Дизайнер обложки Владислав Путников

Неожиданно большой проблемой оказались мыши. Когда мир сломался, они рванули в дом, как голодные монгольские орды на сытый Хорезм.

Я ничего не имею против мышей. Они, в целом, довольно симпатичные. Ушки, усики, лапки — трогательно и даже мило. Мы держали как-то хомячка — так вот мыши ничуть не хуже. У меня к ним всего две претензии — они срут и жрут. Жрут то, что мы планировали съесть сами, и срут там же, где жрут. С первым можно как-то примириться, со вторым — никогда. Если бы им, как коту, можно было бы поставить лоточек-туалет с наполнителем, то мы бы, наверное, даже делились с ними едой, гладили их по пушистым спинкам, и умилялись тому, как они забавно кушают, держа в передних розовых лапках кусочек сыра. Нет, вру, не сыра. Сыр кончился первым, но сухой корочкой поделились бы, муки ещё много. В общем, ужились бы как-нибудь (у кота, правда, на этот счёт своё мнение). А так — нет, извините.

До того, как мир сломался, я считал, что дом мышенепроницаем, но нет, просочились, как керосин. Взбираясь внутри сайдинга, отважные серые альпинисты где-то на стыке ската крыши и стены прогрызали «колбасу» углового утеплителя, ползли между кровлей и потолком второго этажа и забрасывались в дом, как лихая ДШБ1 — затяжным прыжком в шахту печной трубы. Ночью, когда труба остывала, было слышно: «Пи-и-и-и!» — шлеп. Топ-топ-топ по потолку.

Приземлилась. Пошла искать своего счастья. Следующая: «Пи-и-и-и!» — шлёп. Топ-топ-топ. Кот вёл за невидимыми мышами носом, как целеуказатель радара ПВО, бесился, нервно мявкал, но достать из-за потолка не мог. Декоративный фальшпотолок из гипрока, сделанный в целях получения ровной красивой поверхности, оказался нашим слабым местом. С него мыши разбегались по нишам холодных теперь труб отопления и кабельным каналам ненужной уже внутренней локалки. Кабели были заложены при строительстве «на вырост» (с прицелом на будущий «умный дом»), и их каналы стали местом дислокации мышиного диверсионно-партизанского отряда. Ночные вылазки за продовольствием часто кончались для них печально — кот был наготове, а мы отодвигали на ночь мебель от стен, чтобы сократить возможности скрытого передвижения противника, — но на место погибшего бойца вставали два новых. Жена каждое утро, ворча, отмывала от мышиных говен плиту, кухонные столы и шкафы. Самые ловкие ухитрялись нагадить даже в чайник. Дети быстро поняли, что забытая в комнате печенька означает ночную разборку и делёж хабара между конкурирующими отрядами южной и северной стен, финальную точку в которой обычно ставил кот. Дети приучились не мусорить и соблюдать пищевую дисциплину. Впрочем, печеньки тоже быстро кончились. Кот вначале отъедал мышам только самую вкусную часть — переднюю, выкладывая жопки с хвостиками возле миски для отчётности, но потом тоже понял, что пренебрегать белками и витаминами сейчас не время, и стал сжирать целиком. Хотя сухой корм ещё был — мы его, перед тем, как мир сломался, как раз закупили самый большой пакет, — но порции предусмотрительно урезали почти сразу — как только поняли, что это всё надолго.

Серьёзные проблемы с продовольствием начнутся ещё не сегодня. В подвале пять мешков картошки, крупы рассыпаны по стеклянным банкам от мышей, и круп много — одного риса больше двадцати кило. С мясом похуже — два ящика тушенки, поэтому едим его не каждый день. Рыбных консервов на сегодня ещё четырнадцать банок, макарон восемь кило, и три коробки по восемь ИРП2 — солдатских суточных пайков. Они рассчитаны на молодого голодного бойца, пробежавшего марш-бросок в полной боевой, так что при нашем вынужденно малоподвижном образе жизни это как раз на двух взрослых и двух детей. Срок годности пайков ещё полгода, и я очень сомневаюсь, что мы проживём так долго.

Мы об этом не говорим — морально-психологическая обстановка во вверенном мне подразделении и так оставляет желать лучшего. Даже кот скучает. Сначала ему нравилось — мыши, охота, веселье… Но потом и мыши кончились. Видимо, снаружи они все помёрзли, а внутри постепенно переловил, осталась парочка самых хитрых и ловких, настоящих мышиных ниндзя. Теперь кот грустит, что нельзя выйти погулять, как он привык. Регулярно мявчит у порога гнусным голосом, требует выпустить, кричит: «Свободу домашним животным!», но, когда я выхожу за дровами, высунет нос за порог — и немедля возвращается обратно, тряся застывшими ушами. Потом, поев и поспав для снятия стресса, начинает проситься снова — думает, что это безобразие уже кончилось. Но нет, не кончилось, конечно. Мы, наверное, кончимся раньше.

Младший в свои пять переживает только о недоступности «Ютуба» с новыми сериями «Тоботов» и «Фиксиков». Когда мир сломался, мобильный интернет пропал вместе со всеми прочими радиосигналами. Радио и телевидения тоже нет, как и сигнала GPS со спутников. Впрочем, на DVD-дисках целая прорва кино и мультиков. Мы смотрим их вместе, каждый условный вечер — всё же какая-то культурная программа. А так больше читаем по углам, каждый со своего ридера — кроме Младшего, он пока только осваивает печатное слово. Хорошо, что мы при ремонте квартиры вывезли сюда все бумажные книги из города. В крайнем случае, ими можно топить печку.

Старшая в свои тринадцать — одна сплошная подростковая депрессия. В этом возрасте и так довлеет мучительное «кто я и зачем я?» и «обоже, у меня ТОЛСТЫЕ НОГИ!!!», а теперь ещё и вся социализация похерена. Есть ли жизнь вне «ВКонтактика»? С кем кокетничать, с кем дружить, в кого влюбляться? Мотает нервы. В первую очередь матери — на меня-то где прыгнешь, там и отскочишь. Срывается на Младшего, который со скуки бывает навязчив. «А-а-а! Она меня пнула!» — «А чего он ко мне лезет, чего?». У одной злоба, у другого рыдания. Давит обстановка. Особенно с тех пор, как мы потеряли второй этаж и Старшей больше негде толком уединиться. Приходится спать в коридоре у печки. Это самое тёплое место в доме, но и личного пространства никакого. Тяжело. А кому легко? Вру ей, что все непременно скоро закончится, а после того, как она со скуки прочитала столько книг, ей по литературе не то, что пятёрку — памятник поставят. Конный, на гранитном постаменте во дворе школы.

Электронная библиотека у меня огромная. Читать — не перечитать. Дважды в день мы запускаем генератор, чтоб пополнить аккумуляторы автономки, закачать насосом воду из скважины, продуть дом принудительной вентиляцией и зарядить все гаджеты, от моего ноутбука до дочкиного айфона. Всплываем, так сказать, на перископную глубину. Айфон старый, поза-позапрошлой модели, но она держится за него, как за якорь нормального. Артефакт несломанного мира. Читать удобнее с ридера, интернета нет, но она гоняет на нем пару простеньких игрушек. Сидит в своём углу у печки и тычет пальцами в экранчик, завесившись от нас волосами — изображает собой символ отрицания реальности. Сейчас даже в туалете надолго не уединишься, холодно. Дверь закрывается строго на тот момент, когда он используется по назначению, в остальное время стоит нараспашку, чтобы был теплообмен с остальным домом. Иначе моментально остынет, и трубы замёрзнут. Засидевшись там, рискуешь примёрзнуть к унитазу.

Канализация ещё работает, как ни странно. Я ожидал, что переливной трёхкамерный септик промёрзнет, и у нас будут большие проблемы, но, видимо, слой снега работает теплоизоляцией, а регулярно поступающая туда по сливу горячая вода поддерживает плюсовую температуру. Подвал начал подмерзать, приходится открывать люк, чтобы попадал из дома тёплый воздух. Фундамент утеплён и отсыпан окатышем пемзы, холод подбирается к подвалу снизу. Это тревожный симптом — значит, почва уже глубоко промёрзла и септик тоже в опасности. Каждый день выливаю в трубу ведро нагретого на печке кипятка, не знаю, поможет ли… Если бы сразу укрыть люки и почву над баками утеплителем, но кто знал? Теперь уже до них не добраться — тепло, идущее от септика, подтопило снег снизу, и он образовал ледяную броню толщиной в метр. Хорошо хоть, трубы глубоко и в теплоизоляции. Будем лить кипяток и надеяться на лучшее. Душ теперь — недоступная роскошь, купаемся в корытце, поставленном в ванну. Потом этой же водой моем посуду, только споласкиваем чистой — посудомоечная машина, разумеется, недоступна тоже. Вода греется на печке в вёдрах. Ничего страшного, наши деды только так и жили. Греть воду электричеством, как было до того, как мир сломался — недопустимая роскошь. Топлива для генератора осталось около семидесяти литров, хотя в начале было почти двести: пятьдесят в баке генератора, сорок пять в баке машины, и пять канистр по двадцать литров. Вначале казалось, что все это не может быть надолго, и бензин жгли активнее. Теперь экономим, конечно. Свет с аккумулятора по параллельной, низковольтной линии на двенадцативольтовые светодиодные светильники. Они во всех помещениях при постройке дома были смонтированы как аварийные — электричество тут и до того, как мир сломался, частенько отключали. Ненадолго, но регулярно. На генератор наскрёб не сразу, поэтому первой аварийной системой была низковольтная, потом — двухкиловаттный преобразователь с двадцати четырёх на двести двадцать, с двух «танковых» аккумуляторов на сто ампер-часов каждый, но низковольтная разводка осталась. Я для неё с машины снял аккумулятор. Черта теперь в той машине? Когда я сообразил слить бензин и снять батарею, пришлось уже копать к ней тоннель. Второй тоннель — к дровнику. Он очень важен, поэтому, когда снег встал выше моего роста и дорожка превратилась в подснежный ход, я обдул его газовой тепловой пушкой. Своды и стены схватились льдом, стоит прочно. Когда идёшь за дровами с фонариком, то лёд красиво переливается в луче света, вид необычный и почти праздничный. Сначала даже «гуляли» там, чтобы хоть как-то выйти за стены дома, но теперь каждый поход — как выход в открытый космос. Несмотря на слой снега сверху, температура в тоннеле ниже, чем могут показать наши градусники, имеющие оптимистичный минимум в минус пятьдесят. У нас же не Оймякон и не Норильск, тут, пока мир не сломался, и минус тридцать раз в год на три дня случалось. А теперь наверху, над снежным покровом, спирт замерзает. Я утешаю себя тем, что спирт, наверное, не совсем чистый, так что там не минус сто, а всего градусов семьдесят-восемьдесят… В тоннеле к дровнику спирт ещё не замерзает, в нем теплее — воздухообмен с домом, пришлось пробить отнорки к вентканалам. Принудительная вентиляция работает через рекуператоры, сберегая тепло, но всё равно потери неизбежны.

Вот и ещё один повод для «выхода в космос» — скалывать лёд на выходе рекуператора. Часть влаги уносит в трубу печка, но всё равно остаточная влажность воздуха достаточная, чтобы за сутки обмерзало. Пока генератор работает, канальные вентиляторы обновляют воздух в доме, а потом выходишь сколоть лёд. Тоже моцион всё-таки, хотя одеваться приходится сурово. Рукавицы поверх варежек, надетых поверх перчаток… Космонавту в открытом космосе и то ловчее орудовать, но деваться некуда. Надо следить за выхлопом генератора — его трубу пришлось наращивать кустарно и быстро, срез оказался ниже уровня снега, так что я приспособил наскоро отодранную водосточную трубу. Она разогревается, снег подтаивает, потом замерзает, труба деформируется, сползает… Упустить это дело легче лёгкого, а последствия будут летальны — выхлоп пойдёт в генераторную, оттуда в дом… Во всех жилых комнатах висят электронные детекторы СО2, а у печки и в генераторной — датчики СО. Они дважды уже спасали. Кстати, пока я тут «в открытом космосе», один, сам с собой, признаюсь — это относительно лёгкий способ умереть. Лучше, чем замёрзнуть. Я-то знаю. Не могу не думать, что мне, возможно, придётся выбирать для моей семьи способ смерти. Я живу с этим не первый день и это самое тяжёлое лично для меня. Это почти непереносимо. Но пока «почти» — живём дальше.

Не знаю, что больше всего гнетёт жену, но она плачет ночами, я вижу. Это самая гадкая разновидность мужской беспомощности — когда женщина плачет, а ты не можешь ничего сделать. Я многое умею, но не в моих силах починить сломавшийся мир. Тяжело ей. Живём в вечной полутьме, на аварийных лампах, в относительном холоде — держим плюс восемнадцать, экономим дрова. Я на службе ко всему привык, но жена у меня легко мёрзнет. Я всегда дразнил её «зябликом», ей комфортно при двадцати пяти и выше. Мне после Заполярья все кажется жарко, и мы раньше не раз препирались по этому поводу. Не всерьёз, конечно. Мы никогда всерьёз не ругаемся. Когда-то я ушёл со службы, чтобы она никогда больше не плакала, глядя в море с холодного берега, и мы долго-долго были счастливы. И даже теперь среди чёрных мыслей одна светлая — мы всё-таки вместе.

Черт с ней со службой. Эти «десять лет в стальном гробу…» не самые приятные воспоминания в моей жизни, хотя и не самые паршивые. Мне иногда кажется теперь, что мы снова лежим на грунте, а балласт продуть не можем. Реактор ещё работает, в отсеках тусклый аварийный свет, опреснители выдают воду, регенераторы — воздух, на камбузе полно еды — но отсек за отсеком заполняет вода, и всем понятно, что, если не произойдёт чуда, то тут мы и останемся. Эх, БЧ-53, маслопупие мое… Там была уверенность, что тебя ищут и слабая надежда, что найдут раньше, чем ты вдохнёшь в последнем пузыре под переборкой стылой забортной воды…

После службы я долго строил чужие дома, чтобы построить свой. Ушибленный Заполярьем, очертеневший от скученности в тесноте стальных отсеков, поселился подальше от людей, на отшибе, купив недорогую развалюшку с заросшим участком. Перспективы на газ не было, так что греться пришлось дорогим электричеством. Чтобы не разориться на нем, строил «энергоэффективный» многослойный каркасник — его можно и в одиночку возвести, если руки из нужного места растут. Дом получился настолько хорош, что даже холодной осенью отапливался чуть ли ни одним дыханием. Но живы мы до сих пор благодаря моей мудрой жене — она запретила мне разбирать оставшуюся от старого дома печку. «Зачем она нам? — спорил тогда я. — У нас электрический котёл и тёплые полы. У нас для уюта камин в гостиной! Печка всё равно слишком мала для нового дома! Она усложняет проект!». Жена настояла — небольшая, но фактурная печка ей нравилась. И что бы мы теперь делали с одним электрокотлом? Живём вокруг печки, она греет две спальни и коридор, но часть тёплого воздуха попадает в остальные помещения первого этажа, держа там плюсовую температуру. Гостиную подтапливаем камином. Второй этаж мы потеряли — наш первый затопленный отсек. Без циркуляции теплоносителя в трубах мы какое-то время поддерживали там температуру просто конвекцией — тёплый воздух поднимался через проем лестницы и, если не закрывать двери спален, то температура была пригодной для жизни. Старшая уж очень не хотела уходить из своей комнаты, да и мне кабинета было жалко… Тогда мы ещё ждали спасателей, жгли сигнальные лампы, думали, что нам только «день простоять, да ночь продержаться». Но холодало быстро, а снег, покрыв первый этаж, на втором остановился посередине окон. Видимо, весь кончился — температура упала так, что влага в воздухе уже не держится. Для первого этажа снег сыграл роль дополнительной теплоизоляции, но на второй его не хватило, и теплопотери оказались слишком велики. В сарае лежали упаковки утеплителя, предназначенные на стройку, я прокопал туда тоннель, притащил в дом и разложил пеноплекс в два слоя по полам второго этажа. Перекрыл воду, слил унитаз, залив колено тосолом и, демонтировав перила лестницы, закрыл проем большим листом ОСБ. Задраил затопленные отсеки.

Ничего ценного там не осталось — голая мебель. Когда дрова кончатся, и до неё дойдёт очередь — достанем. Книги, постели, одежду — всё перетащили вниз. Стало немного тесновато, но это ничего. Переставил в спальню и свой компьютер из кабинета. Он, в отличие от ноутбука, прожорлив, но на нем можно играть. Теперь у Старшей два часа в день скромного счастья — пока работает генератор, она гоняет свою эльфийку-лучницу по «Скайриму». Хотя бы там ей есть куда пойти. Лишние триста-четыреста ватт, но ничего, не жалко. Когда приходит время глушить генератор, она чуть не плачет, зато есть зачем ждать следующего включения. Создаёт иллюзию смысла, структурирует время, есть, о чем поболтать — Младший не отлипает от монитора все время игры и переживает за героиню, да и мы с женой с интересом слушаем рассказ о её приключениях. Событий у нас тут, мягко говоря, немного, а те новости, что есть — не радуют.

Узких мест два — топливо для генератора и дрова. Из этих двух проблем бензин меня волнует меньше — в нашей борьбе за живучесть мы можем даже полностью потерять генерацию и всё равно выжить. Из критичных функций на неё завязана только водоподача — насосная станция в подвале закачивает воду из глубокой скважины в два пятидесятилитровых гидроаккумулятора. Это удобно, но, если что, на улице полно снега. Будем топить его на печке, как-то проживём. Правда, из света останется одна керосиновая лампа, к которой керосина на три заправки… Но, опять же, и в темноте жить можно. Или, вон, к велотренажеру генератор с машины прикручу — чего мы с женой его по очереди вхолостую гоняем? Много с него не выжать, но зарядить аккумуляторы светодиодного фонарика хватит.

Дрова — другое дело. Мы никогда не собирались жить при печном отоплении, у нас их не вагон. Пара кубов пиленого-колотого дуба в дровнике. Мы думали, что это на несколько лет уютного сидения у камина со стаканчиком хереса, а оно вон как вышло. Сейчас дровник опустел уже наполовину, а температура, как я полагаю, продолжает падать. Измерить мне её нечем, но наверху, на поверхности снежного покрова, замерзают бензин и спирт, но ещё не замерзает ацетон. Это значит, что минус семьдесят минимум, считая, что спирт у меня градусов 95. Это ещё не космический холод, в Оймяконе регистрировали минус семьдесят один, а на полярной станции Восток и все минус восемьдесят. Но этого достаточно, чтобы даже мой прекрасно изолированный дом сильно терял тепло на разнице температур. Это всё же дом, а не космическая станция. Печку с некоторых пор топили аккуратно, но непрерывно — я ночью стоял вахту, подбрасывал дрова. Кончатся дрова — вымерзнем за сутки. Ну ладно, ещё день-два можно жечь мебель, потом книги, потом греть тепловой пушкой — газовый баллон для кухонной плиты полон, готовим мы на печке, — но потом всё.

Я не рассматриваю вопрос, надо ли нам выживать, если мир всё равно сломался. Я просто буду бороться до последнего, я так устроен.

Мы живём на отшибе и не особенно общались с соседями, но это пригородный дачный посёлок, ещё не перешедший в коттеджный, зимуют тут считаные семьи. В основном, пенсионеры, и у них газ, который почему-то никак нельзя было дотянуть до наших выселок. Собственно, потому я и купил эту землю — на участок с газом денег бы не хватило.

А вот у соседей был газ. Теперь газа нет, а значит, нет и их самих. Кажется, кроме нас, вообще никого нет. Мы долго ждали, что нас придут спасать или к нам придут спасаться. Жгли сигнальную лампу над крышей, но никто не пришёл. Теперь уже не ждём.

Из-за газа в посёлке никто не держал запас дров. Однако у одного из соседей, заядлого банщика, была поленница для бани. Довольно приличный объем, не меньше нашего. Правда, береза, от неё копоть и дёготь, но тут уж выбирать не приходится. Будем чередовать с дубом, чтобы выгорало. Наш шанс — как-то эти дрова достать. По прямой до его дровника метров… Три стандартных участка по диагонали, плюс два проезда — итого примерно сто двадцать. Ерунда вроде, но к этому добавляется пять метров снега. Вопрос на засыпку — копать напрямик тоннель или идти поверху? По тоннелю удобно таскать — нагрузил в тачку и попер. Но на пути тоннеля два забора — рабица теперь не в моде, у всех стальные из профлиста. Резать? Ладно, допустим. У меня есть аккумуляторная болгарка, если ухитриться сохранить её тёплой, то, может быть, и прорежу. Второе — куда девать снег из стодвадцатиметрового тоннеля? Это много, очень много снега. До какой-то степени он уплотняется, но не настолько. Значит, его надо выкидывать. Куда? Только наружу, на высоту пяти метров. Как? Вообще не понимаю. Нет идей. Прожечь тепловой пушкой ледяной коридор? Не хватит мне газа на сто двадцать метров. Да и как выдержать направление, которое я могу определить довольно приблизительно? А вот если выбраться наверх, то там ровная снежная поверхность, из которой торчат столбы и крыши, даже в нынешней темноте не заблудишься, если с фонариком. И вообще, открывается поле для маневра — не дровами же едиными. Где-то в трёх километрах трасса, на выезде стоит продуктовый магазин, а на другой стороне — заправка. Это еда и бензин. Дрова, еда и бензин — и мы можем жить дальше. По крайней мере, пока на замёрзшую снегом воду не ляжет замерзший снегом воздух. Какая там температура замерзания? Минус двести? Не помню. В справочнике вахтенного офицера этого нет, а в интернете уже не посмотришь.

Значит, первая задача — подняться на поверхность, пройти сто двадцать метров, найти нужный дом, прикинуть, где его дровник, разметить дорогу в снегу. Как потом до него докопаться, а тем более перетаскать дрова — это уже следующая задача, до неё ещё дожить надо. Шаг за шагом, одну мелкую задачу за другой — так и справимся постепенно. Не можем не справиться.

Дорога на поверхность у меня уже проложена — я её называю своей «потёмкинской лестницей». Наклонный тоннель с вырубленными лопатой ступеньками заканчивается небольшим выходным отверстием, которое я закрываю листом пеноплекса. Благодаря этому в тоннеле на несколько градусов теплее, чем наверху. Ступеньки лестницы, так же как пол тоннеля, посыпаны пеплом из печки и обдуты газовой пушкой, так что они и прочные, и не скользкие. (Ну, по крайней мере, пока не стоит задача перетаскать по ним тонну дров). Отодвинув лист теплоизоляции, посветил фонариком на бутылки — с белым льдом спирта, жёлтым льдом бензина и все ещё жидким ацетоном. Ничего не изменилось. У нас это сейчас идёт за хорошие новости. Иногда мне кажется, что наша печка — единственный источник тепла на планете.

Я не знаю, почему мир сломался. Но знаю точно — когда. Это произошло в ночь на 31 октября, в понедельник, в пять часов сорок две минуты. Я это знаю потому, что, когда на втором этаже запищал бесперебойник, сообщая об отключившемся электричестве, я проснулся и посмотрел на светящиеся стрелки «штурманских» часов. Подождал пару минут, ожидая, что электричество включится обратно, но устройство продолжало противно пищать, и я поднялся наверх, чтобы его выключить. Выглянув в окно кабинета, я увидел, что света нет во всем посёлке, и даже фонари освещения трассы за лесом не светятся. Значит — авария большая и исправить её должны быстро. Это если на местном поселковом трансформаторе фазу выбило, то ремонтников можно и сутки прождать, а когда рубанулась линия в райцентре, то они бегают, как наскипидаренные, их за это имеют жёстко. Поэтому я не стал запускать генератор и пошёл обратно спать, уверенный, что к утру электричество будет.

Однако когда я снова проснулся, по старой привычке в семь, не было не только электричества, но и утра. С совершенно чёрного неба крупными хлопьями падал снег.

Мы приехали в загородный дом с намерением провести тут осенние каникулы. В очередной раз обрезать деревья в старом саду, закрыть растения и клумбы, сгрести листья в компостный ящик — в общем, подготовить к зиме. Когда-нибудь дети вырастут, и мы переедем сюда жить совсем, но до тех пор школа и садик привязывали нас к городской квартире. Там было уютно, но тесновато, и каникулам мы радовались чуть ли не больше детей. Младшему жизнь за городом пока в радость, Старшая уже начинала морщить нос. Провести неделю наедине с родителями — не лучшая с её точки зрения форма досуга. Альтернативы пока нет — слишком мала, чтобы оставлять её одну в городе. То есть, конечно, она так не считает, но ещё не набралась достаточно подростковой козлиности, чтобы упереться рогом до скандала. Очень скоро мы, если доживём, будем жрать полной ложкой все прелести пубертатного подросткового бунта (ох, я в своё время ураганил!) — но ещё не сегодня. Погода была прекрасная, последние солнечные деньки осени, плюс десять, ни облачка. Мы гуляли по берегу реки, любовались прозрачной холодной водой, наслаждались тишиной — сезонные дачники разъехались, посёлок был пуст. Поужинали, мы с женой выпили вина, отмечая приезд, и легли спать. А утро следующего дня не настало.

В первый день мы даже не очень испугались. Удивились — это да, досадовали на долгое отключение света — тоже было. Старшая расстроилась из-за отсутствия интернета — он не появился, даже когда я запустил генератор и перезагрузил роутер. Сотовая связь пропала. Младший радовался снегу и мы с ним, несмотря на темноту, слепили пару небольших снеговиков. Мы с женой не очень хорошо себя чувствовали, но отнесли это на счёт резкого изменения погоды. Выпили чаю с коньяком — стало полегче. Я несколько раз поднимался на второй этаж и с тревогой смотрел в окна, выглядывая в снежной метели и темноте далёкие огни — но ничего не увидел. Да, было слишком темно, чтобы оправдать это погодой, такой темноты не бывает даже в полярную ночь. Но я всё равно считал, что это какое-то редкое атмосферное явление. Ну, не знаю, как двойное солнце, только наоборот. Антисолнце какое-нибудь. Ведь раньше мир никогда не ломался.

Была мысль съездить до райцентра или хотя бы до магазина на трассе, спросить у людей, что творится, но я уже выпил коньяка, да и ехать на летней резине в такой снег не хотелось. Решили — подождём до завтра, заодно и снегопад прекратится. Ну не может же он в октябре долго длиться, не зима ещё. Посмеялись насчёт глобального потепления, да и пошли к празднику готовиться — обещали детям отметить Хэллоуин, специально тыквы завезли. В темноте без электричества праздник вышел даже романтичнее. Сидели при свечах, вставленных в тыквы, пили чай с клубничным пирогом, слушали, как на улице, шурша, падал снег. Это придавало происходящему привкус Нового Года. Я рассказывал детям про Самайн и кельтов, про сложную историю праздника, перевранного и присвоенного христианами, о традициях осенних праздников урожая и язычестве… При свете тыкв это воспринималось особенно хорошо, даже скептическая по возрасту Старшая слушала, разинув рот. А был бы интернет — сразу уткнулась бы в телефон, пропуская всё мимо ушей. Ведь именно там происходит, по мнению подростков, настоящая жизнь.

На второй день проснулись от холода — печку на ночь не топили, только камин для уюта. В комнатах второго этажа было плюс пятнадцать, на улице — минус пятнадцать. Снег все ещё падал, засыпав нас до середины окон, стояла кромешная тьма без единого проблеска. Ехать куда-то было уже поздно. С трудом проломившись в снегу по уши до сарая, достал лопату и с тех пор с ней не расстаюсь. Вот и сейчас расширил ей лаз на поверхность, чтобы не только голову высунуть, но и самому вылезти. Стараясь не смотреть вверх, пробежался по поверхности снега ярким лучом «тактического» фонарика — дома ближних соседей одноэтажные и над белым сверкающим покрывалом торчат только коньки крыш. Проезды можно определить по верхушкам столбов, идущим редкими параллельными пунктирами. Ага, мне примерно в ту сторону. Не удержался, поднял луч света в небо и опять моментально, до тошноты закружилась голова и навалилась тяжесть.

Пока валил снег, мы ещё рассуждали о причинах происходящего — почему темно, почему стремительно холодает, где люди, электричество, радиосигналы, в конце концов? Выдумывали извержение супервулкана, затянувшие всю Землю облака чёрного пепла, прочую ерунду — катастрофическую, но объяснимую. Но когда снег выпал весь и мы впервые посмотрели туда, где было небо — больше не строили гипотез.

Просто мир сломался.

Смотреть в чёрное ничто, которое нависло над нами, невозможно. Мы привыкли видеть над собой облака или тучи, луну или солнце, звезды или полярное сияние. Там, над головой, должно что-то быть. Когда там нет ничего, это не просто страшно, это непереносимо физиологически. Вестибулярный аппарат отказывается работать.

Пришлось спуститься обратно в тоннель и закрыть лаз листом утеплителя. Впрочем, я успел понять то, что хотел — снег наверху рыхлый, и я в нем проваливаюсь. Нужны снегоступы. Кроме того, надо что-то придумывать для дыхания. По житейскому опыту кажется, что, если при минус сорок у тебя уже звенят в штанах яйца, то при минус восемьдесят ты просто сразу треснешь, как стеклянный стакан. Однако это не так — в мороз опасна не сама температура, а влажность и ветер. Сейчас наверху воздух совершенно сух и неподвижен, ни ветерка, а значит, теплопроводность его мала. Да, если попробовать справить там малую нужду, скорее всего, станешь статуей писающего мальчика, но в хорошем теплом обмундировании никакого мгновенного переохлаждения не происходит. Организм вырабатывает тепло быстрее, чем оно уходит через одежду. Тут скорее важно не вспотеть — влага приводит к потере теплоизоляции. Я одет в комплект термобелья, поверх него шерстяные штаны и флисовая кофта, потом зимний рабочий комбинезон на синтепоне, а сверху полярная куртка-канадка с капюшоном, из толстой овчины мехом внутрь. На ногах термоноски, шерстяные носки и унты с дополнительным тепловым вкладышем. На голове, кроме капюшона — шапка-маска из толстого флиса и дополнительно намотан шарф, плюс горнолыжные очки на носу. Встретишь такое в темноте — испугаешься, но встретить некому. Слабое место — дыхание, такой холодный воздух буквально обжигает носоглотку. Некоторое время спасают шарф и маска, но они быстро обмерзают, превращаясь в кусок льда. Требуется техническое решение. Тут бы автономную систему с подогревом, как в космическом скафандре, или хотя бы изолирующий противогаз типа КИП-5… Но чего нет, того негде взять. Хотя идея насчёт противогаза требует осмысления.

Неожиданная проблема — статическое электричество. Вот уж чего не ожидал. Однако очень сухой воздух снаружи и несколько слоёв шерсти и синтетики на теле приводят к тому, что с улицы заходишь в дом, заряженный, как лейденская банка. Лучше ни с кем за руку не здороваться и к компьютеру не подходить. Теперь у меня входной ритуал — зажимаю в руке большую отвёртку и касаюсь ей водопроводного крана. Если держать её плотно, то разряд проскакивает между отвёрткой и краном, а не между рукой и отвёрткой. Иначе — ощутимо и неприятно дёргает.

Ещё одна новая традиция — обход помещений и приборный контроль. В каждой комнате есть термометр, надо следить, чтобы температура не опускалась ниже минимально допустимой. Самое холодное место — котельная-генераторная, мой здешний БЧ-5. Здесь стоит электрический трехфазный котёл. Он двухконтурный, даёт заодно и горячую воду для водопровода. То есть, давал бы, если бы было электричество. Здесь же шестикиловаттный бензиновый генератор, прикрученный к полу через демпфирующие подушки. Ради него и держим плюс пять, приоткрывая периодически дверь в дом и впуская тёплый воздух. Относительно тёплый мотор расходует меньше бензина на прогрев при запуске. Здесь блок автономки — два больших аккумулятора и промышленный бесперебойник на пять киловатт, обеспечивающий сеть 220 вольт при местных блэкаутах. Котёл от него не запитаешь, но он и не для этого. Пока мир не сломался, его функцией было поддерживать освещение, водоподачу и работу холодильника во время кратковременных отключений. Сейчас мы его используем, чтобы запустить иногда насос, если воды в системе не хватило до следующего включения генератора. Здесь же собранная на скорую руку низковольтная станция — аккумулятор с машины и зарядник к нему. От него запитано только двенадцативольтовое аварийное освещение в доме. Светодиодные светильники потребляют немного, а аккумулятор подзаряжается при работе генератора. Здесь и мой зимний верстак для всяких мелких работ, на котором я собрался делать снегоступы. Для этого нужен электроинструмент, поэтому внеплановый пуск генератора.

Заведя двигатель, подождал, пока он прогреется и вернулся в дом, подключать все, что требует высоковольтной сети — насосную станцию, вытяжную вентиляцию и, конечно, компьютер для дочки. Время игр!

— Пап, мы же умрём, да? — спросила Старшая неожиданно, пока компьютер загружался.

— Все умирают рано или поздно, — ответил я как можно спокойнее.

— Я не об этом, — покачала головой Старшая и посмотрела на меня пристально. Глаза у неё голубые-голубые, как у жены. Невозможно соврать, глядя в такие глаза.

— Не знаю, солнце, — ответил я, подумав. — Но вот что я тебе скажу. Когда у нас на лодке была авария, то некоторые сказали: «Дифферент слишком большой, мы не сможем продуть балласт. Мы ниже расчётной глубины, прочный корпус повреждён, воду давит через переборки. Спастись невозможно. Мы всё равно умрём, зачем дёргаться?» Они лежали на койках, смотрели в по́дволок и ждали смерти. Двое даже покончили с собой, чтобы не дожидаться. Но остальные моряки не думали о том, что спастись невозможно, а делали то, что могли. Шаг за шагом, узел за узлом, трубопровод за трубопроводом восстанавливали сломанное. А потом, собрав все запасы сжатого воздуха, частично продули балласт, дифферент уменьшился, лодка подвсплыла, появился шанс, мы его использовали на полную и спаслись. Хотя те, первые, были с технической точки зрения совершенно правы.

— Ты думаешь, у нас есть этот шанс?

— Это неважно. Я буду делать, что могу, шаг за шагом. И тогда, если шанс появится, я буду к этому готов.

— Я тебя люблю, пап, — сказала дочка очень серьёзно. Кажется, впервые с тех пор, как перестала быть маленькой девочкой, раздававшей своё «люблю» направо и налево.

— И я тебя, — так же серьёзно ответил я. И ушёл. Потому что, кажется, в глаза что-то попало… Да и компьютер уже загрузился.

Работающий генератор поднял температуру в помещении до плюс десяти, можно даже не надевать куртку. Лист ОСБ-плиты, электролобзик, дрель и ремни от старой сумки — и готовы снегоступы. Обрезки я экономно отнёс к печке. В принципе, генератор можно было глушить, но я решил дать дочке ещё поиграть. Да и жена, воспользовавшись возможностью включить нормальный свет, затеяла готовку.

— У тебя есть полчаса, — сказал я ей, подойдя сзади и поцеловав в шею. — Потом заглушу, топлива осталось немного.

— Хорошо, милый, — ответила она.

— Да, ещё… — добавил я, — тебе сверху ничего не надо? Собираюсь подняться на второй этаж ненадолго.

Жена задумалась, потом покачала головой:

— Нет. Вроде бы ничего.

Я подкинул в печку дров, чтобы компенсировать неизбежную потерю тепла и, надев куртку, шапку и перчатки, откинул люк, сделанный в плите, закрывшей лестничный проем. Тёплый воздух снизу ворвался наверх клубами пара, тут же оседая инеем на промерзших стенах. На удивление, не так уж и холодно — минус тридцать семь, если верить термометру. Всё-таки, несмотря на дополнительное утепление пола, тепло снизу просачивается. У меня тут несложная задача — подключить лампочку, которая венчает антенную мачту снаружи. Мачта была нужна для получения мобильного интернета, она торчит выше конька крыши на пару метров, и на ней смонтирован серый прямоугольник 3G-антенны. А на самом её кончике я закрепил красную светодиодную лампочку, габаритный огонь от грузовика. Не знаю зачем, просто так — была лампочка, была мачта, они просто подходили друг другу. Может быть, чтобы было похоже на ходовой огонь. Лампочка запитывалась от роутера и сейчас, разумеется, выключена, а надо включить — в полной темноте сломавшегося мира она станет моим маяком. Для этого я перекинул питание с роутера на низковольтную линию аварийного освещения, провозившись дольше, чем рассчитывал — сращивать тонкие провода в перчатках очень неудобно, а без перчаток пальцы примерзают к кусачкам. Изоленту пришлось два раза отогревать подмышкой. Холодная, она дубеет и не липнет, но, в конце концов, я справился. Теперь за наполовину засыпанным окном кабинета была не абсолютная тьма, а тьма и красный огонёк сверху. Слабенькая лампочка освещает только себя и краешек антенны, но всё равно радует. Пока я разглядывал, этот жизнеутверждающий огонёк, то заметил странное — с обратной стороны толстого тройного стеклопакета лёд на окне был процарапан до стекла, как будто кто-то пытался заглянуть в дом. Казалось даже, что и само стекло глубоко поцарапано, но то, конечно, казалось — не могла же принесённая ветром ветка — или что это там было? — повредить стекло? Хотя, с другой стороны, откуда там ветер? Воздух давно уже полностью неподвижен… Странно всё это.

Спустившись и закрыв проем между этажами, остался с ощущением какой-то тревожности. Вроде ерунда, — понятно, что там снаружи никого нет, при такой температуре никто не выживет, — а не отпускает. Надо будет посмотреть снаружи, как выберусь на поверхность. Решено — пробный выход сделаю в виде прогулки вокруг дома до того окна. Испытаю технологию выживания.

Пока генератор не заглушён, вернулся в котельную, чтобы попробовать воплотить возникшую идею. Основная проблема на поверхности не холод, а дыхание. Мне нужно как-то подогревать воздух, иначе я вскоре просто поморожу себе слизистые в носу. У меня со службы… ну, скажем, случайно завалялся изолирующий дыхательный аппарат. Баллоны, разумеется, пусты, регенеративный патрон тоже за давностью лет вызвал сомнения в свой пригодности, но мне это и не нужно. Шланги — вот на что я рассчитывал. Если удлинить трубку вдоха и намотать её под одеждой, то она будет работать теплообменником, подогревая воздух до приемлемой температуры. А трубку выдоха вывести наружу, чтобы влага от дыхания не оседала под одеждой и не нарушала теплоизоляции. Шланг от старого пылесоса, немного армированного скотча и бечёвки, чтобы закрепить это все под одеждой. Натянув флисовую маску поверх резинового рыла аппарата, я стал окончательно похож на какое-то чудище из кошмаров. Оставалось проверить, как это будет работать.

— Внимание, буду глушить генератор! — крикнул я в коридор.

Дождавшись от дочки подтверждения, что она сохранилась и погасила компьютер, я выключил зажигание и перекрыл топливный кран. Навалилась тишина. Вообще, я люблю тишину, но в последнее время её стало как-то многовато…

Выкинув на поверхность снегоступы, я неловко вылез из своего импровизированного люка, опираясь на них руками и коленями. Снег продавливался, но держал. Первая выявленная ошибка — ремни креплений надо делать длиннее, затянуть короткие хвостики в рукавицах поверх перчаток очень сложно, несмотря на то, что рукавицы армейские, с отдельным указательным пальцем. Но кое-как затянулись всё же. Ходить на снегоступах с непривычки очень неудобно, надо высоко поднимать ногу и ставить её перпендикулярно поверхности, шаги при этом получаются неловкие, напрягаются не те мышцы, что обычно, из-за этого быстро устаёшь. Но мне и не надо пока далеко идти, всего-то прогуляться вокруг дома. Совсем небольшой поход, просто размяться и убедиться, что дыхательная система работает. На первый взгляд, идея себя оправдывала — воздух холодный, но не обжигает носоглотку. Правда, и тепло из-под одежды вытягивается быстрее, всё-таки я подогреваю дыхательную систему собственным телом, да в носу начало свербеть из-за сухости. Но это можно перетерпеть, это всё ерунда. Зато я шел по поверхности, испытывая при этом гордость, как первый человек на Луне. Хотя вполне возможно, что я как раз наоборот — последний человек на Земле.

Видеть дом в виде половинки второго этажа, торчащей над снегом, непривычно и дико. В свете фонарика поднимающийся из печной трубы дым строго вертикален, воздух неподвижен идеально. На антенной мачте светится красный огонёк, которому предстояло в будущем стать маяком моих потенциальных странствий. Воспользовавшись случаем, постарался укрепить импровизированную выхлопную трубу генератора, утоптав вокруг неё снег. Непонятно, насколько это поможет, но я не мог не попробовать. Пока обходил дом, выявил ещё один недостаток дыхательной системы — неудачное расположение трубки выдоха. Прикреплённый к капюшону гофрированный шланг остыл, и влага выдыхаемого воздуха сконденсировалась на его стенках внутри. Я это заметил, только когда трубка заросла внутри инеем и выдох стал затруднённым. При попытке продуть её стало только хуже — влажный воздух попал изнутри на стекла маски, и они начали затягиваться изморозью. Пошевелив трубку, я обтряс иней и задышал свободнее, но теперь плохо видел. А пока дошёл до задней стороны дома, ещё и фонарик начал быстро скисать — батарея замёрзла. В общем, так ничего толком и не разглядел, хотя что-то похожее на следы там, вроде, было. Как будто кто-то ходил вдоль стены — хотя эта линейка невнятных ямок, которую я еле видел сквозь изморозь на стёклах в свете гаснущего фонарика, могла быть чем угодно. Правда, представить себе, какое «чтоугодно» могло оставить ямки в снегу я тоже не сумел. Но мне уже было не до того — фонарик сдох, стекла обмёрзли, и я тащился обратно на ощупь вдоль дома, заодно затоптав все возможные следы, если они там и были. Под конец еле нашёл лаз, буквально сверзившись в него снегоступами кверху. На мне столько одежды, что я почти не ушибся, но, в целом, выход трудно назвать удачным. Я и пятидесяти метров не прошёл, а уже чуть не погиб — стоило промахнуться мимо люка, и я бы блуждал вокруг вслепую, пока не замёрз бы. Поход за дровами в этом свете представлялся все более сложной экспедицией. Но я не собираюсь отступать — шаг за шагом, задача за задачей. Сделанные ошибки учту, завтра попробую снова.

Условным вечером, когда мы, отправив Младшего спать, сели втроём обнявшись на кровати смотреть старый сериал «Твин Пикс» — мы с женой после долгого перерыва, Старшая впервые, — я подумал, что миру пришлось сломаться, чтобы мы вот так собрались вместе. Нас почти постигла судьба многих современных семей — когда все друг друга любят, но общаются с кем угодно, но не друг с другом. Работа съедает время, усталость от неё — отношения. Только здесь и сейчас я научился разговаривать о серьёзном с неожиданно выросшей дочерью, рассказывать, как устроен мир сыну, говорить с женой о том, на что не находилось времени раньше. Парадоксально, но даже при маячащих впереди нерадостных перспективах, я в чем-то был тут счастлив. В несломанном мире я бы уже, упахавшись на работе, засыпал за книжкой, жена уткнулась бы в ноутбук, а дочка заперлась в своей комнате, заткнув уши наушниками и переписываясь в социалках. И не было бы этих длинных разговоров за чаем, в которых я узнал о своей жене больше, чем за всю предыдущую совместную жизнь. Не было бы азартных настольных игр с шуточными препирательствами о правилах и жалобами на то, что «Папа всегда выигрывает, так нечестно!» Никто не объяснил бы Младшему, что из конструкторов можно собирать не только то, что нарисовано на коробке, и это гораздо интереснее… Если мир когда-нибудь всё же починится, надо бы не потерять это ощущение слияния. А если нет — ну что же, мы, по крайней мере, сделаем все возможное.

По условным утрам мне больше всего не хватает кофе. И сыра. Кофе и горячие бутерброды с сыром — мой неизменный завтрак, который никогда не приедался и всегда радовал, задавая начало дня. Теперь это жидкий чай и пустая каша, как в госпитале. Детям достаётся дополнительно по ложечке варенья — увы, мы не успели наварить его много. Мы начинающие сельские жители, наш сад либо слишком стар — в той части, что досталась нам с домом, либо слишком молод — те деревья, что успели посадить мы сами. Пара выродившихся слив, да три корявых, больных яблони — вот и всё хозяйство. До того, как мир сломался, мы это варенье и не ели почти — вокруг и так было полно сладкого. А теперь — нате вам, за ложку сливового джема дети подраться готовы. Калорийность нашего рациона пока достаточная, а вот вкусного в нем сильно не хватает…

Объявил утренний запуск силовой установки — надо проветрить дом, зарядить все разрядившееся, накачать воду в баки, дать эльфийской лучнице шанс пройти подземелье в поисках очередного артефакта, ну и мне устранить выявленные вчерашним испытанием ошибки.

Первая — я недооценил важность света. Мы редко бываем в такой полной темноте, чтобы это угрожало нашей жизни, даже в безлунные ночи света звёзд хватает, чтобы определить контуры предметов. Однако сейчас ситуация иная — с неба не летит ни единого фотончика, и погасший фонарь — это полная катастрофа. Критичные системы должны дублироваться дважды и трижды. Я взял повербанк для телефона — в нем восемь стандартных литиевых батарей, — зарядил и убрал во внутренний карман, чтобы не добрался мороз. Провод от него вытащил наружу и подключил к ночной подсветке для видеокамеры — плоской матрице с несколькими десятками светодиодов. Хотел закрепить её на манер налобного фонаря, чтобы оставить руки свободными, но помешал капюшон. Повесил на ремешке на грудь. Получилось очень ярко, но не очень удобно — для того, чтобы посветить в сторону, нужно поворачиваться всем телом, либо брать его в руки. На обычный цилиндрический аккумуляторный фонарь натянул кусок трубной теплоизоляции, закрепив его скотчем, и тоже убрал под одежду, выпустив наружу привязанный шнурок — чтобы вытащить, не расстёгиваясь. Это будет запасной источник света. Аккумуляторы при работе слегка греются, и, если теплоизоляция сохранит это тепло внутри, то он не должен промёрзнуть. Ну, я так надеюсь. И совсем резервный — «тактический подствольный». Китайский алюминиевый с креплением «под пиккатини», на одном литиевом аккумуляторе. Засунул его в трубную изоляцию потоньше и тоже подвесил на шнурке под одеждой — на самый всякий случай. Он хоть и маленький, но очень яркий и, благодаря линзе, светит далеко.

Шланг выдоха слегка укоротил и тоже теплоизолировал — теперь, по моим расчётам, кристаллизация влаги выдыхаемого воздуха должна происходить уже за ним, не забивая льдом внутреннее сечение. Получилась короткая толстая колбаса, упругая и неудобная, чтобы её закрепить, пришлось пришивать петельку на капюшон «канадки». При свободном выдохе влага не должна, по идее, попадать к стёклам маски, но я на всякий случай закрепил на дыхательном раструбе скотчем два пакетика силикагеля. Надеюсь, этого хватит, чтобы стекла не обмерзали. На всякий случай использовал и штатный КПЗО4 для противогазов — нарисовал на стекле изнутри крестик, растёр сухой фланелью. Карандаш создаёт плёнку, которая слегка ухудшает прозрачность, но до определённого предела помогает от конденсата. Если мне придётся снимать маску на поверхности, чтобы её протереть — это верное обморожение роговицы и слизистых, так что лучше потерпеть лёгкий муар на стекле.

Ради эксперимента сходил в таком виде за дровами — обнаружил, что фонарь на груди висит неудобно, стоит наклониться — болтается и путается, освещая что угодно, кроме того, что надо. В остальном — приемлемо. Я обколол лёд с теплообменников вентиляции, притащил дрова — маска не обмёрзла, и шланг выдоха не обледенел, хотя капюшон за его срезом весь покрылся инеем.

Вернувшись в дом, выгрузил дрова к печке, подвязал нагрудный фонарь ещё одной верёвочкой к поясу, чтобы не болтался, нарастил ремешки снегоступов и решил повторить вчерашний «выход в открытый космос». Чего время терять? Дров у нас больше не становится.

Со снегоступами все оказалось правильно — надел куда легче, чем в прошлый раз. С фонарём всё равно как-то не очень — светит кривовато, чуть в сторону, при ходьбе световое пятно прыгает туда-сюда, раздражая и мешая, к тому же создавая мечущиеся вокруг тени. От этого все время кажется, что на краю поля зрения кто-то движется. Я, конечно, умом понимаю, что при таком холоде уцелели разве что самые стойкие вирусы — ну и я, конечно. Однако нервирует. Несколько раз останавливался и обводил вокруг себя лучом — разумеется, никого нет и следы только от моих снегоступов — как будто пьяный мамонт шлялся. Ничего себе я вчера причудливо на ощупь шёл! Как ещё попал в свой лаз, а не убрёл в поля… Хорошо, что красная лампочка на мачте была видна даже сквозь лёд на очках, хоть как-то ориентировался. Кстати, а где она? Только сейчас заметил, что мой «ходовой огонь на мачте» погас. Печально, это меняет планы. Хотел сразу прогуляться к соседскому дровнику, но без обратного ориентира страшновато. Тем более что я затупил и не взял с собой лопату. Вот, допустим, дойду я туда — и что? Руками копать? Ладно, обойду ещё раз вокруг дома, прогуляю снаряжение.

Кстати, не так уж и холодно. Дышать — да, тяжеловато, сухой перемороженный воздух карябает горло и застревает в носоглотке, но я при этом не мёрзну, скорее ощущаю какую-то общую враждебность среды, в которой нет места человеку. Немного похоже на работу глубоководного водолаза и, наверное, космонавта. На снегоступах по второму разу стало полегче — как-то приноровился переставлять ноги, не цепляя одну за другую. Двигаясь вдоль стены, обошёл дом и наконец осмотрел то окно, которое собирался вчера. Сегодня антиобледенительная система маски работала безупречно, фонарь светил ярко, и я убедился, что царапины на стекле мне не почудились. Такое впечатление, что кто-то, пытаясь счистить иней, с усилием поскреб окно зазубренным ножом. Нет, на принесённую ветром ветку это совсем не похоже — даже если бы тут был ветер и ветки. Посветил фонарём вверх, на дым из трубы — он по-прежнему идеально вертикален, поднимаясь в луче свет серым мерцающим столбиком, рассеивающимся в черноте отсутствующего неба. От этого зрелища меня опять слегка замутило, но всё же заметил непорядок — коричневая металлочерепица, которой покрыта крыша, в нескольких местах блестела свежими царапинами голого металла, а кое-где даже пробоинами. Как будто кто-то взбирался на конёк в альпинистских «кошках», цепляясь двумя ледорубами. Как мы могли этого не услышать? Конечно, обратная сторона теплоизоляции — звукоизоляция, но всё же… Я припомнил, что, вроде бы, пару раз замечал странные звуки, но относил их на счёт тепловой деформации дома и схода снега с крыши. Теперь-то очевидно, что никакого снега на крыше и не было — он слишком сухой, чтобы удержаться на крутых скатах, — но тогда мне это в голову не приходило. Дойдя до антенной мачты, я увидел, что она вся блестит задирами свежего металла, а провод, идущий к лампочке, порван в клочья. Как будто все тот же безумный альпинист пытался залезть по стальной трубе, используя те же кошки и ледорубы. Залезть — не залез, но мачту теперь как будто мыши грызли. Здоровенные такие мыши с зубами из токарных резцов. Пожалуй, мне стоит вернуться в дом и хорошенько все это обдумать.

На обед макароны со следами тушёнки и горячий витаминный напиток — разведённый концентрат из ИРП-а. Разведённый сильно жиже, чем положено по инструкции, но зато всем хватило. По полчашечки.

Жена увидела, что я чем-то озабочен, но дождалась, пока все поедят, а дети уйдут в комнату. С одной стороны, мне не хочется её пугать, с другой — игнорирование опасности ещё никого до добра не доводило.

— Ты хочешь сказать, что снаружи бродит какое-то чудовище? — жена сразу уяснила главное.

— Да, — сказал я, — как бы невероятно это ни звучало, но снаружи что-то есть.

— Оно может залезть к нам в дом?

Я подумал и вынужден был признать, что это возможно. Обычный человек с ножом без проблем выставил бы окна второго этажа, просто вытащив стеклопакет. Ну, или разбил бы стекла, если сохранять целостность конструкции ему незачем. Да что там, тут и стену проломить можно в два удара топором. У нас вовсе не крепость — каркасный дом тёплый и лёгкий, но не рассчитан, чтобы противостоять штурму.

— Я надеюсь, — я постарался произнести это как можно увереннее, — что ему это просто не нужно. Судя по следам на крыше, если бы оно захотело вломиться в дом, оно бы уже это сделало.

— Но что оно такое?

Я мог только развести руками в недоумении — я не знаю существ, способных выжить при такой температуре. Кроме человека, конечно. Но представить себе какого-то безумного альпиниста, бродящего там снаружи в кошках и с ледорубами в руках… Нет, это тоже перебор. Тем не менее, я пошёл в кладовку и открыл оружейный сейф — ключ от него пришлось поискать, я уже и не помню, когда последний раз туда заглядывал. Что поделать, я не охотник. Ружье досталось мне по наследству от деда, обычная гладкоствольная курковая горизонталка двенадцатого калибра. Я оформил лицензию, купил сейф, поставил оружие туда и забыл про него. Теперь, вот, вспомнил.

Среди патронов оказалась преимущественно утиная дробь, но всё же отыскал пять пулевых и четыре крупной картечи. Ружье было на вид в хорошем состоянии — да и что ему сделается? Курки взводились и щёлкали, бойки ходили свободно, ржавчины в стволе не видно. На всякий случай смазал спусковой механизм из комплектной маслёнки, протёр снаружи тряпочкой и счёл пригодным для использования. Показал жене, как взводить курки и переламывать стволы для заряжания, вставил в один ствол пулю, в другой картечь и положил на шкаф в коридоре — так, чтобы жена легко дотянулась, но не достал младший.

— Вот, — говорю, — дорогая. Если услышишь, что по потолку затопало, то беги сюда, хватай ружье, взводи курки и жди, пока полезет. Как только отодвинет или проломит лист — стреляй, тут не промахнёшься.

— Думаешь, поможет? — с сомнением спросила жена.

— Ну, не железная же эта штука, — ответил я с уверенностью, которой не испытывал. — Заряд картечи в упор — никому мало не покажется!

— А ты что будешь делать?

— Это на случай, если меня не будет…

— Что значит «не будет»? — подхватилась жена. — И слышать об этом не хочу!

Я обнял её и прижал к себе, стараясь успокоить.

— Послушай, любимая, — я постарался говорить как можно убедительнее, — мне всё равно надо добраться до соседского дровника, как минимум. А в перспективе — и до магазина с заправкой. У нас в сарае пошёл последний ряд, такими темпами мы сожжём его за неделю, а дальше что?

— Не знаю! — жена кричит на меня шёпотом, чтобы не услышали дети, но слезы, текущие из глаз, действуют сильнее крика. — Ты опять! Опять уходишь, а я остаюсь ждать! Ты обещал, что этого больше не будет!

На самом деле я обещал не уходить больше в море, но разве это важно для расстроенной женщины?

— Успокойся, милая, — уговариваю я. — Это каких-то сто метров, ерунда. Ничего со мной не случится!

— Ага, — не унималась жена, — а если тебя сожрёт это чудовище? Почему ты оставляешь ружье мне? Возьми его с собой!

— Это просто для твоего спокойствия, — не сдаюсь я. — Мне ружье не нужно, вряд ли эта штука питается бывшими моряками, мы слишком жёсткие и солёные! То ли дело пухлые мягкие блондинки!..

— Я не пухлая! — возмутилась жена.

На самом деле я не уверен, что ружье вообще сработает на таком холоде. Смазка колом встанет, бойки не пойдут — да мало ли что ещё. Возьму с собой сигнальную ракетницу, там замёрзнуть нечему — оттянул пружину, отпустил. Это не оружие, но, если влепить горящим комком смолы и магния, то это, как минимум, будет сюрприз. А ружье пусть останется здесь, как оружие последнего шанса.

Потренировал жену хватать ружье со шкафа, взводить курки и стрелять — без патронов, разумеется. Раза с двадцатого стало поучаться действительно быстро, так что я решил этим ограничиться, а то дети уже заинтересовались, чем это мы тут занимается. Младший, конечно, залип на ружьё так, что еле оттащили. Открыто держать заряженное оружие в доме с детьми — это, конечно, полное безобразие, но у нас вся жизнь теперь такое безобразие, что дальше некуда. В разряженном же ружье я смысла не вижу — пока жена нашарит патроны, зарядит и прицелится, стрелять будет уже незачем. Так что строго объяснил Младшему, что нельзя и это такое «нельзя», которое очень серьёзное, а не «если очень хочется, то можно». Он такие моменты понимает.

Ну а я объявил дневной запуск силовой установки — мне надо кое-что сделать, а дети пусть отвлекутся от вопроса: «А в кого это вы собрались тут стрелять?». Старшей он вполне может прийти в голову, она же девочка. Это мальчикам сам факт стрельбы важнее цели.

Поскольку неведомое чудище отгрызло мне маяк, то нужен новый световой ориентир. Сходу придумалось два варианта, для надёжности — электрический прожектор и… обычная свечка. Свечка не зависит от батарей и не может перемёрзнуть до такой степени, чтобы не горел парафин. Ну, я надеюсь, по крайней мере. При минус тридцать они горят распрекрасно, в отличие от химических и электрических источников света. А вот электрический источник я доработал — впаяв между двух литиевых аккумуляторов проволочный десятиомный резистор и залепив стык термопастой. Всю эту конструкцию замотал в несколько слоёв теплоизоляции — получилась такая самоподогревающая система, не очень экономичная, но зато незамерзающая. Померив ток, я решил, что светодиодный линзовый блок от фонарика будет гореть, как минимум, пару часов, а этого более чем достаточно для первой вылазки. В результате мой люк на поверхность украсила деревянная конструкция из закреплённой на листе фанеры стоящей торчком швабры. На её поперечине с одной стороны повис электрический самодельный фонарик с подогревом, а с другой — стилизованный «под стимпанк» стеклянный свечной фонарь. Изделие декоративное, но ничто не мешает применять его и по прямому назначению — в кладовке нашлось несколько «долгоиграющих» осветительных свечей. Вообще-то при таком неподвижном воздухе можно было поставить просто открытую свечу, но у меня смутные сомнения, будет ли парафин нормально испаряться и гореть на таком холоде. А в фонаре всё же циркулирует тёплый воздух.

Оба фонаря вынес уже зажжёнными, закрепил на швабре, убедился, что они работают и, подхватив лопату, пошёл потихоньку, впервые, с тех пор как мир сломался, удаляясь от дома. Аккуратно переставляю снегоступы, стараясь ставить ноги ровно и перпендикулярно, не зарывая их в снег, передо мной прыгает по белой плоскости пятно света. Оказалось, что соблюдать направление при этом почти нереально — как я не стараюсь идти прямо, но однородная поверхность, темнота и отсутствие ориентиров сбивают с толку. Приходится периодически останавливаться и поворачиваться — всем телом, капюшон не даёт оглянуться, — чтобы посмотреть, где там фонари у дома. И каждый раз оказывается, что следы мои идут причудливым зигзагом, хотя мне видится, что я двигаюсь как по нитке. Какая-то аберрация восприятия — заблудиться на ста метрах дистанции как нечего делать. Тем не менее, несмотря на постоянные остановки для коррекции курса, до цели я дошёл. Передо мной — точнее подо мной, — дом того самого соседа. Ну, я надеюсь, что того самого, и я ничего не перепутал и не отклонился от направления слишком сильно. Торчащий из снега конёк крыши не имеет особых примет — тут у большинства старых дачных домиков вот такие двускатные из потемневшего шифера. Это новопостроенные коттеджи кроют металлочерепицей или модной ячеистой мягкой кровлей, но они подальше, у них свой квартал, где участки скупали пачками по два-три и стоили там этакие палаццо — да я сам часть из них и строил, зарабатывая себе на гражданскую жизнь.

От дома до бани — всего пара десятков метров, но наткнулся почти случайно, здорово истоптав снег, нарезая круги. Отсутствие неба, полная темнота с резким контрастом луча фонаря на снегу — все это сбивает внутренний компас. У меня даже чуть паническая атака не началась — в какой-то момент показалось, что я совершенно сбился с пути и так и буду блуждать в темноте и холоде, пока не сдохну, — но тут-то я и зацепился снегоступом за трубу. Крыша оказалась под слоем снега, хотя и небольшим, так что я как раз над ней кругами ходил. Дальше вступил в дело заранее продуманный план — я эту баню соседу помогал чинить, и с её конструкцией хорошо знаком. Поэтому мне сразу пришла в голову идея использовать её внутренний объем как шахту для добычи полезных ископаемых — дров, в моем случае. Теоретически это выглядело более привлекательным вариантом, чем копать в снегу спуск к дровнику.

Сосед был мужик небогатый, но хозяйственный, строился из чего бог послал. На крышу он ему послал вторичный ондулин — вид мягкой кровли, нечто на вид вроде шифера, но по сути ближе к толстому рубероиду — из прессованного картона со смолой. Вторичный он потому, что его снял при ремонте со своей крыши другой сосед, а этому, значит, на баню сгодился. Не самое лучшее, может быть, решение, но на халяву — хлорка творог. А для меня это означало, что крышу можно просто прорезать ножом. Ондулин тугой и плотный, но всё же мягкий материал.

Был.

Я не учёл, что на таком морозе кровельный материал стал твёрдым, а сталь — хрупкой. При попытке всадить с размаху в крышу хороший крепкий нож, я остался без ножа — клинок обломился у самой рукояти. Вот уж в самом прямом смысле облом… Зато массивный гвоздодёр оказался на высоте: поддев острой частью кромку листа, я потянул её на излом — и промороженный ондулин просто лопнул, как фарфоровая тарелка. Что не прорезал — то разбил, так что результат достигнут. Ножа только жалко, хороший был нож. Тем не менее, передо мной открылся доступ на маленький, заваленный всяким хламом чердак, а через него — в предбанник. Правда, в люк я не пролез — он не рассчитан на человека в самодельном псевдоскафандре. Пришлось отодрать несколько досок с потолка, чтобы открыть лаз в предбанник. К счастью, тут же нашлась лестница — прыгать в таком облачении совершенно не хочется, да и непонятно, как потом забираться обратно.

Мой расчёт строился на том, что из предбанника оборудован выход в дровник, чтобы те, кому не хватило жара, не бегали голышом вокруг сруба за дровами. Расчёт оказался неверен — открывающаяся наружу дверь оказалась заблокирована. Похоже, что хлипкая крыша дровника не выдержала веса снега и рухнула, придавив её снаружи. Ну, никто и не обещал, что будет легко…

Хлипкую каркасную дверь я просто оторвал, вывернув гвоздодёром петли. За ней все оказалось не так плохо, как могло бы — кровля хлипкого дровяного навеса просела только одним углом, который лёг на поленницу и не дал снегу заполнить пространство у стены полностью. В общем, дрова можно вытаскивать свободно, чем я и занялся, перемещая их охапками в предбанник и парную. Не все конечно — на то ещё будет время, — но и совсем с пустыми руками возвращаться домой тоже не хочется. Нужен какой-то наглядный символ успеха экспедиции, для повышения боевого духа вверенного мне подразделения. Поэтому, при помощи найденной на чердаке верёвки, я вытащил наверх снятую дверь, нагрузил её в несколько ходок дровами, пробил в нижней части две дыры, к ним привязал верёвку, превратив в примитивную волокушу, и запряг туда сам себя, как ездовую собаку. Дополнительным бонусом детям оказалась упаковка чая на травах и две пачки овсяного печенья — сосед был большой любитель банных чаепитий. Интересно, что с ним стало? Собственно, варианта два — либо в двадцати метрах от меня в доме лежит его окоченелый труп, либо, когда мир сломался, он был в городе — и тогда его постигла неведомая мне судьба горожан. Свет от города, ранее видимый на краю горизонта, пропал в первую же ночь и больше не появлялся, так что вряд ли там случалось что-то хорошее. Двадцать пять километров до него — всё равно, что до Луны, которой теперь и вовсе нет.

Обратный путь быстрее и легче — наверное, потому, что я теперь иду прямо на фонари и не петляю. В какой-то момент показалось, что их на мгновение что-то заслонило, и сердце моё ёкнуло — но, скорее всего, просто показалось от усталости — тащить волоком гружёную дровами дверь оказалось тем ещё удовольствием. Она зарывается передним краем в снег, поэтому верёвку приходится натягивать вверх, но тогда в снег зарываюсь я сам. Эту сотню метров я тащусь, кажется, вечность, вымотавшись до невозможности. Успел отвыкнуть от нагрузок, оказывается. Ну и, конечно, дышу как загнанная лошадь, так что холодный воздух на вдохе вымораживает тепло из-под одежды, а на выдохе покрывает льдом выпускной патрубок. Иней и всё же по чуть забирает очки маски, несмотря на натирку стёкол и силикагель. Так что пока я добрался до своего спуска, опять почти ничего не вижу, и, что хуже, начал кашлять от пересохшего и подостывшего горла. Вот ещё чего не хватало — свалиться с какой-нибудь дурацкой ангиной. Так что дрова с волокуши я просто свалил вниз как получилось, да и сам за ними ссыпался. Чай только с печеньем спустил аккуратно за пазухой, потому что трофей. Этим чаем и отпаивался остаток дня, позволив себе даже сто граммов коньячку из НЗ — в целях профилактики простудных заболеваний. Кажется, обошлось, не заболел — наверное, вирусы тоже вымерзли все к чертям.

Дров притащил не так уж и много, но на пару дней хватит. Это не просто так, это два дня жизни. Удачный, в целом, поход меня вдохновил и в голове полно амбициозных планов по дальнейшей разработке окрестных ресурсов. Теперь главное — не обнаглеть и не зарваться, потому что любая ошибка может стоить мне жизни, а за мной — и семье. Подвернул ногу — и привет, не доползёшь по такому морозу на пузе, замёрзнешь раньше. Поэтому — только тщательное планирование и осторожность, никакого «авось».

С утра попили чаю с печеньками, как аванс будущих благ — у семейства поднялось настроение и даже некоторая бодрость объявилась. Казалось бы, ерунда какая, — кучка берёзовых поленьев, пачка чаю, да кулёк печенья, а поди ж ты — позитив налицо. И дрова берёзовые пахнут иначе, и вообще первая перемена к лучшему, с тех пор, как мир сломался. Я добавил хорошего настроения детям, запустив генератор — Старшая с Младшим немедля сбежали от постылых стен в виртуальные просторы «Скайрима», а я в мастерскую, готовить оборудование и снаряжение для следующего похода. На этот раз я собираюсь основательно — не на разведку, а на добычу ресурса. Дети счастливы — такого долгого «генераторного времени» у них давно не было. Топлива, конечно, пожгли лишку, но мне нужно много времени на подготовку, я прикинул, что это окупится.

Я тащусь по поверхности как ездовой олень — система ремней, перекрещиваясь на груди, уходит за спину, где цепляется карабинами за передок новых модных саней. Короб-лодка из OSB с высокими бортами на четырёх полозьях из двух пар лыж, моих и жены. Импровизированные нарты легко скользят по снегу, а за ними разматывается с катушки цветная бечёвка из лавсанового волокна. Верёвочка закреплена за шест с фонариками и нужна для прокладки прямой тропы до соседской бани. Сейчас я иду неровным зигзагом, стараясь держаться своих вчерашних следов, но всё равно сбиваясь с курса, останавливаясь и сверяясь с фонарями, но впредь между двумя точками будет натянут тонкий красный тросик. Тогда даже это жуткое, выключающее вестибулярный аппарат отсутствующее небо, не помешает мне двигаться туда-сюда по прямой.

С нартами чувствую себя настоящим полярным исследователями Антарктики времён великих открытий — Амундсеном или Скоттом. Лучше тем из них, кто выжил — не могу сходу припомнить, которому повезло. С одной стороны, им приходилось даже похуже моего — температура не многим выше, зато ветер и метели, а с другой — им было куда выбираться из той Антарктиды, а мне, похоже, некуда. Но, в целом, их пример меня вдохновляет — они не одну сотню километров тащились до полюса и обратно, а мне какие-то жалкие полтораста метров одолеть. И действительно — в этот раз дошёл бодро, почти не блукал, хотя заметил странное явление — мои вчерашние следы довольно сильно сгладились, хотя, казалось бы, должны пребывать вечно, как отпечаток подошвы Нила Армстронга в лунной пыли — если, конечно, американцы действительно туда летали. Тем не менее, несмотря на отсутствие ветра и осадков, перемороженный в мельчайшую пыль снег как-то саморазглаживался. Возможно, от электростатики или каких-то других, неизвестных мне явлений. Там, где я вчера тащил дверь с дровами, след, хоть и оплывший, хорошо различим, а вот неглубокие следы от снегоступов превратились в невнятные плоские лунки.

Я торжественно вбил поглубже — так, чтобы достать до плотных сло в, — лыжную палку в снег и привязал к ней тросик. Теперь вдаль уходит символически красная нить, на конце которой горят два огонька. Поярче — от электрического, потусклее — от свечного фонарей. С нарт я снял элементы большой деревянной рамы, из которых собрал квадратную конструкцию, разместившуюся вокруг пролома в крыше. К ним, с трудом вставляя руками в толстых варежках болты в заранее просверленные отверстия, закрепил самодельную стрелу с полиспастом. Теперь, когда у меня свой небольшой шахтный копер на ручной тяге, можно переходить к добыче ископаемых.

Процедура получилась утомительной, но простой — внизу я нагружаю дрова в огромную брезентовую сумку-короб, укреплённую по швам прошитой парашютной стропой, прицепляю её карабином к верёвке, поднимаюсь по лестнице наверх и вытягиваю сумку через систему блоков на поверхность. Перегружаю дрова в сани и опускаю сумку обратно. Три сумки — полные сани. Времени на это уходит около часа, поскольку лазить в моем импровизированном скафандре по шаткой деревянной лестнице-стремянке приходится очень медленно и осторожно. Полные сани я с трудом, но всё же тащу по поверхности, благо они, в отличие от двери, не проваливаются, а там просто вываливаю из них дрова вниз, в лаз. Жена, выскакивая на грохот, собирает их и оттаскивает в дровяник, с энтузиазмом пополняя запасы. Я проверяю фонарики и возвращаюсь с пустыми санями обратно. Конвейер. Все отлично получилось целых четыре раза, но, вытащив дрова наверх в пятый, я обнаружил, что красная нить исчезла, а фонари погасли.

Я очень постарался не запаниковать. Ощущение такое, как будто меня выбросили в открытый космос, обрезали фал, и теперь я смотрю, как удаляется от меня по орбите сияющая раскоряка МКС. Я погасил свой фонарь и начал пристально вглядываться в темноту, надеясь увидеть сам не знаю что. Кажется, что-то даже увидел, но тут же сильно, до тошноты закружилась голова. Закрыл глаза и продышался, уговаривая себя «успокойся, тут всего чуть больше ста метров, а ты накатал санями такую дорогу, что её было бы видно из космоса, будь тут космос». Помогло, успокоился. Действительно, не космос же. ещё раз тщательно вгляделся в темноту, приставив варежку к маске козырьком — чтобы пустота вместо неба не вышибала из равновесия. К немалому своему удивлению, засек два аж источника света. Тусклых, почти никаких — но два. У человека недурное зрение, на самом деле — в темноте мы можем увидеть огонёк сигареты за полкилометра и горящую спичку за полтора. Но определить расстояние при этом почти нереально — это может быть мощный источник далеко или слабый близко. Так что не очень понятно, какой в этом практический смысл, но я тщательно засек направления на источники, взяв за реперную точку трубу банной печки и положив две длинных палки как указатели. Получилось что-то вроде часовых стрелок. Все это я проделал на ощупь, чтобы не потерять из виду смутные огоньки вдали, и только потом зажёг свой фонарь.

Лыжная палка, к которой был привязан красный шнурок, просто исчезла. Там, где она была воткнута, осталась ямка в снегу, но и только. Ни шнурка, ни палки. Но накатанная санями дорога, разумеется, на месте. Одна из палок-указателей ей строго соосна, но вторая указывала, получается, куда-то в сторону трассы, где находятся намеченные в дальнюю перспективу магазин и заправка. Неужели там есть жизнь? До придорожного комплекса около трёх километров, если свет оттуда виден, то это довольно яркий источник. Туда обязательно надо добраться!

За этими размышлениями дотащил дрова до дома, где и обнаружил источник света. Сама конструкция — лист фанеры со шваброй, служившие фонарным столбом, — отсутствует, но фонари от неё лежат в снегу возле лаза. Свечной погас, а электрический продолжает тускло светить из-под слоя рыхлого снега. Судя по оплывшим уже следам, мою фонарную раскоряку утащило волоком куда-то в темноту. Я достал из внутреннего кармана «тактический» фонарик и обшарил окрестности его узким дальнобойным лучом — метрах в десяти обнаружил фанеру, но швабры в ней уже не было, одна дырка. Сходил и хозяйственно вернул лист обратно. Вертикальная часть конструкции была просто воткнута в центре на трении, так что неудивительно, что выскочила. Скорее всего, что-то (кто-то?) просквозило по поверхности между нашим домом и соседской баней, зацепив мой путеводный шнурок и, выдернув крепления, уволокло его с собой. Вопрос «что же это было?» оставим пока за скобками. Почему-то мне кажется, что ответ на него меня не обрадует. А главное, этот ответ ничего мне не даст. Что бы ни бродило тут во тьме — Чёрный Альпинист с ледорубами, Ледяной Ходок с хрустальным мечом или пингвин-мутант с клювом птеродактиля, — это ни на что не повлияет. Нам всё равно нужны дрова, еда и топливо для генератора. А значит, я снова и снова буду выходить на поверхность с санками, надеясь, что этой штуке, в принципе, нет до меня дела. Ведь если бы нечто, таящееся во тьме, хотело на меня напасть, то у него сегодня уже была куча возможностей. Я лучше буду думать, что оно не питается отставными кап-три с подплава.

На следующий день я восстановил «фонарную раскоряку». Лишней швабры не нашлось, так что пришлось воспользоваться каркасными рейками, но вышло даже лучше. А вот шнурок я на этот раз цеплять за неё не стал, привязав к лыжным палкам с обеих сторон маршрута — и не прогадал. Уже на третьем рейсе шнурок с палками исчез снова. На этот раз я разглядел на снегу свежие следы. Палку выдернуло и потащило во тьму что-то быстрое, от рывка она подлетела в воздух, упала в нескольких метрах и, увлекаемая шнурком, уехала куда-то в поля, оставив быстро затягивающийся след, похожий на отпечаток ползущей по песку змеи. Не сомневаюсь, что на той стороне шнурка произошло то же самое, но фонари на этот раз уцелели и светили, как ни в чем не бывало. Когда я потащился с дровами обратно, то разглядел поперёк своей колеи какой-то довольно смутный не то чтобы след… Скорее оплывшую воронку, как будто что-то вылетело из-под снега, или нырнуло туда. Чертовщина какая-то.

С отсутствием шнурка пришлось смириться — достаточно длинной верёвки у меня больше нет. Но я уже освоился на поверхности и спокойно хожу по своему следу, не сбиваясь и не блуждая. Секрет оказался в том, чтобы не пытаться смотреть вдаль, только себе под ноги, пялясь в пятно фонаря — тогда идёшь более-менее ровно. Стоит задуматься и поднять глаза — всё, ориентация в пространстве летит к чертям, начинаешь сбиваться с курса, несмотря на чётко видимую колею. Через пару минут начинается нечто вроде морской болезни — подташнивает, кружится голова, расфокусируется зрение… Удивительный и неприятный феномен, может быть, с магнитным полем тоже что-то не так? Раз уж мир сломался, то можно ожидать чего угодно.

С дровами я покончил на третий день, практически удвоив наш запас. Смерть от холода отдалялась, но не факт, что радикально. Мне кажется, что температура на поверхности продолжает падать. Хотя ацетон пока не замёрз, но субъективно вымораживать стало быстрее и воздух все сильнее раздражает носоглотку. Я добавил ещё один виток шланга под одежду, в результате чего стал окончательно похож на беременного тюленя, но заметного улучшения не добился. Если в начале логистической операции «дрова» я почти не мёрз, то сейчас холодный воздух, согреваясь в обмотанном вокруг меня шланге, уносит тепло все заметнее. По-хорошему, надо бы придумать нечто вроде рекуператора, в котором тёплый выдох согревал бы холодный вдох (нечто вроде тех конструкций, которые стояли у меня на вентканалах в доме), но я никак не могу придумать, как сделать компактный и необмерзающий теплообменник. Все мои эксперименты оказались неудачными, конструкция моментально зарастает льдом от влаги выдоха. Я начинаю задыхаться, стекла маски покрываются инеем… В общем, приходится пока терпеть.

В последний выход за остатками дров прихватил с собой старый советский теодолит — уже и сам не помню, откуда у меня этот раритет. Штатива к нему нет, но оптика и лимбы в исправности, так что я установил его основанием на срез банной трубы, погасил фонарь и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Принялся ловить трубой тот источник света, направление на который отмечено так и лежащей на снегу рейкой. Работать с мелкими винтами в толстых варежках — та ещё морока, да и прислоняться маской к окуляру тоже не верх удобства, так что времени на поиск ушло прилично, я успел здорово подмёрзнуть без активного движения. Однако, в конце концов, сумел поймать маленькое пятнышко света в окуляр трубы. Даже двадцатикратное увеличение прибора не помогает разобрать, что это и как далеко — просто какой-то источник света в темноте, но это уже по нынешним временам сенсация. Где свет — там люди, и это даёт какую-то надежду на что-нибудь. Может быть. Ведь я по умолчанию считал, что в сломавшемся мире остались только мы с семьёй. Наличие каких-то ещё людей все меняет, хотя и непонятно, в какую сторону.

Совместив нули лимба и алидады, тщательно навёлся на источник, потом, закрепив лимб и открепив алидаду, на фонарь у своего дома и записал угол карандашом на борту саней. Погрузив последние дрова, пристроил на трубе свечку-таблетку. Зажёг и оставил маячком — надолго её не хватит, но мне надолго и не надо. Дотащив сани, вывалил их содержимое в люк, поставил короб вертикально и водрузил теодолит сверху — не без труда, но изловил прибором сначала свечку на трубе, потом дальнее свечение. Все, теперь у меня есть данные для триангуляции. Ну и дрова, конечно. Замёрз, правда, как бобик. Не заболеть бы.

Наутро меня слегка потряхивало, в горле першило, глаза слезились и даже, кажется, слегка поднялась температура. Так что наверх я не полез, заварил чаю, плеснул в него коньяка и занялся тригонометрией, тщательно просеивая память в поисках остатков курса штурманского дела. Впрочем, задача несложная — у меня есть геодезическая карта посёлка, копия, конечно. Я её скопировал у председателя садового товарищества, когда межевал участок перед покупкой. По ней я привязался к точкам — моему дому и соседской бане, получил основание треугольника — 135 метров. Зная основание и углы, вычислил расстояние до источника — три километра двести метров. Погрешность скорее всего вышла приличная — основание маловато, точность замера углов невысокая, — но приблизительно в трёх километрах как раз в нужной стороне находится придорожный комплекс — магазин, заправка, шиномонтаж для грузовиков и ещё что-то такое. Так что с высочайшей вероятностью свет я вижу именно оттуда. «Значит, нам туда дорога!».

Три километра — это сейчас очень много, учитывая почти полную невозможность нормального ориентирования на местности, лютый холод и полную темноту, но выбора нет — продукты и топливо нужны позарез. А значит, надо придумать способ эту дистанцию преодолеть, причём, в обе стороны. Обратно ещё и с грузом. Для этого надо решить две задачи — как не замёрзнуть и как не заблудиться (и, опять же, не замёрзнуть). Прикидывая по карте и так и этак, увидел интересный, как мне показалось, вариант — примерно в километре приблизительно в нужную сторону располагается большое… как бы это назвать? Ближе, пожалуй, к поместью, соток на пятьдесят. Каменные заборы в два человеческих роста, большие ворота с будкой привратника, здоровенный ветряк, какие-то разнеможные разноуровневые крыши и верхушки голубых елей — больше ничего не разглядеть, но внушает. Краем уха я слышал какие-то фамилии из верхнего уровня областной администрации — слухи приписывали владение то одному, то другому чиновнику уровня вице-мэра, но все сходились в одном — регулярно обслуживаемой асфальтовой дорогой до посёлка мы обязаны именно этой усадьбе. Она формально не входит в посёлок, будучи чуть в стороне, и потому получается почти по прямой между моими выселками и трассой. Ну, не совсем, но отклонение небольшое. У меня возникла идея промежуточной базы, такого, как бы, аэродрома подскока — места, где можно передохнуть, согреться, попить чаю, складировать снаряжение — подготовиться для последнего броска на два километра. Всё-таки переход становится на треть меньше, это серьёзный выигрыш. Кроме того, есть неплохие шансы смародёрить что-то полезное прямо там — не может же быть, чтобы в таком большом доме не нашлось хоть сколько-нибудь еды? Вдохновлённый этой мыслью, я стал планировать новый поход.

Жена встретила мою идею без энтузиазма. Хотя я и не стал ей рассказывать о происшествии с верёвкой — ну, когда её что-то утащило, — жена всё равно сильно за меня беспокоится. Она ещё со врёмен моей службы этим травмирована — рано или поздно муж всегда прощается и уходит в неизвестность, а она ждёт, не зная, дождётся ли. Мы многое поменяли в нашей жизни, чтобы этого больше не было — но ты судьбу в дверь, а она в окно. И снова, как и тогда — у нас нет выбора, а есть слово «надо». Жена понимает его печальную неотвратимость, но расстраивается. За ней подхватили волну дети — Старшая уткнулась в телефон, в сотый раз проходя одну и ту же игру, Младший начал слегка поднывать и кукситься. Пришлось восстанавливать морально-психологический настрой в подразделении, напомнив о возможных ништяках промежуточной мародёрки. Мол, до трассы через тёмные поля я ещё неизвестно когда соберусь, а тут, буквально в кило… ну, то есть совсем рядом, рукой подать — огромный особняк, полный гипотетических сокровищ. Возможно, там даже есть кофе!

Как знает каждый жулик на доверии, предвкушение халявы понижает критичность мышления. Воодушевление охватило даже жену, которая понимает, что километр сейчас — это вовсе не «рукой подать», а несколько тысяч шагов в полной темноте, где каждый шаг может стать последним. Но и она поддалась всеобщему энтузиазму делёжки шкуры не то что неубитого, но, возможно, и несуществующего медведя.

— Кофе, как же я хочу кофе! — мечтательно закатила глаза она.

— А мне, а мне шоколадных конфет, пап, обязательно возьми конфет! — заскакал вокруг Младший, — и мороженого, и… и сока маракуйи, да!

Ишь ты, маракуйи ему… Хотя вообще какой-то сок может и найтись, почему нет. Замороженный в своих пакетах в ледяные кирпичи, но это нынешним порошковым сокам не вредит — оттаивай и пей, или так грызи. Но это в том случае, если там вообще что-то есть. Вполне вероятно, что я обнаружу несколько промороженных трупов в окружении тщательно вылизанных консервных банок. Вряд ли у них там большой запас еды хранился, скорее ежедневно подвозили свежее. Я, разумеется, не стал это говорить вслух, пусть пока радуются.

— А мне мюсли с орехами и малиной, и хлебцы зерновые… — подключилась Старшая.

— И печенек, печенек! — Младший.

— Вина хочется, — вздохнула жена, — красного, сухого…

Все вели себя так, как будто я в супермаркет собрался, а не на мародёрку. Зато как настроение поднялось! Никто уже и не думает про опасности, который ждут меня на поверхности, не думает, что будет, если я не вернусь, не рефлексирует «ах, опять мы смотрим вдаль с утёса…». Наоборот, дождаться не могут, когда я притащу им долгожданную добычу, которую они уже мысленно поделили. Так, наверное, провожали в набег викингов — драккары, скрипя вёслами, ещё не вышли из фьорда, а все машущие вслед платочками уже предвкушают горы золота, которые те привезут.

Запустил генератор, отправил радостных детей на игровые подвиги, а сам пошёл готовиться. Для начала изменил форму снегоступов, превратив их в расширенное подобие охотничьих лыж — надеюсь, так будет идти удобнее, не тренируя паховые мышцы походкой враскорячку. Одно дело так сто метров отшагать, а другое — несколько километров, буду потом как неопытный наездник после дня в седле. Потом взялся сооружать «сбрую» — нечто вроде разгрузочного жилета (модульная разгрузка как раз и стала его основой), но надеваемого под верхнюю одежду. На ней я закрепил наконец нормально шланг подачи воздуха на вдох, чтобы его петли не сползали и не мешали ходить, а также все носимое оборудование, которое боится холода — батареи для осветителя, плоскую флягу с водой и нововведение — химические грелки. У меня их нашлось аж пять штук. После активации выделяют тепло три часа, а потом достаточно полчаса прокипятить, и они снова готовы к работе. При помощи скотча и пластиковых стяжек я закрепил их по ходу воздушного шланга, чтобы как-то компенсировать потери тепла при дыхании. Эффективность пока под вопросом, но я планирую провести ходовые испытания уже сегодня, благо простуда, вроде, отступила. Устраивать сразу забег на километр не собираюсь, но выскочить наверх для решения задачи по ориентированию — почему нет? Надо проверить новую техническую придумку, которая, как я надеюсь, не даст мне потеряться в темноте снежной равнины.

Для новой конструкции я использовал теодолит и строительный лазерный уровень. Чтобы его батареи не сожрал холод, завёл питание проводами снаружи. Провод оканчивается клеммами-«крокодилами», которыми я не без труда подсоединился к оборванному проводу подсветки антенной мачты. Главная проблема оказалось в том, что это почти невозможно сделать в толстых варежках, а в тонких перчатках руки околевают быстрее, чем я успеваю зачистить провод. Руки приходится совать под канадку, к грелкам и оттаивать до восстановления чувствительности. То ещё удовольствие, чувствую себя как столетний дед с артритом. Но грелки, зато, оказались вполне эффективными — мне гораздо теплее, вдыхаемый воздух уже не так вымораживает под одеждой.

Я не ожидал, что провожусь так долго, но всё же подключил питание к нивелиру, выставив на нём лазерную вертикаль. Теперь снежную пустыню рассекала тонкая красная линия, нарисованная лазером на снегу. Её никакая тварь не порвёт и не утащит! Я снова навёлся теодолитом на дальнее световое пятно — к моему облегчению, источник света был на месте, не погас. А значит, какая-то жизнь там ещё теплится. Соответственно сориентировал и лазерный уровень — от меня в сторону трассы побежала световая дорожка.

Паспортная дальность работы этого лазерного уровня — пятьдесят метров, но тут условия идеальные: полная темнота, белый снег, чистый сухой воздух. Допустим, он будет рисовать свою линию метров сто. Это мало, но дело не в ней — если встать в створ луча и смотреть прямо на него, то лазер будет видно так далеко, как позволяет кривизна поверхности планеты. Шаг влево, шаг вправо — уже не увидишь. В этом его отличие от обычного маяка-фонарика, и на это я и надеюсь — пока я в створе лазера, я иду правильно. Перестал видеть — отклонился. Неудобно, что он светит из-за спины, но и на это у меня есть идея. А пока я повернул теодолит на рассчитанный по карте небольшой угол, так, чтобы он смотрел на усадьбу, и перенаправил туда луч нивелира, используя теодолит как прицел. Все, буду надеяться, что у меня есть свой прибор целеуказания, как у крылатой ракеты. Оставил лазер включённым — надо же убедиться, что в нем не замёрзнет что-нибудь критически важное. Я очень надеюсь, что он будет работать все время, пока я в пути, сколько бы это не длилось. Теодолит же забрал с собой, спустившись вниз. Надо доделать ещё кое-какие мелочи.

Условным утром стал собираться в путь. Конструкция, порождённая моим сумрачным гением, выглядела так, как будто я боевой киборг, восстановленный в гаражном сервисе деталями с мебельной свалки. На моей голове поселилась раскоряка из обтянутых теплоизоляцией алюминиевых трубок (прощай, предпоследняя лыжная палка!) на которой располагаются две световых головки от китайских фонарей. Одна линзованная — «дальний свет», а вторая — с широким лучом, «ближний». Провод питания от них уходит под одежду, где на «сбруе», в кармане под автоматный магазин, лежит заряженный до упора «повербанк» на десять тысяч миллиампер-часов. Но это ещё не самое смешное — на той же конструкции, на вынесенной вперёд и вправо небольшой штанге, я закрепил полусферическое зеркало заднего вида, скрученное с велосипеда. Конструкция надевается поверх шапки, но под капюшон, поэтому трубки изогнуты, как усики насекомого, придавая мне вид абсурдный и загадочный. Смысл зеркала в том, что, по замыслу, я должен идти, держа в нем зайчик от лазера. Так я, надеюсь, буду меньше сбиваться с пути и стану двигаться более-менее по прямой.

В результате, чтобы окончательно одеться, мне потребовалась помощь — жена активировала химические грелки и помогла надеть поверх всего этого канадку, благо она здоровенная. Свобода движений примерно, как в жёстком водолазном костюме — таком, знаете, на стальных шарнирах. На поверхности еле затянул ремни на лыжах-снегоступах — наклоняться стало сложной задачей. К моей радости, лазерный уровень по-прежнему чертит на снегу красную линию, ничего с ним не случилось. Я всё-таки опасался, что неведомое, которое тут предположительно бродит во тьме, его поломает — но нет, в отличие от шнурка, лазерный луч, видимо, не вызывал у него возражений.

Я встал слева от световой линии, чтобы не заслонять луч собой, и пошёл себе потихоньку — левой-правой, левой-правой, таща за собой волокушу с необходимым снаряжением. Снегоступы, которые теперь поуже, подлиннее и с загибом спереди, не стали от этого в полной мере лыжами — скользить на них всё равно не получается, снег слишком рыхлый, — но, по крайней мере, теперь ноги можно переставлять более привычным образом, и они меньше устают. Пока красная линия на снегу различалась отчётливо, проблем с ориентированием не было, но, когда я удалился достаточно далеко, все оказалось не так просто, как я ожидал. Я ловлю зеркальцем засветку лазера, делаю несколько шагов — и она теряется. Приходится сдвигаться на шаг влево-вправо, ловить её снова — и цикл повторяется. Мой след напоминает траекторию пьяного матроса из портового кабака к родному трапу — вроде бы курс верный, но какие противоторпедные зигзаги!

Трижды по пути натыкаюсь на линии электроснабжения посёлка — они идут по каждой улочке частым пунктиром столбов, на каждом три фазы и ноль. Ну, то есть, были фазы. К моему немалому удивлению, хотя верхушки столбов торчат над поверхностью снега, повода на них оборваны. А ведь этот СИП5, которым у нас не так давно перетянули все линии, довольно прочная штука. Я невольно вспомнил про свою красную верёвочку, тоже невинно пострадавшую. Может быть то, что бродит тут в темноте, не любит длинных прямых линий?

Вскоре выяснился ещё один неприятный момент — у меня нет никакого способа замерить пройденное расстояние. Через некоторое время мне стало казаться, что я уже бреду тут несколько часов, давно промахнулся мимо усадьбы и теперь удаляюсь в снежное ничто, куда буду идти, пока не рухну без сил и не замёрзну насмерть. Пришлось давить в себе приступы паники, убеждая себя, что это субъективное, и на самом деле прошёл я, учитывая кривизну траектории, всего ничего. Оказалось, что тепловой баланс, несмотря на грелки и физическую нагрузку, всё равно не в мою пользу — мне понемногу становится холодно, хотя и не так быстро, как раньше. Эх, убрал я бутылку с ацетоном подальше от люка, чтобы не мешала — а теперь забыл на неё посмотреть. Может он уже замёрз и вокруг минус сто?

Я действительно почти промахнулся и учесал бы в поля, если бы не «дальний свет» на налобной раскоряке и не ветряк в усадьбе. Всё-таки с углом я немного ошибся, и это «немного» на дистанции в километр дало погрешность метров пятьдесят. Но я интенсивно кручу тушкой (повернуть отдельно голову технически нереально), ловя лазерный луч в зеркальце, и луч линзованного фонаря выхватил из темноты яркие треугольники лопастей. Ветряк, к счастью, не из модных новых, где три-четыре больших лопасти, как у самолётного пропеллера, а предыдущего поколения, с большим многолопастным колесом. Заметная, в общем, штука. Сейчас он, разумеется, не крутится, заметённый снегом до ступицы, да, впрочем, и ветра теперь нет. Пришлось покинуть мою «лазерную дорожку» и пойти в сторону, ориентируясь на ветряк. Это напрягает — не совсем понятно, как потом возвращаться обратно, будучи вне створа лазера, но об этом я подумаю потом.

Снег укрыл все строения усадьбы, кроме ветряка и главного дома, у которого торчит над поверхностью мансарда. Её окно я и выставил, чтобы проникнуть внутрь. Выставил аккуратно, оторвав пластиковые откосы сайдинга (хотел отогнуть, но на холоде они просто осыпались) и вынул, отжав топором крепления, оконный пластиковый блок. Он был закреплён как всегда — на монтажную пену и несколько шурупов, так что при демонтаже не пострадал, я его просто поставил внутри на пол. Не могу сказать, зачем я так аккуратничаю, а не разбил стекло — просто не люблю вандализма, я сам немало домов простроил и чужого труда мне жалко.

Мансарда оказалась жилая, разделённая на две комнаты, в каждой из которых по кровати, по шкафу и столику. Обычно так оснащают гостевые помещения — аккуратно, но слегка казённо. Поймал себя на том, что все время принюхиваюсь, ожидая трупного запаха — хотя нюхать через два метра намотанного на тело противогазного шланга я мог разве что собственную задницу. Да и откуда при таком холоде взяться запаху? Просто психологически давит мысль, что где-то тут, скорее всего, лежат здешние обитатели. Поскольку тепла в доме нет, то явно не живые.

Вниз, на второй этаж ведёт довольно широкая лестница — это хорошо, по узкой я бы в своём скафандре не протиснулся. Там оказались спальни — вполне роскошная, в этаком стиле псевдо-рококо с огромной кроватью под балдахином — видимо, хозяйская, и несколько попроще — не знаю, чьих. Нет, серьезно — огромный траходром три на три и балдахин из вишнёвого бархата с золотыми кистями. Пошлость необычайная. Вообще-то исторически смысл балдахина был в том, чтобы клопы с потолка на голову не прыгали, зачем он сейчас-то? Стенные панели из дуба с позолотой, люстра — хрустальный водопад, толстый ковёр, головы невинно убиенных животных… Олень, кабан. Какие-то рога на досках. Обычно такой стиль обожают люди, чьё представление о прекрасном формировалось в позднем СССР. Впрочем, я так считаю — пусть каждый живёт, как ему нравится. Хрусталь, бархат и золото? — Да лишь бы на здоровье! Пусть хоть пресловутый золотой унитаз себе ставят, я его им даже подключу не очень дорого…

Постель разобрана, покрывало валяется на полу, рядом стоят тёплые войлочные тапки самого пенсионерского вида, но хозяина нет. Это печальный симптом — я ещё надеялся, что на момент, когда мир сломался, население усадьбы было в городе, а значит, тут никто не замерзал в темноте, доедая продукты, которые я хотел бы считать своими. Однако вряд ли они бы уехали, не заправив постель, так что, скорее всего, я найду их где-нибудь внизу, возле камина. Ведь есть же здесь камин? Просто обязан быть. Вот у него, в безнадёжной попытке обогреться подшивками глянцевых журналов и обломками мебели, и нашли свой конец жители этого большого дома. Странно, что дубовые панели со стен на дрова не сбили, кстати. Я бы первым делом.

На этаже пять спален, и в трёх из них я нашёл ту же картину, что в хозяйской — незаправленные кровати, тапки и одежда рядом, как будто проснувшиеся сразу убегали куда-то босиком в трусах и не возвращались больше. В одной на прикроватном столике стоит лопнувшая кружка с темным льдом замершего чая и куча мышиного говна вокруг того, что когда-то было бутербродом. Две оставшихся выглядят нежилыми, там кровати остались застеленными. ещё обнаружил два небольших санузла — с расколотыми унитазами, стоящими в ледяной луже и лопнувшими смесителями на раковинах. М-да, вот вам и ваш магистральный газ.

Вниз спускался с тяжёлым сердцем — не то чтобы я боюсь покойников, но настроение они определённо не повышают. Однако, к моему удивлению, каминный зал — пожалуй, именно так можно назвать помещение, где камин доминирует над прочим интерьером, располагаясь посередине здоровенной комнаты, — оказался пуст. И мебель на месте — несколько удобных на вид диванов, роскошное кресло-качалка из гнутого дерева (сам бы от такого не отказался) и журнальные столики с журналами на них. И никаких трупов, что особенно приятно. То есть, никто камин мебелью не топил, да и вообще не спасался от холодной смерти. То ли тут всё же никого не было, то ли они все грелись где-то в другом месте. В бане, может быть? А что, для пары-тройки человек баня — более перспективный вариант, чем этот огромный зал, который всё равно не протопить камином. И теплоизоляция там получше, и объем поменьше, и дрова, небось, какие-нибудь есть… Но всё же я бы поставил на то, что никого тут нет и не было. Особенно после того, как заглянул в шкафы на кухне. В пару мест проникли мыши, и про то, что там хранилось, можно забыть, но, в основном, добротная дорогая мебель выдержала натиск мышиных зубов, оставив мне довольно приличные запасы продуктов. Даже в холодильниках все замёрзло быстрее, чем испортилось — большой дом без отопления выстывал быстро. Я стал обладателем кучки мороженых овощей, замерзших картонных брикетов с молоком и какими-то йогуртами, окаменелого в морозилке мяса, множества пакетов с крупами и прочего весьма актуального добра. Вино, к сожалению, полопалось — кроме пары бутылок какого-то крепкого хереса, который тоже, разумеется, замёрз, но бутылки почему-то не лопнули. А впрочем… Я нашёл полиэтиленовый пакет и, стряхнув с бордовых цилиндров замороженного вина осколки бутылок, засунул туда парочку красного сухого, как жена просила. Оттают и выпьем, почему нет? Да и херес тоже приходится, он хорошо согревает — если его, конечно, не надо для употребления грызть. Но самая большая радость спрятана в шкафчике у навороченной индукционной суперплиты — там в пакетах и банках стоит зерновой кофе разных сортов. В основном, понемногу, но в общей сложности почти килограмм. Это просто праздник какой-то! Уже ради одного кофе стоило преодолеть этот километр, а ведь тут и шоколад, и печеньки, и даже какое-то мороженое. И соки в ледяных тетрапаках. И мюсли с орехами. Всего этого по чуть-чуть, но мы можем устроить настоящий пир!

Хотелось похватать вкусности и бежать обратно, радовать жену и детей, но я выдохнул, успокоился и начал складывать продукты в толстые мусорные пакеты. Опасаюсь, что, когда химические грелки выработают ресурс, я начну быстро замерзать. Я и с ними-то чувствовал себя не очень комфортно — в доме ничуть не теплее, чем на улице. Сколько я уже на холоде? Добрался до наручных часов — ого, уже два с половиной часа! Грелки на исходе. Это серьёзная проблема, на обратную дорогу их уже, скорее всего, не хватит. Интересный вопрос — смогу я дойти без них? То есть, понятно, что замёрзну, вопрос — насколько сильно? Впрочем, что гадать — скоро узнаю. А поскольку всё равно грелки сдохнут быстрее, чем я вернусь, то имеет смысл пошариться тут ещё. Вдруг найду что-то ценное кроме продуктов? Хозяйство тут, судя по всему, было солидное.

На первом этаже, кроме каминного зала, занимавшего большую часть площади, нашлась пара жилых комнат неожиданно спартанского вида — видимо, для прислуги, — и роскошный санузел с массажной ванной. Унитаз, к моему разочарованию, оказался не золотым — обычный фаянсовый, хотя и из дорогих. Расколотый и покосившийся, мороз его не пощадил. А вот золотой, небось, выдержал бы — золото пластичнее…

На другой стороне каминного зала обнаружил дверь в библиотеку-курительную. Надо же, как прям в английском замке каком. Всё в аристократию играют. Судя по книгам, выстроенным по гармонии внушительных корешков, роль у них тут чисто декоративная. Дизайн интерьера такой. Ну и глупо же держать книги там, где курят. Не идёт им это на пользу. Но здесь оказалась и полезная часть интерьера — хороший бар с дорогим крепким алкоголем. Он тоже замёрз, но бутылки не полопались — спиртосодержащее замерзает не совсем так, как вода. Если бы не на себе тащить, я бы сгрёб все — при моих доходах я о таких напитках даже и мечтать не мог, — но пришлось ограничиться парой бутылок коньяка подороже. Ничего, я сюда ещё вернусь!

Неожиданно оказалось, что задняя дверь, ведущая из дома на двор, спокойно открывается — я ожидал, что она будет завалена снаружи снегом, но нет — надворные постройки соединяются тут крытыми переходами, без стен, но с арочной крышей из витиеватых металлоконструкций. Снег ложился быстро и без ветра, в результате их так и не засыпало, остались такие как бы снежные тоннели. Это здорово упрощает задачу. Я не могу себе отказать в желании осмотреться, хотя химические грелки уже начали выдыхаться, и я ощутимо подмёрз. Как ни странно, бани не обнаружил — а я-то был уверен, что баню на участке строят сейчас едва ли не вперёд сортира. А может она и есть, но к ней не ведёт крытый переход и теперь её отделяют от меня метры снега, причём, неизвестно, в какую сторону. Зачем мне баня? Ну, не обязательно баня, но какое-то маленькое помещение с печкой найти бы хотелось. Учитывая, что химические грелки быстро выдыхаются, мне нужен перевалочный пункт для обогрева, а главное — для их перезарядки. Чтобы грелка восстановилась, её надо пару часов кипятить в воде, а где это делать теперь, кроме как в бане? И тут я увидел, где.

У нас это называют «финский гриль-домик», хотя я не уверен, что финны такое хоть раз видели. Круглое небольшое строение с конической крышей, размером с большую беседку, но закрытое. По периметру сплошная лавка, накрытая чем-нибудь мягким, а в центре поднятый на подиуме стол-очаг-мангал-барбекю. Отличное место, чтобы выпивать небольшой дружной компанией в плохую погоду, закусывая тем, что жаришь сам прямо между тостами. Жаль, стоит дорого. Вот на это строение я и наткнулся в конце снежного коридора.

Этот «гриль-домик» выгодно отличается от типового решения тем, что не совсем «гриль» — вместо открытой барбекюшницы в центре стоит небольшая, но всё же кирпичная кулинарная печь-плита, с вмурованным казаном и духовкой. Видимо здешние обитатели не любили давиться подгорелым на углях мясом, а предпочитали более сложные блюда. В результате свободного места в домике осталось совсем мало, но мне это было только на руку — меньший объем прогревать. Сзади нашлась незаметная дверка в ещё одно крохотное помещение — оно, к моей радости, оказалось заполнено упакованными в полиэтилен «евродровами». Это цилиндрические псевдополенья, прессованные из стружечных отходов столярных производств, но горят ничуть не хуже настоящих. Удобно для тех, кому лень пилить-колоть и не жалко денег.

Сам по себе домик не утеплён, в одну доску, но снаружи снег, а он сам по себе прекрасный теплоизолятор, так что поднять температуру до плюсовой, пожалуй, получится. Если, конечно…

Я нашёл на полочке у печки спички и кусок бумаги, поджёг и засунул в топку. Увы, дым пошёл в домик, а не потянулся внутрь. Похоже, срез трубы ниже уровня снега, тяги нет. Но это поправимо. В общем, какие-никакие перспективы тут вырисовываются, есть над чем работать, а сейчас пора домой — грелки разрядились окончательно и я уже прилично подмёрз. Одна надежда, что на ходу согреюсь — сани будут с приятной тяжестью продуктов, под нагрузкой тепловыделение организма больше… Ну, теоретически. Но напоследок всё же не удержался, сходил по последнему снежному коридору. И там, за боковой дверью большого, на несколько машин гаража, я увидел прекрасное — снегоход.

Нет, здесь стоит и глянцевый представительский «Фолькс-Фаэтон», и какой-то дорогой внедорожник на пошлых блестящих дисках, но я, открыв дверку, упёрся сразу в него — в снегоход. Внутри у меня загорелась лампочка — вот оно! Загорелась — и сразу погасла. Тут, блин, бензин уже замёрз, толку теперь со снегохода этого… Кстати, о бензине — в гараже нашлись две полные канистры, видимо, как раз для снегохода этого. Ну и мне, значит, для генератора сгодится. Наверняка в баках машин тоже есть топливо, но его уже не слить, застыло. Но топливо потом, в следующий заход. Пора бежать домой, да побыстрее, а то холод поселился внутри под одеждой и подбирается к телу.

Вытащил пакеты с едой в мансарду, выкинул в окно, пролез сам. Когда начал цеплять снегоступы, вдруг понял, насколько вымотался — наклонившись к завязкам, чуть не упал. Голова кружится, ножки подкашиваются… Холод силы выпивает как вампир. Уложил мешки в волокушу, побрёл обратно, стараясь держаться своего уже почти сгладившегося следа. Вот интересно, а снегоход на такой рыхлой поверхности удержится, или утонет нафиг? Там, вроде, утилитарник какой-то стоял, с широкой гусеницей и расширенными лыжами, может, и поехал бы. Если б бензин не замёрз, и все остальное с ним. А как было бы шикарно на снегоходе, эх… Волокушу к нему зацепил — и к магазину мухой метнулся. Это тебе не с саночками пердячим паром… Как ни странно, лазерную свою дорожку нашёл довольно легко — шёл и крутил головой, пока не словил красного зайчика. Дальше уже иду так, чтобы его все время видеть, проще простого.

Однако новая напасть — села батарея в фонаре. Хоть и здоровый повербанк, и под одеждой укрыт, а разрядился быстрее, чем я ожидал. Достал за верёвочку из кармана запасной — а он не зажигается, чтоб его. Тряс, стучал, пытался покрутить крышку — бесполезно. Видимо, светодиод сдох. Иду, совершенно не видя, куда, в полной темноте, держась на красную чёрточку вертикальной развёртки лазерного нивелира. И замерзая все сильнее с каждым шагом. Такое ощущение, что вместе с электричеством из батареи фонарика уходило тепло и из моего тела. От холода просто больно — казалось, что воздушный шланг примёрз к моему телу и с каждым вдохом промораживает в нем ледяные дорожки. Я невольно стал задерживать дыхание, но стало только хуже. При нагрузке кислорода и так не хватает, голова начала кружиться сильнее, и я упал. Встать в рыхлом снегу с примотанными к ногам снегоступами оказалось настолько сложно, что меня охватила паника — показалось, что затягивает, как в зыбучий песок, и я сейчас утону, как в трясине… К счастью, сумел ухватиться за сани, и, опираясь на них, поднялся. Адреналин прочистил голову, и я даже как будто уже не так мёрз, как минуту назад. Очень странно и страшно идти, ничего не видя — если бы лазер погас, у меня не было бы шансов.

Пока добрался до люка, был уже на последнем издыхании. Открыл и уже буквально сполз вниз. Втащить продукты сил не было, я ввалился в дом и рухнул на пороге, покрываясь инеем, как вынутая из морозилки бутылка. Кстати, о бутылках…

— Дорогая, хочешь красного сухого вина? Подогретого, с пряностями и мёдом? — прошептал я, как только подбежавшая в панике супруга освободила мою голову от капюшона и маски.

— Боже мой, милый, до чего ты себя довёл! — всплеснула руками жена. — На тебе лица нет!

— Черт с ним, с лицом, — я попытался махнуть рукой, но не смог, мне показалось, что гравитация у нас дома, как на Юпитере, и я сейчас растекусь по полу прихожей склизкой лужицей. — Вина-то хочешь?

— Да, конечно! — кажется, у жены на глазах слезы, но я не могу сфокусировать зрение. После абсолютной темноты поверхности даже тусклое аварийное освещение режет глаза.

— Тогда тебе придётся притащить мешки с поверхности… — выдавил из себя я. — Мне уже никак…

Пришёл в себя в постели, от запаха глинтвейна. Самое приятное пробуждение за последнее время, несмотря на то, что чувствую себя, как внезапно оттаявший из вечной мерзлоты мамонт. Вино, пряности, даже лимон и мёд! Нет, я не зря сходил!

— Держи, дорогой, — жена протянула мне термокружку. — Ты меня сильно напугал вчера.

— Вчера? — я совершенно потерялся во времени. — Как долго я спал?

— Часов десять, примерно, — укоризненно ответила жена. — Мне пришлось самой запускать генератор, а ты знаешь, как я боюсь его поломать…

— Привыкай, — сказал я, с наслаждением принюхиваясь к кружке. — Мне придётся делать большие концы и даже, возможно, отдыхать там, не возвращаясь домой. Если получится устроить пункт обогрева…

— Мне это совсем не нравится, — жена заметно расстроилась, — Мне страшно тут оставаться одной с детьми. И я боюсь за тебя — в этот раз ты еле живой вернулся.

— Вот именно для того, чтобы не возвращаться вот так, из последних сил, мне и надо устраивать промежуточную базу… — вот который год женат, а все никак не брошу попыток перебить женские эмоции мужской логикой. Знаю, что не работает, но каждый раз прокалываюсь.

— Мне страшно, понимаешь ты или нет! Я тут одна, с детьми, ты уходишь в этот тёмный ужас, и я не знаю, вернёшься или нет… Все как раньше, ничего не меняется, я так не могу!!! — зарыдала и ушла.

Ну вот, опять я вышел во всем виноват. Ладно, попью глинтвейна, отдохну, и продолжу делать, что делал. Потому что надо. Притащенные вчера продукты отодвинут продовольственный кризис на неделю, если экономить — то даже на две, но это и всё. Не так уж их и много. Но дело даже не в этом — я просто обязан выяснить, откуда свет на трассе. Если там выжила какая-то значительная группа, то… не знаю, что. Возможно, что она нам не обрадуется, как новым претендентам на тот ресурс, на котором они сидят. Я предполагаю, что они заняли заправку и магазин — имея огромный запас топлива и большой — продуктов, можно протянуть долго, но не бесконечно. Возможно, все, что мне там скажут, это: «Вали отсюда, парень, самим мало!». Но я всё равно должен до них добраться — вдруг они знают что-то о причинах и последствиях того, что мир сломался? Такая информация сможет быть ценнее продуктов и топлива.

Ну и всегда остаётся ничтожный шанс, что это не случайные выживальщики, а какая-то организованная государственная сила, база спасателей, например. Что сломалось не все, что уцелели какие-то структуры, что ведётся какая-то осмысленная деятельность… Увы, поверить в это трудно — в первую очередь потому, что старый советский всеволновой радиоприёмник «Океан» с тех пор, как мир сломался, ловил только шорох пустого эфира. Не то, что радиостанций или переговоров спасателей — нет даже помех, треска ионосферы, сигналов спутников и других технологических радиошумов. Эфир чист, как в первый день творения. А первое, чем озаботилась бы любая организованная структура — это связь. Потому что связь — это и есть организация.

В общем, я сперва повалялся, пытаясь отогреться после вчерашнего, а потом, игнорируя молчаливое недовольство жены, начал собираться в путь снова. Осмотрев свою тушку, никаких холодовых травм не обнаружил. Хотя на обратном пути казалось, что промороженное мясо кусками отваливается, нашёл всего несколько покраснений тем, где воздушный шланг был слишком близко к телу. Не так всё и страшно, больше психосоматики. На этот раз собираюсь с расчетом, что, если получится, останусь на перевалочной базе надолго. Попробую её обжить. В моем случае «обжить» — значит поднять температуру хотя бы до плюсовой, и придумать, как удержать её на этом уровне. На этот счёт у меня есть несколько идей, так что на всякий случай тащил с собой много всего. Но прежде всего — зарядил все аккумуляторы фонарей. Больше всего мне не хочется снова остаться наверху без света.

Облачаюсь в прихожей в свой «космический комплект», а жена, активируя химические грелки, говорит неуверенно:

— Знаешь, мне вчера казалось, что сверху кто-то ходил.

— В смысле «сверху»? — удивился я.

— Ну, может быть, по крыше… Я не уверена, — пожала плечами жена. — Я тебя ждала и несколько раз кидалась встречать, в полной уверенности, что это ты. Но это был не ты.

— Может, послышалось?

— Нет, я чётко слышала. Там что-то было.

— Ну, может холодовые просадки какие-то… — предположил я без всякой уверенности. — Кровля играет…

— Может… — задумчиво ответила жена. — Но уж больно похоже на то, что кто-то по крыше ходит… Страшновато даже.

— Не бойся ничего, а если что — ружье вон там! — несколько противоречиво утешил я жену и, чтобы сгладить впечатление, продекламировал:

Ну, и полез наверх, затаскивать в сани припасы. То оттуда полные сани пёр, теперь туда… — чувствую себя ездовым оленем. С фонариками на рогах…

Выкарабкавшись наверх, первым делом проверяю бутылку с ацетоном. Он ещё не замерз, но мне кажется, что стал какой-то… более вязкий, что ли? Взболтнёшь бутылку — а он так вяло колышется, как масло… Неужели действительно температура продолжает падать? Это плохой признак, потому что, как бы я тут не дёргался, но есть нижний предел — точка замерзания воздуха. Вряд ли выйдет носить в дом кислород вёдрами и растапливать его на печке… Я стараюсь об этом не думать, потому что толку от таких размышлений ноль, но всё же. Если предположить, что мир сломался настолько глобально, то как скоро атмосфера выпадет снегом на поверхность планеты? Ведь есть ещё какое-то внутреннее тепло, какие-то там процессы в мантии и ядре… М-да, в училище этого не преподавали, но, может, надо зарываться в какие-то шахты? Тут относительно недалеко знаменитые карстовые пещеры, я туда детей на экскурсию возил летом. Хотя, что я несу? Это по прежним меркам полста километров — недалеко, сейчас мне бы километр прошагать…

Загрузив сани, прошёлся с фонарём вокруг дома, посмотрел на крышу — действительно, поцарапана сильно, а местами вроде и листы пробиты. Содранная тёмная краска и яркий блеск металла. Но стало ли царапин больше с прошлого раза? Не могу поручиться, не считал. Следы вокруг дома тоже ничего не проясняют — верхний слой перемороженного в пыль снега затягивает неглубокие отметины, да и сам я тут потоптался изрядно. Не удержался, посветил вверх, на столб печного дыма, вертикально уходящий в чёрное ничто, которое у нас теперь вместо неба — сразу замутило и закружилась голова, как у салаги в шторм, но успел заметить неладное. Закрыл глаза, переждал тошноту и уже аккуратно, по чуть-чуть поднимая луч фонаря, убедился, что да — на трубе отсутствует крышка-дымник, колпак, который не даёт дождю попадать в трубу. Не то, чтобы я ожидал в ближайшее время дождь, но ведь раньше-то она была!

Обойдя дом, увидел, что крышка погнута и сворочена на сторону, висит сбоку трубы на последнем крепеже. Такое впечатление, что к нам прилетал какой-то тяжёлый стратегический Санта-Клаус, присел толстой жопой на трубу. Полезть — не пролез, остались мы без подарков, но своротил, скотина такая, жестяной колпак. Когда я в прошлый раз осматривал крышу и увидел царапины — был тогда колпак на трубе? Не помню, не обратил внимания. Сейчас вверх лучше не смотреть, вестибулярка слетает, как гирокомпас с оси. В общем, так ничего и не поняв, отправился в путь, потому что подмерзать теперь начал почти сразу. Не сильно, грелки пока справляются, но всё равно лучше не задерживаться. Решил, что был там колпак или не было — ни на что это не влияет. Всё равно делать надо то, что собрался. А значит — чего впустую рефлексировать, время терять?

Лазерный нивелир исправно выдаёт свою дорожку, ориентирование по нему я отработал в прошлый раз, да и гружёные сани оставили такую колею, которая, хотя и затянулась поверху, но всё равно различима — этакой неглубокой плавной канавой. Так что дошёл на этот раз без проблем и блужданий. Сразу использовал домашнюю заготовку — достал из саней две конструкции из реек, на которых крестом закреплены открученные с велосипедов круглые катафоты, и воткнул их в снег. Одну сориентировал отражателями в сторону дома, вторую — в сторону источника света на трассе — к моему облегчению, он ещё работал. Их главное свойство — отражать свет точно туда, откуда он пришёл, — поможет мне не заблудиться в дальнейшем.

Затем взял лопату и, сориентировавшись по крыше коттеджа, пошёл откапывать трубу «финского домика» — оказалось, что ей не хватало до поверхности буквально десятка сантиметров, так что в несколько проходов я на неё наткнулся и расчистил пространство вокруг, чтобы не затянуло снегом снова. Только после этого, уже изрядно подмёрзнув, спустился вниз через окно мансарды и перетащил туда груз с саней.

На этот раз печка-плита в домике разгорелась с первой спички — скрученные листочки бересты вспыхнули и, поднесённые к трубе, протолкнули столб холодного воздуха. Почти не надымил — примитивная конструкция плиты, предназначенной для готовки, а не для отопления, имеет и своё преимущество — из нескольких дымооборотов нормальной печки выгнать холодный воздух сложнее. Конечно, и дров она при этом жрёт заметно больше, нерационально выкидывая часть тепла через трубу в атмосферу, но тут уже ничего не поделаешь. Закидал топку «евродровами», дождался, пока они разгорятся и, поставив на стол рядом спиртовой термометр, все ещё слишком холодный, чтобы что-то показывать, отправился доразведывать здешнее хозяйство. Ноги сами понесли меня в гараж — отчего-то снегоход, несмотря на невозможность его завести, не оставлял моих мыслей.

На этот раз осмотрел более тщательно. Производителя и модель сходу не определил, потому что заводская окраска и маркировки скрыты под виниловой плёнкой серо-бело-коричневого зимнего камуфляжа, но я бы поставил на то, что это какой-то импортный утилитарник. У меня никогда не было своего снегохода, но у приятелей-офицеров, увлекающихся охотой, это была модная тема. Столько рассказов было, что я поневоле нахватался по верхам. Гусеница на 60 сантиметров с развитыми грунтозацепами, две широкие лыжи, большое сидение, багажный бокс, буксировочно-сцепное устройство сзади — машина, предназначенная для работы в тяжёлых условиях, для движения по рыхлой целине, волоча на прицепе убитого лося. Раз тут есть такой снегоход, то наверняка и оружейный сейф где-то рядом, и другие охотничьи приблуды. Оружие мне, вроде как, без надобности, но что-то полезное может отыскаться, так что я с энтузиазмом приступил к поискам, периодически возвращаясь в домик, чтобы подбросить ещё дров в печку. Сгорают они стремительно, но термометр пока не поднялся ниже своих предельных -50, только иней выступил на стенах и окнах.

В гараже в дальнем углу отыскалась небольшая дверца, хотя и закрытая, но слишком хлипкая, чтобы остановить мой порыв и хороший топор. За ней нечто вроде большой кладовки, по размерам чуть меньше самого гаража. Да, владелец поместья явно был большой любитель охоты и рыбалки — первое, что я уронил на себя в своём космонавтском неповоротливом наряде, оказалось ледовым буром и этим, вот, ящиком — на котором сидят у лунки. Никогда не понимал этого маньячества, но сейчас горячо приветствую увлечения хозяина кладовки, потому что кроме бессмысленных теперь рыболовных снастей — небольшая наша речка, скорее всего, промёрзла до дна, — здесь обнаружились, например, роскошные грузовые нарты для снегохода — лёгкие и изящные, алюминиевые, на широких полозьях. Они очевидно лучше того фанерного убожища, которое таскаю за собой я. Но и это не самое прекрасное — в кладовке лежит свёрнутая в удобные тючки одежда для зимней рыбалки. Куртка с комбинезоном — зеленовато-серые, с жёлтым кантом и надписью Norfin. Толстенные и лёгкие, явно пуховые. А главное — несколько комплектов одежды с электрическим подогревом. В комплекте заботливо уложены в отдельный пакет аккумуляторные блоки на пять тысяч миллиампер-часов и зарядники к ним, как сетевые, так и автомобильные. Это настоящее сокровище!

Я слышал про такие штуки, но никогда не держал в руках — это для богатых рыболовов-пенсионеров, которым здоровье уже не позволяет греться водкой. Не помню, как долго работает с одного заряда, но речь идёт о часах, не о минутах. Вполне себе вариант в дополнение к моим химическим грелкам, правда, зарядить я их смогу только дома. В гараже я видел маленький походный генератор — похоже, владелец предпочитал выезжать на природу с максимальным комфортом, — но его, как и снегоход, не завести, пока бензин в бак надо стругать ножом. Так что я даже больше обрадовался каталитической газовой печке и нескольким стандартным баллонам на тридцать литров. Судя по весу, два баллона полных, один пустой. Да, газ там, разумеется, наглухо замёрз, но его как раз отогреть недолго.

Я начал перетаскивать находки в домик, к печке поближе. Термометр уже слегка ожил и радует почти летними минус двадцатью — по нынешним временам жара. Правда, дышать стало тяжеловато и гореть как-то неохотно… Оказалось, что подача воздуха в топку идёт не из помещения, а снаружи, по двум воздуховодам. Пришлось выйти и прочистить их от снега. Тяга наладилась, температура начала расти быстрее и вскоре я решил, что уже достаточно тепло, чтобы примерить обновки.

Владелец поместья оказался примерно моего роста, но сильно толще. Его комплект Norfin Polar налез на меня даже поверх всей сбруи, и в нем оказалось много удобнее и поворотистей, чем в моей неподъёмной овчине. Одежду с подогревом, предназначенную для ношения средним слоем, упаковал обратно в тючки, чтобы зарядить дома. Дальнейшие поиски принесли ещё и подогреваемые очки — с проводом, для подключения к снегоходу. Мировой старикан был этот домовладелец! (Я его никогда не видел, но молодые редко так заботятся о своём здоровье и комфорте). Я снова и снова возвращаюсь мыслью к снегоходу. Вот прям так и вижу себя рассекающим снеговой простор — весь такой с подогревом, подключённым к встроенной в него розетке. Кум королю, а? Это не пешком брести в роли тяглового животного с нартами за спиной. Это не только до трассы, это даже до города долететь можно! Если где и есть жизнь — так это как раз там…

А если температура будет падать дальше и наступит совсем жопа, то можно будет предпринять почти безнадёжный поход к входу в пещеры. Конечно, пятьдесят километров — это за гранью реальности, но, вполне возможно, что даже такой ничтожный шанс окажется лучше, чем ничего. Ладно. Не буду пока об этом. Буду надеяться, что свет у трассы — это заждавшееся своего офицера государство, в лице МЧС с пунктом кормления и обогрева. Я даже готов вступить обратно в ряды — когда кругом такой бардак, то нет ничего лучше, чем прибиться под суровую, но сильную руку Родины. Да, кстати, о кормлении — пока МЧС не спешит ко мне с миской казённого супа, надо как-то позаботиться о себе самостоятельно. Я взял с полки большую кастрюлю, вышел… — и заскочил обратно. Расслабился, снял намордник, а разница температур-то ого какая! Внутри уже почти ноль, а снаружи — невесть сколько минус. Пришлось снаряжаться обратно.

Нагреб в кастрюлю снега, утрамбовал поплотнее, поставил на плиту. Так-то я с собой взял пачку аварийных рационов «Якорь» — штука компактная и довольно нажористая, но на вкус… Как подслащённые опилки грызть. Если дрейфуешь в море на плоту, ожидая спасателей — то сойдет, а так — не очень вдохновляет. Взял только потому, что легко тащить, да и домашним своим такое скармливать — бесчеловечно. Но, к счастью, среди охотничье-рыболовной снаряги оказалась и коробка с всякими импортными сублиматами «просто добавь воды» — лапшой, порошковой картошкой и даже любимыми мной ещё со службы витаминными растворимыми напитками «Адаптон». Многие с них плевались, я помню, а мне нравилось. С тех пор, как армейские рационы стали делать коммерческие компании, все это появилось в свободной продаже и ушло «в народ» — как раз рыбакам, да охотникам.

Когда вода закипела, отчерпнул кружкой, заварил лапши, залил «Адаптон»… Да какая ж красота! В помещении уже плюс пять, можно снять верхнюю одежду и дышать просто носом, без обмотанного вокруг задницы шланга. В оставшийся в кастрюле кипяток закинул на восстановление химические грелки, подкинул дров, прилёг на лавку, завернулся в найденный там же спальник — и уснул. Выматывают эти походы всё-таки зверски.

Проснулся с ощущением тревоги, хотя и не понимая, что случилось. В первый момент вообще не соображал, что вокруг и где я — фонарь я перед сном выключил, найденная в кладовке свеча успела догореть, вокруг темно и холодно. Но это буквально секундная растерянность, а что же меня разбудило? Включил свет, огляделся, подкинул дров в почти погасшую печку, убедился, что вода в кастрюле наполовину выкипела, добавив непривычной влажности в вечно пересушенный холодный воздух и частично уже осев инеем на холодной изнанке кровли. Сверху слой снега над над крышей невелик, а сама она тонкая — доски и модная мягкая кровля шестиугольными лоскутами. Я поднял голову с налобным фонарём, разглядывая верхнюю часть домика, и понял причину тревоги — рядом с печной трубой опорные доски прогнулись внутрь и тихонько потрескивали, роняя иней, как будто на крыше стояла… Ну, не знаю — лошадь, например. Подо мной бы поставленная на ребро доска сто на пятьдесят так не гуляла. Мне стало страшно — а ну как крыша сейчас завалится? — и я начал торопливо одеваться, судорожно напяливая на себя сбрую, и трофейную тёплую пуховку. Химическими грелками пришлось пренебречь — они ещё лежат в кипятке, мокрые и горячие, перед активацией их надо остудить. Когда я напялил на себя снаряжение, крыша ещё держалась, но зато в печке вдруг резко пропала тяга — огонь пригас, и дым из топки потянуло наружу. Такое впечатление, что кто-то заткнул трубу. Кажется, местный Санта становится несколько навязчив, пора на него посмотреть.

В кладовке, которую я так радостно размародёрил, есть и замаскированный в углу оружейный сейф. Запертый и без ключей, но сломал бы я эти плёвые замки без проблем. Я не стал этого делать по причине того, что, во-первых, не представляю, в кого тут стрелять, во-вторых, не уверен, что гражданское оружия в принципе на таком холоде выстрелит. (Я видел, как при каких-то плёвых минус сорок отказывает автомат Калашникова). Теперь я, пожалуй, готов пересмотреть свои пацифистские воззрения и влепить этому Плохому Санте заряд дроби в толстую жопу. Чтобы не затыкал ей трубу. А если бы я не проснулся вовремя? Так и угорел бы тут к чёртовой матери… А если он вот так заткнёт трубу в нашем доме? Крышку-то, вон, уже своротил? Там, конечно, датчики СO есть, но какого хрена! Однако идти ломать сейф уже поздно, и я вылез наверх, преодолев длинный путь через дом и мансарду, с одной лопатой. Не в качестве оружия, а так — снежку на крышу подкидать для теплоизоляции и защиты кровли от сантаклаусов. Когда увидел в свете фонаря то, что взгромоздилось на трубу, сразу понял, что выбор был верным — с ружьём я бы чувствовал себя ещё более глупо.

Сказать, что я испугался — это одновременно преувеличить и преуменьшить мою реакцию. С одной стороны, тварь, раскорячившаяся над срезом трубы, объективно очень страшная. Прежде всего, своей инфернальной ни на что не похожестью. Чёрное блестящее сегментированное тулово, какие-то ломаные линии конечностей, по первому впечатлению состоящих из лезвий и шипов, и, конечно, жуткая харя, слегка напоминающая противогаз ГП-7, в который вместо стёкол вставили глаза стрекозы, а вместо переговорной мембраны и клапанного узла — гидравлический резак из комплекта спасателей. Тут испугаешься, пожалуй — особенно с учётом того, что размером оно с хорошего лося. Но, с другой стороны, это какой-то рассудочный страх, идущий от головы. Ощущения опасности, идущего от жопы, у меня почему-то не возникло. Внешне тварь больше всего походит на какое-то увеличенное чёрным научным колдунством насекомое из старых ужастиков про безумных учёных, но мне она скорее кажется чем-то не очень живым. Как будто экспонат с познавательной выставки для детей — отлитый из пластика механизированный динозавр. Это сложно описать, тем более аргументировать — просто такое ощущение. Во всяком случае, вместо того, чтобы в ужасе убежать, я медленно, выставив перед собой лопату, пошёл к этому существу. Оно смотрело, как я приближаюсь, но никак не реагировало. Когда я подошёл близко, передняя конечность, сложенная в три раза как лапка богомола и прижатая к верхней части тулова, вдруг стремительно метнулась в мою сторону, остановившись в полуметре от лица и уставившись копейным остриём. Неожиданно этот наконечник раскрылся на четыре тонких чёрных лезвия и с громким щелчком сложился обратно, а конечность так же моментально убралась обратно. Я предположил, что мне вот так обозначили дистанцию, ближе которой приближаться не следует. Но всё равно не испугался — наверное, абсурдная пластика этого движения, неестественного, но очень чёткого, только усилила ощущение нереальности происходящего. Я чувствовал себя, как Рипли из фильма, когда на неё скалится вблизи Чужой. Он там такой страшный, — клац-клац, двойная челюсть, слизь с зубов, — но отчего-то сразу понятно, что не нападёт. Не сейчас.

Воткнул лопату в снег и поднял руки, надеясь, что это не будет воспринято как жест агрессии.

— Эй, послушай, — обращаться голосом к этому существу вряд ли хорошая идея, но не лопатой же в него тыкать? — Ты это… Извини, но ты заткнуло жопой трубу.

Существо смотрит на меня сверху своей противогазной харей и никак не реагирует. Впрочем, мы тут оба те ещё красавцы, и моя харя, если вдуматься, ничуть не менее противогазная.

— Нет, вообще ты грейся, мне не жалко… — продолжил я примирительно, — Но печка же погаснет и всем станет холодно. Может, сдвинешься немного?

М-да. Не похоже, что оно понимает русский язык. Впрочем, любой другой тоже вряд ли. Я обозначил жестами желание сдвинуть его тушу в сторону, для чего зашёл чуть сбоку. Пучеглазая голова повернулась в мою сторону. Я замахал руками, как бабка, которая гонит корову из сада:

— Пошла, пошла, кыш! Да отойди ж ты!

Существо не реагировало, и я осмелел, сделав пару шагов вперёд. Шипастая передняя конечность дёрнулась было, но снова застыла, только два огромных жукоглаза смотрят на меня в упор. Сбоку это странное создание оказалось слегка похожим на огромного богомола, но не вполне — чёрное сегментированное туловище располагается вертикально, а задние ноги хотя и вывернуты коленями назад, но их две, а не четыре. Вообще, сходство с богомолом определяют скорее сложенные впереди трехсуставные жесткие, с острой кромкой руки и глазастая треугольная голова. Все остальное, если подумать, не очень насекомое. Скорее похоже… да ни на что не похоже, в общем. Абсурдное создание. Я стою почти вплотную и думаю — если я его толкну, оно мне голову оторвёт или нет? А если не толкну — то как его сдвинуть с трубы? Чёрное гладкое, как будто пластмассовое туловище лежит нижним сегментом на трубе, смяв лёгкий жестяной дымник и закупорив им кирпичный срез дымохода. Мне бы только его освободить, и пусть это чудо дальше греется, не жалко… Неловкая ситуация неожиданно разрешилась сама собой — существо вдруг подскочило, оттолкнувшись задними ногами от крыши, и как будто исчезло. Во всяком случае, из луча фонаря. Когда я покрутился вокруг себя, освещая фонариком снег, то обнаружил оплывающий на глазах глубокий след, уходящий куда-то в сторону трассы. Надо же — просто вот так смылось. Какое-то время смотрел ему вслед, но, поскольку оно не возвращается, а кроме светового пятна от фонаря ничего не видно, то я отковырял лопатой жестяной смятый колпак от трубы и отправился обратно вниз. Только теперь, когда адреналин схлынул, я понял, как зверски замёрз. Неудивительно, что это чудо так прилипло к дымоходу — я б на его месте тоже искал, где погреться.

Внизу в домике ещё тепло — термометр показывает минус пять, — но печка погасла. Возможно, поэтому странная эта тварь покинула меня так стремительно — просто труба остыла. Интересно, где оно обычно греется?

Я растопил печку заново — теперь тяга стала уверенной и в трубе загудело. Температура начала расти, быстро перевалив в плюс. Я немного согрелся, но раздеваться не стал — отправился обратно в гараж. Идея со снегоходом меня не отпускает. Откинув боковую пластиковую крышку — осторожно, чтобы замороженный пластик не треснул, — увидел под ним довольно большой двигатель с надписью Rotax 1200 на крышке. Мотор оказался, судя по всему, четырёхтактный и почему-то трёхцилиндровый. Надо же, я думал, что на снегоходах стоят движки типа мотоциклетных, а этот по виду вполне подходит даже для небольшого автомобиля… Если мотор Rotax — то это, наверное, финский Lynx. Хотя я не поручусь, может эти двигатели ещё куда-то ставят. Я слышал про «Линксы», — в том числе от людей, у которых снегоходы есть, а не таких как я, по верхам нахватавшись, — что это хорошие, но очень дорогие машины для бездорожья. Возле стены нашёл три алюминиевых канистры, скорее всего, с бензином. Разумеется, что бы там внутри ни было, оно замёрзло и не лилось, но что, кроме бензина, можно держать в гараже со снегоходом и автомобилем?

Бензин в любом случае является ценнейшим трофеем, шестьдесят литров — это очень приличное время работы для нашего генератора. Но всё же, снегоход… Если мне удастся добраться на нем до заправки, то эти три канистры будут просто тарой. Под гусеницей аппарата и под каждой его лыжей стоят платформы на маленьких колёсиках — видимо, чтобы катать его по полу, а не таскать волоком. Это радует — вряд ли мне удалось бы провернуть трансмиссию, да и поднять снегоход… Не знаю, сколько он весит, но не одну сотню килограмм, это точно. А вот так, на колёсиках, волоком, упираясь ногами в пол, где таща, где толкая, я постепенно вытащил его в снежный проход, где и застрял — колёсики тележек не едут по крупной садовой плитке, застревая в швах. Пришлось браться за лопату, накидывать снег, утаптывать его и смачивать водой, которую надо топить на печке… В общем, намаялся изрядно. Но доволок. Следующей проблемой оказался порог, который пришлось преодолевать при помощи досок, рычагов и импровизированных катков из бывших ручек садового инструмента, но в конце концов всё-таки затащил снегоход вовнутрь. Тут он и раскорячился, заняв собой практически все свободное пространство и моментально покрывшись инеем. Такая массивная промороженная железяка мигом опустила температуру в и без того остывшем помещении, пришлось подкидывать ещё дров. Следующей ходкой приволок в домик генератор — к счастью, совсем маленький, киловаттный и потому относительно лёгкий, — а затем и канистры с топливом. После чего, прихватив с собой найденную одежду и ещё кое-чего по мелочи, собрался домой. К этому моменту у меня уже разрядились до нуля два из трёх повербанков, так что дольше тянуть некуда, иначе опять придётся тащиться в темноте. К этому моменту находившийся в домике уже несколько часов газовый баллон оттаял достаточно, чтобы начал испаряться пропан, и я подключил каталитическую газовую печку. Оставлять нагревательные приборы без присмотра, да ещё в компании трёх канистр бензина, категорически противоречит всем моим жизненным установкам, но это единственный вариант сохранить домик относительно тёплым до моего возвращения. Печку-то топить тут некому. Снял пуховик, развесил по сбруе химические грелки, активировал их, надел пуховик обратно и побрёл себе к дому — с модными, лёгкими и ходкими нартами. Подмёрз изрядно, но добрел без проблем, а вот жена меня на входе чуть не пристрелила — когда открылась дверь, она выскочила в прихожую, на секунду застыла, ошарашенная, и метнулась к шкафу, на котором ружье лежит. Тут-то до меня и дошло, что уходил я в канадке, а вернулся в пуховике, кроме которого ничего не разглядеть, все в капюшоне и маске.

— Стоп, любимая! Хвалю за бдительность при несении караульной службы, но это я! — пробубнил я из-под маски, в надежде, что жена быстрее узнает мой голос, чем сообразит взвести курки.

— Ох, — ответила она, — как же ты меня напугал!

— А уж ты меня как!

За ужином рассказал кратко о своих приключениях, планах и выводах. Не акцентируясь на неприятных моментах, вроде продолжающегося снижения температуры и стараясь комически подать встречу с сидящим на трубе чудовищем. Вышло недурно — дети в восторге, а жена хотя и спросила озабоченно: «Ты уверен, что оно не опасно?» — но всерьёз не обеспокоилась. Я не уверен. Вернее, я точно знаю, что оно опасно — но опасно, как взведённая мина, а не как медведь-шатун, например. Большая разница — мина не нападёт на тебя первой.

— Инопланетянин, это точно инопланетянин! — убеждённо сказала Старшая. — Они прилетели, чтобы нас спасти!

— Планетяне, планетяне! — заскакал Младший, — Пиу! Пиу! Вжух-вжух! Бзды-ды-ды!

Сложившееся у него представление об инопланетянах сформировано мультиками про Злобных Захватчиков Из Космоса, так что без «пиу-пиу» там никак. А вот я бы как раз обошёлся без войны миров. Я не верю в инопланетян, и уж точно не думаю, что это существо тут, чтобы нас спасать. Скорее, оно само думает, как бы ему спастись. Если оно вообще думает…

Условным утром объявил внеплановый Генераторный Час — среди трофеев, найденных в поместье, прихватил комплект из двух радиостанций «Мидланд» — одну карманную, с гарнитурой, нашёл в кладовке, другую автомобильную, открутил с внедорожника. Имеющийся у меня антенный кабель не вполне подходит для этих частот и вообще другого формата — я покупал его под мобильный 3G-интернет, — но паяльник и пара переходников решили этот вопрос с приемлемым качеством. Антенная система получилась отвратительно согласованной (точнее, несогласованной вовсе), но я рассчитывал на пустой эфир без помех и небольшие, в принципе, расстояния.

Слазил на второй этаж, подключил там кабель к тому, что раньше шёл от роутера наружу, вылез, чтобы подключить штыревую антенну, снятую с машины, к его оборванному концу. Получилось невысоко, но главное — над поверхностью снега. Покрутил лазерный нивелир — поймал засветку от установленных в поместье катафотов. Теперь можно идти, ориентируясь на красное пятнышко впереди, а не на луч в зеркале, это куда удобнее. Кроме того, даже если лазер погаснет, я вполне поймаю этот зайчик дальнобойным фонариком. Опыт так меня вдохновил, что я, вернулся, докопался до заднего фонаря своей машины и отломал катафот уже оттуда — велосипедные кончились. Закрепил на палке, воткнул в снег — когда (будем оптимистами!) буду возвращаться на снегоходе с добычей, то его фары забьют слабый лучик лазера, а катафот будет только ярче светиться.

Подключил в доме радиостанцию к двенадцативольтовой сети, велел держать включённой и ничего не крутить — то есть, ни в коем случае не подпускать к ней Младшего, с его шаловливыми ручонками. Показал жене куда нажимать, чтобы ответить, записал канал, на случай если мелкий его всё же скрутит, и запасной канал — не знаю, зачем, просто по привычке. Всегда должен быть запасной канал.

Ацетон не то чтобы замёрз, но при наклоне поверхность в бутылке становилась горизонтальной не сразу. Если в прошлый раз он вёл себя как моторное масло, то теперь — как трансмиссионное. Сколько же сейчас? Минус восемьдесят? Минус девяносто? Плохо даже не это, а то, что динамика отрицательная. Температура падает и происходит это все быстрее. Это плохая новость. Хорошая в том, что связь работает. Под маской у меня гарнитура, установленная на голосовую активацию, чтобы не лезть каждый раз под одежду за кнопкой. Отойдя от дома метров на сто, я сказал: «Приём, дорогая, это я, приём!» и через некоторое время, которое понадобилось жене для того, чтобы перестать орать на микрофон и вспомнить про тангенту, услышал в ответ: «Ой, здесь же надо нажимать, да?». Подождав, пока она догадается отпустить клавишу, ответил — так связь была установлена. Постепенно жена освоила эфирную дисциплину, научилась вовремя нажимать и отпускать кнопку передачи, и мне стало уже не так грустно и одиноко в этой темноте. И даже почти не холодно — одежда с подогревом оказалась намного лучше химических грелок, хотя их я прихватил тоже. Это внушает даже некоторый осторожный оптимизм, хотя, если вдуматься, особых поводов для него нет. Но я не рефлексирую, следуя доктрине «шаг за шагом делать необходимое».

В домике как раз заканчивается газ в баллоне обогревателя, но ещё тепло, плюс восемь. Стены и особенно изнанка крыши обросли шубой инея, от влажности у меня моментально затянуло льдом холодные стекла маски — при горении газа выделяется водяной пар. Растопил печку, стало теплее и суше. Больше всего меня, конечно, интересует состояние снегохода, но начал я с генератора — у него масса намного меньше, есть шанс, что он прогрелся. Ну и, в конце концов, его не так жалко если что… Надел на выхлопную трубу один конец найденного в гараже шланга, второй сунул в вытяжной канал печки. Покачал — топливо в баке переливается, уже хорошо. Взялся за пусковой шнур, дёрнул — тишина, но коленвал проворачивается. Масло, значит, тоже более-менее оттаяло. Дёргал-дёргал — не схватывает вообще. Ну, я и не ожидал, что все вот так сразу получится. Выкрутил свечу — мокрая, но бензином не пахнет. Этого я и боялся… Снял топливный шланг с карбюратора и слил топливо из бака в пятилитровые пластиковые баклажки. Да, я что-то такое и предполагал — замёрзший, а потом оттаявший бензин расслоился. Где-то треть снизу — водяная эмульсия. Там не только вода — эмульгаторы, присадки, прочие примеси, но вода преобладает. Подозреваю, в канистрах сейчас то же самое, да и в баке снегохода тоже. Причём, именно снегоход с его впрысковым современным мотором, катализатором и электронным управлением к качеству топлива крайне критичен. Простенькому двухтактному карбюраторному моторчику дешёвого генератора это не так важно, достаточно отделить воду. Что я и сделал простейшим способом: выставив баклажки с эмульсией на пару минут за дверь. Так, чтобы вода замёрзла, а бензин не успел. После этого осталось просто слить незамерзшее топливо в бак. Свеча к этому моменту уже высохла и прогрелась на печке, так что, после нескольких рывков заводным шнуром, генератор всё же подхватился и затарахтел — сначала неуверенно и почихивая, а потом, по мере прогрева, всё более уверенно.

Как только генератор вышел в режим, я воткнул в него лампу-переноску, найденную в гараже, сделав себе, наконец, светло. Ковыряться при свечах и фонариках уже изрядно достало. Через сетевой разветвитель подключил зарядные устройства, подзаряжая батарейные блоки фонарей и подогрева одежды, а также поставил на подзарядку маленький аккумулятор снегохода. Вроде бы он согрелся достаточно, чтобы принимать заряд — во всяком случае, амперметр зарядного устройства показал два ампера. А я занялся тем, что категорически не следует делать в маленьком замкнутом помещении с горящей печкой, работающим генератором и кучей проводов — слил, отделил от воды и профильтровал через ткань бензин из канистр. Бак снегохода, к моему облегчению, оказался пуст — я боялся, что замершее там топливо повредит топливную арматуру. В канистрах эмульсии оказалось совсем мало — залитые под пробку, они не успели набрать конденсата, как полупустой бак генератора, да и вообще, похоже, бензин в них повыше классом. Это даёт надежду на то, что, если мне удастся завести мотор, то снегоход не заглохнет где-нибудь в пути из-за некачественного топлива. Изучив устройство снегохода, понял что, в принципе, шанс есть. Бак находится под передней консолью, за двигателем, в общем (к сожалению, хорошо вентилируемом) отсеке. Если этот отсек утеплить, то горячий воздух от мотора и подогретая в топливной рампе обратка не дадут бензину замёрзнуть. Ну, наверное. Вообще, судя по конструкции, разработчики в основном боялись перегрева, а не переохлаждения, но они не рассчитывали на температуру минус сто… Меня же волнует не столько двигатель, сколько ходовая часть и трансмиссия. Мотор, если его ухитриться завести, будет сам себя греть и, скорее всего, ничего с ним не случится, если не глушить. А вот амортизаторам придёт быстрый и бесславный конец — спасти масло от замерзания нечем, а замерзшее масло поломает тарелки перепускных клапанов на первом же хорошем ухабе. И даже не это самое неприятное — медленно ехать по ровному снегу можно и без амортизаторов вообще, — гораздо опаснее нагрузки на привод гусеницы. Служба в Заполярье научила меня, что при таких низких температурах с материалами происходят неожиданные и неприятные вещи — металл трескается и сыплется от самых ничтожных ударов, приводные ремни теряют эластичность и ломаются, масло перестаёт течь и налипает на стенки работающих всухую агрегатов… Остаётся надеяться, что снегоход, в принципе, рассчитан на зимнюю эксплуатацию и имеет хороший запас прочности, а мне удастся утеплить максимум критичных узлов.

Вдохновившись опытом, поставленным на генераторе, выкрутил свечи из снегохода и прокалил их на печке. Залил отфильтрованное топливо в бак, вкрутил свечи. Заглушил генератор, перекинул шланг на выхлоп снегохода, закрепив винтовым хомутом. Поставил и подключил аккумулятор — к тому моменту зарядный ток упал до пол-ампера, значит, он уже подзарядился. Воткнул в гнездо электронный ключ, включил стояночный тормоз, перевёл выключатель на правой рукояти на положение «ON», и, мысленно попросив удачи у Мироздания, включил стартер. Первые обороты дались настолько туго, что я уже хотел выключить его и погреть машину ещё, но тут масло размешалось, и мотор закрутился веселее. На седьмой секунде (я мысленно считал про себя «и-и-и-раз, и-и-и-два», чтобы не гонять стартер больше десяти секунд), мотор дёрнулся, чихнул, фыркнул, стрельнул в коллектор, и неохотно, неровно затарахтел. Двигатель слегка… — на четырёхцилиндровом я бы сказал «подтраивает», а тут, наверное, «поддваивает» — пропускает вспышки то в одном, то в другом цилиндре. Это вредно для катализатора в коллекторе, но я понадеялся на прогрев — и не прогадал. Тарахтение выравнивается, потом переходит в ровный рокот, а потом и надпись WARM UP на приборной панели гаснет — прогрелся. Я понял, что уже несколько секунд почти не дышу — и выдохнул облегчённо. Шансы были пятьдесят на пятьдесят — мог и остановиться навсегда, расплавив катализатор выплюнутым в коллектор топливом или угробив зажигание пропусками. Дав поработать ещё минуту, заглушил.

Разумеется, то, что мотор работает, ещё не означает, что на снегоходе можно вот так сразу ехать. Стоит ему хлебнуть вентилируемыми кожухами моторного отсека забортного промороженного воздуха, как тут же топливо перемёрзнет — и всё, приехали. Я сходил в гараж, где оторвал с внутренней стороны капота внедорожника простёганный мягкий утеплитель. Работая ножом, скотчем и степлером, соорудил нечто вроде теплового кожуха внутри моторного отсека снегохода, стараясь, чтобы бак, вариатор и двигатель оказались в одной тепловой среде. Не удовлетворившись этим, распотрошил лишний комплект одежды с подогревом, вытащил две карбоновые пластины и приклеил их скотчем к нижней части бака, подключив к проводам розетки допоборудования и укутав бак флисом испорченной жилетки. Достаточно ли этого? Понятия не имею. Очень хочется как-то подогреть и амортизаторы, но я не вижу способа. Опасаюсь ещё за вариатор в трансмиссии, но он для меня вообще тёмный лес. Совершенно не представляю, как поведёт себя при таких температурах. Достаточно ли подогреет его своим теплом мотор? В отсеке под сиденьем нашёл запасной ремень, но это вовсе меня не успокоило — неужели обрыв ремня тут дело настолько житейское, что считается рутинной операцией для пользователя? Не хотел бы я это проделывать в темноте на холоде…

Подкинул дров в печку и взялся за лопату. Мне предстояла титаническая задача — обеспечить снегоходу выезд на поверхность. То есть, прокопать наклонный тоннель от порога домика наверх, причём такой высоты и ширины, чтобы я мог проехать, хотя бы и пригнувшись, верхом. При этом настолько пологий, чтобы аппарат вышел своим ходом. Объем работы для экскаватора! Вынутый из тоннеля снег надо куда-то девать, и я равномерно закидываю им проходы к дому и к гаражу, создавая себе будущие проблемы. Периодически вылезаю на поверхность, успокаиваю по радио жену — под снегом носимая рация не берет совсем. Иногда отдыхаю и согреваюсь в домике, подзаряжаю батареи, завариваю кипятком какой-нибудь сублимат, выпиваю чаю — и снова к лопате. В один из выходов наружу, обнаружил на трубе давешнее чудовище, которое для простоты, и за пристрастие к дымоходам, решил звать «Бэд Санта»7, по названию одного старого фильма. Помахал ему рукой, оно в ответ, к моему удивлению, тоже сделало какой-то жест верхней конечностью. Возможно, это было «не подходи, откушу голову», но я решил считать, что мы поздоровались. На этот раз существо расположилось так, что не перекрывало дымоход, так что мы друг другу не мешали — я копал, оно грелось. Интересно, оно приручается? Вот, скажем, если его в волокушу запрячь…

Под конец я от усталости потерял счёт времени. Копаю, замерзаю, греюсь, ем, засыпаю коротким беспокойным сном — у меня уже выработался рефлекс подниматься, как только в печке начинает гаснуть огонь, — подбрасывать дров, и со стоном валиться обратно на лавку, под три спальника. Со стоном — потому, что эти упражнения с лопатой на морозе печально сказываются на моей спине, а под три спальника — потому что выше плюс пяти я температуру не поднимаю, экономлю дрова. Сплю я в одном термобелье, потому что из-за постоянных переходов с плюса в минус и обратно сыреет даже высокотехнологичная мембранная одежда, её приходится сушить. Каждое вылезание из-под спальников даётся немалым усилием духа. От таких перепадов легко заболеть, но организм, видимо, вышел на стрессовый аварийный режим и отвергает соблазн устроить себе принудительный отдых. Когда эта история закончится, откат будет чудовищный, но мне как-то уже всё равно. Я прихватил с собой бутылку ацетона и теперь в ней не то чтобы совсем лёд, но такая полукристаллизовавшаяся каша. Это значит, что вокруг минус сто или около того, и процесс понижения температуры продолжается. У меня была смутная надежда, на то, что будет какая-то точка стабилизации, что нижний предел достигнут — но нет, ничего подобного. Если бы я имел возможность цифровых замеров и, как примерный первоклассник, вёл бы с самого начала ежедневный «дневник наблюдения за природой, то сейчас мог бы построить график понижения температуры и сделать экстраполяцию — как скоро тут пойдёт кислородный снег? Но я этого не делал, померить мне было нечем, так что теперь остаётся только гадать — это линейная функция или, может быть, экспоненциальная? В первом случае у меня несколько недель, во втором — несколько дней. И куча промежуточных вариантов между ними. Пока что меня поддерживает одно — свет на трассе ещё горит, а значит, там есть энергия, тепло и жизнь. Там люди. И они, возможно, имеют способ спасения. Или хотя бы знают, что происходит. А значит, надо до них добраться.

Тоннель пробил на загляденье — ровный, красивый, с посыпанным печным пеплом шершавым полом. Я его сбрызгиваю нагретой в ведре на печке водой для твёрдости и вообще прилагаю больше усилий, чем он реально требует. Кажется, я сам оттягиваю момент старта. Не потому, что боюсь выехать, а потому, что боюсь получить окончательные ответы там, куда приеду. Укутал трубной теплоизоляцией амортизаторы снегохода — вместе с пружинами, сделав такие нелепые коконы, — хотя по всем прикидкам, ни черта это не поможет. Ну, может на первые несколько минут, а дальше масло всё равно замёрзнет. Сделал переходник, чтобы подключать на ходу свою электрифицированную одежду к розетке снегохода и не зависеть от батарей. Сделал подогрев и теплоизоляцию на фирменную пластиковую канистру для дополнительного топлива, которая ставится в миниатюрный багажник под сиденьем. Приспособил поверх дыхательной маски очки с подогревом и очень рассчитывал, что они не будут обмерзать на ходу. Однако настал момент, когда откладывать уже нельзя — надо либо ехать сейчас, либо бросать эту идею. Ацетон замер окончательно, и скоро наверху будет, как на Луне. Так что, поболтав по радио с женой, я спустился вниз, накидал дров в печку, запустил газовый обогреватель, а потом завёл снегоход. Прогрел его пару минут, отсоединил шланг от выхлопа, открыл дверь, впустив морозный пар, и перёвел рукоять селектора справа в положение «R». Аккуратно прижал большим пальцем курок газа, аппарат вздрогнул, почувствовав тягу, вариатор включился, и гусеница потихоньку потащила машину через порог.

Наверх выбираюсь задом, очень боясь перегазовать и потому медленно. Мой опыт вождения снегоходов ограничивается несколькими не вполне трезвыми покатушками между двумя пьянками, одна из которых называлась «баней», а вторая — «охотой». Но ничего особо сложного, вроде, в этом нет, тем более, на минимальной скорости, которой я собирался придерживаться из соображений безопасности. Выбрался наверх, подполз задом к волокуше и забрал её на сцепку. К моей радости, снегоход, хотя и проваливается слегка под рыхлый верхний слой снега, но ниже него всё же опирается широкой гусеницей на более плотные слои. Потихоньку ползёт. На трубе снова сидит мой «Бэд Санта». Я помахал ему, он мне. Слегка беспокоился, как он отреагирует на снегоход — шум мотора, яркий свет, вот это всё, — но ему, кажется, пофиг. Так что я перевёл рычаг селектора на пониженную передачу вперёд и аккуратно тронулся.

Снегоход ползёт на средних оборотах, то почти утопая в снегу, то выныривая из него — но, в целом, довольно уверенно. Иногда я выключаю фары и, дождавшись, пока глаза привыкнут к темноте, нахожу впереди световое пятно. Корректирую курс. При этом не останавливаюсь, поскольку боюсь, что снегоход притопнет в рыхлой снежной пыли и не тронется снова. Так и ползу на минимальной скорости. На первой передаче, предназначенной для буксировки грузов, хотя волокуша моя почти пуста. С каждым разом световое пятно становится чуть ярче, так что я, вроде бы, двигаюсь в правильном направлении. Как я и ожидал, амортизаторы сразу стали колом, снегоход идёт, как одна сплошная неподрессоренная масса. В голову пришла запоздалая мысль, что надо было, наверное, просверлить корпуса стоек и слить масло, пока оно текучее. Пусть бы лучше раскачивался на пружинах. Ну да что уж теперь, и так сойдёт. Снег мягкий, рыхлый, так что нельзя сказать, что сильно трясёт. Просто странное ощущение — как на гусеничной табуретке едешь.

Иногда связывался с женой — она дежурит у рации, кажется, круглосуточно, там и засыпая в ожидании очередного вызова. Связь оказалась неплохая, довольно уверенная — «на пять-девять-девять», как говорят радисты. Расстояние-то, объективно говоря, плёвое, даже сейчас я отдалился от дома всего на пару километров. Да и помехи создавать некому… Рассказать мне было особое нечего: «Еду, все нормально, ни черта, кроме снега».

Подогрев одежды работает от генератора, так что мне даже, наверное, и не холодно — точнее, местами тепло, местами не понять. Разные места, в общем, по-разному. Руки, например, в районе локтей и предплечий как-то немеют, носоглотка сохнет и побаливает, жопа каменеет, но, в целом, усредняя, жить можно. Даже странно понимать, что вокруг почти космический мороз, который мне теперь, после замерзания ацетона, даже и определить нечем. Во всяком случае, до тех пор, пока не настанет минус двести-с-чем-то и не пойдёт кислородный дождь с азотным снегом. Мотор тянет ровно и уверенно, но о его состоянии я сужу только по звуку — электронная приборная панель погасла почти сразу. Вот вам и современные технологии… Так что я не знаю ни скорости, ни времени, ни пройденного расстояния, ориентируюсь только на свет, который, если выключить фары, уже совсем рядом. В лучах дальнего света что-то вижу, но пока не могу понять, что именно. Так, колышется что-то непонятное на фоне чего-то странного…

Подъехав поближе, увидел, что колышущееся — это подсвеченный поток горячего воздуха над белым куполом, в свете фар превращающийся в нечто вроде вертикального светового полотнища, как будто фрагмент северного сияния. Торчащая за ним конструкция оказалась верхней частью ценового табло заправки, выглядящего в этом ракурсе довольно странно и непривычно. Вот она, цель моего похода. Остановил снегоход, глушить, естественно, не стал — пара минут, и я его больше не заведу никогда, так и останется стоять памятником моей неаккуратности. Осторожно отцепил от куртки «противоубегательный» шнур электронного ключа, отсоединил подогрев одежды от бортовых розеток, защёлкнул «собачку» стояночного тормоза и пошёл в сторону этого странного образования — снежного купола, над которым колышется тепловой мираж.

Вот оно что — где-то внизу горит открытый огонь. Такая ледяная полупрозрачная выпуклость, подсвеченная снизу живым пламенем. Грядя отстранённо — очень красиво. С практической точки зрения — не залезть и не пролезть. Купол скользкий, отверстие маленькое. Внутрь явно попадают как-то иначе…

Я бы не нашёл этот вход, если бы кто-то не позаботился воткнуть рядом с ним в снег длинный шест, обмотанный светоотражающей полосатой лентой. Люк в крыше здания заправки, переходящей в навес над колонками, замело давно и прочно, шест почти повалился, и увидел я его только по отблеску света от фонаря в снегу. Пришлось прокопать примерно метр, а потом отбивать лопатой лёд с металлического люка. Он оказался не заперт, просто примёрз. Металлическая лестница спускается в подсобку — вероятно, через люк вылезали на крышу сотрудники, чтобы чистить навес от зимнего снега и наледей. На это намекают стоящие в углу лопаты и ломик. Сейчас бы им потребовался для этого бульдозер… Внутри темно, тихо и холодно. Если температура и выше уличной, то это никак незаметно. Я открыл дверь в коридор и сказал громко: «Эй, есть тут кто-нибудь?». Никто не отозвался. Направо — двери туалетов, они открыты, там никого нет. Налево — проход в торговый зал мини-маркета. Он слабо освещён отсветами горящего на улице огня и пуст. Пройдясь, я вижу открытые холодильники с замерзшей газировкой, стеллажи с раздутыми канистрами автомобильной химии, ледяные пятилитровые бруски питьевой воды, омывайки и дистиллировки, стойки с журналами и солнцезащитными очками, полки с автомобильной мелочовкой… Все это лежит в полной сохранности, только витрина с алкоголем полностью подчищена.

Автоматические двери к заправочному терминалу стоят полуоткрытыми, на заиндевевшем стекле — блики огня. Первое, что я увидел, выйдя к колонкам — стоящую поперёк терминала фуру-рефрижератор с логотипом крупной торговой сети. Задняя часть прицепа с воротами утонула в снежной стене за пределами козырька заправки, но кто-то очень хотел добраться до его содержимого и прорубил топором неаккуратную дыру в стенке. Красный пожарный топор так и валяется рядом. В дырку видны распотрошённые картонные упаковки с едой — какие-то банки, коробки, яркие пакеты… на всем этом какой-то отпечаток бессмысленной суеты и распиздяйства — коробки разрывались и просто выворачивались на пол, брошенные пакеты кто-то давил ногами, никаких попыток рассортировать продукты и навести порядок. Довольно странное поведение при ограниченных ресурсах. И по-прежнему — тишина, холод, и никого. Неровный свет огня идёт сбоку, через тонкую ледяную стенку, как будто там, сбоку от терминала, в снегу горит большой костёр. Вход найти просто — достаточно идти по следу разорванных упаковок от чипсов и обёрток от конфет. Он оказался низким лазом, пробитым в снежной стене лопатой, и мне пришлось пробираться туда на четвереньках.

Внутри вертикальной ледяной шахты диаметром метра три горит «вечный огонь» — в лючок отбора топливных проб кто-то опустил в качестве фитиля пожарный шланг и поджёг, создав гигантскую «керосинку». Видимо, цистерна закопана достаточно глубоко, чтобы не промёрзнуть, и огонь будет гореть до тех пор, пока не кончатся все эти тонны залитого туда топлива. Отвратительный запах горелого бензина пропитал все вокруг, но подсасываемый через лаз воздух даёт достаточно кислорода и для горения, и для дыхания. Во всяком случае, автор этого по-своему остроумного технического решения умер не от отравления продуктами горения. Сидящий на выкорчеванном, видимо, из того же грузовика водительском сидении, полускрытый кучей тряпок и упаковочного картона человек украсил ледяную стенку замерзшей смесью крови, волос и мозгов, засунув себе в рот ствол пистолета Макарова. Пистолет так и лежит у него на груди, где через расстёгнутую куртку в фирменных цветах топливной компании видна униформа охранника. Надо же, не знал, что им настоящие пистолеты дают, думал, травматика или газ. На полу ледяного колодца слой разорванных упаковок от еды, обгоревших с одного края консервных банок и пустых бутылок. Вот куда переместился алкогольный отдел мини-маркета…

Самоубийца, видимо, специально расстегнул куртку, чтобы был виден бейджик с именем-фамилией, но я не стал его читать. Пусть останется безымянным. Большая часть жара от горящего пламени уходит вверх, вылетая наружу через отверстие в ледяном куполе, так что в шахте недостаточно тепло для процессов разложения, и труп окоченел, покрывшись изморозью. Я не стал его трогать, забрал только пистолет. Не знаю, зачем — просто рефлекторно, чтобы оружие не валялось. Пусть покойный лежит тут — место не хуже любого другого. Судя по ведру с застывшим говном рядом, бывший охранник протянул недолго — несколько дней, может, неделю. Холод, одиночество и безнадёга сломали его, и, когда кончился алкоголь, он не стал бороться дальше. Я не осуждаю. Особенно сейчас, когда рухнула и моя надежда. Если где-то и есть спасение, то явно не здесь…

Вскарабкавшись по неудобной металлической лестнице на поверхность, я увидел сидящего на вершине купола «Бэд Санту» — и ничуть не удивился. Где ещё ему быть? Печка в домике в усадьбе наверняка давно погасла и остыла, а тут, видимо, и есть его основной насест. При таких «руках-лезвиях» вскарабкаться на ледяной купол проблем нет…

Помахал ему рукой, но он не ответил, повернул только голову в мою сторону и уставился своими глазищами. Снегоход, к большому моему облегчению, ещё работает — несмотря на все мои ухищрения, никакой уверенности, что на холостых он не остынет до перемерзания топливопроводов, нет. Решил загрузить в волокушу еды — чтобы уж совсем впустую не мотаться. Закину чего полегче — макарон, круп всяких, чипсов с шоколадками, — и оттащу домой. Пригодится.

Связался с женой, бодрым тоном доложил, что жив-здоров, скоро буду возвращаться с добычей, люблю, целую, подробности при встрече. Но в голове крутилось неприятное.

Если бы ситуация была стабильной, и температура больше не понижалась — пусть даже оставшись стратосферными минус сто, — то мы бы могли выживать ещё долго. При наличии действующего снегохода я могу натаскать всего в нору, как хомяк — еду, дрова, бензин для генератора. На годы скучной и ограниченной, но всё же жизни. Но дальнейшее похолодание поставит на нас крест и довольно скоро. Я изо всех сил борюсь с накатывающим отчаянием — пример того, до чего оно доводит, все ещё лежит там, у огня. Окоченелым трупом у ведра с собственным говном. Я так не поступлю, я буду бороться до последнего.

Таская по неудобной лестнице картонные коробки с едой, пролистываю в голове варианты. Температура на поверхности падает с каждым днём, единственный вариант — уходить в недра. Цистерна бензина, закопанная на каких-то пять метров, достаточно тёплая, чтобы он оставался жидким. Домашняя насосная станция берет воду с горизонта шестнадцать метров — и вода там жидкая, хотя и холодная, то есть, температура плюсовая, несмотря на минус сто снаружи. Когда я был на экскурсии в пещерном комплексе, экскурсовод рассказывала, что вот здесь, в глубине, — обводя сухонькой старческой рукой огромный подземный зал вещала она, — температура в 11 градусов Цельсия не менялась тысячелетиями. Конечно, это было до того, как мир сломался, но, думаю, тепловой инерции такой большой системы, как планета, на наш век хватит.

Если представить — ну просто пока представить, — что мы добрались до этих пещер, залезли внутрь и поставили в этом зале маленький домик, то, даже когда атмосфера ляжет на землю панцирем кислородно-азотного льда, там ещё десятки или сотни лет будет выше нуля. А если добраться до более глубоких слоёв, подогреваемых внутренним теплом планеты, то, наверное, и тысячи лет пройдут до остывания. Где-то я слышал, что даже у луны до сих пор горячее ядро… Не буду сейчас рассматривать вопрос полного отсутствия дальнейших перспектив и малопривлекательность многолетнего подземного существования, но, если обозначить как цель физическое выживание, — в этом есть призрак решения. Срок жизни будет ограничен только количеством еды, которое мы сможем туда затащить, а мы сможем много. Рядом с пещерами большой посёлок, там несколько магазинов, и, если там ситуация развивалась так же, как здесь, то они остались в целости. Здешний, вон, стоит, охранник туда даже не полез, ему одному и фуры за глаза было. Интересно, кстати, куда делись все остальные? Когда мир сломался, была ночь, но на заправке, кроме охранника, всегда дежурная смена, плюс был же у этой фуры водитель? Что произошло тут той ночью? Куда все делись? Почему охранник остался один? Почему не уехал грузовик? Теперь этого уже не узнать…

Как добраться до пещер? Я могу просто доехать на снегоходе, если придумать, как ориентироваться. Пятьдесят километров по трассе — это много для снегохода даже в нормальных условиях. Этот транспорт не для дальних поездок. Но, если как-то ещё дополнительно утеплиться, подключить ещё несколько грелок — наверное, доеду. На трассе можно ориентироваться по фонарным столбам, они высокие и торчат из-под снега. Вытащив наверх очередной ящик, посветил вокруг фонарём — действительно, ближайшая световая мачта торчит неподалёку унылой буквой «Г».

На повороте к пещерам заправка и двухэтажный мотель, они должны быть видны тоже. Оттуда до пещерного комплекса всего пара километров, вход на меловой горе, он может быть даже вовсе не под снегом, а если и замело — то неглубоко. Как ориентироваться эти километры я понятия не имею, но, доехав, что-нибудь придумаю. Обязан придумать. Бензина вот тут подо мной до черта, надо только придумать, как его достать. Взять моток садового шланга, снять топливный насос с какой-нибудь машины, закрепить на шланге, длинный провод запитать от аккумулятора, закинуть вместо этого пионерского костра в цистерну… Сложно, небезопасно, потребует кучу нетривиальных решений, но добыть можно. Сложнее сохранить его в канистрах жидким, чтобы потом перелить в бак — но и тут можно извернуться. Утеплить, обогреть… Как отвезти жену, детей и кота? Соорудить нечто вроде миниатюрного домика на шасси волокуши, склеить его для лёгкости и теплоизоляции из пеноплекса, так, чтобы все улеглись там в нескольких спальниках, сообразить обогрев — ну, кроме тёплого кота. Хотя бы теми же химическими грелками или электрическими, от снегохода провод кинуть. Как-то извернуться с вентиляцией, ещё не знаю как, но наверняка есть способ, чтобы и не замёрзли и не задохнулись. Комфорт будет, как в большом гробу, но несколько часов выдержать можно. Лежи себе да спи, грей друг друга. А если что-то пойдёт не так — то так и замёрзнут во сне, не худший вариант. Но сначала надо доехать туда самому, подготовить какое-то место, где они смогут вылезти. Не обязательно сразу в пещеру, есть какие-то домики для туристов, сообразить там печку, если её нет, потом разведать проход, потом уже как-то забрасывать туда припасы и прочее. На каждом этапе куча проблем и все висит на волоске, любой мельчайший форс-мажор — и мы погибнем. Но какая альтернатива? Пистолет с почти полной, без одного патрона, обоймой? Он уже отогрелся за пазухой, небось, выстрелит, если быстро достать… Нет уж, если мы до сих пор выжили, будем бороться и дальше. Даже если надежды нет. Я иначе не умею.

Итак, первый шаг — сейчас я отвожу эту жратву домой. Заглушить снегоход нельзя, отогреть его будет негде, так что вываливаю все свои соображения на жену стоя в прихожей, а потом позорно сбегаю, оставив её наедине с кучей жратвы в коробках. Сам еду в домик в поместье, беру там две канистры с бензином, укутываю их, прокладывая карбоновыми пластинами от подогреваемой одежды, гружу на волокушу вместе с инструментами — топором, лопатой, ломиком. Набор юного взломщика. Возвращаюсь к заправке — надо шест светоотражательный воткнуть снова, буду на него наводиться, чтобы не блукать. Затем жму по-над трассой в сторону пещер, искать новую базу. Придётся рискнуть и не тащиться на первой грузовой передаче, а идти в нормальном ходовом режиме, надеясь, что и трансмиссия выдержит, и аппарат в снег не закопается. Не знаю, как, но добраться до пещер, не знаю где, но оборудовать базу — такую, чтобы сохранить тёплым снегоход и отдохнуть в тепле самому. Меня уже сейчас пошатывает от усталости, а что будет, пока доеду? Может, сначала загнать снегоход в домик, прогреть печку и отоспаться? Нет, время на исходе, я не знаю, как скоро температура упадёт до предела, который я не смогу компенсировать никакой одеждой и подогревом. Может, через неделю, а может, через три дня. Итак, вот сейчас увязываю коробки — и домой… Или не домой? Может сразу за канистрами — и в путь? всё равно на новую базу, где бы она ни была, придётся закидывать еду, так почему бы не эту? А сколько времени сэкономлю… Жена, конечно, расстроится и испугается, но я по рации ей объясню, что к чему, она поймёт. Ну, я надеюсь…

За этими рассуждениями не сразу заметил, что «Бэд Санта» чем-то явно взволнован. До этого он мирно торчал статуей на вершине купола, подставляя твёрдое сегментированное пузо струе тёплого воздуха, а сейчас вскочил, как-то расщеперился, ощетинился набором шипов и лезвий, став с виду больше, как раздувшийся перед дракой кот. Он как будто готовится к бою, но не может понять, откуда опасность — топчется на вершине купола, разворачиваясь то вправо, то влево, крутит глазастой башкой, щёлкает челюстями и вообще всячески выражает беспокойство. Это кто ж рискнёт напасть на такое существо, хотел бы я знать? Ой, нет, не хочу я этого знать, а уж тем более — видеть… Я тоже невольно стал озираться, обшаривая окрестности лучом фонаря, но ничего, кроме снега, не разглядел. Может, мне пора валить? Или, наоборот, спуститься вниз и спрятаться?

Поверхность под ногами сильно вздрогнула, толкнув в подошвы, с логотипа заправки слетела шапка снега. Неожиданно сильно закружилась голова, до резкой боли заложило уши — так сильно, что я аж невольно вскрикнул, обхватив руками голову, мне показалась, что она сейчас лопнет. Как будто аварийное всплытие на подлодке. Над снежной поверхностью полыхнул невыносимо яркий свет, и я успел увидеть летящий на меня огромный снежный вал. Он подхватил меня, закрутил, бросил в сторону — и я погас, треснувшись обо что-то затылком.

Пришёл в себя через неизвестное количество времени, но, видимо, небольшое, потому что ещё жив, а не превратился в сосульку. Ничего не видно, но при этом почти ничего и не болит. Кроме головы, она трещит, и сильно. Пошевелиться удалось не сразу. Я лежу, пытаясь вспомнить советы тем, кто попал под лавину, но ничего не вспоминается, потому что голова ещё и соображает туго. Подо мной что-то зашевелилось, да так мощно, что меня куда-то дёрнуло, поволокло, и я снова куда-то навернулся, на этот раз, правда, невысоко, и сознания не потерял. Наоборот, обрёл возможность двигаться и протёр от налипшего снега стекло маски. Первое, что увидел — бензиновый факел и заиндевелое лицо охранника-самоубийцы. Не самое приятное зрелище, но второе не лучше — надо мной, нервно подёргивая острыми конечностями навис «Бэд Санта». с, хотя не знаю, как я это понял. Богатством мимики его лицо может поспорить с пассатижами. Кажется, это в него я врезался, подброшенный снежным шквалом, и он теперь считал, что я во всем виноват. Вон, ледяной тоннель верху проломлен — это, видимо, мы с ним пробили дыру, причём, судя по тому, что я жив, в основном это был он. Рассматривая тоннель, заметил странное — его верхняя часть сильно и ровно светится, перебивая даже игру бензинового пламени на ледяных стенах. Неужели там что-то горит? Или это снегоход развернуло фарами на купол и упёрло вплотную? Ох, как там мой снегоход? Пережил ли? На него моя последняя надежда…

«Бэд Санта» перестал махать на меня конечностями, и, неожиданно ловко сложившись в поясе, выскочил в низкий тоннель к заправке. Кряхтя и еле сгибая ноги, я пополз на четвереньках за ним. Страшно подумать, как бы я расшибся, если бы не куча слоёв надетой на мне одежды. А так — ничего особенного, только окоченел весь пока лежал, еле двигаюсь.

Выскребся к заправочному терминалу. Фонарь погас и обратно не включается, запасной не могу найти. Но, как ни странно, все видно. Кажется, слегка светится сам снег, его верхний слой, там, где кончается козырёк заправки. Что же там творится, снаружи? В самом здании, правда, темно, но я так изучил дорогу к люку, таская коробки с едой, что без проблем нашёл лестницу на ощупь. Кряхтя и охая, как старый дед, поднялся, упёрся в крышку… Она неожиданно легко распахнулась, и я так и застыл на верхней ступеньке.

Над снежным полем невообразимо ярко сияет настоящее солнце.

— Любимая, ответь, приём!

Тишина.

— Любимая, я на связи, я жив, приём!

Тишина. Тихий треск эфира.

Яркое, совершенно не зимнее солнце отражается от снежного покрова так, что глаза режет. Рыхлый верхний слой снега сдуло, теперь чеёная крыша заправочного терминала подставлена солнечным лучам и даже, кажется, нагрелась до плюсовой температуры, но сильный порывистый ветер вымораживает меня едва ли не сильнее, чем мороз раньше. От снегохода и волокуши с припасами не осталось и следа, понятия не имею, куда они делись. Идти пешком нет сил. Голова болит, глаза слезятся, я никак не могу понять, тепло вокруг или холодно, потому что ветер сходит с ума, кидаясь попеременно с разных сторон. То достает порывом стылого воздуха даже сквозь куртку, а то вдруг дует горячим, как из фена. В одну секунду вокруг конденсируется и осыпается инеем туман, в конструкции заправки периодически что-то громко щёлкает от теплового расширения — нагретая солнцем крыша не хочет больше дружить с промороженным до минус ста зданием. Я жду, пока организм как-то оклемается от пережитого и справится с происходящим, чтобы отправиться домой, и безуспешно вызываю по радио жену.

— Любимая, ответь, приём!

Тишина. Подозреваю, что ураган смел к чертовой матери антенну, хорошо, если не с крышей вместе…

— Любимая, ответь, как слышишь, приём?

— Кто там, блядь, в канале, развлекается? Что ещё, нахуй, за песни про любовь? А ну, съебал с частоты бегом! Тут люди работают, а он «любовь-морковь» разводит! На общественные работы захотел, любовничек? В политотделе давно не был? Могу, блядь, устроить!

Я вскочил с крыши, на которой сижу последние полчаса, потому что ноги уже не держат, и закрутил головой. Ничего не разобрал — снег слепит на солнце так, что боюсь ожога сетчатки.

— Кто на связи? — спросил я в гарнитуру.

— Дед Пихто, блядь! Вторая рабочая группа, кто же ещё? — недовольно крякнул наушник. — А ты что за хер?

— А я тут… — я растерялся, не зная как объяснить, что именно я за хер. — Я тут был, пока мир не сломался…

— Мир что? — удивляется голос в наушнике. — Нихрена не понял… Да приём же!

— Ну, когда стало темно, потом холодно… — неуверенно бормочу я в гарнитуру, обалдев от сюрреализма этого радиосеанса.

— Что? Ты эспээл8, что ли? Тьфу, блядь… Ну, с фрагментом переместился? — орёт мой невидимый собеседник так, что в канале пошли амплитудные искажения.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Наверное.

— Стоп, ты где? Скажи, где ты находишься, быстрее! Приём-приём-приём! — и, видимо, в сторону, забыв отпустить кнопки передачи, тише. — Нихуя себе, Степаныч, живой эспээл на таком мелком фрагменте! Ну, премия нашшш…

Отпустил, наконец, тангенту, дав мне ответить.

— Я на крыше заправочной станции, — сообщаю я. — Не знаю, как точнее сориентировать, приём!

— Это где ледяной хуй торчит? — спрашивает голос непонятное. — Стоп, вижу тебя, вижу, стой, где стоишь!

Оглядевшись, я понял юмор собеседника — горящий бензиновый факел долго подтапливал снег, образуя вертикальный ледяной тоннель, и, когда ураганом смело рыхлый слой, сверху осталась торчать ледяная колонна, с расширением-куполом наверху. В общем да, очень похоже.

Я снова огляделся и теперь увидел, что со стороны трассы ко мне что-то движется. Глаза невыносимо режет, я зажмурился и сел на крышу. Меня все ещё мутит и кружится голова. Скорее всего, реакция на перепады давления, которые должны были быть после появления солнца, откуда бы оно ни взялось. Открыл глаза только, когда игнорировать звук мотора стало уже невозможно — по снежной поверхности небыстро, но очень уверенно едет странная машина — старообразный капотный автобус, вроде «КАвЗ», только ещё более квадратный в очертаниях, оснащённый сзади широкими гусеницами, а спереди — лыжами, как-то смонтированными прямо на колеса.

— Ох, нихрена ты нарядился! — изумился бородатый мужик за рулём, открыв зелёную дверцу кабины. — Ты всегда в противогазе ходишь?

Я содрал с себя очки, откинул капюшон, снял маску. Как-то странно находиться на улице с открытым лицом, отвык. Но морозом не обожгло, воздух оказался теплее, чем я ожидал. Вполне можно дышать не через задницу.

— Холодно было? — участливо спрашивает меня человек. Я никак не могу разобрать его лица, в глаза как песка насыпали, и вокруг всех предметов возникли огненные ореолы.

— Примерно минус сто, — отвечаю я честно.

— Охуеть! — восхищается водитель. — А в любви кому признавался?

— У меня там жена…

— Ещё и жена? Степаныч, ты слышал, он даже не один!

— И дети…

— Не, ну ты вообще суперуникум, я хуею! Эх, научники нам так проставятся, Степаныч! Готовь карман под премиальные! — мечтательно говорит расплывающийся в моих глазах человек.

— Лезь в автобус, чего сидишь!

— Не могу, — признался я. — Я, кажется, снежную слепоту словил.

— Не боись, — под бодрый говорок водителя меня хватают и ведут под руки невидимые мне уже люди. — У нас это лечат. У нас вообще всё лечат, лишь бы живой был. Не повезло вам, конечно, не вовремя наши рекурсор-то проебали, завис ваш фрагмент, но ничего, всё уже поправили, уже всё в порядке! Ну, говори, где искать твою любимую! Не сцы, мужик, теперь все точно будет хорошо!

И мне становится хорошо.

Десантно-штурмовая бригада ВДВ

Индивидуальный рацион питания

БЧ-5 отвечает за корпус подлодки, живучесть, энергетику и ход. Их дразнят «маслы», «трюмные», «маслопупые» и так далее.

Карандаш против запотевания очков. Если его под рукой не случилось, может быть с успехом заменён хозяйственным мылом.

Самонесущий изолированный провод.

Стихи Леонида Филатова.

Bad Santa — комедия режиссёра Терри Цвигоффа.

СПЛ — случайно перемещённое лицо. Термин впервые упоминается в романе «Город без людей».