусное, зверское, варварское!..

– А что на дощечке-то написано? – покрепче смыкая на себе шаль, спросил старик. – Каким слогом?

Строганов вновь погладил дощечку.

– Черты и резы, точно, – произнес он по-русски. – Руны как будто. Надо же!

– Что, месье? – поморщился служка.

– Да так, вспомнилось, – ответил Строганов. – И еще вспомнилось: еtruscum non legitur…

– «Этрусское не читается»? – с улыбкой знатока проговорил старик. – Есть схожесть…

– Знаешь? – обрадовался Павел Строганов.

– Слышал не раз от своего патрона месье де Лувилля. Очень образованный был человек! Подался в Кобленц, говорят, с остальными аристократами.

– Но отчего все буквы под чертой? – прихватив новую дощечку, заметил Строганов. – Этруски так не писали… Это как будто шрифт деванагари! Только буквы другие…

– Деванагари? – вновь поморщился старик. Он был удивлен такой осведомленности молодого человека. Музейный страж считал всех революционеров далекими от архивного дела. И был прав, конечно! Юристы и журналисты, узкие специалисты, беспокойные скандалисты-неудачники делали революцию. Если не считать ряда образованных дворян, с жиру бесившихся и примкнувших к ним. Этот молодой человек был, видимо, из них!

– Санскрит! – пояснил Строганов. – Священное городское письмо индусов!

– Индусы?! – удивился старичок. – Нет-нет, мне говорили о русской царице!

Павел Строганов покачал головой:

– Что же за царица такая? Когда она жила, царица эта?

– Давно жила!

– Ах, давно! – вскинул голову Строганов. Он насмешливо улыбнулся. – Так бы сразу и сказал мне, старик. А то сам бы не догадался… Поднеси-ка свечу…

Старик поднес свечу ближе и сам уткнулся сморщенным лицом в табличку.

– Вощеные! – завороженно проговорил Строганов. – Сколько же им лет? Сто? Двести? Триста?..

– Вспомнил, Анна! – воскликнул старик-француз. – Ее звали Анна!

– Была Анна Иоанновна, русская императрица, была Анна Леопольдовна… – Он крутил в руках дощечку с непонятными каракулями. – Но чтобы они такое читали? Вряд ли! – усмехнулся молодой Строганов. – Обе руки отдам на отсечение, что им это было бы не по зубам!..

– Как же я сразу забыл, – старик сокрушенно замотал головой. – Она же была королевой Франции!

– Что-о?! – так страшно протянул Павел Строганов, что старик даже отступил – испугался. Молодой искатель так дернулся, что горячий воск попал ему на пальцы. – Ай! Твою мать! – выругался он по-русски.

– А что я такого сказал? – пролепетал музейный служка. – Только то, что мне когда-то передавал мой господин месье де Лувилль!

– Вот и я о том же! – кивнул Строганов. – Ты хочешь сказать, старик, что эти таблички принадлежали самой Анне Ярославне?

– Верно, Анне Ярославне! Дочери русского царя!

– Князя, – поправил его Строганов. – Киевского князя!

– Этого я знать не могу, – пожал плечами старый француз, – она привезла к своему приданому и библиотеку. Стало быть, эти таблички оттуда, из ее библиотеки…

– Но так ведь она жила очень давно…

Старичок охотно закивал головой.

– Да, я же так и сказал: это очень старые дощечки, месье!

– Но ведь это было, – нахмурился Строганов, – почти восемьсот лет назад!..

– Почему нет? Есть и более древние книги. И на пергаменте!

– Верно, есть и такие… Только что ж тут написано?

– А вот этого, месье, мы, французы, никогда не узнаем! – покачал головой служка. – Я пойду, месье, сварю кофе, если вы не возражаете. И плакать об этих славянских каракулях не будем. Не наше это дело! – уходя, махнул он рукой. – Тут бы за новыми законами уследить: растут ведь как грибы после дождя!

Но тут и помимо дощечек было много диковинного! За одной древней славянской книгой открывалась другая. Им не было числа! Павел Строганов точно нашел сокровище. Но чем он углублялся дальше, тем находил все больше любопытного. Он стал засиживаться в библиотеке, забывать о времени. О политике и о развлечениях. Несомненно, кому-то это могло показаться очень подозрительным…

– Откуда вы знаете этот язык? – однажды спросил его служка библиотеки. Он только что смотрел на незнакомую ему кириллицу и тем паче на черты и резы и дивился тому, что за этими каракулями может скрываться хоть какой-то смысл, важный для европейца. – Кто вас научил ему?

– Увы, я знаю слишком мало, но так хотелось бы узнать больше! – откликнулся любознательный юноша.

– Может быть, это книги по магии? – подозрительно спросил служка.

– По магии, имя которой ее величество История! – кивнул первый библиограф революционной Франции.

Как-то Павел Строганов в очередной раз засиделся в библиотеке. Разбирал книги, когда-то принадлежавшие киевской княжне, составлял каталог, делал записи. Тогда в его святая святых после очередного заседания, на котором Марат и Дантон говорили о необходимости уничтожения королевской власти, и заявилась компания друзей. И не просто, а «друзей закона»! Их было пятеро: Робеспьер, Марат, Дантон, Ромм и Теруань де Мерикур. И все были навеселе. Парочка архивариусов с их приходом исчезла мгновенно, как исчезают мыши, когда на кухне внезапно появляются хозяева. И особенно после того, как возбужденная революционными идеями и вином де Мерикур сложила пальчики пистолетиком и, направив ручку на одного из старичков, сказала: «Пиф-паф!» Киты революции несли в руках бутылки с шампанским.

– Ты не зачахнешь в этой пыли? – заботливо спросил у молодого человека Дантон.

– Поберегите здоровье, гражданин Очёр! – поддержал того Робеспьер. – Мы не видели вас уже три дня!

– Много работы, – отозвался Павел Строганов.

– Много работать тоже вредно, – предостерег его учитель Ромм. – Разве я тебе об этом не говорил?

– Я соскучилась по моему малышу! – капризно протянула де Мерикур, обвивая его шею руками. – По моему нежному и пылкому Попо! – Она обвела взором, чуть затуманенным от хмеля и бушевавших в ней страстей, хранилище. – Все эти книги надо сжечь! Они мешают думать о революции!

Киты разлили шампанское по бокалам и выпили.

– Когда мы отрубим королю голову и создадим абсолютно новое государство, нам эти древности не понадобятся, – смело сказал обезьяноподобный Марат.

– А вы отрубите королю голову? – удивился Строганов.

– Конечно, отрубим, гражданин Очёр, – усмехнулся Дантон. – Король без головы куда интереснее! Не так ли, гражданин Робеспьер?

– Я бы так не торопился, – процедил Максимилиан Робеспьер. Он больше других желал отрубить королю голову и не только ему, но не хотел раньше времени пугать один из источников финансирования этого предприятия. – Если Капет будет игнорировать наши просьбы…

– Еще как интереснее! – вместо него воскликнул пылкий Марат. – Мы будем строить новый мир! И писать новую историю! А когда короля не станет, мы позовем парижан, они вынесут из этой библиотеки все эти книги и… Какой мы устроим костер! Мы ведь сожжем королевскую библиотеку, гражданин Дантон?

– Конечно, сожжем, гражданин Марат! Зачем нам королевская библиотека? – весело прорычал Дантон. – Это пожарище увидят и в Италии, и в Германии, и в Англии!

– И даже в России! – дополнил его Марат.

Слушая их, де Мерикур заливисто смеялась. А Павел Строганов не понимал, шутят киты революции или говорят правду.

– Сначала отрубим нашему королю голову, а потом вашему, гражданин Очёр, – вдруг сказал Марат, показав пальцем на молодого друга.

– У нас царь-император, – поежился молодой человек.

– Какая разница? – спросил Дантон. – И царю-императору отрубим.

– А нынче даже не император – императрица, – вымолвил Строганов.

– А мы и ей отрубим, – кивнул Дантон. – Деспоты не имеют пола! Так ведь, гражданин Марат?

– Именно! – подтвердил его пламенный сподвижник.

Очень скоро они это докажут!

– Императрице я бы отрубила голову с особой радостью, – обнимая и целуя в губы смущенного подобными разговорами любовника, сказала де Мерикур. – Мой милый, милый Попо!.. Мой сладкий пермский мальчик!..

Ромм улыбался, глядя, в каких прочных сетях оказался его ученик. Новые идеи, зов плоти, куда теперь деться юнцу?..

– Смерть деспотам! – взревел Дантон и приложил пудовый кулак в широкой груди. – Свобода, равенство и братство! Республика победит! Верьте в это!

– Жить свободным или умереть, гражданин Очёр! – подтвердил его слова пылкий Марат.

И три кита революции, и учитель Ромм, и госпожа де Мерикур затянули революционную песню. И с такой страстью они пели, что Поль Очёр не выдержал, подскочил и запел вместе с ними. В этот день о работе не могло идти и речи. Допив шампанское, вся компания выдвинулась из библиотеки продолжать патриотическое заседание в один из парижских кабачков.

Из Франции, перевернувшей все представления о порядке, каждый день уезжали дипломаты разных стран. Тихонько собирали вещи и, не предупредив никого, – а кого им было предупреждать? – садились в незаметные экипажи и уезжали прочь за пределы государства.

И вот однажды на квартиру первого библиотекаря конституционной монархии – пока еще таковой! – Поля Очёра прибыл старый, но очень важный господин в черном кафтане и седом парике. Обликом он был похож на дорогого нотариуса. Его сопровождал еще молодой мужчина тоже в неприметном костюме. Впрочем, приметные костюмы в этом году публика на парижских улицах не жаловала.

Гостям открыла прислуга, из гостиной доносились звон бокалов и хохот многих голосов. В том числе и женских. Пили, разумеется, за революцию и еще за любовь.

Когда слуга пошел звать хозяина, гости переглянулись, и старший сказал:

– Вертеп, сударь мой! Революционный вертеп!

И сказал он это на чистом русском языке. Вскоре к гостям вышел Поль Очёр, раскрасневшийся, в красном колпаке санкюлота. От вида его наряда лицо пожилого гостя побледнело и точно окаменело. Увидев чинных гостей, Поль Очёр разом остановился. Кто такие?..

– Здравствуйте, господа, – нарочито весело бросил он. – Вы по поводу разрушенной мебели в «Синем ястребе»? Это мы перестарались. Но я сейчас все оплачу! – он уже хотел было крикнуть слугу, но что-то остановило его, и он переспросил: – Вы из «Синего ястреба», господа?

– Мы от вашего папеньки, – сказал старший гость. Нет, это был совсем не нотариус! И не управляющий «Синего ястреба»! – И от матушки-государыни Екатерины Петровны. Да хранит ее Бог! Симолин Иван Матвеевич, – поклонился он. – И как посол ее императорского величества во Франции хочу спросить: – Что ж вы такое вытворяете, голубчик Павел Александрович?

Выражение удовольствия и счастья мгновенно покинуло лицо юного Попо.

– От-от кого вы? – заикаясь, спросил он.

Но старый гость показно молчал. И это было хуже любого ответа!

– Что за наряд у русского графа?! – словно готовый умереть от оскорбительной пощечины пропел старый гость.

Рука юного Попо непроизвольно стянула с головы злой шутовской колпак.

– Да я, я, – стал заикаться Попо.

– Ай-ай-ай! – покачал головой важный гость. – Других слов у меня нет! Только: ай-ай-ай!

Пожилым господином в черном и впрямь был не кто-нибудь, а барон Иван Матвеевич Симолин, а если прочесть его имя-отчество и фамилию точнее, то звучали они так: Иоанн-Матиас фон Симолин. Дипломат из обрусевших балтийских немцев, Иван Матвеевич был послом в Швеции, затем в Англии, а теперь исполнял должность посла во Франции. Именно его срочными донесениями и пользовались русский двор и лично Екатерина Вторая, доверявшая Симолину полностью. На свой страх и риск Иван Матвеевич Симолин пока не уезжал, оставаясь сторонним наблюдателем и ожидая развязки разразившейся катастрофы.

– А что такое? – пытаясь быть смелым, спросил Поль Очёр. – Что я сделал?

– Батюшка ваш извелся, не знает, что и думать, – сказал пожилой дипломат. – Может, при смерти уже! Вот вам письмо от него, вручаю лично, при свидетеле, – он указал рукой на спутника, – мой секретарь и помощник Петр Петрович Дубровский. (Молодой мужчина и юноша поклонились друг другу. Кажется, тот, кого назвали Дубровским, хоть и был старше юноши, но все же хорошо понимал его, очень хорошо! От каких радостей жизни его пытаются оторвать!) Батюшка требует вашего возвращения домой, Павел Александрович, и как можно скорее.

– Я никуда не поеду, – вдруг очень резко ответил Павел Строганов: ему стало страшно от одной только мысли, что его хотят увезти из Франции!

Сзади из гостиной после новой волны хохота вылетела красивая женщина в синем платье, сверкнула на гостей опасными карими глазами и обняла сзади своего Поля.

Пожилой гость холодно встретил этот жест.

– Что это за люди, милый? – спросила на ухо у возлюбленного женщина. – Похожи на палачей! – сказала и засмеялась.

Тот, кого назвали Петром Петровичем Дубровским, едва подавил улыбку. Что до пожилого гостя, то его, кажется, даже передернуло от звонкого и распутного голоса яркой женщины.

– Ступай, милая, – нежно похлопав любовницу по руке, ответил Поль. – Это мои знакомые… из России…

– А! Так, может, пригласишь этих господ в дом?

– Не стоит утруждаться, – процедил Симолин.

– Неужто не желаете? – спросила яркая женщина у второго гостя.

– Мы на службе, мадам, – скромно ответил Дубровский.

– Именно-с, – кивнул консул.

– И мы будем говорить на русском, – сказал Строганов.

– Ах вот как…

– Да, милая.

– Но ведь вы ничего не сделаете плохого моему сладенькому Попо? – предостерегающе спросила Теруань де Мерикур. Она была старше Павла ровно на десять лет. Ему исполнилось восемнадцать, ей – двадцать восемь. Иногда она брала тон заботливой опекунши, но с глубоким эротическим подтекстом. – Иначе я рассержусь на вас, господа.

– Мы ничего не сделаем плохого вашему Попо, – скромно заверил ее Дубровский.

– Они принесли мне весточку от папа, – сухо вымолвил Павел. – Клянусь тебе!

– Что ж, твой папа – это святое! – честно призналась де Мерикур. – Я улетаю, господа, – бросила яркая женщина, зыркнула еще раз блестящими карими глазами на двух гостей, – так смотрит кошка на другую кошку, что зашла на ее территорию, – и скрылась в ярко освещенной гостиной.

– Сам я вас упрашивать не стану, – сказал Симолин. – Нет никакой охоты. Но будьте так любезны, Павел Александрович, напишите письмо отцу и отправьте его на днях через мою почту. Это вы мне пообещать сможете?

– Это я вам пообещать смогу, – кивнул Павел Строганов.

– Где наше посольство, вы, полагаю, знаете, – закончил беседу дипломат. – За сим откланиваюсь. Всего наилучшего, молодой человек.

И двое ушли.

Когда Строганов вошел в шумную гостиную, Теруань де Мерикур, стоявшая у стены, по-кошачьи напала на него сзади и обхватила по рукам.

– Эти два нехороших человека хотят украсть у меня моего Попо? – спросила она. – Я угадала?

– Нет, мне только надо написать письмо и передать его…

Она потянулась губами к его уху:

– Вот сейчас возьму пистолеты, выбегу и застрелю обоих, – очень серьезно сказала она. Затем повернула его к себе и, блеснув сумасшедшими глазами, расхохоталась. Под общие вспышки яростного смеха и звон хрусталя она горячо поцеловала его в губы. – Я шучу, милый, шучу… хотя, кто его знает… – и горячо поцеловала его вновь: – Идем наверх, сейчас же, я так хочу!..

«Ведьма революции» всегда получала то, что хотела.

«Дней Александровых прекрасные начала» – так напишет Александр Сергеевич Пушкин о тех легендарных временах, когда избранным казалось, что сказка возможна! Ведь Русь любит сказки! Так почему бы по щучьему велению взять всей державе и не поворотиться в сторону запада, лицом к Европе, к свободе, равенству и братству?

Едва несчастного Павла Петровича англоманы удавили шарфом в его спальне, как новый царь всея Руси Александр Павлович изрек: «Теперь все как при матушке Екатерине будет!» Но не добавил: «С той лишь разницей, что я реформы хочу учинить, каких еще свет не видывал!»

Это был сюрприз для крепостнического государства.

Ничто так не сближает простых смертных и коронованных особ, как личные отношения, завязанные в юности. Едва став императором, Александр созвал всю свою четверку. И первым из четверки был Павел Строганов, с которым Александр дружил семьями. Строганов и предложил назвать их организацию «Негласный комитет».

Суть Негласного комитета была такова: пятеро друзей с императором во главе садились на диваны и пытались ответить на любимый русский вопрос «Что делать?». И в первую очередь как отменить крепостное право?

Они сделали многое. Вернули из ссылок пятнадцать тысяч репрессированных Павлом чиновников, военных и прочих, не угодивших режиму. Учредили восемь министерств. Создали всеобщую образовательную программу. Крепостное право не отменили и не смогли бы этого сделать (как бы ни хотели, а хотели сильно!), но в 1803 году вступил в силу «Закон о вольных хлебопашцах», по которому каждый помещик мог освободить своих крестьян с наделом за выкуп. Другое дело, что сами помещики за оскорбление такой закон приняли, но тут уж царь не виноват. Он-то как лучше думал! Александр Первый даже предполагал на манер европейских государств ограничить самодержавие, но никак не желал ограничивать свою личную власть. Какой дурак на такое согласится? Взять и по своей воле сказать: отныне парламент будет решать мою монаршую судьбу!

Такого еще в истории не было…

Но свежего ветра пришло много! Весеннего, полного надежд! В эти годы вдохновенной оттепели и фантастического разгула российской демократии девятнадцатого века в Санкт-Петербурге открылся уникальный домашний музей-библиотека. Инициатором музея был не кто иной, как Петр Петрович Дубровский.

Слух о домашнем музее чиновника Коллегии иностранных дел, недавно уволенного со службы, докатилась и до Павла Александровича Строганова.

К Дубровскому домой и отправился первый из четверки гениев, входивших в «Негласный комитет». Павел Строганов специально приехал поздно, когда посетители уже схлынули. О нем доложили, и Дубровский буквально вылетел в прихожую.

Павел Александрович, чтобы устранить любую неловкость, первым распахнул объятия:

– Здравствуйте, друг мой любезный! – он обнял Дубровского. – А вы изменились с нашей последней встречи в Париже! А-я-яй! Поседели, Петр Петрович… Сколько вам нынче лет?

– Шестой десяток пошел, ваше сиятельство.

– А мне почти столько же, сколько было вам, когда наши дороги пересеклись… Чаем напоите гостя своего? А то и коньяком? Хотя, нет, коньяк я свой принес…

Слуга Дубровского организовал стол. Долго кланялся. Такой человек зашел на огонек! Пока слуга суетился, Павел Строганов ходил по комнатам и осматривал экспонаты.

– Чудо, какое чудо! – говорил он.

– Да, они прекрасны! – соглашался за его спиной Дубровский. – А вот на этот фолиант взгляните… а теперь на этот!..

Затем они сели к столу и выпили из тяжелых хрустальных бокалов терпкий душистый напиток. Пробирающий, дорогой!

– Я надолго потерял вас из виду и все думал, как там наш книгочей? – улыбнулся хозяину Строганов. – Все ли вывез из Парижа, что хотел? Мне-то не удалось поспособствовать в полной мере. Слышали небось, под арестом сидел в собственной деревне?

– Слышал, все о вас слышал…

– Зато рыбу научился удить, – улыбнулся тридцатилетний Павел Строганов. – Деревенская жизнь так хороша, что повеситься впору! Но матушка Екатерина смилостивилась… Как вы? Я знаю, что вас бросало с одного фронта на другой. Это так?

– Это так, – кивнул Дубровский. – А нынче вот взят и отчислен из Коллегии иностранных дел, и едва ли не с позором.

– За что же такая немилость? – нахмурился Строганов.

– Я собрал уникальную библиотеку, Павел Александрович. Как вы сами можете убедиться. Великую библиотеку! Взял все то, что не успели сжечь французы. Сотни древних томов! Но как их возить по чужим землям да по армиям? Кто позволит? Я оформил их как дипломатический архив. И всюду мне двери были открыты. Только поэтому и спас библиотеку! А когда привез этот багаж в Россию и, как и следовало, открылся начальству, мне и сказали: вредитель! Да к тому же и начальство за это время сменилось. Они обо мне и не слышали толком! – Дубровский желчно усмехнулся: – Хорошо еще предателем не назвали!

– Вот дураки! – хлопнув себя по коленям, возмутился Строганов. – Вот обормоты!

– Сказали: использовал служебное положение в частных целях! А ведь я во Франции весь свой багаж бросил, без всего бежал! Только книги и были! И саквояж один с бельем и караваем, чтоб с голоду не помереть…

Они проговорили с полчаса. Вспомнили Париж начала революции. Как было весело на заре перемен. Ну, это Строганову было весело, Дубровскому не очень. Он от камней уворачивался, в платья простые наряжался. Потом ноги уносил.

Зашел разговор о планах на будущее.

Дубровский нашел короткую статью из «Северного вестника», которую спустя полгода опубликовал «Вестник Европы». Прочитал ее с гордостью. «Наши соотечественники, – писалось в статье, – знатнейшие особы, министры, вельможи, художники и литераторы, с удовольствием посещают скромное жилище г-на Дубровского и осматривают богатейшее сокровище веков, которое, конечно, достойно занимать место в великолепнейших чертогах».

– Вот послушайте, Павел Александрович: «Как мы знаем… – с удовольствием и возмущением цитировал коллекционер и дальше ту статью, – господину Дубровскому уже поступают весьма щедрые предложения от иностранных коллекционеров. Увы, но тесные обстоятельства могут вынудить его уступить оную коллекцию какому-нибудь иностранному государству». Чего ведь только не напишут! – Он отложил статью, налил им еще коньяку. – Я ведь сам уже хотел найти вас, – признался Петр Петрович Дубровский. – В связи с этой вот моей домашней выдумкой…

– И правильно, и надо было, – согласился Павел Строганов. – Пока власть в руках, мог бы и помочь…

– Ох уж мне эта власть, – покачал головой коллекционер.

– Вы про обиды ваши?

– И про них тоже…

– Ну, в Коллегии мы вас восстановим, – кивнул Строганов. – Или что? – он смотрел в глаза гостя. – Вы иного хотите?

– Иного, – кивнул Дубровский.

– Так чего, говорите?

– Тут без вашего батюшки, Александра Сергеевича, дай Бог ему здоровья, дело не решить.

– Ну, мне-то расскажете?

– Вам расскажу в первую очередь.

Они выпили коньяку, и Строганов кивнул:

– Говорите же, прошу вас…

Беседа длилась около часа. По ее завершении Петр Петрович Дубровский спросил:

– Что скажете, товарищ министра внутренних дел? Ваше сиятельство? Павел Александрович?

– А скажу так: на днях я карету за вами пришлю, и поедем мы с вами к батюшке моему! – Он допил коньяк, промокнул салфеткой губы. – Не будем откладывать сей вопрос в долгий ящик!

Когда в этот вечер Дубровский провожал его к роскошной карете, какие бывают только у царей, Строганов спросил:

– А те дощечки, Петр Петрович? Забыл спросить: их-то вы спасли? Предревние? Славянские? Или… пропали?

– Спас, – кивнул Дубровский. – Как зеницу ока берег!

– Это вы молодец! Их бы прочесть еще целиком! Ну, да будет время!..

В эти дни Павел Строганов приехал к отцу и рассказал ему о квартире библиофила. О его небывалой прежде в России книжной выставке.

– А я ведь был у него, – вдруг сказал вельможа. – С Олениным был… Я все диву давался, как он из квартирки музеум устроил! И Державин к нему захаживал, Гаврила Романыч, и много кто еще. И все удивлялись такому вот чуду…

– Вот в чем все дело, отец. Дубровского по глупости и невежеству изгнали из Коллегии иностранных дел, а ведь он служил России по чести! Уж я-то знаю! А теперь о нем в газетах пишут. Теперь его уговаривают многие, иностранцы в том числе, продать книги. Как ты думаешь, отец, на сколько еще хватит этого человека? Он мне сказал, что в средствах стеснен и уже продал с десяток книг из своей сокровищницы, наименее интересных для него.

– Стало быть, уже взялся продавать?

– Именно! Но там каждая книга – шедевр, вот в чем все дело! Скажи, как поступим?

– А как тут можно поступить, сынок? – задумался екатерининский светский лев, которому только что исполнилось семьдесят лет. Он с теплотой взглянул на любимого сына, от которого столько натерпелся, но которого любил безгранично. – Зови этого Дубровского ко мне – поговорим по душам. Покумекаем. Глядишь, и придумаем что-нибудь!

Два миллиона русских людей, бежавших из варварской страны, искали свое место в этом мире. В большинстве это были обозленные интеллектуалы и военные, которые пытались осмыслить то, что произошло с ними, с их родиной. И решить, как им быть дальше. Чем жить? И зачем. Ведь не хлебом единым жив человек! Это французского буржуа, немецкого бюргера или американского бизнесмена ничего не волнует, кроме туго набитого кошелька. Есть достаток, значит, ты выиграл, и Бог любит тебя. А русскому человеку смысл жизни подавай! Цель, и если можно – великую!

А иначе зачем жить? Какой прок в таком существовании? Жрать, пить и получать удовольствия? Это неинтересно!

И русские беглецы, как и столетия назад, вновь искали свою правду.

Среди таких вот искателей и были евразийцы. Так они себя называли. В основу основ они ставили сильное государство: строгое, но справедливое. Такое государство, которым, увы, не оказалась Россия в переломный момент истории. В годины революций и гражданской войны. И потому она погибла. В сущности, евразийцы хотели повернуть время вспять, получить шанс и переиграть судьбу…

Идеалисты, наивные люди…

Тем не менее в клубы евразийцев приглашались идеологи движения, русские мыслители-эмигранты: Николай Трубецкой, Лев Карсавин, Георгий Флоровский и даже Николай Бердяев…

Один из таких клубов в Бельгии, в Брюсселе, возглавила княгиня Зинаида Алексеевна Шаховская. Собрание так и называлось «Русский клуб». Шаховская вела свою родословную от Рюрика. В 1920-м четырнадцатилетней девочкой бежала с родителями из Новороссийска в Константинополь. У нее будет ошеломляющее будущее! Поэтесса, писательница, общественный деятель, она проживет великую жизнь, станет кавалером ордена Почетного легиона и офицером ордена Искусств и Литературы, напишет знаменитую книгу о Набокове, совершит много важных дел. Но тогда, в 1927 году, ее блистательная жизнь только еще начиналась.

В ее клубе, где обсуждались идеи евразийства, приходили самые разные русские эмигранты, в том числе и белые офицеры. Одни ненавидели евразийство, другие поддерживали его. И спорили, спорили! Под шампанское и закуски и под фортепиано…

И вот, в один из таких вечеров сюда и пожаловал русский художник, ветеран Великой войны и гражданской, тридцатидевятилетний Федор Артурович Изенбек. Невысокий, сухощавый, подтянутый, с благородным лицом. Строгий видом. Когда-то он окончил Морской кадетский корпус, потом учился в Академии художеств. Практику как художник проходил в Париже. Путешествовал по миру, но был покорен мотивами Азии и воспел ее в сотнях полотен и рисунков. Он бы стал одним из самых ярких художников Серебряного века, если бы не Великая война, революция и гражданская война…

К Шаховской полковник Изенбек приходил не в первый раз. Федор Артурович мало говорил, больше слушал и вызывающе много пил. Впрочем, как и большинство белогвардейцев в изгнании.

– Россия – духовная наследница не Киевской Руси, а монгольской империи! – говорил в узком кругу оратор-евразиец князь Николай Трубецкой. – Русских и кочевников связывает особое миропонимание, основанное на идее героизма, личной преданности, духовной иерархии и вере в высшее предназначение! Эти ценности несовместимы с европейским мещанством и меркантилизмом! Евразийство образует обновленную антитезу загнивающему западничеству! Увы, господа, но революция, большевики и СССР содержат историческую правду, потому что они подсознательно реализуют евразийский проект сопротивления Западу в содружестве с азиатскими народами!

– Отчего бы вам, уважаемый князь, тогда в СССР не податься, а? – с бокалом в руке вступил в полемику Изенбек. – Чего ж вы на загнивающем западе обретаетесь? Вот товарищ Сталин вам обрадуется! Новый евразийский Чингисхан!

– Видите, – самодовольно кивнул князь, – и вы подсознательно только подтверждаете мои слова! Сталин – Чингисхан! СССР – евроазиатская империя! Чем же вы не довольны, месье Изенбек?

– А вот как я вас сейчас на дуэль вызову и убью, месье евразиец, – четко парировал полковник. – Вы ведь у нас с большевиками не воевали, кажется? А я – стрелок. Марковец. И перебил евразийской сволочи со звездами на околышах немало. Как тогда?

Оратор стушевался. Все примолкли. К Изенбеку незаметно подошла Шаховская.

– Федор Артурович, голубчик, – она сжала его локоть, – хватит уже пить. Ради меня, а? Или мой дом для вас будет закрыт.

– Простите, милая, Зинаида Алексеевна, – отвлекся он. – Простите. (Она уже уводила его в сторону.) Совсем не пить я вам не обещаю, но обещаю пить меньше…

Федор Изенбек вышел на балкон, вдохнул полной грудью ночной воздух. Позади него, на фоне света гостиной, осторожно вырос человек. Изенбек обернулся.

– Простите, что вот так подкрадываюсь, – мягко сказал тот. – Я слышал вашу речь. Все очень точно. Я о евразийцах из СССР. Моего отца замучила ЧК. Брата, царского офицера, убили большевики. Я тоже воевал у Деникина. Разрешите представиться: Юрий Петрович Миролюбов.

Изенбек кивнул. Представился.

– Вы разрешите? – спросил новый знакомый.

– Пожалуйста.

Миролюбов встал рядом. Они закурили.

– Сколько вам лет? – спросил Изенбек.

– Тридцать семь.

– Мы почти ровесники. Чем занимаетесь тут?

– Работаю в химической лаборатории Лувенского университета, подрабатываю на производстве.

– Интересно?

– Чрезвычайно, – усмехнулся Миролюбов. – А вы, как я понимаю, художник? Шаховская говорила о вас…

– Да, художник. Как вас занесло на это пепелище?

– Сюда, в Европу?

– Именно.

– Из России бежал в Египет, устроился в экспедицию в Центральную Африку, в болотах простыл, долго болел, привез артрит. А ведь еще и тридцати ее было! Теперь иногда мучаюсь суставами. Жил в Праге, теперь здесь…

– Ясно, – кивнул Изенбек.

– А чем зарабатываете вы? Пишите картины?

– Почти. Я много странствовал по Средней Азии, хорошо знаю орнаменталистику Персии. Работаю в пригороде Брюсселя на фабрике ковров. – Изенбек усмехнулся. – Они до сих пор удивляются, как я сочиняю эти рисунки! А они все рождаются и рождаются у меня внутри. Уже с полтысячи орнаментов выдумал для ковров. А для себя да, рисую…

– Как интересно, – искренне проговорил Миролюбов. – Я ведь тоже очень творческий человек, но мое творчество не разглядеть вот так сразу…

– И что же у вас за творчество? – спросил полковник. – Вы меня заинтриговали.

– Возможно, я вам расскажу, – кивнул его собеседник.

В эту ночь, уже под утро, они вышли от Шаховской вместе. Сырой осенней ночи уже коснулся близкий рассвет.

– Как странно складывается жизнь, – говорил Миролюбов. – Я только успел повзрослеть и полюбить все русское, ощутить русским себя самого, почувствовать предков… и вот – изгнанник!

– Вот невидаль какая, – жестко усмехнулся Изенбек. – Таких, как мы, сотни тысяч. Миллионы. Впрочем, простите, – кивнул он, заметив, что его фраза резанула собеседника, – у каждого своя история. Расскажите свою.

– Вам и впрямь будет интересно?

– Да.

Едва забрезжил рассвет. Они шагали по пустой брюссельской улице, вымощенной камнем, мимо уютных европейских домиков с высокими крышами. Два изгнанника, беглеца, два русских человека. Гулко раздавались их шаги над мостовой…

– Я думал, откуда эта любовь ко всему родному? А все дело в народных поверьях, сказах и сказках. Я родился в городе Бахмуте, в Екатеринославской губернии, в семье священника. Мать была из старинного запорожского казачьего рода. В нашей семье жила древняя старуха – Варвара. Ее все называли Прабабушкой, но чаще Прабой, так было короче. Ей было всего двенадцать лет, когда помещик подарил ее моему прадеду. Она вынянчила и моего отца, и деда. Ей дали волю, но она не ушла из дома. Более того, она сумела внести какой-то необыкновенный порядок в нашу семью. Порядок во всем! Отец слушался ее беспрекословно. Иногда я думал: почему? Ответ был прост: эта женщина хранила в себе уникальную мудрость веков. Все, что она говорила и делала, точно было заповедано самой природой и Богом. Она, прислуга, заботилась обо всех и говорила, кому что делать. И все у всех всегда получалось. – Миролюбов улыбнулся. – Между собой мы звали ее «барыней»! А еще она знала сотни песен и сказок. Точно вся мудрость южной Руси, мудрость тех народов, что проходили через эти земли, каким-то волшебным образом хранила она. Я полюбил от нее все русское, древнее…

Юрий Петрович остановился, с ним остановился и Изенбек. Миролюбов достал пачку папирос, спички, закурил. Изенбек уже вовсю дымил.

– Не передать, как нам было плохо, когда Праба умерла, – выпустив дымок в утреннюю мглу, покачал головой Миролюбов. – Но после ее смерти Господь сделал нам новый подарок. К нашему дому прибилась некая старуха Захариха с больным мужем, и она оказалась южнорусской сказительницей. С ними, Прабой Варварой и Захарихой, я и полюбил все стародавнее. А тут и отец со словом Божьим, тоже все впрок. А был еще добрый учитель, инспектор Тихон Петрович Попов, который учил меня не просто слушать, но и записывать все самое интересное. Предания, песни, сказки, пословицы! Я завел тетради, вначале одну, потому другую, куда записывал все, что слышал от двух сказочниц, что мог вспомнить. А помнил я, к счастью, многое. Тихон Петрович писал книгу о культуре древних русов и просил разрешения использовать мои записи. Конечно, я согласился. Но и сам Попов, и его книга погибли в революцию.

– А ваши дневники? – поинтересовался Изенбек.

Глядя на сырую мостовую, Миролюбов улыбнулся:

– А мои дневники остались. Представляете? Но они только разожгли во мне аппетит историка-любителя. Когда я жил в Праге, мои находки высоко оценил профессор Дмитрий Николаевич Вергун, его похвала, скажу честно, ободрила и вдохновила меня. Все дело в том, что я обещал старшему брату, тому, которого убили большевики, написать поэму-исследование о князе Святославе Игоревиче. Ведь в этом язычнике сошлись все те стихии, которыми жила Русь на протяжении веков до христианства. В нем жило то, что позже было раз и навсегда утрачено. Именно в Святославе сокрыт дух древнего славянства… – Миролюбов остановился, выбросил окурок папиросы. – Что вы думаете, Федор Артурович?

– О князе Святославе?

Синий утренний свет уже катил на город, на крыши домов. На глазах рассвет набирал силу.

– О нем, – кивнул спутник.

Теперь улыбнулся Изенбек.

– Думаю, что у Зинаиды Алексеевны Шаховской простых людей не бывает! Это я о вас, Юрий Петрович. Всякий человек с начинкой! – он тоже выбросил окурок на сырую мостовую. – Святослав был диким вепрем и верил только в одно: в оружие! Он был русским викингом до мозга костей и погиб как викинг. Вот что я думаю о Святославе… Нам надо с вами встретиться и потолковать как следует. Я вам расскажу о своих путешествиях – и в первую очередь по Средней Азии.

– Где вы живете, кстати? – спросил Миролюбов.

– В Юккле.

– И я, – кивнул спутник Изенбека. – А какой адрес?

– Брюгманн-авеню, 522.

– Надо же! – улыбнулся Миролюбов. – И я на Брюгманн-авеню. Только в доме 510. Еще одно совпадение. Соседи в прошлом и настоящем.

– Занятно, – кивнул Изенбек.

Скоро они распрощались очень тепло, с первых минут сдружившись, так бывает с иммигрантами, бродягами-изгоями, и разбрелись по своим домам.

Город Сан-Франциско в штате Калифорния американцы называли «западным Парижем». Имя ему дали испанцы в честь Франциска Ассизского. Город вырос на холмах, и его улицы лентами перетекали с одной возвышенности на другую. Сан-Франциско был изыскан и красив, тут смешались многие культуры. Но и напастей хватало! Город терзали землетрясения и опустошительные пожары, крысы заражали его жителей бубонной чумой, но всякий раз Сан-Франциско выныривал из волн разрушений и становился еще краше. В конце девятнадцатого века «Золотая лихорадка» трепала город, пополняя жителей этого пятачка земли авантюристами и джентльменами удачи. А какие тут были достопримечательности! Грандиозной стрелой соединил два берега пролива мост Золотые ворота! А чего стоила грозная тюрьма-крепость на острове Алькатрас!..

После окончания гражданской войны в России, переплыв океан, именно сюда, на западное побережье, перебрались многие русские белоэмигранты. В Сан-Франциско сформировалась своя прочная русская колония.

У русской колонии была и своя печать. Чтобы не забыть, кто они, изгои и беглецы, русские эмигранты между прочего издавали и патриотический журнал с ярким названием «Жар-птица. Альманах русской мысли и современного искусства».

Альманах издавался тиражом 300 экземпляров на 16 страницах, печатался на ротапринте, фотографии вклеивались вручную. Это был почти самиздат. Но обложки всегда менялись! И были, как правило, очень патриотичны. Например, там мог возникнуть парящий над красной Москвой двуглавый орел. Четверть века прошло с революции, но не могли белые офицеры смириться с мыслью, что их родина и столица принадлежат безбожникам-большевикам! В мыслях они парили над несчастной родиной, как их нарисованные орлы, и готовились обрушить кару на хазар-поработителей.

Журнал издавался в Сан-Франциско, но расходился по почте по всему миру. Редактором «Жар-птицы» был белоэмигрант Николай Сергеевич Чирков.

Вот он-то в 1948 году и получил письмо из далекого Брюсселя. Николай Сергеевич вскрыл конверт и прочитал весьма занимательные строки.

А потом вышел из своего кабинета и заглянул в кабинет соседний, где сидели двое его коллег.

– Представляете, господа, в Европе, а именно в Бельгии, в Брюсселе, живет некий господин Миролюбов, деникинец, который утверждает, что имеет в наличии письмена древних славянских жрецов докириллического времени. «Дощьки», как он их называет, предположительно пятого – девятого веков!

– Ого! – воскликнул сотрудник господина Чиркова – Лаврентьев. – Эка! А он про Кирилла и Мефодия, равноапостольных наших, не слышал, поди?

Чирков усмехнулся.

– Пятый век, – покачал головой второй сотрудник – Брюшков. – Кто больше! Вернее, кто меньше!

– Вот и я о том же, – кивнул Чирков. – Ладно, надо будет написать этому чудаку. Только не сегодня – нынче дел много…

Но Чирков не написал заокеанскому респонденту ни в этот день, ни в другой, ни в третий. А потом просто потерял конверт, потому что белоэмигранты буквально забрасывали «Жар-птицу» корреспонденцией.

И так бы и заглохло это дело, если бы не новый сотрудник «Жар-птицы» – соредактор журнала «Вестник правды», востоковед Александр Александрович Куренков, публиковавшийся под американизированным псевдонимом «А. Кур». Александру Куренкову, активному участнику белого движения, на тот момент было под шестьдесят лет. Он являлся заметной птицей в белой эмиграции США. Закончив гражданскую полковником, в 1937 году Куренков был произведен самим Кириллом Владимировичем Романовым в генерал-майоры. В последние годы, поняв, что Россию у них отобрали и ломать копья уже не имеет смысла, Куренков-Кур занялся русской историей. И, конечно, его интересовала история предревняя.

Однажды в редакции зашел разговор о том, на каком же языке говорили наши предки, ну, те, что жили до Кирилла и Мефодия, не мычали же ведь они, и Чирков вспомнил:

– Ах, какой же я простофиля! Пропало ведь, наверное, то письмо!

– Какое письмо? – поинтересовался Куренков.

– Да лет пять назад написал мне какой-то русский из Брюсселя, деникинец, что нашел деревянные таблички, он их «дощьками» называл, докириллического времени. Они принадлежали какому-то полковнику Изенбеку, а тот нашел их в имении каких-то Задонских, что ли. Короче, темная история! То ли руны на них, то ли черты и резы, что, в сущности, одно и то же, да еще плюс на санскрит грамота похожа.

– Не шутите? – спросил Куренков.

– Честное слово! Я собрался написать ему, да и потерял письмо.

– Да как же вы могли, Николай Сергеевич? – с укором посетовал Куренков. – А вдруг великое открытие?

А шел в то время уже 1953 год…

– Да Бог с вами, Сан Саныч, все открытия уже сделаны!

– А вот тут я с вами не соглашусь, – очень серьезно воспротестовал Куренков. – Надо найти этого человека! Как бы его находка к моей рубрике подошла – о древностях!

– Ну так напишите вы ему, – посоветовал Чирков. – И моя совесть спокойнее будет. Коли жив тот чудак, глядишь, и откликнется.

И Александр Куренков, не долго думая, опубликовал в очередном номере журнала «Жар-птица» воззвание. Он просил отыскаться человека, пять лет назад писавшего о деревянных докириллических «дощьках».

Юрий Петрович Миролюбов после войны всецело посвятил себя работе на химзаводе. Дела шли, но занимали почти все его время. В свободное же время он писал стихи и прозу, а вот о дощьках совсем позабыл. Да, в 1948 году он отправил письмо за океан, но ответа не получил. Да мало ли, куда могло деться его письмо! Кануло в Лету!

И вдруг – точно выстрел!

В очередном номере «Жар-птицы», который он просматривал в библиотеке, Юрий Петрович увидел, как к нему взывает через океан некий господин Кур! Журналист и востоковед. И просит его откликнуться, написать подробно о дощьках в редакцию журнала!

Миролюбов в тот день пришел домой чересчур воодушевленным. Его приподнятое настроение не укрылось от глаз супруги.

– Что с тобой, милый? – спросила Галина Францевна.

Он вздохнул – жена не любила тему дощек. Слишком тяжелые воспоминания! Изенбек, вечные пиры, смерть Федора Артуровича, гестапо…

Но он сказал:

– В Америке один ученый заинтересовался моими дощьками. Буду писать ему письмо.

Галина Францевна только вздохнула.

И через пару месяцев в далекой Америке, на западном побережье США, в Сан-Франциско Николай Сергеевич Чирков читал в редакции письмо от господина Миролюбова.

В письме вкратце излагались уже известные события о приобретении дощечек, об их странствиях по миру, о трепетном отношении к ним хозяина Изенбека и пропаже дощек после его смерти.

– «Я стал приводить их в порядок, – читал письмо Миролюбова своим коллегам Чирков, – склеивать, а некоторые из них, порченные червем, обрабатывал при помощи химического силикатного состава, впрыснутого в трухлявую середину».

– Подумать только! – посасывая трубку, заметил Брюшков. – Вот ведь энтузиаст!

– «Дощьки окрепли, – продолжал чтение Чирков. – Надписи на них были странными для нас, так как никогда не приходилось слыхать, чтобы на Руси была грамота до христианства!»

– Очень верное замечание, – кивнул корреспондент Лаврентьев. – Очень верное!

– «Это были греческо-готские буквы, вперемежку слитно написанные, сред них были и буквы санскритские. Частично мне удалось переписать их текст. О подлинности не берусь судить, так как я не археолог. Изенбек спас только часть дощек, и текст их оказался разрозненным. Но он, вероятно, представлял из себя молитвы Перуну, Велесу, Дажьбогу и так далее. Под тем, что я вам сказал, могу присягнуть. Искренно уважающий вас Юрий Миролюбов, 26 сентября 1953 года, Брюссель, Бельгия, Европа». – Чирков обвел взглядом коллег. – Ну, что скажете, господа?

– Да-с, – покачал головой Лаврентьев. – Прямо русский Шлиман какой-то!

– Именно! – кивнул редактор Чирков. – Что ж, надо Сан Санычу Куренкову в Пало-Альто звонить. Он нашел это чудо, ему и карты в руки! Пусть разбирается!

В России шел седьмой год перестройки. Страну вовсю лихорадило. Перемены, как жернова, перемалывали все старое. В Москве, в популярном журнале «История и наука», готовили к выпуску очередной номер. Редактор Семен Семенович Холодков, представительный, упитанный, торопил начальников отделов. Опаздывали! Сам пошел по кабинетам. В отделе «Наука и религия» он столбом встал перед столом нового корреспондента, которого усадили в дальний угол.

– Это что такое? – спросил редактор у начальника отдела, сидевшего у окна и лупившего по клавишам машинки.

– А что такое? – Тот поднял голову и посмотрел через толстые линзы очков на редактора.

– Я вот про этот кошмар на стене. Калейдоскоп, понимаешь! Что это за галерея?

Вся стена за пустующим стулом корреспондента была заклеена фотопортретами людей, и все больше из старого времени. Тут были царские офицеры, какие-то довоенные господа и дамы на фоне Эйфелевой башни. Живописные и графические портреты деятелей времен Великой французской революции и Наполеона, а также Екатерининской эпохи и Александра Первого. Красовался и портрет древнерусской княгини. Такие стены бывают в кабинетах у сыскарей, которые напряженно ведут расследование, фиксируя всех действующих лиц. Все мелочи следствия должны быть перед глазами! Среди прочего была тут и огромная фотография дощечки с непонятным доисторическим текстом.

– Парень ищет, – пожал плечами начальник отдела.

– Что он ищет? – приглядываясь к этой самой дощечке, нахмурился редактор.

– Истину, Семен Семенович, – ответил в открытых дверях молодой человек. Он заходил с двумя коллегами. – И не только ищет, но и находит!

В руке молодой человек держал пачку сигарет и коробок – они ходили курить. Корреспондента звали Аркадий Радов. Бородатый, улыбчивый, в очках, с живым симпатичным лицом. Немного похожий на чудака. Успел зарекомендовать себя настырным умником.

– Это что, иллюстрации для будущей статьи? – спросил редактор.

– Для книги, – самоуверенно ответил молодой корреспондент и тотчас спохватился: – И для статьи тоже. Как раз сейчас над ней работаю. Для следующего номера. На оперативке собирался заявить…

– И в чем суть? – спросил редактор. – Что-то во всем этом знакомое?

– Вы слышали о «Велесовой книге»?

– О какой книге? – поморщился редактор.

– О «Велесовой». Древняя книга русских жрецов…

– А-а, точно, – кивнул редактор на фото деревянной доски и тотчас поморщился. – Говорю ж, знакомое. Та самая подделка. Конечно, читал… Интересовался, было!

– Почему сразу подделка? – нахмурился Радов. – Кто вам такое сказал?

– Ученые сказали.

– Какие ученые?

– Разные.

– Да какие разные? – переглянувшись с сотрудниками, ища у них поддержки, спросил Радов. – Что за ученые?

– Академики, – ответил редактор.

– Фамилии?

– Что за допрос, Радов? – возмутился редактор.

Корреспондент прошел в кабинет и встал в центре, сразу превратившись в докладчика.

– Год назад профессор-филолог Творогов назвал «Велесову книгу» подделкой, но его выводы были полностью основаны на характеристике палеографа Жуковской. Она вынесла приговор «Велесовой книге» в далеком 1960 году. И как иначе? Самое начало холодной войны! Противостояние двух миров, цивилизаций! А эту книгу нашли и защищали сплошные белогвардейцы: Федор Изенбек, Юрий Миролюбов, Александр Кур. Изенбек – полковник белой армии, Кур – целый генерал! «Велесову книгу» признала русская эмиграция, еще живые враги СССР, сражавшиеся на полях гражданской войны. Как вы думаете, могли наши историки обрадоваться такой находке таких господ? – Радов прошелся по кабинету. – Это во-первых. А во-вторых, Жуковская, хотела того или нет, проводя языковую экспертизу и сравнивая «Велесову книгу» и берестяные грамоты, нашла массу совпадений! Сразу возникает вопрос: что же получается, тот, кто создавал «Велесову книгу», копировал стилистику новгородских берестяных грамот?

– А почему нет? – поинтересовался редактор.

– Да потому «нет»! – Радов так хлопнул по столу, что редактор Холодков вздрогнул.

– Мебель не ломай, – погрозил он пылкому корреспонденту пальцем.

– «Велесову книгу» знали еще в девятнадцатом веке! – горячо продолжал корреспондент. – «Книгу Ягилы Гана смерда с Ладоги»! Или «Патриарси». То бишь «Патриархи», Отцы рода нашего! Так что берестяные грамоты тут ни при чем! Их открыли в двадцатом веке. А языковые признаки схожи, потому что их писали с разницей в полтора-два века! Берестяные – в одиннадцатом, «Велесовицу» – в девятом.

Редактор подумал и сделал злорадное лицо:

– Так этих же табличек, говорят, не сохранилось? Оригиналов? А? Подевались куда-то?

– Ну и что? – усмехнулся Аркадий Радов. – А рукописи Гомера сохранились?

– Ишь ты, куда загнул!

– Так сохранились или нет, Семен Семенович? – победоносно сверкая очками, потребовал ответа Радов. – Или тоже подевались куда-то? И пьесы древнегреческих драматургов в том числе? Говорите же!

Холодков насупился:

– Какая же ты язва! Знал бы, не взял тебя на работу!

Все с любопытством и удовольствием наблюдали за поединком. Но Радов решил не давать редактору спуску:

– А два главных источника древнерусской литературы? Повесть временных лет, Нестором писанная, и «Слово о полку Игореве», анонима?

– К чему ты ведешь, умник?

– Ну скажите, пожалуйста. Как с ними-то?

В кабинет уже входили другие сотрудники: спор выходил на славу!

– Скажи ты ему, Семен Семеныч, – попросил начальник отдела Филиппов. – Не уймется ведь.

Холодков даже зарычал тихонько:

– Сгорели они в Москве во время пожара 1812 года.

– Вот! – потряс перстом Радов. – Видите, мы знаем только копии. И признаем эти труды за подлинники.

– А вот еще один профессор… – пощелкал пальцами редактор, – как бишь его, с железной фамилией…

– Железняк, – подсказал ему корреспондент.

– Точно! Он сказал, что «Велесова книга» – самый неинформативный источник! Ни тебе имен толком, ни событий! Все идут куда-то, идут! И боги какие-то, о которых мы и не слышали!

– Вот именно! – огненно прошептал Радов. – Этот Железняк – болван старый! Вот он кто!

– Ты на людей-то не ругайся, – осадил его редактор.

– Еще какой болван! Я вот одного батюшку знаю – замечательный батюшка! Календарь православный наизусть знает! Всех русских святых назубок! Кто, когда и что! А заговори с ним об истории, он и в лужу. Ему это неинтересно! Ему божественное подавай! Вот и автор «Велесовой книги» точно такой же! Он не Тацит, не Геродот, не Карамзин! Он не летописец! Он – жрец! Ему не важна политика! Это не его стихия! Германариха знает, и хорошо! Для него важны племенные вожди: Богумир, Слава, их дети, Орей и его сыновья! А еще более важны боги: большие и малые! Триглав, Матерь-Сва и целый сонм малых богов: Радогощ, Крышень, Житнич, Зернич, Овсенич, Просич, Студич, Ледич, Плодич и так далее! Ему интересен принцип мироздания его племени: Правь, Навь, Явь! Господи, да такого ни один поддельщик и не выдумает! В голову не придет! Я размышлял об этом! – Радов кивнул своим коллегам, которых собралось в кабинете уже немало. – Если бы я был жрецом девятого века, я бы написал именно такую книгу! И никакую иначе! И еще, иные злые языки обвиняли в подделке известного коллекционера девятнадцатого века Сулакадзева. Так неужто бы он такое придумал? А ведь он и латынь знал, и греческий! Или кто-то другой? Чтобы быть достоверным, тот же Сулакадзев обложился бы трудами историков всех времен и создал бы очень грамотный текст, к которому и не подкопаешься! В том-то все и дело, что «Велесову книгу» писал именно древний жрец!

– А почему тогда имена этих богов не встречаются в других исторических документах? – спросил редактор. – Что за ноу-хау такое?

И он тоже победоносно поглядел на своих сотрудников.

– Вы «Дискобола» Мирона скульптуру знаете? – вдруг хитро спросил Радов.

– Эту скульптуру знает каждый образованный человек, – с упреком, но и с превосходством заметил редактор.

– Все правильно. А из чего он сделан? Дискобол?

– Из мрамора, из чего же еще!

– Верно! Тут недавно водолазы в Средиземном море плавали и руку увидели – торчит себе над песком. Страшно стало. Подплыли ближе. В ракушках рука. Потерли, а это бронза. А под песком прекрасная статуя в полтора человеческих роста. Затонула триера две тысячи лет назад, от триеры и памяти не осталось, а вот бронзовая статуя – как будто вчера отлили!

– Ты это к чему, Радов? – поинтересовался редактор.

– А к тому, что мы знакомы с греческой скульптурой по римским мраморным копиям. «Дискобол» Мирона – это римская копия. Греки свои скульптуры, как правило, отливали из бронзы. И когда варвары разграбили Рим, то все бронзовые статуи они переплавили на оружие. Греческих скульптур на поверхности земли не сохранилось в природе! Только в море! А ведь когда-то вся Греция ими полнилась!

Под взглядами коллег редактор Холодков нервно почесал щеку.

– И еще, – продолжал корреспондент Радов, – в восьмом и девятом веке в Византии на престоле сидели басилевсы-иконоборцы. Все, что было создано в иконописи в предыдущее века, они уничтожили. Погибли не только тысячи, да что там – сотни тысяч икон! – погибли и книги, и росписи на стенах храмов. Кто не хотел уничтожать иконы, тех пытали и убивали. Так вот, исторический факт, есть сохранившиеся росписи… Священники на свой страх и риск залепляли стены глиной, а потом закрашивали их…

– Я что-то не понял, а при чем тут твои боги?

– А притом что все языческое церковью уничтожалось беспощадно. Все, что встречалось на пути. Веками! И с этим приходится смириться. Если бы Анна Ярославна, – он указал на портрет княжны на стене, и редактор оживленно кивнул: мол, вспомнил! – если бы она не увезла дощечки Ягилы Гана с собой в Париж, где французам до них не было никакого дела, на Руси их бы сожгли. Потому что всеми библиотеками заведовали священники и монахи, как самые образованные. У них, дощек, как их называл Миролюбов, не было бы шансов! Я думаю, до нас дошла капля из моря того, что когда-то было на этой земле. Я о величайшем культурном слое дорюриковского периода! А наши академики копать глубже и не будут! Тогда им придется историю своей страны переписывать! Наоборот, что найдут крамольного, обратно в землю закопают! Это ведь они учебники писали! Кто ж сам себя дураком назовет? Вот так вот, Семен Семеныч, – поклонился редактору Аркадий Радов.

Молодому корреспонденту зааплодировали.

– Я тебе пока не Семен Семеныч, – строго заметил редактор. – Молод еще. А Семен Семенович! Без году неделя!

– Пардон, Семен Семенович, – картинно поклонился Радов.

– То-то же, – бросил Холодков и двинулся к дверям. Но на пороге остановился. – Ты слишком умный для нашей редакции, – погрозил он Радову пальцем. – Понял? А статья готова? Про «Велесову книгу»?

– К следующему номеру будет готова.

Почесав нос, Холодков отрицательно покачал головой:

– Нет, к этому. Готовь ее к этому номеру. Не будет: пеняй на себя. По местам, лентяи! – нарочито грозно рявкнул он. – Цирк окончен! За просрочку сдачи материалов буду лишать премии, так и знайте!

Жар-птица Ягилы Гана и Анны Ярославны, Павла Строганова и Петра Дубровского, Александра Сулакадзева и семьи Неклюдовых, Федора Изенбека и Юрия Миролюбова, Александра Кура и Сергея Парамонова, а теперь еще и Аркадия Радова, молодого ученого и писателя, решившего посвятить жизнь этой теме, неслась все выше и захватывала все большие пространства! Огненные перья чудесной Жар-птицы все яростнее летели по русской земле. И по другим землям тоже! Они падали там, где жили люди, хорошо понимавшие, что Русь – это мы, а Древняя Русь – тоже мы, и если Бог поможет, то и будущая Русь тоже будем мы!

Только на этом история «Велесовой книги» совсем не заканчивалась! Пожалуй, она только еще начиналась!..

Будучи истым православным монахом, Нестор хотел подчеркнуть, что история дохристианской Руси – языческой, идолопоклоннической! – незначительна и даже враждебна его соотечественникам. Мы, русские, приняли нашу веру от греков. Попробуйте предложите греку отказаться от Гомера, Сократа, Эсхила, Платона, Аристотеля и т. д., живших задолго до христианской эры! Куда бы вас послал тот грек? Но с какой же легкостью мы, русские, отрекаемся от своей истории и опыта предков!

Возможно, его предок вышел из рода Рориков, славян-ободритов.

Ягайло Ган – по всей видимости, только один из нам известных авторов «ВК»; книга, как мы предполагаем, создавалась славянскими жрецами на протяжении столетий.

Танаис – Дон, Итиль – Волга.

Венгрии.

Современный город Судак.

Эта история описана в «Житие святого Стефана Сурожского».

Рака – ковчег с мощами святых, изготавливаемый обычно в форме гроба.

«Первое письмо» – черновик, его выводили стеком по воску, второе – вырезали или выжигали на дощечках. Первое письмо наносил сам автор, второе выполняли его ученики.

«Первое письмо» – черновик, его выводили стеком по воску, второе – вырезали или выжигали на дощечках. Первое письмо наносил сам автор, второе выполняли его ученики.

Гарды – Страна городов, русская сторона, так ее называли скандинавы.

Французский язык, так же как испанский и португальский, родился из sermo vulgaris, «обиходной, народной речи», вульгарной латыни, на которой говорили в той или иной местности. Например, в Галлии – Франции или Иберии – Испании.

Матерь Сва, или Слава, появилась из уст Рода – творца Вселенной, жена Сварога, покровительница земель Русских, прародительница всех Русских Родов.

Буквальный перевод этого выражения означает «держать границу».

В этих отрывках используется перевод А. И. Асова.

Используем комментарий А. И. Асова: «Семиречье – полулегендарная область. По одной версии, Семиречье находилось на Южном Урале, по другой – располагалось в Киргизии между озерами Балхаш, Сасыколь, Алаколь и Джунгарским Алатау, а название это, возможно, происходит от семи рек, впадающих в Балхаш. Также есть версии, относящие Семиречье в район, близкий к Алтаю, и даже в район современной Северной Индии, штат Пенджаб. Несмотря на сказочность рассказа об исходе из Семиречья, срок исхода назван точно: “Было это за тысячу триста лет до Германареха”. Если учитывать, что жил Германарех в середине IV века н. э., то время исхода определяется серединой IX века до н. э. Этот срок совпадает со сроком, определенным археологами. В это время киммерийская (катакомбная) культура Северного Причерноморья уступила место скифской (срубной), бывшей ранее в Средней Азии, что свидетельствует о переселении скифов в Причерноморье». Добавлю от себя: уже доказано, что причерноморские скифы – прямые генетические потомки русских, они были носителями гаплогруппы Р1а1, так что «Велесова книга» идеально подтверждает самые современные научные открытия. И еще «скифы» – это не самоназвание, как думают некоторые, так десятки народов, живущих от Балкан и до Урала, назвали греки. Среди скифов, а они были и скотоводами, и землепашцами, и воинами, есть и наши прямые предки. Недаром же Александр Блок писал о русских: «Да, скифы мы, нас тьмы и тьмы!..». – А.Д.В.

У всех народов мира существует своя мифология, полулегендарная история, где судьба богов и героев однажды переплелась, чтобы родились простые люди. Это правило для народов всего мира! Римляне, к примеру, очень прагматичная нация, произошли от троянца Энея и богини любви Венеры, а первых царей Ромула и Рема выкормила волчица! И только у нас, русских, такой полулегендарной истории как будто и не было никогда: все началось прозаично и бытоописательно с прихода неких варягов. А не потому ли это так, что Русь на самом деле существовала так долго, что мифическое прошлое осталось далеко за спиной? Точно первую половину книги нашей истории вырвали и выбросили и все начали с середины! И вот именно «Книга Велеса» и открывает нам ту мифологию, которая у нас прежде была утрачена!

Ягайло Ган знает Черное море исключительно как «готское», потому что русичи так именовали его с III века н. э. Экспансия готов была масштабной: они завоевали часть Балкан и Италии (остготы), Испанию и северное побережье Африки (вестготы). Готские колонии шли по берегам Черного моря. Но повествует Ягайло Ган о временах куда более дальних: о IX и VIII веках до нашей эры. Тогда готов не существовало в природе, но откуда это знать славянскому жрецу VIII века нашей эры? (А вот любой образованный человек XVIII, XIX или XX веков это знал прекрасно!) Поэтому Ягайло Ган называет готами тех жителей Причерноморья, что когда-то обитали там и считали это море своим. Возможно, это были киммерийцы, в VIII–VII веках до н. э. уступившие в Причерноморье место скифам. И вообще, не стоит ждать, как это наивно делают некоторые современные историки, от жреца бога Велеса, жившего в языческой Руси, точной периодизации! Ягайло Ган не Тацит и не Карамзин! Вспомнил приблизительно, какие народы и где бились, и уже хорошо! Его дело знать назубок пантеон своих богов, а этого знания отнять у Ягайло Гана невозможно!

«Ра-река» – древнейшее название Волги, «море Фасисте» – Каспийское море. Земля Фарсийская – это Персия, Иран, Каспий частично принадлежал Ирану. Фарси – иранский язык.

Очень загадочная строчка! Сразу вспоминаются индийские виманы – «летающие колесницы»! Впрочем, славяне были частью индоарийской культуры, ее сердцевиной и знали куда больше того, что известно нам. Вот еще пример из «Велесовой книги» о пересечении ведических богов с славянской и индоарийской культур: «Но мы не псы, а потомки Славуни (Славы – жены Богумира), можем быть гордыми и не беречь себя. И вот Магура поет свою песню к сече, а та Птица послана Индрой. Индра же был и вовек пребудет тем самым Индрой, что передал Перуну все бранные стрелы, дабы тот повергал их и ярость наших луков усиливал. И лучше нам погибнуть, чем быть в рабстве и жертвы приносить их богам!»

«Велесова книга» удивительным образом подтверждает древнейшую историю Руси.

Никакие татаро-монголы близко бы не подошли к русской земле, а подошли – были бы отбиты и уничтожены, если бы Русь в своем политическом управлении пошла бы по стопам Византии и стала бы империей. Ярослав Мудрый уже практически ее создал на бескрайней территории Киевской Руси. Наша история могла быть совсем другой! Недаром Иван Алексеевич Бунин говорил: «Могу только повторить за Алексеем Константиновичем Толстым: “Когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов, мне хочется броситься на землю и кататься от отчаяния!”»

Костобоки – воинственные соседи славян неясного происхождения, они активизировались в днестро-карпатском регионе во II веке нашей эры.

Во времена Ягайло Гана – в IX веке – хазары представляли вечную опасность для Руси, поэтому всех азиатов, живших и веками ранее, славянский жрец именует хазарами.

Борусь – первоначальная Белоруссия.

Папа Григорий VII, в миру Гильдебранд, папа римский с 22 апреля 1073 года. Утвердил в католической церкви целибат – безбрачие духовенства. Боролся за политическое преобладание в Западной Европе с германскими императорами. Одного из них, Генриха IV, принудил явиться к себе с покаянием в тосканскую крепость Каносса босиком и в рубище. В конце жизни был изгнан из Рима и умер в изгнании.

Сен-Жак – святой Яков.

Из подлинного требования посла Симолина отозвать Павла Строганова на родину.

Граф Яков Александрович Брюс, генерал-аншеф, сенатор, петербургский генерал-губернатор и одновременно главнокомандующий в Москве.

Подлинная депеша Екатерины Второй. «Жакобены» – якобинцы.

Существуют три версии, где хранилась «Книга Велеса». Первая версия: она хранилась до самой революции в аббатстве Санлис. Революционеры разграбили аббатство и выбросили библиотеку на улицу. Вторая версия: библиотеку Анны Ярославны в семнадцатом веке перевезли в Версаль, в королевскую библиотеку, которой позже и заведовал Поль Очёр – Павел Строганов, и откуда Дубровский ее и выкупил. Мы придерживаемся именно этой версии! По третьей версии, отчего-то очень распространенной, к моменту французской революции библиотека оказалась в Бастилии. Эту версию я считаю несостоятельной. Королевская библиотека в Бастилии оказаться вряд ли могла!

Здесь и дальше перечисляются книги, привезенные П. П. Дубровским в Россию.

Любовницей Александра Первого была полька Мария Нарышкина, в девичестве Четвертинская.

Некоторые историки утверждают, что пустил эту байку борзописец Фаддей Булгарин.

Выше и здесь подлинные слова Дубровского на исходе жизни.

Копье, которым, как считает традиция, римлянин Лонгин заколол на кресте Иисуса Христа, чтобы избавить Его от мучений.

Полный текст этого выступления Куренкова существует в свободном доступе.