Joanne Greenberg

I NEVER PROMISED YOU A ROSE GARDEN

Осенней порой они проезжали по благодатной местности, через причудливые старые городки, расцвеченные первой яркой листвой. Разговаривали мало. Из них троих отец нервничал заметно больше всех. Время от времени он прерывал затяжные паузы какими-то обрывками фраз, бессвязными и неуместными, от которых и сам, похоже, только досадовал. А один раз требовательно обратился к девочке, чье лицо поймал в зеркале заднего вида:

— Знаешь, я женился дураком еще, не имел понятия, что значит растить детей… быть отцом… понимаешь меня?..

Его защита была полунападением, но девочка так или иначе не отреагировала.

Мать предложила остановиться на чашку кофе. Поездка, сказала она, получается вроде как прогулочная, год уже к концу идет, с ними чудесная дочурка, местность красивая, глаз не оторвать.

Они свернули к придорожной закусочной. Девочка выскочила из автомобиля и заспешила к туалету позади строения. Родители резко обернулись ей вслед. Потом отец сказал:

— Все нормально.

— Нам лучше здесь посидеть или пройти внутрь? — спросила вслух мать, рассуждая сама с собой.

У нее был более аналитический ум: она все просчитывала заранее — как поступить, что сказать, — и муж не перечил, поскольку так проще и в большинстве случаев жена оказывалась права. Сейчас он, ощущая свое смятение и одиночество, позволил ей бубнить дальше — планировать, прикидывать, — потому что так она успокаивалась. А ему легче было молчать.

— Если мы останемся здесь, — продолжала жена, — то будем на виду: вдруг ей что-нибудь понадобится? А если она выйдет и нас не обнаружит… Зато будет понятно, что мы ей доверяем. Она должна чувствовать, что мы ей доверяем…

Было решено пройти в закусочную; двигались они с большой осторожностью, что, совершенно очевидно, вошло у них в привычку. Выбрав столик у окна, они смотрели, как девочка заворачивает за угол и направляется к ним, и старательно делали вид, будто она для них посторонняя, дочь совсем других родителей, с которой их только что познакомили, — какая-то Дебора, чужое дитя. Они изучили угловатую подростковую фигурку и сочли, что она вполне пропорциональна, да и личико умное, живое, хотя для шестнадцати лет чересчур инфантильное. С тем, что их ребенку свойственна какая-то не по летам горькая умудренность, они свыклись, но сейчас не могли обнаружить ее следа в этой знакомой внешности, которую, как они пытались себя убедить, научились оценивать со стороны. Отца преследовала мысль: что могут знать посторонние? Она же наша… родная. Люди ее не понимают. Тут какая-то ошибка… ошибка!

Не выпуская дочку из поля зрения, мать одновременно контролировала и себя. «Внешне… по мне ничего не должно быть заметно — ни намека, ни единого признака… идеальная видимость». И улыбалась.

Дебору привели в тесный, неуютный санитарный блок и не спускали с нее глаз, пока она принимала душ. Даже когда она вытиралась полотенцем, ее с ног до головы оглядывала санитарка, безмятежно сидевшая в клубах пара. Послушно выполняя все распоряжения, Дебора не забывала слегка разворачивать к себе руку, чтобы скрыть от посторонних глаз следы двух маленьких целительных ранок на внутренней стороне левого запястья. Согласно новым правилам, ее снова отвели в приемное отделение, где какой-то желчный доктор с видимым недовольством заставил Дебору отвечать на личные вопросы и при этом явно не слышал, какой рев поднимается у нее за спиной.

В вакууме Междуземья, где она стояла между Иром и Данностью, оживал Синклит. Его участники грозили вот-вот разразиться потоком оскорблений и насмешек, от которого в обоих мирах у нее лопались барабанные перепонки. Она боролась с этой угрозой, как провинившийся ребенок, который в преддверии неминуемого наказания принимается махать кулаками и брыкаться. На некоторые вопросы доктора Дебора отвечала правдиво. Пускай теперь ее обзывают лентяйкой и вруньей. Рев мало-помалу нарастал, и она уже разбирала в нем отдельные слова.

В этом кабинете не за что было уцепиться. От погружения удерживали только Данность, где окопался ледяной доктор со своим блокнотом, да Ир с золотыми полянами и богами. Но в Империи Ир таились области ужаса и растерянности; теперь Дебора уже не знала, в которое из царств открыт проход. Это должны были подсказать врачи.

Она посмотрела на того, кто с безучастным видом сидел среди этого ропота, и сказала:

— Вы задали мне вопросы, и я рассказала вам правду. Теперь-то вы мне поможете?

— Это уже будет зависеть от тебя, — саркастически бросил он, закрыл блокнот и вышел.

«Знаток!» — хохотнул Антеррабей, Падающий Бог.

«Возьми меня с собой», — молила она, летя все ниже и ниже рядом с ним, ибо он падал в вечность.

«Так и быть», — отвечал он.

При падении волосы его, языки пламени, слегка вихрились от встречных воздушных потоков.

В тот день, и назавтра тоже, ее встречали равнины Ира, незатейливые длинные полосы земли, где радовала взор глубина пространства.

За эту великую милость Дебора была бесконечно признательна Силам. Непомерно много слепоты, холода и мук накопилось здесь за минувшие жестокие месяцы. Сейчас, как заведено в этом мире, образ ее расхаживал, и отвечал, и спрашивал, и действовал; она, больше уже не Дебора, а обитательница ирских равнин, нареченная подобающим именем, пела, танцевала, читала заклинания ласковому ветру, шевелившему высокие травы.

В течение некоторого времени — сколь долго по земным меркам, Дебора не ведала, — все было тихо-спокойно. Мир почти ничего не требовал, а потому опять создалось впечатление, что муки Ира большей частью проистекают от давления извне. Порой из Ира можно было подглядеть за «реальностью», отделенной как будто лишь кисейным пологом. В таких случаях из Деборы она превращалась в Янусю, уподобляясь двуликому Янусу, у которого для каждого из миров свое лицо. Ее школьные неприятности начались как раз с того, что она случайно выдала это имя. Жила она по Тайному Календарю (ирское летоисчисление значительно отличалось от земного), но в середине дня возвращалась к Тяжкому Календарю, и тогда ее посещало дивное, вездесущее чувство преображения; вот в такой момент она и подписала проверочную работу: «Уже ЯНУСЯ». Учительница спросила: «Дебора, это еще что за метка? Что за слово такое: „Януся“?»

И пока учительница стояла у нее над душой, в будничной, дневной классной комнате оживал и поднимал голову какой-то ночной кошмар. Оглядевшись, Дебора поняла, что видит одни очертания, серые на сером фоне, лишенные глубины, плоские, будто рисованные. Метка на тетрадном листе представляла собой эмблему, летевшую на Землю из ирского времени, но застигнутую в полете, а потому отвечать пришлось и за одно, и за другое. Ответом своим она едва не выдала ужаса — ужаса, от которого невозможно очнуться в здравом рассудке, вот ей и пришлось лгать и увиливать, отчего сердце заколотилось так, что не давало дышать. Чтобы впредь не допускать подобной опасности, ночью Великий Синклит — боги и демоны Ира и земных теней — в полном составе втиснулся в Междуземье и назначил Цензора, чтобы тот присматривал за империей и вклинивался между словами и поступками Деборы, охраняя тайну существования Ира.

С годами могущество Цензора только крепло, а в последнее время он стал все чаще врываться то в один мир, то в другой, дабы не упускать из виду ни единого слова или дела. Один неосторожный шепоток, один начертанный знак, один проблеск света мог вломиться в тайные пределы и навек уничтожить ее саму вместе с двумя мирами.

На Земле текла больничная жизнь. Дебора с благодарным чувством приходила в кабинет трудотерапии, где можно было спрятаться от этого мира. Она училась плетению из лозы, воспринимая наставления инструктора в своей сардонической и нетерпеливой манере. Другие ученицы — она это знала — ее не любили. Окружающие никогда ее не любили. В общей спальне рослая девушка предложила ей партию в теннис — это был такой шок, от которого содрогнулись все уровни Ира, вплоть до самого последнего. Несколько раз Дебору вызывали для беседы к тому же доктору с карандашом; она узнала, что это «заведующий отделением» и от него зависят «поблажки» — шаги в сторону нормального мира: подъем, выход из отделения, ужин, прогулка по территории, даже поход в кино или в магазин. Все это относилось к разряду поощрений и косвенно указывало на похвалу, которая, судя по всему, измерялась в расстояниях. Деборе позволили гулять на площадке, но не выходить за территорию. Той рослой девушке по имени Карла она сказала:

— Значит, во мне разума — всего на сто квадратных ярдов.

Если существуют такие единицы измерения, как человеко-часы и световые годы, то уж разумо-ярды — и подавно.

Карла ответила:

— Не волнуйся. Скоро тебе больше поблажек дадут. Сотрудничай как следует с доктором — и будут небольшие послабления. Меня-то, интересно, сколько еще тут продержат? И так уж три месяца отсидела.

Тут обе подумали о женщинах, содержавшихся в дальнем крыле. Все они находились здесь более двух лет.

— А кому-нибудь вообще удавалось отсюда выйти? — спросила Дебора. — То есть поправиться и выйти?

— Понятия не имею, — ответила Карла.

Они спросили одну из медсестер.

— Понятия не имею, — сказала та. — Я здесь новенькая.

Тут послышался стон черного бога Лактамеона, а потом издевательский хохот Синклита, превратившегося в скопище учителей, родственников, одноклассников, которые без конца осуждали и бранили.

«Это навек, дуреха! Навек, распустеха!»

В один из дней к койке, на которой, глядя в потолок, лежала Дебора, подошла молоденькая медсестра-практикантка.

— Пора вставать, — с дрожью в голосе сказала она, мучаясь от собственной неопытности.

В больницу на психиатрическую практику пришла новая студенческая группа. Дебора вздохнула и послушно спустила ноги на пол, думая: «От меня по всему помещению расползается туман сумасшествия, и это ее пугает».

— Пойдемте, — сказала практикантка. — Вас доктор вызывает. На весь мир известная, светило, так что нужно поспешить, мисс Блау.

— Раз она такая знаменитость, я тапки надену, — ответила Дебора, видя, как у студентки расширились глаза, а на лице отразилось неодобрение. Должно быть, инструкции запрещали ей проявлять более сильные эмоции — гнев, страх, веселье.

— Вы еще благодарить будете, — сказала девушка. — Это большое везение, что она согласилась вами заняться.

— Знаменитость, обожаемая психами всего мира, — сказала Дебора. — Идемте.

Практикантка отперла дверь отделения, затем дверь на лестничную площадку; спустившись в вестибюль свободной планировки, они вышли из корпуса через служебный подъезд. Девушка указала на побеленное строение с зелеными ставнями — ни дать ни взять жилой дом где-нибудь в провинции, среди дубовой рощицы, — затаившееся в глубине больничной территории. У дверей они позвонили. Через некоторое время им открыла крошечного роста женщина, пухлая и седая.

— Из приемного отделения направили. Вот она, — сказала медсестра.

— Сможете прийти за ней через час? — спросила коротышка.

— Я обязана ждать здесь.

— Отлично.

Стоило Деборе переступить через порог, как Цензор забил тревогу: «Где же доктор? Подглядывает в щелку?»

Крошка-домоправительница жестом позвала ее в какое-то помещение.

— Где же доктор? — спросила Дебора, пытаясь отрешиться от мелькания стен и дверей.

— Это я, — ответила женщина. — Разве тебе не сказали? Доктор Фрид.

Антеррабей смеялся, падая все ниже и ниже к себе во мрак:

«Ну и маскировка!»

А Цензор шипел:

«Будь начеку… будь начеку».

Они прошли в залитую солнцем комнату, где Домоправительница-Знаменитость обернулась и сказала:

— Присаживайся. Устраивайся поудобнее.

Нахлынуло полное изнеможение; а когда доктор поинтересовалась: «Расскажешь мне что-нибудь?» — Дебору охватил такой гнев, что она даже вскочила и только потом ответила Иру, и Синклиту, и Цензору:

— Ладно… задавайте свои вопросы, я отвечу — и вы уясните мои «симптомы», после чего отошлете меня домой… и что со мной будет дальше?

Доктор отреагировала спокойно:

— Не будь у тебя желания от них избавиться, ты бы не стала со мной беседовать. — (Дебору стягивала удавка страха.) — Ну же, садись. Если ты еще не решила, от чего именно готова избавиться, не спеши; но пустота непременно чем-нибудь да заполнится.

Дебора села, и Цензор по-ирски сказал:

«Обрати внимание, Легкокрылая: здесь множество журнальных столиков. У них нет защиты от твоей неуклюжести».

— Тебе известно, почему ты здесь? — спросила доктор.

— Потому что неуклюжая. Это первое, а дальше по списку: ленивая, непослушная, настырная, эгоистка, толстуха, уродка, жадина, бестактная и жестокая. Да, и еще врунья. В последней категории есть подпункт «А»: симуляция слепоты, воображаемые боли, от которых реально сгибаешься пополам, надуманные периоды глухоты, ложные травмы ног, вымышленное головокружение, бездоказательное и злостное недомогание; и есть подпункт «Б»: скверный характер. Вроде я упустила неприветливость?.. Да, неприветливость.

В тишине, которую прорезал сноп солнечных лучей с пляшущими в нем пылинками, Дебора подумала, что, похоже, впервые открыто высказала свои истинные чувства. Если все это правда, так тому и быть, но перед уходом из кабинета она хотя бы выплеснет усталость и отвращение от этого темного, мучительного мира.

Доктор ответила попросту:

— Что ж, список внушительный. Мне кажется, не все пункты соответствуют действительности, но по крайней мере наша задача теперь ясна.

— Сделать меня приветливой, милой, покладистой и научить радоваться каждому новому обману.

— Помочь тебе выздороветь.

— Заткнуть мне рот, чтобы не лезла со своими жалобами.

— Нейтрализовать те, которые проистекают из смятения твоих чувств.

Удавка затянулась еще туже. Страх неудержимо пульсировал в голове и туманил зрение серостью.

— Вы говорите, как все: лживые жалобы на вымышленные болезни.

— По-моему, я сказала, что ты серьезно больна.

— Как и прочие, кого сюда запихнули? — Она осмелилась подойти совсем близко, слишком близко к черным пределам ужаса.

— Ты хочешь узнать, правомерна ли твоя госпитализация и относится ли твой недуг к разряду психических расстройств? Если так, отвечу «да». Я считаю, что именно такова природа твоего заболевания, но, если ты будешь стараться изо всех сил и если твой лечащий врач тоже будет стараться изо всех сил, у тебя, я считаю, может наступить улучшение.

Вот так, открытым текстом. И все же, несмотря на ужас, связанный с завуалированным, обойденным словом «сумасшедшая», с этим невысказанным словом, которое сейчас вертелось у нее в голове, Дебора узрела в словах врача некий отсвет, мерцавший и прежде в самых разных помещениях. И дома, и в школе, и во всех медицинских кабинетах звучало злорадное: «ВСЕ У ТЕБЯ НОРМАЛЬНО». Однако сама Дебора уже много лет понимала, что у нее далеко не все нормально, что дело куда серьезней, чем временная потеря зрения, резкая боль, хромота, ужас и провалы в памяти. Ей вечно повторяли: «Все у тебя нормально, а если бы ты еще…» Теперь наконец хоть кто-то оспорил прежние злопыхательства.

Доктор спросила:

— О чем задумалась? По лицу видно: напряжение чуть-чуть отступило.

— Я задумалась, в чем разница между правонарушением и преступлением.

— В каком смысле?

— Арестант признает себя виновным в отсутствии острого тра-та-тита и соглашается с вердиктом «придурь первой степени».

— Скорее, второй степени, — едва заметно улыбнувшись, сказала доктор. — Не вполне преднамеренно, но и не полностью умышленно.

Перед глазами у Деборы неожиданно возникли ее родители, стоящие очень одиноко, но все же вместе по другую сторону запертой бронированной двери. Без умысла, но с предварительным намерением.

В соседнем кабинете зашевелилась сестра-практикантка, как будто напоминая, что отведенное время вышло.

Доктор сказала:

— Если возражений нет, назначим следующую встречу и начнем наши беседы. По моему убеждению, если мы с тобой будем вкалывать как черти, то победим эту дрянь. Но еще раз уточню: я не собираюсь вытягивать из тебя никакие симптомы против твоей воли.

Дебора уклонилась от прямых обещаний, но позволила себе изобразить на лице очень осторожное «да», и доктор это увидела. Из кабинета они вышли вместе с Деборой, которая старательно делала вид, будто она сейчас находится вовсе не здесь, будто не имеет ни малейшего отношения к этому флигелю и к его хозяйке.

— Завтра в это же время, — сказала доктор медсестре и пациентке.

— Она вас не понимает, — вставила Дебора. — Харон владел только древнегреческим.

Доктор Фрид коротко усмехнулась, но тут же посерьезнела:

— Надеюсь, когда-нибудь я помогу тебе увидеть этот мир непохожим на стигийский ад.

Практикантка и больная повернулись и вышли на улицу; Харон в белой шапочке и полосатой униформе переправлял в застенки отделившийся от тела дух. Наблюдая из окна за их продвижением к главному корпусу, доктор Фрид думала: где-то под этой акселерацией и ожесточенностью, где-то под этим заболеванием, чьи границы пока не поддаются определению, лежит скрытая сила. Она там, она действует; она отозвалась проблеском облегчения, когда был озвучен факт болезни, и более всего проявилась в «суицидной попытке», немом крике о помощи, и в заявлении, таком дерзком и драматичном, на какое способны лишь подростки и несдающиеся больные, что игра окончена и покровы сняты. Факт этой душевной болезни вырвался наружу, но болезнь как таковая по-прежнему глубоко прячет свои корни в жерле вулкана с обманчиво зеленеющими склонами, а глубоко под вулканом зарыты семена воли и стойкости. Доктор Фрид со вздохом вернулась к работе.

— В этом случае… в этом случае я способна только начать движение! — пробормотала она, переходя на родной язык.

Сьюзи Блау спокойно восприняла известие о школе санаторного типа, а Эстер попыталась обрисовать клинику своим родителям как дом отдыха. Но они не повелись на этот обман и пришли в ярость.

— У нее с головой все в порядке! Девочка в здравом уме, — отрезал глава семейства. (В его устах это звучало высочайшей похвалой.) — Просто у нас в роду мозги передались через поколение и достались ей. Она — это я, моя кровинка. А вы катитесь ко всем чертям! — И вылетел из комнаты.

В последующие дни Эстер умоляла отца с матерью поддержать ее решение, но старик (Дебора была его самой ненаглядной внучкой) немного смягчился лишь под влиянием общих любимчиков, своего старшего сына Клода и младшей дочери Натали, которые в присутствии родителей признали обоснованность этого шага.

Джейкоб помалкивал, но не находил себе места. Вместе с женой он дважды съездил к доктору Листер, которую внимательно выслушал, пытаясь увериться, что они поступили правильно. Под градом прямых вопросов доктор вынужденно соглашалась, да и факты склоняли Джейкоба к ответу «да», но стоило ему хоть на миг дать волю чувствам, как со всех сторон подступали серьезные опасения. Когда они с Эстер спорили, главная мысль оставалась невысказанной, а в воздухе плыли безмолвные обиды и упреки.

По истечении первого месяца из клиники прислали обтекаемую выписку. Дебора «удовлетворительно адаптировалась» к режиму и медперсоналу, начала посещать сеансы психотерапии, совершает прогулки по территории. Из этой неопределенности Эстер извлекла все крупицы надежды: раз за разом она, вчитываясь в слова, изучала, будто под лупой, каждый положительный признак, так и этак разворачивала сообщение новыми гранями, чтобы поймать сколь-нибудь яркие блики.

А кроме того, чтобы успокоить Джейкоба и папу, она репетировала свои доводы перед зеркалом. По ее мнению, папа в глубине души понимал, что решение о госпитализации Деборы не было ошибочным, а злился исключительно по причине уязвленного самолюбия. Эстер замечала, что ее властный, порывистый, неуемный и блистательный отец-иммигрант мало-помалу оттаивает, но при этом становится еще более резким на язык. Временами у нее закрадывалось подозрение, что теперь, с признанием болезни Деборы, все их жизненные устремления и цели насильственно подвергаются пересмотру. Как-то вечером она вдруг спросила Джейкоба:

— В чем наша вина? Разве мы действовали ей во зло?

— Почем я знаю? — ответил он. — Кабы знал, я бы действовал иначе. Мне казалось, ей созданы все условия, очень даже хорошие условия. Теперь нам объясняют, что это не так. Мы ее любили, утешали. Она не знала ни холода, ни голода…

Тут Эстер вспомнила, что у Джейкоба тоже иммигрантское прошлое, в котором были и холод, и сырость, и голод, и отчуждение. Не иначе как он поклялся, что его дети будут избавлены от невзгод! Ее ладонь легла ему на локоть, будто стремилась защитить, но от этого жеста он слегка взвился:

— Что еще нужно, Эстер? Что еще?

Она не смогла ответить, но на следующий день написала в больницу письмо с просьбой о встрече с лечащим врачом. Джейкоба это порадовало; в ожидании ответа он каждый день просматривал почту, а старик только фыркал:

— Толку-то что? Разве они признают свою ошибку? На всех должностях сидят остолопы. И дурка не исключение.

— Чушь! — выпалил Джейкоб, никогда не позволявший себе таких выпадов против тестя. — Доктора соблюдают нормы врачебной этики. Если вскроется ошибка, Дебору тут же отпустят домой.

Эстер поняла: муж все еще надеется, что диагноз будет пересмотрен и свершится чудо — запертая дверь распахнется настежь, а кинопленка минувшего года их жизни начнет отматываться назад, и все посмеются над причудами судьбы… назад, назад, чтобы стерлось и навсегда исчезло прошлое. Ее вдруг пронзила жалость к Джейкобу, но она не могла допустить, чтобы он счел это причиной ее запроса о встрече с врачом.

— Я хотела сказать докторам… спросить… ну… ведь наша жизнь переменилась… но Дебора, возможно, не все знает… что заставляло нас поступать так, а не иначе. И далеко не все зависело только от нас.

— Мы вели простую жизнь. Честную. Достойную.

Он произнес это с полной убежденностью, и Эстер отметила, что сумела в какой-то мере повлиять на мужа и на их отношения — как до свадьбы, так и после, когда ей следовало изменить свои приверженности, но она этого не сделала. Теперь у нее отпало желание уязвлять Джейкоба. Да и зачем, если почти все противоречия остались в прошлом. Для всех, кроме Деборы, эти вопросы утратили всякий смысл, а какой смысл усматривала в них Дебора — кто знает?

Дома в первые месяцы нет-нет да и выпадали минуты покоя, даже благоденствия. Сьюзи, оставшись без сестры, начала приходить в себя, а Джейкоб понял, хотя и не признавал этого вслух, что при Деборе он постоянно ходил на цыпочках, держался в тени, страшился чего-то неназванного.

Как-то раз к Сьюзи заглянула компания одноклассниц, бойких и смешливых; Эстер недолго думая всех накормила ужином. Сьюзи просто сияла; после их ухода Джейкоб добродушно заметил:

— Вот несмышленые! Неужели мы тоже такими были? А та пигалица, в шапочке! — Он посмеялся и, поймав себя на искренности этого удовольствия, сказал: — Господи… весь вечер сегодня хохочу. Когда я в последний раз веселился? — А потом: — Неужели так давно? Столько лет назад?

— Да, — подтвердила она. — Именно столько лет назад.

— Тогда, возможно, и правда, что она была… несчастлива, — проговорил он, имея в виду Дебору.

— Больна, — поправила Эстер.

— Несчастлива! — вскричал Джейкоб и выскочил за дверь, чтобы через пару минут вернуться. — Просто несчастлива! — повторил он.

Доктор Фрид приняла мать своей пациентки в светлом, заваленном папками кабинете. Ей как врачу важно было разобраться, кем в ходе лечения дочери станет Эстер Блау: союзницей или помехой. Многие родители говорили — и даже искренне считали, — что стремятся помочь своим детям, а сами давали понять, завуалированно или прямо, что их дети — это часть тайного родительского плана по саморазрушению. Для не вполне уравновешенных родителей независимость ребенка — слишком большой риск. За безупречной видимостью Эстер доктор Фрид разглядела ум, опыт и прямоту. А также некоторую напряженность, из-за которой улыбка получалась довольно натянутой. Как же нещадно боролись, должно быть, эти две воли, причем много лет!

Они расположились в удобных креслах; у доктор Фрид была небольшая одышка; а кроме того, при виде внушительных украшений посетительницы ей стало неловко за свою неухоженность. Она пригляделась еще раз. Женщина вменяема: она принимает тяжкие кары реальности и ценит ее дары. О дочери этого сказать нельзя. В чем корни этого различия?

Мать обводила глазами кабинет:

— Это сюда… приходит Дебора?

— Сюда.

На тщательно контролируемом лице проступило облегчение.

— Обстановка приятная. Без… решеток. — Пытаясь сохранять непринужденный вид, она с таким трудом выдавила последнее слово, что доктор едва не содрогнулась.

— В данный момент это, по существу, не имеет значения. Не знаю, достаточно ли у нее ко мне доверия, чтобы отвлекаться на обстановку.

— Моя дочь выздоровеет? Я так ее люблю!

Если это правда, подумала доктор Фрид, то вашей любви предстоят серьезные испытания в свете того, что ждет впереди. Вслух она сказала:

— Чтобы она выздоровела, мы все должны набраться терпения и трудиться как проклятые. — Это разговорное выражение, произнесенное с иностранным акцентом, звучало неестественно. — Ей потребуется огромный запас энергии, чтобы побороть собственную мотивацию к безопасности… поэтому вам иногда будет казаться, что она утомилась и перестала за собой следить. На данном этапе вас тревожит что-то еще?

Эстер с трудом формулировала свои мысли. Сейчас и в самом деле преждевременно было думать о каком-либо улучшении; тревожило ее нечто иное.

— Видите ли… мы все время… днями напролет… думаем только о том, как и почему это могло случиться. Она была окружена такой любовью! Говорят, подобные болезни коренятся в прошлом, в детстве. Поэтому мы день за днем обращаемся мыслями к прошлому. Я уж крутила так и этак, Джейкоб тоже, да и все близкие размышляют о том же — и только диву даются, но никто из нас так и не понял, в чем же причина. Причины нет, понимаете? Это страшит нас более всего.

Голос ее звучал на тон выше, чем ей хотелось: она пыталась убедить в своей правоте эти столы и стулья, эту докторшу и всю клинику, где за решетками вопят люди, которые, скорее всего, попали сюда по совершенно иным причинам… скорее всего.

— Причины слишком обширны, чтобы увидеть их разом, а тем более в подлинном свете, но мы можем поделиться своими мыслями о реальном положении дел и его причинах. Расскажите мне с вашей личной точки зрения, что вам известно о Деборе и о себе и как вы это поняли.

— Тогда, видимо, начать следует с моего отца.

Папа был выходцем из Латвии. Он страдал косолапостью. Почему-то эти два факта рекомендовали его более полно, чем имя и род занятий. В Америку он приехал молодым парнем, без гроша в кармане: иностранец, да еще колченогий, он атаковал свою новую жизнь, как врага. В ярости он прошел обучение, в ярости занялся бизнесом, прогорел, но смог подняться и разбогатеть. Купил великолепный особняк в историческом районе, где царили родовитость и фамильные состояния. У его соседей было все, чем он восхищался; а они, в свою очередь, презирали его за веру, акцент и образ жизни. Существование его жены и детей сделалось невыносимым, а он знай осыпал всех подряд — и соседей, и жену с детьми — грубой бранью из своего убогого прошлого. Окончательная победа, как он понимал, ему не светила, но маячила перед его отпрысками, которые получили образование, пообтесались и говорили без акцента. Чтобы вытеснить латышские и еврейские ругательства, усвоенные детьми у него на коленях, он нанял для них учителя жеманного французского.

— В тысяча восемьсот семьдесят восьмом году, — рассказывала Эстер, — девочек из благополучных семей обучали игре на арфе. Знаю об этом не понаслышке: меня тоже заставляли брать уроки, хотя арфа уже вышла из моды, а сама я терпеть не могла этот инструмент и не обнаруживала никаких способностей. Но игра на арфе приравнивалась к почетному трофею, и отец старался его заполучить, хотя бы моими руками. Бывало, я играю, а отец расхаживает по комнате и бубнит себе, благополучному: «Глядите, черти, это же я, жалкий калека!»

Его «американские» дети росли с осознанием того, что их достоинства, и светские манеры, и образование — все это одна видимость. Чтобы получить представление о том, чего они стоят на самом деле, достаточно было перехватить взгляды соседей или послушать, как выражается глава семьи насчет остывшего супа или опоздания дочкиного ухажера. Каждый ухажер тоже расценивался как трофей: как гордый штандарт высокородного семейства, как орден, добытый, в старинных традициях, общими усилиями. Эстер не оправдала родительских надежд. Ее поклонник был сообразителен, учтив и недурен собой, но оказался всего лишь выпускником бухгалтерских курсов, а семья его — «кучкой нищих гринго», недостойных Эстер, недостойных мечты, откуда ни посмотри. Дома начались бесконечные пререкания и скандалы, но в конце концов, учитывая, что Джейкоб производил впечатление перспективного молодого человека, глава семейства сдался. Незадолго перед этим Натали сделала завидную партию, и семья позволила себе сыграть на понижение. Вскоре обе молодые жены забеременели. В собственных глазах папаша уже выглядел основателем династии.

И Эстер произвела на свет белокурую дочь! Уникальную, поразительную, немыслимую златовласку с бледной кожей. Ее рождение избавило Эстер от негласной опалы, а основателю династии позволило окончательно уравнять себя с давно ушедшим в мир иной помещиком, отцом белокурых дочерей. Такая малышка была на вес золота.

Потом Эстер вспомнила Великую депрессию, когда на всем лежала печать страха. Страха и — Эстер не сразу подобрала слово, чтобы передать дух того времени, — нереальности. Трудовой путь Джейкоба начался на низшем пределе возможностей. Бухгалтерские счета (скучные, рутинные, разрозненные и зачастую отвергаемые другими), за которые он брался, дабы заслужить руку и сердце Эстер, просто испарились. На каждую колонку цифр приходилась теперь сотня голодных, страждущих умов, тренированных не хуже, чем его собственный. Тем не менее молодая семья поселилась в одном из лучших новых районов города. Дочерям династии полагалось жить с размахом, и отец-основатель взял на себя все расходы. Когда родилась Дебора, ее ожидало кружевное приданое ручной работы — наследство какого-то знатного европейского рода, сокрушенного революцией. Захватить старое знамя было проще, чем соткать новое, и Дебору вывозили на прогулки в чепчиках титулованного младенца. Хотя слякотное хуторское прошлое отодвинулось теперь на расстояние одного поколения, в хуторянине по-прежнему жила хуторская мечта: не просто быть свободным, но быть свободным настолько, чтобы иметь право на титул. Новый Свет призван был сделать нечто большее, чем стереть горечь Старого. Как атеисты говорят Богу: «Тебя не существует, и я Тебя не люблю!», так и глава семейства не оставлял попыток докричаться до глухого прошлого, чтобы заявить о своем неприятии. Джейкобу платили долларов пятнадцать — двадцать в неделю, а у Деборы была дюжина шелковых платьиц с ручной вышивкой и бонна-немка.

Заработков Джейкоба не хватало даже на пропитание. Через некоторое время молодая семья вернулась в родительский дом и встретилась с новой версией соседского презрения. Даже Эстер, пленница своего прошлого, видела, как переживает Джейкоб, зависевший от милости человека, который его в грош не ставит, однако из страха она исподволь, неизменно принимала сторону отца, а не мужа. Тогда ей казалось, что рождение Деборы оправдывает такую верноподданность. Джейкоб был всего лишь консортом династии, тогда как Дебора, белокурая, осыпаемая благами Дебора, улыбчивая и всем довольная, служила главной осью, вокруг которой вращалась мечта.

А потом выяснилось, что их златокудрая игрушка не без изъяна. Внутри у этой благоухающей, изнеженной куклы росла опухоль. Первым симптомом стало постыдное недержание; надо было видеть праведный гнев суровой гувернантки! Но против «неопрятности» не помогали ни уговоры, ни шлепки, ни угрозы.

— Мы же не знали! — вырвалось у Эстер, и доктору хватило одного взгляда, чтобы увидеть страстность и напряжение за гладким, тщательно подкрашенным фасадом. — В ту пору режим дня, гувернантки и правила были святыней! Под это подводилась «научная» основа, во всем требовалась стерильность, чтобы никаких микробов, никаких послаблений.

— Да, помню: детская смахивала на больницу! — хмыкнула доктор, стараясь утешить Эстер этим смешком: для всего остального — для раскаяния по поводу незаслуженных шлепков, для усердного не в меру штудирования писанины горе-специалистов — было уже слишком поздно.

В конце концов девочку все же обследовали, ей поставили диагноз — и родители в поисках подтверждения заметались от одного врача к другому. Естественно, для Деборы годилось только лучшее. Оперировал ее самый видный хирург на всем Среднем Западе. Человек слишком занятой, он ничего не объяснил своей маленькой пациентке и ни разу не проведал ее после того, как на смену чудесам современной хирургии пришла первобытная, варварская боль. Две операции, и после первой — нестерпимые муки. Перед тем как с неизменной улыбкой пройти в палату к Дебби, Эстер напускала на себя волевой, жизнерадостный вид. Она снова забеременела и не находила себе места, поскольку предыдущие роды закончились появлением мертворожденных мальчиков-близнецов. Но в присутствии медперсонала, в присутствии родных, особенно Дебби, Эстер ничем себя не выдавала и гордилась своей выдержкой. Наконец им объявили, что две операции дали желаемый результат. Семья преисполнилась благодарности и ликования; к выписке Деборы празднично украсили дом, в гости позвали всю родню. А через два дня Джейкобу доверили счета Сульцбергера. Эстер в голову сами собой полезли старинные фамилии.

В ту пору счета Сульцбергера казались им важнее всего на свете. На эти счета был завязан ряд очень выгодных относительно небольших сделок, и они с Джейкобом чуть с ума не сошли от радости. Наконец-то Джейкоб мог получить свободу и распрощаться с положением консорта. Они переехали в тихий и скромный район, недалеко от центра города. Их новый дом, небольшой, с маленьким садиком, был окружен деревьями; по соседству проживало множество ребятишек, которые носили самые разнообразные фамилии. Поначалу Дебора дичилась, но вскоре начала оттаивать, выбегала гулять и заводила подружек. У Эстер тоже появились подруги, она сажала такие цветы, какие ей нравились, и настежь распахивала окна навстречу солнечному свету; от прислуги она отказалась и даже пробовала принимать собственные решения. Так продолжалось год — один прекрасный год. А потом Джейкоб, вернувшись домой с работы, сообщил, что счета Сульцбергера — это длинная цепь незаконных махинаций. Целых три месяца он пытался установить, как и куда уплывают деньги. Накануне увольнения он сказал Эстер: «В таком виртуозном, многогранном мошенничестве есть определенная красота. Она обойдется нам… очень дорого. Ты это понимаешь, правда ведь?.. Но такой изощренный ум заслуживает восхищения».

Дом пришлось продать; через месяц они опять вернулись в фамильный особняк. Началось безденежье, но родители Эстер сняли для себя квартиру в Чикаго, а этот просторный дом предоставили в их распоряжение. На том, естественно, условии, что он останется в собственности семьи. Так и получилось, что ненавистный особняк стал домом Блау.

Дебора училась в лучших школах, а на каникулы ездила в лучшие лагеря отдыха. С ровесниками она сходилась тяжело, но, думала Эстер, такое случается нередко. Родным лишь три года спустя стало известно, что в первом лагере (куда Дебора стиснув зубы ездила три года кряду) буйствовал махровый антисемитизм. Дебора ни словом не обмолвилась о таком положении дел. Навещая дочь, родители видели только веселые стайки девочек, которые занимались спортом, лакомились подрумяненными на огне галетами и распевали у костра старые походные песни про «Путь к победе».

— И ничто не указывало вам на ее нездоровье или страдание… только ее закрытость? — спросила доктор Фрид.

— Ну, разве что… Я начала рассказывать про школу — небольшую, с благоприятной атмосферой. К Деборе там хорошо относились. Она всегда была очень смышленой девочкой, но однажды нас вызвал психолог и предъявил результаты обязательного тестирования. Ответы Деборы, видимо, заставили его предположить у нее некоторые «нарушения».

— Сколько ей тогда было?

— Десять лет, — медленно выговорила Эстер. — Присмотревшись к своему чаду, я попыталась заглянуть к ней в голову: действительно ли там не все в порядке. Я заметила, что у нее пропала охота играть с другими детьми. Она вечно сидела дома, забившись в угол. Много ела, прибавляла в весе. Но все это развивалось постепенно и до той поры не бросалось в глаза. И еще… она совсем не спала.

— Человек не может обходиться без сна. Вы хотите сказать, она спала очень мало?

— Конечно, она не могла обходиться без сна, но я никогда не видела ее спящей. Если ночью мы поднимались к ней в комнату, она лежала с открытыми глазами и говорила, что ее разбудили шаги по лестнице. Но ступени были накрыты толстой ковровой дорожкой. Мы еще шутили, что она спит вполглаза, но дело было нешуточное. В школе нам посоветовали записать ее на прием к детскому психиатру; мы так и сделали, но она только стала еще больше злиться и выходить из себя, а после третьего посещения спросила: «Я не так хороша, как вы мечтали? Теперь вы еще и мозги мне решили подправить?» Вот так она разговаривала в десятилетнем возрасте — с недетской горечью. Нам меньше всего хотелось, чтобы у нее осталось такое чувство, и с тех пор мы ее на прием не водили. А дальше стали невольно прислушиваться, даже во сне, для того, чтобы…

— Для чего?

— Сама не знаю… — И она помотала головой, будто отгоняя запретное слово.

С началом Второй мировой войны содержать пятнадцатикомнатный особняк стало им не по средствам. Но когда его выставили на продажу, Эстер продолжала трудиться не покладая рук, будто попала в зависимость от огромных, затхлых помещений и от навязчивой привычки «содержать дом в порядке» под критическими взорами родни. В конце концов нашелся покупатель, на которого они с благодарностью переложили груз прошлого, а затем переехали в обычную городскую квартиру. Казалось, оно и к лучшему, особенно для Деборы с ее небольшими причудами, страхами и одиночеством, которые в обезличенности большого города должны были меньше бросаться в глаза. Хотя она по-прежнему ходила как в воду опущенная, учителя в новой школе ценили ее способности, и училась она хорошо, причем без особых усилий. Начала заниматься музыкой, выполняла рутинные обязанности по дому, какие обычно возлагаются на девочек.

Эстер пыталась хоть с какой-нибудь стороны подойти к нынешнему состоянию Деборы. Дочку не отпускало… какое-то напряжение. Время от времени Эстер уговаривала ее не воспринимать все подряд чересчур серьезно, но такой уж характер отличал их обеих: его невозможно было изменить простым принятием решения или откликом на просьбу. В большом городе Дебора открыла для себя рисование. Интерес к нему обрушился ей на голову, как ливень: у нее в руках каждую свободную минуту оказывался карандаш. На первых порах, лет в одиннадцать-двенадцать, она создала, наверное, сотни рисунков, не считая набросков и мелких зарисовок, сделанных в школе на клочках бумаги.

Кое-какие из ее работ они с мужем показывали учителям рисования и специалистам; те подтверждали, что у девочки в самом деле есть способности, которые нужно развивать. Это мнение стало ярким и легким ответом на смутные, серые подозрения Эстер; через эту призму она и старалась смотреть на жизнь. А всей родне вдруг стало понятно, откуда проистекают болезненность и ранимость, бессонница, напряжение и внезапное мученическое выражение лица, которое тут же маскируется жесткой пустотой взгляда или выплеском сарказма. Конечно… дочь ее росла особенной, редкостно одаренной. Ей спускали и уклончивость, и жалобы на недомогание. Такой уж это период — отрочество, да еще отрочество исключительной девочки. Эстер постоянно твердила эти слова, но не до конца им верила. Всякий раз ее терзала какая-нибудь заноза. Как-то Дебора отправилась на вечерний прием к врачу по поводу очередной мистической болячки. Домой она вернулась перепуганная, с отсутствующим видом. А назавтра спозаранку отправилась по каким-то делам и пришла уже затемно. Примерно в четыре часа утра Эстер — теперь от этих воспоминаний она мучилась безотчетными угрызениями совести — отчего-то проснулась и недолго думая побежала в комнату дочери; там никого не было. Тогда она заглянула в ванную: Дебора преспокойно сидела на полу и наблюдала, как у нее из запястья в тазик стекает кровь.

— Я спросила, почему она не сливала кровь прямо в раковину, — сказала доктор, — и услышала, на мой взгляд, своеобразный ответ. Она сказала: чтобы не отпускать ее далеко от себя. В ее понимании это была не попытка самоубийства, а просьба о помощи, безмолвная и не сформулированная. Вы ведь живете в многоэтажном доме: броситься навстречу смерти можно прямо из окна — это и быстрее, и надежнее во всех отношениях, а тут… ей ведь было известно, что у вас обоих чуткий сон, как и у нее самой.

— Но она приняла сознательное решение? Неужели она все спланировала?

— Осознанно — конечно нет, но ее рассудок выбрал оптимальный способ. В конце-то концов, она же никуда не делась. И зов о помощи оказался успешным. Давайте вернемся немного назад, к летним лагерям и к школе. У Деборы и прежде не складывались отношения со сверстниками? Она сама справлялась со своими трудностями или просила о помощи?

— Естественно, я пыталась ей помочь. Могу вспомнить несколько случаев, когда ей требовалась моя помощь — и я оказывалась рядом. Одно время, когда она только пошла в школу, ее бойкотировала некая сплоченная компания. Я сводила их всех в зоопарк, и лед тронулся. В летних лагерях ее не всегда понимали. У меня обычно завязывались дружеские отношения с вожатыми, и это немного облегчало задачу. Потом, уже в городской школе, у нее начались серьезные проблемы с одной учительницей. Эту учительницу я пригласила на чашку чая и просто с ней побеседовала, объяснила, что Дебора побаивается людей и ее настороженность зачастую толкуют ошибочно. Я помогла ей понять Дебору. Они подружились, и в конце учебного года учительница сказала мне, что знакомство с Деборой считала за честь — девочка просто чудесная.

— Как Дебора отнеслась к вашей помощи?

— Ну, конечно же, с облегчением. В этом возрасте проблемы подобного рода раздуваются до таких масштабов, что я была только рада выступить в настоящей материнской роли и оказать ей поддержку. Моя мать была бы на такое не способна.

— Если вернуться к тому периоду: какое он оставил по себе впечатление? Как вы себя ощущали в те годы?

— Я уже сказала: счастливое время. У людей, с которыми Дебора не ладила, гора с плеч свалилась, а я была счастлива ей помочь. Мне пришлось изрядно поработать над собой, чтобы побороть свою застенчивость, чтобы в любой обстановке держаться весело. Мы пели, шутили. Мне пришлось научиться раскрепощать других. Я гордилась дочерью и часто ей об этом говорила. Повторяла, как сильно я ее люблю. Она никогда не страдала от беззащитности и одиночества.

— Понимаю, — сказала доктор.

Эстер заподозрила, что доктор ничего не понимает. Картина вроде бы оказалась обманчивой, и Эстер уточнила:

— Я борюсь за Дебору на протяжении всей ее жизни. Наверное, во всем виновата эта опухоль. Но не мы… не наша с Джейкобом любовь друг к другу и к детям. Весь этот ужас начался вопреки нашей любви и заботе.

— Вам давно стало ясно, правда ведь, что с вашей дочерью не все в порядке? Школьный психолог не первым забил тревогу. Когда у вас закрались сомнения?

— Пожалуй, в летнем лагере… нет… раньше. Как человек ощущает некую перемену? Неожиданно что-то померещилось — вот и все.

— А что было в лагере?

— Ой, да это уж третий сезон шел. Ей было девять лет. В конце смены мы приехали ее навестить; она сама не своя. В юности спорт — это хороший способ получить признание окружающих и завести друзей. К моменту нашего отъезда она немного оживилась, но после тех каникул… что-то… из нее ушло… Она, так сказать, повесила голову, ожидая града ударов.

— Ожидая побоев… — задумчиво протянула доктор. — А потом, через некоторое время, сама начала провоцировать град ударов.

У Эстер во взгляде мелькнуло припоминание.

— Так прогрессирует болезнь?

— Возможно, это симптом. У меня когда-то был пациент, который подвергал себя страшным пыткам, и когда я спросила, зачем так себя мучить, он ответил: «Чтобы не ждать, пока этот мир начнет меня уничтожать». Тогда я спросила: «Не лучше ли выждать и посмотреть, что будет?» — и он сказал: «Как вы не понимаете? Рано или поздно это случится, но так я, по крайней мере, останусь хозяином положения».

— Этот пациент… он излечился?

— Да, излечился. А потом к власти пришли фашисты и отправили его в Дахау, где он и погиб. Я рассказываю это вам, миссис Блау, для того, чтобы убедить: вы не сможете переделать мир, чтобы он встал на защиту ваших родных. Но вы не обязаны оправдываться за свои попытки.

— Я хотела как лучше, — сказала Эстер, а потом откинулась на спинку кресла и задумалась. — Но сейчас вижу, что совершала ошибки… грубые ошибки… правда, скорее в отношении Джейкоба, а не Деборы. — Она помолчала, недоверчиво глядя на доктора. — Как я могла так с ним поступать? Столько лет… все началось с той дорогущей квартиры, с бесконечных папиных подачек… год за годом я отодвигала мужа на второй план, и даже сейчас… «папа считает так, а не иначе», «так хочет папа». С какой стати? Ведь мой муж всегда был непритязателен и скромен в желаниях. — Она вновь подняла глаза. — Значит, просто любить — недостаточно. Моя любовь к Джейкобу не помешала мне наносить ему обиды, принижать его как в собственных глазах, так и в глазах моего отца. А наша любовь к Деборе не помешала нам стать… причиной, что ли… ее болезни.

Глядя на Эстер, доктор Фрид слушала слова любви и муки, слетающие с уст безупречно владеющей собой матери, чья дочь по горло сыта обманом. Но и любовь эта, и муки были искренними, и она мягко сказала:

— Предоставьте нам с Деборой разбираться в причинах. Не терзайтесь и не вините ни себя, ни мужа, ни кого-либо другого. От вас ей понадобится поддержка, а не самобичевание.

Спустившись с небес на землю, Эстер вспомнила, что ее ждет встреча лицом к лицу с земной Деборой.

— Как… как мне найти правильные слова? Вы ведь знаете, она отказалась встречаться с Джейкобом, а во время нашей прошлой встречи у нее был такой странный вид — как у лунатика.

— Сейчас, когда у нее настолько обострено восприятие, опасность есть только одна.

— Какая же, доктор?

— Разумеется, ложь.

Они поднялись со своих кресел: время истекло. Слишком краткое, подумала Эстер; и сотой доли того, что требуется, сказать не удалось. Доктор Фрид проводила ее до порога и приободрила едва заметным жестом. Понятно, что версии пациентки будут в корне отличаться от тех, что высказывала мать за них обеих. Заботливая мать, благодарное дитя. А будь оно иначе, девочка не оказалась бы в числе пациентов. Качество этих версий и различия между ними помогут проникнуть в каждую из двух интерпретаций действительности.

Выйдя из кабинета, Эстер стала думать, что неверно сформулировала проблему. Видимо, в попытках спасти положение она просто совалась куда не следовало. В больнице ей разрешили забрать Дебору на прогулку под свою ответственность. У них появилась возможность сходить в кино, поужинать в городе и поговорить. «Клянусь, — мысленно сказала Эстер дочери, — клянусь, я не стану тобой прикрываться. Не буду спрашивать, сколько мы для тебя сделали и сколько не сделали».

Потом в тесном гостиничном номере она призналась Джейкобу, что Дебора отказалась с ним встретиться и врач запретила ее принуждать: отказ не означает пренебрежения к отцу, а лишь выдает попытку — слабую, неумелую — принять собственное решение. Умом Эстер понимала, что это говорится просто в утешение, но смолчала. Бедный Джейкоб — а я опять меж двух огней: наношу удар.

Спорил он недолго, но в кино Эстер заметила его в последнем ряду: муж смотрел не на экран, а на дочь. После сеанса Джейкоб замер в полумраке, не спуская с нее глаз, а потом, когда мать с дочкой зашли в ресторан, остался стоять на холодной дороге ранней зимы.

— Расскажи мне, как ты жила до больницы, — сказала доктор.

— Вы уже от мамы все знаете, — с горечью ответила Дебора из высоких, морозных пределов своего царства.

— Твоя мама говорила лишь о том, сколько она тебе давала, но не о том, сколько ты взяла; о том, что видела она сама, но не о том, что видела ты. Про твою опухоль она рассказала то немногое, что знает.

— Да что она может знать? — вырвалось у Деборы.

— Вот и расскажи, что знаешь ты.

Ей было пять лет — в этом возрасте уже понимаешь, какой это стыд, когда врачи только качают головами оттого, что внутри у тебя какая-то гадость, в самом потаенном для девочки месте. Они совали ей туда свои зонды, иголки, как будто вся суть ее тела сошлась в невидимой болячке, поразившей это заветное место. В тот вечер, когда отец уточнил, что завтра ей предстоит госпитализация, Дебору охватила злость упрямицы, которую передвигают, как мебель. Ночью ей приснился сон, страшный сон: будто ее втолкнули в разграбленную комнатенку, разорвали на части, дочиста оттерли с порошком и собрали вновь, мертвую, но приемлемую. Затем был другой сон, как разлетелся вдребезги глиняный горшок, из которого вместо цветка вывалилась ее сломанная сила. После этих снов она впала в немое, потрясенное забытье. Но даже такие сны не считались с ее жуткой болью.

— Лежи тихо. Это не больно, — твердили ей, потом начинали шуровать своими инструментами. — Смотри, сейчас твоя куколка заснет. — И на лицо опускалась маска, а вместе с ней — тошнотворно-сладкий химический сон.

— Где я? — спрашивала она.

— В сказочном царстве, — был ответ, а вслед за тем начиналось нестерпимое жжение в самом сокровенном месте.

Как-то раз она спросила одного интерна, который, похоже, сопереживал ее мучениям: «Для чего вы все мне бессовестно врете?» И он ответил: «Да просто для того, чтобы ты не боялась». А в другой раз, когда ее вновь пристегнули ремнями к тому же столу, ей сказали: «Чик — и готово». На языке тех изворотливых лжецов, как она поняла, это означало, что ее сейчас убьют. И опять последовала прозрачная ложь насчет куклы.

Какое издевательство — одна ложь за другой! Ну хуже ли это, чем простое убийство? Что творилось у них в воспаленных мозгах, у этих убийц, суливших ей фальшивый «порядок»? А потом, сквозь жестокую боль: «Как твоя куколка?»

Во время своего рассказа она косилась на доктора Фрид, сомневаясь, что мертвое прошлое вызовет что-нибудь, кроме скуки, в этом черством мире, но на лицо этой маленькой женщины тяжестью опустился гнев, а голос ее зазвенел от негодования при мысли о муках пятилетней девочки, чей образ стоял перед ними обеими. «Вот идиоты! Когда же они научатся говорить детям правду! Фу!» — И она в крайнем раздражении стала гасить сигарету.

— Значит, вам не все равно… — выговорила Дебора, осторожно ступая на новую почву.

— Да, черт возьми, ты права: мне не все равно! — был ответ.

— Тогда я вам расскажу такое, чего никто не знает, — сказала Дебора. — Они меня ни разу не пожалели, никто. Ни когда так грубо залезали мне внутрь, ни когда мне было так больно и стыдно, ни когда так долго и тупо врали, будто в насмешку. Они ни разу не попросили прощения, и я их не прощаю.

— То есть как?

— Они не избавили меня от опухоли. Она все там же, разъедает меня изнутри. Только теперь ее не видно.

— Тем самым ты наказываешь себя, но не их.

— Упуру наказывает нас всех.

— Упу… — как?

Внезапно распахнулся Ир, ужаснувшись, что одна из самых его сокровенных тайн выскользнула в земной мир, в залитый солнцем кабинет с креслами-ловушками. Ирский язык держался в глубокой тайне и тем тщательнее оберегался от людей, чем настойчивее овладевал ее внутренним голосом. По-ирски «упуру» означало все воспоминания и чувства, связанные с тем последним днем на больничной койке, когда все, что находилось поблизости, стало расплывчато-серым.

— Как ты сказала? — переспросила доктор, но Дебора от страха ринулась в Ир, и он сомкнулся, как воды, у нее над головой, не оставив даже ряби там, где она исчезла; поверхность была гладкой, а Дебора канула.

Глядя на нее, отшатнувшуюся от простых слов, или доводов, или утешений, доктор Фрид думала: насколько же больные страшатся своей собственной неконтролируемой власти! Им трудно поверить, что они всего лишь люди и что гнев их не выходит за человеческие пределы!

В надзорном отделении, лишенном всяких признаков удобства и нормальности, ей было страшно. На голых стульях, словно кол проглотив, торчком восседали женщины; другие валялись и сидели прямо на полу: одни стонали, другие помалкивали, третьи бушевали; медсестры и санитарки здесь были рослые, крепкие, мускулистые. Это место не только страшило, но и приносило успокоение — даже большее, нежели мысль о необратимости нахождения в нем. Глядя в окно, забранное, как маска фехтовальщика, щитком и решеткой, она решила выждать и разобраться, почему в этом пугающем месте все же видится что-то неуловимо хорошее.

Позади нее остановилась какая-то женщина:

— Боязно, а?

— Да.

— Моя фамилия Ли.

— Вы санитарка или кто?

— Вот еще. Психичка, вроде тебя. Да-да, ты — как все тут.

Хрупкая, темноволосая, эта женщина хранила тревожный вид, но смотрела далеко и подмечала чужой страх, а будучи пациенткой, устанавливала прямые и непосредственные контакты, какие и не снились медперсоналу. В ней сквозила храбрость.

Дебора подумала: вот бы отходить ее ремнем. И тут до нее дошло, чем хорошо четвертое отделение: здесь нет лживого притворства, нет нужды подчиняться непостижимым законам Земли. Когда накатит слепота, или обожжет узловатая боль от несуществующей опухоли, или разверзнется Жерло, никто не скажет: «Что подумают люди!», или «Веди себя прилично», или «Не суетись!».

На соседней койке лежала тайная первая жена Эдуарда VIII, отрекшегося от престола короля Англии, сосланная сюда (в Оплот разврата) врагами Восьмого Экс-Монарха. Когда медсестра заперла личные вещи Деборы в стенной шкаф, эта больная (сидя в кровати, она обсуждала свою стратегию с невидимым премьер-министром) встала и с сочувственным видом подошла к Деборе.

— Для этой обители зла ты слишком юная, дитя мое. И не иначе как девственница. Меня здесь обесчестили в первую же ночь и терзают до сих пор. — И она вернулась к прерванному обсуждению.

— Где же я буду встречаться с вами наедине? — крикнула Дебора Лактамеону и прочим.

«Было бы желание, а место найдется, — эхом ответил Ир. — Мы не станем теснить или выталкивать гостей этой нетайной несупруги отрекшегося короля Англии!» Ир звенел от смеха, но Жерло было совсем близко.

— Под конвоем? — спросила врач, недоуменно глядя на санитарку.

— Она же теперь наверху, в четвертом отделении, — ровно ответила санитарка и заняла свой пост у дверей обычного с виду, цивилизованного кабинета-капкана.

— А что случилось?

На лице Деборы под маской язвительности врач разглядела потерянность и страх. Дебора села и скрючилась, пряча уязвимый живот и нижнюю часть тела, где чутко дремала опухоль.

— Мне пришлось это сделать, вот и все. Я слегка расцарапала руку, вот и все.

Врач пристально смотрела на нее и ждала сигнала, насколько глубоко можно копнуть.

— Покажи, — сказала она. — Покажи руку.

Сгорая со стыда, Дебора закатала рукав.

— Ничего себе! — с забавным акцентом, но непринужденно воскликнула доктор. — Шрам останется — будь здоров!

— Все мои партнеры по танцам будут содрогаться от его вида.

— Не исключаю, что ты еще будешь бегать на танцы, что твоя жизнь в большом мире продолжится. Но сейчас ты понимаешь, правда ведь, что у тебя большие неприятности? Расскажи мне, только честно, что подтолкнуло тебя к такому поступку.

Дебора не уловила ни ужаса, ни насмешки, ни одной из сотни чуждых реакций, какие всегда возникали у окружающих при соприкосновении с ее трудностями. Доктор вела стопроцентно серьезную беседу. И Дебора принялась рассказывать ей про Ир.

Одно время — сейчас даже странно об этом вспоминать — ирские боги были ей добрыми союзниками, тайными, царственными компаньонами в ее одиночестве. В летнем лагере, где все ее ненавидели, в школе, где из-за своих странностей она с годами все более отдалялась от остальных. И по мере того, как углублялось одиночество, Ир для нее ширился. Боги сохраняли веселость, эти золотые персонажи, с которыми она встречалась негласно, как с ангелами-хранителями. Но что-то изменилось, и Ир, прежде средоточие красоты и заступничества, превратился в источник страха и боли. Мало-помалу Дебора научилась смягчать его и утихомиривать, разворачиваться от его имперской яркости и утешительности к тюрьме самых темных его углов. В пиковые дни календаря она возносилась к высотам божественно-царственной элиты, а в дни рекордного минимума оказывалась униженной и несчастной. А теперь ей приходилось еще сносить головокружительные перемены между мирами, терпеть ненависть ирского мира, звучавшую в протяжной ругани Синклита, подчиняться и прислуживать Цензору, отвечавшему за то, чтобы тайные семена ирского мира не унесло на Землю, где из них расцветет безумие, при виде которого в ужасе отшатнется мир земной. Цензор сделался тираном обоих миров. Некогда ее заступник, он ополчился против нее. Не что иное, как сама его жестокость стала в ее понимании доказательством реальности Ира, уподобившегося миру земному с его лживыми обещаниями, с его преимуществами и привилегиями, в конечном счете сводившимися к злобе и мукам. Безмятежность обернулась нуждой, нужда — принуждением, принуждение — повсеместной тиранией.

— Там есть собственный язык? — уточнила доктор, вспоминая заманчивые слова и наступающую после них отрешенность.

— Да, — подтвердила Дебора. — Язык — секретный, но я иногда прибегаю к заградительному языку, с виду напоминающему латынь: это на самом деле ширма, обманка.

— А почему нельзя все время пускать в ход настоящий язык?

— Да это же все равно что подзаряжать светлячка вспышками молний.

Вопрос прозвучал столь нелепо, что Дебора посмеялась.

— Тем не менее английским ты владеешь мастерски.

— Английский нужен для земного мира, чтобы испытывать разочарование и вызывать к себе ненависть. А ирский — чтобы высказывать то, что необходимо высказать.

— А картинки ты рисуешь на каком языке… то есть для размышлений тебе служит английский или эрский?

— Ирский.

— Прошу прощения, — сказала доктор. — Наверное, мне просто немного завидно, что у тебя есть собственный язык для общения с собой, но не с нами, простыми смертными.

— Для магии я пользуюсь обоими языками, — сказала Дебора; она не упустила из виду ни докторскую угрозу, ни притязания на общение.

— Наше время истекло, — мягко объявила доктор. — Молодец, что рассказала мне про свой тайный мир. Передай этим богам, и Синклиту, и Цензору, что им меня не запугать и что помешать нашей с тобой работе они бессильны.

— «Надзорное»… что бы это значило? — недоумевала Эстер Блау, снова и снова изучая выписку.

У нее сохранялась надежда, что это слово вдруг изменится или рядом с ним возникнет какое-нибудь уточняющее слово, которое преобразит сообщение в желанную весть. Присланная в очередной раз выписка, скупая и обезличенная, настраивала на терпеливое ожидание, но излагала совершенно недвусмысленные факты, и внизу стояла подпись другого врача: заведующего надзорным отделением. Не откладывая в долгий ящик, Эстер направила в больницу запрос и вскоре получила ответ: в настоящее время посещение нецелесообразно.

В страхе, близком к паническому, Эстер написала доктору Фрид. Нельзя ли все же приехать — не для того, чтобы повидать дочку, коль скоро в больнице это считают нецелесообразным, а чтобы проконсультироваться с врачами насчет этих перемен. В ответе, который тоже настраивал на терпеливое ожидание, сквозила попытка честного человека обнадежить родных пациентки. Конечно, если родители сочтут свой приезд необходимым, свидание с дочерью им разрешат, но этот кажущийся срыв сам по себе не дает оснований для тревоги.

Эстер бросило в дрожь, когда она вспомнила, какие вопли доносились из того высокого здания с двойными решетками. Раз за разом перечитывая письмо, она обнаружила в нем, как в тайном донесении, мельчайшие крупицы скрытого смысла. Ни она сама, ни Джейкоб не должны допускать, чтобы их страхи препятствовали лечению дочери. Пусть наберутся терпения и ждут. Без лишней суеты она положила письмо к остальным. И больше к нему не возвращалась.

— С переменами мы разобрались, с тайным миром тоже, — проговорила доктор Фрид, — а как протекала твоя жизнь в промежутках?

— Даже не знаю, как подступиться; мне кажется, в ней была только ненависть: и в лагере, и в школе, и везде…

— В школе тоже царил антисемитизм?

— Нет-нет, там все было проще. Мишенью становилась только я; стойкую неприязнь не могли переломить никакие нотации насчет хороших манер. Но почему обыкновенная неприязнь перерастала в ярую злобу или ненависть, я так и не поняла. Разные люди подходили ко мне и говорили: «…после всего, что ты сделала…» или «после всего, что ты наговорила… даже я не собираюсь тебя защищать». А я не могла взять в толк, что я такого сделала и наговорила. Горничные у нас в доме не задерживались, это была какая-то круговерть, и мне все время приходилось извиняться, но я не понимала: за что? Почему? Однажды я поздоровалась с лучшей подругой, а она от меня отвернулась. Когда я спросила, в чем дело, она сказала: «После всего, что ты наделала?» — и больше со мной не разговаривала, а я до сих пор не понимаю, в чем моя вина.

— Ты уверена, что ничего не утаиваешь… какую-нибудь потребность поступить так, а не иначе, из-за которой подруги на тебя злились?

— Сколько раз я пыталась представить, додуматься, вспомнить. Но все напрасно. Ни намека.

— А что ты чувствовала, когда такое случалось?

— По прошествии времени оставались только серый туман и удивление от неизбежности.

— Удивление от неизбежности?

— Где нет законов, там есть только это жуткое разрушение, которое подбирается все ближе… Иморх… тень его неизбежна. И все-таки… сама не знаю почему… я мучаюсь от его приближения и от ударов, которые сыплются на меня вновь и вновь с самых непредвиденных сторон.

— Вероятно, причина лишь в том, что ты сама ждешь от этого мира только потрясений и страхов.

— По-вашему, я сама подстраиваю обманы? — Дебора почувствовала, что они ступили на опасную территорию.

— Но порой ты вынужденно шла на обман, разве нет? Или отказывалась что-либо понимать.

У Деборы в памяти всплыла картинка из тех лет, когда ей хотелось только умереть. Ее забрали из антисемитского лагеря, но цвет жизни уже померк, и углубляться могло только отчаяние. О ней говорили: вечно уединяется и что-то рисует, но никому не показывает. Действительно, она всюду носила с собой альбом для набросков, загораживалась им, как щитом, и однажды не заметила, как из него в присутствии кучки бездельников, мальчишек и девчонок, случайно выпал один лист. Его поднял кто-то парней. «Алло… Чья потеря, моя находка?»

Картинка была непростая, многофигурная. Бездельники один за другим отказывались: нет, это не мое; и не мое, нет-нет… наконец парень уставился на Дебору:

«Твое?»

«Нет».

«Да чего там, не отпирайся».

«Не мое».

Повнимательнее приглядевшись к этому парню, Дебора поняла, что он пытается ей помочь: стоит ей только признаться и забрать свое творение, как он сразу встанет на ее защиту. Ему хотелось стать ее покровителем, но какую цену ей придется заплатить, она не догадывалась.

— Как вы не понимаете… — с горечью сказала она доктору, — меня заставили отречься от собственного творчества.

— А сама-то ты разве не понимаешь, что мальчик уговаривал тебя не отрекаться и остальные не насмешничали. Ты просто боялась, что тебя засмеют. И сама себя заставила солгать.

В злобе и страхе Дебора уставилась на своего врача:

— Сколько раз можно повторять правду и умирать за нее?

Она вскочила как ужаленная и схватила с письменного стола лист бумаги, чтобы тут же изобразить на нем всеобъемлющий ответ на сплошь надуманные обвинения: здесь уместились и доктор, которая, похоже, во всем винила Дебору; и Синклит с его извечным осуждением; и слова многих. Карандаш летал яростно; закончив, Дебора протянула рисунок врачу.

— Отчетливо вижу гнев, но некоторые символы нуждаются в объяснении. Короны… скипетры… птицы…

— Это соловьи. Такие миленькие. Видите: у этой девочки есть масса преимуществ — все, что только можно купить за деньги, да только эти птички растаскивают ее волосы, чтобы вить гнезда и наводить блеск на эти короны, а ее костями чистят скипетр. У нее превосходнейшая корона, самый массивный скипетр, и все говорят: «Счастливая, всего у нее в достатке!»

Доктор Фрид видела, как пациентка кружит и мечется, кружит и мечется от страха. Вскоре ей уже некуда будет бежать, и она, спланировав свое разрушение, вступит в схватку с собой. Доктор посмотрела на Дебору. Что ж, по крайней мере, битва теперь ведется всерьез. От прежней апатии не осталось и следа. Девочка ощутила, как в ней поднимаются надежды, а вместе с ними — возбуждение, не похожее ни на что другое… эхо, доносящееся из таких глубин, где хранятся звуки ее потенциального здоровья. Доктор Фрид сдержала волнение, чтобы его не заметила Дебора и не прокляла себя за упрямые попытки доказать, что этот ее Ир — факт жизни.

— Короны и соловьи! — язвительно говорила Дебора. — Оставьте себе этот рисунок: будете показывать на лекциях ученой публике. Объяснять, что у душевнобольных не нарушается понятие линейной перспективы.

— Смотря какой перспективы, — ответила доктор. — Но я охотно возьму его себе: как напоминание, что творчество — это благая и глубокая сила, которая наперекор болезни способна достичь своего подъема и расцвета.

Сидя у себя в отделении на полу в праздном ожидании Антеррабея, Дебора увидела, как по коридору к ней направляется Карла.

— Эй, Деб…

— Карла? Вот уж не думала здесь тебя встретить.

У Карлы был изнуренный вид.

— Деб… Сил больше нет закупоривать в себе ненависть. Дай-ка, думаю, поднимусь этажом выше — и смогу орать до хрипоты.

Переглянувшись, они улыбнулись, понимая, что «четверка» — совсем не «худшее» отделение, а просто самое честное. Другие отделения вынужденно поддерживали «статус» и видимость приличий.

Когда стоишь на пороге преисподней, для тебя нет никого страшнее дьявола; а когда ты уже в преисподней, дьявол — это просто сосед: никто, ничто и звать никак. В первом и втором отделениях больные шепотом обсуждали свои мелкие симптомы, глотали снотворное и в страхе прислушивались к воплям, а то и к реву агонии или нарастающего отчаяния. Порой женское надзорное отделение раскачивалось, как лодка, но его обитатели были свободны от неуловимых, коварных токов скрытого помешательства.

Семейство ужинало. Эстер сидела без сил, Джейкоб злился. Им прислали очередную выписку, и Джейкоб ее прочел. Как обычно, в ней содержались только общие, ни к чему не обязывающие слова, но ему показалось, будто речь идет о том, что определенные признаки ненависти, буйства и глубинных страхов, таившихся в душе его любимой дочери, вырвались наружу. Ее перевели в другое отделение, где предпринимаются «дополнительные меры защиты». Что это могло означать для Дебби, он не понимал. Перед его мысленным взором стояло только высокое, зарешеченное, огороженное здание; в ушах гремели только сумасшедшие вопли, доносившиеся сверху, из «палаты для буйных»; он изводился, не в силах отделаться от них даже во сне. В это строение, в этот рев увели его Дебби. Эстер с самого начала поняла, что не сможет вечно скрывать от него правду. Тем не менее она увиливала, прятала выписки, а если читала их вслух, то при каждом удобном случае перевирала содержание. Теперь Джейкоб тоже знал все, и ей оставалось только успокаивать мужа, повторяя осторожные, нейтральные слова заведующего новым отделением.

— Надо понимать, у нее заметны некоторые улучшения, — объясняла Эстер, но Джейкоб не верил и сомневался, что она сама этому верит.

За столом они — ради Сьюзи — старательно обходили молчанием последнюю выписку, но так или иначе постоянно возвращались к своим неизбывным тревогам, обмениваясь иносказаниями через голову безмятежной дочки, которая за едой болтала без умолку и не могла понять, почему в доме туманом висит какая-то тяжесть и заслоняет их друг от друга. С ними незримо была Дебби. Дебби то, Дебби это. На миг Сьюзи даже задалась вопросом: неужели родители так же истово пеклись бы о ней, случись ей заболеть и отбыть в неизвестном направлении? Внезапно до нее дошло, что лучше об этом не думать: сравнение будет не в ее пользу… почти наверняка. От страха раз и навсегда убедиться в своей несостоятельности, от угрызений совести за такой прогноз и от злости на Дебби, общую любимицу, Сьюзи, поворачиваясь от матери к отцу, заговорила:

— Да ладно вам! Она же не в канаве где-нибудь валяется! К ее услугам и доктора, и все, что угодно. Почему все вечно стонут: «Бедняжка, бедняжка Дебби»?

Она в запальчивости вскочила из-за стола, но успела заметить, как лица родителей исказились болью.

Когда на дежурство заступила вечерняя смена, Элен заняла позицию перед сестринской и принялась тяжело топать ногами. На шум вышла санитарка.

— Ну, что у вас еще, Элен?

— Дело закрыто, — ответила Элен. — Удары возвещают, что дело мистера Хоббса закрыто.

От ее надменной улыбки санитарка поджала губы и застыла. Считалось, что происшедшее держится в строгой тайне: вчера, вернувшись домой после смены, мистер Хоббс плотно затворил все окна и двери, а потом открыл газ. В замкнутом тюремно-монашеском четвертом отделении это стало известно всем, даже пребывавшим в прострации.

Больные — психопатки, сумасшедшие, дебилки, чокнутые, дурковатые — не обязаны были держаться в рамках приличий и соблюдать правило «о мертвых — либо хорошо, либо ничего». Если к физическим недостаткам здесь относились с определенным сочувствием, то смерть и связанные с ней условности вызывали только презрение. Элен как-то изрекла: «Дебил — это тот, у кого петля не выдержала» — ведь все они в разное время готовились наложить на себя руки, все с большим или меньшим рвением совершали суицидные попытки, все завидовали мертвым. В силу своего недуга каждая считала себя центром мироздания, и поступок Хоббса приравнивался к тому, что он всем им показывает язык, а они не могут дотянуться, чтобы надавать негодяю по роже.

Сейчас, когда заступила вечерняя смена, пациенткам не терпелось узнать, кто же займет место Хоббса. Первыми увидели новоприбывшего поджидавшие в холле; весть распространилась мгновенно.

— Да это же «нос»… новенький этот… опять «нос». — Это известие встречали почти физически ощутимым стоном.

«Носами» прозвали парней, которые вместо воинской повинности выбрали альтернативную службу. Это прозвище давным-давно дала им Ли Миллер, сказав: «Терпеть их не могу, этих альтернативщиков. За оружие браться не желают, вот правительство им в назидание и говорит: „Кто от службы нос воротит, тот пусть нюхнет либо психушки, либо тюряги!“». Элен расхохоталась, а кто-то поддакнул: «Стало быть, нас с вами эти носы и нюхнут».

Карла только шепнула:

— Я не против, чтобы меня в назидание использовали; хоть на что-то сгожусь, — и посмеялась с несвойственной ей горечью.

«Носов» обычно присылали парами.

— Думаю, правильней будет звать их «ноздрями», — уточнила педантичная Мэри, стирая кровь с невидимых стигм.

Больные рассмеялись, а Карла сказала:

— Кто угодно, только не Хоббс.

Под их взглядами новичок совершил свой нелегкий первый проход по коридору. Парень был в ужасе. Заметив это, пациентки встретили его с гневным весельем. Констанция, посаженная в изолятор, заверещала; тогда Мэри во всеуслышанье объявила:

— Да он сейчас в обморок грохнется! — И с обидой добавила: — Вообрази, тут все — живые души.

— Боится от нас подцепить заразу, — сказала Дебора под общий смех: ведь Хоббс явно что-то здесь подцепил, отчего и погиб.

Теперь новичок, затесавшийся в стайку медперсонала, приближался к ним.

— Встаньте, сделайте одолжение, — обратилась одна из медсестер к группе больных, которые сидели вдоль стен холла и коридора.

Взглянув на «носа», Дебора изрекла:

— Препятствия.

Она имела в виду, что больные, которые, вытянув ноги, перегородили проход, образовали своего рода полосу препятствий и тем самым взялись — от имени армии — заменить собой «ужасы войны», чтобы альтернативная служба никому не казалась медом. Но сестры не поняли и даже не улыбнулись, а пошли дальше, на ходу убеждая больных не сидеть на полу. Но женщины знали, что это всего лишь проформа. Сидеть на полу не запрещалось, и персонал, в основном состоявший из провинциальных женушек, только в присутствии посетителей начинал кудахтать насчет пыли и сетовать на «непорядок».

Когда Констанция уже готовилась выть всю ночь напролет, дверь отделения распахнулась и вошел Макферсон. Пристально посмотрев на дежурного ординатора, Дебора заметила, что все как-то расслабились, и со значением произнесла:

— Надо было им сменить замок.

Она подумала, что поворот ключа и приход Макферсона были явлениями совершенно иного порядка в сравнении с тем, которое им предшествовало, — как будто речь шла совсем о других дверях и других замках. Она смутно чувствовала, что эти слова как-то причинили ей вред, и повторила их заново, ища виновника:

— Надо… было… им… сменить… замок.

Макферсон ответил:

— Не нравится мне разговор о ключах.

Карла огляделась, в точности как перед тем — Дебора, зная, что никто этого не понял, но у Макферсона непонимание не влекло за собой ни презрения, ни ненависти, ни других порицаний. Она безмолвно откинулась назад.

Макферсона встретили с радостью, но, поскольку эта эмоция выдавала уязвимость, ее старались прятать.

— Без этих ключей вы бы ничем не отличались от нас!

Но Макферсон только посмеялся, причем не над ними, а над собой.

— Мы и так мало чем отличаемся, — ответил он и скрылся в сестринской.

— Кого он хочет обмануть?! — воскликнула Элен.

Злобы в ее словах не было — она просто спешила восстановить только что пробитую им стену. Отвернувшись, Элен погрузилась в свое чистилище, а поскольку в воздухе по-прежнему витал образ Макферсона, ехидных замечаний насчет ее самоустранения не последовало. Но когда мимо еще раз прошествовали волхвы, в том числе и «нос», негнущийся, стиснувший зубы от страха, ни одна не удержалась от жестокости, которую считала, как и все другие, своей истинной, врожденной натурой. От его приближения Элен содрогнулась, Карла напустила на себя равнодушный вид, а Мэри, всегда доброжелательно-веселая, бросила:

— Смотрите, жертвы Хоббса: вот идет очередной любитель газа!

— Давайте назовем его Хоббсов Левиафан[1] — в нем наверняка всякой дряни на целого кита хватит!

— Их религия запрещает самоубийство, — сообщила Сильвия со своего места у стены.

Тут все отделение погрузилось в тишину. За истекший год Сильвия не проронила ни звука; голос ее оказался лишенным всякого выражения, будто заговорила сама стена. В молчании все гадали, взаправду ли до их слуха донеслись человеческие слова, исходившие от недвижного и немого предмета больничной обстановки — от Сильвии. Каждая видела, как другие проверяют себя: она действительно это сказала или мне послышалось? Потом очнувшаяся от своей безучастности Ли Миллер направилась к сестринской и молотила в дверь до тех пор, пока в коридор не высунулась медсестра, словно раздосадованная приходом назойливого коммивояжера.

— Врача вызовите, — непререкаемо потребовала Ли Миллер. — Сильвия заговорила.

— Еще сводный отчет не готов, — отрезала медсестра и захлопнула дверь.

Ли забарабанила снова. Через некоторое время дверь отворилась.

— Ну?..

— Если не вызовете врача, сами же будете виноваты. Адамс точно придет — она всегда отзывается. В прошлый раз в три часа ночи примчалась, когда Сильвия заговорила!

— А с чего такие волнения, Миллер? — спросила медсестра. — Что она такого сказала?

— Да какая разница — вам не понять, это был обрывок фразы.

— О чем?

— Господи! Я вас умоляю!

Затесавшаяся между Сильвией и возбужденной Ли Миллер, Дебора понимала, какой глупостью звучит любая вырванная из разговора фраза. Сильвия выключила свой краткий, слабый проблеск света. Вокруг Ли возникла аура светотьмы, которая в Ире указывала на того, кто сделался танкутуку, что в буквальном переводе означало «неспрятанный», открытый всем стихиям и находящийся вдали от убежища. Ли вогнала себя в это жуткое состояние ради другого человека, от которого не дождешься ни похвалы, ни благодарности. Для такого человека в ирском языке тоже имелся особый термин, хотя и малоупотребительный: нэлак — безглазый. Деборе захотелось самой поблагодарить Ли за безглазость и неспрятанность. Ир отдавал должное Ли, а у Деборы не получалось выговорить подходящие слова.

Но что-то же нужно было делать. Ли осталась одна в этом мрачном месте под названием «Сопричастность» или «Реальность», и никто не мог ей помочь. Дебору, запертую, прямо как Сильвия, в неподвижном теле, утратившую родной язык, бросило в дрожь. Страх опять загонял ее в Ир — чем глубже, тем лучше, а огненный Антеррабей только хохотал.

«Будешь знать, как связываться с их миром! Тебя ждет Возмездие, предательница!» Путь в Ир оказался для нее закрыт.

«Нет! Нет! Я сойду с ума!» — закричала она Иру.

«Ты преклоняешься перед нэлак танкутуку, верно? Что ж, вот тебе земной мир. Пользуйся!»

Налетел черный ветер. Стены разверзлись, и мир стал переплетением теней. В поисках тени земной тверди, что дает опору, она лишь обманулась заново, когда этот жаркий мираж исчез; тогда она принялась искать глазами берег, но его унес ветер. Со всех сторон подступала ложь. Законы физики, твердые частицы оказались аннулированы, а жизненный опыт тактильных ощущений, движения, формы, тяжести, света свелся на нет. Дебора не знала, сидит она или стоит, где верх, где низ и откуда падает свет, который наносит ей укол за уколом. Она потеряла ощущение частей тела: не понимала, где у нее руки и как ими шевелить. Поскольку зрение беспорядочно кружило, исчезая и возвращаясь, она попыталась уцепиться за мысли, но лишь обнаружила, что напрочь забыла английский; даже ирский утратил всякий смысл. Память изменила ей полностью, а вслед за тем и рассудок, оставался лишь ускоряющийся бег смутных ощущений, неудержимых в отсутствие слов и мыслей. Эти ощущения предполагали нечто тайное и страшное, но она не могла этого уловить, потому что в конце концов перестала реагировать на что бы то ни было. Теперь оставался только безграничный ужас.

— Мне постоянно вспоминается кое-что из одной нашей недавней беседы, — начала доктор Фрид. — Ты сравнила свою болезнь с вулканом и добавила, что твоей сестре придется самой разукрасить его склоны. Ты понимаешь, что сейчас рассказываешь? Теперь-то ты видишь, что боги, дьяволы, весь этот Ир — не более чем твое собственное творение?

— Я этого не имела в виду! — отшатнулась Дебора, все еще слыша, как Синклит монотонно декламирует то, что годами повторяли люди: «Брось! Не выдумывай!» — Ир в самом деле настоящий!

— Не сомневаюсь, что для тебя он настоящий, но ты, если я правильно понимаю, говоришь и кое-что еще: что болезнь существует отдельно от симптомов, которые зачастую ошибочно принимают за нее. По-твоему, симптомы, хотя и относятся к болезни, связаны ней… как нечто, отличное от болезни?

— Конечно.

— Тогда попрошу тебя еще раз пройтись со мной по твоему прошлому, пока склоны еще не украшены, и вместе разглядеть сам вулкан. — Заметив выражение ужаса, она добавила: — Не сразу, шаг за шагом.

Они прошлись по Большим Обманам и по множеству мелких — тех, что неизбежны в жизни, но под влиянием чувств и убеждений Деборы, похоже, так четко указывали гибельный путь, будто составляли единый план, тайную шутку, которую все знают, но помалкивают. После многомесячных сеансов психотерапии Дебора начала понимать, что внешний мир пугает ее по целому ряду причин. Тень деда, основателя династии, все еще витала темным пятном над домами всей родни. Дебора возвращалась назад, и не по одному разу, слыша знакомый дедушкин голос: «Быть второй ученицей в классе недостаточно; ты должна быть первой», «Если тебя обижают, не плачь, а смейся. Никогда и никому не показывай своей обиды». Все эти речи были направлены против улыбающихся знатоков тайной шутки. Гордость должна перерасти в способность умереть в агонии, как ты с изяществом умирала каждый день. Даже любимой внучкой он гордился злобно. «Ты же умная — должна всем утереть нос!» Он оттачивал ее язвительность при помощи своей собственной, поощрял умение срезать собеседника, называл женщин то коровами, то племенными суками и грубовато задевал ее самолюбие, потому что ей суждено было вырасти никчемной — женщиной. Ей предстояло сразиться с целым миром глупцов и неблагодарных свиней, чтобы, хоть она и женщина, одержать победу в этой древней, мистической вражде между калекой-иммигрантом и давно усопшим латвийским графом.

Место и время взросления Деборы пришлись на новый всплеск тех извечных войн, от которых евреи совсем недавно бежали из Европы. А в новой стране их ожидали войны совсем свежие, подхлестываемые шествием нацистов по Европе и нагнетанием ненависти в Америке. В крупных городах устраивал марши Бунд, вспыхивали протесты против строительства синагог и против соседских евреев, посмевших высунуться из гетто. На глазах у Деборы дом Блау обливали краской, а под утреннюю газету с репортажами о чешских евреях, которые бегут к польской границе, где гибнут от пуль «свободолюбивых поляков», подсовывали вонючих дохлых крыс. Она не понаслышке знала, что такое ненависть, и пару раз подвергалась нападениям местной шпаны, но дед, будто усматривая в этом какое-то туманное доказательство, торжественно провозглашал: «Это зависть! Самым лучшим и самым умным всегда завидуют. Ходи с гордо поднятой головой, чтобы они не думали, что смогли тебя уязвить». А потом, как будто их ненависть сквозила в той старой шутке, добавлял: «Ты еще им всем покажешь! Ты — как я. А остальные — идиоты; дай срок — ты им всем покажешь!»

Она должна была «показать им» себя провозвестницей, обманщицей, соблазнительницей, акселераткой. Намек на то, что в один прекрасный день она станет «кем-то», доказывал вроде бы правоту старика. Дебора еще долго использовала свой ожесточенный ум вместо клинка, чтобы запугивать и поражать взрослых в периоды вооруженного перемирия с действительностью, но сверстников не могла обмануть ни на миг. Юные видели ее насквозь и, умудренные собственным страхом, принимались сживать ее со свету.

— Значит, семена Ира упали на благодатную почву, — заключила доктор. — Обманы в мире взрослых, пропасть между дедовыми амбициями и тем миром, который ты видела яснее, чем он, лживые, озвученные твоей акселерацией заявления о том, что ты на голову выше других, и непреложный факт твоего проигрыша сверстникам по всем статьям, невзирая на твои впечатляющие отличия.

— Пропасть между хорошо воспитанной богатой девочкой, у которой есть горничные, импортные наряды и… и…

— И что еще? Ты сейчас где?

— Не знаю, — ответила Дебора из тех пределов, куда попадала и раньше. — Здесь совсем нет цвета, только оттенки серого. Она большая, как белая глыба. А я маленькая и отгорожена решеткой. Она приносит еду. Серую. Я не ем. Где мое?.. мое?..

— Твое что?

— Спасение! — выпалила Дебора.

— Продолжай, — сказала доктор.

— Моя… личность, моя любовь.

Несколько мгновений доктор Фрид напряженно вглядывалась в ее лицо, а потом решилась:

— У меня есть одно соображение… хочешь, попробуем?

— А вы мне доверяете?

— Конечно, иначе эта наука просто не могла бы существовать: здесь требуются наши совместные усилия. Твое базовое знание своего «я» и истины не пострадало. Положись на него.

— Тогда продолжайте, не то психиатрия совсем зачахнет. — (Смех.)

— В годы твоего раннего детства у мамы была неудачная беременность, это так?

— Да, у нее случился выкидыш. Двойня.

— А потом она уехала, чтобы немного отдохнуть?

Прошлое осветила вспышка, и на ее фоне послышался звук добротной, прочной истины, как будто перчатка кетчера поймала брошенный с силой мяч. Соединение. Дебора прислушалась к этому звуку и, спотыкаясь на каждом слове, начала подбирать недостающие фрагменты к неизбывному кошмару, не более потустороннему, чем обыкновенное вынужденное одиночество:

— Белая глыба — это, наверное, была медсестра. У меня возникло такое ощущение, что все тепло куда-то улетучилось. Это ощущение меня и сейчас нередко накрывает, но тогда я подумала, что на самом деле оказалась в таком месте. Решетки были от детской кроватки. Не иначе как от моей собственной… Медсестра держалась отчужденно и холодно… Эй! Эй! — Сделавшийся дружелюбным свет высек что-то еще, и от неожиданности зыбкая, прозаическая связующая нить показалась откровением величия и чуда. — Решетки… Решетки от колыбели, и этот холод, и невозможность различать цвета… Точь-в-точь как сейчас! Это признаки Жерла — вот они, прямо здесь! Когда я жду падения, темные повязки у меня на глазах — это старые решетки от колыбели и такой же давний холод… Никак не могу понять, отчего с ним нельзя покончить, просто надев пальто.

Поток слов иссяк, и доктор Фрид улыбнулась:

— Значит, он необъятен, как брошенность, как полная утрата любви.

— Думала, я умру, но в конце концов они вернулись. — В полете она помедлила, и ее захватил новый внезапный вопрос, будто довлевший над ней всегда.

— Но ведь не все источают яд? Естественно, всем доводится оставаться в одиночестве — кому неделю, кому две. Случается, умирают родители, но дети же не сходят с ума, не видят перед собой одни лишь похоронные оркестры.

Ей уже приходило голову другое, более глубинное доказательство, что она как-то не так устроена, что причина элементарна: ее гены, дурное семя. Она ожидала сочувственного отклика, знакомой утешительной лжи, которая осветила бы ей путь в Ир. Но вместо этого услышала резкие слова.

— Воспоминания не могут видоизмениться, но многолетний нажим придает им тяжесть, которая подчас становится непереносимой. У тебя много-много раз возникало побуждение вспомнить холод брошенности, решетки на окнах, одиночество, и этот опыт твоим внутренним голосом говорит: «В конце-то концов, такова жизнь, понимаешь?»

Доктор встала, давая понять, что сеанс окончен.

— Сегодня мы поработали на славу — установили, где вцепляются в тебя некоторые призраки прошлого.

Дебора прошептала:

— Знать бы еще, какую цену придется заплатить.

Доктор коснулась ее локтя:

— Цену ты назначаешь сама. Объяви всему Иру, что он не смеет мешать нашим исканиям.

Из-за какого-то смутного страха прикосновений Дебора убрала руку из-под докторской ладони. И правильно сделала, потому что место касания задымилось, а кожа под рукавом свитера ошпарилась и пошла пузырями от ожога.

— Прости, — сказала врач, заметив бледность Деборы. — Я не хотела к тебе прикасаться, пока ты к этому не готова.

— Громоотводы, — ответила пациентка, глядя сквозь вязаный рукав на сожженную плоть и понимая, как, наверное, жутко служить заземлением для такой силы.

Не уследив за этим скачком логики, доктор смотрела мимо дрожащего тела своей пациентки — туда, где загнанный дух на мгновение вспыхнул радостью и угас.

— Мы будем трудиться изо всех сил, вместе, и найдем ответы.

— Если вообще будем способны трудиться, — отозвалась Дебора.

Время неустанно двигалось вперед. Подобно теннисному мячу, Дебора летала из одной зоны Ира в другую, из пределов Земли — в никуда, из солнечных квадратов — в черноту, над линиями, отделяющими время здравомыслящих, и при этом старалась не обижать мистера Эллиса. Она освободила его от имени Хоббса, подчинялась указаниям, хотя и без особой радости, и, насколько хватало сил, мирилась с его мученичеством — своим собственным бытием. Через отделение проходил поток медсестер-практиканток. Одни удовлетворялись хотя бы тем, что перестали бояться душевнобольных, другие бежали сломя голову, подгоняемые хлыстом отдаленного сходства между изречениями безумных пациенток и своими неизреченными мыслями. Вот и сейчас пришла новая группа, которая тут же столкнулась с наготой Констанции, с грациозной и зубодробительной агрессией Элен, с заблокированными глазами Деборы. Одна молодая сестричка преувеличенно громко отметила:

— Эта девчушка смотрит сквозь меня, как будто я вообще не здесь.

В порядке утешения Дебора через некоторое время шепнула ей на ухо:

— Не «я», а «она».

Имелось в виду, что отрицать нужно местонахождение уродки-больной, а не симпатичной медички, но запоздалая поправка лишь еще больше встревожила и без того перепуганную девушку, а Дебора в который раз убедилась, сколь непреодолимая пропасть отделяет ее от биологического вида, именуемого «человек разумный».

Эстер и Джейкоб сидели бок о бок во врачебном кабинете и, как понимала доктор Фрид, ждали поддержки и успокоения. В ее планы входило сказать им без обиняков, что она не Господь Бог. Никаких гарантий дать она не может и не собирается осуждать никакое их действие, равно как и бездействие в отношении дочери, которое, собственно, и привело ее, как врача, на нынешнее поле боя.

— Разве предосудительно желать, чтобы твои дети были такими, как у всех? — спросил Джейкоб. — Я… я понять хочу: существует ли действенное лечение или же ей суждено оставаться здесь, где ее будут приводить в чувство и утешать… до скончания века? — Он и сам почувствовал холодность этой тирады. — Дело не в дефиците любви, будь то к больным или к здоровым. Просто мы должны знать, на что нам рассчитывать, на что надеяться. Вы можете сказать, на что мы можем надеяться?

— Если вам видится университетский диплом, лавина приглашений на танцевальные вечера, увлечение флористикой и милый, безупречный юноша из прекрасной семьи — не знаю. Такие надежды питают многих родителей. Я не уверена, что Дебора когда-нибудь получит — и захочет ли получить — все эти подарки судьбы. Наши совместные усилия отчасти направлены на то, чтобы она сама осознала свои желания, свыклась с ними.

— Нам разрешат с ней повидаться?

Доктор Фрид предвидела такой вопрос — и не ошиблась. Отвечать на него ей не хотелось.

— Если вы будете настаивать, то, конечно, разрешат, но сейчас я бы не советовала. — Она старалась говорить очень, очень ровно.

— Это почему же?! — Джейкоб повысил голос, чтобы заглушить страх.

— Потому, что в настоящее время ее ощущение реальности весьма шатко. Один ее вид может вызвать некоторое беспокойство, и она, зная это, вас боится… и, кстати, боится за себя.

Джейкоб в растерянности откинулся на спинку стула, силясь понять, чего ради они все это затеяли. Возможно, прежняя Дебора, как ему твердили, была нездорова. Ей недоставало уверенности в себе и живости, но она была их кровинкой: да, неуверенная — такую нужно оберегать и направлять; да, невеселая — такую следует подбадривать и опекать. Но, по крайней мере, она была им родной. А теперь для них нарисовали портрет какой-то незнакомки.

— Позвольте вам напомнить, что симптомы — это еще не само заболевание, — продолжала доктор Фрид. — Симптомы — это оборонительные рубежи и доспехи. Поверьте: психическое расстройство — единственная твердая почва у нее под ногами. Мы с вашей дочерью врубаемся в этот грунт, на котором она стоит. Ей остается лишь принимать на веру, что после его разрушения у нее появится другая, более надежная почва. Хотя бы на минуту поставьте себя на место дочери — и вы поймете, почему она махнула рукой на свой внешний вид, почему сделалась такой пугливой и почему симптомы множатся.

Доктор Фрид попыталась описать чувства личности, всю свою жизнь не знавшей истинного психического здоровья.

— Мы, которые не испытали этого на себе, можем только догадываться о степени ужаса и одиночества больных. Видите ли, от Деборы сейчас требуется приостановить череду накопленных за долгие годы представлений о мнимой реальности и принять на веру другую картину мира. Недуг Деборы сейчас выливается в отчаянную борьбу за выздоровление.

— Тот мир, который мы ей открыли, вовсе не был таким устрашающим, — заметил Джейкоб.

— Но ваш мир она так и не восприняла, понимаете? Ваша дочь создала робота, который совершал движения, диктуемые реальностью, а за ним скрывалась подлинная личность, отдалявшаяся все более и более.

Она не стала продолжать, зная, как страшит людей незнакомая личность, которую скрывает знакомый робот.

Джейкоб спокойно произнес:

— И все же я хочу с ней повидаться.

— Нет, Джейкоб, лучше не…

— Эс… Я хочу с ней повидаться! Имею право.

— Хорошо, — доброжелательно ответила доктор Фрид. — Я позвоню на отделение и попрошу, чтобы ее привели в зал для посещений. — Она уже шла к телефонному аппарату. — Если у вас потом возникнет желание со мной поговорить, обратитесь, пожалуйста, к санитарке — пусть она мне позвонит. Я буду на месте до шестнадцати часов.

Она смотрела им вслед, когда они на негнущихся ногах шли по направлению к главному корпусу. Счастливые семьи. Как принято говорить: «Ты должна его осчастливить». Как принято говорить: «Ты должен ее осчастливить — научись вести себя за столом и обеспечь ей будущее нашей мечты!» Она вздохнула. Даже умные, честные и добропорядочные ничтоже сумняшеся торгуют своими детьми. Ради детей они пускают в ход обман, кичливость и фанаберию, до каких никогда бы не опустились во имя собственных целей. Ах-х-х! У нее вырвался очередной вздох, потому что сама она не родила и не выкормила ребенка, потому что ни с того ни с сего задалась вопросом: а смогла бы она интриговать или заноситься, покупать мечты и бесцельно примерять их к Деборе, будь эта девушка ее дочерью? Поразмыслив еще немного, она сняла трубку и еще раз дозвонилась до четвертого отделения.

— Да ее только-только в посетительскую забрали, доктор, — ответила санитарка.

— Ладно, ничего страшного. Я рассчитывала…

— Алло, доктор?

— …что она успеет причесаться.

Дебора и мисс Корал встречались в те отдельные моменты, когда не закрывались их собственные миры. Дебора вступила на сухую, бесплодную почву. Ее не покидал запах собственной обугленной плоти и волос, одежды и кожаной обуви на резиновой подошве. Она потеряла способность различать цвета, а черные прутья решетки ограничивали поле ее зрения до узкой вертикальной полоски серого. И все равно она продолжала учиться. Ее карманы и тайники были набиты бумажками с записью отдельных слов, предложений и стихов из классической латыни, которые сумела вспомнить мисс Корал; там же хранились греческий алфавит и словарь; а кое-где — и добытые украдкой лакомые кусочки распутного Средневековья.

— В наше время все это считалось греховным, — застенчиво объясняла мисс Корал. — Средневековый человек рассматривался как чудовище, а средневековая латынь — как низкий язык; но по ночам в школьном общежитии книги той эпохи шли нарасхват, и далеко не все они были распутными. Как ни удивительно, лучше всего я помню именно их, этих поющих безумцев… — и стала читать по памяти из Абеляра и Скотта[4].

— Быть может, «в грехе и тьме» я чем-то походила на них… В конце концов, мы же именно здесь, среди безумцев… — И она заходилась в приступе яростных рыданий.

В обучении Деборы обыкновенный преподаватель не продвинулся бы ни на йоту из-за ее агрессивных защитных механизмов, но ученица мисс Корал не чувствовала никакой угрозы в коротких и мягких уроках своей наставницы, поскольку та сама мучилась от боли и отчаяния, и это пресекало властную раздражительность, которую Дебора чувствовала в большинстве преподавателей. Мисс Корал была сокамерницей, их сближало общее несчастье, а искреннее желание Деборы учиться, лишенное наконец обманчивого впечатления слишком раннего развития, заставляло ее тянуться к мисс Корал и впитывать все, что та могла ей дать.

В очереди за снотворным:

— Вот это De Ramis Cadunt Folia… У меня все получалось, пока я не дошла до Nam Signa Coeli Ultima[5].

— Ну, ты же знаешь эти слова. Я помню: они уже встречались тебе в других текстах.

— Я знаю, как это переводится, но…

— Ах да, здесь Signa — это «знак», но речь идет об астрологии, то есть подразумевается скорее «дом» или «господство».

В очереди за подносами:

— Morpheus in mentem trahit impellentem ventum lenem, segetes maturas…[6] Дальше не помню.

Стихи они разбирали по отдельным выражениям и фразам, неспешно пополняя словарный запас Деборы и расширяя познания в грамматике. Для мисс Корал рабочими инструментами стали фрагменты собственной памяти, а для Деборы — запретный карандаш и неистребимое желание учиться.

Наконец мисс Корал призналась:

— Я передала тебе все свои знания латыни и греческого. Прости, что недостаточно дала тебе из грамматики, — многое я позабыла, но, по крайней мере, тебе будет легче читать классиков, ведь кое-что уже знакомо; у тебя довольно много отрывков переписано на эти бумажки.

Обрывки бумаги, рассованные по карманам или спрятанные под матрас, причиняли массу неудобств. Дебора поняла, что настало время попросить специального разрешения на блокнот. Примерно неделю она собиралась с духом и в конце концов заняла очередь к врачу, совершавшему обход. Казалось, в этот раз просительниц набралось больше обычного, хотя многие появлялись там регулярно, в силу привычки.

Ли:

— Эй, мне сегодня нужна двойная доза снотворного.

Вдова Убитого:

— Отпустите меня домой! Домой хочу!

Мэри, пациентка доктора Фьорентини:

— Я подхватила дурную болезнь от дуриков!

Мэри, пациентка доктора Доубен:

— Пожар и убийство! Пожар!

Карла, даром что помещенная на «четверку», вознамерилась добиться разрешения на выход в город, просмотр кинофильма и получение некоторой суммы денег. Мисс Корал, находившаяся ниже всех в иерархии привилегированных, собиралась выпросить какую-то ерунду.

Стоило появиться дежурному врачу, как на него со всех сторон посыпались просьбы. Когда Дебора обратилась за разрешением на блокнот, доктор окинул ее быстрым оценивающим взглядом.

— Посмотрим, — бросил он через плечо и продолжил обход.

В тот день на отделение осмотреть Сильвию приехала доктор Адамс. Уходя, она хватилась привезенного с собой романа «Взгляни на дом свой, ангел»[7]. В этот же день у одной из практиканток исчез блокнот с конспектами лекций. Через пару дней исписанные страницы нашлись в лифте у входа в «надзорку», но основная часть блокнота пропала без следа.

Дебора начала донимать Элен просьбами вспомнить что-нибудь из поэзии, и та уступила — продекламировала отрывки из шекспировских «Гамлета» и «Ричарда II», выудив их, к собственному изумлению, из глубоких, но еще досягаемых недр памяти.

Сначала были добросовестно записаны греческие слова, потом латинские. Засунутый под матрас роман «Взгляни на дом свой, ангел» уже сидел у Деборы в печенках, но она читала и перечитывала его до тех пор, пока книгу не нашла и не съела Мэри (пациентка доктора Доубен), оставив лишь корешок. Карла читала этот роман когда-то давно, и теперь они с Деборой его бегло обсудили.

— Если я могу учиться, — говорила Дебора, — если я могу читать и учиться, почему вокруг до сих пор такая тьма?

Карла взглянула на нее с легкой улыбкой.

— Деб, — ответила она, — кто тебе сказал, что зубрежка фактов, теорий и языков имеет хоть какое-то отношение к пониманию себя? Уж кто-кто, а ты…

И Дебора внезапно осознала, что не по годам зрелый ум, хоть и способствовал развитию ее недуга, служит ей независимо от тревог и проблем, затуманивающих для нее реальность.

— Значит, человек может учиться, учиться — и все равно оставаться шизиком.

— Дебора особенно в этом преуспела, — съязвила Элен.

Спрятав блокнот за батарею в общей спальне, Дебора легла на койку. И пролежала три месяца, поднимаясь только для того, чтобы ее отвели в туалет или к доктору Фрид. Казалось, все поглотила тьма. Фазы Ира сменяли одна другую, Синклит собирался и уходил на каникулы, но вне бесед с доктором Фрид Дебора не пыталась с этим бороться. Иногда заходила Карла и пересказывала больничные сплетни или незначительные события дня. Дебора не могла даже выразить, насколько ценны для нее эти посещения. Порой ими ограничивались контакты с людьми за целые сутки, потому что персонал чурался ее остекленевшего взгляда. Оставив у кровати одежду или поднос с едой, сестры и санитары без звука уносили ноги.

У Деборы начались ночные кошмары, прерываемые тяжелыми, шумными пробуждениями, поэтому из суматошной и многолюдной общей спальни ее перевели в тесный изолятор в темном заднем коридоре, где обитали еще две живые покойницы. С рассветом они умолкали и переставали видеть дальше пары метров от себя, но по ночам их кошмары вырывались наружу прерывистыми воплями, разбивавшими хрупкую скорлупу медикаментозного сна, за который так бились остальные пациентки. Считалось, что пускай лучше эти трое будят друг дружку, чем поднимают все отделение, поэтому их и заточили в одну клетушку и оставили в покое. Некоторые ночи становились копиями драматичных и фантастических образов психбольницы, которыми Дебору еще в детстве стращала няня. В изоляторе Дебора нередко просыпалась оттого, что над ней с занесенными руками нависала одна из соседок, или же оттого, что вторая соседка, ослепленная ночными кошмарами, ее била. Как-то ночью та вдруг вспомнила об отце и об одной стороне его любви — о человеческих потребностях, и Дебора, впервые нарушив ужасающую тишину, крикнула скорой на расправу толстухе-соседке:

— Делия, ради всего святого, вернись в постель, не мешай мне спать.

Делия отошла, и от этой маленькой победы Дебору переполнило несоразмерное счастье. А однажды ночью сама Элен — злобная, жестокая Элен — сыграла привидение. Думая, что это одна из соседок, Дебора отмахнулась уже вошедшей в привычку фразой:

— Отвали, черт бы тебя побрал. Уймись!

— Я безумна… — прошептала Элен, угрожающе нависая в темноте. — Я безумна…

Дебора узнала голос Элен. Сила и жестокость этой женщины были всем известны, но сейчас Дебору почему-то разобрал смех, да такой естественный, словно она всю жизнь прожила хохотушкой.

— Думаешь, ты можешь тягаться даже с самым безобидным из моих кошмаров в самый спокойный день?

— Я все могу… — ответила Элен, но Деборе почудилось, что в ее голосе больше уязвленной гордости, нежели свирепости.

— Послушай, Элен. Ты подчиняешься тем же законам, что и я. Ты не сотворишь со мной ничего такого, что уже делает мое безумие — причем умело, стремительно и ловко. Спокойной ночи, Элен, возвращайся в кровать.

Не сказав ни слова, Элен развернулась и уплыла обратно по коридору, а Дебора впервые позволила себе немножко порадоваться проблеску разума. Лежа в кровати этими темными месяцами, она порой думала о той полумифической фигуре, о Дорис Ривере, которая жила в этих же палатах, страдала от тех же ужасов, видела, что вокруг никто особо не верит в ее выздоровление, и все равно поправилась, выписалась и приняла этот мир.

— Как она выносит этот хаос, день за днем? — спрашивала Дебора у Карлы.

— Наверное, просто стискивает зубы и борется каждую минуту, засыпая и просыпаясь.

— У нее есть выбор? Она может выздороветь просто потому, что сама так решила? — спрашивала Дебора; и в воображении ее Дорис была вялым, холодным призраком, тратившим всю свою энергию, чтобы выжить под Личиной.

— Мой врач говорит, что на самом деле мы сами выбираем свой путь.

— Я помню… — прошептала Дебора, — помню годы, прожитые в земном мире… — И она снова вспомнила Цензора («Теперь сделай шаг… а теперь улыбнись и скажи „Добрый день“»). На то, чтобы позволить себе Цензора для Видимости, ушло невероятное количество энергии.

— Я сдалась, потому что устала, просто устала бороться, — сказала она.

Как объясняла ей Фуриайя, здравый рассудок связан с необходимостью выбора и с проверками на прочность. Однако проверки на прочность для Деборы обычно устраивал Ир, и каждый раз это было шоком — змеи, падающие с потолка, появляющиеся и исчезающие места и люди, и болезненный удар от столкновения двух миров.

Фуриайя сказала:

— Не торопи новый опыт; сейчас, возможно, ты еще не знаешь, что такое здравый рассудок. Верь тому, что мы делаем, и верь, что глубоко внутри тебя скрыто здоровое сознание.

Но в тени ее разума все время пряталась тощая, сгорбленная фигурка, ждавшая, пока Дебора вспомнит о ней снова: Дорис Ривера, ушедшая в большой мир.

Наконец в один прекрасный день Дебора, сама не понимая почему, встала с кровати и прошла по коридору к выходу из отделения. Она ступила за порог. Серый круг ее зрения все еще был узок, но сейчас это не играло большой роли.

У двери на полу сидела мисс Корал с аккуратно свернутой самокруткой в зубах. Завидев Дебору, она улыбнулась своей обезоруживающей старушечьей улыбкой.

— Добро пожаловать на воздух, Дебора, — сказала она. — Я тут припомнила кое-что, если тебе все еще интересно.

— Еще бы, конечно! — воскликнула Дебора.

Она направилась к сестринской, где позаимствовала один из «официальных» пронумерованных карандашей и лист бумаги, чтобы вплоть до обеда, едва поспевая за мисс Корал, брать на заметку Абеляра и выдержки из «Медеи»[8]. Ей и в голову не приходило, что мисс Корал будет рада ее видеть или что Карла, приметив ее в холле, улыбнется и подойдет поболтать.

— Ну привет, Деб!

Вот так сразу подойти и завязать разговор — со стороны Карлы это был смелый поступок. Он свидетельствовал о доверии и трогательной преданности, поскольку, как правило, гораздо безопаснее было выждать и понаблюдать, в какую сторону изменился человек, который давно не показывался, а уж потом приближаться. Дебора не могла понять причин такой смелости и великодушия Карлы. На минутку она даже предположила, что Карла, вероятно, просто рада ее видеть. Возможно ли, что за пределами ее серого ви́дения существовала реальность?

«Страдай, жертва», — мягко произнес Антеррабей иносказательные ирские слова приветствия. Повинуясь ему и его требованию, пределы ее зрения начали расширяться, и в них даже забрезжило нечто, похожее на зачатки красок, хотя мир и оставался пока бесцветным.

— Хорошо, что ты вышла, Деб, — произнесла Карла. — Я как раз собиралась к тебе зайти — сообщить, что меня завтра переводят во второе отделение.

«Ты ведь ничего не желаешь слушать, верно, Легкокрылая? — мягко продолжал Антеррабей. — Они сажают семя в плодородную почву и манят наверх. Подкармливают, потчуют солнечным светом и водой. Зовут его покинуть оболочку и кричат: „Иди к нам, иди к нам“. Прекрасные песни и тепло… И вот проклюнулся первый зеленый росток, а они уже стоят рядом с кислотой наготове… и только ждут».

Дебора начала постепенно осознавать пугающую правду: Карла стала ей другом, Карла ей полюбилась, и та израненная часть души, что могла заводить друзей, все еще нечто чувствовала.

Цензор разразился хохотом, и Антеррабей стал растворяться все быстрее. Он дразнил ее своей потрясающей красотой. Зубы его были пламенеющими бриллиантами, а волосы струились огнем. Дебора поняла, что никак не отреагировала на сообщение Карлы.

— Ох, — выдохнула она. Ей хотелось причинить себе боль, и единственным способом сделать это было признание, поэтому она сказала: — Я буду скучать.

Ужаснувшись своим словам, Дебора покрылась холодным потом и задрожала в ознобе. Она поднялась и ушла греться у слабенькой батареи вместе с теми, кто обретались в третьем круге дантовского ада.

Следующим утром, перед тем как отправиться на «двойку», Карла заглянула попрощаться.

— Это же совсем рядом. Может, ты даже выпросишь разрешение и зайдешь меня проведать.

Дебора озадаченно взглянула на Карлу. С помощью ирской магии она уже отрезала все дружеские чувства и связанные с ними ощущения горечи и потери, поэтому само присутствие Карлы казалось призрачным. Так что Ир был все еще силен. Его царица и одновременно его жертва все еще сохраняла какую-никакую власть над способностью этого мира делать ей больно. Остаток дня она провела почти весело: заставила мисс Корал вспомнить отрывки из Лукреция про атомы, сцепленные крючками[9], и остроумно осадила Элен, чем внушила той благоговение и зависть. Впервые с того момента, как Дебору перевели в буйное отделение, она использовала свою маскировку сознательно, стремясь победить страх, вызванный переводом Карлы на «двойку». Дорис Ривера выписалась и уехала; Дорис Ривера, ставшая уже почти легендой, виделась Деборе как некое привидение, неспособное ни жить, ни умереть, отчаянно цепляющееся за жалкое существование; Дебора не могла себе представить возвращение в мир на других условиях. Но Карла, живая и отзывчивая, сделала первый шаг на пути к кошмару под названием «реальность». Всевидящее око разрушения приближалось к Деборе, оно маячило за углом, до поры до времени оставаясь невидимым, но грозило скоро ее найти. Она настолько погрузилась в болезнь, что вся видимость нормальности пропала. И око найдет свою мишень, и вцепится клешня, чтобы перетащить ее в пустыню реальности и бросить там без тени защиты, которую она выстраивала всю свою жизнь и разрушала весь нынешний год в больнице.

А наверху, в ирском измерении, дразняще прекрасный Лактамеон парил в небесах в теле огромной птицы. Как-то раз она смогла подняться с ним в небо.

«Что ты видишь?» — спросила она по-ирски.

«Скалы и каньоны мира, а в пределах рокота — солнце и луну», — ответил он.

«Возьми меня с собой!»

«Минуточку!» — проскрипел Цензор. Воочию Дебора никогда его не видела, потому что он не принадлежал ни к одному из миров, но при этом имел вес в обоих.

«Да… погоди». К нему присоединился Идат-Лицедей, не мужчина и не женщина. Пока они в деталях обсуждали ситуацию, используя уже привычные Деборе тактики и термины из психиатрии, Лактамеон нашел пропасть и, нырнув туда с победным клекотом, исчез.

Незаметно наступил вечер. Мисс Корал подошла к Деборе и сказала:

— Как видно, для того чтобы получать удовольствие от больничной еды, нужно, чтобы болезнь отбила у тебя вкус; вот и весь секрет.

— У Мэри вроде еще остались те конфеты, разве нет? Попросите, — может, она вас угостит.

— Ну нет, просить я не умею. И никогда не умела. Разве ты не знаешь? Всякий раз, когда меня тянет чего-то попросить, со мной происходит нечто… в общем, я начинаю сквернословить.

— Не замечала, — ответила Дебора, а сама задумалась: замечает ли она хоть что-нибудь в этом мире?

— Хочу тебе кое-что сообщить, — чуть смущенно продолжила мисс Корал. — Для тебя нашелся учитель: он серьезно изучает древнегреческий и свободно на нем читает… если попросишь, он охотно тебе поможет, я уверена.

— И кто же это? Кто-нибудь здешний? Из пациентов?

— Нет, это мистер Эллис, он сейчас здесь, у него ночная смена.

— Эллис!

Дебора сообразила, что случай с Элен и горькая расплата за увиденное, да еще с раскрытием себя — все это было до появления мисс Корал. Она вспомнила, что после отповеди Макферсона вообще не заговаривала с Эллисом, и поняла, что его насмешки и ухмылки, такие же зримые и очевидные, как пламя Антеррабея, поблекли и слились с общим фоном отделения. Говорил он теперь мало и не сталкивался с необходимостью защищаться. Поскольку в своем деле он уже не был новичком, пациенты больше не испытывали его на прочность и воспринимали как своего рода блюстителя правил, отдельные из которых по-прежнему действовали. Возможно, ему уже поставили на вид за избиение пациенток; а может, и нет. Может, были (а может, и не были) такие, кто в его смену оказывался менее уверенным в окружающем мире, чем прежде.

— Если ты и вправду хочешь учиться, — мягко продолжила мисс Корал, — ключ к истине в его руках. — И она тихонько засмеялась своей аллюзии[10]. — Я уже передала тебе все свои познания в древнегреческом.

Дебора видела в конце коридора Эллиса, отпирающего дверь ванной комнаты для Супруги Отрекшегося. Он ни разу не взглянул на пациентку и не произнес ни слова, а только посторонился, чтобы дать ей войти. Не изменившись в лице, он двинулся обратно по коридору, не глядя ни на кого. Когда он проходил мимо Деборы, внутри у нее все сжалось с такой силой, что она упала на колени. Прошло некоторое время, прежде чем обморочное состояние отступило, но когда Дебора прогнала головокружение и очнулась, то обнаружила рядом с собой не Эллиса, а Касла, нового санитара.

— Что случилось, Блау?

— Ваши пространственные законы — еще куда ни шло, — отдышавшись, ответила она, — но следите за тем, какой выбор вы нам предоставляете!

Не одну неделю Эстер Блау переживала и мучилась, не решаясь поведать Сьюзи о болезни сестры. Кто не слыхал о напыщенных старомодных мелодрамах с безумными персонажами, вроде потерявшей рассудок женщины из «Джен Эйр»; о бедламе, о сотнях затемненных домов, где за прочными стенами брезжат туманные надежды, о еще более туманных историях из туманных воспоминаний, о маньяках-убийцах, которые через потомков несут свою порчу в будущее? «Современное естествознание» много чего прикрывает официальной ложью, но в умах — как в воспаленных, так и в здравых — под поверхностью фактов по-прежнему живут извечные страхи. Обыватели принимают на веру новые теории, новые доказательства, но зачастую их вера оказывается не более чем ширмой: поскреби — и откроется голый, откровенный ужас, накопившиеся за десять тысяч поколений залежи страхов и наговоров.

Эстер не могла примириться с мыслью, что для Сьюзи знакомый образ сестры вытеснится шаблонной картиной существа с безумным взором, одетого в смирительную рубашку и посаженного на цепь в мансарде. Теперь она понимала, что именно такая картина представилась им с мужем, Джейкобом, когда они впервые услышали скрежет замков, увидели оконные решетки, а потом содрогнулись от пронзительного женского вопля, донесшегося откуда-то из-под высокой крыши. И все же Сьюзи надлежало узнать правду; откладывать долее уже не было возможности. Младшая дочь взрослела; не вечно же шушукаться у нее за спиной, да и нечестно ограждать ее от своих глубочайших тревог. Но чтобы открыть ей правду, требовалась определенная осторожность и профессиональная уверенность. Они решили доверить этот разговор доктору Листер. Но та ответила отказом, пояснив, что это обязанность родителей.

— Спешки нет, — сказал Джейкоб.

Эстер знала, что «спешки нет» — это всего лишь лазейка, куда он тихо ускользает, чтобы ничего не делать. Закрой глаза — и проблемы нет, все будет чудно-чудно-чудно. Но и это — ложь. Так они и уклонялись то в одну сторону, то в другую, пока Эстер наконец не взяла верх. После ужина, когда Сьюзи поднялась из-за стола, чтобы поупражняться на пианино, ее окликнула Эстер:

— У нас к тебе серьезный разговор.

В собственном голосе ей послышалась нелепая смесь весомости и смущения. Чопорно застыв на стуле, она стала втолковывать младшей дочке, что Дебора сейчас в «санатории», под медицинским наблюдением, но болезнь ее — не телесного, а душевного свойства. Когда они углубились в эту скользкую тему, заговорил и Джейкоб: он встревал, уточнял, пояснял одно, другое, третье, выдавая за истину то, в чем сам был далеко не уверен.

Сьюзи невозмутимо слушала с высоты своих двенадцати лет. На ее лице не промелькнуло ни малейшего признака понимания тех слов, которые выдавливали из себя родители. Когда они умолкли, она еще выждала, после чего с расстановкой заговорила:

— А я все думала: почему в этих выписках сообщается только о том, что делается у Дебби в мыслях, а какой у нее пульс, какая температура — об этом ни словечка.

— Ты читала выписки?

— Нет. Я слышала, как вы бабушке что-то там зачитывали, а один раз — дяде Клоду, вот я и подумала: странно, про больных обычно не так пишут. — Она едва заметно улыбнулась — как видно, вспомнила и другой случай, который ее озадачил. — Теперь все сходится. По крайней мере, ясно.

И ушла в ту комнату, где стояло пианино. Через несколько минут она вернулась к родителям, которые в ошеломлении сидели за кофе.

— Она же не выдает себя за Наполеона… правда?

— Конечно нет!

Потом они скованно и горько рассказали про оптимизм врачей, обсудили преимущества ранней диагностики, подчеркнули, что сила их терпения и любви тоже склоняет чашу весов в пользу Деборы.

Сьюзи сказала:

— Скорей бы она вернулась… я иногда очень по ней скучаю. — И вернулась к неизбежному Шуберту.

Родители долго не могли оправиться от такой пропасти между ожиданиями и реальностью. Когда Эстер отпустило напряжение, она обессилела.

Джейкоб медленно проговорил:

— И это все?.. Я хочу сказать… это и вся ее реакция, или же она в самом деле нас не услышала? Или, когда пройдет шок, она вернется с таким видом, какого я боялся с самого начала?

— Не знаю, но, возможно, пушечный выстрел, которого мы страшились, уже отгремел.

Джейкоб глубоко затянулся сигаретой и вместе с дымом выдохнул душевную муку.

Запеленутая точь-в-точь как мисс Корал в день поступления, такая же злоязыкая и непокорная, в клетку попалась новая тигрица; все отделение, как и в прошлый раз, будто наэлектризовали. Такое поведение вновь прибывших всегда отражало их душевный разлад, грозило буйными выходками, а ко всему прочему, ветром перемен будоражило тех, для кого перемены были подобны смерти. Обычно поступление новеньких оставалось практически незамеченным: «четверка» принимала и отпускала многих, но драчуньи сеяли среди больных особую панику. Сейчас Ли Миллер, гордо возглавлявшая старую гвардию отделения, с насмешливой снисходительностью наблюдала за происходящим, пока с ней не поравнялась физиономия плывущей по коридору тигрицы. Вглядевшись в ее черты сквозь рой персонала, Ли Миллер отвернулась, ушла в спальню и легла на койку.

Потом, когда Дебора подошла к ней спросить, кого к ним привезли (зная, что молва заранее доносит некоторым больным, кого следует ожидать: полное имя, возраст, род занятий, вероисповедание, семейный статус, предыдущие госпитализации, шоковая терапия — типы, количество курсов, прочие виды терапии, примечания), Ли фыркнула: «Нашла у кого спрашивать» — и до макушки натянула одеяло.

Деборе ничего не оставалось, как обратиться к санитарке.

— Повторная больная, — небрежно сообщила та. — Ничего особенного про нее не сказано. Зовут Дорис Ривера.

С тошнотворным чувством Дебора привалилась к стене; санитарка прошагала мимо. На Дебору нахлынул страх, смешанный с гневом, страх, смешанный со злорадством, страх, смешанный с завистью. От избытка эмоций у нее перехватило дыхание. Великая Дорис Ривера — и та сломала хребет на дыбе жизни. Это что-нибудь да значило. Внезапно зависть слетела с ее уст раскатами горького хохота:

— Да пропади она пропадом, эта Ривера! Много о себе понимает — тоже мне, звезда на небосклоне! И вообще, кто она такая?!

— Наполеон! — выкрикнула Лина, схватила массивную пепельницу, куда стряхивала сигарету, и запустила в Дебору, но чудом промахнулась и угодила в стену.

Санитарка без особой настойчивости одернула:

— Ну-ка уймись, Лина.

Ближе к вечеру Дебора услышала, как на сестринском посту санитарка возмущается:

— Что за мразь эта Блау, черт бы ее подрал! Маменька с папенькой такие деньжищи в нее вбухивают, а она, гадина этакая, нарочно бузит.

Кто-то ей возразил, но больше для порядка. Медленно развернувшись, Дебора прошла мимо изоляторов и остановилась перед запертым боксом, куда поместили Дорис.

— Вот ты где, Самозванка! — через дверь бросила она узнице.

В самом деле, кем она себя возомнила, если замахнулась на такую попытку, бросая вызов остальным? И как посмела сломаться под жерновами этого мира!

Но тут на Дебору нахлынула долгая волна жалости, причем, как оказалось, жалости к себе тоже, а с ответной волной нахлынул страх, и вновь за себя тоже. Значит, возвращение неизбежно; возвращаются те, которые из упрямства отказываются признать губительность своего нганона, хотя уже разбиты наголову. Они тяжело поднимаются с больничного пола, будто с ринга, трясутся, как побитые чемпионом, а затем вновь и вновь, ковыляя, устремляются в мир, чтобы опять вернуться сюда, только не на всех парусах, а запеленутыми в парусину. Сколько же раз такое должно повториться, прежде чем все они перемрут?

«А ты чем лучше, Легкокрылая? — с едва заметной улыбкой проговорил Лактамеон. — Тьма, боль, неодолимый страх и бездумность, а сердечко-то бьется, и пульс, как у всех, ведет свой счет в наших списках».

«Почему так?» — прокричала она ему по-ирски.

«Да потому, что твои тюремщики — садисты!»

В течение дня вокруг Дорис не утихала суета. Врачи и медсестры звякали у ее дверей ключами своей власти. Холодные обертывания, снотворные таблетки, консультации, беседы тревожили и злили обитательниц «четверки». Рядовых соплеменниц точила зависть к вновь прибывшей, которая нарушила их уклад и перетянула на себя всеобщее внимание. Мэри, подопечная доктора Доубен, стоя под дверью, начинала громко стонать при виде процессии в белых халатах, а Ли Миллер, сидевшая на своем обычном месте в холле, злобно бормотала:

— Эх, обдристался ты, докторишка. Забирай свои цацки да ступай домой… Она, считай, пропала. Докторишки ведь не понимают, когда в лужу сели.

Несколько дней спустя, когда Дорис собственной персоной появилась в холле, смертельно бледная и обессиленная, у нее уже было полно тайных недоброжелательниц. Дебора оценила ее с позиций мифа, который сочинила на пару с Карлой. Дорис отличалась жуткой худобой, наполовину поседела и пошатывалась от снотворного, но все равно искрилась жизнью. Как сложились ее отношения с миром, никто не знал, но уж точно она не стояла перед ним на коленях.

Из всех прочих она выделила Дебору — беспощадный глаз всего отделения.

— Чего вылупилась? — спросила Дорис твердым, непререкаемым тоном. — Сама тоже не королева красоты.

— Вы — повторная больная. — В ответ на неожиданный вопрос Дебора тоже выпалила неожиданную фразу.

— И дальше что?

— Из-за чего вы опять сюда попали?

— Не твое собачье дело!

— Нет, мое! — вскричала Дебора, но не успела ничего объяснить, потому что встревоженный кордон медперсонала загородил Дорис и оттеснил ее обратно в бокс.

У Деборы в ушах стучала злость, а на языке вертелся незаданный вопрос.

Ир зароптал; у Синклита уже был наготове язвительный смех. «Вот увидите!» — крикнула Дебора воинству своего другого измерения. И, бросившись к запертой уже двери, забарабанила кулаками.

— Эй! Слишком жестко показалось — из-за этого, что ли?

— Нет! Это я слишком жесткая, да и много всякого случилось, — прокричали из одиночки.

— А конкретно?

— А конкретно — не твое собачье дело!

— Но тут все твердят о выздоровлении… о выписке. Буквально все…

Ее услышали. Во избежание беспорядков тут же подтянулись санитары.

— Ступай отсюда, Дебора. Тебе здесь делать нечего, — загалдели белые пятна.

— Я разговариваю с Дорис.

Почти не надеясь на ответы, Дебора стояла на своем; на нее давила настоятельная необходимость спросить у этой двери (пусть от нее мало чего добьешься), не придется ли ей возвращать себе Цензора, и видимость здравомыслия, и все прочие обманы и ужасы, чтобы выжить в мелком, блеклом мире вне этих стен.

— Давай, давай, Блау… Шевелись. — Голоса предупреждали: если не пошевелишься, жди холодного обертывания, или карцера, или того и другого.

— Эй вы! — сказала дверь. — Слышите меня: хватит ее дергать. Может, я и сумею ответить этой слабоумной девке. Пускай задает свои вопросы, а там видно будет.

— Ривера, не суйся, куда не просят, — назидательно сказал топтавшийся сбоку санитар. — А ты, Блау…

— Ладно… — сказала Дебора. — Ладно.

Была весна, пора нетерпения и страсти. В душе у Джейкоба образовалась жуткая пустота — промоина от стремительного течения времени. Младшая дочь оканчивала среднюю школу, и Джейкоб пришел на выпускной вечер, где звучали песни и речи, молитвы и клятвы, но пустота все углублялась, не зная пределов. Он внушил себе, что день выпуска должен стать для Сьюзи настоящим праздником, не омраченным напоминаниями о Деборе. Но, вопреки голосу совести, благим намерениям, обещаниям, данным жене и себе самому, выбросить из головы старшую дочь не получалось. Почему Деборы сейчас не было рядом?

Вот уже вторая весна пришла без нее; намного ли приблизилась Дебора к созданному для нее идеалу скромности, послушания и женственности, который он носил в своем сердце? Ни на шаг. Улучшений не было вовсе. Из актового зала гуськом выходили юные девушки в белых платьях — воплощение невинности. Джейкоб повернулся к Эстер, которая ради Сьюзи выбрала для себя потрясающий наряд, известный среди родных как «коронационное одеяние».

— Почему мы не можем привезти ее домой, ненадолго? Съездили бы всей семьей на озера.

— Нашел время! — шикнула Эстер.

— Нет такого закона, чтобы держать ее взаперти! — шепотом настаивал Джейкоб.

— Видимо, такие поездки ей не на пользу.

— Зато мне — на пользу… пусть хоть изредка что-нибудь будет мне на пользу!

Вечером они повели Сьюзи в шикарный ресторан. Она хотела остаться в компании одноклассников, но Джейкоб, чувствуя, как ускользают от него и время, и красота, и насыщенность дней, настоял в кои-то веки на своем. А коль скоро он так грезил семейным торжеством, праздник с самого начала не задался. Сьюзи сидела потупившись, а Эстер совсем загрустила, потому что присутствие одной дочери неизбежно наводило на мысли о другой, отсутствующей. Джейкоб знал: чтобы символ не пошел трещинами, не стоит перегружать его смыслом, но ничего не мог с собой поделать. Застолье омрачалось тоской.

Чтобы разрядить обстановку, Эстер надумала все же упомянуть старшую дочь:

— Дебби мечтала сегодня быть с нами или хотя бы подарок прислать, будь у нее такая возможность.

Подняв на мать невозмутимый взгляд, Сьюзи сказала:

— Она и была с нами. Когда нам вручали аттестаты, вы о ней заговорили, а потом еще раз, когда мы построились перед выходом.

— Чушь! — отрезал Джейкоб. — Никаких таких разговоров у нас не было.

— Ну хорошо, допустим, вслух вы ничего не говорили, но вид у вас был такой… — Сьюзи задумалась, как бы поточнее описать, какое выражение принимают в подобных случаях родительские лица, но не решилась произнести слова, что лезли ей в голову и вызывали только болезненное смущение.

— Чушь! — повторил Джейкоб и отмахнулся. — Какой там особенный вид… чушь!

Сьюзи поймала на себе материнский взгляд. Отец, как всегда, прятал голову в песок. Прояви милосердие, безмолвно убеждала Эстер. Сьюзи опустила глаза на белое выпускное платье и потеребила пуговку.

— Вы заметили девочку, которая передо мной аттестат получала? Так вот: у нее брат — это просто мечта…

Стараясь уладить все вопросы до отъезда Фуриайи, Дебора торопилась. Ей пошли навстречу, когда она попросила о переводе на второе отделение: тоже закрытого типа, но не для буйных. Здесь разрешалось пользоваться бумагой и карандашом, читать и оставаться в одиночестве, только вот атмосфера после оголтелости четвертого отделения была как в гробнице. Пациенты, знавшие, откуда перевели Дебору, опасливо косились в ее сторону, но с несколькими она все же общалась, а еще на втором отделении работали хоть какие-то добрые медсестры, которые напоминали ей о Макферсоне, называя в разговорах его имя. Терапевтические часы проходили в отчаянной спешке, вызванной предстоящей командировкой Фуриайи, и, даже если результаты этих сеансов оказывались не слишком впечатляющими, они, по крайней мере, достигались честным и упорным трудом.

— Передаю тебя в надежные руки, — сказала Фуриайя в свой последний рабочий день. — С заведующим «двойкой» ты хорошо знакома, а обратиться всегда можешь к доктору Ройсону. Надеюсь, лето пройдет удачно и плодотворно.

Законы Ира тесно переплетались с земными, а потому Дебора понимала: Фуриайя уходит навсегда. В свое время, когда Карла впервые вышла за пределы четвертого отделения, Деборе пришлось вырвать из своего сердца любовь и память; точно так же предстояло ей забыть и Фуриайю, словно той никогда не было и уже не будет. Пройдя мимо тихих и боязливых пациенток в холле второго отделения, Дебора отправилась знакомиться с Новичком.

Доктора Ройсона, чопорно восседавшего в кресле, удалось найти в одном из кабинетов административного этажа.

— Заходи, присаживайся, — сказал он; Дебора села. — Я много слышал о тебе от твоего лечащего врача, — начал он.

Дебора попыталась придумать ответ, но вместо этого поймала себя на мысли: «Сидит, будто кол проглотил… Но я дала ей слово. Пообещала, что и с этим буду стараться изо всех сил…»

— Понятно, — ответила она.

Дружелюбием доктор Ройсон не отличался. Поэтому Дебора решила зайти с другого бока.

— Вы ведь родом из Англии?

— Да.

— Мне нравится ваш акцент, — сказала она.

— Угу.

«Будто клещами вырываешь!» — с легким презрением проворчал Антеррабей.

После короткой паузы доктор Ройсон возобновил разговор:

— Скажи, о чем ты сейчас подумала? — В его голосе звучала требовательность.

— О вырывании зубов.

— И что же ты подумала о вырывании зубов? — поинтересовался он все тем же тоном.

— Иногда оно обходится дороже, чем ожидалось, — ответила Дебора, но тут же одернула себя, чтобы начать заново. — Да и новокаина у меня больше нет — его забрала с собой Фуриайя.

— Кто-кто? Кто его забрал? — Неожиданно доктор Ройсон ухватился за это имя, как за подарок.

— Доктор… доктор Фрид.

— Ты назвала ее как-то иначе… как там? — все тот же требовательный тон, резкий, как удар секачом.

— Да это всего лишь прозвище.

— А-а-а, секретный язык.

Врач откинулся на спинку кресла. У Деборы, как ей показалось, не было причин для беспокойства. Секретный язык упоминался в журнале, на девяносто седьмой странице. Так что все в порядке.

— Доктор Фрид рассказывала о твоем секретном языке.

«Отыграй назад!» — Антеррабей был тут как тут. Он употребил поэтичное ирское выражение, в котором Дебора, совершенно подавленная, узрела неожиданную красоту, тэ куару:

«Уподобься морю в часы отлива, но чтобы песок сверкнул лишь на миг».

«Но я ведь ей пообещала!» — воспротивилась Дебора в темных недрах падающему огненному богу.

«Да она умерла», — вмешался Лактамеон, стоя по другую руку от Деборы.

— Скажи что-нибудь на этом языке, — настаивал голос извне.

— Куару, — рассеянно повторила она.

— Что это значит?

— Вы о чем?

Только сейчас Дебора вгляделась в недобрые, хмурые черты доктора Ройсона, который всем своим видом показывал осуждение. Даже в его позе сквозила суровость.

— Что означает слово, которое ты произнесла? Как его понимать?

— Куару… — повторила Дебора.

Растревоженная этим противоборством, она слышала, как ее голос возражает вместо нее богам: «Я же дала обещание…»

— Оно означает… как бы это объяснить… ну, «волнообразный» и предполагает нечто, связанное с морем, например прохладу или мягкое шуршание. Вроде как «уподобившийся волне».

— Почему же не сказать попросту: «волнистый»? — спросил врач.

Дебору прошиб пот от угрызений совести и близкого Возмездия.

— Как вам сказать… Оно действительно описывает нечто волнистое, но, помимо всего прочего, вызывает ассоциации с морем и от этого звучит очень красиво.

— Понятно, — ответил он.

Но она видела, что ему непонятно.

— Так можно описать дуновение ветра, или нарядные, летящие платья, или развевающиеся волосы, или… или когда кто-то уезжает.

— То есть еще и отъезд?

— Нет… для этого есть другое слово, — ответила Дебора.

— Какое? — В голосе доктора звучала требовательность.

— Зависит от того, намерен ли человек вернуться… — жалобно произнесла она.

— Интересно, — сказал он.

— Есть еще поговорка. — (Она придумала ее на месте, пытаясь спасти себя и богов.) — Не чикай челку секачом.

— «Секачом»?

Вероятно, он узрел здесь американизм. Дебора переиначила:

— Не делай трепанацию черепа топором.

— И какой, по-твоему, в этом смысл?

Доктор, как видно, запамятовал, что, умей Дебора выражать смысл в своих разговорах с внешним миром, она бы не попала в психиатрическую клинику.

— В переводе смысл пострадал и умер, — ответила она.

Повисло долгое молчание, и, хотя Дебора еще битый час, а потом еще и еще не оставляла стараний, его унылые, автоматические ответы, подобно мраку ночи, влекли за собой тишину. Врач всеми силами пытался ее убедить, что ирский язык — это ее выдумка, а отнюдь не божественный дар. Записав первые услышанные от нее слова, он указал, что их корни — не более чем обрывки латыни, французского и немецкого, которых при желании мог бы нахвататься любой ребенок лет девяти или десяти. Вслед за тем доктор проанализировал структуру фраз и потребовал, чтобы Дебора признала их сходство (за небольшими исключениями) со стандартными, неизбежными конструкциями английского языка. Его разбор оказался столь логичным и подробным, а местами даже блестящим, что она несколько раз вынуждена была согласиться, но чем дальше он углублялся в теорию, тем плотнее Дебору окутывало молчание. Ей было не пробиться сквозь его докторскую суровость и холодную логику доказательств, не объяснить, что его скальпели — это вторжения в ее мозг, подобные тем, которые в прошлом вытворяли медики с ее телом, а самое главное, что его доказательства — просто ни пришей ни пристегни. В конце концов, собрав в кулак всю свою волю и стараясь изъясняться предельно четко, Дебора сказала:

— Доктор, мои симптомы не равносильны моему заболеванию.

Это был последний крик души, но его не услышали. Теперь, когда Фуриайя умерла и тепло земного лета пришло в противоречие с временами года Деборы, в которых солнце серым пятном брезжило на фоне пустой вселенной, немота стала единственным прибежищем. Дебора ни на что не реагировала и сделалась безжизненной, как луна. С течением времени она перестала даже двигаться и, словно изваяние, сидела на койке. Изредка откуда-то изнутри к ней пробивался Ир, чтобы предложить другие возможности, и она летала вместе с Антеррабеем по горячим ветрам его падения или на миг воспаряла в восходящих воздушных потоках над ирскими Каньонами Скорби, но такие случаи выдавались очень редко и требовали непрерывных ритуальных колоколов. Даже Ир казался теперь далеким и непостижимым.

Новому доктору она дала прозвище Зуб Гремучника, подразумевая, что в засушливый летний зной можно услышать стук змеиной погремушки — бессмысленный, но зловещий; об этом она и думала всякий раз, когда часами сидела перед врачом, застывшая и бессловесная. Дни тянулись вяло, и под неподвижной маской ее лица постепенно зарождался вулкан, а в его каменном чреве бурлили голоса и противоголоса, неприязни, голодные спазмы и долгие ужасы. Их жар ширился и нарастал.

Как-то раз к ней явился Идат-Лицедей в женском обличье. В таких случаях он всегда носил вуаль, но красота все равно была заметна. При каждой встрече эта кокетка напоминала своей властительнице и жертве, насколько та хороша собой, и добавляла: мол, настанет время, когда она, Дебора, еще будет жалеть, что не родилась дурнушкой. На сей раз Идат пришел в белом и вуаль опустил не до конца.

«Страдай, Идат. Почему щеголяешь в белом?»

«Саван и подвенечный наряд, — был ответ Лицедея. — Два облачения в одном. Внимай! Умирая, ты еще живешь, а живя, умираешь; сдаваясь, сражаешься, а сражаясь, сдаешься, так? Мой путь открывает все противоположности одновременно, указывает одни и те же средства для достижения противоположных целей».

«Я знаю тебя от вуали и до наружности, Идат», — отвечала Дебора.

«То есть люди раздувают встречный пожар, чтобы воспламенить и одновременно погасить другой».

«И с камнем так же?»

«При моем содействии», — ответил Идат.

Дебора поняла это так, что ожогами она может раздуть встречный пожар, который погасит полыхающую топку вулкана, чьи двери и ходы закрыты наглухо, да еще забаррикадированы. И с помощью тех же самых ожогов можно разобраться, действительно ли она сделана из человеческой плоти. Органы чувств ответа не давали: зрение показывало одну лишь серую кляксу, слух доносил только приглушенные стоны и рев, осязание тоже притупилось. Во втором отделении никто не вел учет спичек, а зрению, избавленному от серой кляксы, всегда открывалось то, чего желал для нее Ир. Вскоре у нее уже были и спички, и — главное — запас окурков, подобранных в самых разных местах. Она запалила сразу пять и принялась сжигать свою поверхность. Но вулкан за каменным лицом и телом только разгорался. Запалив те же окурки еще раз, Дебора стала неторопливо и целенаправленно прижимать их к внутреннему сгибу локтя. Вместе с запахом горелого мяса прорезалась слабая чувствительность, но вулкан не утихал. Выходит, чтобы развести встречный пожар, требуется возгорание?

Через некоторое время к ней зашла медсестра с каким-то сообщением. То ли учуяв запах горелого мяса, то ли еще по какой-то причине она не смогла вспомнить, зачем пришла, и убежала; вскоре явился врач, и Дебора из-за своей маски с облегчением распознала портретное изображение доктора Халле. То, что где-то в другом месте сейчас лето и что портретное изображение на самом деле — человеческое существо, она приняла на веру, как принимаются те факты, которые настолько далеки, что о них даже не спорят, — величина земной окружности в милях или статистическое варьирование световых волн.

— Как ты понимаешь встречный костер? — спрашивал врач.

— Он создает видимость необходимого, — ответила представительница вулкана.

— Где?

— На поверхности.

— Дай мне посмотреть. — Просьба была осторожной, но без осуждения и лицемерия.

Рукав уже присох к месту ожога, но она отодрала трикотаж, не дожидаясь, когда доктор из вежливости воскликнет: «Так нельзя!» — инстинктивно содрогнется и выбросит вперед руку, думая, что Дебора сделана из плоти и крови.

После осмотра он — как ей показалось, с грустью — сказал:

— Наверное, лучше будет перевести тебя в четвертое отделение.

— Как хотите.

— Пойми… — и с намеком на благородство, — там ты будешь моей пациенткой. Я только что вступил в должность заведующего четвертым отделением.

Дебора ответила ирским жестом повиновения, едва заметно шевельнув рукой в сторону и вверх; это подразумевало, что вне зависимости от мрака ей, по крайней мере, там будет безопаснее, потому как с Халле можно разговаривать и он никогда не отвечает «номером три с ухмылкой». В свойственной ему несуетной манере, с достоинством, врач препроводил ее в четвертое отделение. Когда они прошли через запертые на два замка двери, из Ира донеслось:

«Погляди на него. Видишь? Чует, что себя обезопасил».

«Бедняга», — ответила Дебора.

— Натворила же ты дел, — заметил доктор Халле, осмотрев ее ожоги. — Придется чистить, а это болезненно.

Один из интернов, довольный возращением к своей основной профессии, стоял рядом, держа внушительный лоток с медицинским металлом. Доктор Халле принялся удалять засохшие струпья. От движения его инструментов возникало непривычное ощущение, но боли не было. За его заботу и уделенное ей время Дебора решила сделать ему подарок. Она вспомнила Фуриайю и подаренный цикламен.

«Она же умерла», — заметил Антеррабей.

«Но цветок — хороший подарок», — шепнул Лактамеон.

«У меня нет ничего осязаемого».

«Фуриайя оставила тебе в подарок воспоминания», — сказал Лактамеон.

Лактамеону достались ирские слова признательности:

«Да будет ногам твоим тепло, а разуму светло».

И Дебора надумала отблагодарить доктора каким-нибудь правдивым рассказом. Вот хотя бы таким, насчет зрения: даже когда различаешь все контуры, плоскости и оттенки, зрелище это никчемно, ибо слепота не проходит, если сам предмет лишен смысла; а единственный смысл — это, вероятно, славное Третье Измерение, тот дар, что превращает набор плоскостей в коробку, или в мадонну, или в доктора Халле с пузырьком антисептического раствора в руке.

— Я провожу обработку максимально щадящим способом, — сказал врач.

Дебора взглянула на него в упор, чтобы понять, не пытается ли он взвалить на нее бремя благодарности. Но нет. Ей даже подумалось, что на него не действует ее тлетворный нганон. И тогда она приняла окончательное решение: подарком ее будет заверение в том, что врач может прикасаться к ней без риска погибнуть.

— Не волнуйтесь, — великодушно произнесла Дебора, — время соприкосновения настолько ограниченно, что заразиться невозможно.

— От заражения предохраняет вот это, — сказал он, промывая раны марлевым тампоном.

Когда доктор накладывал повязку, Дебора поняла, что он так и остался в неведении, а потому решила открыть ему важность третьего измерения видимого. Получилось отрывисто:

— Зрение — это не все!

— Да, наверное, — сказал он, завершая перевязку. А потом, как будто поняв что-то задним числом, спросил: — Тебя зрение подводит?

— Пожалуй… — Дебора смутилась от внезапности этой истины, — от огорчения… иногда в глазах мутится.

«Неужто? Интересное дело», — язвительно бросили Избранные.

«Умолкните! Из-за вас я не слышу своих мыслей!» — прикрикнула на них Дебора.

— Что-что? — обернулся к ней доктор Халле.

Ее слова, направленные в Ир, пробились сквозь преграду земного слуха. Ропот Синклита нарастал, пока не превратился в рев; серое видение сменилось красным. Без предупреждения нахлынуло полное Возмездие, как от руки палача, и заступничество света, пространства, времени, притяжения и всех пяти чувств оказалось бессмысленным. Жара замерзла, свет метнул твердые, колющие лучи. Дебора уже не понимала, где находится ее тело; верх и низ перестали существовать, не было ни места, ни расстояния, ни цепочек причины и следствия…

За пределами времени, за чертой изнеможения она терпела, а затем угодила в дневной свет этого мира, в ледяные простыни, под взгляд незнакомого доктора.

— Добрый день.

— Добрый день.

— Как ты себя чувствуешь?

— Не знаю. Долго я… — Тут она осеклась: ведь он не знал, когда это началось. — Давно я здесь?

— Да так, трое-четверо суток.

Пальцы ломило, болели руки и плечи. Ее охватил ужас.

— Я кого-нибудь ударила? Ранила?

— Нет. — Он слегка улыбнулся. — Но вот окна и двери изрядно попортила.

От стыда и отвращения она было отвернулась, но внезапный спазм в шее спровоцировал кашель, и ей пришлось снова повернуться к доктору лицом, чтобы снять судорогу.

— Я вас не знаю. Зачем вы пришли?

— Сегодня мое дежурство. Заглянул посмотреть, все ли у тебя в порядке.

— Боже! — воскликнула она в изумлении. — Не иначе как я камня на камне от палаты не оставила. Врача ведь зовут только в тех случаях, когда на отделении суицид.

Он рассмеялся:

— Ну, на меня эти порядки не распространяются; я здесь человек новый. Ты сможешь выйти? Готова?

— Не уверена, — ответила она.

— Тогда дадим тебе еще полчаса. Больно не будет, не волнуйся. По большому счету дело просто в напряжении. Что ж, до скорого.

Она слышала, как он возится с ключом в замке; почему-то ее тронула такая неуклюжесть.

Вернувшись на свою прежнюю койку в первой палате четвертого отделения, ту самую, где лежала до перевода, Дебора поняла, что со всех сторон окружена безысходностью. Одни больные сменялись другими, и в результате перемещений Супруга Отрекшегося теперь занимала койку через две от нее, а сама Дебора оказалась между Мэри, пациенткой Фьорентини, и Сильвией, по-прежнему безмолвной и отрешенной.

Изнуренная Возмездием, Дебора лежа наблюдала, как удлиняются тени, погружая мир в предвечерние сумерки.

На соседней койке отдыхала Мэри. Немного погодя она весело сказала:

— Вот уж не подозревала, что ты на такое способна. Здорово дерешься!

— Ни с кем я не дралась, — возразила Дебора, чувствуя легкую дурноту от одного упоминания о том происшествии, и засомневалась: уж не обманул ли ее «новый» молодой врач?

— Но задатки у тебя имеются, задатки определенно имеются! — Смех Мэри прозвучал, как звон бьющегося стекла: она будто изображала веселье — нечто, совершенно ей незнакомое. — Ты, конечно, того, чокнутая: сама не ведала, что творишь. — Она вновь перешла на непринужденный тон, как актриса в салонной комедии.

— Да, все так, — тихо ответила Дебора, — только непонятно, почему я выкарабкалась… почему все прекратилось…

— Каждая больная вроде тебя должна понять, что в этом аду, — тут Мэри затряслась от взрывов пронзительного, визгливого смеха, — человеку отпускается ровно столько, сколько он может вынести. Как физическая боль… хи-хи… до поры до времени ее ощущаешь, а потом раз — и все!

— Вы имеете в виду, что этому есть предел?

— Ну, больше было бы неприлично, душа моя, просто неприлично! — И звонкий молодой смех вновь перешел в пронзительный, леденящий душу хохот.

Дебора задумалась, права ли Мэри, есть ли в самом деле предел у этого кошмара, не знающего законов. Смеркалось; в палате стемнело. Наверно, и в аду есть милосердие. Зрение прояснилось, и от размытых очертаний коек, стен и тел спящих покойниц теперь исходило тусклое свечение, как в летние сумерки. Зажегся верхний свет, и в этот миг Дебору осенило: Мэри, несмотря на мучения и на жутковатый смех, протянула ей руку помощи, пусть только чтобы сказать, что страданию есть предел. Даже язвительные люди способны, если только соберутся с мужеством и силами, поддерживать друг друга. Это сделала Карла, сделала Элен, сделала Сильвия, уже превратившись в безжизненный манекен, а теперь и Мэри поделилась с ней частичкой житейской мудрости.

Вспоминая сцену первого знакомства с Мэри, Дебора посмеялась. В тот раз она сказала:

— Я Дебора. — И указала на свою койку. — Вот тут лежу.

И Мэри с характерной натянутой улыбкой ответила:

— А я вообще не лежу — я кутерьма, как из диснеевских мультиков.

Только ожоги помогали ей выпустить пар из вулкана, который она душила в груди. Снова и снова Дебора прижигала себе одни и те же места; шрамы наслаивались один на другой. Недостатка в окурках и спичках не было, хотя с пациентов, как считалось, не спускали глаз. Но даже строжайшие меры безопасности, принятые в четвертом отделении, не шли в сравнение с неодолимостью позыва. Одного ожога хватало самое большее на час, а противиться крепнущему побуждению удавалось от силы часа три-четыре, поэтому спички и недокуренные сигареты приходилось запасать впрок.

Какое-то время раны удавалось скрывать; когда они начинали гноиться, для следующего ожога приходилось выбирать новое место. Дебору забавляла, но ничуть не удивляла слепота медсестер и санитаров. Гнойные раны источали зловоние, а персонал никак не реагировал. «На самом деле нас просто не хотят замечать, вот и все», — думала она.

Перед выходными опять появился новый заведующий отделением.

— Выглядишь намного лучше, — сказал он, остановившись в комнате отдыха рядом с Деборой.

— Еще бы, — ответила она с некоторым раздражением. — Я же стараюсь, из кожи вон лезу.

— Что ж, если положительная тенденция сохранится, можно будет перевести тебя во второе отделение.

Услышав эти слова, она сообразила, что перевод на «двойку» — где можно скрыться от посторонних глаз, где доступ к спичкам неограничен — станет идеальным шансом найти желанную, как ей думалось, смерть. Поначалу разозлившись, она сама удивилась: с чего бы? Если ей дают возможность умереть, как она того хочет, на что тут злиться?

— У меня опять появились ожоги, — небрежно сказала она.

Врач, судя по его виду, не поверил своим ушам, но быстро опомнился и произнес:

— Хорошо, что ты сказала.

Дебора принялась теребить на себе джемпер, как при ручной стирке. «Если я хочу умереть, то зачем же пытаюсь себя обезопасить?» — молча вопрошала она, все еще негодуя от мысли, что во втором отделении ей удастся себя сжечь.

«Струсила — вот и сказала!» — изрек Синклит. И вновь завел обычные издевки.

— А что со старой раной? — спросил врач, ослабляя повязку.

Ответа не потребовалось: невооруженным глазом было видно, что рана упорно отказывается заживать.

— Ты больше ничего с ней не делала? — укоризненно спросил врач, опасаясь перейти установленные границы.

— Нет, — выдавила она.

— Попробуем другой вид повязок. Покажи, где новый ожог. — Врач осмотрел другую руку. — Сколько раз ты прижигала это место?

— Раз восемь.

Наложив две повязки, он вышел — как пить дать, чтобы отчитать сестер за недосмотр и за небрежность в хранении огнеопасных материалов. А дымящаяся сигарета, забытая им в комнате отдыха, сулила две серии ожогов.

Когда администрация «четверки» обнаружила, что больные не так сохранны, как считалось, на отделении были приняты всесторонние меры, еще более увеличившие разрыв между начальством и пациентами. Годом ранее на «четверке» разрешили пользоваться вилками; теперь запрет ввели заново. Металлический Век сменился Веком Деревянным, а огонь уцелел только в пределах сестринской, где царила новая эра. Когда плейстоцен остался позади, питекантроп, даром что прямоходящий, начал шаркать и бессвязно бормотать, есть руками и мочиться под себя.

— Ну, спасибо тебе, детка, — желчно проговорила Ли Миллер, проходя мимо Деборы к освещенному пятачку, где больные получали у Современного Человека символы статуса: сигареты и спички.

— Иди к черту, — ответила Дебора, но без твердости в голосе.

Впоследствии Супруга Отрекшегося обвинила ее в шпионаже и сговоре с министром внутренних дел, который, как уже знала Дебора, входил в число главных Врагов.

Разживаться спичками и окурками стало трудно, но не совсем невозможно. Современный Человек небрежно обращался с тлеющими цилиндриками, которыми дышал, а рядом караулил жадный до огонька первобытный собрат, чей серый, плоский мир, как по волшебству, сосредоточился на сигарете и высветил ее цвет, запах и — в трех измерениях — форму.

Но встречный огонь, направляемый против вулкана, не мог изменить его поверхности — его гранитного одеяния, как выражался Антеррабей. И боги, и Избранные, и Цензор были вольны без всяких объяснений назначать Возмездие. Даже от логики Ира, похоже, не оставалось камня на камне, когда законы поворачивались вспять. Дебора постепенно убеждалась, что вулкан вскипит лавой и взорвется. Последний Обман еще не свершился — она это помнила.

Дни давно уже приняли земной вид, который был лишь оборотом речи. В какой-то из этих дней Дебора проснулась и обнаружила, что закована в «ледяной мешок», как нередко случалось и прежде. В замочной скважине повернулся ключ, и вошла сестра. У нее за спиной, совершенно неузнаваемая, потому что ни на йоту не изменившаяся, стояла Фуриайя.

— Все понятно, — сказала она и вошла.

Сестра принесла ей стул, и Деборе захотелось спрятаться от докторского лица и от читавшегося на нем крайнего неодобрения.

Оглядевшись и сев у койки, Фуриайя с каким-то трепетом покивала:

— О господи!

— Вы вернулись, — выдавила Дебора. Ее ненависть к себе, ужас, стыд, жалость, тщеславие и отчаяние ни тенью не отразились на каменной маске. — Хорошо отдохнули?

— Господи! — повторила Фуриайя. — Что стряслось? Перед отъездом я оставила тебя в очень хорошей форме, а теперь ты снова здесь… — Она еще раз огляделась.

Видя Фуриайю живой, Дебора даже устрашилась своей радости. Она сказала:

— Вы же не впервые наблюдаете такую… жуть. Что вас так поражает?

— Не впервые, это верно. Просто мне очень прискорбно видеть в таком состоянии, да еще в муках, не кого-нибудь, а именно тебя.

Дебора зажмурилась. Сгорая от позора, она хотела провалиться в Жерло, где темно и пусто, но Фуриайя вернулась, и от нее было не спрятаться. Рассудок застопорился.

— Я думала, вы не вернетесь.

— Вернулась день в день, как обещала, — ответила Фуриайя.

— Разве?

— Конечно, и сдается мне, ты намеренно ввергла себя в такое неприглядное состояние, чтобы дать мне понять, насколько тебя разозлил мой отъезд.

— Неправда… — начала Дебора. — С Ройсоном я тоже старалась… честное слово, но вы же умерли… то есть я так подумала… а ему только и нужно было — доказать, что он всегда прав и вообще самый умный. Я забыла, что вы должны вернуться…

Ее опять затрясло, невзирая на полное изнеможение.

— Я вся закупорена и закрыта… как до поступления сюда… только вулкан разгорается все сильней и сильней, а поверхность даже не знает, жива она или нет!

Врач придвинулась ближе.

— Сейчас как раз тот случай, — размеренно произнесла она, — когда самое важное — то, что ты говоришь.

Дебора вдавила затылок в койку:

— Я в них даже разобраться не могу… в словах.

— Тогда будем разбираться вместе.

— А у вас достаточно сил?

— У нас обеих достаточно сил.

Дебора набрала побольше воздуха.

— Я отравляю все вокруг, и это мне ненавистно. Скоро я сгину от стыда и вырождения, и это мне ненавистно. Я ненавижу и себя, и обманщиков. Ненавижу свою жизнь и свою смерть. На мою правду мир отвечает только ложью. Лучше бы я услышала: «Опомнись, хватит придуриваться» — это мне твердили не один год, когда на поверхности я всем доставляла одно расстройство, а в дальних пределах Ира, и себя, и внутри себя, и внутри вражеского солдата обманывала близких. Будь я проклята! Будь я проклята!

За выкриком последовал не то скрип, не то дребезжащий вдох — это Дебора пыталась заплакать, но звук этот оказался столь нелепым и отталкивающим, что она вскоре умолкла.

— После моего ухода, — сказала Фуриайя, — ты, видимо, сможешь научиться плакать. А пока вот что я тебе скажу: измерь свою ненависть и свой стыд. Разница будет определять твою способность любить, радоваться и сочувствовать. Итак, увидимся завтра.

Она вышла.

Когда проснулся вулкан, спички не вспыхнули тем встречным огнем, какой мог бы погасить извержение. Ощутив приближение знакомого хлыста страха и услышав монотонный вой осуждения от скрытых ненавистников, Дебора не предвидела ничего более неожиданного, чем обычное помрачение рассудка и рев Избранных. Находилась она в ванной комнате позади главного санузла, поскольку все изоляторы оказались заняты. (Время от времени сестры отпирали разделительную дверь и оставляли Дебору без надзора, пока кому-нибудь из больных не требовалось облегчиться; после вечерней помывки добрых полчаса одиночества выдавались всегда.) За окном смеркалось; близился отбой. Ей не хотелось брать в постель свой ад и отпихивать последствия многих доз хлоргидрата, все глубже враставших в мензурки и оседавших кусочками горящего целлулоида.

Растянувшись на холодном полу, она принялась неспешно и методично биться головой о кафель. Чернота у нее в голове окрасилась багровым, разбухла и хлынула наружу; Дебора и охнуть не успела, как ее поглотил яростный гнев извержения.

Потом зрение и слух вернулись, но лишь в таких пределах, будто она подсматривала и подслушивала у замочной скважины. Дебора внимала своему крику, видела, что каморку наводнили санитары, а на стенах проступили ирские письмена. На том языке, где метафора «сломлена» означает «согласна», а «третий рельс» — «повинуюсь», на нее изливались ненависть, злоба и желчь. Все слова оборачивались крайностью. Угуру, то есть «собачий вой», служило именем одиночества и было написано в усилительной форме аршинными буквами, во всю стену: У Г У Р У С У. Слова были выведены карандашом и кровью, а кое-где нацарапаны осколком пуговицы.

Даже видавший виды медперсонал четвертого отделения был повергнут в изумленный ужас, и от этих перекошенных лиц в ней разгорался непрерывный огонь. Страх и ненависть этого мира были как солнце, привычное и всепроникающее, повседневное и общепринятое, — закон природы. Его лучи сосредоточились в их внешности, пробуждавшей огонь. Дебора заговорила, но негромко и злобно — по-ирски.

— Чем вы это нацарапали, мисс Блау? Где эта штуковина?

— Рекреат, — вымолвила Дебора. — Рекреат, ксангоран, темр э ксангоранан. Наза э фанго ксангоранан. Инаи дунт. Агеай дум. («Запомните меня. Запомните меня во гневе, бойтесь меня в яростном гневе. Да растрескаются мои зубы под жаром сильнейшего гнева. Сигнал взгляда падает. Игра, — агеай означало особый вид пытки: разрывание плоти зубами, — окончена».)

Тут прибежала Форбс. Деборе нравилась… помнилось, что когда-то нравилась миссис Форбс. Гнев нарастал; слова Деборы по большей части даже не могли дождаться ирской логики и риторики — они уплывали в тарабарщину, и лишь отдельные ирские выражения позволяли ей улавливать смысл собственных фраз. Миссис Форбс предложила Деборе, что освободит санблок от посторонних, и Дебора, с благодарностью оценив смелость такого решения, показала ей две раскрытые ладони, а сама тем временем пыталась придать удобоваримую форму своей речи, которая все глубже утопала в бессмысленных звуках.

— Вот это слово… самое длинное… я, кажется, уловила его на слух. У него есть значение?

Дебора отчаянно подыскивала жесты, слова или хотя бы звуки, способные описать последствия извержения вулкана; слово, начертанное кровью из разрезанного пальца, означало третью степень гнева, которую она до сих пор не употребляла ни вслух, ни на письме, — степень более крайнюю, нежели черный или раскаленный до красно-белого гнев. Она беспокойно заметалась от стены к стене, а потом запрокинула голову, широко раскрыв рот в беззвучном крике. Медсестра не сводила с нее глаз.

— Это слово означает страх? — уточнила она. — Нет… не страх… гнев… — И снова в упор посмотрела на Дебору. — Гнев, который тебе не побороть. — И, помолчав, добавила: — Пока ты не можешь себя поберечь, лучше тебе побыть одной, в изоляторе.

В изоляторе было не повернуться, но мощь вулкана поднимала Дебору с места. Ее швыряло из стороны в сторону, пол и стены били по голове, рукам и туловищу. Сейчас у нее в душе царил хаос, под стать той анархии, что недавно охватила лишившийся рассудка Ир.

Через некоторое время ее скрутили и упаковали в «ледяной мешок». Она отбивалась — и сама приходила в ужас от того, что может сотворить с другими, оставшись вне закона. Английский, ирский и тарабарский слились воедино. Мало-помалу гнев стал вытесняться страхом, но слова предостережения тем, кому она могла навредить, не слетали с языка, и она защищалась головой и зубами, пока не затянулись полотняные ремни, а потом пыталась по-собачьи кусать сама себя, свои путы, койку и все, что двигалось. Боролась она до изнеможения и в конце концов затихла.

Через некоторое время у нее стали затекать ноги, но без привычной боли. С ожогов — она знала — под бинтами были содраны корки, но и там боли не ощущалось. До чего же холодным оказался ветер эры беззакония!.. Дебору трясло; за долгие часы прикосновения к телу простыни так и не согрелись. Вне законов и логики Ира она удивленно прошептала: моя противница, моя заразная, чумная плоть — теперь даже тобой я не могу распоряжаться.

«У меня была шестеренка!.. — вскричала она: фраза прозвучала по-ирски, смешиваясь с незнакомыми, чужими словами. — Была шестеренка, и по меньшей мере два зубца держались хотя бы за один мир. А теперь ничто, ничто не соединяется с этими мирами».

«Ты к ним не принадлежишь», — сказал Цензор.

Это было древнее выражение — возможно, самое древнее в Ире, но смысл его менялся от удобства и жалости до злобы и ужаса, а теперь еще и последнего обмана, до заключительного хода в игре, ставшей частью тайного замысла мира и ее проклятья. Теперь до нее дошло: смерть, которой она страшилась, может и не затронуть физическую оболочку; возможно, это будет смерть воли, души, рассудка, законов — не смерть даже, а вечное умирание. Опухоль отозвалась болью.

Искаженные дрожащим, раскаленным воздухом над жерлом вулкана и опустошительными серыми потоками лавы между извержениями, Деборе открывались отдельные проявления доброты со стороны медперсонала — доброты, а не проформы. Фельдшера-новичка звали Квентин Добжански — он был из Добрых, как Макферсон, и сменил усталого старичка Тичерта; миссис Форбс приступила к работе в мужской «надзорке», располагавшейся в другом здании; очередная осень сдалась очередной зиме.

Зимний сезон выдался тяжелым. Устарелое, ненадежное паровое отопление хрипело и лязгало, когда включалось тепло, все задыхались и дурели от жары, а когда выключалось — мерзли.

— По какой системе отапливается это здание? — спросила Ли, эхом повторяя вечные вопросы на вечные темы. Склонившись на кофейной чашкой, она пыталась согреть руки.

— По системе, которую изобрел Отрекшийся, первый муж Люси, — ответила Элен.

— За отопление отвечают все персонажи из наших снов, про кого мы рассказываем докторам.

— Пусть так, но у них нет к нам ненависти, — весело защебетала Мэри. — Во всяком случае, ко мне. Они глубоко меня презирают, но чтобы ненавидеть — этого нет, потому что Библия запрещает.

Дебора встала и пошла искать, где теплее. После извержения вулкана потребность в горючих материалах для встречного огня ослабла, притом что муки остались. Страх-гнев, насылаемый вулканом, никуда не делся: нахлынув, он швырял Дебору о стену всей мощью своего извержения или же гонял по коридору, пока ее не останавливали запертые двери или тупики. Ежедневно, а то и по два раза в сутки ей назначали холодное обертывание, и, когда затягивались полотняные ремни, она не протестовала, если свет взрывался и яростно брал над ней верх. И тем не менее, тем не менее… все стали добрее: сестры и санитары даже снисходили до шуток и уделяли ей внимание.

— Не догадываешься, почему это происходит? — спросила Фуриайя.

— Понятия не имею. Я взрываюсь, а они со мной нянчатся. Бывает, я сама чувствую, что сейчас накатит, и прошу меня упаковать — мне никогда не отказывают, хотя это требует от персонала времени и сил, а потом со мной даже заводят разговоры.

— Видишь ли, — мягко проговорила Фуриайя, — когда прорвало твой вулкан, вместе с ним прорвало и нечто другое: твою окаменелость. Посторонние теперь смотрят тебе в лицо и видят реакцию, живость.

Дебору сковал многолетний страх, от которого она защищала себя такой дорогой ценой.

— Накои… накои…

— Что это значит? — спросила Фуриайя.

— Несоответствие… то, что отражалось на лице… никогда ничему не соответствовало… лицо кричало: «Почему ты злишься?», когда я нисколько не злилась, или «Откуда такое презрение?», когда его не было в помине. Отчасти по этой причине требовался и Цензор, и устав, и свод ирских законов.

— Теперь ты от них освободилась, — сказала Фуриайя. — Твое лицо не приносит тебе врагов: на нем просто отражается реакция на внутренние переживания. Порой на нем отражаются гнев и страх, потому что это твои ощущения. Но не пугайся — больше нет нужны лгать про страх и гнев. А что самое лучшее — на лице отражается также и удовольствие, и веселость, и надежда, и все эти выражения лица, говоря твоими словами, чему-то соответствуют, они уместны и будут все теснее связываться с твоими сознательными желаниями и выбором.

И все равно Дебора пугалась. Собственные выражения лица оставались для нее загадкой, которая ни разу не приблизилась к решению. В воспоминаниях, уходящих в темноту, Дебора вела счет врагам, нажитым ею за долгие годы, причем совершенно необъяснимо. Отчасти причиной служила — вероятнее всего — ее внешность: какая-то чужая маска, которую она носила не снимая; голос и жесты, тоже чужие, способные превратить любого союзника в мучителя. Поскольку теперь вулкан растопил ее каменную маску, все обещало начаться сызнова: подчиненная законам жизнь-несоответствие, к которой у нее не было ключа, и реалии, на которые она не могла претендовать.

Послеполуденное время выдалось зябким и сумрачным; возвращаясь из докторского флигеля, Дебора, смеясь над собой и над сопровождающей, дрожала от холода (от реального холода), а сама, хотя и шагала рядом с санитаркой, погружалась в холод междуземный и в холод ирский.

— Заморозить бы тебя тут до смерти! — сказала ей санитарка.

Деборе было приятно, что с ней заговорили в таком тоне, и она, как равная, ответила правдой:

— Вам известен только один холод, да и от того спасают теплые одежки.

Санитарка фыркнула:

— Напрасно ты так думаешь.

И Дебора вспомнила, как тысячи падений и наказаний тому назад спрашивал Макферсон:

— Отчего ты считаешь, будто у тебя есть монополия на страдание?

— Простите, — спохватилась Дебора. — Я не хотела вас оскорбить.

Но санитарка рассердилась и обиделась; она стала втолковывать Деборе, как тяжело поднимать детей и при этом целыми днями вкалывать за мизерную оплату. А Дебора как будто читала ее мысли: работа гнусная, нечистоты подтирать за взрослыми людьми да слушать детские вопли, рождаемые взрослыми глотками и ухищрениями. Свою злость женщина изливала на Дебору, которая сейчас сделалась для нее символом этой «работы», но Дебора чувствовала, что при всем том ей оказывают доверие. Неприязнь была обезличенной и честной, а оттого если и давила, то не тяжким грузом. У двери, где существовали другие символы — замок и ключ, всякое общение прекратилось; санитарка просто-напросто его стерла и с непроницаемым видом отошла от своей подопечной.

Поскольку она собиралась — и уже начала — жить, новые цвета, грани и знания окрашивались какой-то лихорадочной пылкостью. По мере того как форма, свет и закон приобретали неизменные контуры, Дебора все внимательнее всматривалась в человеческие лица, говорила и слушала. Даже при ее застенчивости и трудностях восприятия чужих слов четвертое отделение с его нелюдимыми больными и загнанным персоналом виделось ей чересчур тусклым мирком. Нетерпеливо и неуемно выжимая на себя громоздкий штурвал своей больничной жизни, Дебора мало-помалу набирала высоту; изо всех сил тянула этот штурвал и почти слышала его скрип и скрежет. Медленно, но верно отвоевывала она то расстояние, которым доктора поверяли чувство ответственности: самостоятельный поход в докторский флигель (100 футов × 1 час стабильности); самостоятельная прогулка вдоль главного фасада (200 футов × 3 часа стабильности); самостоятельная прогулка вдоль главного и заднего фасадов (1 миля × 5 часов стабильности); и наконец попросила о переводе во второе отделение, где правило футочасов сулило возможность дорваться до книг, карандашей и альбомов для рисования. Теперь, ощутив это зыбкое, но крепнущее убеждение в том, что она жива, Дебора начала проникаться любовью к новому для нее миру.

— Раз я жива, значит во мне их субстанция — точно такая же, как вы не понимаете! — горячилась она в беседе с Фуриайей, указывая в ту сторону, где простирался внешний мир.

Когда она в последний раз лежала на втором отделении, там царили мрак и тишина, если не считать рева Синклита и рокота просыпающегося вулкана. Дебора не видела никого и ничего, за исключением дороги в санузел да очередей за подносами и за снотворным. В этот раз она нетерпеливо схватила постельные принадлежности, а потом заглянула в лицо каждой из медсестер, поинтересовалась, как их зовут, и понадеялась, что для нее найдется место в той спальне, что ближе к началу коридора, где шумно и оживленно.

Старшая сестра склонила голову набок:

— Ты вроде знаешь Карлу Стоунхэм?

— Она вернулась? Я… я думала, она уехала.

— Ну, она некоторое время наблюдалась амбулаторно, — произнесла сестра, старательно храня безучастность. — А теперь вернулась.

Карла сидела на своей кровати. При виде ее взгляд Деборы потеплел.

— Значит, вы, девушки, знакомы.

Сестра положила на кровать дополнительное одеяло и вышла.

— Привет, Деб.

Вроде бы Карла обрадовалась встрече, но явно была чем-то пристыжена и подавлена, и разум Деборы, потеплевший, как устремленный на Карлу взгляд, начал подсказывать: я твоя подруга, и нечего стыдиться. Она закрыла глаза, втискивая английские слова преданности в ирский язык.

— Может, я эгоистка — ну и пусть. Хорошо, что ты здесь… то есть там, где я.

Пока ее подруга застилала постель и раскладывала по местам вещи, девушки посплетничали: насчет мисс Корал и Элен, насчет последней выходки Мэри и сравнительных качеств медсестер «двойки» (кто из них прибежит, если начнется буча, а кто отсидится).

Затем Дебора проговорила:

— Никто и словом не обмолвился, что ты вернулась. — Она смотрела на Карлу в упор, и в этом взгляде сквозили все вопросы, которые, будучи высказаны вслух, нарушили бы границы дозволенного.

— Там бывает до жути одиноко, вот и все, — ответила Карла.

В знак особого расположения она предоставила Деборе право на один вопрос; Дебора выбрала самый простой.

— Тяжело было возвращаться?

— Ну… это равносильно поражению, — отвечала Карла, кивнув и мягко уйдя от прямого ответа. — На работе я была в изоляции… добираться долго, с самого утра ты как под гипнозом, кругом никого, кроме работниц: здрасте — до свидания. По вечерам ходила в кино или оставалась в комнате и штудировала учебные пособия, чтоб наверстать упущенное. Вскоре улицы стали напоминать мне улицы Сент-Луиса, дни были похожи один на другой, как там, и ощущения те же…

Ее лицо исказили следы знакомых мук. Запнувшись на полуслове, она сменила тему.

— Я не говорю, что это никому не удается, — зачастила она, — или что у меня самой в следующий раз ничего не получится… я вышла назло и не была готова… — Ее прервал звонок. — Мастерская трудотерапии, — объяснила она. — Идем, покажу.

Уличный воздух был пронизан колким зимним холодом. Мир показался Деборе несравненно прекрасным. Где-то за оградой Заповедника поднимался дым, и время от времени она улавливала его запах. Рядом с ней стояла подруга, а в мастерской ожидал альбом для ее новых рисунков. Она попыталась подавить чувство благодарности и растущее нетерпение, но глаза были наполнены едиными для всего рода человеческого красками, гранями и земными законами: движения и притяжения, причины и следствия, дружбы и принадлежности к миру. Откуда-то сверху до нее долетел крик; обернувшись, Дебора увидела мисс Корал, которая махала ей из окна «четверки».

— Похоже, снова в изолятор угодила, — заключила Карла, отсчитывая окна.

Они помахали в ответ и некоторое время объяснялись друг с другом жестами.

(Я ввязалась в драку) объяснила мисс Корал, жестикулируя в зарешеченном оконном проеме.

(Меня выпускают одну!) сообщила Дебора, как бы разрывая цепи и пританцовывая.

(Далеко?) спросила мисс Корал, делая вид, что смотрит в морской бинокль.

Дебора изобразила руками стену и, коснувшись ее ладонью, остановилась прямо перед ней.

(Атас!) предупредила мисс Корал, подняв руки к голове, изображая белые крылья велона, и тут раздался щелчок открывающегося замка.

(Счастливо!) помахав на прощание, мисс Корал исчезла.

Из служебной двери появилась санитарка, на ходу следя за их движениями.

— Девушки, что это вы делаете? — спросила она.

— Зарядку, — ответила Карла, — просто зарядку делаем.

Они продолжили путь в мастерскую, расположенную в одном из административных корпусов.

Если не присматриваться, там возникало ощущение уюта, но вскоре становилось ясно, что это одна лишь видимость. Пациенты занимались шитьем и лепкой, делали аппликации из кусочков ткани, а то и просто читали. Занятия по большей части были вполне обыденными, и Дебора тихо недоумевала. Казалось, изгои мироздания согревают руки у иллюзорного очага созидательного труда. Тщетно разыскивали они его нити, клочки, образцы, распуская старые шарфы и вывязывая из них новую реальность. Там, где полезность превозносилась до небес, «терапевтический» труд казался Деборе невольным ударом по самолюбию больных, которое, как предполагалось, должно было только крепнуть. Подруг встретила одетая в сине-белую полосатую форму инструктор по трудовой терапии.

— Ну, здравствуй, Карла, — произнесла она с преувеличенной радостью, а затем, переводя взгляд на Дебору: — Ты к нам гостью привела?

— Да, — ответила Карла, — мы только одним глазком взглянуть. Это Дебора.

— Ну конечно же! — с энтузиазмом подхватила наставница. — Мы ведь пересекались наверху, на «четверке»!

Работающие подняли головы. В мыслях Деборы возник образ инструктора в костюме охотника, который выстрелил посреди волнующегося на ветру пшеничного поля, вспугнув стаю встревоженных птиц. Карла поняла, что происходит, и на минуту отвернулась. Затем она объяснила:

— Сейчас Дебора на «двойке», мы соседки по отделению.

Лица расслабились, а руки снова принялись за работу.

Посетительницы ненадолго задержались; Дебору познакомили с несколькими пациентами-мужчинами; пока назывались их имена, ее мучил вопрос: что же могло привести сюда мужчин? Подруги вышли и направились к первому отделению, которое было открытым и даже располагало электрокофеваркой для пациентов и персонала.

— В основном, конечно, для врачей и сестер, — уточнила Карла, — но это показывает, на что ты можешь надеяться, а если у кого-нибудь из них в чашке останется кофе, то опивки, возможно, перепадут нам.

Дебора не захотела входить. Одного выстрела посреди пшеничного поля было на сегодня достаточно.

— Карла… ты была снаружи… то есть… на воле. Там такая же реакция, когда в помещение входят подобные нам с тобой?

— Да, случается, — ответила Карла. — Для поступления на работу необходимо получить справку, которую ты должна предъявлять по требованию, а время от времени к тебе приставляют социального работника. Порой бывает очень-очень трудно, но иногда люди оказываются лучше, чем ты ожидаешь. Многие работодатели хотят видеть «сертификат о состоянии здоровья» — очень важная, мол, вещь, но те люди, кто поумнее, испытывают за тебя гордость, потому что ты, наравне с ними, зовешься «личностью». Самое тяжкое — это когда все вежливы, говорят тебе «доброе утро», «спокойной ночи», а между тем пропасть между вами только растет. Эскулапы твердят, что виноват в этом сам больной. То есть я же и виновата. Если б я не так сильно волновалась, говорят они, общение протекало бы без проблем. Ну это легко сказать. Думаю, никто из эскулапов ни разу не пробовал влиться с таким клеймом на лбу в новую команду, где с тобой если и заговаривают, то лишь из жалости или нездорового любопытства.

Дебора посмеялась:

— Эскулапы! Отправляйтесь-ка на годик в горячие точки. А оттуда приезжайте в свой дурдом пациентами!

Карла тоже засмеялась.

— В горячие точки — без своего престижа, прав и чувства собственного достоинства. А когда сами окажетесь в шкуре сидельцев, насладитесь фальшивым «ладно-ладно».

На несколько минут они позволили себе эту игру, сводя счеты со всеми врачами, которые использовали свой престиж и определенную власть, чтобы отгородиться от пациентов. Деборе пришло в голову, что ни доктору Халле, ни Фуриайе, ни Новичку не понадобится уезжать в горячие точки, потому что они никогда не задраивали наглухо ворота между собой и пациентами.

— Забыла тебе сказать, — начала Дебора, когда они шли обратно к отделению. — Насчет Элен. Помнишь, мы смеялись ее шуткам, хотя до недавнего времени от них веяло холодом. А тут она вдруг стала проявлять какое-то подобие внимания к другим.

И Дебора рассказала Карле, как, уходя из четвертого отделения, столкнулась в дверях с Элен. Та дождалась, чтобы они на миг остались с глазу на глаз, и спросила: «А я разве не могу отсюда уйти?» — на что Дебора ответила: «Ну почему же нет?» Тогда Элен рассеянно произнесла: «Всякое бывает… всякое бывает» — словно ее впервые посетила такая мысль. Даже во сне она не бывала такой беззащитной. Конечно, когда за Деборой пришла медсестра, Элен напустила на себя свой обычный вид, погрозила кулаком, обозвала Дебору «тупой сучкой», а потом завопила ей вслед: «Ты меня еще попомнишь!» Но Дебора только улыбнулась, понимая, что Элен проклинает не ее, а это «всякое бывает».

Они прошли через незапирающийся южный подъезд и встретили врача-новичка. При виде Деборы он посветлел лицом.

— Привет! — улыбнулся он одними глазами. — С новосельем!

Разговаривал он уважительно. Однако Дебора не учла, что ей, скорее всего, ударил в голову первый хмель встречи с незнакомым миром. «Однако же Новичок не осуждает», — смиренно прошептала она ирским богам.

Сон ее начался с зимней тьмы. Из этой тьмы протянулась большая рука, сжатая в кулак. Мужская рука, мощная, расчерченная тенями во впадинах между костями и сухожилиями. Кулак разжался: на продолговатой плоскости ладони лежало три уголька. Рука медленно сжалась, в кулаке образовалось сильнейшее давление. Из этого давления возник белый жар, который стал нарастать. Появилось ощущение тяжкого, всесокрушающего времени. Ей казалось, что страдание угольков, близкое к невыносимости, перешло внутрь ее собственного туловища. В конце концов она крикнула этой руке: «Прекрати! Когда же это закончится? Даже камень такого не выдержит… даже камень!..»

Через долгое, по ее представлению, время, какого не вынесло бы ни одно молекулярное тело, мучительная боль в кулаке ослабла. Кулак медленно повернулся и медленно разжался.

Бриллианты, три штуки.

Три бриллианта чистой воды, играющие на свету, лежали на доброй ладони. Глубокий голос позвал: «Дебора!», а потом еще раз, нежно: «Дебора, это, наверное, ты».

Первого января, движимая страстным желанием, перевесившим страх, Дебора на пять дней уехала домой. Она понимала, что выглядит странно — помимо шрамов и ожогов, ее отличала печать изоляции и одиночества, но жажда перемен вытесняла эти ощущения.

Близкие встретили ее, как покорительницу Вселенной. Была предупреждена Сьюзи, был предупрежден Джейкоб. Были предупреждены бабушки и дедушки и все тети и дяди; трепеща от опасения и жалости, они всячески проявляли свою любовь, стараясь показать, что по-прежнему остаются одной семьей. Были приготовлены ее любимые блюда, пришли все ее любимые родственники, дабы засвидетельствовать, что «при всем том» и «наперекор всему»…

Дебора пыталась есть эти праздничные угощения и беседовать с гостями, но быстро утомлялась. В клинике союзы возникали стремительно и ненадолго, причем, как правило, не более чем с двумя-тремя больными одновременно, и столь же внезапно распадались, если на кого-то из больных вновь находило помрачение. Теперь же нити разговора сплетались в замысловатый узор. И Дебора не смогла бы никому объяснить, насколько гигантской казалась ей бездна между нею и остальным человечеством, хотя она тоже оставалась человеком.

Когда она подсела к Джейкобу, тот заговорил с теплотой и гордостью, патетически и в то же время трогательно:

— Готов поспорить, ТАМ такого мяса не подают.

Дебора хотела было ответить, что есть непреодолимое препятствие — ножи и вилки, но вовремя себя остановила.

— Скоро ты вернешься домой насовсем, — сказал ей отец.

Дебора так побледнела, что Эстер бросилась между ними, как самоубийца с небоскреба.

— Так-так, что тут у нас… Грибы — просто объеденье. Видишь, Дебора, на столе — все твои любимые кушанья!

Сьюзи сидела напротив, переводя взгляд с родителей на смущенную, измочаленную старшую (хотя на самом деле младше ее самой) сестру, которую встретили с помпой и обхаживали так, словно ее приезд домой был едва ли не чудом. Эту нынешнюю Дебору полагалось оберегать. Она ничем не напоминала ту сестру, какую хотела видеть рядом с собой Сьюзи, — не пропускающую танцевальных вечеров, окруженную мальчиками, шикарную; но почему-то именно с ней связывалось теперь, будто в силу каких-то ошибочных чар, счастье и спокойствие всей родни.

— Послушай, Дебби, — сказала она, — мама с папой мне уже рассказали, что никакая это не школа. Всем было бы проще не прикидываться хранителями великой тайны.

А сама подумала: во всяком случае, было бы проще объяснить по телефону подругам, что давно запланированный пикник пройдет без меня, поскольку я нужна маме с папой, да и Дебби я тоже нужна, причем до ужаса. Вот досада…

У нее увлажнились глаза: она так давно ждала этой вылазки на природу. Смахнуть слезы Сьюзи не решилась, чтобы не привлекать внимания.

Она встала, понимая, что родным желательно поговорить без нее.

— Извините, мне нужно позвонить Аннетт.

— Ты едешь с ребятами на пикник? — уточнила Эстер, памятуя, как Сьюзи взахлеб рассказывала о планах на эти выходные.

— Нет… как-нибудь в другой раз.

— Из-за меня? — спросила Дебора.

— Нет, просто неохота.

Неумелая ложь. Дебора, чей разум был изможден и затуманен очередным днем внешнего мира, вдруг остро ощутила чувства сестры.

— Вы договаривались сначала здесь собраться или как? — спросила она.

Сьюзи обернулась и чуть не произнесла то, что вертелось на языке, но осеклась и ответила:

— Ты приехала совсем ненадолго. На этой неделе я хочу побыть с тобой.

— Хватит со мной нянчиться, говори как есть! — воскликнула Дебора, утопая в этом мире.

— Нет! — выкрикнула Сьюзи, отвернулась и побежала звонить по телефону.

— Она тебя очень любит, — произнесла Эстер. — Наши так стараются… все острые выступы сгладили.

Дебора слышала только свое затрудненное дыхание: она взбиралась по острым выступам на Эверест, в то время как остальные прогуливались по ровной тропинке. Оступаясь и подтягиваясь на бесконечной отвесной скале, она чувствовала, что каждое проявление заботы и предупредительности любящих мучителей оборачивается неоплаченным долгом, давящим на нее, как свинцовая глыба. Среди равных благодарность взаимна, но от благодарности перед этими титанами, которые считали себя обычными людьми и не подозревали у себя невероятной жизнестойкости, Дебора чувствовала себя еще более никчемной, потерянной и одинокой.

Когда Дебора отправилась спать, Эстер и Джейкоб смущенно вошли к ней в комнату с целым арсеналом успокоительных, прописанных ей в клинике. Пока Дебора глотала таблетки, Джейкоб отворачивался, но потом, поцеловав ее на ночь, проникновенно объявил:

— Уютно здесь, правда? Это твой уголок. — У нее внутри зашевелилась опухоль, а отец продолжал: — Дебби, тебе вовсе не обязательно оставаться с теми… крикуньями.

— С какими крикуньями? — переспросила Дебора, не зная, слышал ли он от нее хоть что-нибудь громче шепота, и всей душой надеясь, что нет.

— Ну, когда мы к тебе приезжали… мы слышали…

Муки от одного лишь вида отца вылились в смешок.

— А, понимаю… Наверное, это была тупая толстуха Люси Мартенсон. Вечно маячит в окнах четвертого отделения и мстит всем подряд, изображая Тарзана. Посетители пугаются до смерти.

Джейкобу и в голову не приходило, что вопли, до сих пор преследовавшие его во сне, могли исходить от человеческого существа, от некой Люси, и после этого разъяснения ему полегчало, но, желая Деборе спокойной ночи, он обнял ее крепче обычного.

Темноту ее комнаты освещали персонажи Ира.

«Мы никогда не испытывали к тебе ненависти», — убеждал Лактамеон, сверкая на своем норовистом коне.

«А жестокость требовалась для защиты!» — вторил ему Антеррабей, размахивая снопом искр.

«Мы пришли в такую пору, когда надежды пересыхают и умирают!» — выкрикнул Лактамеон.

«Мы пришли с дарами, — сообщил Антеррабей. — Когда ты нигде больше не смеялась, ты смеялась с нами вместе».

Она знала: это правда. Даже сейчас, наслаждаясь этим миром, напоенным богатством красок и ароматов, которые на самом-то деле исходили от того, кто их воспринимает; даже полюбив причину и следствие, все зримое и слышимое, и даже время, подвластное здешним законам, она не могла решить, правильно ли будет ради этого отказаться от Ира. Конечно, Ир, занимавший ее мысли, был Иром прежним — не бунтарским Иром конца света, не Иром недавним, что отправил свою царицу падать в глубины безумия, а исконным царством ранних лет, со скалистой ласточкой вместо орла, с бескрайним небом, зелеными склонами, где паслись дикие табуны, и падениями вместе с Антеррабеем, оставлявшими за собой шлейф света.

Перемены начались с приходом Цензора после длительного, устрашающего перерыва, который, как она теперь понимала, был результатом столкновения двух миров. Цензор сулил защиту и обещал не допускать соединения миров, дабы не мешать ей безбоязненно переходить из одного в другой и, будучи свободной в Ире, на словах подчиняться серой, одинокой Земле. В периоды величайшей радости это счастье было столь велико, что она просто летала — ноги сами отрывались от земной тверди. Время чистого полета, радостного, идеального полета оказалось прискорбно быстротечным, и Цензор, как тиран, взялся управлять обоими мирами. Ир по-прежнему дарил красоту и великую радость, но и красота, и радость зависели от переменчивой милости Цензора.

И вот теперь она опять оказалась перед выбором, но на сей раз мера земных добродетелей приобрела новое качество вдобавок ко всем прочим: надежду, маленькое-маленькое «быть может». И все же Земля грозила опасностями и предательством, особенно вновьприбывшей. Снотворное начинало притуплять ее чувства, но в последний миг созерцания верх одержала яркость Ира.

Весь следующий день, а потом и еще один Сьюзи не выходила из дома. К ним по-прежнему потоком текли родственники, тщательно сгруппированные по степени осведомленности о «состоянии» Деборы. Та привезла домой стопку своих рисунков, чтобы показать Эстер, которая всегда была ей первым судьей, и Эстер гордо демонстрировала их то одной компании теток и бабушек, то другой; те разглядывали каждый лист с изумленной и терпеливой гордостью родных. Ни одного изображения больницы там не было, но были портреты Элен, растрепанной безумицы с блуждающим взглядом, которая смотрела в зеркало и видела миловидную подругу по колледжу со старого фото, и Констанции с двумя медсестрами, выводившими ее на прогулку в Заповедник: три миниатюрные фигурки, уходящие в необозримую даль. От Деборы требовались объяснения техники рисунка. Почти все гости рассыпались, по своему обыкновению, в безудержных похвалах и уходили, поцеловав Сьюзи и отпустив шутку насчет очередного покоренного ею сердца («Да нет же, тетя Сельма, это было месяц назад — мы с ним только разок на вечеринку сходили»).

За ужином Эстер похвалила Дебору за уравновешенность и обаяние, а Дебора думала лишь о том, что в течение этих двух дней Сьюзи как-то померкла. Ее никто не удерживал и не заставлял выслушивать похвалы в адрес блудной старшей сестры, но она сидела в четырех стенах. Уж не подействовал ли на нее медленный яд, которого, как подсказывал Деборе голос сознания, не существовало, но тот же голос нашептывал из глубин, неподвластных логике и воле: «Они лгут! Они лгут!»

В тот вечер Дебора приняла снотворное раньше обычного и пошла к себе. Уплывая, она слышала доносившиеся из другой комнаты голоса Эстер и Сьюзи. Мать с сестрой мучительно спорили.

— Помоги нам, Господи! — сказала Дебора и погрузилась в сон.

— Ты не слышишь, — стонала Сьюзи. — Если речь не идет о Дебби, ты вообще ничего не слышишь, но я же не какая-нибудь глухая, безмозглая тупица!

— Ты несправедлива, — отвечала Эстер. — Она приехала всего на пару дней; из-за этого тебе, естественно, кажется, что вокруг нее все суетятся больше обычного.

— Каждое письмо, — Сьюзи сорвалась на крик, — каждое ваше посещение! Я, между прочим, тоже рисую; я занимаюсь танцами, а прошлым летом в лагере сочинила к празднику две песни. Может, в них нет такой «глубины», как в рисунках Дебби, но ты ни разу не предложила ни бабушке, ни тете Натали с дядей Мэттом послушать мою новую песню или оценить мою шутку.

— Глупенькая, как ты не понимаешь! — почти жестоко заговорила Эстер. — В этом нет необходимости! Нахваливать тебя — это хвастовство. Нахваливать Дебору — это… оправдание…

Спор достиг такого накала, что в гостиную прибежал Джейкоб, уже отошедший ко сну, и прорычал:

— Хватит! Вы мертвого разбудите!

Все поняли этот нечаянный, но точный намек на одурманенную, спящую причину их многолетних душевных страданий и раздоров. Родители и дочь, пристыженные и злые, любящие и отчаявшиеся, разошлись по своим спальням.

В клинику Дебора вернулась с полным чемоданом обновок.

Опять воцарилась весна, а зима ушла из Заповедника и с улиц, ведущих в город. Дебора, по-прежнему влюбленная в формы и краски мира, воплощала свои художественные способности десятком различных техник и стилей. В мастерской трудотерапии выбор материалов был небогат, но Дебора с готовностью осваивала шелкографию и гравюру, акварель и гуашь. Ей не терпелось испробовать все земные безделицы, но Ир и темные закоулки Данности старались отбить у нее эту охоту. Земные обычаи и обитатели оставались для нее — она это знала — недосягаемыми, зато материальные предметы открывали новые подступы, обещая свободу и огромное удовлетворение. Больная из новеньких спросила, кто она, имея в виду ее вероисповедание, и Дебора ответила: «Ньютонианка».

Эта новенькая была копией Элен. За ее отрешенностью и внезапными, как от удара, выкриками Дебора угадывала нечто настоящее и сильное. Звали девушку Кармен. Отец ее был мультимиллионером; ей, как понимала Дебора, не светило в скором времени выйти из четвертого отделения. У нее подходил к концу трехмесячный «медовый месяц», которого большинству пациентов хватало, чтобы собрать последние клочки здравомыслия и прикрыть ужасающую наготу. Сталкиваясь с Кармен, Дебора с Карлой переглядывались и без слов говорили: когда эта взорвется, она сама себя размажет по потолку.

— Эй, Кармен, пошли в рекреацию, сразимся в пинг-понг.

— Не могу. Ко мне сегодня отец приедет.

— Хочешь, мы рядом побудем? — спросила Карла.

Дебора понимала, что это предложение помощи. Сами не красавицы, Карла и Дебора все же могли умыться, расчесать волосы и приодеться, чтобы оттеснять от папаши Кармен самых одиозных помешанных с «четверки».

— Не надо, — со свойственной ей апатией ответила Кармен, — он не поймет. Сама справлюсь… должным образом.

— Это как? — уточнила Дебора.

— Не стану перечить… Буду… повиноваться.

По воскресеньям мастерская трудотерапии не работала. На выходных всюду было безлюдно. Даже в надежных стенах клиники воскресенье преодолевалось с трудом. Карла рассказывала, каким мучением оборачивались для нее воскресенья «снаружи», когда не требовалось выходить на работу, и Дебора тоже припомнила, сколь коварно внешний мир распоряжался своими воскресеньями. В будние дни можно было натянуть Видимость на тело и ум, но воскресенье, называвшее себя Днем Отдыха и Раздолья, заставало тебя врасплох. Воскресенье сулило досуг, покой, благолепие и любовь. Иными словами — полное блаженство. Но по воскресеньям, в отличие от прочих дней, Видимость никогда не прикрывала тебя целиком, а воскресный вечер и вовсе выливался в отчаянные попытки спрятать все другие миры до прихода понедельника, требовавшего повторной лжи и невозмутимой личины.

Дебора с Карлой лениво слонялись в полутеплой дымке ранней весны, разглядывали трещины, которыми зима испещрила дорожку, и играли в свою мечтательную игру, придуманную, чтобы только убить время. Они по десять раз разрушали и перестраивали мир — отчасти с самоистязанием, а отчасти с тайной, хрупкой надеждой.

— В моем университете будут запрещены любые компашки и группировки.

— На моей фабрике начальство будет выполнять почти все шаблонные операции — чтобы помнило, как они губительны.

Но ближе всего был для них мирок больничного быта, и по этой причине они бесконечно перестраивали больницы и перетряхивали штаты, закупали оборудование и меняли правила внутреннего распорядка — это составляло центральную часть игры. За разговором они не заметили, как ушли за докторские коттеджи и сестринское общежитие.

— Я бы распорядилась снять все решетки с окон, — говорила Карла.

Дебора не соглашалась.

— Сначала нужно добиться, чтобы больные пошли на поправку и правильно восприняли такое новшество, — указала она. — Иногда приходится бороться с чем-то неподатливым и помещать себя туда, где слабоумным не грозят никакие опасности.

— Давай обяжем дежурных врачей на деле нести дежурство.

— У меня весь медперсонал будет проводить неделю в шкуре больных.

Они оказались на лугу, вдали от последнего больничного корпуса.

— Глянь, куда мы забрели.

— Мне сюда ходу нет, — сказала Дебора.

— Мне тоже.

Им было хорошо. День клонился к вечеру, моросил мелкий дождик, но ни одна не могла заставить себя прекратить этот маленький, но совершенно особый мятеж против воскресенья, надзора и данности. Ошалевшие от удовольствия, они сидели на лугу, подставляя лица весенней мороси, насылаемой Воскресным Богом. Смеркалось. Дождик сделался холоднее. Насквозь промокшие, они встали, чтобы с тоской двинуться обратно.

На краю больничного комплекса их заметили Хенсон и миниатюрная Клири, которые вышли из третьего корпуса и направлялись в главное здание.

— Эй, девушки, а у вас есть разрешение на вечерние прогулки?

— Нету, — ответила Карла. — Но мы уже возвращаемся.

— Ну то-то же.

Медики дождались, чтобы подруги поравнялись с ними, а потом заняли позицию с флангов. Это не лезло ни в какие ворота, подобное возвращение было просто немыслимо, в особенности после свободы, хохота и свежего дождика. Девушки переглянулись. Глаза их сказали «нет». У дверей сопровождающие машинально придвинулись плотнее, и стиснутые пациентки оказались в вестибюле. Когда за ними закрылась входная дверь, момент настал. Карла и Дебора поняли это синхронно и, как будто всю жизнь к этому шли, воспользовались такой возможностью вместе. Хенсон и Клири успели расслабиться. Сразу за входом начинался ряд распашных дверей, и, когда их миновали все четверо, Карла и Дебора, не замедляя шага, просто повернули назад и оставили изумленных провожатых перед болтающимися створками, а сами выскочили на улицу и услышали позади жужжание сигнала тревоги, которое знаменовало побег.

Долго-долго они со смехом мчались прочь по темным дорожкам, сколько хватало сил. Их лупил дождь, в небе полыхали зарницы. Издалека донеслась торжественная песнь Антеррабея о красотах Ира, которые он не показывал много лет. Дебора с Карлой уже стали задыхаться, корчась от боли в боках. Потом, дрожа от холода и свободы, обе перешли на шаг. Их нагоняла пара огней. Это были автомобильные фары.

— Погоня! — задыхаясь, выговорила Карла, и они нырнули в кювет.

Когда огни растворились в темноте, беглянки выбрались из канавы и продолжили путь, довольно посмеиваясь своей прыти и ловкости. Вскоре показалась еще одна машина.

— Второй отряд?

— Не льсти себе, психованная! Это ведь проезжая дорога.

— Береженого Бог бережет… — И они вновь прыгнули в канаву.

Съежившись от холода и тревоги, Дебора впервые задумалась, как им быть дальше. Ни сухой одежды, ни денег. Никакого плана, никакого желания двигаться вперед — они и так зашли слишком далеко. Дебора попыталась припомнить, как Фуриайя учила ее делать то, чего хочется на самом деле, села на землю и привалилась, сама того не понимая, к отбойнику. Карла вытряхивала камешек из туфли. Когда автомобиль промчался мимо, они, перепачканные в грязи и теперь похожие, как близнецы, кое-как поднялись и двинулись вперед.

— Когда-нибудь придется повернуть, — размышляла вслух Дебора.

— Да уж конечно, — отозвалась Карла. — Мне завтра на очередную беседу с врачом. А сейчас просто очень нужно побыть одной, без провожатых и надзирателей, только и всего.

Дебора улыбнулась из темноты:

— Вот-вот. И у меня то же самое.

Путь назад был долгим. Сначала они пели, потом хохотали, слушая, как чавкают промокшие туфли. Беглянки успели миновать главные ворота и вестибюль, общий для второго, третьего и четвертого отделений, — только тогда их «поймали». С учетом, по-видимому, того, что они сбежали и вернулись с такой подкупающей легкостью, их поставили рядом и тут же разделили. Пока Дебора мылась в ванне, ее караулили две санитарки из второй ночной смены: время, стало быть, перевалило за полночь.

— Тебе это еще аукнется, — в праведном гневе бросила одна.

— Мне идти… наверх?

— Веди себя как положено: примешь снотворное — и марш в кровать, тогда на ночь тут останешься, — сказала санитарка. — Вам обеим место в изоляторе.

После ванны, по пути в тот конец коридора, где находились изоляторы, Дебора и ее конвойная прошли мимо Карлы с ее конвойной. Встретившись глазами поверх голов санитарок, подруги перемигнулись. Уже погружась в сон, Дебора успела подумать: это обойдется очень дорого, ну и пусть. Зато теперь она запомнила, как пахнет дождь.

«Двойкой» теперь заведовал новичок — некий доктор Огден. Дебора его не знала, а потому не имела о нем собственного мнения. Карлу она не видела с ночи, когда они заговорщически перемигнулись. Оставалось только припомнить все слухи о предыдущих побегах и придумать что-нибудь в свое оправдание. Ровно в одиннадцать утра ее отконвоировали на первый этаж, в дирекцию. Санитарка постучалась в кабинет доктора Огдена.

— Войдите.

Дебора вошла; за письменным столом сидел не кто иной, как доктор Халле. Очевидно, у нее на лице отразились удивление и восторг, потому что врач с едва заметной улыбкой сообщил:

— Доктор Огден приболел, я вместо него. Мне тоже не вредно сменить обстановку. — Откинувшись на спинку кресла, доктор Халле потер большие пальцы. — Ну, что там у вас произошло?

Она стала рассказывать, где они были. Дважды он ее перебил, чтобы уточнить кое-какие подробности, а дождавшись окончания рассказа, спросил:

— И чья это была затея?

Дебора пустилась в сбивчивые объяснения. Крутившееся у нее в голове ирское словцо, точно характеризующее их чувства, мешало ей выражать мысли на родном языке. В надежде, что ее поймут, она решила перевести хотя бы это единственное слово. Попытка оказалась неудачной, и доктор, внимательно глядя на Дебору, сказал:

— Просто говори как есть.

— Хорошо… — Из-за жгучей потребности выглядеть вменяемой она помедлила, собираясь с духом. — Понимаете… кто сам неловок и бестолков, как я, например, тот преклоняется перед теми, кто на него не похож. Там, где… Там… откуда я пришла, мы говорили, что у таких людей есть атумаи. Эти люди никогда не споткнутся, сделав лишний шаг, а если возьмутся перевязывать сверток, бечевка никогда не окажется на пару дюймов короче нужной длины. На светофоре для них всегда зажигается зеленый свет. Боль настигает их только в тех случаях, когда они к ней готовы и удобно лежат в постели, а шутки слетают у них с языка лишь тогда, когда уместно будет посмеяться. Вчера меня ненадолго посетило атумаи. И Карлу тоже. Нас обеих одновременно. Когда хочется чихнуть, это же не потому, что мы принимаем такое решение, — мы просто чихаем, да и все. Мы ничего не затевали, ни одна из нас не была зачинщицей — все получилось само собой. — Дебора коротко улыбнулась: ей вспомнилось, как они вдвоем рванули обратно за вертящуюся дверь.

— Вы развеялись? — спросил доктор.

— Еще как!

— Понятно, — сказала он. — Сейчас я немного побеседую с Карлой, а ты подожди в коридоре.

Выйдя из кабинета, Дебора столкнулась нос к носу с перепуганной Карлой, которая — тоже под конвоем — ожидала своей очереди за порогом. В ее взгляде читался вопрос. Дебора незаметно, как повелось у бывалых пациенток, узниц, шпионок и монахинь, повела плечами. На Карлу этот жест подействовал как удар. Она вошла в кабинет. Через промежуток времени, растянувшийся, по ощущению, до бесконечности, она высунула голову в коридор и поманила к себе Дебору:

— Зайди… он хочет побеседовать с нами обеими.

На этот раз переглянулись сопровождающие.

Дебора вошла и оценила обстановку. Доктор Халле сохранял мрачность, но у Деборы гора с плеч свалилась, когда она заметила, что он прячет улыбку.

— Вы нарушили правила внутреннего распорядка — сдается мне, сразу восемь, — начал он. — За такое по головке не погладят. Свои действия вы описали одинаково. Задумали развеяться? Причем вместе. Здесь это редкость. Я, можно сказать, вами горжусь… — Спохватившись, он вернулся к вопросам дисциплины. — Не вижу причин отменять ваши послабления режима. На этом все.

Подруги вышли и затворили за собой дверь. Доктор Халле крутанулся на кресле, чтобы посмотреть в окно. На деревьях проклюнулись молодые листочки: кроны напитались весной. Живую изгородь оросили зеленые брызги. Врач представил, как в грозовой тьме эти две девушки с песней разгуливали под струями дождя, и вспомнил, как сам тоже однажды сбежал.

— Как дети! — воскликнул он.

В его голосе звучала досада, смешанная с восхищением и мелкими крупицами зависти.

— А где Кармен? — спросила у Деборы Карла. — Хочу ей рассказать, что у нас все в порядке. Она видела, как мы уходили, а потом наверняка прознала, что было дальше.

— Понятия не имею. Я ее не видела.

Они задали тот же вопрос медсестре.

— Кармен забрали домой. Вчера вечером увезли.

— Мы думали, отец просто повидаться с ней приезжал.

— Так и было, — подтвердила сестра, — но, как видно, пересмотрел свои планы. Я знаю одно: вчера она с ним уехала часов в семь. — Ее тон ясно говорил, что вопросов больше задавать не следует, и подруги заговорили с больными.

— Терри, ты вчера Кармен видела?

— Ага… видела.

— А что случилось-то?

— Она вышла из повиновения.

Дебора с Карлой, вновь переглянувшись, поежились от причуд этого мира и от похвалы доктора Халле, еще звучавшей у них в ушах.

— Мои родители… — заговорила Дебора.

Она знала: они видели от нее больше ненависти, чем любви, но оставили ее здесь. Оставили ее здесь, хотя за долгое время так и не заметили ни малейшего улучшения. Они никогда не требовали от нее срочно выздороветь, чтобы спасти родительскую репутацию. Дебора опустила взгляд и обнаружила, что руки ее вновь жестикулируют, как в Ире, страстно, подсказывая слова для выражения мыслей. Карла, закупоренная у себя в клетушке и отгороженная от посторонних глаз, нашла собственные, особые слова:

— Мои предки дали мне свободу. Кармен ни единого шанса не оставили, а мне…

До Деборы дошло, что борьба за ее здоровье оплачена родителями. Они могли бы забрать ее сразу, как только поняли, что лечение не приносит быстрых результатов. А они верили в будущее, которое, возможно, не сулило им никаких похвал.

— Карла… если бы я не боялась этой свободы до полусмерти, то была бы так благодарна!

Смертельно бледная, с окоченевшими пальцами, надев сиреневое платье в цветочек, совсем не подходящее для тигрицы, во втором отделении появилась Элен. Ее «нормальная» улыбочка смахивала на мину-растяжку. Услышав от Карлы и Деборы, что они рады ее видеть, она обозвала их лицемерками и вруньями, а сама еле заметно показала настоящую улыбку за притворной; им сразу стало ясно, что она не покинула своего тела; как было этому не порадоваться?

После восстановления поблажек ее записали на трудотерапию. Дебора тоже пошла с ней в мастерскую, памятуя, что это пшеничное поле, а охотник мгновенно вскидывает ружье. Учитывая бурное прошлое Элен, о котором до сих пор ходили легенды, ружье могло превратиться в мортиру.

Карла с утра отправилась на терапию к своему лечащему врачу и появилась только к ужину. Она бесшумно вошла в коридор, где сидели Дебора с блокнотом для эскизов и Элен в бигуди.

— Деб… насчет Кармен.

Она протянула подруге газетную вырезку. Во втором отделении печатная продукция была под запретом, но подпольная торговля шла вполне бойко.

Дебора спрятала полоску бумаги между страницами блокнота, успев пробежать глазами заголовок: «Самоубийство дочери магната». Держа блокнот так, чтобы со стороны ничего было не заметно, Дебора начала читать. В заметке со всеми подробностями описывалось, как человек пустил пулю себе в ухо.

— Вы ее знаете? То есть знали? — спросила Элен. — Долго она тут сидела?

— Достаточно, чтобы научиться выходить из повиновения, — ответила Карла.

— А ведь могла бы выкарабкаться, — без выражения отметила Дебора, поднимаясь с пола.

— Ох, Деб, откуда такая уверенность?

— Ты ведь не для того это сказала, чтобы слегка себя помучить? — с горечью спросила Элен.

— Я же не о себе говорю «могла бы выкарабкаться», а о ней.

На их голоса из других помещений потянулись больные. Все знали, о чем идет речь, и по отделению пробежали волны. Рядом наготове стояли сестры, не понимая, что лучше: вмешаться или промолчать. Дебора почувствовала, что напряжение возникло не столько из-за самоубийства Кармен, сколько из-за конфликта между цинизмом, свойственным каждой из них, и слепым, слабым желанием бороться.

К своему удивлению, Дебора невольно заняла сторону маленького «быть может», но не решалась поделиться этой мыслью ни с одной из собеседниц — обе отличались от других пациенток «двойки» и своим здравомыслием, и страхом.

— Слушай, Деб, ты же сама говорила, что Кармен вот-вот взорвется и размажется по потолку, — заметила Карла.

Дебора посмотрела на Карлу, подозревая, что та пытается удержать ее от неосторожных суждений, способных вбить между ними клин.

— Кармен могла бы выкарабкаться, вот и все. У нее была нормальная, здоровая болезнь.

— Сама себе противоречишь!

— Это невозможно!

— Разве?.. Вдумайтесь… болезнь с нормальными, жесткими мучениями, очевидная, которая не прячется за привлекательной поверхностью и не обманывает врачей притворством.

Повисло неловкое молчание, и Дебора волей-неволей уставилась на Линду, «психолога-самоучку», начитанную, щеголявшую терминологией, но безрассудно недальновидную в своей надежде отгородиться словами от боли. Напуганная этим взглядом и таким определением, Линда гневно бросила:

— Курам на смех… Ты просто вербализуешь свои защитные силы.

Дебора попыталась выразиться яснее, в более практическом смысле.

— Посмотрите на тех, кто поступает в мужское отделение первичной госпитализации: все разумные, как на подбор, «вменяемые», остроумные. Персонал в них души не чает, просто по-человечески, но они попали сюда и сидят здесь годами — никто и ничто не может им помочь. Они, похоже, не очень-то страдают, потому что ничего особенного не чувствуют. Их болезнь — болезненная. А возьмите мисс Корал с «четверки»: хоть и больная, но чувствительная, она борется, живет…

Голос ее угас перед лицом всеобщего гнева и недоверия, но внезапно она вновь ощутила ту же тихую мощь открывающегося мира, которую прочувствовала тогда на «четверке». Только сейчас это ощущение пришло более настойчиво и страстно.

— Кто живет, тот борется, — продолжила Дебора. — Это одно и то же. Я все равно считаю, что Кармен могла выкарабкаться.

Тут спор прервала медсестра; Дебора обвела глазами окружавшие ее лица и встретила только злобу. Уж слишком чувствительный нерв задела ее фраза. Нерв отделения номер два — отчаянную надежду, что фальшивое «все хорошо, все хорошо» сбудется для каждой: чтобы надежда сбылась, нужно лишь подольше притворяться. Неужели «снаружи» от страха так же цепляются за эту условность?

— От тебя по всей клинике звон, — сказала Карла перед отбоем.

— Удивляешься, как я, такая заноза, дожила до этих лет?

— Я буду по тебе скучать, Деб.

В ирской дали ударила пушка.

— В каком смысле? Почему?

— Выписываюсь я — хочу еще одну попытку сделать.

Страх обрушился на Дебору резко, как пощечина, и застал ее врасплох, но уроки Фуриайи не прошли бесследно — содрогнувшись, она все же задалась вопросом: это страх за себя или за Карлу? Мир переманил мою подругу? Не оттого ли я боюсь, что вскоре и мне придется отсюда уйти?

Отчасти это был все тот же страх, из-за которого другие отшатнулись, когда она дала определение «нормальной, здоровой болезни». Дебора грустно улыбнулась.

— Сильная штука эта терапия, — заметила Карла, — если мы с тобой на целую милю в город удрали. Я буду подыскивать такую работу, где не придется торчать в тесной каморке. Может, надо было раньше об этом подумать. — В ее голосе звучали боязнь и усталость.

— Я тоже буду скучать, — выдавила Дебора.

— Может, и ты вскорости выйдешь.

Дебора хотела ответить «А как же!», но понимала, что ее страх тут же начнет переводить слова на какой-нибудь другой язык, а потому промолчала. Страх окутывал ее, как туман.

Последующие месяцы оказались небогаты событиями: Дебора трудилась над серией рисунков тушью и расщепляла прошлое в нелегких беседах с доктором Фрид. Когда мир начал приобретать форму, измерение и цвет, репетиции хора и занятия рукоделием стали представляться слишком хрупкими опорами для надежды. Как ни старалась Дебора держаться приветливо, разумно, компанейски, судьба уготовила ей быть невидимой и неслышной. Она знала назубок литургический год методистов и кое-какие сплетни Клуба прихожанок, но никогда не смогла бы проникнуть ни на дюйм под вежливые маски, которым сама подражала, оказавшись вблизи. Разглядывая поверх текста «Семикратного аминь» на музыку Джона Стайнера ряды воскресных прихожан, она задавалась вопросом: догадался ли хоть кто-нибудь возблагодарить Господа за свой просветленный ум, за друзей, за ощущения холода и боли в ответ на действие законов природы, за понимание этих законов — достаточно глубокое, чтобы лелеять какие-то ожидания, за друзей, за царственно неспешную смену дня и ночи, за искры, летящие к небу, за друзей?.. Догадывался ли хоть кто-нибудь, насколько прекрасна и завидна их жизнь? Все более и более отчетливо ей открывалось, что немногочисленные занятия, выбранные ею для заполнения досуга, предоставляют слишком мало возможностей для проверки и тренировки ее хрупкого «да», адресованного новорожденной реальности.

Она умела читать на латыни и — пусть менее бегло — на древнегреческом, но так и не окончила школу, с которой распрощалась почти четыре года назад, и вспоминала о ней как редкая гостья-чужестранка. Знакомство с городскими газетами показывало, что ей на удивление мало известно об этом мире и его притязаниях. Дебора не могла устроиться на работу, даже на простейшую. Городок, маленький и сонный, не стал бы подвергать официантку или киоскершу особому стрессу, да и большого ума эти профессии не требовали, но без аттестата о школьном образовании не брали никуда.

На первых порах клиника не оказывала ей никакой помощи. Врачи-психиатры все как один были приезжими и много лет не касались вопросов квалифицированного и неквалифицированного труда пациентов. Доктор Фрид деликатно намекала, что Деборе придется решать эту проблему самостоятельно, а заведующий амбулаторным отделением, сказав примерно то же самое, небрежно пообещал разузнать, что к чему. Через две недели он вызвал ее к себе в кабинет и с некоторым удивлением начал:

— Я тут кое с кем переговорил, — похоже, для получения любой работы требуется среднее образование. — Поймав ее затравленный взгляд, он добавил: — Так что… ты еще немного подумай…

Он не знал, что Дебора перед тем сходила посмотреть на местную школу, занимавшую неожиданно большой комплекс зданий на противоположной окраине. Каменные громады застыли, как древняя птица дронт, слишком громоздкая, чтобы взлететь. В эту школу могла бы ходить и Дебора. Примерно в такой же она когда-то училась. Конечно, в школьные годы болезнь ее нарастала, но завершающие ужасы — неусвоенные уроки, внезапные провалы во тьму Ира — настигли ее в точно таких же коридорах, как в этом главном здании, во всех этих строениях, среди таких же лиц, какие наверняка мельтешат и здесь. Она не забыла, как отчаянно боролась, прежде чем отбросить всякое подобие телесности. Вновь вспомнила тайного японца, терзаемого ранами, которые и привели к его поимке, а еще тайную мертвую, терзаемую незримой, несгибаемой Видимостью — тайную подданную и пленницу Антеррабея, Цензора, Синклита Избранных и Жерла.

Хотя она и достигла компромисса со своими пленителями, желание Видимости — достигаемого любой ценой слияния с окружающими — у нее пропало. Эта цена теперь была ей известна: в зажатом и пугливом городишке, среди одноклассников, отделенных от нее трехлетней разницей в возрасте и расстоянием в световые годы, мир обещал стать в лучшем случае необитаемым островом. Хотя она и не принадлежала более к Иру, жуткая отчужденность от Земли, которая прежде что ни день гнала ее через боль в непохожесть, грозила остаться неизменной. Что с Иром, что без Ира — слишком поздно было ей бегать на танцевальные вечера, сколачивать компании, накручивать волосы на бигуди и прикалывать к одежде значки с эмблемой своего класса. «Особым словарем схожести» Дебора наелась досыта.

— Мне девятнадцать лет… — сообщила она конгломерату зданий. — Поздно уже.

Она задрожала под ирским ветром, преодолевшим все мили подлинного и мнимого разъединения.

— Я уже не смогу вернуть себе веселые школьные деньки, — сказала она заведующему амбулаторным отделением, — секцию волейбола, танцульки.

— Но без аттестата зрелости тебя…

— «Non omnia possumus omnes…»[15] — ответила Дебора, напомнив ему, что это Вергилий, но в глубине души знала, что доктор прав.

— Составь-ка список того, что тебе доступно, — посоветовал он.

Дебора понимала, что это надуманное поручение, «чтобы хоть чем-то ее занять», не более чем жонглирование дорожными знаками «тупик». Завотделением не хотел оставаться у нее на крючке и вникать в меркантильные вопросы о хлебе насущном. Дебора могла ему только посочувствовать и решила проявить исполнительность. А вдруг да откроется в написанном слове какая-нибудь возможность, способность или нечто другое, но тоже полезное. Опять перед ней возникло все то же маленькое «быть может» — робкая искорка, без которой не разгорится огонь.

Вернувшись к себе в съемную каморку, она села за стол, взяла лист бумаги и расчертила посредине сверху вниз. Одну графу озаглавила «УМЕНИЯ», вторую — «ВОЗМОЖНАЯ РАБОТА».

Потом она переписала это начисто, опустив пункты четвертый, пятый, седьмой и девятый. Особенно жалко было вычеркивать «наемную убийцу». Она отдавала себе отчет, что не обладает необходимой координацией и ловкостью; ко всему прочему, наемные убийцы должны быть очень жилистыми и гибкими. Ей настолько не хватало атумаи, что жертвы ее даже падали бы, как она понимала, всегда не в ту сторону: вообразив, как на нее падает труп боксера-тяжеловеса, Дебора осознала, что шансов его скинуть практически не будет.

На другой день она отнесла этот список заведующему отделением, но решила не стоять над душой, пока тот будет читать. Даже Антеррабей смутился, видя, как скромны задатки его царицы и жертвы, а Синклит злорадствовал и торжествовал свою правоту. Дебору пугала скудость выбора, предоставленного ей миром. Возможные виды на будущее тянулись перед нею совсем как этот коридор, по которому она сейчас уходила из административного корпуса: длинный тоннель с аккуратными табличками через каждые три метра — и все двери заперты.

— Ой, мисс Блау, — раздался голос у нее за спиной: оказалось, это одна из работниц отдела социальной поддержки. («Ну что еще? — подумала Дебора. — Комнату мне сняли, подыскивать жилье больше не требуется, разве что хозяйка расторгла нынешний договор аренды».) — Доктор Остер говорит, вы в школу поступать собрались. — (Ну вот, ее опять переклинило под неодолимым прессом. Опухоль вскипела краснотой, которая разлилась по всему телу и обожгла глаза.) — Как же я сразу не подумала, — продолжала девушка. — В городе есть учебное заведение, которое как раз и обеспечит вам подготовку.

— К чему? — спросила Дебора.

— К экзаменам.

— К каким еще экзаменам?

— Ну как же: на сертификат, равноценный аттестату зрелости. Вот я и говорю: это, наверное, практическая возможность…

Сотрудница отдела социальной поддержки озадаченно уставилась на Дебору. Та хотела сказать, что сквозь пелену красноты ничего толком не может понять и что это известие, от которого лицо ее побледнело, дает возможность увернуться от пресса.

— Значит, мне не придется посещать городскую школу?

— Нет, я же говорю: в городе имеется частная школа с индивидуальным обучением…

— И я смогу выбирать предметы?

— Вы сами там обсудите все возможности…

— Собеседование — по записи?

— Ну, раз вы пока числитесь на…

— А вы можете меня записать по телефону?

— Да, могу.

— И сообщите, что вам ответят?

Девушка пообещала именно так и сделать; осев на пол, Дебора проводила ее взглядом. Болезненная краснота слабела, но паника не отступала. «Прислушайся к своему сердцу», — посоветовал Антеррабей, падая в полете. А сердце стучало как молот.

«Что это? Что это? — допытывалась она у Ира. — Я же только что была настоящей!» Зрение разрывало и искажало все вокруг, а слова вырывались на странном ирском наречии, как будто даже Ир шифровался для соблюдения секретности. «Почему? Почему такое происходит?»

Ее вопрос пробил земное молчание, и она почувствовала рядом с собой людское присутствие — не иначе как из своего кабинета прибежал доктор Остер. Но слух, подобно зрению, искажал действительность, и, наткнувшись на невидимую преграду, она закричала:

— Все чувства слились в одно!

— На буйное? — (Или нечто в этом роде, тоскливо-досадливое, прозвучало из тумана.)

Дебора попыталась ответить, что для вулкана буйное состояние — это закон природы, но утратила способность к общению. Направляемая с боков и сзади расплывчатыми пятнами, она вошла в чрево стального лифта для пациентов, который доставил ее на «четверку» — на исходные позиции.

Когда сознание прояснилось — заново, все заново, — ее, завернутую в простыни так, что не шевельнуться, начал разбирать смех.

«Эй вы, внезапные, падающие календари, теперь до меня дошло. Теперь до меня дошло, эй, ты, Лактамеон, печальный бог. Теперь до меня дошло, почему Карла и Дорис Ривера чертовски выдохлись!» Ей казалось, гортань вот-вот лопнет, захлебнувшись жестким, булькающим смехом.

Через некоторое время пришел Квентин Добжански, чтобы измерить ей пульс.

— Привет… — выговорил он, еще не выбрав между игривостью и мрачностью, — обертывание помогло?

— По крайней мере, зрение восстановилось, — ответила Дебора, глядя на него. — Вы по-прежнему мне друг?

— А как же, конечно! — помявшись, заверил он.

— Тогда не хлопочите лицом, Квентин. Оставьте как есть.

Он расслабил мышцы лица, на котором тут же отразилось разочарование.

— Да я просто… ну, привык думать, что вы уже на свободе, осваиваетесь, вот и все.

Его не покидала тревога оттого, что эта девушка, к которой он был искренне расположен, остается в числе психованных (нет, врачи требовали называть таких душевнобольными) и он может ей навредить, если скажет лишнее. И доктора, и проработанные им учебники рекомендовали отвечать уклончиво, избегать споров, не проявлять сильных эмоций, но держаться бодро и участливо. Однако вопреки этим наставлениям он знал, что способен задеть в ней какие-то струны, и от этого старался, а от старания — один шаг до некоего чувства, и это чувство заставляло его искать в ней человеческое начало. Невзрачная, растрепанная — все так, но ведь над ним тоже смеялись из-за его внешности; случалось ему и оказываться поверженным — как она сейчас. В свое время он попал в аварию и, весь переломанный, лежал рядом с отцом на асфальте. Врачи «скорой» завернули его в одеяло (подобно тому, как эту девушку сейчас завернули в простыни) и доставили в больницу — та поездка прочно врезалась ему в память. Боль пришла не сразу: ей предшествовало нечто похуже — жуткое ощущение раздавленности тела и души. Под шум колес это чувство нашептывало ему снова и снова: «измельчить и растолочь, измельчить и растолочь». Болью, которая нахлынула позже, он, как ни странно, даже гордился. Смерть отца оставила по себе неизбывную, чистую скорбь; переломанные ребра превращали каждый вдох и выдох в пощечину смерти, в признак жизни. Глядя сейчас на Дебору, он слышал все тот же шум колес: «измельчить и растолочь, измельчить и растолочь». Наверняка она испытывала то же самое.

— Пить хочешь?

— Нет, спасибо.

Мучительно смущаясь наедине, ожидая, когда же утихнут его разочарование и ее страх, они смотрели друг на друга, и Дебору внезапно поразило, что ее добрый знакомый Квентин Добжански — мужчина… сексуальный… пылкий, и выглядит он сейчас так, будто не может сдержать крик страсти, летящий в гулкую бездну ее пустоты. Пустоту она прочувствовала только сейчас. И с этим ощущением пустоты пришел голод. Долгий, жестокий голод, запоздавший на годы и доселе не измеренный. Но мера голода — это мера емкости. Фуриайя права: Дебора, хоть больная, хоть в здравом состоянии, сохранила способность чувствовать.

Квентин остановился на пороге, стараясь дать ей хоть какую-то надежду, которой у него было меньше, чем хотелось выказать.

— Всего час остался, — сказал он.

— Ничего, все нормально. — Сознавая свою непривлекательность, Дебора не хотела оскорблять его взор и воображение, а потому отвернулась и тем самым позволила ему затворить дверь.

А потом насмешки посыпались не от Антеррабея, а от Лактамеона, черного бога с сине-ледяными глазами: «Рыбак добился своего, рыбка трепыхается в неводе, но не умирает и не остается мертвой. Она хлопает плавниками, обивает борта лодчонки, кувыркается, ищет свою стихию, страдает от того, что лишилась жизненных соков. А рыбак удручен. Не хочется ему думать о предсмертных мучениях рыбешки — его добычи, его победы. Точно так же выглядишь и ты в глазах мира, да и в наших глазах. Умри заново, и пусть все останется как было».

«Неужели непонятно! — прокричала она в ответ. — Я сама уже ничего не понимаю!»

На исходе того же дня кто-то из санитаров оставил в пепельнице возле сестринской непогашенный окурок. Дебора его вытащила и тайком пронесла в общую спальню, где ей отвели койку между Энн и Мэри, подопечной доктора Доубен. Она села на пол, затаившись между койками, и обследовала испещренную шрамами руку. Ткани утратили чувствительность: ожог пропал бы впустую. Дебора принялась искать новое, не омертвевшее место, водя по руке дымящимся окурком. Наконец она нашла, где тепло, жарко, горячо. Волоски на коже опалились, появилось красное пятно — и Дебора в изумлении отдернула руку.

— Это рефлекторное движение! — сама себе не веря, объяснила она металлическому поручню.

Сделала новую попытку, затем еще одну: каждый раз обжигающая боль пересиливала, и Дебора все так же отдергивала руку, не успев прожечь себе кожу. Спрятав окурок за ножку кровати, она вслух сказала по-ирски:

«Всем богам, всем Избранным и всем мирам: больше ни огня, ни ожогов; сдается мне… — тут она расплакалась, потому что перепугалась и сама этому обрадовалась, — я привязалась к этому миру…»

Когда настало время отправляться на беседу, Дебора помчалась со всех ног, чем привела в ужас сопровождающую, и даже не стала дожидаться начала сеанса.

— Слушайте! Вам известно, что получается, когда себя прижигаешь? Ты обжигаешься, вот что! Получается болячка под названием «ожог», вот что!

— Ты опять играла с огнем? — спросила Фуриайя, стерев с лица улыбку, которой встретила Дебору.

— Попыталась, да ничего не вышло.

— Неужели?

— Так ведь больно!

— Ой, как же я рада! — Они заулыбались друг другу.

Только теперь Фуриайя заметила у Деборы за спиной сопровождающую, спросила, чем вызвана такая необходимость, и получила ответ. Когда сестра вышла, чтобы подождать на улице, Фуриайя посмотрела на Дебору знакомым испытующим взглядом, который та предвидела с содроганием.

— Мне всегда бывало предупреждение… объяснение, почему это должно произойти…

— Возможно, «это» знало, что тебе требуется помощь. Помощь была совсем близко, только позови, но ты не решалась, боясь получить отказ.

— Но все случилось так внезапно и резко! Разве может быть, что у меня улучшение, а все происходит так стремительно и полно?

— Это защитные механизмы твоей болезни: на этом последнем рубеже они стремятся помешать твоему выздоровлению и единению с миром, отчаянно пытаются спасти хотя бы обломки.

Дебора поведала, как ей предложили вернуться к учебе, чтобы получить аттестат, как поначалу она перепугалась от мысли, что придется три года прозябать в необъятном безмолвии города, и как поняла, откуда что взялось: нарастающее ощущение себя жертвой. Не упустила она и тот эпизод, когда работница отдела социальной поддержки передала ей новое предложение, от которого у Деборы гора с плеч свалилась и возникло желание прощать и надеяться, и как ее без предупреждения «переклинило» до такой степени, что она не устояла на ногах. Когда она описывала близость Жерла, ей стало ясно: в нем произошла перемена.

— Чудно́ как-то.

— Что именно «чудно»?

— Понимаете, Ир всегда был царством логического и понятного, тогда как Данностью правил хаос, и спастись от него помогали особые формулы. Они постепенно усложнялись, но при этом всегда оставались… предсказуемыми.

— Ну-ну?

— Так вот: когда я начала свыкаться с Данностью, ощущение было такое, словно Ир мне говорит: «Выходить нужно другой дорогой, плоха она или хороша». Когда в мире не было ни логики, ни закономерности, Ир оставался оплотом правильных форм и логичных объяснений. А когда мир начал видеться мне разумным, Ир вообще перестал что бы то ни было объяснять.

— Так, — мягко произнесла Фуриайя, как всегда говорила, собираясь упрекнуть, но не обидеть. — Долго еще ждать, чтобы ты перестала садиться между двух стульев?

— Я еще не готова! — выкрикнула Дебора.

— Ладно, — миролюбиво ответила Фуриайя, — но ты никогда не сумеешь постичь мир полностью, со всеми его преимуществами, если не откажешься от своего двойного гражданства.

На Дебору налетел панический вихрь — от этого даже задребезжало сердце. Она беззвучно вызвала Антеррабея, и тот явился, быстрокрылый и покровительственный. «Страдай, жертва» (знакомое ирское приветствие).

«Правда ли, что в последнее время ты приносишь мне красоту лишь в тех случаях, когда нечто тебе угрожает?» — спросила Дебора, ожидая сардонической полуулыбки. Улыбаться он не стал, а, наоборот, содрогнулся.

«Пожалей меня».

От неожиданности она вздрогнула.

«От чего ты страдаешь?»

«От ожогов».

«Но ты же не горишь в огне».

«Когда ты была возвышенной и не укладывалась в рамки человеческой жизни, таков же был и я. Но коль скоро пламя для тебя невыносимо, оно точно так же невыносимо и для меня».

Он сделал резкий вдох, и она увидела, как верхняя часть его лица будто озарилась огнем, заблестела от пота и слез.

«Эй!» — окликнула она, чтобы он снова обратил на нее взор.

«Пойми… ты делишь со мной свои мучения. У нас с тобой одинаковый голос, одинаковый взгляд. Можешь ли ты понадеяться или вообразить, что найдешь такое же понимание хоть у кого-нибудь из землян?» — И одним движением изобразил сумятицу и отречение, которые на ирском языке жестов означали земной мир.

— Ты сейчас где? — спрашивала Фуриайя. — Возьми меня с собой.

— Я была у Антеррабея. Он прав. В Данности возможна и закономерность, и логика, невзирая на то что она порой бывает изломана и опасна. К тому же она бросает мне вызов и принуждает изучать неведомое — например, математику, которой боги не могут меня обучить, но где еще… — тут у нее навернулись слезы, — где еще я найду такое единение?

— У кого это глаза на мокром месте? — спросила Фуриайя с прежней мягкостью.

В ее взгляде Дебора прочла начальные слова их общей формулы и невольно улыбнулась.

— Из десяти частей четыре — это жалость к себе, три — «твердая кожура», по выражению Ира, и одна — отчаяние.

— В общей сложности получается только восемь. — (Формула есть формула.)

— А две — всякая всячина.

Они вновь заулыбались.

— Вот видишь, — сказала Фуриайя, — между нами с тобой возможна такая же ясность, как и с твоими богами. Я никогда не опускаюсь до притворства, но ты подчас забываешь, что в этом мире я всегда была и остаюсь твоей посланницей и одновременно твоей противницей. — И она шмыгнула носом, словно показывая, что ничем не отличается от обитателей ее мира. — А что ты называешь «твердой кожурой»?

— Ну, при поступлении в клинику я не чувствовала себя несчастной. Полное равнодушие давало мне определенный покой. Но со временем вы подтолкнули меня к неравнодушию, и когда на этом пути я достигла каких-то успехов, Ир меня покарал, и от этого я впала в отчаяние. Когда я молила, чтобы надо мной сжалились, Антеррабей отвечал: «Ты выгрызла надежду от красной мякоти до кожуры». Вот целью моей жизни и стало наблюдать за этой треклятой кожурой: как она скукожится, затвердеет и в конце концов будет выброшена. Антеррабей потом не раз использовал эту аллюзию, и когда я поняла, что живу, действительно живу, причем состою из той же субстанции, что и все земляне, я ему сказала, что готова грызть эту твердую корку, пока у меня не будет другой пищи. И теперь, когда я вернулась на «четверку» и всех разочаровала, Антеррабей сказал: «От этой твердой кожуры у тебя трескаются зубы. Может, пора ее выплюнуть?»

— И как ты на это смотришь?

— Пока я не могу остановиться, хотя съедобного в ней мало, — ответила Дебора. — Поскольку мне свойственны рефлексы и инстинкты землян, жевать ее вошло у меня в привычку… — И она смущенно улыбнулась, потому что сделала немаловажное признание, на котором ее в будущем могли повесить.

«Эх, если бы я могла ей рассказать…» — подумала Фуриайя. Но как втолковать тому, кто родился и вырос в пустыне, как богаты и плодородны могут быть другие земли, скрытые от его глаз? Вместо этого она спросила:

— Как тебе живется на четвертом отделении?

— Естественно, больные на меня злятся, персонал не скрывает разочарования. Сегодня пойду на прием к доктору Халле.

— Вот как? Что-нибудь серьезное?

— Да нет… Просто нужно через него передать в службу социальной поддержки, что я согласна и, если в том учебном заведении по-прежнему готовы меня принять, за мной дело не станет.

* * * ЗАЯВКА

Дата: 3 сент.

Пациент: Блау Дебора

Дата: 5 сент. Время: 08:30

Отделение: 4-е

Зав. отделением: д-р Халле Г. Л.

ОПИСЬ

Платье для выхода в город — 1 шт.

Колготки — 1 пара

Туфли — 1 пара

Бигуди с зажимом — 27 шт.

Пальто — 1 шт.

Губная помада — 1 шт.

Средства на оплату проезда в пригородном автобусе маршрута № 4 (для социального работника и заявителя) в сумме $ 0,80.

Жетоны для проезда в городском автобусе (для социального работника и заявителя) — 4 шт.

Вышеперечисленное имущество получить по месту временного проживания амбулаторного пациента.

Подпись: Г. Л. Халле

Каким-то чудом тягу ее увидели земляне. Деборе открылось, что ее случай отнюдь не исключителен и предусматривается определенными законодательными нормами. Если доказать попечительскому совету, что она овладела школьной программой, ей, возможно, выдадут свидетельство о среднем образовании, эквивалент аттестата зрелости, и не заставят три года таскаться в огромную каменную школу. Если она сможет ездить два часа в день от клиники до вспомогательной школы, где предусматривались индивидуальные занятия, то не исключено, что найдется не такой уж длинный и не слишком опасный мост между «никогда» и «быть может». Который окажется и короче, и надежнее прочих. За дело она взялась с головокружением и с большими сомнениями, обрела равновесие, взяла учебники и ушла в них с головой. Закопавшись в текст, она, подобно касатке, опускалась на дно, всплывала, чтобы глотнуть воздуха, и опять погружалась на глубину. Несмотря на опасно гипнотическое воздействие ежедневных двухчасовых поездок, гордость от упорной борьбы придавала ей сил. Боролась она за то, чтобы соответствовать и требованиям учебы, и требованиям перемещения. Со временем учителя смогли пробить крошечную брешь в стене ее отчуждения. В течение месяца, пока она ездила в школу из второго отделения, персонал будил ее затемно. Каждое утро перед выходом ей разрешалось (по медицинским показаниям) выпить одну чашку кофе, а через неделю, убедившись в ее дисциплинированности, ночная медсестра стала под свою ответственность давать ей также ломтик подсушенного хлеба и стакан сока. Эти небольшие поблажки выдавали уважение, чем Дебора тоже гордилась. За редкими исключениями персонал клиники ограничивался простым соблюдением правил внутреннего распорядка, не более, но в последнее время, видя ее по утрам у порога со стопкой учебников — символом ответственности и здравого состояния, санитар, хранитель главного ключа от «психушки», отпирал дверь со словами: «Ну, счастливо» или даже «Удачного тебе дня».

С такими поблажками Дебора сама стала предметом гордости и приобрела особый вес. Перебравшись обратно в съемное жилье, она появлялась на отделении только в часы ужина и терапевтических сеансов, и тень, отбрасываемая ею в переходных мостиках, удлинялась не только от приближения заката. Дебора начала понимать, почему Дорис Ривера, которая была в достаточно хорошей форме, чтобы работать и жить, позвякивая собственными ключами в кармане, настолько избирательна в общении с изголодавшимися и запуганными слушательницами из второго отделения. Та тоже видела, как тень ее удлиняется на отвоеванные с таким трудом миллиметры, и хотя на фоне плоских стен мира она смотрелась карлицей, не избалованные надеждами больные, из среды которых вышла и она сама, считали, что образ ее превышает натуральную величину. Насколько же он пошатнулся и усох с ее возвращением.

Как-то раз, после изнурительной беседы с Фуриайей, Дебора заметила в холле горстку людей и, подойдя ближе, увидела, что они медленно извиваются, как глубоководные твари. В центре этой горстки, почти скрытая остальными, находилась мисс Корал. Поскольку Дебора, примкнув к земному миру, не изменила своим привязанностям, она подавила смешок. Койкометательница, королева удара, броска и точки опоры была в своем репертуаре! Как ей удалось вырваться из отделения, Дебора могла только гадать. Находясь в эпицентре схватки, мисс Корал одна противостояла пятерке санитаров, да еще сталкивала их друг с другом. Ее тирады, напоминавшие глухой рокот вроде паровозного, перемежались протяжным шипением и бранью. На ходу Дебора бросила: «Здрасте, мисс Корал», скорее для санитаров, чем для самой нарушительницы. Отвлекшись от боевых действий, та улыбнулась:

— Здравствуй, Дебора. Неужели на повторный курс?

— Нет-нет, у меня докторский час был.

— Я слышала, ты на зимние каникулы домой ездила.

— Да, точно… В этот раз проще оказалось… почти весело.

Взгляд глаз-молний мисс Корал смягчился, застывшая поза и кишение пятерки мужчин перешли в расслабленное, но полукомичное и вместе с тем трогательное перемирие; у нее появилась возможность пообщаться с Деборой лицом к лицу.

— Как там Карла? Вы с ней видитесь?

— Конечно. Она получила работу, на которую рассчитывала… Слушайте, а это правда, что Добжански женился на сестричке из мужского отделения?

— Женился. На студентке. Брак, между прочим, тайный: она же тут на практике. Никто о нем не знает. — И они заулыбались друг дружке, памятуя о водопроводных трубах и множестве посторонних ушей во всех отделениях.

— Как наши поживают? — спросила Дебора.

— В общем и целом как раньше. Ли Миллер переводят в другую клинику. Сильвия выглядит получше, но все еще не разговаривает. Элен, как ты знаешь, вернулась к нам на «четверку».

— Нет… я не знала. Передавайте ей привет. Запустите в нее чем-нибудь тяжелым и обругайте — пусть сразу поймет, что это от меня.

Дебора вгляделась в лицо мисс Корал. Тяжело было видеть боль, столь явственно проступившую на лице ее скромной и мягкой учительницы, койкометательницы и хранительницы Катулла.

— А ваше как самочувствие? — спросила она, зная, что более конкретные вопросы прозвучат недопустимой бестактностью.

Мисс Корал примирительно покосилась на свою свиту, как на один большой и постыдный конфуз, никак не связанный с ее персоной.

— Да как тебе сказать… То скрутит, то отпустит.

— Может, вам что-нибудь принести?

Она понимала, что мисс Корал впрямую ничего не попросит, но надеялась хоть на какой-нибудь знак. Между ними возникло редкое при таком недуге соприкосновение умов, соприкосновение чувств. Гораций, донесенный криком через двухдюймовую дверь изолятора в темные пустыни личного пространства, был не просто латинским стихом, не просто образчиком красоты.

— Нет-нет… ничего не надо.

Дебора спешила на автобус.

— Мне пора бежать…

— Что ж, пока, Дебора.

— До свидания.

Она пошла дальше. В глазах мисс Корал промелькнула прежняя жесткость; мускулы напряглись. Извивания начались заново; включился мотор. Перемирие окончилось.

В автобусе Дебора вернулась мыслями к мисс Корал и слегка поежилась. Скольких мертвецов можно воскресить? Из всех пациентов «четверки» многие ли выйдут когда-нибудь на свободу? За три года там сменилась уйма лиц, но многие были все те же. Из тех, кто исчез, примерно три четверти перевелись в другие больницы. Некоторые восстановились до такой степени, что смогли вести некую амбулаторную полужизнь. А многие ли вписались по-настоящему, стали живыми, свободными? По пальцам пересчитать! У нее по спине пробежали мурашки. Нужно будет заставить себя вечером засесть за учебники.

Месяц за месяцем тетради заполнялись конспектами по всем школьным предметам. Если здравомыслие измерялось в футах и часах, то весомость учебы — в фунтах учебников, которые приходилось таскать в школу и обратно. Тяжесть учебников наполняла Дебору своеобразной гордостью: как будто она рассчитывала в один прекрасный день обрести такой же вес в мире, какой имели эти учебники у нее в руках. Вспомогательная школа была в первую очередь рассчитана на детей с проблемами чтения и дефектами речи, но Деборе там нравилось, если не считать того, что приходилось втискиваться за крошечные дощатые столики. Ей нравилось, что не нужно стесняться учителей, что можно заниматься в одиночку, сколько потребуется, не козыряя ранним развитием, и не гнаться за местом на университетской скамье. Со временем учителя оценили ее настойчивость. Упорная и целеустремленная, говорили они, и Дебора была чрезвычайно довольна. Мир причинял ей боль только ближе к вечеру, когда она возвращалась к себе в каморку. Старшеклассницы и первокурсницы, юные, в шуршащих нарядах, позвякивая браслетами и хихикая, набивались в автобусы, а она опять вглядывалась в тот мир, где обитали тщеславные, помешанные на своей внешности, готовые к прыжку хищницы; в тот мир, где она потерпела поражение; в тот мир, который сверкал таинственным блеском и, по ее сведениям, на поверку был далеко не так хорош, как с виду. Дебора окинула взглядом свою школьную форму — юбку с джемпером. Со стороны мало чем отличаясь от прочих девушек, она была чужой — пародией на юную школьницу.

«А разве я меньше забочусь о своей внешности, чем земляне? — доносился из Ира голос загадочного, укутанного вуалью Идата в женском обличье. — Во мне есть и приятность, и блеск. Если ты бросишь и меня, и Лактамеона, который тебя любит, и своего друга Антеррабея, с кем будешь ты смеяться и отдыхать душой, где еще увидишь такой свет?»

И тут, как ни странно, в Ире появились образы ее школьных учителей, чтобы переговорить с Идатом.

«Вы намерены примкнуть к Синклиту? Неужели вы тоже?» — окликнула их Дебора.

«Ни в коем случае! — ответил учитель английского. — Мы против этих плодов твоего воображения!»

«Послушайте, вы, — обратился к Идату математик. — Эта девочка старается изо всех сил. Она каждый день является к нам в школьной форме, с заточенными карандашами. У нее хорошая реакция, покладистый характер, она примерно ведет себя на уроках. В математике не блещет, но берет прилежанием и набирается знаний — это правда, чистая правда!»

«Далеко не звездный дождь, — сухо откликнулся Идат. — Далеко не серебристая танагра». (Это была ирская метафора лести — с намеком на мишурный блеск.)

Внезапно Избранные, один за другим, начали появляться в Междуземье. Один принес с собой рожок, другой — скрипку, третий — барабан, четвертый — бубен.

«Мы будем играть на балу», — сообщили они Деборе.

«На каком балу?»

«На главном балу сезона».

«Кто туда приглашен?»

«В частности, ты».

«И где он состоится?»

«В „Пяти континентах“».

«Больна ты или здорова, — сказал учитель английского, — больна или здорова — ты будешь танцевать, поняла?» Учителя вместе с Избранными стали фиксировать на листке бумаги ирские слова со значением расставания. На ирском и на английском они переписывали старое-престарое изречение: «Ты не из их числа».

«Вот где она теперь, — сказал математик, — вся твоя прошлая реальность».

Они разорвали бумагу на клочки, чтобы пустить по ветру.

В тот вечер на репетиции церковного хора Дебора пригласила на стаканчик содовой одну из хористок, с которой делила книгу псалмов. Девушка побледнела и начала так сильно заикаться, что Дебора побоялась обвинений в какой-нибудь непристойности. Под гимн «Вперед, Христово воинство» у нее перед мысленным взором промелькнуло устрашающее видение из прошлого: как Христово воинство надвигается на маленькую девочку. Скользнув обратно в невидимость, она допела про Сострадание.

— Назад в отрочество? — спросила Фуриайя. — Пора бы повзрослеть. Неужели ты по-прежнему считаешь себя ядовитой?

— Нет, просто мне трудно единым махом избавиться от груза прошлого. Когда-то я осторожничала из-за своего нганона и завидовала чистоте других. Трудно изменить свой образ мыслей в отношении всего сразу.

— Но у тебя есть подруги… — У Фуриайи это прозвучало скорее как вопрос.

— В этом городе меня никто в упор не видит, хотя я вместе с другими пою в хоре и занимаюсь в кружке. Меня и впредь не будут замечать.

— Ты уверена, что причина — не в твоем отношении?

— Уж поверьте, — негромко сказала Дебора. — Все так и есть. Бывают какие-то проблески, но очень робкие, если не считать одной-двух подруг из клиники.

— А тот маленький проблеск?

— Ну, моя квартирная хозяйка сидит с ребенком своей дочери. Внучке всего два месяца, и как-то раз хозяйке понадобилось отлучиться. Приходит она ко мне в комнату и говорит: «Дебора, не посидишь ли ты с малышкой до моего возвращения?» Потом ушла — вот и все. А я сидела у колыбельки полтора часа и молилась, чтобы девочка изображала саму себя — вдох-выдох — и не умерла в мое дежурство.

— С какой стати ей умирать?

— Если бы я и в самом деле была одной лишь Видимостью, только живой на одну восьмую дюйма вглубь, живой, возможно, на глубину ожога, не более…

— Скажи мне, ты любишь своих родителей?

— Конечно люблю.

— А сестру, которую не отправила на тот свет?

— Ее тоже люблю и всегда любила.

— А свою подругу Карлу?

— И ее люблю. — У Деборы потекли слезы. — Я и вас люблю, но не забыла вашу власть, старая вы чистильщица мозгов!

— И как тебе живется без слежавшегося, зловонного мусора?

Дебора почувствовала, как зароптал Антеррабей. Неужели его, Лактамеона, Идата и все бесчисленные красоты Ира нужно выбросить на свалку, вкупе с Жерлом, с Возмездием, с Избранными, Цензором и всеми язвами былой реальности?

— Значит, от прошлого надо избавиться полностью? Сгрести в одну кучу — и на свалку?

— Сейчас не время для честного торга — разве ты сама этого не видишь? — ответила Фуриайя. — Первое, что нужно сделать, — это принять земной мир, принять его на веру, безоглядно… хотя бы полагаясь на мое слово. А уж потом, когда сама выстроишь такую преданность, можно будет поразмыслить, честная это сделка или нет.

— А как насчет того, что блестит? Мне нельзя больше вспоминать ни Лактамеона, такого черного на вороном коне, ни Антеррабея, ни Идата, который теперь сроднился с прекрасным женским обликом? Мне даже вспоминать их запрещено, равно как и слова из ирского языка, которые точнее английских описывают некоторые понятия?

— Мир велик, в нем есть немалый простор для мудрости. Почему ты, кстати, никогда не рисовала Антеррабея и остальных?

— Ну как… Я держала их в тайне… вам же известны запреты на смешение миров.

— Вероятно, пришло время открыть миру то доброе, красивое и мудрое, чем богат Ир. Поделившись, мы укрепляем преданность.

Дебора увидела, что Антеррабей в своей освещаемой искрами тьме стал падать все быстрее, а слезы белоснежного Идата сделались алмазами, осколками огня; Лактамеон, подобно Эдипу, лил кровавые слезы. Вид крови напомнил ей одну историю, и она рассеянно заговорила:

— Когда-то случалось мне заходить к одной госпоже, так у нее на кухне из всех кранов лилась кровь. Бывало, кровь свертывалась прямо на улицах, и в этих сгустках копошились люди-жуки. По крайней мере, теперь я от этого избавлена.

— Ах, Дебора! Здоровье — это не просто отсутствие болезни. Мы с тобой так тяжко трудились не только ради того, чтобы ты стала не-больной!

Не говоря ни слова вслух, доктор Фрид с щемящим чувством снова вспомнила слепую пациентку, до которой она пыталась донести краски света. Сумеет ли Дебора понять, чего стоят реальность и непосредственный опыт?

— Если я нарисую портрет Лактамеона в обличье ястреба или всадника, вы сочтете, что я вернулась в свое помешательство или «поделилась»?

— Сначала надо посмотреть, — ответила Фуриайя.

— Тогда ладно, — сказала Дебора, — возможно, настало время приоткрыть Ир.

Это извещение Дебора положила на один край стола, а на другой — эскизы к портрету Антеррабея. Конверт она распечатала сразу и удивилась, как быстро пролетело время. Тут же заполнив приложенные бланки, она дважды удостоверилась в правильности адреса и побежала на почту, чтобы письмо случайно не затерялось. Когда конверт исчез в прорези почтового ящика, Дебору захлестнула первая волна страха.

Теперь она сидела за столом и пыталась обратить это в шутку, зная, как истово и взволнованно работает часть ее рассудка. Если честно, ею владели не страхи, а надежды. Поздно было делать вид, будто она не сумеет влиться в этот мир.

Две недели, оставшиеся до экзаменов, Дебора обмирала в ожидании, но в назначенный день привела себя в чувство и вошла в душный, обшитый деревом зал. Вместе с ней там оказались и другие желающие единым махом сдать все испытания за курс средней школы: кучка поденных рабочих с мозолистыми рукам потела и пыхтела над билетами, как над гранитными глыбами. Эти люди, даром что не арестанты и не душевнобольные, почему-то выбились из мирского ритма и теперь вместе с ней по необходимости наверстывали упущенное. С нею была мудрость Макферсона: у тебя нет монополии на страдание. Когда время истекло, Дебора вместе с остальными сдала исписанные листы и вышла из помещения, не в силах оценить сделанное.

В школе удалось договориться о продолжении индивидуальных занятий до получения результатов экзамена, — во-первых, чтобы она не маялась от волнений и безделья, а во-вторых, чтобы подстраховаться: в случае неудачи ей полагалась переэкзаменовка. Вскоре должна была решиться ее судьба, а пока впереди ожидали беспечные деньки. Дебора продолжала заниматься, но без фанатизма; наблюдала, как зацветают плодовые деревья перед методистской церковью, разглядывала изменчивое небо; прикипала душой к тополям; ходила в кино на каждый новый фильм, благодаря чему познакомилась с «Тарзаном» примерно как с «Гамлетом» — короче говоря, предавалась редкостному ленивому счастью. По собственному выражению, она вернулась в детство.

В конце месяца представители экзаменационной комиссии штата пробудили Дебору от весенних грез, чтобы в ее присутствии вскрыть конверт. Экзамены она сдала успешно… достаточно успешно, чтобы получить свидетельство о среднем образовании — эквивалент аттестата зрелости, выдаваемого обычными школами, а полученные баллы гарантировали ей зачисление в колледж. Не скрывая своего ликования, она позвонила домой, чтобы сообщить родителям эту весть и дать им повод для гордости, пусть с оговорками и с запозданием.

— Чудесно! Это же чудесно! То ли еще будет, когда я всех родных обзвоню! Это же наша общая гордость! — повторяла ей Эстер.

Джейкоб, в противоположность жене, почти застыл.

— Это наша гордость, — выдавил он. — Отлично, просто отлично. — У него едва не срывался голос.

Пристыженная этой отцовской жалостью, которая примешивалась к гордости, новоиспеченная абитуриентка повесила трубку. По стенам все еще прыгали солнечные зайчики, в воздухе пахло весной — соками и листвой, цветущими кустарниками, влажной, согретой землей. Дебора неспешно вышла на улицу и двинулась по тропинке вокруг старинного католического кладбища, мимо автомобильной свалки, направляясь к зданию школы, чтобы смерить взглядом школьные окна. Она поклялась себе совершить этот обряд в случае успешной сдачи экзаменов. Сейчас она брела туда без ликования, просто желая сдержать данное когда-то слово. На пути у нее был необъятный стадион, где даже в эту пору тренировались четверо мальчишек. Ее вдруг накрыла невыносимая усталость; пришлось сесть на землю и привалиться к ограде.

Почему отцовская гордость смешивалась с жалостью? Чтобы добиться нынешнего успеха, она отдала учебе все силы, все упорство, всю свою волю. Теперь дело было сделано, но, так-то говоря, к этой цели приходят все кому не лень, да еще на два года раньше. А она получила документ о среднем образовании в девятнадцать лет, и родители, как видно, уже раструбили об этом всему Чикаго. «Но я сама этого хотела!» — прошептала она по-ирски, с внезапной беспомощностью отвернувшись к ограде стадиона.

Магия предзакатного часа наделила мальчишек-спортсменов трехметровыми тенями. Футболистов, юных, жилистых, золотили последние лучи солнца. От Деборы потребовались неимоверные усилия воли, чтобы достичь того рубежа, к которому этот смешливый выводок пришел между делом. Ее отделяла от них стена, которая никуда не денется. Сквозь нее Дебора смотрела сейчас на невыразимо прекрасный мир, зная, что ей придется сжигать все свои силы без остатка, чтобы просто оставаться живой.

В солнечных бликах на площадке появились еще двое. Стройная девушка, сама грация и чистота, и шагавший рядом с ней парень держались за руки. На хрупкие девичьи плечи был наброшен мужской пиджак. Двигаясь по кромке поля, они прошли мимо Деборы. Время от времени эта парочка останавливалась, не то играя в какую-то игру, не то болтая о чем-то забавном. Склоняя голову, парень то зарывался лицом в волосы своей подруги, то утыкался носом ей в щеку.

Дебора заговорила сама с собой вслух, как водится у душевнобольных.

— Этого мне не видать, — сказала она. — Хоть дерись, хоть учись, хоть трудись, такой парень никогда не будет шагать рядом со мной и согревать теплом своих рук.

«Карла давным-давно тебя предупреждала, — из-за ограды обратился к ней Лактамеон. — Выучишься, начнешь работать — а все равно: „здрасте“ — „до свидания“».

«Квентин будет поить тебя водой, — добавил Антеррабей, — через зонд. Но никогда не погладит по щеке. И никто… ни один…»

Сгустились сумерки. Медленно поднявшись, Дебора побрела обратно в город. На территории автокладбища репетировал церковный хор, словно бросая ей вызов. «Здрасте» — «До свидания». Никто ни разу не назвал ее по имени.

«Я растратила свои надежды, когда занималась рукоделием и пела в хоре бок о бок с вами, а сейчас я тут, рядом — и вы меня не признали». Теперь они двигались вдоль погоста — Антеррабей в темноте метал языки пламени, Лактамеон по-собачьи завывал, Синклит вновь поднимал голос:

«Работай, ленивая, борись, нерадивая… и никогда… никогда… никогда…»

«Я всего добиваюсь через кровь! — прокричала она им в ответ. — Даже когда мне было плохо, я брала себя в руки, не опаздывала и день за днем настраивала свой рассудок. У меня тоже есть гордость…»

Но слова ее накрыло гигантским валом хохота. Вглядываясь в Ир, чтобы увидеть огненный полет, она звала Антеррабея, но слышала только смех, беспощадный, глухой, донельзя презрительный. Бог пронесся мимо, захлебываясь от веселья, и тут к нему присоединилась другая фигура, которую Дебора видела в одной далекой книге с гравюрами, среди забытых фолиантов дедовой библиотеки; теперь такие издания вышли из моды, а прежде имелись в каждой интеллигентной семье. Это был «Потерянный рай» Мильтона: там перед нею впервые предстало яркое видение вечно падающего бога, и был это не кто иной, как мильтоновский Сатана. Приходя к деду в гости, она тысячу раз видела эти иллюстрации. Девятилетняя, она слышала раскатистый гром в тех строчках, которые читала незаметно для себя, и пока дремавшая в ней художница изучала очертания ангелов и тонкие гравированные штрихи, которые наделяли их пространственным измерением, тайная искательница империи незаметно похитила гордого архангела, чтобы сделать его первым обитателем созданного ею мира. Даже Антеррабей не был ее творением!

В глубинах ее сознания нарастал ропот.

«Ты… — ревел Синклит, — никогда ничего не создашь! Так что валяйся себе на лугу… ничего! Хоть учись, хоть работай… ничего!»

Эти крики гнали ее по шоссе и по городским улицам; глядя перед собой невидящими глазами, она слушала Ир. Мимо церкви, где она пела по средам и субботам, плыл передразниваемый богами срывающийся голос ее отца. Над знакомыми улицами Синклит улюлюканьем провожал улыбку Квентина и движения позолоченных солнцем мальчишек-футболистов. В начале же создания Бог мужчину и женщину сотворил их[16]. До клиники уже было рукой подать: она видела фары двух автомобилей, свернувших на территорию. Дебора шагала в силу привычки, как робот. Жерло замерло в ожидании. Уже скоро. Ей стало страшно. Зрение вот-вот откажет. Голос… ни звука. По ступеням, ко входу. Теперь отворить. Ну пожалуйста, кто-нибудь!

Изнутри:

— Здравствуйте, мисс Блау.

А потом:

— Как вы себя чувствуете, мисс Блау?

Оставалось только одно: дать знак. Поверх воплей кого-то из богов она все же различала другой звук — тройной сигнал зуммера: тревога. Жерло.

Она снова вернулась к неизбывным истокам; от ужаса у нее замирало сердце. Поскольку она все еще оставалась в живых, поскольку сносила дерзкое биение мышцы у себя в груди, Дебора принялась рвать на себе путы в надежде лишиться последних сил и умереть. Наступило изнеможение, но смерть упиралась и противилась. Через некоторое время опять появился Добжански. На сей раз он приложил все старания к тому, чтобы лицо его выражало только больничное равнодушие и ничего более. Специальная литература одержала верх.

— Вы хорошо себя чувствуете?

Ее охватила сильнейшая усталость.

— Вроде бы да.

— Нам пришлось позвонить вашей квартирной хозяйке — предупредить, что вы находитесь в клинике и сегодня ночевать не придете. Памятуя, что вам завтра на уроки, она принесла сюда учебники и смену одежды. Беспокоилась о вас.

— Добрая душа, — искренне сказала Дебора, но предпочла бы не обременять себя грузом чужих достоинств, которые почему-то оборачивались против нее.

Она поздравила Квентина с «тайным» бракосочетанием и отметила, как тот пытается скрыть изумление.

Когда Квентин с миниатюрной Клири объявили, что Дебора может идти, она запахнула убогий больничный халат и медленно двинулась к выходу. На обращенных к ней лицах читалась, как всегда, либо пустота, либо враждебность; первый шок от возвращения всегда бывал жестоким. Вечерело; остаток вчерашнего дня и сегодняшнее утро были потрачены впустую. Больным только что начали раздавать подносы. Забившись в угол, Мэри, пациентка доктора Доубен, бормотала над своей порцией какие-то заклинания. Мисс Корал, скорее всего, опять угодила в изолятор; Элен не показывалась, пряча от посторонних глаз обиду, зависть и… дружбу. У Деборы сжалось сердце; опустившись на пол, она принялась разглядывать еду.

Тепловатое месиво на тарелке вызвало у нее только вздох. Ни с того ни с сего Мэри, пациентка доктора Доубен, вскочила и с размаху, мощно, прицельно запустила чашку кофе вместе с блюдцем Деборе в голову. Дебора обернулась, но Мэри и в ус не дула, будто ничего не произошло. Подскочил санитар и, не разобравшись, отчитал обеих, притом что находился рядом, но не уследил и явно чувствовал за собой вину. Дебора ощупала мокрую голову и вспомнила, как средневековую историю, похожий жест, свой собственный, давний — когда Элен швырнула в нее подносом.

Она еще раз обвела взглядом окружающие лица. В ее присутствии все начинали бороться против «быть может». Тут до нее дошло, что она превратилась в новую Дорис Риверу — живой символ надежды, провала и общего ужаса от собственной и ее жизнестойкости, сносящей удар за ударом, но по секретному звонку вновь и вновь требующей большего. Дебора знала, почему никогда не сможет объяснить этим людям, которым так не хватало этого понимания, природу их неудач и почему не сумеет оправдаться за свою непроницаемую внешность и способность начинать сначала… вновь и вновь. В чем-то реальность была столь же личной зоной, как Ир. Как было объяснить смысловое измерение этим людям, чье выживание зависело от его сокращения или устранения? Чашка с блюдцем, отскочившая от ее головы, неприкрытый страх и гнев Мэри разъяснили Деборе, почему эти душевные страдания обострились после того, как она повесила телефонную трубку, сообщив родным триумфальную весть. Наконец-то Ир поставил ее перед выбором. Выбор приобрел четкие очертания, когда мир принял ее в свои пределы как личность с настоящим и, возможно, даже с будущим, как материалистку-ньютонианку, сведущую в вопросах причины и следствия. Приближение выбора оказалось мучительным и яростным, еще не отделимым от боязни Жерла, а все потому, что у нее не было еще опыта в разграничении проблем и симптомов, отчего душевный недуг, служивший также единственным источником защитных сил, определил ее в надежное место, где можно без опаски делать выбор. Настало время определяться по-настоящему.

Когда убрали подносы, Дебора попросила, чтобы ей выдали учебники. Санитар передал ей книжки из рук в руки с подобием некоего уважения к тому, что символизируют учебники. Она открыла лежавший сверху.

«Равносторонним называется такой треугольник, в котором угол, противолежащий стороне АС, равен углу, противолежащему стороне АВ, а также углу, противолежащему стороне ВС».

— Шлюха чертова! Отпусти! — прогремело из общей спальни.

«Ты не из их числа», — шепнул Антеррабей.

«Я — из их числа. Фуриайя говорит, что ты станешь выкупом, только я еще не знаю, как его заплатить, — сказала ему Дебора. — Сейчас мне предстоит в этом разобраться. А потом, быть может…»

— Луч, который делит пополам угол в восемьдесят градусов, образует два угла, сумма которых равна восьмидесяти градусам.

Мэри:

— Я вот думаю: заразно ли сумасшествие? Может, клиника начнет распродавать нас на антитела.

«Не сохранишь ли ты нас как щит от своей твердой кожуры, Легкокрылая?»

«Ничего не выйдет. Я собираюсь примкнуть к земному миру».

«Но земным миром правят беззаконие и дикость…»

«Пускай».

«Вспомни собственное детство… вспомни Гитлера и ядерную бомбу».

«Не имеет значения».

«Вспомни глухие, как стена, лица, и „справки о психическом статусе“… и зависть к тем, которые держатся за руки».

«И тем не менее».

«Мы будем дожидаться, чтобы ты нас позвала…»

«Я не позову. Я вольюсь в этот мир. По полной программе».

«Что ж, прощай, Легкокрылая».

«Прощай, Антеррабей. Прощай, Ир».

«НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС ВО МНОГОМ СПОСОБСТВОВАЛ ЭКСПАНСИИ ЗАПАДА».

Констанция:

— Я же страдаю, неужели вам не понятно, грязные свиньи!

«ИЗОБРЕТЕНИЕ ТРИНИТРОТОЛУОЛА ПОЗВОЛИЛО СОЕДИНИТЬ ПРОТИВОПОЛОЖНЫЕ ПОБЕРЕЖЬЯ СЕТЬЮ ЖЕЛЕЗНЫХ ДОРОГ».

— Я — тайная первая жена Эдуарда Восьмого, отрекшегося короля Англии!

— У Дженны опять припадок. Зовите Эллиса, будем готовить обертывание.

«КАК ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЕ СООБЩЕНИЕ, ТАК И ТЕЛЕГРАФ ОБЕСПЕЧИВАЛИ СВЯЗЬ, НЕОБХОДИМУЮ В СОВРЕМЕННОМ ИНДУСТРИАЛЬНОМ ОБЩЕСТВЕ».

— По полной программе, — сказала Дебора.

Я выписалась из клиники в 1951 году с твердым намерением оставить далеко позади шизофрению и все, что было с ней связано. Конечно, в мои планы не входило вспоминать и невольно переживать это вновь. За исключением необходимых повторных госпитализаций, последняя из которых, в 1953-м, длилась три недели, я умело использовала те ресурсы организма, которыми пользуются здоровые люди, чтобы поддерживать доброе расположение духа и открытость, не прибегая к защитным механизмам психического заболевания.

Поскольку в то время диагноз «шизофрения» считался позорным клеймом, а мне нужно было как-то приспосабливаться к жизни, прошлое я закрыла. Выдумывала, где находилась с 15 до 19 лет, не распространялась и о предшествующих годах, когда все мои силы уходили на сокрытие отсутствовавших у меня возможностей. Я начала сочинять стихи и рассказы, но не помышляла о возвращении на каменистую почву детства и юности.

Имея на руках свидетельство о среднем образовании, я поступила на курсы и выучилась на машинистку. Хотела продолжить обучение и получить место в какой-нибудь конторе, но провалила экзамен по стенографии. Моя преподавательница видела причину в том, что у меня сильно хромала координация между зрением и мелкой моторикой — настолько сильно, что это уже граничило с дебильностью. Мне объяснили, что курсы уронят свою репутацию, если зачислят меня в группу, но не смогут обучить. Теперь-то я понимаю, что определенные виды неуклюжести действительно являются следствием психического заболевания. Слово «дебильность» — не плод моих фантазий: в тот период многие выражались так же, как эта наставница.

У меня было заветное желание учиться в колледже. Я пришла в Университет имени Джорджа Вашингтона — муниципальное учебное заведение, ближайшее к дому. С собой принесла «справки о психическом здоровье», которые требовались для поступления: характеристику от лечащего врача и выписку из клиники. (При поступлении на курсы машинописи я их не предъявила — забыла дома.) В приемной комиссии мне задали вопрос: случались ли у меня вспышки агрессии? Да, случались. Есть ли уверенность, что впредь такого не случится? Нет. Кому еще будут предъявлены мои справки, поинтересовалась я, и станут ли они достоянием гласности? Да что далеко ходить: в приемной комиссии работали студенты. Конфиденциальность личных данных, ответили мне, гарантировать невозможно.

За дверями колледжа я едва не задохнулась от обиды, и тут к остановке подъехал автобус с надписью: «Американский университет». Я спросила у водителя, это реальный университет или просто название места.

— Да, настоящий университет.

Я доехала до конечной остановки. В приемной комиссии от меня не потребовали ни справок, ни вкладыша с оценками. Свидетельство о среднем образовании есть? Будете сдавать вступительные экзамены? На оба вопроса ответила «да». Записалась на две программы, чтобы потом сориентироваться по ходу дела.

Аллюзия на трактат шотландского философа Томаса Гоббса (иначе — Хоббса) «Левиафан» (1651).

Параклет (др. — греч.) — в Евангелии от Иоанна, в прощальной беседе Иисуса Христа с учениками название Святого Духа. В переносном смысле — утешитель, заступник.

(Квинт Гораций Флакк. Оды. Ода 1: 22, пер. А. П. Семенова-Тян-Шанского.)

Пьер Абеляр (фр. Pierre Abélard, лат. Petrus Abaelardus; 1079–1142) — средневековый французский философ-схоласт, теолог, поэт и музыкант. Неоднократно осуждался церковью за еретические воззрения. Блаженный Иоанн Дунс Скотт (англ. John Duns Scottus, лат. Ioannes Duns Scottus; 1266–1308) — средневековый шотландский теолог, философ, схоластик и францисканец. Наряду с Фомой Аквинским и Уильямом Оккамом считается наиболее важным философом-теологом Высшего Средневековья. Имел прозвище Doctor Subtilis («Доктор Тонкий») за проникающий, тонкий образ мысли.

«De ramis cadunt folia, / Nam viror totus periit, / Iam calor liquit omnia, / Et abiit; / Nam signa coeli ultima, / Sol petiit…» — стихотворение неизвестного автора, датируемое примерно 1200 годом. «Вниз с деревьев падают листья, / Бледность покрывает деревья, / Лето кончилось. / И солнце уходит / В последний дом на небесах» (лат.).

Морфей вызывает в сознании легкий образ созревшего урожая (лат.).

«Взгляни на дом свой, ангел» (англ. Look Homeward, Angel) — первый роман американского писателя Томаса Вулфа, выпущен в 1929 г.

«Медея» — трагедия Еврипида. Впервые увидела свет в 431 г. до н. э. Входит в тетралогию, включающую в себя трагедии «Филоктет» и «Диктис», а также сатировскую драму «Жнецы».

Тит Лукреций Кар (лат. Titus Lucretius Carus), часто просто Лукреций (ок. 99–55 до н. э.) — римский поэт и философ. Считается одним из ярчайших приверженцев атомистического материализма и последователем учения Эпикура. Основной труд — философская поэма «О природе вещей» (лат. De rerum natura).

Мисс Корал ссылается на Евангелие от Матфея (16: 17–19), где повествуется о том, как Иисус Христос вручает апостолу Петру ключи от врат рая.

Брат поэта Уолта Уитмена, Джесси Уитмен, был пациентом психиатрической лечебницы.

Игнаций Ян Падеревский (1860–1941) — польский пианист, композитор, общественный деятель.

Софи Такер (настоящее имя Соня Калиш; 1887–1966) — американская певица, комедийная актриса, радиоведущая украинско-еврейского происхождения.

Уилл Роджерс (Уильям Пенн Эдер Роджерс; 1879–1935) — американский ковбой, комик, актер и журналист.

«Не все человеку доступно…» (Вергилий. Буколики. VIII, 62–63. Перев. С. Шервинского).

Марк 10: 6.

Имеется в виду песня Джо Саута «(I Never Promised You a) Rose Garden», впервые исполненная в 1967 г. и ставшая суперхитом в исполнении кантри-певицы Линн Андерсон в 1970-м.