Оригинальное название: Wounded

Серия: Вне серии.

Переводчик: ellenaG, aaaralbaeva, naytilys47, DashaUhanova (до 4 главы). Кактус.

Редактор: Ms. Lucifer

Вычитка: Ms. Lucifer

Художественное оформление: Ms.Lucifer

Война в Персидском заливе, Ирак 1991

Война в Персидском заливе, Ирак 1991

Операция «Свобода Ирака»; Де-Мойн, штат Айова, 2003 год

Ирак, 1993 год

Операция «Свобода Ирака», Ирак, 2003

Он уснул. Такой мужественный. Не понимаю, что со мной происходит. С того самого первого момента, когда я его увидела, что-то в нем взбудоражило мою кровь, заставив тело петь. Даже сейчас, когда вместе с солнцем ушел мой последний клиент, мое тело трепещет лишь от одного взгляда на него.

У него сильная квадратная челюсть, волосы чернее самого темного часа ночи, из-за чего его поразительные голубые глаза становятся еще ярче. Конечно, сейчас он спит, поэтому его глаза я видеть не могу, но они прожигают меня, сплю я или бодрствую, работаю или отдыхаю. Кажется, его глаза видят меня, настоящую меня.

Его тело… бледная кожа, гладкая и почти без волос за исключением тонкой дорожки, тянущейся от пупка и скрывающейся за резинкой трусов. Мускулатура чрезвычайно развита, каждая его часть была гладкой, объемной и мощной. Грудь широкая и крепкая, мышцы бугрятся даже в бездействии сна. Живот похож на вспаханное поле, кубики мышц очерчены глубокими бороздками. Руки как плетеные канаты — каждый бицепс больше моей руки — большие, грубые и мощные. Ноги похожи на скрученные стволы старых деревьев — каждая в обхват почти толще моей талии.

Я никогда не видела мужчину, который выглядит как он. Конечно, те мужчины, которых я знаю, просто звенят ремнями, достают свою мужественность и делают со мной свои быстрые грязные дела. Они никогда полностью не раздевались. Никогда не обнажались. Ведь обнажиться — значит, позволить себе быть уязвимым. Не раздеваясь, они демонстрируют свою власть надо мной. Я должна быть раздета, пока они остаются в одежде и платят мне деньги, из-за чего могут меня осквернять.

Этот мужчина, этот американец. Он не обнажен. У него есть нижнее белье, и я его не трогала, поэтому голым я его не видела. Но даже так он кажется более обнаженным, чем любой мужчина, которого я когда-либо видела. Я хочу отвести взгляд, но не могу, и когда я смотрю на него, и что-то странное трепещет внутри меня, пульсирует в сокровенных местечках моего сердца, тела и души. Как голод, только по-другому.

Помню Малика, моего первого клиента. Помню, как он смотрел на меня, помню, как думала, что он казался голодным. Так вот оно что? От этой мысли меня обдало холодом и отвращением. Это чувство в животе и между бедер — просто жажда секса?

Нет. Секс не значит ничего, кроме работы. Денег. Мужчины — свиньи. Я не женщина, я вещь. Предмет, служанка для их нужд. Нужда — секс.

И тем не менее… Я не могу перестать смотреть на него.

Должно быть, ему больно. Он стонет, даже когда спит, пытаясь перевернуться во сне, но его останавливает боль. Я помню, как его рука касалась моей, когда он показывал мне, как рвать повязку. Руку жгло так, будто от молнии, одно невинное прикосновение, и все мое существо в огне. Я не могла предотвратить свою гневную реакцию.

Из-за прикосновений мужчин в моем желудке что-то сжимается, и, работая, я должна скрывать свое отвращение, маскировать его под желание и делать вид, что наслаждаюсь. Чем громче и чем фальшивей я кричу, тем сильнее им это нравится.

Его прикосновение, этого Американца… из-за него желудок не сжался в отвращении, что и стало причиной моего гнева. Я должна ненавидеть его. Он убивал моих людей. Может, это он убил моего брата. Но я его не ненавижу. Не знаю, почему я не оставила его истекать кровью там, где он лежал. Однако я не стала этого делать. Я принесла его в свой дом. В свой дом. Он спит в паре шагов от моей кровати. Он знает, чем я занимаюсь. И ему это не нравится, хотя я не могу сказать, почему. Возможно, я ему противна, хотя сомневаюсь, что это действительно так.

Я видела, как он смотрел на меня. Американец пытается этого не делать, что странно. Я проститутка. Почему он заботится о моем уединении? Но все именно так. Он отводит взгляд, когда я готовлюсь к приходу следующего клиента, когда я меняю и обновляю макияж.

О чем он думает, когда смотрит на меня этими голубыми глазами? Он желает меня так, как остальные мужчины? Они хотят меня страстью плоти. Они думают, что я пригодна только для единственной вещи. Они едва знают мое имя. А это даже не мое настоящее имя.

Может, он видит во мне женщину, личность.

Нет. Конечно, нет. С чего бы ему?

Моргаю, и вот он уже не спит, а смотрит, как я наблюдаю за ним. Заставляю себя встретиться с ним взглядом и не отвести глаза или вздрогнуть. Я хочу спрятаться от него. Не могу избавиться от того чувства, что он смотрит в меня. Что он может видеть мои мысли, мои секретные желания, даже несмотря на языковой барьер между нами.

Он разговаривает со мной, говорит что-то нежное своим низким грубым голосом, словно гром вдалеке. Наблюдаю, как дергается его кадык, как двигаются его губы. Хотела бы я знать, о чем он говорит. Он что-то у меня спрашивает и ждет ответа, будто я его поняла.

Он касается своей груди ладонью и говорит только «Хантер». Затем указывает на меня и пожимает плечами. Он хочет знать мое имя.

В раздумьях смотрю на него. Я не говорила свое настоящее имя никому уже очень долго. Никому после Малика.

Я дотрагиваюсь до груди прямо посередине.

— Рания.

Зачем я сказала ему свое настоящее имя? Будто бы он понял разницу.

— Рания, — мое имя он говорит так медленно, будто пробует.

Когда он говорит мое настоящее имя, я понимаю свой ответ: не хочу, чтобы он знал проститутку — Сабах. Я хочу, чтобы он знал женщину — Ранию.

Но почему?

Я не знаю. Но хочу этого.

Я пробую его имя:

— Хантер.

Когда я произношу его имя, он улыбается. Как бы я хотела вообразить, что его улыбка, даже очень маленькая, как эта, просто легкий изгиб губ, не вызывала дрожь и взмахи каких-то крыльев в моем животе и не сжимало мое скрытое сердце. Его улыбка такая искренняя. Будто он от меня не хочет ничего, кроме как улыбки в ответ.

Но я-то знаю. Я знаю, чего он хочет.

Так почему я улыбаюсь в ответ? Уголки губ поднимаются в настоящей улыбке, не той фальшивой, которой я одаряю клиентов. Эта улыбка проникает в мое сердце и отталкивает тяжелую тьму. Моя улыбка притянута и вдохновлена его собственной. Она кажется такой легкой на лице и в душе.

Реальность напоминает о себе, я встаю на ноги и иду к окну. Почему я ему улыбаюсь? Почему он здесь? Почему я его спасла?

На меня смотрит другая пара голубых глаз, давно умершие, давно изгнанные из памяти. Другой американец, умерший от моей руки. Царство воспоминаний: как дернулись мои руки, как плечо отдало болью, тот оглушительный грохот. Смерть молодого, красивого и совершенно невинного американца. Я смотрела, как он умирает. Смотрела, как он задыхается.

Еще долго мне снились те голубые глаза, смотрящие сквозь меня, сквозь пелену смерти. Просыпалась в одиночестве под своим одеялом, рядом сопела тетя Мейда, с другой громко сопел Хасан, а я все еще видела эти небесно-голубые глаза. Они впивались в меня, впивались в мою душу пустым взглядом призрака.

Я до сих пор иногда просыпаюсь по ночам с видением тех угасающих глаз.

Этот Американец, Хантер, в моем доме только из-за тех медленно угасающих голубых глаз. Может, если я его спасу, эти умирающие голубые глаза перестанут мне сниться. Может, я начну видеть живые глаза, глаза Хантера. Не просто голубые, а горящие, цвета океана с пронзительными вспышками молний. Я видела такое однажды, когда еще маленькой девочкой ездила с родителями в Бейрут к кому-то в гости. Океан пульсировал, двигался, был бесконечным и таким, таким голубым, как поле сапфиров. Я вижу этот оттенок в глазах Хантера, и это меня пугает. Когда он смотрит на меня, мне больно. Его взгляд вклинивается в мои прочные стены и видит тайную мягкость, спрятанную глубоко в моей душе.

Чувствую его взгляд на себе, пока смотрю в окно. Хотела бы я спросить, о чем он думает. И тут я понимаю, что могу сказать все, что захочу. Он не узнает, что сказала.

Оборачиваюсь, смотрю на него через плечо и позволяю словам вылиться, зная, что мои тайны в безопасности.

— Что ты со мной делаешь, Американец? Ты как будто забираешься мне под кожу. Я чувствую тебя в своем сердце, но не знаю тебя. Твои глаза видят меня насквозь. Я так ненавижу это, и в то же время мне нравится. Я не хочу, чтобы ты меня видел. Я грязная. Уродина внутри. Мужчины видят мою красоту, а не обезображенность. А, может, видят и ее, и поэтому меня ненавидят все и всегда за исключением того времени, когда они хотят оплатить секс со мной, хотят оплатить мою красоту. — Я поворачиваюсь, чтобы сесть на тюфяке из одеял рядом с ним, и скрещиваю ноги. — Интересно, что же ты во мне видишь, когда смотришь. Ты хочешь меня? Хочешь ко мне прикоснуться? Хочешь, чтобы и для тебя я была шлюхой?

В конце мой голос приобретает яростную интонацию, я не кричу, но говорю напряженно.

Вижу замешательство на его лице, пока он слушает, что я говорю, но ничего не понимает. Так или иначе, он слышит ярость и чувствует, что она направлена на него. Я не чувствую себя плохо из-за его замешательства, даже если он ничего плохого мне не сделал. Но он сделает. Однажды он захочет, чтобы я стала проституткой и для него. Он знает, кто я, но только такой я могу быть.

Я не Рания, не женщина. Я Сабах, шлюха. Отныне и навеки. Для него и для любого другого мужчины.

Отворачиваюсь и готовлю для нас еду. Пытаюсь сосредоточиться на еде, когда слышу, как он пытается сесть.

Он ненавидит показывать, что ему больно. Я уже знаю это. Ему нужно быть сильным постоянно. Никакой боли. Никакой слабости.

Приношу ему еду, и он ест медленно, аккуратно. Каждое движение стоит ему боли. Хотела бы я иметь хоть какие-то лекарства, чтобы облегчить его боль, но у меня их нет. Слишком много денег, особенно сейчас, когда мне надо кормить двоих.

Он заканчивает есть и благодарит меня, используя единственное слово, которое он знает на арабском. На этот раз, когда я говорю «пожалуйста» — этому слову я научила его вчера — он учит меня английскому. Он говорит «спасибо» на арабском, потом, положив руку на грудь, повторяет на английском. Потом он указывает на меня, говорит «пожалуйста» на арабском и повторяет на английском.

Все утро мы обмениваемся словами. Я показываю ему хлеб и учу его этому слову, а он учит меня такому же на английском. Существительные учить легко, но абстрактные понятия типа «пожалуйста» даются сложнее. Я хочу поговорить с ним. Хочу знать, как его мысли выливаются в слова.

Первый клиент предвидится только после обеда. И я понимаю, что боюсь этого даже больше, чем обычно. Я ненавижу не читаемое выражение глаз Хантера, когда я одеваюсь в до смешного короткую юбку и рубашку с настолько низким вырезом, что почти обнажается грудь. Ненавижу осуждающий взгляд, которым он меня награждает, когда накладываю толстый слой макияжа.

Больше всего я ненавижу боль в его глазах, когда покидаю дом, чтобы подождать своего клиента снаружи мечети.

Этот клиент — постоянный. Он приходит каждую неделю в один и тот же день, в один и тот же час. Я знаю, что он женат. Я вижу кольцо на пальце или его контур, когда он вспоминает, что его надо снять. Он сказал мне, что его зовут Абдул, но он не всегда помнит, что надо на него отзываться, когда я к нему обращаюсь, поэтому я знаю: это не его настоящее имя. Как будто это меня заботит. Женат ли он, есть ли у него дети. Во мне нет места вине, если он желает потратить свои деньги на меня, если ему нужно найти выход своей сексуальной энергии со мной, а не со своей женой.

Если он платит шлюхе за секс, он свинья. Если он не может найти то, что хочет, или то, что ему нужно, у женщины, которая не просит за это денег, он свинья.

Конечно, я ничего об этом не знаю, ведь у меня никогда не было секса с мужчиной, который потом за это не заплатит. Возможно, весь секс каким-то образом оплачивается. Думаю, это так. Сначала мужчина ведет женщину на ужин, приглашает ее выпить, говорит ей, что она прекрасна, платит ее отцу за организацию их свадьбы… вот она, цена за секс. Облачена в традиции и обычаи, но результат все тот же: доминирование мужчины над женщиной — проституция

Я этого не хочу. Не я выбирала такую жизнь. Я делаю то, что должна, чтобы выжить. Либо так, либо голод.

Эти оправдания я повторяю себе снова и снова, пока Абдул приближается ко мне в своей обычной помятой униформе с отполированными медалями, автомат висит свободно, ботинки блестят.

Ненавижу Абдула. У него жестокие глаза. Грубые сильные пальцы, опускающие мою блузку или задирающие юбку. Дыхание воняет чесноком, а от немытого тела несет мужским потом и слабым мускусом. Живот нависает над молнией штанов, когда он раздевается, стоя передо мной на коленях. Рот изогнут в жестокую улыбку, будто он знает какой-то восхищающий его секрет.

Клиенты бывают разные. Есть те, кто передают мне деньги, прежде чем начать. Когда я прячу деньги под одеялом, они отводят глаза. Есть те, кто, одеваясь после всего, ищут деньги в карманах и уходят, не посмотрев мне в глаза. Они из тех, кто немного стыдиться того, что делают со мной.

А еще есть такие, как Абдул. Он не теряет времени даром. Лапает меня под рубашкой, стягивает ее вниз, пока грудь не подпрыгивает на свободе, а затем шарит под юбкой, задирая ее, чтобы увидеть меня. Он секунду смотрит на меня со злой голодной усмешкой на губах, а потом пихает в меня свой толстый короткий член. На то, чтобы закончить, у него, к счастью, уходит всего пара минут. Он поднимается на ноги, поправляет штаны и затягивает ремень. Все это время он не отводит от меня темного плотоядного взгляда. А потом, после мгновения триумфального молчания он лезет в карман и достает пачку денег. Никогда не трудится пересчитать их. Он всегда заранее убеждается в том, что в его кармане лежит правильная сумма денег, и в этом есть единственная цель: чтобы он смог бросить эти грязные деньги на мою обнаженную грудь.

Он делает это постоянно. Делает для того, чтобы показать свою власть надо мной, чтобы унизить меня.

Я играю в свою собственную игру. Он ожидает, что я поползу пересчитывать их, но я этого не делаю. Неподвижно жду, пока он уйдет. Не прикрываюсь. Не смахиваю засаленные купюры в сторону, не складываю или не считаю их. Оставляю их на месте, не в силах выдержать его взгляд: пусть смотрит, пусть чувствует свою силу. Когда он уходит, я собираю деньги, складываю их с остальной частью своего заработка и иду мыться, спрятав все в шкаф.

Сегодня, кинув мне деньги, Абдул ждет.

— Собирай, шлюха, — рычит он.

Я не отвечаю и не двигаюсь, чтобы выполнить приказ.

— Я дал тебе указания, шлюха. Ты должна подчиниться.

— Ты не платишь мне за покорность. Ты платишь мне за то, чтобы я позволила тебе заняться со мной сексом. Ты закончил. Можешь идти.

Его глаза сужаются в ярости. Во мне собирается страх, но я отказываюсь его показывать.

— Я плачу тебе, чтобы ты делала все, что я прикажу. А я приказал собрать деньги. Пересчитай их. Сейчас же.

Я слегка поднимаю подбородок. Сопротивление.

Он рычит как бешеный зверь, бросается на меня, хватается за рубашку и поднимает меня на ноги. Он легко отрывает меня от земли и держит в воздухе. Я отказываюсь показать страх. Отказываюсь дрожать из-за него. Он опускает меня на ноги, убирает руку с рубашки и бьет меня по лицу. Больно, но этим ударом он не наносил ущерб, а только демонстрировал силу. Абдул ухмыляется мне. Злой блеск его глаз вызывает первый взрыв настоящей паники.

Он хватает меня за сосок, щипает и выкручивает его. Я кричу сквозь стиснутые зубы. Он отпускает, удовлетворенно ухмыляясь, потом снова поднимает руку и шлепает меня по груди так сильно, что я падаю на колени, задыхаясь от боли.

— Собери деньги, шлюха. — Он возвышается надо мной, глядя сверху вниз. — Пересчитай.

Я делаю, как он говорит. Ярость, горящая в моей груди, смешивается с болью.

— А теперь запомни, — говорит он. — Ты делаешь так, как я говорю. Ты шлюха. Тебе заплатили, чтобы ты меня удовлетворяла.

Я остаюсь на коленях, опустив лицо к полу и пряча слезы и ненависть. Он смеется и уходит. Когда его шаги затихли, я поправляю одежду, но грудь так болит от его удара, что любое прикосновение к ней нестерпимо. Забираю деньги и покидаю руины мечети, несколько раз споткнувшись по пути домой.

Хантер стоит на коленях, зажав в зубах кусок своего ремня, и пытается встать. Он рычит — непрерывный звук боли и решимости.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Он останавливается, беспокойство и гнев в его глазах пугают меня.

— Рания? — он говорит что-то еще, чего я не понимаю.

«Ты в порядке?» — думаю, сказал он.

Качаю головой, имея в виду, чтобы он не беспокоился об этом, но он понимает это как «я не в порядке». Он пытается встать на ноги, в каждой линии его лица видится боль. Опирается рукой о стену и шаркает ко мне.

Я указываю на пол.

— Ляг обратно. У тебя снова идет кровь, — говорю я.

Он трясет головой. Тянется ко мне. Участливый, беспокойный, злой. Он слышал, как я кричала, слышал побои. Теперь он стоит передо мной, задыхающийся, вспотевший и стонущий от боли. Я стою неподвижно, будто жертва, пойманная в ловушку хищником. Только вот хищник, кажется, беспокоится обо мне.

Хантер медленно поднимает руку. Я хочу уклониться, но не делаю этого; не знаю, почему. Я должна. Я должна бояться Хантера, потому что он мужчина, как и Абдул. Но… Хантер совсем не такой, как Абдул. Для меня это так же ясно, как и разница между солнечным днем и грозой.

Пальцы Хантера скользят по моей щеке, и я понимаю, что он думает, будто ударили меня именно сюда. Он понимает, что щеки нетронуты, и на лице отражается замешательство. Он что-то говорит, наверно, спрашивает, куда меня ударили. Я качаю головой. Это единственный возможный ответ. Он касается моего подбородка и вертит головой вверх, вниз и в стороны.

Он мягко подталкивает меня отступить, чтобы осмотреть полностью. Я автоматически прикрываю руками грудь в инстинктивном жесте защититься.

Его глаза сужаются, взгляд движется к груди. Я смотрю вниз и тут же вижу, что правая грудь покраснела там, где меня ударил Абдул. Что-то в глазах Хантера меняется, и теперь я его боюсь. Он выглядит так, будто готов убивать. От него исходит ненависть. Он протягивает руку, чтобы коснуться меня, но я уклоняюсь, крепче скрещивая руки. От слишком плотного контакта я морщусь, убираю руки и нежно убаюкиваю сама себя. Я хочу снять рубашку, но не рискну. Не при Хантере. Я не доверяю своим желаниям при нем.

Он роняет руку, но гнев в его глазах не рассеивается. Он что-то говорит, короткая фраза, судя по интонации — вопрос. Я пожимаю плечами и отворачиваюсь лицом в угол.

Мне нужно снять эту рубашку. Грудь болит. Стаскиваю с себя рубашку, и душный воздух кажется прохладным на горячей, обнажённой коже груди. Чувствую, как Хантер смотрит мне в спину, чувствую, что он все еще здесь. Я слышу его рычание и шарканье шагов. Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть через плечо на то, как он сражается за равновесие, стоя на одной ноге и опираяь ладонью о стену. Этого не достаточно, чтобы он стоял прямо. Его здоровая нога дрожит, и я могу видеть, что он скоро упадет.

Из меня вырывается проклятье, я оборачиваюсь, прижимая рубашку к груди, морщусь от боли и аккуратно подставляю свое плечо под его. Его вес на мне огромен, как необъятное подавляющее бремя, а я могу сказать, что он даже не опирается на меня. Я разгибаю ноги, слышу, как он резко вдыхает, когда это движение тревожит его раненное плечо. Хантер не отодвигается от меня. Просто стоит, используя меня как опору, и восстанавливает равновесие. Его рука спускается по моей, пальцы скользят по бедру. Я стараюсь игнорировать его прикосновения, дрожь и ощущения от них: не грязные и не нежеланные. Он, наконец, сжимает мое плечо и прыгает к кровати, а я двигаюсь с ним, медленно и постепенно. Он останавливается над спальным местом из одеял, словно пытаясь понять, как бы ему опуститься наиболее безболезненно.

Он опускается на одну ногу, в неловком маневре выставив перед собой раненную ногу. Американец почти принимает сидячее положение, осторожно вздыхает и позволяет себе, кряхтя, упасть.

Он делает вид, что не замечает. Я вжимаюсь в рубашку, и его глаза следят за мной, жадно осматривая мое тело, прежде чем отвернуться. Не знаю, что чувствовать из-за его взгляда на мне. Я должна рассердиться на него за рассматривание. Но нет. И потом, я проститутка, я уже, должно быть, привыкла к мужским взглядам, так и есть. Но почему-то Хантер другой.

Он не должен быть исключением, но так и есть.

Я хочу, чтобы он посмотрел на меня, и злюсь на себя из-за этого.

Перевязываю его ногу, стараясь не касаться его. Готовлюсь к приходу своего следующего клиента, и глаза Хантера темнеют от ярости и еще чего-то, чего я не рискую определить.

Ничего не могу поделать со своими мыслями. Только воспоминания и боль.

Дерек мертв. Эта мысль просто убивает. Меня слишком затянуло болью и тайнами Рании, но сейчас, когда я один, а она «работает», все, что я могу делать, — чувствовать боль.

Боже. Он был моим лучшим другом. Моим единственным настоящим другом. Моим братом. Я бы убил за него. Мы уже стояли над окровавленными телами друг друга.

Он ушел, но боль не позволяет мне плакать. Я не могу. Не знаю, как. После смерти моих родителей я плакал в одиночестве, в ванной. А с тех пор больше и не плакал. Ни по какому поводу.

Я в любом случае не буду плакать по Дереку. Он не хотел бы этого. Он позволил бы мне напиться в свою честь. Подцепить горячую цыпочку для него. Конечно, ничто из этого сегодня не случится.

Осознание всей ситуации бьет по мне. Я ранен и окружен боевиками. Никаких признаков моего подразделения. Они могут вернуться за мной или, в конце концов, за моим телом. А до тех пор я здесь застрял.

Связанный с этой девушкой, этой малышкой, этой проституткой. Рания. Ее имя — музыка. Ее глаза — завуалированные океаны чувств. Она прячется за яростью, жесткостью. Все это игра. Я вижу боль. Вижу страх. Вижу нужду. Она одинока. Она ненавидит свое занятие.

Думаю, я озадачиваю ее так же, как и она меня.

Рания возвращается, приводя себя в порядок. Теперь знакомая картина. Она возвращается из соседнего здания, из полуразрушенной мечети — думаю, так оно зовется. От меня не скрылась ирония: проститутка работает в разгромленной церкви. Она идет в ванную, приводит себя в порядок, потом садится со мной, и мы учим друг друга языкам. Думаю, я схватываю арабский быстрее, чем она — английский. Прошло только несколько дней, а я уже могу понимать слово тут и слово там, могу даже сказать что-то сам. Хочу говорить свободно, чтобы иметь возможность разговаривать с ней. Чтобы иметь возможность понимать, что она говорит. У нас есть склонность высказывать свои мысли, как если бы собеседник мог понять. Чуть раньше я рассказал ей о Дереке.

Как мы встретились, как были друзьями всю жизнь. Как сильно я по нему скучаю. Как он пас мою жизнь и умер из-за этого. Она услышала боль в моем голосе и позволила мне говорить, даже если и не знала, о чем. Своего рода очищение. Исповедь, если бы я был католиком. Я могу высказать мысли прямо из сердца и не волноваться об уязвимости. Она не сможет никому рассказать. Не сможет осудить меня. Не сможет изменить свое мнение обо мне. Почему я чувствую себя так погано, когда она выходит за дверь? Почему меня вообще заботит, что она делает? Я знаю достаточно шлюх, мужчин и женщин. Людей, которые спят со всем, что движется, всем, что имеет грудь и вагину, всем, что имеет член и яйца. В некотором смысле, это даже хуже.

То, что делает Рания, она делает из необходимости. Те распутные люди — совершенно другое дело. У них нет ни самоуважения, ни скромности, ни морали. Они тр**аются ради тр**ха, будто это ничего не значит. Дерек был таким. Типичный мужик-шлюшка. Только вот он был честен по этому поводу. Он одаривал их алкоголем, отвозил домой и тр**ал; вот и все. Оба знали, к чему все придет.

Рания… выражение в ее глазах за мгновение до того, как она вышла за дверь, — выражение покорности. Отвращения. Ненависти. Вот оно еще тут, а потом исчезает, прячется за тщательно выстроенным фасадом искусственной соблазнительности. Один на один, со мной она совсем другая. Спокойная, сдержанная. Ненавидит быть близко ко мне, ненавидит касаться меня или, когда ее касаюсь я. Будто она боится того, что случится, если я ее коснусь.

Думаю, она ожидает, что я попытаюсь переспать с ней. Попытаюсь использовать ее как… ну, ладно, как шлюху.

Притяжения я не отрицаю. Она прекрасна, и то, что я видел от ее тела, делает мой рот сухим, а член — твердым. Мне удалось остаться незамеченным, но приходится отводить от нее взгляд, когда она забывает, что я здесь, переодевается или моется прямо передо мной. Она привыкла к одиночеству. Забывает, что я тут, потом вспоминает, краснеет, злится на мое присутствие, на мой взгляд на ней. А я ничего не могу с этим поделать. Пытаюсь, но не могу. В этом маленьком домике нет личного пространства. В ванной нет ни двери, ни занавески, переодеться негде. Когда она расстегивает свою рубашку, чтобы ее сменить, я стараюсь не смотреть на ее покачивающуюся в тусклом свете грудь. Она задирает юбку, и я стараюсь пялиться на стены и пол, но мой взгляд стремится к темному треугольнику между ее ног, к изгибу ее бедер.

Рания целиком и полностью женщина, но она… запретный плод. Ее клиенты — вражеские солдаты, офицеры, повстанцы. Должно быть, мы рядом с оперативной базой или что-то типа того. Не знаю.

Я знаю лишь то, что я ее не должен хотеть. Но я хочу.

Она сидит рядом, смотрит на меня. Ее карие глаза сощурены, непостижимы. Вот она, в пределах досягаемости. Я могу вытянуть руку и коснуться ее колена, ее стройного бедра. Моя рука под одеялом дрожит от напряжения самоконтроля.

Она спасла мне жизнь. Я ее должник.

Она меня не хочет. Как тут хотеть? Я американец, мужчина, солдат… насколько я знаю, я мог убить кого-то, кого она любит.

Моя рука выскальзывает из-под одеяла, чтобы лечь на колено. Рания наблюдает за мной с непоколебимым выражением, скрывая свои мысли, свои чувства. Моя рука движется к ее, и я чувствую, как она застыла. Она и раньше была неподвижна, как камень, но теперь даже не дышит. Ничего не могу поделать. Касаюсь пальцами ее колена. Только колена, не выше. Взгляд Рании прожигает меня. Вызов продолжать, и в то же время мольба этого не делать. Мы оба такие противоречивые. Она хочет и не хочет. Я хочу и не хочу.

Ее кожа так мягка. Так нежна.

Рания в упор смотрит на меня, мягко вздыхает — звук покорности — потом хватает край рубашки и задирает ее, скрещивая руки, чтобы она не опустилась. Теперь застываю я. У нее полная округлая грудь без лифчика, маленькие соски окружены темными ореолами.

Мои руки быстрее, чем мое желание, быстрее, чем мое вожделение. Я хочу продолжить смотреть. Хочу коснуться ее. Хочу, чтобы она продолжила раздеваться. Вместо этого я хватаю ее за руки и тяну вниз. Она борется со мной, пытается стянуть с себя рубашку. Сейчас я слаб, каждое движение вызывает мучительную боль, но я, все-таки, легко, не причиняя ей вреда, преодолеваю ее. Заставляю ее убрать руки и натягиваю рубашку вниз, так что теперь ее великолепная грудь снова прикрыта.

Она в замешательстве пялится на меня. Моя рука снова приземляется на ее колено, и Рания многозначительно смотрит на нее. Я поднимаю руку, и она выдыхает то ли от облегчения, то ли от разочарования — не знаю.

Рания встает и уносится за дверь, к жаре и яркому свету полудня.

Вернувшись, она не просто не смотрит на меня. Она меня игнорирует.

Я даю ей немного времени — часов здесь нет, поэтому у меня нет возможности измерить ход времени, если исключить рассвет и закат, а потом решаю сломать лед.

— Рания, — говорю я. Она игнорирует. — Рания, пожалуйста, послушай меня. — Английский.

Ее плечи вздрагивают, когда произношу ее имя, но это единственный отзыв, который я получил. Тогда мне придется требовать её внимания. Совсем недавно я научился говорить «мне жаль». Потребовалось много жестов, но, думаю, клонила она к этому.

Я приподнимаюсь в сидячее положение. Сломанные ребра ноют, посылая вспышки агонии — настолько ослепляющие, что мне приходится остановиться и отдышаться, чтобы сохранить дыхание в легких. Плечи тоже болят, но тупой, постоянной болью, не похожей на острые шипы, пронзающие меня при движении грудной клетки. Жду, пока желудок не перестанет возмущаться от боли, а потом поднимаюсь на здоровое колено. Задыхаюсь еще больше, дышу тяжелее, боль кажется яркими, как солнце копьями. В конце концов, я встаю на ноги, или, вернее, на одну ногу, и, подпрыгивая, ковыляю через всю комнату в сторону Рании. Поддержки у меня нет, потому что она, скрестив ноги, сидит на полу подальше от стен и ничего не делает.

Просто смотрит в окно на безоблачное голубое небо.

Двигаюсь так, чтобы встать перед ней.

— Рания.

Она опускает голову, упирается взглядом в пол. Рычу от бессилия, подпрыгивая на месте, чтобы сохранить равновесие. В конце концов, мне приходится поставить ногу ровно, но она подгибается, и я падаю на пол. Выражение лица Рании становится закрытым, и я могу сказать, что она хочет подойти и помочь мне, но не позволяет себе этого. Я лежу, задыхающийся, оглушенный, сражающийся с болью, затем возвращаюсь в вертикальное положение — сажусь на задницу и вытягиваю ногу перед собой.

Она на меня не смотрит, но я знаю, что она слушает. Слышит.

— Рания, мне жаль, — говорю я на арабском, и, судя по тому, как изгибаются ее губы, говорю неправильно.

Я даже не уверен, что такого сделал ей помимо того, что коснулся. Я не позволил ей обнажиться. Думаю, она хотела секса со мной с мыслями о том, что именно этого я от нее и жду. Но почему она сердится?

Я думал, что для нее знание, что я ничего от нее не жду, было бы облегчением.

Она, наконец, смотрит на меня, ее карие глаза всматриваются в мои.

— Я не буду больше тебя трогать, — говорю я на английском.

Время арабских уроков. Касаюсь своего колена и говорю «касаться». Я касаюсь пола — слово для него она мне уже говорила — и повторяю. Касаюсь разных вещей, до которых могу дотянуться, повторяя «касаться».

Наконец она понимает и говорит мне слово на своем языке.

Знаю, что собираюсь растерзать грамматику, но я все равно это скажу. Важно, чтобы она мне доверяла. Не знаю, почему, но важно.

— Я не касаюсь, — говорю я на ломаном арабском.

Она морщится. Качает головой. Думает.

Она касается груди — наш жест для «я», достает из кармана аккуратно сложенную купюру и поднимает ее, указывает на свою промежность, потом на меня, потом на деньги. Что-то говорит.

Проститутка. Шлюха. Она рассказывает мне о том, что она. Нет. Не что она. И не кто она. А чем она занимается. В ней есть нечто большее.

Я пожимаю плечами, остановившись. Потом указываю на нее:

— Рания.

Я не знаю, какова моя точка зрения. Может, я вижу ее, а не ее работу. Я так понимаю, для нее это работа. Не профессия и не стиль жизни.

Она в замешательстве пялится на меня. Говорит что-то, какое-то длинное предложение, в котором я могу уловить отсылку на нее саму, слово, которое она использовала раньше и которое я понимаю как «шлюха». А потом указывает на соседнюю дверь, туда, где она развлекает всех этих Джонсов, и говорит: «Сабах». Это имя. Я это точно знаю. Потом она жестом обводит дом, в котором мы сейчас находимся, и говорит: «Рания».

Чтобы понять смысл, у меня уходит немного времени. Думаю, для всех тех людей она использует другое имя. Для них она Сабах.

Я указываю на нее.

— Ты — Рания, — говорю я. — Не Сабах.

В выражении ее лица нет никаких эмоций.

— Нет. Не Рания. Я Сабах. Только Сабах. Рания… — и говорит слово, которое я не распознаю. Она изображает смерть, закатывает глаза, высунув язык и издавая задыхающиеся, сдавленные звуки.

Рания мертва. Мое сердце сжимают эмоции. Для себя она всего лишь Сабах, шлюха. Почему это так грустно? Это все, что у нее есть? Все, что она знает? Она когда-нибудь знала любовь? Известна ли ей красота секса, удовольствие любви?

Должно быть, для нее это грязный, постыдный, уродливый акт. Сомневаюсь, что она вообще когда-нибудь получала от этого удовольствие. Хотел бы я знать, как с ней общаться. Показать ей. Хотел бы я, чтобы у меня была возможность подарить ей удовольствие. Подарить ей хотя бы мгновение умиротворения, счастья.

Ее взгляд вспыхивает, внимательно улавливая мою реакцию. Я знаю ее язык недостаточно хорошо, чтобы выразить то, что хочу сказать.

— Нет. Не мертва. — Использую то слово, которое использовала она, в надежде на то, что не ошибся со значением. — Рания.

Она качает головой и отводит взгляд.

Я начинаю говорить по-английски, потому что мне нужно это сказать:

— В жизни есть намного больше вещей, ради которых стоит жить. Ты застряла. Застряла в этой дрянной жизни. Застряла в образе шлюхи. Ты заслуживаешь большего. — Не знаю, почему чувствую в ее отношении именно это. Я знаю ее всего несколько дней и даже не могу нормально с ней поговорить. — Ты выше этого; хотел бы я, чтобы ты могла это увидеть. Хотел бы я забрать тебя отсюда. Дать что-то лучше. Только вот…. мне нечего тебе давать. Я даже ходить сам не могу.

Она говорит медленные и печальные слова. Потупив глаза. Я ловлю отсылки к ней самой, к проституции, жесты голода. Она указывает на улицу и изображает стрельбу из винтовки.

— Хасан мертв.

Хасан, должно быть, тот парень, что бросил гранату и потом умер на улице. Она его знала. Я указываю на ее безымянный палец, потом говорю ее имя и указываю на нее.

Он был твоим мужем?

На долю секунды она, кажется, путается, потом понимает:

— Нет. Не… — и говорит слово «муж», как я понимаю. — Мама, — говорит она, потом изображает беременность, изгибая руки над своим животом, указывает на себя и поднимает один палец; потом произносит его имя, снова изображает беременность и поднимает второй палец.

Мне приходится поработать над пониманием этого слова, но, в конце концов, у меня получается. Он был ее младшим братом. Дерек убил ее брата, а Хасан убил того человека, который был мне братом больше, чем кто-либо.

Мы затихаем, оба размышляя о наших потерянных братьях. У Дерека была семья: мама, папа, сестра. Интересно, они знают, что он мертв? Интересно, та не-помню-как-там-ее, которую он подцепил во время отпуска — м-м-м-м-м… Мэган? Что-то типа того. Интересно, опечалена ли она его смертью. Если у них было серьезно.

Если я умру, никого это волновать не будет. Может, немного семью Дерека. Будучи подростком, я провел с ними много времени, особенно после смерти родителей.

Я смотрю на Ранию.

— Твоя мама?

Она вздрагивает, не глядя на меня.

— Мертва.

— И моя, — говорю я на ломаном арабском.

— Папа тоже? — спрашивает она. Я обдумываю это последнее слово.

Киваю

— Да. Папа умер. Мама умерла. Я один.

Она смотрит наружу, как будто видит улицу, на которой погибли Дерек и Хасан. Из-за наших потерь мы должны друг друга ненавидеть. Взамен я чувствую себя ближе к ней. Рания встречается со мной взглядом и позволяет увидеть свою боль.

Ее рука остается на колене, и я, может и по глупости, опускаю свою руку поверх ее. Она резко поднимает взгляд на меня.

Удерживаю ее взгляд, удерживаю ее руку.

Под этим жестом подразумевается утешение, но я не уверен, что она видит все именно так. Рания оставляет мою руку на своей ненадолго. Может, она черпает покой, может и нет. На этот раз она не выглядит злой.

Она встает, берет мои руки в свои, помогает мне подняться и ведет к гнезду из одеял — моей кровати. Когда я, наконец, снова ложусь, каждая клеточка моего тела пульсирует от боли и я не могу дышать; Рания поправляет макияж. Я слышу звук двигателя. Потом он прекращается; шаги.

Рания смотрит на меня, а потом я наблюдаю, как она превращается в Сабах. Боль отодвинута на второй план, вспышка отвращения, которая отразилась на ее лице при звуке автомобиля, исчезает, ее место занимает сладкая соблазнительная улыбка, которая не затрагивает глаз.

Желудок сжимается, сердце бунтует, мысли вопят. Нет. Нет! Я хочу схватить ее и затащить обратно в дом. Выйти на улицу и избить чертова ожидающего ее Джонса.

Она моя.

Но это не так. Из какого ада пришла эта мысль?

Слышу звуки ложного энтузиазма и пытаюсь изгнать разрушающий водоворот мыслей из головы. В воображении всплывает вид ее груди. Ее глаза, смотрящие в мои. Ее губы, растянутые в улыбке, в настоящей улыбке, предназначенной мне. Небольшая и неуверенная, будто ей нужно вспомнить, как улыбаться.

Клиент, Махмуд, кончает медленно. Трудно собраться с силами, чтобы изобразить удовольствие. Он худой, угловатый и с грубыми неумелыми руками. Махмуд — один из немногих клиентов-не-солдат. Он пожилой вдовец. Одинокий. Он хорошо мне платит, уважает меня, не бьет меня и не пытается получить от меня больше того, за что заплатил. Но он неуклюж. Так медлителен. Ненамеренно груб.

Я могу думать только о Хантере. О его взгляде на меня, когда мы вели хромой разговор. О его руке на моей, о странном комфорте. Просто прикосновение. Рука на моей руке. Но оно говорит мне, что я не одна. Стремление не получить что-то от этого контакта, а что-то отдать. Он тоже потерял своих родителей. Думаю, он был очень близок с тем солдатом, который умер. С Дереком. Я видела его горе, когда, как он думал, я не смотрела. Он не плакал — не думаю, что он уже может плакать, так же, как и я.

Хасан выбрал быть солдатом, поэтому его смерть — не сюрприз, но от этого все еще больно. Мое сердце все еще скорбит по нему. Я всегда скучала по нему, я не видела его годами. Теперь он умер и ушел по-настоящему. Но я не могу оплакивать Хасана. Я выплакала все слезы, и теперь печаль не имеет иного выхода, кроме как через гнев. Думаю, с Хантером то же самое, только его ярость сильнее, глубже. Она хранится на далеком дне его души. Не думаю, что он осознает или понимает свою собственную ярость. Свое одиночество.

Махмуд уходит, оставив мне деньги и не взглянув на меня.

Когда я возвращаюсь домой, Хантер спит или притворяется спящим. Я чувствую его взгляд на себе, пока моюсь, и, украдкой поглядывая на него, вижу его дискомфорт. Махмуд был последним клиентом за день, поэтому я принимаю душ. Быстрый и холодный. У меня нет личного пространства, и я знаю, что Хантер пытается не смотреть на меня. Его решимость дает мне подобие уединения, что для меня сложно принять или осознать. Я шлюха. Почему меня должно заботить, что он видит мое голое тело? Но меня заботит. Он это знает и что-то с этим делает.

Когда он коснулся моего колена впервые, я была уверена, что он настроен пойти дальше. Была уверена, что он настроен коснуться меня, заставить меня прикоснуться к нему, поэтому я попыталась дать ему это. Я думала, он ожидал именно этого, а по своему горькому опыту я знала, что мужчины не остановятся не перед чем, чтобы получить то, что они от меня хотят. Сейчас Хантер ранен и слаб, но он всё ещё может причинить мне боль. А когда он выздоровеет, он сможет сделать и хуже. Есть кое-что похуже, чем применение ко мне мужской силы. Даже после того как они мне платят, они всё равно насилуют меня.

Что-то в моем сердце подсказывает, что Хантер так не поступит, но сердцу я доверять не могу.

Сегодня приходит Абдул, и это значит, что уже прошла неделя. Хантер в моем доме уже неделю.

Абдул — не первый ударивший меня мужчина, не первый, кто выместил свое желание на меня. У меня нет сил, чтобы остановить его, теперь он владеет мной. Он может убить меня, и никто не узнает или не забеспокоится. Он мог бы избить меня до полусмерти, и никто ничего не сделает. Если Абдул узнает о Хантере, он убьет нас обоих.

Я пытаюсь отвлечься от своих страхов разговорами с Хантером и изучением его языка. Хантер учится быстро, быстрее, чем я. Он может описать действительно много всего, но недостаточно, чтобы бы могли по-настоящему поговорить. Хотя, думаю, он скоро сможет. Он скачет от глупого повторения слов к сплетению предложений, делая мысль цельной.

Когда он сможет, о чем мы поговорим?

Время. Абдул скоро придет. Я жду его в мечети. Недалеко под одеялами спрятан нож. Не знаю, что я буду с ним делать, но мне лучше с ним в руке. Я отказываюсь позволять такому человеку как Абдул становиться для меня последним.

Он здесь. Весь из себя важный, с большим пузом и блестящими глазами. Как гигантская свинья. С щетиной, жирная, жестокая и опасная.

Я не встаю, пока он важничает. Смотрю на него, встречаюсь с ним взглядом. Он стоит над мной и улыбается, а затем расстегивает ремень. До этого дня он всегда толкал меня на спину и делал свои дела. По злобному изгибу его губ могу сказать, что сейчас на уме у него что-то еще. Он сбрасывает штаны и обнажает короткий толстый член — жесткий и стоящий прямо.

Он указывает на себя.

— Соси, шлюха.

— Дополнительная стоимость.

— Я заплачу тебе ровно столько, сколько захочу, сука. Соси.

— Сначала оплата. Плюс сотня.

Я даже не вижу, как движется его рука. В следующую секунду я уже лежу на полу с пульсирующей щекой. Абдул возвышается надо мной, прижимая ствол пистолета ко лбу.

— Шлюха! — кричит он. — Делай, что я велю, а иначе я тебя убью. Ты не больше, чем грязная шлюха. Я плачу тебе лишь из щедрости. Сегодня ты дашь мне то, что я захочу, и я не буду платить. Твоя плата на сегодня — жизнь. Поняла?

Я могу лишь кивнуть. Он хватает меня за волосы и тянет в вертикальное положение, тыкая лицом в свою промежность. Его член сталкивается с моими сомкнутыми губами. Рассматриваю вариант укусить его, но знаю, что тогда он меня убьет. Выстрел потревожит Хантера, он притащится искать меня. И его убьют, и тогда моя работа по его спасению будет напрасной.

Делаю так, как мне велено. Он немытый. Мерзкий на вкус. Он сжимает руки в кулаки в моих волосах, толкает меня к своей промежности, насильно врывается в мое горло, душит меня. Я давлюсь и чуть ли не блюю, когда он кончает, наполняя мое горло своим семенем. А потом я не могу остановиться. Отворачиваюсь и блюю на потрескавшуюся плитку рядом с одеялами.

Абдул смеется.

— В следующий раз не спорь. — Он наклоняется и приближает свое лицо к моему, пока меня выворачивает. — Будешь спорить со мной впредь — убью.

Он вальяжно шагает прочь, застегивая пряжку на ремне. А я остаюсь, упираясь коленями в холодный пол; меня рвет. Наконец я смогла остановиться и вернуться домой, утирая рот.

Ковыляю в ванну и остервенело чищу зубы.

Не могу смотреть на Хантера. Но он все-таки все видит и гневно восклицает на английском. Пытается встать.

— Нет. Сядь, — говорю я. — Я в порядке.

— Нет, — говорит он на арабском.

Он долго и мучительно борется с ногой, поэтому я опускаюсь перед ним на колени, чтобы он на меня посмотрел. Он мягко касается пальцами моего подбородка и поворачивает голову, чтобы осмотреть щеку. Хантер хмурится, в его голубых глазах вспыхивает гнев. Он касается моей щеки, аккуратно проводя пальцем по воспаленной коже. Чем дольше он меня касается, тем ярче загорается ярость в его глазах.

Он говорит что-то по-английски, один рычащий вопрос. Мне не нужно знать значение, чтобы не понять, что он спрашивает. Кто?

Я трясу головой.

— Нет. — Он понимает все слишком хорошо. — Не хочу, чтобы ты впутывался в это. Он убьет тебя.

Он убьет нас обоих.

— Кто? — снова говорит он на английском.

— Абдул. — Мне приходится пораскинуть мозгами, как использовать жесты и наше ограниченное взаимопонимание, чтобы объяснить, кто такой Абдул. — Солдат, генерал.

Он качает головой и пожимает плечами. Я встаю и пытаюсь принять позицию «смирно»: пятки вместе, спина прямая; затем я отдаю честь. Хантер смеется над моей пантомимой, но понимающе кивает. Я рисую пальцами широкий прямоугольник слева на груди, имея в виду ряд медалей и других разноцветных штучек, которые носит солдат высокого ранга, потом хлопаю по плечу, намекая на знаки отличия. Хантер всё еще, кажется, в замешательстве. Я вздыхаю.

И тут мне в голову пришла идея. Я кладу указательный палец над верхней губой — усы, произношу «Саддам» и поднимаю руку над головой. Потом я на пару дюймов опускаю руку, обозначая ранг пониже, и говорю «Абдул».

Хантер распахивает глаза, поняв, что я имею в виду. Абдул — генерал высокого ранга, не далеко от самого Саддама Хусейна. Или так было, пока Саддама не свергли американцы. Абдул был моим постоянным клиентом многие годы до того, как получил свое нынешнее звание.

Я снова сажусь, и Хантер еще раз касается моей щеки.

— Нет, — говорит он жестким, разъяренным решительным голосом. — Я умру его.

Я смеюсь над его искалеченным арабским и качаю головой.

— Нет. Скажи «я убью его». — Потом повторяю, изображая поножовщину.

Он кивает и повторяет за мной:

— Я его убью.

Теперь в моем голосе и в глазах нет смеха.

— Нет! — говорю я на английском и арабском. — Нет.

Он не отвечает, не спорит, но я вижу по его глазам: он не передумал. Он намерен убить Абдула за то, что тот ударил меня. А я не могу сделать так, чтобы он понял. Это моя жизнь. Моя работа. Так я выживаю. Если Абдул умрет, моя работа будет уничтожена. А эта работа стоила мне десять лет приобретения клиентов и репутации Сабах.

Но что-то в моем сердце жаждет позволить Хантеру сделать так, как он хочет. Что-то во мне болит и сжимается, будто неиспользуемые мышцы вернулись к жизни. Он хочет защитить меня. Он видит, что мне больно, и в его глазах таится ярость и мучение за меня.

Он не знает меня. Он даже, на самом деле, не говорит на моем языке, как и я на его. Друг о друге мы не знаем ничего. Мы враги. Наши люди воюют. Он не может меня защищать. Ни от таких, как Абдул. Ни от кого-то еще.

Глаза Хантера находятся всего в паре дюймов от моих. И внезапно я осознаю, насколько мы близки. Его бедро задевает мое. Его тело достаточно близко к моему, чтобы чувствовать его тепло. Я могу видеть каждый волосок на прорастающей на щеках и подбородке бороде, густой и черной. Капля пота скользит по его виску, огибает скулу и теряется в щетине. Он вытирается щекой о плечо, убирая пот в маленькое влажное пятно.

Его глаза пронизывают меня, такие голубые, жаркие и глубокие, взгляд дрожит от запутанных эмоций. Интересно, о чем он думает? Он облизывает губы, острым розоватым кончиком языка скользя по нижней губе.

Сначала я не понимаю, что происходит. Его лицо приближается к моему, глаза расширяются, взгляд не покидает моего. Такие голубые… и так близко… Что он делает? Я не могу двигаться. Я остолбенела от его близости, дрожа от страха и предвкушения. Вот оно. Сейчас он возьмет у меня то, что хочет. Он все еще трясется от боли — я могу это видеть по морщинкам в уголках глаз и по тому, как крепко он сжимает одеяло свободной рукой — так, что побелели костяшки пальцев. Но другая его рука всё ещё касается моего подбородка, челюсти, кожи под ухом, да так нежно, словно меня ласкает ветерок. А сейчас его губы касаются моих; зачем? Что это? Он меня целует? Клиенты не целуются. Они никогда и не пытаются, а я им не позволяю.

Это секс, а не любовь.

Помню, как однажды мама поцеловала папу, когда думала, что я не вижу. Мама и папа любили друг друга. Она прикоснулась своими губами к его, и их рты двигались вместе, будто бы они поедали языки друг друга. Тогда я этого не понимала, зато понимаю теперь.

Он имеет слабый вкус мяса, чеснока и чего-то еще, неповторимого и неопределимого. Что-то отчетливо мужское. Я не знаю, что делать. Боюсь этого поцелуя, его значения; чему он является началом? К чему он приведет? Почему это происходит? Я боюсь Хантера. Он сбивает с толку. Большой, сильный и жестокий, но со мной нежный. В ярости, когда мне больно. Раньше я видела раненных мужчин, они были слабыми и едва могли двигаться.

Однажды, пару лет назад, клиент ударил меня в бок, потому что я не делала того, что он хотел. Он сломал мне ребро, и я долго не могла работать. Я была истощена. Рассказала Абдулу, что произошло и почему я не могу его развлечь, а Абдул что-то сделал. Удостоверился, что тот клиент никогда не вернется. Не для меня, нет, а для того, чтобы Абдул сам мог продолжить наслаждаться моими услугами. Каждое движение было невыносимо болезненным. Каждый вздох казался больнее, чем тот удар, что сломал ребро. От боли я не могла пошевелиться. У Хантера есть, по крайней мере, одно сломанное ребро, и он продолжает двигаться. Я вижу, ему больно, но он все равно двигается.

Он целует меня осторожно мягко. Нерешительно. Это… нежно, мокро и горячо. Я не останавливаюсь. Хочу остановиться, убежать прочь от него и от его глаз, видящих меня насквозь, от его рук, что касаются меня так, как я не возражаю, а должна бы. Его присутствие сбивает меня с толку. Я не бегу. Я позволяю ему целовать меня; знаю, что не должна, но так и есть.

Наконец он отстраняется, расположив ладонь на моей щеке. Он ищет взглядом мою реакцию. А я не знаю, как реагировать. Что чувствовать. Я в смятении. Настолько запутана им и его поцелуем, что даже не могу двигаться, не могу дышать.

Что-то горячее и соленое режет глаза. У меня кровь? Я касаюсь глаза и смотрю на палец. Я плачу. Почему? Не знаю. Мне грустно? Что это за чувство в груди, в сердце? По мне растекается наполненность, теплая и густая. Там, где Хантер касается меня, кожу покалывает. Бёдра дрожат, и между ними… я чувствую влагу, странное тянущее тепло, напряжение, будто бы нужду.

Большим пальцем Хантер стирает слезы сначала с одной щеки, потом с другой. Он все еще так близко, что я могу почувствовать его дыхание на своем лице.

Мои губы дрожат и пульсируют там, где их коснулись его губы.

Я знаю, что это сумасшествие, но потом понимаю, что целую его. Прижимаю свои губы к его, медленно наклоняюсь к нему. Он размыкает губы и обхватывает рукой заднюю часть шеи, удерживает за затылок, прижимает меня ближе и целует в ответ.

Что-то касается моих зубов, моих губ. Его язык. Странное ощущение. Захватывающее и пугающее. Я отталкиваю Хантера и смотрю на него; могу чувствовать на своем лице выражение смущения.

Что, во имя Аллаха, я делаю, целуя американского солдата?

Я сбегаю, желая знать, почему же вдруг воззвала к Аллаху, почему меня поцеловал Хантер, почему я поцеловала его в ответ, почему его язык в моем рту не казался неприятным.

Пока ноги несли меня по улицам и аллеям, я задавалась вопросом, почему же я чувствую глубокую извивающуюся нужду поцеловать его еще раз?

Что я делаю? Что со мной происходит? Что я натворила?

Какого черта я ее поцеловал? Неосознанная мысль или намеренье… просто… так вышло. Она была так близко, ее нога задевала мою, и этот маленький контакт прожигал молнией. Ее щеки вспыхивали и алели, посылая вспышки страсти сквозь меня.

Я слышу абсолютно все. Слышу отдающий приказ мужской голос, спокойный ответ Рании, а потом снова он — в ярости. Слышу хлопок: кулак о плоть. Слышу ее крик. Звон ремня и приказ. Удушье. Рвота.

Несложно догадаться, что произошло.

Богом клянусь, я убью этого сукиного сына. Перережу его чертову глотку, отрежу член и запихну в хренову дыру в шее.

Мне нужно дышать глубже, чтобы успокоить ярость. Мой характер всю жизнь был для меня проблемой, и теперь он возвращается с ураганной силой. Я научился контролировать его, сдерживать, а не набрасываться на всех, как раньше. Я едва ли не вылетел из школы, потому что тратил много времени исключительно на драки. Меня чуть не выгнали, когда один подросток попал в больницу после драки со мной.

Конечно, начал всё, черт возьми, он. Напал на меня на стоянке после футбольной тренировки. Он тоже надрал мне задницу. Сбил с ног, выбил зуб, сломал нос. Он не думал, что я встану, но я встал и он получил свое. Парень провел в больницу неделю, сломано у него было много чего.

Теперь этот придурок, Абдул, бьет Ранию, и я не могу мыслить здраво. Не могу соображать. Я не должен так реагировать. Должно быть, ее волнует, что этот самый Абдул — какой-то высокопоставленный генерал иракской армии. А мне плевать. Я все ещё намерен убить его к чертям, раз уж он снова ее касается.

Она сбежала после поцелуя. Сбежала после того, как поцеловала меня. Я этого не предвидел. Она сидела рядом со мной, сочная и прекрасная; ей было больно, она нуждалась в комфорте. Нуждалась в защите.

Женщин бить нельзя. Женщин нельзя насиловать. Что-то первобытное во мне реагирует на ее близость и на ее боль. Мои губы коснулись ее прежде, чем я осознал, что творю, а потом я уже потерялся в мягкой сладости ее губ.

Боже, да я опьянел. Она на вкус, как мятная зубная паста. А, казалось бы, небеса. Ведь просто поцелуй, а я сделался настолько твердым, что, думал, взорвусь, а она меня даже не коснется. А потом Рания оттолкнула меня со слезами на глазах. Я не понимаю, почему она плакала. Не казалось, что она знала, как целоваться. Она не ответила, просто позволила нашим губам соприкоснуться; Рания была скованной, застывшей. А потом она заплакала.

Думаю, это был ее первый поцелуй. Кажется невероятным, но правдивым.

Потом она поцеловала меня, наклонилась и пленила мои губы своими; думаю, я даже немного кончил в штаны. Я до сих пор мучительно тверд. Болезненно тверд. А она ушла, убежала от меня, от нашего поцелуя.

Судя по выражению ее лица, она так же сбита с толку, как и я.

Я так тверд, что всё ещё больно. Мне нужно освобождение. Я мог бы позаботиться о себе, но очиститься у меня не получится. Я медленно и мучительно опускаюсь, ложусь, фокусируясь на мыслях о чем угодно, кроме Рании. Взываю к воспоминаниям о боях, но они приводят лишь к лицу Рании, когда она впервые спасла меня.

Я обязан ей жизнью и отказываюсь позволять ее бить.

Мой боевой нож — единственная часть моего снаряжения помимо одежды, которая оказалась здесь, со мной — лежит в углу возле моей ноги. На его поиск уходит несколько мучительных мгновений. Я часто останавливаюсь, чтобы отдышаться и уменьшить захват боли. Больно до тошноты, но я стискиваю зубы и пробиваюсь сквозь это ощущение. Прячу нож под одеяло рядом с рукой. Когда я в следующий раз услышу, что снова происходит нечто подобное, я это остановлю. Мне плевать, насколько сильна боль. Плевать, если швы разойдутся или ребра вновь сломаются. Я не позволю случиться этому вновь.

Эта животная ярость при мысли о том, что Рании причинят боль, озадачивает меня, сбивает с толку. Не знаю, откуда она взялась, но ни объяснить, ни игнорировать ее я не могу. Здесь не только мой характер и воспитание. Всю мою жизнь отец вбивал мне в голову, что женщин нужно защищать. А не бить. Никогда.

Женщин нужно лелеять, о них надо заботиться. Папа всегда придерживал дверь для мамы. Он обращался с ней, как с королевой. Он был сложным человеком, яростным, тревожным и сломленным опытом войны, но все это никогда не превращалось в жестокость ко мне или к маме.

Мое стремление защитить Ранию — это и еще что-то. Что-то глубже, сильнее, свирепей. У меня не хватает смелости присмотреться к этому чему-то пристальней, потому что это невозможно. Неосуществимо.

Боль меня изнуряет. Я закрываю глаза и стараюсь не представлять лицо Рании, не вспоминать о ее губах. И все же это не работает, и я теряюсь в памяти о ее карих, словно растопленный шоколад, глазах, о ее алых губах и мягкой коже.

Она поцеловала меня.

Проклятье.

Мне просто нужно еще немного подлечиться, чтобы встать, выбраться отсюда и добраться до базы. Я не справлюсь с этим. С ней. С ощущением ее губ на моих — будто кусочком сладких завораживающих небес; как ее мягкая, но упругая грудь вжималась в мою… как твердели ее соски… донесшийся до моего носа аромат ее возбуждения…

Мой пульсирующий член тверд, как скала.

Видите? Дерьмо. Она у меня под кожей. В голове. И что же мне, черт возьми, делать? Я не могу снова ее поцеловать. Это не должно случиться. Так продолжаться не может. Физически сейчас я ни на что не способен, но… это не правильно. Это… ошибка. Она проститутка. Иракская женщина. Когда-нибудь я уйду отсюда и никогда не увижу ее снова.

А ещё ей всё также надо работать. Благодаря ее трюкам в моем животе есть еда. Вода. Перевязки. Мазь с антибиотиками. Без ее Джонов я бы голодал. Если кто-нибудь прознает обо мне, я умру; и она умрет, а может и хуже.

Как я смогу спать с ней, а потом просто лежать тут и слушать, как она отсасывает? Не смогу. Здесь бы разверзся ад.

Черт. Почему я вообще даже думаю о том, чтобы спать с ней? Я не могу. Не буду.

Но, Боже правый, она сексуальна. Мучительно. Эти блестящие густые светлые волосы, обрамляющие ее лицо, большие темные глаза, горящие от таких эмоций, что я не могу их определить, не могу понять. Ее гибкое пышное тело, прижатое к моему…

Я стону и со вздохом тру лицо. Мой член оказался в ловушке и болезненно изогнулся. Я стягиваю одеяло с бедер поправляю себя в своих БДУшных штанах⁶. Но это касание было ошибкой. Я почти готов кончить. Поцелуй с Ранией, а потом мысли о ней… из-за этого мой стояк вечен. Я сжимаю член в кулаке и снова думаю о том, чтобы удовлетворить себя.

Касаясь себя, я чувствую присутствие другого человека. В дверях стоит Рания, на наблюдает за мной со странным выражением лица.

— Дерьмо, — говорю я, быстро накидывая на себя одеяло.

Меня переполняет смущение. Я бросаю взгляд на Ранию, которая все еще стоит в дверях и пялится на меня. Я ожидал, что она расстроится или испытает отвращение, или… не знаю. Только вот я не ожидал, что ее щеки вспыхнут; она осматривает комнату, словно желая забыть то, что видела, но в то же время желая увидеть чуть больше.

— Мне жаль, — говорю я на своем хромом, ломаном арабском с акцентом.

Она пожимает плечами, не глядя на меня. Я хочу объясниться, но не могу. Даже если бы она свободно знала английский, или я — арабский, я бы все равно не смог. Не смог бы подобрать слова. Наконец она качает головой, будто прогоняя видение, и идет на кухню. У нее в руках пакеты из бакалейной лавки, а я и не заметил.

Хочу встать и взять их у нее, отнести для нее, но не могу.

Она не смотрит на меня, и когда ее взгляд скользит по комнате ко мне, я его не могу удержать. Интересно, знает ли она о том, что делает меня таким твердым?

Сейчас желание поутихло. Но Бог мне в помощь, если она подойдет ближе. Ко мне вернется эрекция, даже если она посмотрит на меня не так. Или так. Зависит от того, как все понимать.

И худшее в этом — неосуществимость. Этого никогда не случится. Мне нужно быть умным. Даже если это и случится, могу сказать: просто сексом это не назовешь. Как она забирается мне под кожу… как стучит сердце, когда она на меня смотрит, касается меня, как я отчаянно хочу просто посидеть и поговорить с ней… Если что-то и произойдет, оно будет эмоциональным. Я достаточно умен, чтобы это понимать; теперь мне просто нужно быть достаточно умным, чтобы этого не случилось.

Мне приходится продолжать напоминать себе думать головой, а не членом. Не сердцем.

А потом она смотрит на меня со зреющим любопытством во взгляде, скользящем по моей обнаженной груди к прикрытой одеялом ширинке; Рания краснеет и, закусив губу, поспешно отводит взгляд.

Черт. Это будет трудно.

Следующие несколько дней мы оба чрезмерно осторожны. Она садится достаточно далеко от меня, чтобы не соприкасаться, а я и не пытаюсь. Руки всегда остаются на коленях, напряженные, нервозные. Она начала отворачиваться от меня, переодеваясь или очищаясь, и я твердо отвожу взгляд.

Каждый день я узнаю достаточно слов на арабском, чтобы мы могли вести хромой разговор. В них много жестов и обрывочных объяснений странных слов, но это разговоры. Мы говорим о чем-то нейтральном. Как правило, о самих словах, их значениях, контекстах и подтекстах. Думаю, мы просто не знаем, о чем еще говорить.

Ее ложный энтузиазм при работе с Джонами поутих. Я слышу ее слабее. Кажется, ей нужно все больше и больше времени, чтобы собрать все свое умение притворяться. Теперь отвращение с ее лица исчезает дольше.

Мы начали обмениваться долгими неловкими взглядами. Да, тот самый этап. Я наблюдаю за птицей на крыше, что видна из окна, наблюдаю, как она что-то клюет и трепещет, а потом чувствую на себе взгляд Рании, поворачиваюсь к ней, а она смотрит на меня с одновременно жестким, любопытным, мягким, нежным и напуганным выражением лица. Когда наши взгляды пересекаются, она краснеет и смотрит в другую сторону, а выражение ее лица разу становится закрытым. И тогда за ней буду наблюдать я, размышляя, о чем же она думает, буду пытаться не пялиться на ее задницу, пытаться не желать, чтобы она встала передо мной на колени и снова меня поцеловала, а потом Рания словит меня на разглядывании. И теперь уже я отведу взгляд, в надежде, что мысли на моем лице не отражаются.

Да-да, тот самый этап.

Позже на этой неделе к нам приходят трудности. Рания уходит за чем-то, оставляя меня с закрытой дверью. Я слышу шаги снаружи и думаю, что это она, но они медленно проходят мимо к той двери, где она работает. Мужской голос зовет ее, потом еще раз — злее.

Внутри все скрутило, инстинкты твердят встать, двинуться, спрятаться. Сжимаю в кулаке боевой нож и с усилием встаю на ноги, сжав зубы, чтобы не закричать от пульсирующей по всему телу боли. Не могу дышать. Огонь горит в груди, в легких, в животе, а сломанные ребра протестуют против движения. Затрудненное дыхание, резкие стоны срываются с моих губ, пока я ковыляю в ванную — единственное место, где я могу спрятаться. Ложусь в угол комнаты. Укрытие небольшое, безопасности немного, но это лучшее из всего, на что я способен.

Слышу звук открывающейся двери и шаги по дому. Судороги плоти, покалывания кожи, дрожь в позвоночнике и прилив адреналина подсказывают мне, что в дом вошла не Рания. Я не могу быть обнаруженным и заложенным. Ради меня и Рании. Это вопрос жизни и смерти.

Звук шагов, топот, шарканье мужских сапог движутся по маленькой комнатке. Огрубевший от курения голос кричит:

— Сабах! Ты здесь?

Я задерживаю дыхание. Нож зажат в кулаке с побледневшими костяшками пальцев. Лезвие вверх. Дрожь в животе говорит мне о том, что ничем хорошим это не кончится.

Шаги приближаются к ванной, и я готовлюсь. Задерживаю дыхание, замахиваюсь — готов к прыжку. Ранение забыто. Адреналин маскирует боль от опоры.

— Сабах?

Первое, что я вижу, — пара потертых военных сапог, а потом иракские военные камуфляжные брюки. Он всматривается, видит пустой душ и туалет. Сердце колотится в груди; мне хочется вывернуться наизнанку, но я не могу.

Как он может меня не видеть? Может, я смогу выбраться и не убить его? Нет. Он меня видит. Я делаю выпад, жестко ударив пальцами по горлу и заставив его молчать. Мой нож молниеносно входит в его желудок. Мягкая плоть расходится легко, но потом лезвие останавливает кость. Он пошатывается, задыхается. Я с силой ударяю лезвием сбоку по горлу, выпуская поток крови ему на грудь. Черт. Я натворил тут беспорядок. Я снова наношу удар и на этот раз попадаю прямо меж ребер. Чертова удача. Это сложнее, чем многие думают.

Он дергается, спотыкается, падает на землю. Я не могу оставить его истекающее кровью тело на полу. По мне ударяет нелепая паника, и я впихиваю его тело в душевую, чтобы его кровь стекала в канализацию. На полу не так уж и много крови; больше крови на нем самом.

Но какого черта мне делать с телом?

Прилив адреналина проходит, и агония разрывает меня, сбивая дыхание. Даже обыкновенное стояние на ногах отнимает каждую унцию твердости, упрямства и силы, что остались во мне. Долго это не продлится.

— Хантер? — Голос Рании, беспокойный, смущенный.

Я выбираюсь из душевой с окровавленным ножом и красными руками. Рания задыхается.

— У нас проблема, — говорю я на арабском. — Пришел мужчина. Солдат. Я его убил.

Рания тихо чертыхается и смотрит в душ на тело.

— Ахмед.

— Что нам делать с… — Не могу придумать слово «тело». — С мертвым мужчиной?

Осев у стены, Рания запускает пальцы в распущенные светлые волосы и сквозь зубы шипит:

— Я не знаю. — Она удерживает меня полным замешательства взглядом. — Что он здесь делал?

Я отгадываю значение большей части того, что она говорит. Понимаю некоторые слова, а остальные могу вывести из контекста.

Пожимаю плечами.

— Искал тебя. Сабах. Сначала заглянул за ту дверь, потом за эту. Он меня увидел… я погиб. Он меня увидел, и для тебя это было нехорошо. Для меня нехорошо. Поэтому… он умер.

Мне ненавистны мои слова. Человек я не красноречивый, но мне не нравится знать, что мои слова спутанные и прерывистые. Ей приходится подумать над многим из того, что я сказал.

И это все, что у меня есть. Я в изнеможении оседаю, не в силах остановить свое падение. Падая, я успеваю подумать, что это будет больно. И, так и есть. Чертовки больно. Падаю на землю плечом и лицом. Я знаю, что лучше попытаться упасть на руки, чем на плечи. Наряду со сломанными ребрами всю тяжесть падения принимает на себя раненная нога. Думаю, раны снова открылись. От боли я не могу дышать, меня пронзают копья агонии. Даже вдохнуть не могу. Я медленно прерывисто вздыхаю — лицо в грязи, ноздри забиты грязью, глаза жжет от грязи. Нож по-прежнему зажат в кулаке, и я прикладываю все свои силы, чтобы заскрипела рукоятка. Кашляю, выплевывая грязь.

Рания уже рядом; она перекатывает меня на спину, сначала прочищает глаза, потом нос и губы. Указательным пальцем она мягко и нежно счищает каждое пятнышко. Ее глаза широко распахнуты и выражают озабоченность, пока она стирает грязь с моего лица. Пылающее полуденное солнце, садящееся между крышами соседних зданий, превращает резкие контуры ее прекрасного лица в контрастный рельеф.

Я ненавижу, что мой взгляд блуждает по ее груди, которая покачивается, когда Рания ко мне наклоняется. Я закрываю глаза и пытаюсь сфокусироваться на боли, а не на том, как она прекрасна, как сильно мои пальцы хотят скользнуть под ее футболку, чтобы коснуться шелка ее кожи. Как сильно я хочу притянуть ее, чтобы поцеловать еще раз.

Ну и время я выбрал. В ванной лежит тело мертвого мужчины, а я пытаюсь не поцеловать Ранию.

Какого черта с тобой не так, Хантер?

Когда я открываю глаза, она, скрестив ноги, сидит рядом со мной и наблюдает; выражение ее лица наполнено теми чувствами, что я узнаю в себе. Ее ладони покоятся на моем животе, точно посередине между интимной зоной груди и эрогенной зоной ниже. Секунды проходят, наши взгляды сцеплены и ищут что-то, нерешительные, порхающие из стороны в сторону. В друг друге мы ищем смелость для первого движения: отвести взгляд, отодвинуться, или сделать это. Приблизиться. Наклониться.

Что-то теплое и текучее предупреждает меня о том, что бедро кровит. Да плевать.

Она пахнет как женщина: пот, возбуждение и дезодорант. Ее рука дрожит на моем животе. Рания глубоко размеренно дышит, будто чтобы предотвратить гипервентиляцию. С каждым вздохом ее ноздри раздуваются, а полные губы сжимаются и расслабляются, дрожа от сдерживаемых эмоций. Ее грудь поднималась и опадала, приковывая мой взгляд. Ее юбка — а она всегда носит немножко коротковатую юбку, которая обозначала ее профессию в этом мире совершенной скромности — сползла до бедер. Она небрежно прикрывает себя одной рукой. У нее бесконечно длинные ноги, мили теней и кожи притягивают мои руки к себе.

Я чертовски сильно пытаюсь сопротивляться ее гипнотическому влиянию. Я как Одиссей, привязанный к мачте и притянутый смертоносной песней сирен. Только если не учитывать, что сдерживающие меня узы слабые и скоро уже совсем развяжутся — нематериальные веревки, состоящие только из моего разрушающегося самоконтроля. Рациональность умирает в битве против силы ее красоты. Понимание правильного и неправильного становится бессмысленным от воспоминаний о том, как ее губы терлись о мои.

Черт.

Я целую ее. Двигаюсь к ней медленно, будто приближаюсь к пугливому дикому животному, подняв одну руку, чтобы потянуть Ранию вниз, к себе. Из-за страха, ее и без того большие глаза расширяются. Дрожь распространяется по всему ее телу, но она не отстраняется.

Мои жесткие потрескавшиеся губы встречаются с ее, мягкими, теплыми и влажными, и во мне взрываются небеса. Глаза сами по себе закрываются, отягощенные блаженством от ее поцелуя. Она такая нерешительная, такая аккуратная и сдержанная. Я и не смею коснуться ее. Не смею.

Поцелуй, поцелуй, просто поцелуй. Но, Боже, какой же он невероятный! Я возбужден, напряжен и тверд из-за ее вкуса, из-за ощущений. Опьяненный ею. Я трясусь с ног до головы от попыток держать руки при себе и продолжать целомудренный поцелуй. Это заранее проигранная битва.

Потом ее рука покидает колено и касается моего лица — ладонью к щеке — накручивая на пальцы волосы у уха. Что-то внутри меня набухает до немыслимых размеров из-за нежности этого жеста; оно будет расти, пока я не лопну, не заплачу или не закричу от радости. Простое невинное прикосновение, в котором так много смысла. Женщина, которая продает прикосновения, которая, должно быть, видит в мужчинах лишь злобных тварей, которая видела худших монстров, которыми могут быть мужчины, целует и касается меня.

А ей не следует. Я ведь ничем не лучше. С ножом, с пистолетом. Я убивал голыми руками. Разрушал винтовкой семьи. Делал столько ужасных вещей…, и я ее жажду, хочу ее. Мне нужна она, и это плотская нужда.

Ей нужен Прекрасный принц, который на руках вынесет ее из этого ада грязи, греха и войны. Я не такой. Но пока ее губы движутся на моих, ее язык порхает по зубам и сплетается с моим, ее руки сжимают мое лицо, чтобы притянуть меня ближе, чтобы углубить поцелуй. Контроль рук рушится из-за страстности ее поцелуя, и я внезапно понимаю, что обхватил ее за талию, всего лишь за талию — выше бедер и ниже груди.

А ее рука опускается от моего лица к плечу в миллиметрах от раны. Я вздрагиваю от укола боли, и Рания отстраняется, разрушая магию. Ее взгляд ищет мой, и я не пытаюсь спрятать свои чувства. Только так я могу объяснить ей — только взглядом. Ничего не могу поделать: задаюсь вопросом о том, что же она видит.

Я знаю, что чувствую, но не понимаю, как это перевести, как она это прочтет.

Ее рука все еще лежит на моей щеке, она больше не дрожит. Рания открывает рот, будто чтобы заговорить, но потом снова закрывает его и уходит, внезапно уходит, кидается за дверь, я остался, задыхающийся и во всех смыслах смущенный. В конце концов, я рад ее отсутствию, так как теперь могу подумать о том, что же происходит, хоть и скучаю по ее присутствию.

Какого черта только что случилось?

Во время этого поцелуя что-то между мной и Ранией переключилось, и я точно не знаю, что это было или что это значит, но я знаю наверняка: пути назад нет.

Снова. Я его снова поцеловала. Он поцеловал меня, и я ответила. Позволила ему коснуться меня. Коснулась в ответ. Что со мной творится? Что я делаю? Почему я его спасла? Почему я достала осколки металла из его тела, перевязала его раны и накормила своей едой?

Что он делает в моем сердце? Его губы мягкие и решительные, руки — нежные, но могучие. На моей рубашке осталась кровь с его рук. Губы покалывает от его поцелуя. Тело гудит от его руки на моей талии.

Сердце болит и трепещет, но на этот раз не от пустоты или боли, а от странной пугающей наполненности. О, да, я начинаю чувствовать его внутри себя, в моем сердце, в душе, а это нехорошо. Так начинается потребность в ком-то. Я уже скучаю по нему, хотя определенно не должна.

Отодвигаю трудности и загадочность Хантера на край сознания и пытаюсь сосредоточиться на насущной проблеме: труп Ахмеда. Хантер убил его по справедливости. Я знаю Ахмеда достаточно долго, чтобы сказать, что он без сомнений убил бы Хантера, не остановившись и ничего не спросив. А потом он пошел бы прямо к Абдулу и сказал ему, что в моем доме американец.

Но что мне делать с телом? Я недостаточно сильна, чтобы избавиться от него самостоятельно, а Хантер едва может стоять на ногах. Не знаю, как он смог сделать то, что сделал. Он не обязан был совершать то, что совершил. Он защитил мой дом. Меня. Себя. Нас.

Гоню эти слова. Никаких «нас» нет.

И тут в голове появляется идея. Масджид. Он один из самых странных и пугающих клиентов. Говорит мало, появляется время от времени. Не знаю, чем он занимается, но знаю, что он опасен и что шутить с ним не стоит. А еще я знаю, что проблемы политики и государства его не устраивают. Думаю, он кто-то вроде преступника. Может, контрабандист. Да это и не важно. Важно лишь то, что я верю: с нужным стимулом он без вопросов избавится от тела. Хитрость в том, чтобы Масджид забрал тело и не увидел Хантера.

Когда Масджид впервые пришел ко мне ради удовольствий, он дал мне номер пейджера, чтобы я связывалась с ним и говорила, когда доступна. Я использую телефон из магазина, что недалеко от моего дома, ввожу код, который он мне дал, и возвращаюсь домой.

Хантер ждет, как всегда мужественный. Я не знаю, как он выносит скуку. У меня нет времени или желания для развлечений. Выживание — единственная составляющая моего дня. Напоминаю себе найти для него какое-то занятие на те нередкие моменты, когда меня нет.

Я сажусь рядом и раздумываю над тем, как бы объяснить ему мой план.

— Тебе нужно подвинуться, — говорю я. — У меня есть план, но тебя не должны увидеть.

— Куда? — спрашивает он. Мы говорим на арабском, и он знает мой язык достаточно для того, чтобы понять меня.

Указываю на стену, то есть, на соседнюю мечеть. Его взгляд каменеет, темнеет.

Знаю, почему он зол, и ничего не могу с этим поделать.

— Здесь есть отдельная комната, — говорю я. — Я помогу тебе.

Встаю и протягиваю ему руку. Он смотрит на меня в течении нескольких вдохов, а потом берет меня за руку, опирается о стену и рывком встает на здоровую ногу. Хантер использует мою руку только для того, чтобы держать равновесие. Когда он готов, я подставляю ему свое плечо, помогаю пройти к дверному проему и осматриваюсь. Никого не вижу — можем двигаться. Хантер осознает опасность и идет так быстро, как только может, — использует свою больную ногу больше, чем должен бы. Он так крепко сжал зубы, что я могу слышать их скрип. Пот льется по его лицу, все его тело дрожит, но кроме резкого дыхания от него не доносится ни звука.

Внутри мечети темно — она освещена только полоской света из дверного проема, и здесь прохладно по сравнению с палящей жарой снаружи. Внутреннее убранство почернело, где-то осыпалось. Луч света падает в угол, освещая тонкий запачканный матрас в бело-голубую полоску — здесь я работаю. Вдоль стен по обе стороны выстроились толстые белые свечи — свет для ночных клиентов. Коробка презервативов, кувшин с водой и больше ничего. Хантер останавливается и опускает взгляд на матрас. Его лицо в тени, поэтому я не могу разглядеть выражение его лица, но исходящую от него досаду почувствовать могу.

Он смотрит на меня, а затем отводит взгляд, глубоко вздыхая.

— Где? — спрашивает он.

Я указываю на линию теней, означающую проход в другую комнату. Я никогда туда не ходила — у меня не было причин, но сейчас я знаю о ее существовании. Мои родители ходили в мечеть нечасто, только по праздникам. В комнате, где спрячется Хантер, очень темно и все еще пахнет обугленным деревом, дымом и чем-то еще, чем-то темным, приторно сладким и навязчиво знакомым, чем-то, что я не мог определить.

Хантер останавливается в проходе и глубоко вдыхает.

— Смерть, — говорит он. — Здесь была смерть. Я чувствую.

Теперь я знаю, что это за запах. Я чувствовала его, когда умерла тетя Мейда. Чувствовала, когда шла сквозь мертвые тела после взрыва бомбы. Как и сказал Хантер, пахло смертью. Предполагалось, что я буду поддерживать его, но каким-то образом он меня утешает. Передо мной, словно призраки, мелькают те, чью смерть я видела.

Истекающий кровью Хасан, уставившийся на меня с центра дороги; между нами свистят пули. Мама. Папа. Тетя Мейда. Дядя Ахмед. И так много безымянных, безликих. Мертвых.

Хантер ищет равновесие, оперевшись одной рукой о стену, а второй обвив мою талию и прижав меня к груди. Он ничего не говорит. А ему и не нужно. Он тоже видел смерть. И достаточно часто, чтобы знать, как она пахнет.

Почему, когда меня держит этот мужчина, мне так комфортно? Так не должно быть. Он не должен этого делать. А я должна бояться его, бежать от него. Должна оставить его умирать. Но вот она я, укрываю его. Поддерживаю его. А он поддерживает меня. Мне комфортно. Я защищена.

Я выбираюсь из его рук, мысленно проклиная себя за ту пустоту, которую чувствую, находясь вдали от него.

— Ты должен сидеть, — говорю я. — Не важно, что ты услышишь, заметить тебя не должны.

Следует долгая пауза — он переводит себе то, что я сказала.

— Если тебе будет больно, я приду, — говорит он. Я слышу, как его спина скользит вниз по стене; его рука хватается за мою лодыжку. — Будь аккуратна. Пожалуйста.

Я ничего не хочу больше, чем свернуться под его боком калачиком, взять его колючее от щетины лицо в руки и поцеловать его так, что ни один из нас не сможет дышать. Но нет. Я киваю, а потом понимаю, что он не может видеть моего жеста.

— Я буду аккуратна, — говорю я и сразу же ухожу, прежде чем мои предательские желания возьмут надо мной верх.

Масджид скоро придет.

Масджид высокий, худой и темный. Он напоминает мне нож. Осанка твердая, лицо узкое, выдающийся нос с горбинкой и острый подбородок придают лицу резкость. На коже лба и правой щеки — оспины. Маленькие почти черные глаза сверкают умом и злобой. Обычно он не носит платок бедуина. Борода густая, пронизанная сединой. Когда он ко мне приходит, то ведет себя сдержанно и по-деловому, почти не груб и не жесток. Думаю, секс для Масджида — всего лишь тактика помочь ему сфокусироваться, поэтому на работе он не отвлекается.

Он, подобно приведению, появляется где захочет, из воздуха. Я стою перед мечетью и жду его. Смотрю вдоль улицы в одном направлении, а потом оглядываюсь, и он уже здесь, стоит в паре шагов от меня, опустив руки в карманы свободных штанов цвета хаки.

— Что тебе, Сабах? Я занят. — Его голос низок и наполнен скрытой угрозой.

Время Масджида нельзя тратить праздно. В мире мало вещей, которых я действительно боюсь, но от Масджида я в ужасе. Он никогда не показывал ничего, кроме профессиональной отстраненности, но глубоко внутри я все равно понимаю, что он может меня убить и убьет, и глазом не моргнув, если я его рассержу.

— Прости меня, Масджид, но у меня проблема, и я надеюсь, что ты мне поможешь.

— Я тебе не джин, Сабах, ты не можешь звать меня всякий раз, когда тебе нужна помощь. — Он щурится, его руки дергаются в карманах.

Я нервно сглатываю и стараюсь не показать свой страх.

— Знаю. Я бы не позвала тебя, будь у меня другой выход. Знаю, ты занятой.

Он изучает меня жестокими темными глазами.

— Отлично. Посмотрим, что я смогу сделать, чтобы помочь тебе. Но это ведь бизнес, так? Я буду ожидать… платы.

— Конечно. — Позволяю сделать себе три глубоких вдоха, чтобы успокоить мчащееся сердце, и иду к дому, жестом показав Масджиду следовать за мной.

Я показываю ему труп Ахмеда, охладевший и очерствевший в душе; из него все еще сочится темная густая кровь. Масджид осматривает тело слишком беззаботно для такого ужасного зрелища. Достает из кармана ручку и исследует ножевые ранения в горло, живот и грудь.

Он встает и внимательно смотрит вниз на меня.

— Не ты убила этого мужчину. Кто бы это не сделал, свое дело он знает. — Я ничего не говорю и не делаю. Просто жду. — Ахмед был свиньей. Его смерть никто оплакивать не будет, однако отсутствие заметят.

— Да, — говорю я. — Мне нужно, чтобы его здесь не было. Вопросы мне ни к чему.

Масджид оглядывается на тело, потом вытирает ручку о рубашку и снова кладет ее в карман.

— Чутье мне подсказывает, что ты вовлечена в то, с чем я не хочу иметь ничего общего. Но я тебе помогу. — Он останавливается, задумчиво меня рассматривая. — Помогу тебе, потому что ты хорошая девочка. Не предназначена для того, чтобы быть шлюхой, Сабах. Но ты шлюха, и притом хорошая.

— Спасибо, Масджид.

— Я ожидаю…

— Я знаю, — прерываю его я. — Я знаю, какова будет твоя цена.

Он кивает.

— Хорошо. Мне лучше позаботиться об этом сейчас. Если о твоем друге… Абдуле… — его интонация подсказывает мне, что он точно знает, кем на самом деле является Абдул… — прознают, тебе мало не покажется. — Он машет в сторону двери. — Иди, купи что-нибудь или что-то типа того. Вернись через час.

К тому времени, когда я возвращаюсь, Масджид уже перенес тело и смыл любые следы крови. Теперь время платить. Масджид идет за мной в мечеть, остановившись на улице, чтобы полить водой из бутылки на руки и потереть их друг о друга. Потом достает маленькую бутылочку, от которой пахнет спиртом, выливает жидкость из нее на руки и жестикулирует в сторону мечети.

Он внимательно осматривается, даже несмотря на то, что был здесь раньше сотню раз. Может ли он знать, что Хантер здесь, всего в паре метров? Я силой напускаю на лицо пустое выражение, а потом соблазнительно улыбаюсь, иду к Масджиду и тянусь к его ремню. Нужно отвлечь его.

Он бьет меня по руке.

— Оставь драму, Сабах. Это бизнес. Просто ляг.

Я сглатываю в попытке увлажнить пересохшее горло и делаю, что он велит. Он взглядом ищет тени, даже когда двигается надо мной. Я пялюсь на потолок за его плечом и даже не пытаюсь притворяться. Вскоре он кончает, и я лежу на месте и жду, пока он уйдет.

Он останавливается в дверях, освещаемый слепящим солнцем полудня.

— Будь осторожна, Сабах. То, что ты делаешь, опасно, и не только для тебя.

А затем уходит.

Я остаюсь с вопросом о том, как много он знает и, что он с этим будет делать. Ответы не слишком приятные.

Тьма в этой маленькой промозглой комнатке гнетет. Зловоние смерти подавляет. Время останавливается. Не смею двинуться из-за угла, почти не смею дышать. Не знаю, что там задумала Рания, но я даже не могу ей помочь. Просто дышать — мучительно. При смене положения по моему телу распространяется жгучая боль. Только я начал поправляться, проявлять некое подобие подвижности, но теперь — нет. Я вернулся к тому состоянию, в котором был, когда меня впервые ранили. Хреново. Но, по крайней мере, я знаю, что мое присутствие здесь — все еще тайна.

А потом я внезапно не один. Сначала я его чую. Кровь, неприятное мыло, пот. Я сжимаю боевой нож и напрягаюсь. У меня достаточно сил для одного выпада, и я должен сделать всё правильно. Я не вижу ничего, не вижу даже фигуры в тени. Я чувствую его рядом и подминаю ноги под себя медленными скользящими движениями.

У него низкий хриплый голос.

— Я не сделаю этого, друг. — Английский с сильным акцентом. — Почему ты тут?

Я не знаю, что сказать.

— Сабах, она…

— Ты убил Ахмеда?

— Да.

— Зачем?

Я колеблюсь, понимая, что от моего ответа зависит моя жизнь.

— Чтобы защитить себя. Защитить Сабах. — Я осторожно использую ее вымышленное имя.

— А ты сможешь защитить ее от себя? — Его голос небрежен, но я чувствую угрозу.

— Я пытаюсь.

— Пытайся лучше. — Он нарочно шаркает, чтобы я знал: он уходит. — Абдул… он скоро ее убьет. Он зло. Дьявол в оболочке мужчины. Он жаждет тех вещей, которых жаждать не следует. Она откажется, и он ее убьет. Я оставляю тебя в живых, чтобы ты смог его остановить.

— Так и будет.

— Да, будет. А иначе я заставлю умирать тебя медленно. — Я даже не чувствую, как он двигается, но внезапно мне в грудь утыкается острие. Мой нож встречается с его плотью в ответ на его угрозу, чтобы он знал: я не совершенно беспомощен; он не дрогнул, не дрогнул и я.

— Она не для тебя, Американец. Даже не думай.

А потом он действительно уходит. Я больше не чувствую его запаха. Неопределенное количество минут спустя я слышу шаги и голоса. Его и ее. Он говорить что-то, что я не улавливаю, а потом еще что-то о том, что это всего лишь бизнес, и чтобы она легла на спину. Желудок сжимается, нож, зажатый в кулаке, дрожит. Я знаю, что сейчас произойдет, и хочу просто к чертям умереть, чтобы не слышать этого.

Фокусируюсь на дыхании, на медленных неглубоких наполненных агонией вдохах. Слышу шорох ткани, шлепки плоти о плоть, мужское ворчание и затем — продолжительный стон освобождения. Меня почти выворачивает наизнанку. Чтобы удержать горькую желчь, мне приходится сжать зубы. Я ненавижу это жжение в груди. В эту секунду я готов убить любого. Каждого блядского человека в этом мире, кроме Сабах. На короткий промежуток времени я даже ненавижу ее за то, что она позволяет этому случиться. За то, что она шлюха. За то, что преодолела мои стены и забралась в мое сердце, где мне приходится заботиться о ней. А я не хочу. Не хочу чувствовать этот горящий ад ревности и ненависти.

Он уходит, сказав что-то об опасности. Я слишком расстроен, чтобы переводить. Я чувствую ее, вдыхаю ее запах.

— Ты в порядке, Хантер? — спрашивает она.

— Нет.

Ее руки касаются моего плеча, ощупывают его.

— Тебе больно?

— Да. — Она берет мои руки в свои и сжимает.

Я позволяю ей помочь мне встать, шипя от боли. Мы аккуратно возвращаемся в ее дом, и мне снова приходится ковылять быстрее, чтобы минимизировать время, что я показываюсь на улице. Когда я снова лег, по мне обильно лил пот, я задыхался, сжимал кулаки, пока сквозь меня пульсировала боль.

Я машу рукой в сторону мечети.

— Он… это… оплата?

Она, потупив взгляд, кивает. Тысяча мыслей проносятся у меня в голове, но ни одну из них я не могу высказать. В любом случае, не думаю, что она хочет их слышать.

Закрываю глаза, пытаясь показать, что сказать мне нечего. Слышу, как она двигается, а потом ее рука касается моей груди.

— Ты думаешь о чем? — говорит она на ломаном английском. — Я чувствую твои слова. Скажи их.

Она чувствует мои слова. Как ни странно, я понимаю, о чем она. Качаю головой:

— Слишком много. Ничего хорошего, — говорю я по-арабски. Чем больше я им пользуюсь, тем лучше говорю.

— Скажи. — Она касается моего подбородка, поглаживая большим пальцем челюсть. Из-за этого жеста что-то в моем сердце болит, раздувается и взрывается.

— Черт, — бормочу я на английском. Потом на арабском: — Я ненавижу… — Указываю в сторону мечети, — это. То, что ты делаешь.

Она убирает руку, рассматривая свои ногти.

— Как и я, — пожимает плечами. — Нет выбора. Так или голод. И ты.

— Знаю. — Пальцем черчу несколько линий в грязи. — Я скоро уйду.

Я смотрю вниз, туда, где пальцем черчу: РАНИЯ. Грубо вытираю то, что написал. На мои слова она резко поднимает голову.

— Нет. Ты умрешь. — Она переключается на арабский. — Если ты оставишь меня сейчас, ты умрешь. Ты недостаточно поправился, чтобы уйти. Ты не можешь даже идти самостоятельно.

— Если бы не я, тебе бы не пришлось этого делать, — говорю я на английском, зная, что она поймет не все, и совершенно об этом не беспокоясь. — Ели бы не я… — Я могу закончить это предложение огромным количеством способов, но ничего не говорю.

— Если бы не ты, я была бы одинока, — медленно говорит она на арабском, чтобы я мог перевести. — Я так долго была одна. Теперь ты здесь, и мне не одиноко. И мне это нравится.

Она смотрит вниз, будто стыдится своего признания.

— Мы разные, — говорю я на арабском. — Такие разные.

— Я иракская шлюха. Ты американский солдат. Знаю. Но… все равно. Должно быть… есть… это же разные вещи.

Ну, разве это не чертова правда? «Должно быть» и «есть» — совершенно разные вещи.

Ничего не могу поделать. Не могу перестать целовать ее. Я знаю, что только что произошло за дверью, и меня простреливает отвращение, но оно попадает под цунами нужды к ней. В ее глазах так много необузданной мощной боли, и я просто хочу стереть ее. Черт возьми, на вкус она прекрасна. Она прекрасна. Рания словно наркотик, проносящийся по моему телу и блокирующий смысл и логику. И остается лишь желание. Мои руки голодны до ее кожи, ее шелковой плоти. Ладонь находит край ее блузки и задирает ее, чтобы обнять за талию. Мои пальцы скользят по ее спине, исследуя впадинки и неровности острых торчащих костей. Рания встает передо мной на колени, ее ладони — по обе стороны от моего лица, колени — рядом с грудью. Ее волосы стремительно окружают нас — золотой водопад, мерцающий в свете раннего вечера.

Сначала она напрягается в ответ на мое прикосновение, а потом расслабляется и позволяет моей руке бродить по ее спине. Когда наш поцелуй прекращается, она отстраняется от меня, чтобы сесть, подмяв под себя ноги.

— Я знаю, чего ты хочешь, — смиренно говорит она. — Я дам это тебе. Просто лежи тихо.

Она расстегивает две пуговицы у ширинки, прежде чем я нахожу смелость остановить ее.

— Нет, Рания. Ты не знаешь, чего я хочу.

Она борется против хватки на своих запястьях.

— Нет, знаю. Ты мужчина. Я женщина. Я знаю. — От эмоций ее английский скомкан, но понятен.

— Это не так. — Я отпускаю ее запястья. — Ты целовала их? — спрашиваю я, жестикулируя на мечеть.

Она вздрагивает от моих слов.

— Нет, никогда.

— Они целовали тебя?

— Нет. — Она выглядит смущенной. — Почему ты…

— Я — не они. Я не один из них. Я не хочу тебя так, как хотят они.

Ее взгляд ищет мой, карие глаза блестят от слез.

— Тогда зачем ты от меня хочешь? — Она качает головой, понимая свою грамматическую ошибку, и переключается на арабский. — Чего ты от меня хочешь? Я.… я больше ничего не знаю. Только это.

Мои объятья слабеют, и она высвобождается, чтобы расстегнуть третью пуговку. Я твердею от мыслей о ее прикосновениях, но я не могу позволить себе разрешить ей это сделать. Я снова обхватываю пальцами ее запястья и тяну вниз к себе. Рания сопротивляется, но потом подчиняется. Я устраиваю ее так, что теперь ее голова лежит у меня на груди; одной рукой я обнимаю ее за плечи, а второй удерживаю ее руки. Ее вес на моей груди причиняет чертовски сильную боль, но я ее игнорирую. Так естественно — убаюкивать ее в моих руках. Она напряжена, но вскоре расслабляется.

— Больше, Рания, — говорю я на арабском. — Больше, чем секс.

— Не для меня.

— Есть забота. Есть… — Ищу верные слова на ее языке, — … есть желание, как телом, так и сердцем.

— Желание сердцем? Разве это не любовь? — говорит она по-английски.

Мы делаем шаги вперед и назад в языках друг друга, пробуя использовать те слова, которые знаем, исчерпываем их запас и прибегаем к собственным.

— Может быть. Но не обязательно.

Долгое молчание, наполненное невысказанными мыслями.

— А для тебя? — спрашивает она. — Это любовь? Ты хочешь сердцем? Меня?

Это пугающий, опасный разговор. Мы сторонились его несколько дней. Я потерял счет тому времени, что провел здесь, рядом с ней. Дни сливаются воедино, ночи тоже. Прошло ли несколько недель? Очень даже возможно.

Мы не должны об этом говорить. Как мы можем разговаривать о сексе и любви так, будто это когда-нибудь произойдет? Нет, это болезненная фантазия. Если я выживу, закончится все тем, что я ее покину, чтобы вернуться в лагерь в Фаллуджи, Рамади или еще где-нибудь у черта на куличках, а потом и домой. В Штаты. Вернусь к прыжкам с парашютом и буду забрасывать местных жителей конфети. СВУ, заминированным автомобилям и засадам в удушающей жаре.

Она всегда будет заниматься проституцией, чтобы прокормить себя. Все это обернется сном. Плохим ли, хорошим. Просто сном.

Если я позволю чему-нибудь произойти между нами, случится беда. Я все еще сломлен из-за предательства Лани. Любовь — шутка. Я любил Лани, а она так плохо со мной обошлась. Использовала меня. Как я могу даже думать о чем-то между мной и Ранией? Полная херня. Я ее не люблю. Она местная девушка, горячая, как черт. Запретная зона. Не для меня. Я опасен для нее, а она — для меня.

И она права: я хочу лишь переспать с ней. Трахнуть ее. Вот как это будет, верно? Просто трах?

Ага, конечно. Я не могу обманывать себя. В этом будет нечто большее. Она спасла мне жизнь. Прошла через ад, чтобы продолжать кормить меня, перевязывать и лечить от инфекций.

Я ее поцеловал! А сейчас я, черт возьми, с ней обнимаюсь. Лани никогда не хотела, чтобы я держал ее вот так. Она оставляла кровать, чтобы помыться, а потом ложилась подальше от меня. Она никогда не ложилась мне в руки.

Знаю, что мне грустно оттого, как часто слово «черт» проносится в моей голове. Лани всегда говорила: ее определитель моего плохого настроения — частота сброса моих «черт»-бомб.

— Хантер? Это она?

Я понимаю, что так и не ответил ей. Рания вытягивает шею, чтобы посмотреть на меня. Ее широкие карие глаза выражают уязвимость, нежность, мольбу. Не знаю, мольба, чтобы я сказал да или чтобы сказал нет. Но она заслуживает правды.

— Я не знаю, Рания. Может быть. Да.

— Может быть? Может быть, да? Или да? Что из этого?

Я больше не могу на нее смотреть. Ее глаза вытягивают из меня слишком много, поднимают во мне разные чувства, и я не знаю, как с ними справиться.

— Я не знаю, Рания. — И тут я понимаю, что поглаживаю ее волосы, пропуская золотисто-белые волосы сквозь пальцы. — Даже если и так, то что с того? Что это для тебя значит? — я говорю на английском.

Она долго не отвечает.

— Я не знаю. Мне хочется, чтобы ты сказал «да», а еще хочется, чтобы ты сказал «нет». — Теперь ее освободившиеся руки остаются на мне, одна очерчивала расстояния между ребрами, а вторая лежала на моем животе. — Я никогда не знала ничего, кроме этого, — говорит она, жестом показывая на церковь.

— Никогда?

Она качает головой.

— Мне было… четырнадцать, кажется. Когда я впервые себя продала. Тогда это было не за деньги. А за еду. Я голодала. Была так близка к смерти от голода…

Я не могу осознать то, что она мне говорит. Сейчас ей двадцать три или двадцать четыре, что значит, что проституткой она была больше десяти лет. Или даже одиннадцать или двенадцать. Безумие. Я не могу уложить это в своей голове. Как все это время ей удавалось избегать беременностей и болезней? А может, не удавалось…

— Мне жаль, — говорю я.

Она садится подальше от меня.

— Почему? Что ты сделал?

— Нет… Из-за того, через что ты прошла.

— Ох, — она пожимает плечами. — Я выжила. Этого достаточно.

— Ты когда-нибудь была счастлива? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня так, будто у меня рога выросли. Будто я спросил о неуместной иностранной концепции.

— Счастлива? Не знаю. Может, когда я была девочкой. Перед войной. Перед смертью мамы и папы. Перед другим американцем.

— Другим американцем?

Она долго молчит, а потом отвечает на медленном тихом арабском.

— Когда я была девочкой, шла война с американцами и другими солдатами. Мы с братом прятались. И пришел американец. У Хасана было ружье. Он просто меня защищал, но тот американец… он не был солдатом. У него была фотокамера. Но еще у него было оружие, пистолет, — рассказывая свою историю, она мечется между английским и арабским. — Хасан выстрелил и промахнулся. А он выстрелил в ответ и ранил моего брата. Я.… подняла ружье и убила его. Американца. Хасан сбежал, чтобы стать солдатом, а потом умерла моя тетя, поэтому у меня больше никого не было. Но какое-то время я справлялась. А потом у меня закончились деньги и еда, а работы не было. Я умоляла солдата дать мне еды. И он дал. А потом заставил меня заняться с ним сексом.

— Он тебя изнасиловал? — спрашиваю я по-английски.

— Нет. Не… не совсем. Он сказал, что будет давать мне еду, пока я позволяю ему заниматься со мной сексом. Я не ела несколько дней. Я была так голодна…

Она замолкает, и я чувствую, как сквозь мою майку просачивается влага. Эта часть формы не зарегистрирована, и за ее ношение меня несколько раз арестовывали. Она плакала на моем плече.

Плачет по своему утерянному детству.

— Дерьмовый выбор, — говорю я по-английски.

Она не отвечает, и я просто обнимаю ее. Позволяю ей плакать долго, очень долго. И вот она встает и идет в ванну, чтобы подготовиться. Я отвожу взгляд. Наблюдение за тем, как она готовится, стало рутинным. Я смотрю, как она надевает униформу, делает макияж. Пустое лицо, жестокие глаза, соблазнительная улыбка. Я это ненавижу. Она становится Сабах, и Рания, добрая уязвимая девушка, которую я знаю, исчезает.

— Не уходи, — говорю я.

Она смотрит на меня сверху вниз, теперь уже полностью в образе Сабах.

— Я должна. Абдул идет.

Я в замешательстве. Думал, он приходит днем. А сейчас за окном почти темно.

Она видит мое замешательство.

— Он прислал записку. Идет сейчас, не завтра.

Я никогда не понимаю, как она организует свои свидания. Ясно, что у нее есть список клиентов. Рания не работает на улицах. У нее есть некоторое число постоянно посещающих ее Джонов, которые, кажется, просто приходят, однако она всегда точно знает, когда их ждать. Я не видел, чтобы у нее был телефон, компьютер или что-то в этом роде. Но она все-таки знает. И это для меня загадка.

— Он причиняет тебе боль, — говорю я.

— Да, он может. Он силен. — Она пожимает плечами, кажется бесстрашной. Но я все равно вижу скрывающийся в ее глазах страх.

Она уходит, и все внутри меня скручивает. Инстинкты подсказывают, что произойдет что-то плохое.

Я готовлюсь к боли.

Готовлюсь убивать.

Ужас подстегивает каждый удар моего сердца, пока я жду Абдула. Он снова сделает мне больно. Заставит меня сделать что-то отвратительное. Сажусь на матрас и жду. Я не поприветствую его. Не буду притворяться или играть в какие-то игры. Он монстр, и все, что я могу сделать, — это попытаться выжить.

И он приходит. Пока он, важничая, проносит сквозь дверной проем сначала живот, его жестокие блестящие поросячьи глазки осматривают меня, опустившись в первую очередь на грудь.

— Что, и никакого поцелуя для любовничка? — спрашивает он, смеясь так, будто выдал невероятную шутку.

Я не отвечаю. Просто жду, уставившись на него. Он облизывает губы, снимает ремень с кобурой пистолета, достает ружье из-под кожи и кладет его на свою сторону. Его поведение меняется, и я знаю: началось.

— На колени, шлюха.

Я встаю на колени, повернувшись к нему и оставив руки на бедрах.

— Снимай одежду. Всю.

Я раздеваюсь и, обнаженная, встаю перед ним на колени. Колени дрожат, кожа липкая от холодного пота. В груди безумно барабанит сердце, и меня могло бы вывернуть наизнанку, если бы, как я знала, это не рассердило Абдула. Это выживание, напоминаю я себе. Не гордость.

— На колени, шлюха.

— Я уже на коленях, — говорю я, не споря, а просто спокойно указывая на факты.

— Нет! На колени, как собака. Как шлюха, коей ты и являешься! Отвернись от меня.

Я с трудом сглатываю и двигаюсь, чтобы подчиняться; меня так сильно трясет, что я едва могу пошевелиться. Будучи проституткой, я делала много мерзких вещей. Я сталкивалась со страхом. Меня били, мне угрожали, причиняли боль. Принуждали делать аборты. Насиловали.

Но то, что делает со мной Абдул… это совсем другое. Только он действительно вызывает во мне ужас. И вот мои колени сквозь матрас упираются в твердый пол, локти, дрожа, едва могут удержать мой вес, и вот теперь я познаю ужас так, как никогда раньше.

Знаю, он подтолкнет меня к чему-то, я откажусь, а он меня убьет. И тогда всё закончится.

Я слышу его движения за спиной. Я слышу сигнал — звон пряжки, и во рту все пересыхает. Я опускаю голову, расслабляю плечи и спину, готовлюсь к его жесткому вторжению. Но вместо этого он бьет меня по заднице так сильно, что я не могу остановить крик.

Он бьет меня по заду снова и снова, пока не отползаю прочь.

— На колени, шлюха! — кричит он. — Я с тобой еще не закончил.

Я заставляю себя вернуться в ту позу, сражаясь со слезами страха. А он шлепает по другой стороне моей попы, снова и снова, пока ее не начинает жечь так, будто она горит в огне.

Он смеется.

— Посмотри на себя, шлюха. Твоя маленькая задница уже красная. Ты готова. — Он ласкает мой зад, нелепо мягкий после его жестокости. — Я тр*хну тебя в задницу, шлюха. А тебе это понравится. Поняла?

Затылком я чувствую холодный металл дула его пистолета. Не могу двигаться. Знаю, что это. Моя жесткая черта. Я бы не позволила такого ни одному мужчине. Меня били и раньше, но я всегда отказывалась.

И я откажусь сейчас.

Необходимое количество слюны набирается не сразу, мне приходится несколько раз сглотнуть, и только тогда я могу говорить.

— Нет. — Короткий, но яростный шепот.

— Что ты сказала? — голос Абдула становится низким и безжалостным.

— Я сказала «нет». — Мой голос стал громче. Я готова умереть. — Ты этого не сделаешь. Я позволю тебе сделать все, что ты захочешь. Позволю тебе трахнуть меня. Я тебе отсосу. Не буду сопротивляться. Но там ты ко мне не прикоснешься.

Все еще стоя на коленях, я все понимаю и двигаюсь так, чтобы повернуться к нему и столкнуться с ним лицом к лицу. Но он быстрее. Он хватает меня за волосы у корней и сильно дергает. Я кричу. Он жестоко тычет в голову прикладом своего пистолета. Я вижу звездочки, и через голову простреливают острые уколы боли.

— Пусти! — кричу я. Теперь я полна решимости бороться с ним.

Он снова дергает меня за волосы, поднимая меня с пола. Его колено давит на мою спину, лишая меня дыхания. Приклад его пистолета тычет не вбок, прямо в почку, и я даже стоять прямо не могу из-за ослепляющей боли, даже вдохнуть не могу, чтобы закричать.

Он заставляет меня встать на четвереньки, его рука все еще сжимала мои волосы. Его колени раздвигают мне ноги, и теперь я чувствую его готовность в складке своей задницы. Во мне вспыхивает паника, подстегивающая меня извиваться и метаться под его хваткой, визжать и кричать. Я пинаюсь, и обнаженная пятка встречается с мягкой плотью. Он снова тыкает кулаком в живот, и боль затыкает меня против моей воли. Что-то твердое и горячее толкается мне в задницу, но не проникает, хотя рвется, ранит, почти терзает нежную кожу. Я кричу так громко, как только могу, не смотря на крадущую дыхание боль, и борюсь. Борюсь.

Во мне мимолетно возникает желание, чтобы Хантер мог мне помочь, но он не может.

Потом Абдул исчезает. Он кричит, рычит. Я шлепаюсь на задницу, и сквозь слезы вижу, как Абдул отступает, сжимая руку. Я отползаю от него и вижу, как что-то мокрое и красное течет сквозь его пальцы. Горячая липкая кровь орошает мои волосы и спину. У его ног валяется что-то розовое. Отсеченные пальцы. Абдул кричит. Его штаны болтаются у лодыжек, и он пытается освободиться от них, чтобы иметь возможность бороться.

Хантер возвышается над ним, освещенный светом свечи. Его лицо — маска гнева, забрызганная кровью. Его нож зажат в кулаке, опущенном к талии. Кровь капает с лезвия ножа с медленным звуком «пум-пум-пум».

А кроме этого царит тишина, потому что теперь Абдул перестал кричать.

Мужчины столкнулись лицом к лицу. Абдул обнажен ниже груди, и это могло быть смешно, но нет. Ствол лежит на полу, вне зоны досягаемости. Я не могу двигаться, застывшая из-за жестокости. Все происходит без предупреждения. Вот Хантер просто стоит, а вот он нападает на Абдула быстрее, чем атакующая змея. Я слышу хруст сталкивающихся тел, и Абдул оступается, из его живота течет кровь.

Я хочу, чтобы меня тошнило, но даже этот рефлекс застыл.

Хантер не пытается сделать все быстро. Абдул снова на ногах, прижимает к животу беспалую правую руку. Он теряет много-много крови. Думаю, он смертельно ранен, но Хантер еще не закончил. Он не говорит ни слова.

Хантер снова делает выпад, и я вижу, как предательски морщится его лицо, что говорит мне: он все еще чувствует боль, но отказывается позволять ей остановить или хотя бы замедлить его. Нож сверкает у груди Абдула, и генерал снова отступает. Губы Хантера изгибаются в отвращении и презрении.

Он сокращает пространство между ними и мощным ударом сбивает Абдула с ног. Хантер возвышается над ним и с торжествующей улыбкой смотрит вниз, но потом его лицо бледнеет, он покачивается и отклоняется назад, чтобы удержать равновесие. Он не видит, как Абдул протягивает руку, дотягивается до пистолета и хватает его. Я выкрикиваю предупреждения, но уже слишком поздно. Пистолет трещит, за этим следуют вспышки выстрелов, и Хантер хрипит, отворачивается и падает.

Кто-то кричит… думаю, я. Абдул откатывается, хватается за штаны и, спотыкаясь и истекая кровью, идет прочь.

Он не умрет, но ранен сильно; думаю, вернется он не скоро. Мои проблемы с Абдулом еще не закончились, но сейчас наступила передышка. Я позволила ему уйти и подползла к Хантеру. Пуля ранила его в бок, и я знаю достаточно, чтобы понять: эта его рана серьезнее всех остальных. Возможно, задет какой-нибудь орган или что-то вроде того. Не знаю. Знаю только, что рана серьезная.

Я плачу, прижимая руку к кровавому отверстию. Хантер протягивает руку к моей рубашке, лежащей рядом, и пытается прижать ее к ране, но потом теряет сознание. Я кричу, с силой прижимая рубашку к его боку.

Не знаю, что делать.

Я трясу его за плечи, трясу. Он приходит в сознание.

— Что мне делать? — молю я его.

— Нужен… доктор… хирург… кто-нибудь, — это я, слава Аллаху, понимаю.

Потом я ухожу, умоляя Аллаха, в которого я перестала верить еще девочкой. Я натягиваю на себя юбку, несусь в соседнее здание за рубашкой, чтобы прикрыться, а потом бегу в больницу, где осуществляю контроль рождаемости и проверку на заболевания. Она находится в нескольких кварталах от меня, но я добираюсь за рекордное время. На моих руках кровь.

Врач, которого я знаю лучше всего, мужчина по имени Хусейн, сейчас на дежурстве.

— Сабах! Что с тобой случилось? Ты ранена?

Я качаю головой.

— Нет, не я. Мой… мой друг. Пожалуйста, идем со мной. Ему нужна помощь.

Хусейн смотрит на меня с опаской.

— Во что ты меня втягиваешь?

— Доктор, пожалуйста. Вы же меня знаете. Я приходила к вам годами. Пожалуйста, помогите моему другу.

Выражение лица Хусейна меняется, и я понимаю, что бесплатно мне это не дастся. Иногда я плачу Хусейну деньгами, но я узнаю этот похотливый блеск в его глазах — на этот раз он потребует больше, чем динар. Он потребует меня.

— Вы получите все, что захотите, доктор Хусейн. Но пожалуйста, идемте.

Он кивает.

— Очень хорошо, Сабах. Позволь мне взять мою сумку.

Я веду его в мечеть, но останавливаю его, прежде чем мы войдем.

— Доктор, прежде чем вы увидите моего друга, я должна попросить… пожалуйста, просто оставьте это между нами. Это важно.

Хусейн щурится.

— Что-то мне подсказывает, что мне это не понравится. Но я здесь, а еще я давал клятву Гиппократа.

— Что?

Он качает головой.

— Клятва о том, что нужно помочь тем, кто нуждается в помощи. Но я не подвергну себя или свою семью опасности, Сабах. — Я киваю и веду Хусейна в мечеть.

Он тут же останавливается, когда видит Хантера.

— Американец? Ты с ума сошла, Сабах?

Я не могу ответить ничем, кроме шепота:

— Пожалуйста.

Хуссейн всматривается в мое лицо.

— Да поможет мне Аллах, Сабах. Ты с ума сошла. Ты его любишь.

Я трясу головой, но не уверена: я отрицаю то, что он говорил, или же отказываюсь отвечать. Хусейн лишь мягко выдыхает между толстыми мясистыми губами, почесывает густую бороду и опускается на колени рядом с Хантером. Хусейн поднимает его рубашку над раной и осматривает, прежде чем что-то сделать. Исследует рану пальцем, а потом поднимает Хантера, чтобы осмотреть спину.

— Что ж, пуля прошла насквозь, так что вынимать ее не нужно. Без нужного оборудования я не могу сказать, задела ли она что-нибудь важное, но судя по месту ранения могу сказать, что твой… друг в конце концов будет в порядке. Конечно, он уже потерял много крови, а еще у него масса других ранений. — Он поднял взгляд на меня. — Твой американец очень стойкий.

Он осматривает другие раны Хантера, очищает и перевязывает их так же, как и новую, а потом роется в своей сумке.

— Из-за этих ран на ноге распространяется инфекция. Ему нужны антибиотики.

— У вас они есть? — спрашиваю я.

Хусейн смотрит на меня, его губы трогает ухмылка.

— Да, но они дорогие.

Я вздыхаю.

— Понятно.

Хантер, который, как я думала, был без сознания, хватает Хусейна за запястье. Хусейн бледнеет и пытается освободиться, но я хорошо знаю мощь хватки даже ослабевшего Хантера.

— Нет, — говорит по-арабски Хантер. — Не так. Оставь меня больным, но не проси ее об этом.

— Хантер, пожалуйста, — говорю я на английском, — без лекарств ты умрешь!

Хантер смотрит на меня.

— Нет. Никогда. Не из-за меня.

Хуссейн встает и рукой указывает, чтобы я шла за ним на улицу.

— Это безумие, Сабах, — говорит он. — Если инфекцию не остановить сейчас, он может умереть. Или потерять ногу.

— Знаю, — говорю я. — Ему… не нравится мое занятие.

— Что ты собираешься делать?

— Ваша цена не изменилась?

Хусейн качает головой.

— Ты же знаешь, что нет.

— Прекрасно. Я не позволю ему умереть. Идем. — Я указываю на дверь дома.

Хантер разозлится на меня, я это точно знаю. Все в животе переворачивается от того, что я собираюсь сделать, но так нужно.

Хусейн требует от меня многого, прежде чем считает долг уплаченным. Он помогает мне перенести Хантера обратно ко мне домой.

Хантер притворяется, будто бы он без сознания, пока не уходит Хусейн, а потом поднимает на меня взгляд, из-за чего я сжимаюсь в страхе.

— Ты все равно это сделала. — Это не вопрос.

— Да, — отвечаю я. — Я сделала это для тебя.

Хантер долго молчит и пялится на меня. Я передаю ему баночку с таблетками, которую Хусейн отдал мне перед уходом.

— Прими их, — говорю я. — Все уже сделано. Глупо будет не принять их.

Он принимает одну и запивает глотком воды. Я опускаю взгляд на свои все еще покрытые кровью руки.

— Хантер, я… Спасибо за то, что спас меня от Абдула.

— Я должен был это остановить. Я слышал, как он тебя бил. Я слышал, как ты кричала. Мне пришлось… — он качает головой и замолкает, в ярости кривя лицо. — Ты в порядке. Он… он тебя ранил?

Он беспокоился обо мне? В него стреляли, а он заботится обо мне? Я качаю головой.

— Нет. Пара шлепков. Я в норме.

Хантер протягивает руку, чтобы вытереть что-то с моего лица.

— У тебя кровь.

Я стираю ее.

— Ничего. Это пустяк. Прекрати беспокоиться обо мне.

Он не смотрит на меня, когда говорит:

— Я не могу перестать беспокоиться о тебе.

У меня нет ответа.

Я отворачиваюсь и принимаю долгий ледяной душ, яростно тру свое тело и волосы, пока кожу не жжет от мыла, пока каждая моя клеточка не очищается, дезинфицируется. Закончив, я дрожу от холодной воды.

Опускается ночь. Я ложусь в кровать. Взгляд Хантера встречается с моим, его лицо светится в тусклом звездном свете. Мы не разговариваем. Я помню тепло уюта, когда лежала в руках Хантера, и мечтаю почувствовать его снова. Мне так холодно. Так страшно.

Я не должна себя искушать. Я слишком долго смотрю на то, как Хантер спит, пытаясь силой воли удержать себя в собственной постели.

И это не работает.

Что-то мягкое нежно прижимается к моей не раненной стороне, пробуждая меня от неглубокого сна. Я вдыхаю запах чистых волос, мыла, женственности. Рания. Я обнимаю ее. Боже, она в моей постели. Сейчас она так соблазнительна, хотя я не думаю, что она об этом догадывается.

В последнюю очередь меня сейчас волнует простреливающая боль. Я хочу лишь повернуться, прижать Ранию к кровати, целовать ее, пока она не потеряет способность дышать, и исследовать ее роскошное тело пальцами и ртом.

Не могу. Только не после того, через что ей пришлось пройти. Пытаюсь довольствоваться тем, что держу ее в своих руках. Она теплая и нежная. Во сне Рания издает звук, низкий удовлетворенный стон, родившийся в гортани; она двигается ближе ко мне, зарываясь в простыни так, будто не может приблизиться ко мне достаточно близко. Я открываю глаза и смотрю, как она спит и как луна проливает свет на ее кожу.

Ее рубашка сбилась под грудью, а привычная мини-юбка задралась на бедрах. Так много кожи напоказ. Я вдыхаю настолько глубоко, насколько мне могут позволить сломанные ребра, призывая самообладание.

Черт.

Рука меня предает, она скользит по ее плечу, вниз по спине, а потом по обнаженной коже над юбкой. Это довольно невинное, украденное прикосновение — всего лишь ее спина, но мне уже жестоко хочется большего. Мне нужна кожа, тепло, прикосновение.

Рания снова двигается, одна ее длинная нога скользит выше и накрывает мою. Проклятье. Теперь ее юбка так съехала, что попка полностью открыта. Я крепко жмурюсь, работая над самоконтролем. Самоконтролем. Руки при себе, придурок.

Я слаб. Ничего не могу с собой поделать. Она так чертовски прекрасна и, несмотря на свою профессию, невероятно невинна. Очевидно, она никогда не знала любви, никогда не знала привязанности. У нее никогда не было любовника, никогда не было мужчины. Сомневаюсь, что она хоть раз испытывала оргазм.

Почему я, черт возьми, думаю про ее оргазмы? Это не поможет. Не поможет. Черт. Теперь это изображение укрепилось в моей голове: Рания надо мной, волосы разметались, словно золотой нимб, карие глаза горят, блестят от удовольствия, бисеринки пота скапливаются у ее великолепной груди, руки сжимают бедра, пока она объезжает меня. Откинув голову, Рания стонет неподдельными беспомощными стонами чистейшего удовольствия.

Я изо всех сил зажмуриваюсь, а потом открываю глаза, чтобы изгнать этот образ. Обхватываю заднюю часть ее бедра чуть выше колена. Еще выше. Ее кожа похожа на атлас, мягкая и теплая. Она мягко стонет и извивается рядом со мной, когда я двигаюсь еще выше к складочке под ее упругой задницей.

Ох, Господи. Боже мой. Зачем я так себя мучаю? Я такой придурок. Ласкаю девушку во сне.

В поисках воли вести себя как мужчина, а не как похотливый ублюдок, я закрываю глаза.

И вдруг осознаю. Ее дыхание. Это больше не мягкое сопение, вдохи и выдохи, ритмичные и глубокие. Я опасливо опускаю взгляд, и, конечно же, ее блестящие в лунном свете глаза открыты.

Она ничего не говорит. Не отодвигается и не уварачивается от прикосновения. Она просто застывает, уставившись на меня и едва дыша. Будто бы в любую секунду может сбежать. И это с огромной силой напоминает мне поход в лес в морозное январское утро сразу после рассвета; одеяло только что выпавшего снега приглушало любой звук; и вот на поляну изящно ступает огромная лань, она оценивающе наблюдает за мной огромными глазами. Взгляд Рании — как в тот самый момент, когда олений нос вздрагивает, уши резко двигаются, и животное исчезает в лесу.

Моя рука все еще покоится на ее бедре, под задницей. Можно разглядеть, как в ее голове крутятся шестеренки. Я не знаю, что делать. Передвинуть руку? Она на меня злится? Ей это нравится? Мне нужно ее поцеловать?

Время останавливается, секунды растягиваются, как ириски; ее грудь поднимается и опускается близко к моей коже; Рания делает резкий дрожащий вдох. Ее глаза все еще смотрят в мои, а горячая кожа прижимается к моей руке. Кажется, она приходит к какому-то заключению, потому что воинственный страх в ее глазах испаряется. Меняется. Теперь этот страх — он другой. Она не боится меня, это я знаю наверняка. Она боится того, что сейчас происходит. Может, боится того, что случится дальше.

Боюсь ли я этого вместе с ней? Черт, да.

Знаю: пути назад нет. Это мгновение, наши скрещенные взгляды и ее нежное изящное гибкое тело в колыбели моих рук… этот момент впечатался в мое сердце. Даже если ничего больше не произойдет, навсегда его запомню.

Рания медленно поднимает руку между нами, чтобы коснуться моей щеки. Я скольжу ладонью ниже по ее бедру, останавливаюсь на колене, а потом с сомнением снова поднимаюсь. Когда моя рука приближается к ее ягодицам, глаза Рании расширяются, а дыхание становится прерывистым. Я останавливаюсь там же, где и раньше, прямо под изгибом. Она поднимает подбородок, не отводя от меня глаз; это жест смелости, дерзости… позволения. «Давай же», — об этом говорит поднятый подбородок. — «Коснись меня. Давай же, смелей».

Она подбадривает себя, а не меня. Я глубоко вздыхаю, собираю все свое мужество, скольжу мимо ее упругой попки вверх и поглаживаю пальцами щеку Рании. Я могу чувствовать, как бешено в ее груди бьется сердце. Она в ужасе.

— Рания, я…

Она прерывает меня, прижав пальцы к моим губам. Ее пальцы поглаживают мой подбородок, горло, грудь, живот и останавливаются на ширинке военных штанов. Я снова понимаю, что она пытается сделать то, что, по ее мнению, я от нее жду. Но этот раз должен быть для нее. Я беру ее пальцы в свои и убираю их, а потом кладу ее ладонь себе на щеку.

Я хочу почувствовать ее удовольствие. Испытать мгновение счастья, ради которого она ничем не будет жертвовать. Она раскрывает рот, чтобы заговорить, но я накрываю ее губы своими в быстром, невинном поцелуе, чтобы успокоить. Она хнычет, когда встречаются наши губы. Рания двигается, чтобы снова меня поцеловать, но я с усмешкой отстраняюсь, качая головой. Теперь она выглядит абсолютно сбитой с толку. Я смеюсь — мои плечи тихо дрожат, — и снова двигаюсь ей навстречу, чтобы поцеловать. Она мягко стонет и выгибается, чтобы быть ближе ко мне.

Я углубляю поцелуй, касаясь ее языка своим и чувствуя ком в груди — мое совершенно разбитое, окровавленное сердце смягчается от того, с каким пылом она отвечает. Рания впервые испытывает эту восходящую радость поцелуя, от которого сердце становится огромным из-за прикосновения губ к губам, из-за необыкновенного ощущения от сплетения языков.

Я начинаю медленно обнажать ее кожу. Рания теряется в поцелуе, издает низкий горловой звук, когда моя ладонь скользит по ее заднице, сжимая одно упругое полушарие и переходя на второе. Она крепче прижимается задом к моей руке — неуловимые, едва заметные движения, но их достаточно для поощрения. Ей нравятся мои прикосновения. Скольжу ладонью вверх, выводя под блузкой круги по ее спине, плечам, прослеживая позвоночник, и возвращаюсь к попке. Тело Рании напряжено, нервы на пределе. Мы томно целуемся, я вожу руками по ее телу, одновременно успокаивая и возбуждая ее. Девушка привыкает к моим прикосновениям, ее напряжение слабеет.

Прерываю поцелуй, касаюсь ладонью ее щеки и поглаживаю скулы Рании большим пальцем. Снова ее целую, но в этот поцелуй вкладываю все зарождающиеся эмоции: весь мой страх, все мое желание, мою потребность, мою… всю силу моей заботы. Я позволяю себе думать только об этом.

Она чувствует все это в поцелуе. Когда я отодвигаюсь, ее подбородок дрожит, а глаза увлажняются.

— Что ты со мной делаешь, Хантер? — прерывисто шепчет она на арабском так, что я едва слышу; мне приходится поработать, чтобы ее понять.

Я лишь улыбаюсь ей. В предчувствии того, что я собираюсь сделать, сердце начинает яростно биться.

— Доверяешь мне? — спрашиваю я на арабском.

Она сомневается, всматриваясь в мои глаза, затем кивает. Мягко толкаю ее так, чтобы девушка легла на спину, и ложусь на нее, опираясь на локти. Болезненно, но это не важно. Я могу это принять. Все это для нее.

Я целую Ранию и, когда она расслабляется и приподнимается, чтобы углубить поцелуй, я осторожно кладу ладонь на ее колено, потом медленно скольжу вверх по невероятно шелковистой коже бедра, все быстрее приближаясь к ее сердцевине. Она разрывает поцелуй, пристально глядя на меня. Ее взгляд переполнял страх. Я останавливаюсь и жду, пока Рания решит, чего она хочет.

Я проснулся из-за мужского голоса, кричащего имя Рании. Рании, не Сабах. Прежде чем мы смогли шелохнуться, в дверях появляется знакомо выглядящий молодой мужчина, задыхающийся и потеющий от чрезмерной нагрузки.

Рания резко вздыхает, и я перевожу взгляд на нее. Она побледнела и заметно дрожит.

— Хасан?

Дерьмо. Ее брат, которого мы считали мертвым. Рания все еще обнажена, если не брать в расчет ее мини-юбку. Когда она садится, голые соски твердеют на холодном воздухе. Её брат застывает в дверях, остановленный увиденным: его сестра в руках американского солдата.

Он начинает тараторить на арабском слишком быстро, чтобы я мог понять. Рания слушает, прижимая простыню к груди.

Сердце стучит в висках, адреналин растекается по телу — я могу это чувствовать. Кожу покалывает, спина дрожит от напряжения. Я потею, несмотря на холод раннего рассвета.

Битва.

Рания передает мне, что ее брат утверждает, будто Абдул идет убить нас. Эта чертова верблюжья п**да, которая пыталась изнасиловать Ранию. Он думает, что отомстит. Во мне кипит ярость.

Хасан говорит, что за нами идут почти пятьдесят мужчин.

Я поворачиваюсь к Рании, которая уже натянула блузку и туфли.

— Спрячься. Ни в коем случает не выходи. Не важно, что ты услышишь — сиди, прячься. Я приду за тобой.

Она качает головой.

— Хантер, ты не можешь этого сделать. — Ее английский практически невозможно понять. — У тебя жуткая рана. Пожалуйста. Идем за мной. Мы сбежим.

Я вырываю из рук Хасана винтовку, проверяю магазин и хромаю к двери. Нога горит огнем с каждым неровным шагом, но у меня нет времени на боль.

— Я не сбегаю, Рания. Я чертов морпех. Морпехи не сбегают.

Хасан идет за мной, что-то быстро и зло говоря по-арабски. Я ничего не понимаю, но думаю, что он зол из-за того, что я украл его винтовку. Разворачиваюсь к нему лицом.

— Защити свою сестру. Спрячь ее. Защити.

— Дай мне мое ружье, Американец, — сказано на медленном арабском.

Я передаю ему свой нож.

— Используй лучше это.

— Погоди, — говорит Рания. Она приносит что-то, завернутое в простыню. — Это твое оружие, Хантер. Я не знала, что с ним делать, поэтому спрятала.

Я развязываю узел и вижу свой М-16, запасные патроны и потрепанный бронежилет, ржаво-алый от моей крови.

«О, да», — говорю я про себя. — «Реальная вещь».

Броском возвращаю Хасану винтовку и надеваю броню на майку. Нужно бы уделить немного любви, но сейчас нет на это времени. Я могу чувствовать, как на нас движется дерьмо. Кровь кипит, готовая к битве. Я собираюсь прикончить этого чертова ублюдка Абдула. Он покойник… только еще не знает об этом.

Чувствую маленькую ладошку на своей руке и дыхание Рании на шее. Прижимаю ее ближе одной рукой.

— Прячься, Рания. Я буду в порядке.

Она поднимает на меня взгляд — карие глаза на мокром месте, как горячий шоколад со светлыми разводами.

— Прошу, Хантер. Идем со мной. Давай уйдем. Их слишком много. А ты один. Я… прошу. — Она прижимается теплыми мягкими губами к моим. Ее следующие слова — шепот. — Ты нужен мне.

Я лечу вниз, в глубину своей души из-за ее признания. Я нужен ей? Искушение. Убежать так легко.

Но фактически, я знаю еще кое-что. Они нас поймают. Я не могу бежать. Я мог устроить им засаду, бороться с ними лицом к лицу. Сражаться до последнего. Дать Рании шанс. Я не рассчитываю выбраться живым, но я чертовски постараюсь. Да.

Не знаю, что ей сказать. Я в боевом режиме. «Заткнись», — это грубо. Но я больше не Хантер. Я капрал Ли, Морские Силы США. Всегда верен, суки.

Опускаю взгляд на нее и заправляю выбившуюся за ухо.

— Все будет хорошо. Обещаю.

Она морщится и пятится от меня.

— Тогда иди. — Кажется, она зла. — Глупые мужланы. Им бы лишь кулаками помахать.

Разворачивается и бежит, исчезая по ту сторону мечети.

Хасан смеется.

— Она боится за тебя, Американец. Она зла на меня за то, что я стал солдатом. — Его взгляд стал жестоким и вызывающим. — Я убил много таких, как ты.

Я моргаю.

— Просто держи ее в безопасности.

Он фыркает:

— На этот раз я так и поступлю, — а потом он исчезает вслед за ней.

Я, наконец, один. Осматриваюсь в поисках лучшей точки. Там, недалеко от аллеи — остатки автомобиля, въехавшего в здание на углу. Укрытие и убежище. Хромая, я прячусь там, мучительно присев. Могу видеть дорогу в обоих направлениях, а аллея позади меня не заканчивается тупиком. Мне нужно лишь ждать.

Вот. Темное лицо под красно-белой куфией. Я жду. Пальцы сжимаются на курке при виде ружья у него в руках, но я жду. Когда появляются все, скрываюсь в засаде. Два, три… шесть… десять. Идут одной линией. У меня нет гранат, только винтовка и три магазина патронов. Они останавливаются, столпившись у мечети. Вижу Абдула, шагающего среди скопления вооруженных солдат.

Сейчас.

Тра-та-та. Я сажаю два красных пятна на их груди. Абдула я не достал, он пригнулся и побежал, как только прозвучали выстрелы.

Тра-та-та… тра-та-та… тра-та-та. Больше пятен; красная жизнь брызжет на пыль. Они пока что не могут видеть, откуда я стреляю, поэтому продолжаю. Раненная нога горит, здоровая — удерживает мой вес, напряженная, готовая толкнуть меня, когда они увидят разрывы с моей стороны.

Они падают как мухи. Я не промахиваюсь. На улице их так много, целая толпа. Они думали, что сами будут сидеть в засаде, и не предполагали обратного поворота событий. Спасибо, черт возьми, Хасану за предупреждение.

А потом они видят меня. Или, может, видят вспышки выстрелов от моего М-16. Я ныряю за ржавый корпус автомобиля, прислушиваясь к металлическому стуку и звону столкновения пуль с машиной, пули свистят прямо над ухом. Я аккуратно перемещаюсь, меняя позицию. Грудь горит, все еще заживающие мышцы не готовы держать винтовку, но выбора мне не дают.

Тра-та-та-та-та… тра-та-та… Слишком чертовски близко, чтобы я чувствовал себя комфортно, проскакивают несколько пуль, застревая в ржавом, почерневшем металле. Время двигаться. Я поднимаюсь на ноги и бросаюсь назад, стреляя в группу арабов. Они разбегаются в стороны в поисках окон или дверей. Двигаюсь вдоль аллеи, врываюсь в случайную дверь и вылезаю из окна, игнорируя толпящихся мать, детей и пожилую бабулю в углу. Грубо падаю на землю, с проклятиями пытаясь восстановить дыхание.

Перекатываюсь на живот, задыхаясь и паникуя, пока легкие борются за освобождение. Слышу глухой звук выстрела совсем рядом с лицом, поэтому ползу прочь, поднимаю винтовку, нахожу вспышки разрывов и стреляю. Ранен, но не убит.

Потом я слышу самый желанный звук из всех в жизни: ответная стрельба М-16 где-то недалеко. Морпехи. Я снова стреляю, окрашивая в алый торчащий из-за стены локоть.

Тра-та-та-та.

Там, с востока. Теперь берет верх треск АК, выстрелы отдельных винтовок смешиваются в какофонию. Кажется, я слышу четыре винтовки. Один взвод. А потом слышится «пила» — короткие прерывистые очереди. Я мог бы заплакать от облегчения. Встаю на ноги, но снова пригибаюсь, когда над ухом свистят пули, напоминая мне, что я на открытом пространстве. Я чувствую горящую рану на обнаженной коже руки: пуля прочертила красную линию. Мне нужно связаться с взводом.

Огибаю угол, но тут же спешу назад. Группа тряпкоголовых… Я чувствую приступ вины из-за расистского оскорбления при мыслях о Рании… Группа повстанцев во главе с Абдулом. Они окружают дверь, много крича и тыча винтовками, но никто не стреляет.

Мне нужно вытаскивать поспешный перевод из головы:

— Отдай ее, Хасан!

— Нет! Ты дьявол, Абдул!

— Последнее предупреждение, парень…

Они загнали Ранию и Хасана в угол. Долбаное дерьмо. Что делать? Я меняю магазин и выглядываю из-за угла, чтобы посчитать. Семеро и Абдул.

М-16 разрываются в паре сотен метров отсюда. Ему отвечают АК, которых перекрывает «пила», а потом слышится прекрасный звук М-203, выстрелившим гранатой, и следом — приглушенный грохот взрыва. РПГ, свист, взрыв. Совсем недалеко и в нашем направлении.

Я должен все исправить. Не могу позволить этому говнососущему Абдулу положить руки на Ранию. Облизываю губы, вдыхаю раскаленный воздух, потираю ноющую раненную мышцу бедра, желая, чтобы все это закончилось, чтобы я все еще держал мягкое сладкое тело Рании обнаженным рядом со своим в серой тьме рассвета.

Не время, придурок.

Показавшись из-за угла, открываю огонь, по горизонтали размахивая стволом и опрометчиво стреляя против всего, чему нас учили. Расстреливая этих ублюдков. Заставляя их посмотреть сюда.

Пуля со свистом крошит каменную стену. Думаю, это привлечет их внимания. Ожидание… ожидание… падаю на колени, разворачиваюсь и стреляю. Брызжет кровь, Абдул вопит, выкрикивает приказы. Нужно убить его к чертям. Умри, жопоголовый.

Крики на арабском, ругательства и оскорбления доносятся до меня, и я понимаю, что последнюю свою мысль выкрикнул.

Осталось трое и Абдул. Они, согнувшись, крадутся сюда и стреляют. В одной руке у Абдула АК, запасной вариант перекинут через плечо той перевязанной руки, на которой не хватает пальцев. Но проклятье, даже при этом он довольно точен. Я отступаю, понимая, что одному против четырех мне не выиграть.

Они прячутся за углом, когда я ныряю в дверной проем, крепко прижимаясь плечом к потрескавшемуся дереву. Сомневаюсь, проглатывая свой страх, затыкая боль, но зубы сжаты так сильно, что начинает болеть челюсть, а по лицу бегут струйки пота вместе с кровью оттуда, куда попали осколки камня от выстрелов.

Глубоко вдыхаю, выхожу из-за угла и стреляю, снова мгновенно прячась. С одним покончено. Они ломятся назад в укрытие. Снова выхожу, веду ответный огонь, выжидаю… мельком вижу тело выглядывающего мужчины, с уродливыми дырами, убираю его и снова скрываюсь.

Новый магазин, последний.

Мое дыхание переходит в хрюканье. Я задыхаюсь. Боль побеждает.

Я, черт возьми, не могу сдаться. Сжимаю зубы и подавляю стон агонии.

Вижу, как из дверного проема с винтовкой наперевес выглядывает Хасан. Он в полуприсяде выходит на улицу, повесив винтовку на плечо, но, не убрав ее в ожидании цели. Я выглядываю, и он видит меня; я указываю на тупик аллеи, где ждут Абдул и последний мужчина. Он кивает. Я поднимаю два пальца и хлопаю по плечу, чтобы указать на ранг, хоть и не уверен, что он поймет. Впервые этот жест использовала Рания. Хасан пожимает плечами и тоже поднимает два пальца. Я притворяюсь, будто отрезаю пальцы, потом сжимаю руку в кулак, и Хасан понимает.

Я крадусь к брату Рании туда, где расширяется аллея, с каждым шагом бормоча ругательства. Мучительная боль пульсирует сквозь мое тело с каждым движением, каждым вдохом, каждым шагом, каждым движением глаз. Сейчас я работаю лишь на упрямстве.

Абдул должен умереть раньше, чем я позволю себе пасть.

Мы вместе врываемся в переулок. Абдул ждет нас, его последний человек стоит рядом, удерживая Ранию в плену. Этот сукин сын обернул одну руку вокруг ее шеи, жадно сжимая грудь Рании, а второй держал пистолет, не прижатый прямо к ее голове, но направленный на нее.

Это противостояние. Хасан направляет винтовку на Абдула, а я встаю на колено, прицелившись во второго.

Напряженная тишина.

Хасан переступает с ноги на ногу, обращая взгляд на удерживающего Ранию мужчину. Этого отвлечения мне хватает.

Выстрел!

Почувствовав, что его хватка ослабла, Рания сразу же вырывается. В центре его лба черная дыра становится красной. Теперь Рания за моей спиной, а Хасан рядом.

Абдул даже не вздрагивает. Его винтовка перемещается между мной и Хасаном, будто он не может решить, кого пристрелить первым.

Настоящая мексиканская дуэль.

Секунды тянутся, как ириски.

Взрывы и выстрелы оглушают наш уличный тупик.

Я просыпаюсь от боли и от внезапного навязчивого желания вспомнить что-то, что я упускаю или забываю.

Бля, я вспоминаю. Острые копья яростной агонии колют меня, мои руки, ноги, грудь, легкие… сердце. Не в физическом смысле, а в эмоциональном. Мою сердцевину.

Там, где живет Рания.

Я выпрямляюсь и сталкиваюсь с чьим-то подбородком, вызывая ругательства.

— Где она? — требую я.

Дерек сидит рядом со мной, сжимая кровоточащий бицепс.

— Кто? Ах, да, и твоя жалкая спасенная задница не стоит благодарностей, ублюдок. Я тоже рад тебя видеть. Да-да, не волнуйся обо мне, я в порядке.

— Где она? — Я осматриваюсь, чувствуя под собой знакомый гул Хамви.

Я вижу, как Дасти за рулем оборачивается, чтоб посмотреть на меня: по его щеке из глубокого пореза на лбу сочится кровь; рана настолько глубокая, что за пораженной оборванной кожей виднеется кость. Чинк тоже тут, с дробовиком наперевес, молча пялится на меня; его лицо искажает гримаса, он грязный, ему больно, но крови я не вижу. Бенни зажимает руку, из которой сочится кровь. И Дерек в замешательстве, а также злится на меня за отсутствие благодарности.

Чертовой благодарности.

— О ком ты, черт возьми, говоришь, Хант? — Дерек раздражен, ему больно.

— Девушка. Светленькая девушка. Рания. Где Рания?

— А, она? — Дерек пренебрежительно машет рукой. — Мы оставили ее позади, братишка. Она просто местная проститутка. Ты на пути домой.

— Разворачивайтесь. — Я в упор смотрю на Дерека, и он видит, насколько я серьезен.

— Что? Ты, бля, чокнутый? — Он наклоняется. — Нет, чувак. Не-а. Это место скоро будет кишеть тряпкоголовыми.

— Не называй их так, Ди. И разворачивайся, черт возьми. Это не просьба.

— Ты едва ли можешь двигаться, — говорит Дерек. — Этого не случится.

Глубоко внутри я нахожу в себе силы и, махнув кулаком, сбиваю его обратно на сиденье. Наклоняюсь и выхватываю пистолет Бенни из кобуры на бедре раньше, чем он может среагировать. Я прижимаю дуло ко лбу Дерека, и Хамви наполняется напряжением.

— Поворачивай. — Слова выходят низкими, хриплыми, смертоносным шепотом. — Клянусь, бля**, Христом, я убью тебя, если ты этого не сделаешь.

Дерек бледнеет.

— Черт, мужик, ладно. Ладно. Разворачивайся, Дасти. Мы возвращаемся.

Никто и слова не говорит, когда Дасти лихо разворачивается и опрометчиво набирает скорость. Парни хватают оружие и щелкают новенькими затворами.

— Она так важна для тебя, дружище? — говорит Дерек, когда я опускаю пистолет.

— Ты даже не представляешь, насколько. — Она одна. Теперь ее брат мертв. Другие местные напугаются и разозлятся. Она станет легкой мишенью.

— А на ничего себе такая, да? — Дерек пытается задобрить меня, поднять мне настроение. — Ты полапал ту задницу, а, Хант?

Я дико рычу на него.

— Захлопни свой чертов рот, Дерек. Ты о ней не имеешь никакого чертова понятия. Ни-ка-ко-го. Поэтому заткнись нах**.

Дерек в замешательстве опускается на спинку. Я никогда так себя не вел.

— Иисус, дружище. Успокойся. Это шутка была. Мы вернемся, братан. Заберем ее. Оставайся в чертовом грузовике.

Я слышу крики на арабском, потом Хаммер останавливается, и парни высаживаются. Кое-как я выхожу вместе с ними, двигаясь на чистейшей панической ярости и инстинкте защитника. В кулаке зажат пистолет. Перед глазами — красная пелена. Толпа собралась полукругом, и сейчас, когда бой, казалось бы, окончен, мужчины в ней не слишком обращают на нас внимание. Я протискиваюсь вперед.

Группа иракских мужчин столпилась у склоненной фигуры, на которую сыплются удары. Я вижу кожу, кровь, порванную одежду, вспышку светлых волос.

Не подумав, я стреляю. Из головы брызжет алый, тело дергается. Мужчины отворачиваются от Рании, но я слишком разъярен. Я вновь стреляю, но у меня отнимают пистолет, чьи-то руки обхватывают меня, и я сбрасываю их, молотя по рукам и ногам. Боли не чувствую. Удар, пинок, в голову, по колену. Мужчины разбегаются, крики на арабском и английском становятся все громче. Толпа свирепеет, становится беспокойной, но парни сдерживают их, играя знакомую роль укротителей.

Я падаю на колени рядом с Ранией, чьи губы разбиты, под заплывшими глазами расцветают синяки, изо рта сочится кровь. Ее одежда разорвана, на коже виднеются кровоподтеки.

Обхватываю ее руками. В глазах щиплет от слез, и я их смаргиваю. Рания откидывает голову, чтобы посмотреть на меня, и улыбается.

— Ты пришел, — арабский, но достаточно просто, чтобы я понял даже сквозь адреналин, ярость, боль, страх и панику. И любовь.

— Я пришел. Я здесь, — думаю, что-то из этого было на арабском, что-то — на английском. Не знаю. Не важно.

— Давай, мужик, двигайся, — Чинк врезается в меня спиной. — Этот народец с ума сошел. Иди.

Спотыкаясь, я бреду с драгоценной ношей — Ранией — к Хамви. Ноги подводят меня, я вздрагиваю и начинаю оседать. Дерек тут как тут, подхватывает меня, забирает Ранию, осторожно берет ее на руки и забирается в грузовик.

Теперь во мне совершенно пусто. Агония белыми точками сверкает перед глазами, и я падаю в пыль.

Чьи-то руки затаскивают меня в Хамви, и я ничего не вижу, но могу почувствовать запах Рании, почувствовать ее, услышать ее. Сидя, я чувствую ее движения, отзывающиеся ужасной болью в бедре. Едва ли не вырубаюсь снова, но мне удается удержаться.

Остальные тоже забираются в грузовик, и мы выдвигаемся: Дасти безумно быстро ведет, буксуя на углах. Звенят пули, отскакивая от корпуса машины, и когда мы оказываемся вне зоны досягаемости, слышен только грохот шин, тишина и дыхание.

Голова Рании лежит на моих коленях, ее нежные карие глаза смотрят вверх, на меня. Она подпрыгивает из-за выбоин на дороге, и тьма пытается завладеть мной; по телу распространяется онемение. Я перешел собственные границы, но теперь она в безопасности, в порядке.

Я могу остановиться.

Последнее, что я вижу, прежде чем меня поглощает темнота, это сладкая улыбка Рании, светлые волосы, прилипшие к губам, лбу, подбородку и упавшие на ее прекрасные высокие скулы.

Все бумаги подписаны. Теперь она официально Рания Ли. Проклятье. Я женатик. С ума сойти.

Я официально аттестован и уволен, и теперь мы едем домой. Ну, обратно в Штаты. Я ей еще не говорил, что дома как такового у меня нет. Если бы речь шла только обо мне, я бы, наверно, переждал на диване в доме родителей Дерека, но сейчас это не вариант. Будет слишком много вопросов.

Дерек. Чертов Дерек зачислен на сверхурочную. Говорит, что хочет сержантом стать. Я мог бы надрать его задницу за то, что теперь мы разделены, но это, думаю, его выбор. Отстой. Впервые с проклятого второго курса мы с Дереком будем заниматься разными делами по отдельности. Я еду домой, чтобы устроить жизнь со своей женой, а он остается позади, в дерьме, под названием «Операция «Свобода Ирака». Может, дальше будет Афганистан, если верить слухам.

Мы на самолете, направляющемся на запад. Рания сидит рядом со мной, сжимая мою руку так сильно, что, думаю, она мне кости поломает. И я ее не осуждаю. Мы в эпицентре ужасного проклятого шторма, и самолет трясет, как разъяренного быка. Это первый полет у бедной девушки, и он оказывается самым жестким из всех, на которых я когда-либо бывал.

Мне нужно ее отвлечь.

— Эй, Рания. — Она, стиснув зубы и широко раскрыв глаза, поворачивается ко мне. — Когда мы поедем в Де Мойн, посмотрим там на дома. Будет неплохо, правда?

Она, кажется, в замешательстве.

— Посмотреть на дома? Что это значит?

— Это значит, что мы едем выбирать дом.

— Я думала, ты говорил, что мы идем домой.

Я пожимаю плечами.

— Я имел в виду город, в котором вырос, Де-Мойн. У меня нет своего собственного местечка. Я вступил в пехоту после старшей школы, поэтому своего дома у меня никогда не было.

— Теперь мы вместе, но одни и без дома?

— Да, детка. Только ты и я. Вместе мы найдем чудесное местечко.

— Детка? Я не детка. — Она морщит носик.

Я смеюсь.

— Да, знаю. Это… проявление нежности. — Она непонимающе смотрит на меня. — Как «милая» или «сладкая».

Кажется, она до сих пор не понимает, что я имею в виду.

Смеюсь и качаю головой.

— Это просто значит, что я тебя люблю.

— Как скажешь, — отвечает она. — Но это странно — называть любимую женщину деткой. Ну, да, американцы странные.

— Да, есть немного, — соглашаюсь я. — Никогда об этом не задумывался. Думаю, это продиктовано культурой. Мы называем друг друга животными и уменьшительно-ласкательными именами. Это способ… показать привязанность, думаю.

Она кивает.

— А, теперь я понимаю. Это как назвать сына или младшего брата «habibi», даже если он уже не малыш.

Я киваю.

— В общем, да.

Она меняет тему.

— Так мы выберем дом вместе? В твоей стране они много стоят?

— Ага, но мы его купим сразу. У меня накоплено много денег, и я знаю одного специалиста по кредитам в городском банке, поэтому мы заключим удачную сделку. У нас будет хороший дом.

— Как скажешь. — Самолет попадает в жесткую зону турбулентности, и она замолкает, снова сжимая мою руку.

Я позволяю ей ломать мне пальцы и пытаюсь представить наш с Ранией дом. Мне нравится.

Снимаю меблированный кондоминиум в центре города с месячной оплатой на то время, пока мы не найдем жилье. У Рании нет одежды, поэтому первым делом я веду ее в магазины. Сначала Рания просто бродит между стеллажами «У Мейси»¹¹, выглядя озадаченной.

В конце концов, она останавливается и поворачивается ко мне.

— И что мне делать? Здесь так много всего.

Я смеюсь.

— Выбирай то, что тебе нравится. Набери кучу понравившихся вещей и примерь. Возьми те, что подходят тебе, а остальное ставь.

Она снимает с вешалки юбку, но потом возвращает ее на место. И так дюжину раз.

— Я не знаю, что мне нравится.

В конце концов я прошу одного из консультантов «У Мейси» помочь ей, и все заканчивается кучей красивой одежды. Сейчас на ней как раз одна из покупок: облегающая бедра и свободная у лодыжек юбка, блузка на пуговицах, которая подчеркивает ее фигуру, при этом не слишком ее показывая. Я тщательно убеждался, чтобы ни один из ее нарядов даже отдаленно не напоминал ее старую одежду: мини-юбку и топ с низким вырезом. Все наши покупки сделаны со вкусом, одежда скромная: все юбки ниже колена, а блузки не открывают много кожи. Беру ей нижнее белье, косметику, пижаму, туфли, сандалии, шампунь, кондиционер — всё, что, насколько я знаю, нравится девушкам.

Кажется, Рания подавлена

— Зачем мне все это? У меня никогда этого не было. Немного макияжа, немного одежды. А это… это так много.

Я смеюсь.

— Тебе это не нужно. Но я хочу, чтобы у тебя все это было. Просто мелочи.

— Это больше, чем у меня когда-либо было в жизни. Ты не должен так много денег тратить на меня впустую, Хантер.

Склоняюсь к ней через кабину такси и целую.

— Это не пустая трата, Рания.

— Как скажешь.

Я рычу. Ох уж эта ее фраза-отступление, когда она не соглашается, то ничего не говорит.

— Рания. Серьезно. Спорь со мной иногда. Не принимай просто так все, что я говорю. Я хочу, чтобы ты высказывала не свое мнение и придерживалась его. Если тебе не нравится то, что я говорю, скажи мне об этом. Если тебе кажется, что я неправ, скажи мне об этом.

— Ты мой муж. Мой долг — тебя поддерживать.

— Бред. Ты моя жена, и твой долг — говорить мне, когда я веду себя как упрямый осел. А не просто уходить в себя и принимать все.

Она смотрит в окно и долгое время не отвечает.

— У меня никогда не было такой роскоши, как свобода мнения, — говорит она на арабском. — Мне многому нужно научиться.

— И ты научишься. А я тебе помогу, — отвечаю на арабском. — Я хочу, чтобы ты стала той, кем захочешь стать. Кто она, Рания? Чего она хочет? Что ей нравится? О чем она мечтает?

Такси останавливается и выпускает нас, я несу сумки в кондоминиум. Рания пересекает комнату, чтобы встать у окна, скрестив на груди руки.

— Я не знаю ответов на эти вопросы. Эти вопросы для тех, кто живет, а не просто выживает. Я не знаю, как жить. Как быть… личностью.

Встаю за ней и обнимаю за талию.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь «как быть личностью». Ты личность.

Она качает головой, и ее волосы щекочут мне нос.

— Нет. Ну, может, сейчас я становлюсь ею. Но раньше я была лишь шлюхой. А шлюха — это вещь. Как холодильник или корова, которую используют ради молока. Меня использовали. У шлюхи нет мечтаний или желаний на будущее. Есть только следующий клиент.

— Теперь ты не такая. Ты личность. Замечательная личность.

Она поворачивается в моих руках, чтобы взглянуть на меня.

— Ты думаешь, что я замечательная?

Я улыбаюсь и целую ее.

— Да.

Она кладет голову мне на грудь.

— Тогда так и есть. Я твоя замечательная личность.

В первую ночь мы так устали после перелета, что могли лишь завалиться спать, лежа совсем рядом, но не касаясь друг друга. Надеюсь, сегодняшняя ночь будет другой.

А потом я понимаю, что ее жизнь полностью поменялась, смысл ее существования исчез, и Рания столкнулась с задачей переоткрытия себя в новой стране с мужем, которого знает едва ли месяц.

Может, мне просто следует дать ей немного пространства. Позволить ей подстроиться самой, а не толкать ее во все с головой.

Мне было так чертовски плохо, но опять же… я не могу ее торопить.

Когда мы заканчиваем с ужином, я показываю ей душ. Заказал пиццу, и Рания была в восторге от нее, но съела немного, что, наверно, было разумно. Большую часть съел я. Больше всего во всех этих пустынях я скучаю по пицце.

Она на автомате раздевается, шагает через открытые двери душевой, одной рукой прикрыв грудь, а вторую подставив под капли, чтобы проверить температуру. Ее душ в Ираке почти всегда был холодным. Она регулирует воду на горячую, обжигающе-горячую. Я ничего не могу поделать, просто наблюдаю за ней: ее длинные ноги мелькают в потоке воды, влажная кожа сияет, манит, опьяняет. Ее длинные светлые волосы мокрыми прядями ложатся на спину, свисая между лопатками.

Я так сильно хочу раздеться и шагнуть в душ с ней.

Вижу, как она наблюдает за мной краем глаза. Интересно, ждет ли она, что я присоединюсь к ней? Хочет ли она этого?

Я боюсь слишком сильно надавить на нее. Или дать ей понять, что я только этого и жду. Хочу, чтобы она возжелала меня по своим правилам, в свой срок. Своим способом. На это уйдет некоторое время. Возможно, под конец я взорвусь, но другого выхода я не вижу.

Отворачиваюсь, но прежде вижу вспышку чего-то вроде разочарования в ее глазах, но она меня не окликает. Раздеваюсь до боксеров, ложусь на кровать и жду. Рания выходит в полотенце и останавливается, увидев меня на кровати. Ее глаза расширяются.

Горло пересохло, сердце стучит. Я могу почувствовать, как твердею.

Смотрю, как капли воды стекают по ее шее, исчезая между грудей под полотенцем.

Мы оба глубоко дышим, никто ничего не говорит. Я клянусь себе всегда позволять ей сделать первый шаг, всегда ждать ее.

Рания испытывает мой контроль. Влажная, чистая и сексуальная, как ад, и я хочу переползти кровать, сорвать с нее полотенце и поцеловать каждый сантиметр ее гибкого пышного тела.

Не могу себе этого позволить. Мне приходится сжать простынь в кулаках, чтобы остановиться.

Де-Мойн, Айова, 2005