Уныние, царившее в кабинете посла, право же, достигло такого накала, что его, казалось, разделяли присутствовавшие в виде парадных портретов товарищи Ленин и Горбачев. Впрочем, если второй был просто меланхоличен, как приболевшая антилопа, первый остро щурился с таким видом, словно сожалел, что поблизости нет Железного Феликса…

Совещание было насквозь неофициальное. Прежде всего, оттого, что почти никто тут никому не подчинялся. Мазур с Лавриком, правда, в некотором роде подчинялись Панкратову, но уж никак не послу. Как и резидент КГБ с товарищем из АПН. Тем более что за те два дня из Москвы так и не последовало ни ценных указаний, ни приказов, ни директив, касавшихся кого бы то ни было из присутствующих. Там, надо полагать, все еще обсуждали неожиданную печальную новость, совещались и вырабатывали линию.

В отличие от уныния, не имевшего своего специфического запаха, алкоголь как раз отличался таковым. По долетавшим до него ароматам и некоторым наблюдениям, Мазур довольно быстро определил расклад. Больше всех — и явно последнюю дозу буквально перед тем, как все собрались, употребил товарищ посол. Ничего удивительного, если вспомнить, какой ворох победных реляций он за последнее время отправил в МИД и как старательно подчеркивал свою роль в событиях. Адмирал Панкратов, волк битый, в отличие от посла, откровенно благоухавшего лучшими французскими коньяками, зажевал добрую пригоршню мускатного ореха, но кое-какие наблюдения позволяли убедиться, что он и малость переведался с зеленым змием. Несомненно, по тем же причинам, что и посол: он тоже отстучал в Главный штаб не одну шифровку, выпячивая свои личные заслуги. Оба бойца невидимого фронта, похоже, похмелились чуток и на том остановились. Одни только Мазур с Лавриком на всякий случай топить горюшко в вине поостереглись, обладая немалым и специфическим жизненным опытом.

Как показывает этот опыт, в подобных случаях, и к бабке не ходи, очень быстро начинается Вселенский Втык — что бы там ни решили в Москве. Пусть даже никто ни в чем и не виноват, кое-какие неписаные законы прямо-таки требуют устроить нешуточный разнос немалому числу людей в погонах и без. Прямо-таки правило хорошего тона, неписаное добавление к писаным уставам. Начинается это вверху и понемногу спускается вниз. Порой заканчиваясь на тех, кто не имел вообще никакого отношения к событиям — чтобы никому не обидно было, надо полагать, в рамках социальной справедливости. В ход, как правило, идет одна из любимых формулировок всего и всяческого начальства: «Проглядели! Прошляпили». Серьезных последствий это, как правило, не носит, хотя бывают и исключения. Судя по тоскливому лицу посла, он как раз вспоминал, что на земном шаре имеются дыры и похуже этой. О том же, есть такое подозрение, уныло думали про себя и рыцари невидимого фронта (по совести, менее всего тут виноватые, поскольку прямого отношения к событиям не имели — но кто будет в этом разбираться, если у начальства душа потребует символических кровопролитиев?).

Как вещует тот же опыт, оказавшиеся в таком положении люди частенько начинают писать. Многословно и эмоционально пытаясь переложить часть вины на других. Бывали прецеденты. Посол, как частенько случается, будет ныть, что от него ровным счетом ничего не зависело, потому что бойцам невидимого фронта и уж тем более военным морякам он ни с какой стороны не командир, и уж охрана Папы никак не входила в его обязанности. Бойцы невидимого фронта будут твердить то же самое, упирая на недостаточное финансирование, неразвитость агентурной сети и прочие уважительные причины.

А вот товарищи военные моряки… Означенные, судя по некоторым признакам, с самого начала четко разделились на две группы, хотя это не было обозначено ни словечком. Численное превосходство на стороне Мазура с Лавриком, но оно тут не играет никакой роли, ежели Панкратов вздумает сплясать на наших косточках. Судя по бросаемым на обоих украдкой колючим взглядам, товарищ Панкратов всерьез нацелился это сделать, не просто оперу написать, симфонию в трех частях с прологом и эпилогом. Мазур уже достаточно хорошо изучил эту человеческую природу и ее виртуозность в сотворении бумаг.

Кто у нас находился буквально в двух шагах от места убийства, в чью задачу входило неусыпно охранять Отца Нации? Кы Сы Мазур, кто же еще? То, что он при всем желании не мог бы держать свечку над Папой и его очередной блондинкой, никакой роли не играло и смягчающим обстоятельством не являлось: тут главное, как написать и куда… А писать Панкратов, судя по хитрой роже, намеревался…

Никак нельзя сказать, что Мазур впал в вовсе уж черную меланхолию. Не те времена. Заведовать баталеркой на Баренцево море не загонят и даже в звании не понизят. Однако неприятные минуты пережить придется, и пара бумажек в его личном деле пропишется прочно…

Тягостное молчание нарушил посол, молвивший с тяжким вздохом:

— Надо ж было так опростоволоситься… А Москва молчит. Молчит Москва… И непонятно даже, какую инициативу тут проявить, и стоит ли ее вообще проявлять…

— Я бы проявил, — отчеканил Панкратов тоном человека, принявшего наконец решение. — По крайней мере, в одной-единственной области…

— Это в которой? — уныло поинтересовался посол.

— Немедленно созвал бы профсоюзное собрание, — отчеканил Панкратов. Даже среди своих он свято блюл установку: профсоюзными собраниями в посольствах и прочих советских учреждениях за рубежом именовались партийные (комсомольские, соответственно, спортивными).

Решился, сволочь, подумал Мазур. Пойдет писать губерния…

— А повестка? — столь же уныло спросил посол, печально глядя на правый ящик стола, где, без сомнения, скрывалась живая вода в красивой бутылке.

— О странном поведении капитана второго ранга Кирилла Степановича Мазура, — отрезал Панкратов. — Очень много, знаете ли, вопросов накопилось к товарищу Мазуру. — Ну, о том, что он находился практически в двух шагах от места убийства Президента, но не предпринял ничего, входившего в круг его прямых обязанностей, и так всем уже известно…

Мазур не выдержал. Он давно уже не был юным лейтенантом, жизнь обтесала. Поэтому он не вскочил с места, вообще не пошевелился и даже голоса не повысил. Он просто спросил негромко:

— Товарищ вице-адмирал, вы считаете, президент бы мне позволил стоять в углу с автоматом на изготовку, пока он раскладывает на кровати очередную симпатию?

Панкратов нисколечко не смешался. Он продолжал тем же тоном, как ни в чем не бывало:

— Вот именно, речь пойдет об очередной, последней в его жизни симпатии… У которой вы, насколько мне известно, не просто бывали в гостях, но и коньячок распивали с ее папашей, сыном махрового белоэмигранта и, несомненно, чьим-то агентом… Как и сама эта особа, впрочем.

— Все вышло случайно, — сказал Мазур, изо всех сил стараясь, чтобы в его голове не звучало и нотки оправданий — одно равнодушие.

— Они нас обыграли, — сказал Лаврик столь же бесстрастно.

— Обыграли? — взвился Панкратов. — И вы об этом так спокойно говорите? Вы, советский офицер, по роду службы как раз и обязанный давать достойный отпор проискам? К вам, я полагаю, тоже найдется немало вопросов… Так что вы уж помолчите пока. С вами, я думаю, поговорят в другом месте, ваше непосредственное начальство. Ясно вам?

— Так точно, — сказал Лаврик.

— А вот вы-то, Кирилл Степанович… — продолжал Панкратов, соболезнующе качая головой. — Вот уж от кого не ожидал… Не первый год на секретной работе, облечены, так сказать, доверием — и ухитриться просмотреть двух матерых врагов… И если бы только это… За каким чертом вы притащили в посольство эту банду? Которую цинично отрекомендовали как политических беженцев и коммунистов? — Он повернулся к послу. — Сережа, ты хоть знаешь, кого пригрел? Это наемники, чтоб ты знал. Те самые белые наемники, что служат реакции против здешних прогрессивных сил. Псы мирового империализма. А вот товарищ Мазур отчего-то посчитал нужным назвать их местными коммунистами и укрыть в советском посольстве… Что, если Москва уже знает?

На лице посла изобразился несомненный ужас, отягощенный нешуточным похмельным синдромом.

— Разрешите, товарищ вице-адмирал? — все так же бесстрастно вклинился Лаврик. — В данном случае речь идет об оперативной комбинации, суть которой я не имею права открывать кому бы то ни было.

— Шутки шутите? — рявкнул Панкратов.

— Не имею такой привычки при исполнении служебных обязанностей, — ответил Лаврик невыносимо казенным тоном. — Вы, как партийный работник, к тому же военный, должны понимать некоторые тонкости…

И апломб с Панкратова он чуточку сбил. Тот растерянно помолчал, пожевал губами:

— Ну коли так… Этот вопрос, в таком случае, пока отставим. Однако найдется немало других, на которые товарищу Мазуру придется подробно ответить… Очень, я бы сказал, подробно, и вопросы будут нелицеприятные…

Судя по его тону и решительному лицу, все это была не импровизация, а хорошо продуманная атака. Бывший «боевой друг Кирюша» на глазах превращался в козла отпущения — еще и для того, чтобы самому остаться чистеньким. Разумеется, измену Родине, то бишь вербовку Мазура какой-нибудь империалистической разведкой, он шить не станет — это было бы уже чересчур, да и в Главном штабе отнеслись бы неодобрительно к таким покушениям на честь мундира. Но, увы, имелось несколько второстепенных эпизодиков, которые при циничной изворотливости легко превратить в потерю бдительности, несанкционированные контакты и ненадлежащее исполнение служебных обязанностей. Грешки мелкие, но, собранные вместе в поганый букет и поданные должным образом, нервы помотают изрядно…

— Вы, товарищ Самарин, особенно в роли защитника не усердствуйте, — продолжал адмирал. — Я прекрасно понимаю специфику вашей работы, но я, знаете ли, эту специфику постигал еще в Отечественную, когда вас и на свете не было. К вам тоже могут возникнуть разнообразные вопросы — и моральный облик у вас в этой истории далеко не безупречен, как мне сигнализировали, и должной бдительности не проявили. Рекомендую не забывать, что давным-давно покончено с порочной практикой, когда органы пытались поставить себя над партией. Так что вам бы не адвокатом выступать, а подумать, как объяснить собственные промахи. — Он повернулся к Мазуру. — Товарищ капитан второго ранга, вы вступали в интимные отношения с Татьяной Акинфиевой?

— Нет, — сказал Мазур кратко.

— Ну, постараемся поверить, что вы все же не увязли по самую маковку… — Он нехорошо прищурился. — А как насчет мадемуазель Натали Олонго? Тут уж информация настолько полная и подробная, что отрицать даже и смешно…

— Было дело, — кратко ответил Мазур.

Вот ведь сволочь, подумал он даже не без некоторого восхищения. Как будто не он сам, ухарски подмигивая, советовал Мазуру в рамках глобальной стратегии завязать тесную дружбу с Натали. Одна беда: от этого разговора не осталось ни письменных, ни иных материальных свидетельств, так что еще и моральное разложение пришить легче легкого: мол, вместо того, чтобы со всем прилежанием охранять папу, как было приказано, волочился за дочкой, будучи при исполнении…

— Товарищ вице-адмирал, — нейтральным тоном произнес резидент КГБ. — А стоит ли сейчас во все это углубляться? Никакая комиссия пока что не работает, ни у кого нет должных полномочий вести расследование…

Умница мужик, подумал Мазур без особой благодарности, но с пониманием. Прекрасно понимает, что на него тоже будут писать, тот же Панкратов, которому жизненно необходимо вымазать в дерьме всех, до кого можно дотянуться, чтобы самому остаться в белом, насколько возможно. Чекисту, правда, полегче, он из другой системы, и в таких случаях дело обычно гасится межведомственной грызней — но все равно, когда на тебя пишут, приятного мало. Особенно если пребываешь на положении ссыльного, да и особых успехов не достиг, и недоброжелатели наверняка есть…

— Я так полагаю, в самом скором времени будут и комиссия, и расследование, — веско заверил Панкратов. — Столь вопиющий промах…

— Простите, а вы уверены, что промах столь уж вопиющий? — спросил международник (надо полагать, Панкратов и его достал, самозвано назначив себя судьей). — В конце концов, никаких потрясений пока что не произошло, и резких изменений курса тоже.

Мазур досадливо поджал губы, мыслями на сей счет он ни с кем пока не обменивался, но был уверен, что остальных, как и его самого, прямо-таки бесит неправильность происшедшего.

Точнее, последующего. Самое странное в событиях этих трех дней, прошедших после смерти Папы — как раз то, что ничего, собственно, и не происходило. По всем канонам (и не только в Африке) после налета на загородное поместье и убийства Папы, просто обязан был вынырнуть, как чертик из коробочки, какой-нибудь новоявленный Спаситель Отечества (от кого или чего — не так уж и важно), вскарабкаться на опустевший трон и заявить, что отныне он — Отец Нации, Великий Вождь и Большой Лунный Бегемот. За редчайшими исключениями так обстояло всегда, на всех континентах.

Сейчас подобной персоны не объявилось. Никаких уличных боев, разгонов парламента, смещений генералов и министров и прочей рутинной африканской политической жизни. Как очень быстро выяснилось, на резиденцию напала рота неполного состава, не самого престижного полка, с парочкой броневиков, под командой задрипанного капитана, о котором прежде мало кто и слышал, ввиду его полной незначительности. Им удалось прорваться в резиденцию и укокошить некоторое количество народа — но очень быстро примчался тот самый элитный парашютный батальон и сгоряча положил на месте едва ли не всех нападавших, в том числе и капитана. Так что в руки жандармерии (полковник Мтанга куда-то испарился, не объявившись ни среди живых, ни среди мертвых) попала немногочисленная мелкая рыбешка в виде кучки рядовых, большей частью неграмотных, родом из здешнего захолустья. Все они (хотя явно не имели ни времени, ни возможности сговориться), твердили одно и то же: господин капитан поднял ночью по тревоге роту и объявил, что только что некие злоумышленники злодейски убили Отца Нации, а потому следует незамедлительно их покарать. Ну, солдатики и отправились карать…

Этим, собственно, заварушка и ограничилась. Никто из персон, расшитых золотом генералов, не предпринял никаких резких телодвижений, не поднимал войска, ничего не захватывал, никого не разгонял и, как уже говорилось, на опустевший трон вскарабкаться не пытался. Редкостное единодушие проявили господа генералы. В столице, правда, случилась перестрелка меж пехотинцами и дивизионом броневиков (под нее-то и угодил Мазур с компанией), но дело там было не в мятеже, а в старой неприязни меж пехтурой-коси и бронеходчиками-фулу, решившими под шумок свести счеты. Безобразие это быстренько прекратили французские «белые кепарики» и местные гвардейцы. Заварушки с грабежами магазинов (вроде той, свидетелем которой опять-таки оказался Мазур) жандармы быстренько подавили, не стесняясь в средствах и не позволив беспорядкам распространиться с окраин.

И настала тишина, какое-то дурацкое безвременье. Оцепление от иностранных посольств убрали, парламент устроил многочасовое траурное заседание, посвященное памяти Папы, так же поступила и Торгово-Промышленная Ассамблея (совет здешних денежных мешков). О преемнике Папы никто не дискутировал, вообще не заикался. Разве что на улицах появилось несметное количество военных и жандармских патрулей, а военный комендант столицы ввел чрезвычайное положение с запретом появляться на улицах с одиннадцати вечера и до шести утра (что и раньше входило в круг его полномочий). По радио главным образом передавали траурную музыку вперемежку с настойчивыми призывами к спокойствию и сплочению нации в этот трудный час, два телеканала временно прикрыли, а оставшийся третий крутил исключительно документальные фильмы из жизни Папы — опять-таки вперемежку с призывами к спокойствию и сплочению. Что характерно, эти призывы поголовно озвучивали армейские и жандармские генералы и полковники, без особой дипломатии дававшие понять: кто вздумает безобразия хулиганить, света белого не взвидит. Никаких интервью никто не давал, ни местным, ни иностранным корреспондентам. Французский посол с глубокомысленным видом заявил по телевидению, что он «самым внимательным образом изучает сложившуюся ситуацию и считает преждевременным делать какие-либо выводы». От остальных послов и этого не дождались.

А главное, за эти три дня никто из власть имущих, тайных и явных, так ни разу и не потребовал от советского посла вернуть Натали. Мелькнуло лишь краткое сообщение, что дочь Отца Нации спасена благодаря профессионализму охраны и в настоящее время согласно собственному желанию «пребывает» в советском посольстве. Никаких разъяснений, что скрывается за этим уклончивым термином, так и не последовало.

Одним словом, практически благолепие. Конечно, что-то происходило за кулисами, не могло не происходить — но никто в посольстве представления не имел, что именно. Едва чуточку устаканилось, вся несвятая троица — Лаврик, чекист и представитель АПН — ринулись в город потрясти немногочисленную агентуру, но вернулись лишь с охапкой противоречивших друг другу слухов, ни на что не годных. Разве что привезли кипу газет — местные пока что не выходили, а иностранные, полное впечатление, сами были в полном затруднении…

— Ну, хорошо, — сварливо сказал Панкратов. — Резких изменений курса не произошло. Но скажет мне кто-нибудь, какой вообще курс? И кто, собственно говоря, у власти? С кем нам вообще договариваться?

— Вообще-то в посольстве гостит Натали Олонго… — сказал Лаврик нейтральным тоном.

— И какой толк от этой соплюшки? — поморщился Панкратов. — Она сейчас никто и звать ее никак. Мне тут сообщили, три дня не просыхает…

Лаврик не без вкрадчивости сказал:

— Вот здесь нам как раз крайне полезен товарищ Мазур, у которого с ней довольно дружеские отношения. Я думаю, ему гораздо проще будет сориентироваться в событиях, чем кому-либо другому.

— Ну да… — проворчал Панкратов. — Вместе виски трескать…

При слове «виски» посол вовсе уж страдальчески покосился на заветный ящик стола и, придав себе осанистый вид, насколько удалось, сказал:

— В самом деле, товарищи, сколько можно переливать из пустого в порожнее? Сами мы все равно ничего решить не можем, и предпринять ничего не можем, не имея полномочий. Остается ждать указаний из Москвы, и это всех касается, — он демонстративно отодвинул кресло и чуть привстал. — У меня еще отчет не дописан, у многих, думаю, тоже… Давайте уж закругляться…

Вид у него был настолько непреклонный, что даже Панкратов (по лицу видно, жаждавший бичевать и разоблачать и далее), с недовольным видом полез из-за стола, не говоря уж об остальных, вскочивших гораздо более охотно.

— Кирилл Степанович, вы не задержитесь на минутку? — вопросил посол ничуть не требовательно, скорее просительно.

Мазур остался, пожав про себя плечами. Косясь на дверь опустевшего кабинета, посол достал бутылку «Курвуазье», две рюмки, тарелочку с неизменными вялеными фруктами и проворно расплескал из полного в порожнее. Жестом пригласил Мазура сесть, первым схватил свою рюмку и браво осушил до дна, после чего тут же наполнил снова. Мазур пригубил свою, не особенно и увлекаясь, в хорошем стиле великосветских приемов…

— Кирилл Степанович, — задушевно сказал посол. — Тут Сема сгоряча наговорил всякого… Ну, что поделать, должность у человека такая, да и нервы у всех на пределе. Я его сто лет знаю, вечно он так… Ну, мало ли как в жизни оборачивается, кто ж знал, что этот папаша с дочкой такие сволочи… Я сам с ним однажды на приеме в Министерстве недр пару бокалов употребил, кто ж знал, что это вражина матерая… К чему это я… Будьте уверены: если что, я со своей стороны дам вам наилучшую характеристику. Непременно упомяну, как вы тогда спасли советских геологов в трудной ситуации… И за Ирину спасибо… Папа ее, кстати, вам шлет привет и благодарность… Что ж не пьете-то?

Мазур прикончил рюмку, и посол тут же набуровил ему новую, а заодно и себе, третью по счету за неполных пару минут.

— Дипломатия, Кирилл Степанович, дело тонкое, — продолжал чуточку рассолодевший посол. — Всегда нужно, как говорится, держать руку на пульсе… Вы ведь и в самом деле, наслышан, в… отличных отношениях с мадемуазель Олонго?

Мазур неопределенно пожал плечами.

— Она тут, кстати, совсем недавно звонила, вас искала, — сказал посол. — Скучно девушке, да и ситуация в стране такая, что черт ногу сломит… Вы ведь сейчас к ней пойдете?

— Пожалуй, — осторожно сказал Мазур.

Наклонившись к нему, посол понизил голос:

— Вот и будет к вам маленькая просьба… Я понимаю, у вас свое начальство, ему и следует в первую очередь докладывать… но, если узнаете что-нибудь такое… не особо секретное, поделитесь потом, а? Не откладывая в долгий ящик. Девушка энергичная, что-то да должна знать, — он понизил голос до шепота. — Сема зря говорит, что она только виски глушит… Не совсем. Мне доложили с коммутатора: она за последние два дня раз двадцать звонила в город, иные разговоры надолго затягивались. Наговорила на приличные деньги, да ладно уж, спишется по соответствующей статье… Ох, не сидит она сложа руки…

— А с кем и о чем? — спросил Мазур.

Посол развел руками:

— Представления не имею, она же на местном болтала, а кто его у нас знает? Но что-то она крутит, факт, уж поверьте. Никто ни словечка не понимает, но все говорят, что никак это не похоже на пьяную болтовню, которая на всех языках одинакова… Вы уж, если узнаете что-то… А? Я на секреты не покушаюсь, но иметь бы хоть какую-то ясность… Ну, а я уж со своей стороны всегда помогу, чем могу. Договорились?

— Договорились, — сказал Мазур, вставая.

Дело было ясное: посол, пытаясь реабилитироваться, пытался выведать хоть что-то интересное, о чем можно сообщить в Москву первым. В чем ему, пожалуй, следовало поспособствовать: чем черт не шутит, вдруг и в самом деле добро помнит и сможет написать бумагу, которая окажется небесполезной, когда за борзое перо возьмется Панкратов…

В коридоре его терпеливо дожидался Лаврик, и они стали подниматься на третий этаж, зашли в комнату Лаврика, и тот незамедлительно извлек бутылку джина. Скручивая пробку, поинтересовался:

— Чего этот старый барсук от тебя хотел?

— Информации, — кратко ответил Мазур, усаживаясь и принимая стакан, — Наташка-то, оказывается, не просто виски сосет, а два дня названивает в город, и не похоже, чтобы по пьяной лавочке…

— А чего ты хотел? — фыркнул Лаврик. — Боевая девочка. Плюху держать умеет… Да, можешь меня поздравить: Джулька обнаружилась живая и здоровая, разве что чуток плечо царапнуло, ну, сущий пустяк.

— Поздравляю, — угрюмо сказал Мазур. — А Мтанга так и не объявился?

— Ни слуху, ни духу. Там, сам знаешь, был второй потайной ход… Отсиживается где-нибудь, зуб даю.

— Зачем? Вроде все спокойно и вошло в норму… — Лаврик прищурился:

— Для кого как… Уж врагов-то у него… А Папа мертвехонек.

Мало ли кому взбредет в голову под шумок свести счеты. Пальнут в спину, спишут на сложную обстановку… Я бы на его месте именно так и рассуждал — и засел на пару деньков в укромном уголке. Верно тебе говорю: Мтанга вынырнет, когда все окончательно устаканится и можно будет не бояться за свою драгоценную башку.

— Что устаканится?

— Есть версии… — небрежно сказал Лаврик. — Погоди, ты что такой хмурый? И пьешь без энтузиазма? — он присмотрелся, хохотнул: — Ах, во-от оно что… Панкратов тебя расстроил?

— А что тут смешного? — мрачно сказал Мазур. — Он ведь не остановится, сука гладкая. И писать обязательно будет. Чтобы остаться в белом. А как можно извернуть кое-какие фактики, ты лучше меня знаешь. В Кушку не сошлют взводом командовать, но кровушки попьют…

— Да не бери ты в голову, — сказал Лаврик совершенно беззаботно. — Нашел проблему. Никому и никуда он писать не будет. Нет, он с превеликим удовольствием накатал бы телегу толщиной с кирпич, но не будет у него такой возможности…

— Это почему?

— Потому что на свете живет дядя Лаврик, — серьезно сказал Лаврик. — Который при всех своих недостатках имеет одно несомненное достоинство: терпеть не может таких вот писарчуков, и по возможности принимает меры, чтобы их обезопасить…

Он открыл ящик стола — единственный, запиравшийся на хитрый ключ, достал из него толстый конверт, а из конверта — солидную пачку цветных фотографий. Ловко перетасовав их, как карточную колоду, отобрал три и веером положил перед Мазуром:

— Если это не моральное разложение, я свою фуражку съем… Что скажешь? По-моему, самое неподобающее поведение для советского адмирала, да еще служащего по политической части, да еще прибывшего курировать важную миссию…

— Н-да… — сказал Мазур, присмотревшись.

На великолепного качества снимке — пленка наверняка импортная — не обремененный хотя бы минимумом одежды товарищ Панкратов и столь же нагая темнокожая красотка пребывали в позиции, ничего общего не имеющей с изучением марксизма-ленинизма и вообще политикой. На второй позиция была еще замысловатее — и, нет сомнений, была бы моментально осуждена как советской общественностью, так и поседевшими в идеологических битвах коллегами адмирала из Главпура.

— А это, по-моему, вообще шедевр, — ухмыляясь, сказал Лаврик.

— Пожалуй, — со злорадной улыбочкой согласился Мазур.

Действительно, шедевр. Товарищ Панкратов расположился в мягком кресле, блаженно закатив глаза, а стоявшая перед ним на коленях красотка старательно исполняла нечто вовсе уж порнографическое — при этом на голове у нее красовалась панкратовская адмиральская фуражка.

— У меня еще и видеокассета есть, — похвастался Лаврик. — Полный джентльменский набор. А теперь попробуй представить, что будет с товарищем Панкратовым, если вся это благодать вместе с соответствующими письменными комментариями попадет в Главпур — да не на деревню дедушке, а именно в те кабинеты, где сидят недоброжелатели нашего адмирала, давно мечтающие его свалить?

— Сожрут и тапочек не выплюнут, — сказал Мазур.

— Вот то-то.

— Тьфу ты, ты же что-то такое говорил, но я тогда серьезно не отнесся…

— И зря, — сказал Лаврик, щурясь. — Ко мне следует относиться как угодно, но непременно серьезно. Ничего сложного. Поставил Жульке задачу, она в два счета подыскала разбитную деваху, а уж та, сам видишь, за капральские нашивки постаралась на совесть. Я, конечно, не садист, я дипломат. Найду способ мягко и тактично объяснить товарищу Панкратову, куда и к кому эта порнография попадет, если он, вернувшись в Союз, вздумает катать на нас телеги… А уж последствия ему растолковывать не надо, сам поймет, зная нравы родимой конторы… С тебя бутылка, а?

— Да за такое и две не жалко, — с чувством сказал Мазур, наполняя свой стакан.

Лаврик собрал фотографии в конверт, убрал его в стол, запер ящик на хитрый ключ, приподнял свой стакан, не чокаясь:

— Ну, за будущую работу?

Мазур естественно выпил, но проворчал:

— Ты уверен, что нам еще придется здесь работать?

— Я уверен, что работы у нас будет еще выше крыши, — лучезарно улыбаясь, сообщил Лаврик. — Жизнь продолжается…

— Ах, вот оно что… — сказал Мазур. — Мне бы следовало всплеснуть руками и удивленно заорать: «Ты что-то знаешь?» Но очень уж давно мы с тобой знакомы… Значит, ты что-то знаешь. Знаешь, отчего вместо всеобщей резни царит тишь и благодать…

— Ну да, — сказал Лаврик. — Просто-напросто Папа всех переиграл даже из могилы. Я имею в виду операцию «Коронация». Которую никто не собирается сворачивать, потому что это устраивает всех. Будь Папа обычным диктатором, здесь давно начался бы уже, сам понимаешь, ад кромешный. Но вот королевский трон… Французы слишком многое вложили в это предприятие, чтобы останавливаться на полпути. Тронный зал сверкает позолотой, трон стоит на законном месте, корона лежит под семью замками в местном филиале «Креди Лионэ». И высокие зарубежные гости начнут съезжаться уже через недельку. А далее — стабильность — и новые алмазные рудники вкупе со всем остальным богатством земли и недр…

— Ах, вот оно что… — сказал Мазур. — То-то они и не сцепились, господа генералы…

— Они умные, — сказал Лаврик. — Практически вся элита уже давно пошила себе парадные мундиры, то бишь придворные, все были готовы блистать на коронации, все давным-давно сочинили себе гербы с помощью лучших европейских специалистов и гадали лишь об одном: кому какой титул достанется, кто станет герцогом, а кто — задрипанным бароном. Это завораживает, знаешь ли: тронный зал, придворные церемонии, титулы, большие приемы… И что же, вместо всего этого залезть в камуфляж и хлестаться друг с другом? Причем не за трон, учти. Если кому-то из них и удастся влезть на трон, долго он там не засидится, потому что вылез из той же канавы, что и остальные. Или, в лучшем случае, из папашиной бакалейной лавки. Папа как-никак был старого королевского рода, да еще по женской линии… А становиться просто президентом… Сам знаешь, как с этим обстоит в Африке. Сегодня ты — президент, а завтра — на фонаре… А потому после первого замешательства умные люди — и в форме, и в штатском — собрались, посовещались и решили ничего не менять. Коронация будет. Разве что на троне окажется не король, а королева.

— Наташка?!

— Ну, а кому же еще? — усмехнулся Лаврик. — Племянница Отца Нации, из того же королевского рода, причем, повторяю, по женской линии, что здесь лишь преимущество. Неглупа, Сорбонну закончила, в армии популярна, — он усмехнулся не без цинизма. — И, наконец, молодой девушкой на таком послу гораздо легче и проще крутить и вертеть. Она конечно, умная, хитрая и чертовски энергичная, но до Папы ей — как до Луны пешком… Что еще нужно генералам и хозяевам экономики? Очередной непредсказуемый генерал? Нет уж, чревато… Так что всех это устраивает… нет, конечно, нашлись там и сям недовольные, попробовали рыпнуться, но им быстро и доходчиво объяснили, что они в меньшинстве, так что уж лучше им не выпендриваться, а шагать в ногу. Собственно, потому-то нам и не обивают порог здешние шишки с требованием вернуть Наташку. Здесь она в безопасности, это устраивает и местных, и французов. Единственное неудобство: пришлось срочно переделывать корону на другой размер, она ж на Папину башку была рассчитана…

— Так, — сказал Мазур. — То-то она и названивает два дня подряд…

— Ну да, координирует, совещается, уточняет детали. Пьет при этом, конечно, но девка на выпивку крепкая… Женский гвардейский батальон, кстати, доукомплектован до полного состава. Девки самые простые, пролетарочки от сохи, они за нее пасть порвут кому угодно… Жулька, кстати, уже в лейтенантах, вчера хвасталась… Толунго, «верховный женсовет», работает на всю катушку, по всей стране активистки надрывают глотки, и ведьм подключили…

— А мы…

— Вот насчет нас ничего еще толком неизвестно, — сказал Лаврик. — Молчит пока Москва. Но чует мое сердце, что придется нам выполнять те же функции, но уже при Наташке… — он фыркнул. — Знаешь, что самое забавное? Что мы с тобой с военно-юридической точки зрения так и остаемся на здешней службе в тех же чинах. Поскольку отправить офицера в отставку может только Главнокомандующий, а со смертью Папы этот пост пока что вакантен. Я, кстати, на сто процентов уверен, что Наташка потребует его себе, что в ее положении будет очень разумным ходом. А еще я уверен: пройдет пара-тройка лет, она освоится и помаленечку начнет всех строить не хуже Папы. Что ты нахмурился?

— Но ведь Папу кто-то убил… — сказал Мазур. — Я не о конкретной исполнительнице… Хочешь дурацкую версию? А что, если его хлопнула та самая элита, что жаждет блистать при дворе и получать титулы? Ты же сам сказал, что крутить и вертеть Наташкой гораздо легче. Вот его в последний момент, когда все практически готово — и того…

— Не такая уж и дурацкая версия, — медленно сказал Лаврик. — Вполне могло обернуться и так. Во все времена и во всех странах молодая девушка на троне, хозяев жизни устраивала гораздо больше, чем сатрап вроде Папы. Но, видишь ли… В событиях давно уже прослеживается третья сила. Внешнее влияние. И у меня есть сильные подозрения, что эта сила именуется «Гэмблер даймонд». Тот самый концерн, что раскатал губу на здешние алмазные прииски. Восемьдесят процентов акций там держат америкосы. И если местной элите, да и французам тоже, нужна единая, спокойная страна, то «Гэмблер» предпочел бы нечто совершенно противоположное: гражданскую войну, распад, хаос, частные армии самозваных генералов, с которыми договориться проще и дешевле, чем с правительством крепкой страны. И они, похоже, все-таки купили Мукузели, перевоспитался наш бессребреник… Ты его давно не слушал?

— Давненько.

— А зря, — серьезно сказал Лаврик. — Полностью поменял направленность передач, сволочь. Он еще до смерти Папы перестал орать о его казнокрадстве, полностью переключился на разжигание вражды меж фулу и коси. Убийство Папы он как раз объясняет происками коси — и даже скорбит, стервец этакий. Папа у него теперь — стойкий и несгибаемый борец за интересы фулу. Потому зловредные коси его и убили. А вот это уже гораздо опаснее. Эта его пропаганда будет иметь не в пример больше успеха, чем прежние унылые завывания о Папином казнокрадстве. Угольки-то давно тлеют, и если на них периодически плескать бензинчиком… И очень уж совпадают его проповеди с потаенными намерениями «Гэмблер даймонд» — а в таких случаях в совпадения я совершенно не верю. И в столицу он перебрался подальше от границы, где его было очень легко прищучить, и радиостанция у него новая, от прежней отличается, как «Роллс-Ройс» от «Запорожца», и охраной, по некоторым данным, обзавелся нехилой… Нет, точно, купили голубчика. А когда интеллигент-бессребреник все же продается, может наворотить такого, что долго потом придется головешки разбирать и жмуриков закапывать. Кстати, очень подходящий кандидат в президенты какой-нибудь Свободной Республики Фулу. Бедной городами и промышленностью, но крайне богатой полезными ископаемыми, особенно прозрачными камешками…

— Сразу надо было грохнуть, — сказал Мазур жестко. — Пока он обитал в пограничной глухомани, куда «Атандару» лёту — всего ничего. А теперь… Столицу соседнего государства бомбить не будешь, на это и Папа бы не решился…

— Вообще-то есть и другие методы… — задумчиво сказал Лаврик.

— Об Акинфиевых по-прежнему ни слуху ни духу?

— Как в воздухе растворились, — сказал Лаврик. — Может быть, вообще уже дернули из страны. При полной прозрачности здешних границ… Еще налить?

— Нет, спасибо, — сказал Мазур и поднялся. — Пойду-ка я к Наташке, она меня с утра искала…

— Валяй, — сказал Лаврик, ухмыляясь. — Будешь продолжать в том же духе — герцогом станешь, а то и пэром, у них в планах вроде бы и Палата Пэров значится. Его сиятельство герцог Мазур, пэр королевства — это звучит.

— Поди ты, — сказал Мазур. — Будешь и дальше подкалывать, я персонально для тебя графский титул выхлопочу. Чтобы не надо мной одним у нас со смеху покатывались. Его светлость граф Самарин — тоже, знаешь ли, звучит… А в гербе — плащ и кинжал, геральдисты за хорошую денежку что угодно нарисуют…

— Не пугай ежика голым афедроном, — фыркнул Лаврик. — Кто такой Самарин? Кто тут знает Самарина? Капитан Петров — и точка. Под молотом докажи, что это именно я.

Мазур ухмыльнулся:

— Так со мной та же история. В случае чего, поди докажи, что герцог Иванов — это я.

— Э, нет, — серьезно сказал Лаврик. — Если начальство все же решит, что тебя тут следует оставить военным атташе, под настоящей фамилией выступать придется. Помнишь, был об этом разговор?

— Помню, — угрюмо сказал Мазур. — Лаврик, если ты тут причастен…

— То ты со мной раздружишься на всю оставшуюся жизнь, — кивнул Лаврик. — Говорю тебе, я тут ни при чем. Просто кружит идея… И, между прочим, она мне так же не по душе, как и тебе. Потому что я стопудово уверен: если тебя здесь оставят, меня к тебе точно присовокупят. Ну, как же: неплохо закрепился в стране пребывания, связями и агентурой обзавелся, да еще этот долбанный мешок с кассетами на свою голову припер. Готовый резидент. Так что меня такая перспектива не меньше, чем тебя, пугает, — он передернулся. — Торчать здесь неизвестно сколько…

Он мрачно разлил по стаканам джин. Разделавшись со своей порцией, сказал:

— Вообще-то все это ерунда. Болтовня. Есть вещи поинтереснее. Перед сборищем у посла я с полчаса говорил по телефону с Лавутой…

Мазур насторожился. Полковник Лавута из здешней военной разведки как раз и курировал разноплеменную спецгруппу Мазура, охранявшую Папу. И с точки зрения воинской субординации был непосредственным здешним начальником Мазура.

— И что? — спросил Мазур.

— Ну, ты же его знаешь, любителя крутить-вилять. Ну, а уж в здешней непростой ситуации он сам себя превзошел, добрую половину разговора заняли экивоки, дипломатические хитроплетения словес и эзопов язык. Хотя, вообще, может, он и прав — мало ли кто мог наш разговор слушать и писать… Но кое-какую конкретику он все же выложил. Так вот… Они не собираются распускать нашу группу. Даже намерений таких нет. Так что мы пребываем в прежнем статусе, на прежнем месте в системе. Более того, было намек насчет повышения жалованья и новых блямбочек на погоны. Тебе объяснять, что это значит или сам поймешь?

— Да что тут объяснять… — сказал Мазур. — Они хотят, чтобы мы теперь охраняли Наташку.

— Именно это было высказано, правда, далеко не открытым текстом. Знаешь, что самое смешное? Он ничего не имеет против, что Наташка у нас гостит, более того, просит и дальше ее у нас привечать — мол, у нас она в полной безопасности. Оно, конечно, так, но крепко я подозреваю, что тут есть и подтекст, прекрасно зная Лавуту. Пока она у нас — на нем лично ни капли ответственности, вся ответственность на нас. А как только она переберется в какую-нибудь из городских резиденций, изрядный шмат ответственности ляжет и на Лавуту. Интриган хренов, сукин кот… Хотя так-то мужик нормальный, работается с ним легко, сам знаешь… Да, что еще? Он намекнул, что в скором времени «возможны перемены». Значит, до коронации осталось не так уж много времени…

— И что — мы?

— А что — мы? — пожал плечами Лаврик. — Москва, и к бабке не ходи, будет гнуть прежнюю линию, только теперь вместо Папы ставить будут на Наташку. Тем более что она с нами дружит… — он ухмыльнулся, — причем, с некоторыми — особенно пылко. Так что, чует мое сердце, в самом скором времени сомкнемся мы вокруг молодой королевы, как пули в обойме, как карты в колоде…

— Слушай, Лаврик… — нерешительно начал Мазур. — Ты, конечно, в таких вещах лучше меня разбираешься по должности, но мелькнула у меня тут дурацкая мысль… А что, если мы зря ищем во всей этой истории происки внешнего супостата?

— Ты что имеешь в виду? — став очень серьезным, спросил Лаврик.

— Да сидел я тут и думал… — сказал Мазур. — Со мной иногда такое случается. И вот какая дурь полезла в голову: а что, если Папу шлепнули свои? Те, кто сейчас заранее примеряет перед зеркалом придворные мундиры? Мотив на поверхности: никто не намерен ничего менять, майна запущена, коронация будет… вот только кто для них предпочтительнее на троне — Папа, у которого не забалуешь, или молодая девушка, которой в сто раз легче вертеть? Наташка, конечно, девка амбициозная, умная и напористая, ни за что не захочет быть марионеткой… но много времени пройдет, прежде чем она их построит… если вообще построит. Кто-то вдруг сообразил, что Папа, собственно, теперь уже и не нужен, что заменить его — как два пальца… Может, поэтому о… Татьяне — гробовое молчание. Ее словно бы и не было. Официальная версия гласит, что Папу застрелили эти отморозки, ворвавшиеся в резиденцию — благо большинство из них на том свете и протестовать не могут. И версию эту всем вбивают в мозги едва ли не с первого часа… Может, конечно, это идиотство сплошное…

Лаврик долго молчал, глядя куда-то сквозь Мазура. Потом сказал все так же тихо и серьезно:

— Да нет, никакое это не идиотство. Вполне толковая версия, прецеденты случались… Вот только, ты уж меня извини, эту версию под корень рубит одна-единственная деталь: то, что Наташка в момент нападения была в резиденции, что нападение вообще было. Вот если бы его не было, или она в момент убийства Папы была бы где-то в другом месте, далеко отсюда, я бы моментально стал эту версию разрабатывать со всем усердием. А так… Ты сам там был, хорошо помнишь, что там творилось. Чересчур большой риск был, что Наташку зацепит шальной пулей или осколком — и вся затея пошла бы насмарку. Но идея толковая, — добавил он великодушно. — В ней нет ничего невозможного, подобное случалось. И все же искать нужно именно что внешнего супостата. Я даже, кажется, знаю, кого, да и ты тоже…

— Тоже мне, ребус, — проворчал Мазур. — «Гэмблер даймонд», и к бабке здешней не ходи…

— Ты чего такой меланхоличный? Все вроде бы идет пока нормально.

— Ну, ты же сам говорил… — пожал плечами Мазур. — Что французы нас отсюда галантно выставят, как только поделят россыпи. Так ведь то же самое получится и с Наташкой на троне. Мутновато на душе как-то, работали хорошо, но совершенно впустую…

— А что делать? — развел руками Лаврик. — Как будто тебе неизвестно, что наше дело — не умничать, а исполнять в точности, — он подмигнул с ухмылочкой. — А насчет будущего — еще бабка надвое сказала. Зря я, что ли, пер тот мешок с кассетами, как стахановец? Теперь и на Наташку есть убойный компромат, и на кучу дамочек из высшего света, а поскольку иные дамочки очень хорошо навострились вертеть мужьями… Вот тебе живой пример, ты человек свой, тебе можно. Есть человечек, который контролирует процентов двадцать здешнего алмазного бизнеса. Корсиканец. Самый натуральный. Уж не знаю, связан он с мафией или нет, с корсиканцами всякое может быть, но характер стопроцентно корсиканский. А женушка у него — очаровательная блондинка невиннейшей внешности. Только видел бы ты, что эта воплощенная невинность с Папой вытворяла… Если муженек увидит эту кассету, жену он зарежет моментально. В прямом смысле. Вот тебе и участок для работы. И таких козырей в том мешке навалом. Так что, мы еще посмотрим, вышибут нас или потеснятся. Изрядно там французских женушек. Есть, конечно, нюансы. Я тут нацелился было на одного перспективного кадра из дипломатов, а оказалось, что он карьерных целей для, женушку сам Папе подложил. Впрочем, и тут возможны варианты… Еще по маленькой?

— Да нет, пожалуй, — сказал Мазур, вставая. — Пойду я обходом, посмотрю, как команда себя ведет, дам новые вводные, да и к Натали заглянуть надо.

— Натали — это главное, — серьезно сказал Лаврик. — Ты уж со всем усердием, коли Родина требует… Я тебе, кстати, еще и плацдарм зачищаю. Выпихнул в Союз эту Ириночку, чтобы Наташка на нее не отвлекалась.

— Ах, вот оно что, — сказал Мазур. — То-то все головы ломают, с чего бы это девчонку домой выперли, и Панкратов злится… Ладно, я пошел.

— Еще один нюанс, — столь же серьезно сказал Лаврик. — Ты уж сейчас с Наташкой в койку не лезь, даже если захочет, придумай что-нибудь. Понимаешь, где-то в течение часа шифровки из Москвы ожидаются, и вроде бы по нашей линии…

— Уяснил, — сказал Мазур и вышел.

Чуть подумав, он направился сначала к своим орлам.

В отведенной орлам комнатке царило сущее благолепие. Скрипач и Фантомас сосредоточенно склонились над шахматной доской, а остальные двое наблюдали за партией с невероятнейшим вниманием. Учитывая, что прежде столь истовой любви к шахматам за четверкой не замечалось, это даже не на размышления наводило — вопило открытым текстом. Тем более это Мазур с его богатым жизненным опытом моментально унюхал в атмосфере запашок джина — легчайший, но для человека русского, да еще военного, просекаемый моментально.

— Вольно, — сказал Мазур, когда они собрались было встать при появлении начальства. — Продолжайте культурные мероприятия, музицируйте, Рембрандты…

Обладая не только жизненным, но и богатым армейским опытом, он с ходу определил как минимум четыре места, куда они успели молниеносно заныкать бутылку и стопаря, оставив лишь расписанное местными узорами блюдо с финиками, как предмет ничуть не компрометирующий. Поскольку сам, до того как выбился в мелкое начальство, не раз участвовал в таких же посиделках.

И ничего им не сказал. Хороший командир должен уметь мастерски оценивать такие ситуации и в иных случаях закрывать глаза на мелкие шалости подчиненных. Ясно, что оприходуют пузырь на четверых, не больше — ну, может, и два… В условиях, когда полноценной работы пока что не предвидится, можно позволить легонький отдых…

Он только подумал с мимолетной грустью: мельчает все же молодежь, мы в их годы и на их месте проводили гораздо более сложные маскировочные мероприятия, нежели вульгарная шахматная доска. И чайный столик оборудовали (даже с недопитыми якобы чашками), и культурно лопали мандарины (в которые перед тем шприцем было закачано изрядно водочки), да мало ли что можно вспомнить…

— Значит, так, орлы боевые, — сказал Мазур. — Доигрывайте, бог с вами, только на будущее извольте никаких шахматных турниров не устраивать. Работа ожидается прежняя и серьезная. Вникли?

По лицам видно — вникли. Мазур похлопал Фантомаса по плечу:

— Лошадью ходи, лошадью…

И вразвалочку вышел.

Если разместить четверых его орлов оказалось сравнительно просто, с десятком людей Леона пришлось чуточку поломать голову — посольство, сиречь бывший особнячок местного воротилы, было все же тесновато и на такой наплыв постояльцев никак не рассчитано. Не селить же их в нумерах для высокопоставленных визитеров из Союза? Мазур, откровенно говоря, поселил бы без всяких китайских церемоний, но посол ни за что не дал бы.

Однако существуют же для чего-то на свете сообразительные завхозы? Среди представителей этого интересного племени растяп не бывает. Вот и здешний завхоз долго не ломал голову. Вмиг раздобыв где-то дюжину матрацев, разместил нежданных гостей в Ленинской комнате, или актовом зале, как она тут именовалась согласно устоявшейся традиции. Во всех советских учреждениях за рубежом давным-давно сложилась неписаная, но железная традиция: Ленинская комната всегда именуется актовым залом, партийная организация — профсоюзной, комсомольская — спортивным обществом…

Откровенно говоря, картина была самая сюрреалистическая. Над небольшой трибуной, откуда по торжественным дням толкал занудные речи посол, протянулся лозунг, где белыми буквами по красному кумачу была каллиграфически написана одна из бессмертных цитат вождя всех народов, на стене висела здоровенная картина, очередная копия классической, изображавшей вождя за переноской бревна на историческом субботнике. Как полагается, имелась еще масса всевозможной наглядной агитации. Ленинская комната, одним словом, классическая. И посреди всего этого идеологически выдержанного декора расположились одиннадцать штук белых наемников, цепных псов империализма, регулярно поносимых советской прессой. Панкратов от этого откровенно страдал — а вот послу, в связи с последними событиями вдвое увеличившему обычное свое винное довольствие, такое впечатление, было наплевать…

Половина присутствующих дрыхла на матрацах. Остальные лихо резались в картишки, само собой, на интерес. Стоявшие рядом с ними на полу бутылки с джином они и не подумали убирать при виде начальства — ну, что поделать, продукт воспитания буржуазного общества…

Мазур кивком головы поманил Леона, и они вышли в коридор.

— Ну, как вам тут живется, мон шер ами? — спросил Мазур. — По-моему, неплохо, а? КГБ вас не вербует, коммунистической пропагандой вас не отягощают, живи да радуйся… Верно?

— Пожалуй, — сказал Леон сдержанно. — Вот только выпивки маловато… и с девками не договоришься, шарахаются…

— Ну, что поделать, — сказал Мазур. — Это как-никак посольство, а не портовый кабак. Газеты читаете? Радио слушаете? Телевизор смотрите?

— Еще как, — сказал бельгиец. — Нужно же понять, что творится в стране, и не пора ли отсюда уматывать к чертовой матери на каком-нибудь корабле, что ли. Старый работодатель давно уже сидит в краале Большого Лунного Бегемота, а новых что-то не предвидится. Пожалуй что, двинем мы в порт, благо в городе спокойно. — Он посмотрел настороженно: — Вы ведь нас выпустите?

— Никоим образом, — сказал Мазур, ухмыляясь. — Если вы сейчас смоетесь, получится дезертирство. Ясно? В общем, ситуация такова, Леон: группу нашу никто не распускал, мы все по-прежнему числимся на службе, нам даже обещают повысить жалованье и сделать еще что-то приятное. Так что служба продолжается.

— Ах, вот оно что… — протянул бельгиец. — То-то я и смотрю: порядок, как в женском монастыре, ни пальбы, ни суеты… Значит, они решили продолжать как ни в чем не бывало? Только вместо Папы короновать Принцессу?

— Быстро соображаете, — покачал головой Мазур. — Впрочем, если учесть, сколько лет в Африке живете…

— Да не так уж и трудно догадаться, — пожал плечами Леон. — Довольно выгодный для всех вариант. Значит, она будет королевой, а вы… — он посмотрел на Мазура без тени насмешки, с откровенной завистью. — Да уж, вытянули вы себе счастливый билетик, Сирил, тут и говорить нечего…

«Дурак ты, ваше благородие, — подумал Мазур. — Одно слово: продукт буржуазного образа жизни…»

— Что думаете по этому поводу? — спросил он.

— А ничего, — спокойно ответил Леон. — Служба продолжается и жалованье повысят, вот и отлично. Королев я еще в жизни не охранял, но чувствую, ничего нового не предвидится. Все то же самое. Сведения у вас точные?

— Лавута, — кратко ответил Мазур.

— Ну, это серьезно… Когда дело двинется?

— Вот этого не знаю, — сказал Мазур. — Но, по некоторым наблюдениям, в самом скором времени. Так что подтяните свое воинство, мы по-прежнему в рядах и под знаменами…

Он кивнул, повернулся и зашагал прочь, ощущая при этом некую азартную приподнятость, игру крови в жилах: самое томительное для военного в такой вот ситуации — сидеть пнем болотным, не получая ни приказов, ни разъяснения обстановки. Теперь это кончилось, настала полная определенность, сами собой включились некие механизмы, и кое-какие системы заработали в автоматическом режиме…

…Натали, разумеется, устроили лучше всех, по высшему разряду, как только Мазур шепнул послу, кто она такая — в тех самых апартаментах для высоких гостей. Правда она, чуточку оклемавшись (и отнюдь не чуточку выпив), стала крутить носом, капризничать и ныть, что уж ее-то могли бы устроить и получше, не в этом, как она выразилась, «номере дешевого отеля у площади Вожирар». Мазур с некоторым злорадством сообщил ей, что это и есть самое комфортабельное помещение в посольстве, и ничего тут не поделаешь. Она еще немного поворчала, но успокоилась после очередного фужера неплохого коньяка из запасов посла и кое-чего еще.

Приличия ради Мазур легонько постучался и тут же вошел, направился прямиком в гостиную, откуда и раздавался громкий девичий голос. Натали сидела у стола, закинув на него ноги и громко тараторила по телефону на местном языке, из которого Мазур, разумеется, не понимал ни слова. Одарив Мазура ослепительной улыбкой, показала ему на кресло и продолжала трещать — напористо, явно не давая неведомому собеседнику ни слова вставить. Языка Мазур не знал, но разговоров на нем изрядно наслушался, а потому сразу определил, что интонации у нее не просто командные — повелительные, а порой и угрожающие.

Она говорила недолго. Положила трубку, повернулась к Мазуру с искренней, радостной улыбкой и переместила ноги ему на колени. Он присмотрелся. Подошвы и щиколотки, сбитые в кровь грубыми солдатскими ботинками, все еще забинтованы, но утром посольский врач ему говорил, что это больше для порядка — пустяки, все довольно быстро зажило.

На ней был длинный атласный халат, но полы разъехались, открыв ноги так, что Мазур, помня инструкции Лаврика, изо всех сил постарался настроить себя на деловой лад — что довольно трудно сделать, когда узкая девичья ступня шалит вовсе уж нахальным образом.

Натали, не спрашивая его согласия, налила коньяк в два бокала, один пододвинула ему. Мазур, поколебавшись, взял — когда еще выпадет случай вдоволь попользоваться отличными французскими нектарами из личного погребка посла?

— Как самочувствие? — спросил он заботливо.

— Ты про ноги?

— И про ноги тоже. В общем и целом.

— Ноги — пустяки, — махнула рукой Натали. — Все давно затянулось. Я же не оранжерейный цветочек, немало потопала по саванне в таких же вот башмаках. Вот только эти оказались размера на три больше, и без носков. А в общем и целом… — она сделала недовольную гримаску. — Ты мужчина, тебе не понять, что чувствует женщина со вкусом, когда ее наряжают в такую вот дерюгу… — и она с самым презрительным видом потеребила лацкан халата. — Неужели ничего получше не нашлось?

Мазур развел руками, ухмыляясь про себя: в связи с особыми обстоятельствами халат этот был реквизирован послом у супружницы, считавшей его лучшим своим халатом. Но для девушки полета Натали это была, разумеется, дерюга…

— Тебе здесь не скучно? — спросил он дипломатично.

В глазах девушки мелькнула откровенная тревога:

— Вы что, намерены меня выпроводить?

— Ну что ты, — сказал Мазур. — Просто я подумал, что ты сама не прочь уйти…

— Рано, — серьезно сказала Натали. — Еще пару дней придется отсиживаться, у вас тут абсолютно безопасно, — она кивнула на телефон. — Я, конечно, попиваю коньячок и забавляюсь с тобой в постели, но до конца не расслабляюсь. Не та девочка, если ты еще не понял. Держу, если можно так выразиться, руку на пульсе. Только через несколько дней все придет в движение, и можно будет перебираться во дворец… Сейчас главное — не спешить и не делать ошибок. Ставки очень уж велики…

Кажется, она о многом была в курсе. Что ж, девочка и в самом деле чертовски умная и энергичная, а ее сексуальные забавы тут — дело десятое…

— Значит, ты все знаешь? — спросил Мазур. — И что тебя намерены…

— Ну конечно, — она откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза, на губах играла легкая мечтательная улыбка. — Это просто сказка. Это гораздо больше, чем я рассчитывала получить… Не принцесса, а полноправная королева…

И Мазур, приученный службой не доверять никому и ничему вдруг отстраненно, холодно подумал: а если это ты? Если тебе настолько хотелось стать не принцессой, а сразу королевой, что ты все это и устроила, благо под рукой была старая школьная подруга, она же давняя любовница? Особенно если учесть, что номера счетов Папы тебе известны, Лаврик знает точно… Подумаешь, родной дядя… В конце концов, короля Чаку убили родные братья — а уж сколько в европейской истории примеров, когда самые близкие родственники душили и резали друг друга ради короны…

Или нет? Быть может, и подумывала, но не рискнула, прекрасно понимая, что дело может и провалиться? Лаврик прав: во всей этой истории что-то многовато деталей и подробностей, указывающих именно что на внешнее воздействие. Но, с другой стороны, именно Натали могла распрекрасным образом договориться с «Гэмблер даймонд»: трон в обмен на уступки при дележе акций. Ситуация… Не знаешь, что и думать, и так может оказаться, и этак… В любом случае, даже если она ни при чем, и не она все это устроила, не должна особенно уж горевать о безвременной смерти дядюшки — слишком много получает с его смертью. В монарших семействах, насколько он уяснил из исторических романов, свой, особый менталитет…

Есть только одна возможность проверить точно, подумал он с профессиональным цинизмом. Если впоследствии и на нее будут покушаться всерьез, значит, это не она. Хотя и это еще не аргумент. В общем, истину знают только те, кто все задумал, да Господь Бог. А, в конце-то концов, все эти африканские страсти Мазура никоим образом не должны трогать, в его задачу не входит вести какие бы то ни было расследования… Так что в данном случае стоит, пожалуй, перенять житейскую философию Леона, пусть и по другим мотивам…

— Лавута сказал, ты остаешься со мной? — спросила она, открыв глаза и подняв голову.

Мазур кивнул.

— А твое начальство там? — она неопределенно махнула рукой куда-то в сторону. — Не отзовут?

— Я так полагаю, не отзовут, — сказал он то, что действительно думал.

— Вот и прекрасно, — облегченно вздохнула Натали. — Вам нужно остаться… я, конечно, имею в виду не только тебя лично, вообще Советы. Все-таки нужен какой-то противовес французам, а сейчас никаких противовесов нет…

— Начинаешь заниматься государственными делами и невысокой политикой? — усмехнулся Мазур.

Натали улыбнулась медленно, томно:

— А ты хочешь чего-то другого? За чем же дело стало?

Она гибко встала, подошла, уселась Мазуру на колени, обняла за шею и промурлыкала на ухо:

— В спальню? Или прямо здесь? Мне на коленки встать? Или…

В дверь застучали — громко, настойчиво.

— Черт, — с досадой сказала Натали. — Не мог часового у двери поставить… — и, не слезая у него с колен, крикнула: — Войдите!

Вошел Лаврик — какой-то резкий и энергичный в движениях, собранный, с жестким лицом. Обычно он таким бывал, когда…

Когда внезапно, если уж пользоваться высоким штилем, внезапно ревел охотничий рог.

— Ох, как не вовремя, Констан, — с обычным своим простодушным цинизмом протянула Натали. — Мы как раз собирались поговорить о важных делах…

Лаврик усмехнулся одними губами.

— Тысяча извинений, мадемуазель, — сказал он напористо. — Так уж вышло, что нам с полковником тоже нужно поговорить о чертовски важных делах. Поэтому позвольте его похитить…

Он говорил вежливо, но в глазах был лед. Натали, слезая с колен Мазура (и не озаботившись запахнуть при этом халат), недовольно проворчала:

— Что с вами, мужчинами, поделаешь… Надеюсь, к вечеру вы мне его вернете?

— Наверняка, — кивнул Лаврик, взял Мазура за локоть и извлек в коридор прежде, чем Мазур успел опомниться.

— Шифровки пришли? — тихо спросил Мазур.

Лаврик кивнул:

— О наших делах пока ничего. Тут другое. Москва, учитывая обстановку, распорядилась вернуть в столицу всех советских граждан. Дело нехитрое, их тут всего-то человек сорок, почти все в близлежащих городах, на тамошних заводиках. Этим посольские займутся. А у нас другая задача. Помнишь группу геологов в Квулонго? Вот за ними посылать машину — много времени уйдет. Придется вертолетом…

— Здрасьте, — сказал Мазур. — А где мы его возьмем? Вертолет у нас только один, на «Ворошилове», боевой, а не пассажирский. Кроме экипажа, туда удастся разве что пару человек впихнуть, чтоб сидели друг у друга на головах. А их там четверо, и оборудование…

— А для чего на свете существует дядя Лаврик? — фыркнул Самарин. — Я говорил с Лавутой. Он нам дает аж два «Алуэтта» и даже парочку своих солдат. Понимаешь, какое дело… Геологи сегодня на связь не вышли, хотя должны были. Может, рация испортилась, а, может, мало ли что. Места больно уж глухие, пограничье. В тамошнем пограничье, правда, всегда было спокойно…

— Зато местный вождь — большая сволочь, — сказал Мазур. — Собственно, не сволочь, а попросту развратившийся вдали от столицы местный царек. Ну, ты же знаешь эту историю, с Ириной…

— Да уж не забыл.

— Значит, мне поднимать группу? — спросил Мазур.

— Зачем? — искренне удивился Лаврик. — Мы с тобой на пару любого местного царька запинаем, да еще солдаты с нами будут. Сходи только мундир надень. Как учит история, крестьянин в любой стране и на любом континенте перед мундиром испытывает мистическое почтение… Пошли. Вертолеты уже на полосе.

Мазур далеко не впервые мотался по стране на военных вертушках, а потому особых эмоций уже не испытывал, прекрасно зная, чего от здешних икарушек ждать. Обычно они гоняли на своих винтокрылах, как пацаны на мотоциклах (да и по годам в большинстве своем недалеко ушли от пацанов). При первой же возможности шли на бреющем, лихими маневрами огибая кучки деревьев, скалы, деревенские дома, а то и «перепрыгивали» через препятствия, вплоть до железнодорожных составов. Как ни боролся с этаким стилем полетов командующий ВВС, сделать ничего не смог. Причем, как ни удивительно, несмотря на все эти лихачества, аварийность держалась практически на нуле.

Мазур то и дело недовольно морщился после какого-нибудь особо лихого виража — не то чтобы он боялся, просто все это было как-то несолидно, что ли, словно не на военном вертолете летел, а против воли оказался верхом на мопеде в компании старшеклассников-сорванцов. Порой так и подмывало на них рявкнуть, но он прекрасно понимал, что толку не будет — коли уж их командующий и тот не мог ничего поделать…

Лейтенант Бернадотт, сопровождавший Мазура с двумя автоматчиками из военной полиции, судя по его лицу, испытывал совершенно те же чувства, но тоже помалкивал — наверняка наслышан, что это бесполезно…

Это у лейтенанта была не кличка, а настоящая фамилия. Перед вылетом их согласно законам местного гостеприимства поили кофе в комнате для пилотов, лейтенант, парень общительный, даже болтливый, успел рассказать Мазуру, откуда что взялось.

Ниточка тянулась из времен рабства, примерно годов правления незадачливого Луи-Филиппа. Хозяин поместья, которому принадлежали предки Бернадотта, Наполеона ненавидел страшно: его дед-аристократ в революцию потерял все (а этого всего было ох, как немало), хорошо еще успел со всем семейством унести ноги из страны, избежавши близкого знакомства с «революционной бритвой», то бишь гильотиной. Как-то так вышло, что здесь он и осел, прикупив поместье и рабов (успел пораспихать по карманам немало драгоценностей камешками и прихватить мешочек золотых). Уже в те времена здесь была французская колония, правда, занимавшая примерно четверть нынешней территории страны. Многим аристократам, коллегам по несчастью, удалось, вульгарно выражаясь, в этих местах перекантоваться: Бонапарт с его стратегическими планами внимания на эти африканские клочки земли не обращал совершенно, санкюлотов тут отроду не водилось, а представители присланной новой властью администрации, как правило, в знойной жаркой Африке очень быстро преисполнялись лени, реформ не устраивали, лоботрясничали вовсю, посиживая в тенечке с бутылочкой, потихоньку принимая взятки от плантаторов и путаясь с красивыми негритянками едва ли не в открытую (как тут, собственно говоря, и было в обычае еще со времен последних Людовиков).

Пока Бонапарт еще пребывал на престоле, беглый дедуля-аристократ своей ненависти к корсиканскому узурпатору открыто не выражал: как ни ленивы были здешние власть имущие, всегда какая-нибудь скотина могла настрочить донос в Париж — ну, скажем, в карьерных целях, чтобы получить пост повыше в местах цивилизованнее, так случается во всех частях света. Зато, узнав о взятии Парижа союзниками (каковые новости, как в те времена водилось, сюда доползли недели через три), мстительный маркиз развернулся вовсю. Своих рабов и собак он поголовно переименовал — отныне они звались именами наполеоновских маршалов, генералов, всевозможных сановников. Рабов и собак, в общем, было отнюдь не несметное количество, так что свободных имен оставалось еще немало. Маркиз, недолго думая, перекрестил и свиней с лошадьми и прочей живностью. Разумеется, у него имелся и Бонапарт — здоровенный племенной хряк. Это сегодня маркиз имел бы серьезные неприятности с юстицией: во Франции давненько уж существует закон, запрещающий нарекать Наполеоном либо Бонапартом любое домашнее животное — но в те времена обстояло с точностью до наоборот. С легкой руки маркиза этот обычай быстро распространился среди коллег по ремеслу, соседей-плантаторов, относившихся к Бонапарту ничуть не лучше.

Всем им пришлось не на шутку понервничать, когда на престол вступил Наполеон III — но как-то обошлось. За двадцать лет все настолько привыкли к этой милой традиции, что до самого падения последнего Наполеона никто так и не настрочил ни единого доноса (правда, осторожности ради все время царствования незадачливого потомка великого корсиканца никто уже не называл Наполеонами или Бонапартами рабов либо домашнюю живность — вот тут уж могли и стукнуть)…

Короче говоря, случилось так, что у части рабов данные маркизом имена стали наследственными. Человек сплошь и рядом сам себе придумывает всевозможные дурацкие поводы, чтобы, как он считает, возвыситься над окружающими. Так что нашлось немало обормотов, которые искренне гордились тем, что они — не какие-нибудь деревенщины Масамбы, а Бернадотты с Мюратами, и папы у них были Бернадотты с Мюратами, и дедушки. Еще позже, когда от каждого потребовалось иметь удостоверяющий личность документ, наследственные имена стали фамилиями. Самое забавное, что потомки «крестников» маркиза и в самом деле много лет держали себя некоей аристократией, пусть на своем уровне, немногим повыше плинтуса. Лейтенант, похохатывая, рассказал Мазуру с Лавриком, какие трагедии, поистине шекспировские страсти случались в прежние времена — тут и разоблачение самозванцев, и сломанные судьбы влюбленных, когда спесивый башмачник Мюрат категорически отказывался выдать дочку за сына какого-нибудь плебея Чамбумамбу — хотя Чамбумамбу был богаче в сто раз. Даже парочка романов на эту тему написана, рассказывал лейтенант — иные юмористические, а иные вполне серьезные. А в первые годы независимости был создан «Клуб потомков носителей славных имен», процветающий до сих пор. Правда, сам он там не состоит, поскольку относится ко всей этой эпопее скорее с юмором, а для карьеры это, будем уж выражаться цинично, никакой пользы принести не может: неизвестно, судьба так зло подшутила, или все получилось само по себе, но никто из потомков отчего-то в большие люди не выбился и особенно не разбогател, не поднявшись выше хозяина бакалейной лавки, мелкого чиновника или сельского старосты…

Мазур встрепенулся — лейтенант, разложив на правом колене карту, ткнул в нее пальцем. Пилот, обернувшись к ним, кивнул. Ага, они были близко…

А посему даже бесшабашные ребята в летных шлемах бросили выпендриваться — вертолеты поднялись гораздо выше и пошли медленнее. В полном соответствии с инструкциями, данными Мазуром: не влетать опрометью в расположение лагеря и не садиться бесшабашно посередине, а предварительно осмотреться издали. В рамках недавнего опыта. У здешнего царька-самодура немало магазинных винтовок, устаревшего образца, но надежных. Мог устроить еще какую-нибудь пакость, разобидевшись за тот случай. А их «Алуэтты» — машины чисто транспортные, без брони и бортового вооружения, пуля снятой с вооружения магазинки вертолет прошьет, как кусок картона…

Проще всего, конечно, считать, что геологи не вышли на связь из-за поломки рации — но в последнее время в стране творятся скверные дела. Очень может оказаться, что дело не в разобиженном вожде: до границы километров двадцать, еще припрется какая-нибудь сволочь, нанятая известным концерном, объявит себя представителями несуществующего Фронта (чему никто не удивится, фронтов и движений тут, как блох на барбоске), зацапает геологов, уволочет на сопредельную сторону, а потом приплаченные тем же концерном репортеры поднимут дикий шум, вопя, что Советский Союз нацелился нагло захапать алмазные россыпи независимой державы. Это не сейчас пришло Мазуру в голову — Лаврик еще при жизни Папы всерьез опасался подобного развития событий, хотел добиться через Мтангу, чтобы геологам увеличили охрану, но разговор об этом зашел аккурат утром того дня, когда убили Папу, и никто ничего не успел сделать…

Лаврик вдруг сильно ткнул Мазура кулаком в бок и с исказившимся лицом показал вниз. Мазур приник к иллюминатору. Рядом грязно и затейливо выругался лейтенант Бернадотт, и один из его солдат прямо-таки оскалился, сжимая цевье автомата…

Кажется, сбылись худшие предчувствия…

Мазур смотрел на лагерь с высоты метров пятнадцати — и не узнавал его. Потому что лагеря, собственно, больше не было: все четыре машины сожжены, стоят на ободах нелепыми закопченными коробками, на месте палаток черные проплешины выжженной травы, все остальное разгромлено напрочь и старательно: бак душа повален, деревянные опоры сожжены, как и стол с лавками под навесом, даже печь разломана. Ни одного трупа, правда, не видно, а это внушает некоторые надежды… Стоп, это еще что там такое?

Рядом с разгромленным лагерем протянулся почти безукоризненно ровный ряд каких-то странных предметов, больше всего напоминавших небольшие мешки на вбитых в землю кольях. Три… семь… двенадцать…

Хлопнув пилота по плечу, Мазур левой рукой, растопыренной ладонью покачал сверху вниз, а правой помахал перед лицом, опять-таки растопырив пятерню. Пилот понятливо кивнул и медленно опустил машину до пяти метров, совсем рядом со странной шеренгой кольев. Охнул, повернул к Мазуру посеревшее лицо — что у негров соответствует бледности — сделал такое движение, словно собирался блевануть прямо на приборную доску, мальчишка…

Они все увидели, что это…

Пилот (переводя на мерки белых людей, бледный, как стена), истуканом застыл в кресле, вертолет качнуло вправо-влево, он клюнул носом…

Ситуацию выправлять следовало моментально. Что Мазур и сделал — залепил пилоту такой подзатыльник, что тот форменным образом взвыл, но, как и следовало ожидать, в руки себя взял. Во всю глотку обложив его затейливым русским матом (плевать, что не знает по-русски ни словечка, главное тут — интонация), рявкнул: — Садись, мать твою!

Пилот машинально закивал, как китайский болванчик, что-то сделал. Посадка получилась жесткая, так что все чувствительно хряпнулись задницами о жесткие кресла — хорошо еще, колеса, похоже, не подломил, Икар сраный…

Мазур откатил в сторону дверцу, выпрыгнул первым и медленно пошел туда. Автомат он держал за спиной и кобуру не расстегивал — они хорошо рассмотрели, подлетая, что в окрестностях нет ни единой живой души.

Подойдя почти вплотную, он остановился. Видел краем глаза, как лейтенант Бернадотт несколько раз перекрестился на католический манер, бормоча что-то, слышал, как оба солдата громко изрыгнули что-то, что могло оказаться исключительно грязной матерщиной. Один Лаврик промолчал.

Вот они, все двенадцать. Двенадцать отрубленных голов, надежно насаженных на старательно вбитые в землю колья. Четверо геологов, капрал и три его солдата, четверо чернокожих подсобников. Экспедиция в полном составе, все до одного…

Над ними с зудением кружили тучи крупных мух, и с этим ничего нельзя было поделать. Как всегда бывало в подобных случаях, у Мазура не было ни эмоций, ни малейших чувств. Он работал — отстраненно и внимательно изучая отрубленные головы, пытаясь с ходу взять всю информацию, какую только возможно.

Потеки засохшей крови, достигавшие земли, состояние голов, цвет кожных покровов, поправка на африканский климат… Птицы уже успели над ними потрудиться, но зверье, конечно же, не трогало. Вид сгоревших машин, копоть, запах горелого — все следовало просчитать. По всем расчетам, продиктованным его жизненным опытом, выходило: и нападение, и убийство случились этим утром, скорее всего, очень ранним. Точный час, конечно, не определить, но одно несомненно: раннее утро, рассвет…

— И ни одного тела, — сказал он, словно размышляя вслух. — Мы бы не смогли не заметить сверху… И не видно, чтобы их где-нибудь поблизости закопали…

— Тела наверняка оттащили подальше в саванну, — сказал Бернадотт. — Ночью выйдут звери, косточек не останется.

— Ну, а вот это все что означает? — Мазур показал пальцем.

Широко раскрытые рты всех двенадцати были плотно набиты пестрыми перьями неизвестных Мазуру птиц, а на лбу у каждого чем-то бурым — скорее всего, их собственной кровью — изображен несложный иероглиф, нечто вроде елочки с кружком внизу.

— Шиконго, — сказал Бернадотт совершенно будничным тоном. — Месть. Старый обычай, вроде итальянской вендетты. Месть одного племени другому. После провозглашения независимости и с этим пережитком крепко боролись, но в глуши вроде здешней до сих пор случается всякое, трудно бывает уследить… — В его голосе зазвучало явственно удивление. — Ничего не понимаю… Это, несомненно, здешние. Местные. Это только наш обычай, фулу, у коси есть похожее, но выглядит совершенно по-другому, и по ту сторону границы свое, непохожее. Классический шиконго: головы на кольях, перья во рту, чивет на лбу, ничего не взято — ничего нельзя брать, даже самого ценного, полагается жечь, ломать и крушить…

— Тогда почему же вы «ничего не понимаете»? — бесстрастно спросил Лаврик. — Если все так подробно изложили, с полным знанием дела?

— Шиконго никогда не устраивали по пустякам, — сказал Бернадотт. — Нужна какая-то смертельная обида, серьезное преступление покруче угона скота или кражи из амбаров. Ну, скажем, изнасиловать дочь вождя, беспричинно убить какого-нибудь уважаемого человека… Вряд ли ваши люди или наши солдаты могли совершить что-то такое, что дало повод… Потому и странно…

— Подождите-ка… — сказал Мазур. — А ведь было кое-что…

И он кратенько рассказал, как воспылавший похотью к Ирине вождь был бит и опозорен.

— Это вовсе не повод, — уверенно ответил Бернадотт. — Собственно говоря, вы и ваши люди, хоть вы наверняка и не знали, поступили согласно другому старому обычаю, именуемому лабанья. Если люди из одного племени поймают человека из другого при попытке изнасиловать их соплеменницу, они могут его избить, кастрировать… нельзя только убивать до смерти. Все именно так и обстояло — девушка из вашего племени, вождь из другого, и то, что он вождь, не имеет никакого значения. Вы ведь никого не убили, только поколотили изрядно — хотя, теоретически рассуждая, могли ему и яйца отрезать.

— Жалко, что я раньше не знал… — проворчал Мазур. — Подождите… Значит, никто не вправе устраивать шиконго в отместку за тот случай?

— Вот именно, мон колонель. Устраивать шиконго без всякого повода, а уж когда ты сам неправ, будучи застигнут на лабанье… Категорически запрещено обычаями.

— Знаете, Бернадотт… — сказал Мазур. — Я в жизни не раз наблюдал, как отдельные отморозки нарушали самые уважаемые обычаи… Возможно такое в данном случае?

— Очень сомневаюсь, — сказал Бернадотт. — Потому что неправильное шиконго — это стопроцентно война меж племенами. Как видно из вашего рассказа, здешний вождь — самодур и наглец — в подобной глуши обычное дело. Но он не дурак. Я его не знаю, но среди вождей дураков не бывает, а если и попадаются, с ними очень быстро происходит какой-нибудь несчастный случай — старейшины, вообще, все племя не допустит, чтобы вождем был дурак, это может принести изрядный вред племени. А шиконго имеет право объявить только вождь. За последние годы даже деревенщина в глуши малость пообтесалась и соображает, что к чему — тем более вождь. Убить иностранцев, да вдобавок еще и наших военных… Уж вождь-то должен понимать, чем такие выходки пахнут, — он прямо-таки ощерился, нехорошо раздувая ноздри. — Наше племя, то есть армия, очень не любит, когда вот так убивают его членов, тем более поганая деревенщина. Будь он даже, как покойный Ньягата Теле, потомком короля Мегвайо, должен получить свое. Наше племя, — он мимоходом коснулся погона, — шиконго умеет устраивать такие, что никакие захолустные мотыжники не смогут. Очень это все странно.

«Какая-нибудь серьезная провокация? — подумал Мазур. — Учитывая общую ситуацию, вполне возможно…»

Ему показалось, что в глазах Лаврика мелькнула та же мысль, но Самарин промолчал. Еще раз оглянулся на торчащие на кольях головы, лицо у него было весьма недоброе.

— Где ваши люди, я вижу, — сказал Бернадотт. — А наши солдаты?

Мазур молча показал. Лейтенант подошел поближе, осенил головы тем же католическим крестным знамением, что-то тихонечко бормоча. Обернулся с хищным нетерпением:

— Мон колонель, прикажете лететь в здешнюю «столицу» и поговорить по душам с вождем? Судя по карте, тут всего-то мили четыре…

— Подождите, — сказал Мазур. — Сначала осмотрим лагерь.

— Зачем? — нетерпеливо переминаясь и держа руку на рукояти ножа, спросил Бернадотт.

— Для порядка, — сказал Мазур. — Вдруг обнаружится что.

Лаврик уже быстро шагал в сторону разгромленного лагеря. Бернадотт молча козырнул. Он явно недоволен был задержкой, но парень дисциплинированный, вымуштрованный, прекрасно помнит, что Лавута в этом полете поставил его под командование Мазура — наоборот поступить никак нельзя, вопиющее нарушение воинской субординации…

— Жаль, что у нас нет хорошей собаки, кто же знал… — сокрушенно сказал Бернадотт, шагая за медленно идущим Мазуром. — Человек, даже лучший следопыт, ничего тут не высмотрит, а собачка моментально привела бы нас к этим…

Мазур в душе был с ним полностью согласен: ну да, вон там, на голой песчаной земле видны отпечатки босых ног, но это ни о чем не говорит, ничего не доказывает — рабочие, нанятые в одной из ближайших деревень, обувью себя тоже не обременяли. И все равно, для порядка нужно тут все осмотреть…

— Кирилл! — громко позвал Лаврик, стоявший у разрушенной печи — местной, конечно, мастерски сооруженной рабочими из глины.

Видя его лицо, Мазур ускорил шаг. Посмотрел туда, куда Лаврик показывал, покачал головой и негромко сказал:

— Действительно, все страньше и страньше…

Там лежала целая куча обломков, в прошлой жизни, с первого взгляда видно, бывших автоматами Калашникова. Выглядело все так, словно автомат, взяв его за ствол, со всей дури шарахали об тогда еще целую печь. Ага, вот и остатки «Клеронов», в силу своей конструкции разломавшихся на иной манер. А вон там — большое, давно прогоревшее кострище, в сером пепле — множество закопченных патронных гильз, многие разорвало самым причудливым образом.

Ничего нельзя забирать, все крушить и ломать… Но откуда же…

Присев на корточки, Лаврик принялся сноровисто раскладывать обломки по кучам, явно собираясь определить число стволов. Бернадотт, присмотревшись, воскликнул:

— О, Калашникофф… Я и не знал, что вы вооружили ваших людей…

— Их никто не вооружал, — сухо сказал Мазур. — Это был самый обыкновенный отряд геологов, а не какая-нибудь разведгруппа. Ни у кого не было и паршивенького пистолетика, и уж тем более не было оружия у рабочих. Оружие было только у ваших солдат — вон, посмотрите, это их «Клероны», вернее, то, что от них осталось…

— Ну вот, — сказал Лаврик, выпрямляясь. — Я посмотрел маркировку на нескольких, да и дополнительная рукоять на цевье присутствует. Румынское производство, следовательно, могли быть куплены кем угодно и где угодно, как это обстоит не только с румынскими «калашами»… Знаете, что самое интересное? Их ровно двенадцать, господа мои, если хотите, сами сосчитайте. Двенадцать. По числу убитых. Но ведь у солдат, и у капрала тоже, были «Клероны», вон они валяются…

— Ни черта не понимаю, — покрутил головой Бернадотт. — Мон колонель, я обязан верить офицерскому слову, тем более слову командира. Если вы говорите, что не вооружали экспедицию, значит, так оно и есть… Но почему такое совпадение — двенадцать убитых и двенадцать автоматов? Притом, что у наших солдат были свои? Не больше и не меньше. Даже если предположить, что это без вашего ведома кто-то другой все же вооружил экспедицию, откуда он знал, что стволов понадобится именно двенадцать? Ваши могли нанять не четверых рабочих, а, скажем, шесть, наши могли отправить с ними не четверых солдат, а, скажем, пять… Что-то тут не складывается…

— Лейтенант… — усмехнулся Лаврик уголком рта. — Вы не простой армеец, служите в военной полиции, значит, должны кое в чем разбираться получше обычного пехотного офицера… Помните такое слово — «провокация»? От этого за милю тянет большой, грязной, качественной провокацией. Ничего не берусь утверждать заранее, но вполне может оказаться, что нынче ночью «столицу» крепенько обстреляли именно что из двенадцати стволов. Если так и окажется, головоломка сложится мгновенно и перестанет быть головоломкой. Сталкивался я уже с похожим? — он повернулся к Мазуру. — Помнишь Кувимби?

— Помню. Хотя сто лет бы не помнить… — проворчал Мазур. — Лейтенант, вы начинаете делать для себя какие-то выводы?

— Пытаюсь, мон колонель… — растерянно протянул Бернадотт. — Значит, вы полагаете… Чья-то провокация?

— Весьма похоже, — сказал Мазур. — Сейчас полетим в «столицу» и посмотрим, как там обстоят дела, благо всего-то, как вы говорите, мили четыре… — он заговорил жестким, приказным тоном. — Слушайте внимательно, лейтенант. Я прекрасно понимаю, что вы испытываете. Можете поверить, у меня примерно те же чувства… и желания. Но коли уж пока что нет полной ясности, я вам категорически запрещаю что-либо устраивать в «столице». Никакой самодеятельности и никаких там шиконго. Вождя мы аккуратно возьмем и допросим… точнее, допрашивать будете вы с господином майором, — он кивнул на Лаврика. — Потому что я не знаю французского, а он не знает английского. Наша задача — взять вождя целехоньким. И только. Ничего кроме. Это приказ. Вы все поняли, лейтенант?

— Так точно, мон колонель! — Бернадотт вытянулся, прищелкнул каблуками. Потом его юное сердитое лицо озарилось нешуточной надеждой. — Но если при выполнении акции по нам откроют огонь, я надеюсь, нам будет позволено отвечать?

— Ну, разумеется, — усмехнулся Мазур. — Как же иначе? Отвечать огнем на огонь — дело, можно сказать, святое. Поэтому любую попытку сопротивления с ходу подавлять огнем. У людей вождя куча старых, но надежных винтовок. Стрелки они, конечно, косорукие, но магазинка есть магазинка, а уж когда их много… Так что, если начнется какая-то заварушка, разрешаю не церемониться с каждым, кто моментально не выполнит команду «Бросай оружие!» — и уж тем более с теми, кто вздумает палить… Главное, повторяю, взять вождя целехоньким. Как бы только его найти побыстрее, не плутая…

— Его дом обязательно будет стоять в центре деревни, — уверенно сказал Бернадотт. — И я примерно представляю, как он должен выглядеть — все дома вождей ставятся по одному канону.

— Отлично, — кивнул Мазур. — Двинулись.

Он повернулся и первым зашагал к вертолету.

Предосторожности ради, чтобы избежать лишнего преждевременного шума, Мазур распорядился посадить вертолет примерно в полумиле от окраины «столицы» — то бишь большой деревни. Вертолет оказался отделен от нее густой рощей каких-то местных деревьев с корявыми стволами и пышными кронами, а поскольку он до этого шел практически на высоте человеческого роста, прибытие винтокрыла наверняка осталось незамеченным.

Выпрыгнув первым, Мазур одернул китель, поправил фуражку. Он не особенно опасался вооруженного сопротивления — местные все же не законченные идиоты, чтобы с ходу нападать на трех офицеров и двух солдат в полной форме — но когда начинаются поганые странности, ожидать можно чего угодно. Поэтому он перебросил автомат поудобнее, поставил его на стрельбу очередями, привычно прижимая пальцем курок с тыльной стороны, чтобы избежать случайного выстрела. Лейтенанта и его солдат инструктировать не пришлось — они проделали то же самое по собственной инициативе, не говоря уж о Лаврике. — Алле! (вперед! фр.) — распорядился Мазур, знавший по-французски десятка три слов и самых ходовых фразочек.

Они двинулись через рощу волчьей вереницей. Оказавшись у крайних деревьев (теперь их от ближайших домов отделяло метров двести) остановились и осмотрелись, не выходя из лесочка.

Справа, вдалеке, на обширных полях, ритмично взмахивали мотыгами местные землеробы — вытянувшись нестройными шеренгами, казавшиеся издалека одинаковыми заводными куколками.

Судя по зрелищу, битва за урожай в полном разгаре. Впереди стояли дома град-столицы — то есть разбросанные без малейшего намека на улицы круглые хижины из серовато-желтой необожженной глины, с соломенными крышами и хаотично расположенными маленькими окошечками без рам и стекол. Меж ними, как обычно, бродили худые свиньи и худые собаки — а иные валялись в тенечке. Для Мазура это уже было привычным зрелищем.

Так… А вот это уже гораздо интереснее и не похоже что-то на житейские будни… Мазур достал из кармана кителя маленький бинокль и поднял его к глазам. Лаврик и Бернадотт вынули свои.

Возле двух хижин помещались в тени пейзане, вооруженные теми самыми устаревшими магазинками: трое — у правой, четверо — у левой. Никак нельзя сказать, что службу они несли бдительно: попросту сидели себе в самых расслабленных позах, нажевывая что-то — видимо, ту самую местную жвачку, которую здесь обожают не меньше, чем бетель в Индии или насвай в Узбекистане, не говоря уж о янкесах с их чуингамом. Ею даже настоящая столица заплевана, как ни бдит за чистотой центральных улиц полиция, без лишних слов всегда готовая перетянуть нарушителя по хребту дубинкой, не заморачиваясь европейскими штучками вроде штрафных квитанций. Двое, наверняка самые добросовестные, держали свои винтовки на коленях, но остальные прислонили их к стенам хижин. Уроды, подумал Мазур с брезгливым превосходством. Вас всех одной очередью снять можно, не караул, а мечта пулеметчика…

— Лейтенант, — сказал он негромко. — Я плохо знаю местный уклад жизни, но, по-моему, это все же не в обычае, а? Выставлять на окраине деревни вооруженную охрану?

— Вот именно, мон колонель. Разве что случится что-то нехорошее. Стычки меж племенами до сих пор случаются… Ага! Вон там, левая хижина…

Мазур перевел бинокль в ту сторону. Покачал головой. Лаврик, далеко не впервые, предсказал правильно: в стене хижины зияло не менее дюжины черных дырок, окруженных паутиной трещин. И человек неопытнее Мазура, однако имевший кой-какой навык, без труда определил бы следы автоматной очереди. Пуля из «Калашникова» прошивает насквозь и препятствия посерьезнее паршивенькой глиняной стены толщиной пальца в три… Да, головоломка складывается… И на стене другой хижины та же картина, только дырок побольше.

— Вы оказались правы, господин майор, — с уважением сказал Бернадотт. — Здесь стреляли из автоматов. И, уж конечно, это были не ваши люди… — И добавил, зло щурясь: — Что нисколько не меняет моего отношения к тем, кто убил наших солдат…

— Пошли, — сказал Мазур. — Когда будем совсем близко, прикажете им побросать оружие, лейтенант. Любое сопротивление гасить в зародыше.

Лейтенант перевел это своим солдатам, не знавшим английского, и все пятеро быстрым решительным шагом двинулись к околице, примостив на ремнях автоматы так, чтобы моментально резануть очередью.

Заметили их, когда они уже преодолели полпути. Караульные, как и следовало ожидать, повели себя, как сущие деревенские олухи, не обученные и азам караульной службы. Четверо вскочили, подхватили винтовки, прицелился в идущих только один — на здешний простонародный манер, прижав приклад к бедру.

Трое просто стояли, сбившись в кучку, держа винтовки кто как, один даже за середину. Что до трех остальных, винтовки-то они подхватили, но так и остались сидеть.

Мазур ускорил шаг, не сводя глаз с правой руки единственного, кто целился. Конечно, когда оружие держат этак вот, попасть в цель — один процент из ста, но все равно, неприятно как-то шагать под направленным на тебя дулом… Мазур неотрывно фиксировал руку — и, если бы палец лег на спуск…

Нет, бравый воитель так и торчал, обхватив пятерней скобу, так что их разделяло теперь метра три. На всех семи физиономиях читалась самая вахлацкая растерянность. Нет, это не мятеж, подумал Мазур, мятежники непременно стали бы с ходу палить по людям в военной форме…

Бернадотт что-то громко скомандовал на местном языке. Никто из семерых не шелохнулся, так и остались в прежних позах. Оскалясь, лейтенант потянул спусковой крючок. Длинная череда пыльных фонтанчиков прошлась справа налево у самых босых ступней стоявших. Эта наглядная агитация оказалась как нельзя более убедительной — семеро, серея лицами, живенько пошвыряли винтовки куда попало. Причем тот, что целился, олух царя небесного, едва не угодил Мазуру по коленке своим древним штуцером, но Мазур вовремя уклонился.

— Какие будут приказания, мон колонель? — дисциплинированно осведомился Бернадотт, так и держа семерых под прицелом с самым недружелюбным выражением лица.

Чуть подумав, Мазур распорядился:

— Оставьте одного солдата их охранять — а то побегут сейчас по деревне, шум поднимут… Остальные — вперед!

Они двинулись вперед прежней вереницей. Деревня казалась вымершей, если не считать бродившую и валявшуюся живность и голых пузатых малышей, возившихся в пыли у некоторых хижин. Ничего удивительного: в деревне, на каком бы континенте она ни находилась, днем, в страду, праздношатающихся не бывает.

Малыши при виде визитеров реагировали по-разному: кто с визгом и ревом кидался в хижину, кто оставался сидеть в пыли, выпучив глазенки и разинув рот. Судя по реакции и тех, и других, солдат, может, они и видели, но вот белых лицезрели впервые в своей коротенькой жизни.

Три раза им попадались издырявленные пулями хижины — судя по всему, нападавшие входили в деревню, передвигались по ней, хаотично поливая огнем куда попало…

Мазур резко остановился от неожиданности. Из хижины, мимо которой им предстояло пройти, раздались дикие, душераздирающие вопли и завывания, непонятно даже, мужские или женские.

— Женщины. Траур, — пояснил Бернадотт. — Видите, белый лоскут над входом? В хижине покойник…

Наверняка не просто покойник, а убитый — стена этой хижины издырявлена добрым десятком пуль. Ага, и слева, подальше, слышны те же вопли, и откуда-то еще… Убитых насчитывалось не менее полудюжины, судя по слышным воплям-причитаниям — а может, и больше, деревня большая, возможно, они слышали не всех…

Так никого и не встретив, они вышли на обширную площадь, посреди которой и стояла резиденция вождя. Мазур таких никогда прежде не видел, но догадаться было нетрудно: раза в три побольше и раза в два повыше, чем остальные (те-то — как горошины из одного стручка), стены густо расписаны черными, красными и зелеными причудливыми узорами и орнаментами, в отличие от прочих, перед входом имеется навес на двух тонких резных столбиках, с него свисает полоса леопардовой шкуры, а под навесом торчит тип с винтовкой. Мазур ни на секунду с шага не сбился, шагал к навесу уверенно и быстро, как человек, имеющий право.

Все и здесь обошлось как нельзя лучше: тип с винтовкой впал в совершеннейшую растерянность, и Мазур, проходя мимо него, как мимо пустого места, ребром ладони приложил ему не особенно и крепко, можно сказать, даже ласково — но, разумеется, так, что тип, моментально впавши в беспамятство, рухнул в пыль, выронив винтовку.

Держа автомат стволом вверх, Мазур откинул закрывавший вход расшитый полог, вломился внутрь, подался вправо, чтобы дать дорогу остальным, ворвавшимся столь же стремительно и тихо. Они замерли, как статуи, оценивая обстановку. Обстановка была следующая: обширная комната, занимавшая примерно половину резиденции, пол и стены сплошь покрыты узорными половиками. Слева, в углу, что-то возилось и шумело. Света было достаточно, чтобы быстренько разгадать ребус: нечто живое и копошащееся более всего напоминало мужчину с женщиной, с головой укрывшихся покрывалом в черно-красный ромбический узор. Судя по женским стонам и довольному мужскому уханью, дела там происходили насквозь житейские, и верхняя фигура наяривала крайне темпераментно — присмотревшись, Мазур уже не сомневался, что она как раз мужская. Осмотрелся внимательнее. Неподалеку от резвившихся под покрывалом валялся примечательный набор вещичек: синие шорты, белая блузка, кружевное белое женское бельишко и какая-то длинная красная тряпка — ага, вспомнил Мазур, во время прошлой их встречи вождь был как раз в красной набедренной повязке, так это наверняка она и есть… Вот и полоса леопардовой шкуры, и черная трость с тремя большими кистями из красной шерсти. Теперь уже никаких сомнений, что под покрывалом резвится именно вождь — со свиданьицем… Интересно: набор женских вещичек исключительно европейский… ну, может, к вождю заглянула в гости какая-нибудь местная эмансипированная горожанка, давно привыкшая к европейской одежде.

Он на цыпочках пробежался по комнате, откинул полог и заглянул в соседнюю: ага, нечто вроде тронного зала, вместо трона — огромное старинное кресло, массивное, как бульдозер, с гнутыми ножками и вычурными подлокотниками, сиденье и спинка обиты леопардовой шкурой. Больше никакой мебели не имеется — надо полагать, удостоенным аудиенции приходится стоять или сидеть на полу. Пол и стены точно также покрыты половиками, разве что узор другой, черно-зеленый, волнообразный. Другого выхода нет. С объектом разобрались, пора работать с клиентами…

Вернувшись в первую комнату, Мазур поставил автомат на предохранитель, тихонько подошел к резвившимся под покрывалом и, без труда определив, где у вождя ходившая ходуном задница, дал по ней отличнейшего пинка, словно пробивал одиннадцатиметровый.

От души было пнуто, чего уж там… Ничего удивительного, что вождь взвыл нечеловеческим голосом — еще и от неожиданности, конечно, не только от боли, покрывало отлетело, вождь взмыл разъяренным медведем — и форменным образом окаменел, увидев ласково улыбавшегося ему Мазура. Кроме вождя, под покрывалом обнаружилась растрепанная блондинка с номером примерно этак четвертым, вполне европейского облика — эта тоже оцепенела от несказанного удивления, словно у Мазура вдруг прорезались способности Медузы Горгоны, так и лежала, тараща глаза, не визжа и не закрываясь ладонями.

Не давая вождю опомниться, Мазур, все еще ласково улыбаясь, шагнул вперед и от души врезал парочку раз — так, чтобы было очень больно, но клиент оставался в ясном сознании. Ухватив скрючившегося вождя за густую с проседью шевелюру, Мазур головой вперед пустил его через всю комнату, к двери, где добычу догадливо подхватили под черны рученьки Бернадотт с Лавриком. Сказал спокойно:

— Господин майор, господин лейтенант, проведите допрос в темпе…

Лаврик тычком усадил вождя у стены, и они с Бернадоттом, чтобы не терять время на дипломатию, вытащили из ножен свои «взмахи» — внушительные и длинные. Лаврик рявкнул что-то по-французски, а следом что-то не менее неприветливое рявкнул Бернадотт. Оставшийся не у дел солдат прекрасно понял выразительный жест Мазура — и повернулся лицом к прикрывавшему вход пологу, бдительно прислушиваясь. Полный порядок, самая рабочая обстановка, аж на душе умилительно…

Мазур обернулся к блондинке. Она уже пришла в себя настолько, что плотно сдвинула ноги и прикрыла руками прелести четвертого номера, все еще таращась с таким страхом, словно пыталась сообразить, что Мазур с ней сделает: изнасилует и зарежет, или в обратном порядке.

Усмехнувшись — и решив соблюсти приличия — Мазур бросил ей покрывало, которым она немедленно и накрылась до подбородка. В углу послышалось очередное рявканье в два голоса, раздался звук хорошей оплеухи, вождь наконец промямлил что-то, судя по голосу, отнюдь не пытаясь соблюдать царственное величие. Кажется, разговор там налаживается, удовлетворенно отметил Мазур, присмотрелся к блондинке — ну что, смазливенькая — и медленно, с расстановкой спросил:

— Твоя понимать английский?

Она несколько раз открыла-закрыла рот, словно оказавшаяся на берегу рыбка, потом пролепетала:

— Конечно… Я… Я англичанка…

— Прекрасно, — сказал Мазур. — Просто прекрасно…

— Кто вы такой? — спросила она настороженно.

— Может, вы еще и по-французски говорите и читаете?

Она легонько кивнула. Интеллигентная девушка, одобрительно подумал Мазур, вот только моральный облик у нее определенно подкачал, да и со вкусом обстоит не лучшим образом — выбрала же себе любовничка… Хотя кто их, женщин, разберет, учитывая некоторые несомненные достоинства вождя, только что виденные…

— Полковник Иванов, тайная полиция, — сказал Мазур, достал полученное в свое время от Мтанги удостоверение, благоразумно сохраненное, поднес к ее лицу. — Вот здесь все написано. Заверено подписями и печатями, есть фотография…

Она прочитала быстро — а что там было читать, пара строчек.

— Есть сомнения в подлинности? — вежливо спросил Мазур.

— Н-нет… — покачала она головой.

Что интересно, ее смазливое личико оставалось столь же испуганным, ровнехонько в прежнем градусе, хотя, по логике, ей следовало бы успокоиться, коли уж не сомневается, что имеет дело с представителем солидного государственного учреждения, а не каким-нибудь бандюганом. Хотя, с другой стороны… Репутация полковника Мтанги и его конторы общеизвестна, порой и крепкие мужики холодным потом покрываются, узрев этакое вот удостоверение…

— Почему у вас русская фамилия? — спросила она не без удивления.

Интеллигентная девушка, снова подумал Мазур. И преспокойно сказал:

— Мой дедушка был эмигрант из России. Бежал в свое время от большевиков, да и прижился здесь, знаете ли… Полковник Сирил Иванов. С кем имею честь?

— Кейт… Кейт Молтиз.

— Очень приятно, — светским тоном сказал Мазур, вовсе и не прислушиваясь к разговорам из угла, потому что не понимал в них ни словечка. — Простите, миссис или мисс?

— Мисс… Что здесь происходит?

— Должен вас огорчить, мисс Молтиз, — развел руками Мазур. — Как вы только что убедились, я представляю отнюдь не департамент сельского хозяйства, и мои офицеры тоже… Ваш друг, как это ни прискорбно, арестован за серьезное государственное преступление, мы его увезем в столицу. Как воспитанный человек, я вам дам возможность попрощаться…

Ее словно прорвало.

— Какого черта мне с ним прощаться! — выпалила девушка. — И никакой он мне не друг! Этот старый бабуин меня насилует третий день, и деваться некуда…

— Знаю я за старым чертом этот грешок, — кивнул Мазур. — Однажды уже пришлось крепко покритиковать за подобное… Ну что же, мисс Молтиз, все ваши злоключения кончились, как я уже говорил, мы его нынче же увезем в столицу… Как вас сюда занесло?

— Я… Я журналистка. Нас с Патриком сюда направила газета… А этот мерзавец меня изнасиловал в первый же вечер…

— А что случилось с Патриком?

— Ничего, — ответила она и тут же запнулась. — Он… Он здесь так и живет…

И на лицо к ней вернулся прежний испуг. Положительно, что-то тут было не так. Как-то по-другому должна держаться благонамеренная журналистка-англичаночка, вырванная из лап насильника. Мазур нутром, чутьем, нюхом ощущал неправильность, хотя и не понимал, в чем она заключается. Была тут неправильность — и точка…

Что бы тут придумать? Ага!

— Вот что, мисс Молтиз, — решительно сказал он. — У нас тут два вертолета, места хватит на всех. Вы полетите с нами в столицу… конечно, мы заберем и вашего Патрика. Там подадите заявление об изнасиловании. Это, конечно, мелочь на фоне главных прегрешений этого типа, — он небрежно показал в угол, где беседа шла вовсю. — Однако я, как офицер полиции, не могу допустить, чтобы преступления оставались нераскрытыми. Изнасилование по нашим законам — преступление серьезное. Быстренько соберите вещи.

— Нет! — вырвалось у нее.

Мазур поднял брови:

— Вы не хотите с нами лететь? Назад, к цивилизации?

— Я… Мне… В общем…

Решив не толочь воду в ступе, Мазур поднялся и пошел к ее сложенной в кучку одежонке, где сразу приметил и бежевого цвета дамскую сумочку. Открыл ее и бесцеремонно вытряхнул содержимое на половик.

— Не надо! — вскрикнула Кейт.

— Лежите, мисс, — лениво откликнулся Мазур. — Вы столько перенесли, вам нужен покой…

Обычные женские мелочи: пудреница, губная помада, прочие косметические причиндалы… Приличная пачечка здешних денег, перехваченная резинкой, пачка сигарет, зажигалка, упаковка освежающих рот пастилок… И удостоверение, закатанный в пластик картонный прямоугольник.

Все честь по чести: фотография, подпись, печать. Действительно, Кейт Молтиз. Действительно, корреспондентка — газеты «Кириату геральд». Вся штука в том, что это нездешняя газета. Кириату — столица соседнего государства, куда Мазур однажды наведывался за Мукузели. Ну да, «Министерство по делам печати»… той самой сопредельной державы.

Обернулся, поигрывая удостоверением. Как писали в старинных романах, она смотрела на него с немым ужасом в глазах. Тут-то Мазура наконец и осенило. Было только одно объяснение тому, что ее до сих пор корежит от страха…

— Я не эксперт, — сказал он. — Поэтому будем пока считать, что ваш документ настоящий — презумпция невиновности, как же… А вот где у вас паспорт с надлежащим образом оформленной въездной визой? Если в хижине, которую отвели вам с вашим Патриком, давайте быстренько туда сходим, и вы мне его покажете. Меж нашими странами визовый режим, уж столичная-то журналистка должна знать… Ну, где паспорт с визой? Молчите и таращитесь на меня трагическим взглядом умирающей газели… У вас ведь нет визы, ага? Наверняка и у Патрика тоже. Как вы сюда попали?

— Ну, мы приехали…

Мазур засмеялся без малейшего наигрыша:

— Как мило и непосредственно… Вы взяли да и приехали. По нашим законам нелегальный переход границы — уголовно наказуемое деяние. По вашим, кстати, тоже, я точно знаю (еще бы ему не знать, если не так давно он этот ихний закон самолично нарушал самым циничным образом). Похоже, придется вас допросить по-настоящему. И в нормальной обстановке, сейчас, когда вы лежите вот так, она какая-то водевильная…

Он отвлекся на шум у входа — часовой вдруг проворно выскочил наружу, послышался глухой удар, и солдат тут же вернулся, волоча за руку бесчувственного привратника и держа под мышкой его винтовку.

— Очухался, мон колонель, — доложил он, перехватив взгляд Мазура. — Мог поднять шум…

— Киньте его в уголок и присматривайте одним глазком, — кивнул Мазур. — Начнет оживать, еще добавьте… — повернулся к девушке. — Итак, мисс…

Собрал в охапку ее одежонку, бросил рядом с ней и ловко сдернул покрывало, прежде чем она успела в него вцепиться. Прикрикнул сурово:

— Одевайся, быстро! Иначе пойдут оплеухи…

Пугливо косясь на него, отворачиваясь, она стала одеваться. Времени это заняло немного. Взяв девушку за локоть, Мазур бесцеремонно втащил ее в «тронный зал», кивнул на кресло:

— Будем джентльменами, самую чуточку, единственная табуретка — даме… Садись, кому говорю!

Она села, со страхом глядя на Мазура снизу вверх так, словно ждала удара.

— Давно в этом ремесле? — спросил Мазур.

— Семь лет…

— И все время в столице?

— Да. Мои родители…

— Чихать мне на них, — сказал Мазур. — Не о том разговор. Постарайся сэкономить мне время, а себе здоровье, ладно? Я прекрасно знаю: кое-кто из тех, кто побывал в тайной полиции, сумел сбежать за границу, к вам, и они давали интервью о методах работы нашей конторы. Ты, столичная журналистка с семилетним опытом, должна это помнить. А если забыла, я напомню, что бывает с такими, как ты. Сначала тебя разложат с полдюжины молодчиков, особо отобранных за некоторые достоинства, и отдерут так, что твои кувыркания с вождем тебе самой покажутся историей Ромео и Джульетты. Потом… Там у них электроток, хирургические инструменты, кнуты, еще какая-то дрянь… — он брезгливо поморщился, ничуть не играя. — Лично мне это не по нутру, я этим не занимаюсь, но не я устанавливал порядки, и не мне их менять. Приходится исправно служить…

Что характерно, он говорил чистую правду, слышанную от людей, которым можно верить: когда в «хозяйство Мтанги» попадала женщина, от которой рассчитывали получить ценную информацию, ее для начала насиловали пять-шесть молодчиков, грубо и разнообразно — чтобы унизить и подавить морально. Говорили, срабатывает. И про упоминавшийся им инструментарий ему тоже наверняка не врали.

Приходилось изображать доброго и злого следователей в одном в лице, что поделать… Мазур сказал вкрадчиво-дружелюбно:

— Можешь не верить, но мне тебя жалко. Красивая девочка. Но во что и в кого тебя там превратят…

Она со слезами на глазах пролепетала:

— Как вы, белый человек, можете…

— Ты давно в Африке? — деловито спросил Мазур.

— Я здесь родилась, в Кириату…

— Тогда к чему изображать невинность? Прекрасно должна знать, сколько белых на службе у черных занимаются жуткими непотребствами… если за это хорошо платят. Мне очень хорошо платят. Как говорят янки — это бизнес, ничего личного… Ладно, это лирика. Вариантов ровно два. Если будешь запираться, я тебя сдам в нашу контору. А вот в обмен на полную откровенность передам военной полиции. Там, в общем, не пытают и не насилуют. У меня хорошие отношения с начальником военной полиции. Могу договориться, чтобы тебя просто-напросто выслали. Преступление, в принципе, небольшое, ты столичная журналистка, ваши газеты могут поднять визг — а к чему нам обострение отношений? Ну? По глазам вижу, ты не в обмороке от страха, здраво рассуждать можешь. Быстренько выбирай вариант. И никаких «даю пять минут на размышление», мы не в Голливуде. Выбирать моментально. Ну?

Не раздумывая, она торопливо вскрикнула:

— В военную полицию!

— То есть — полная откровенность? — кивнул Мазур. — Умная девочка… Итак… За каким чертом вы сюда приперлись?

— Сделать репортаж о вожде…

— Ага, — сказал Мазур. — Мудрый руководитель, интересный человек, многогранная личность… Так?

— Да, примерно так…

— Ты меня огорчаешь, — грустно сказал Мазур. — Я к тебе со всей душой, а ты с ходу начинаешь рассказывать сказочки… Чем этот тип может быть интересен вашей столичной прессе? Этаких субъектов в округе пара дюжин. Придется все же…

— Подождите! — отчаянно вскрикнула Кейт. — Дайте рассказать по порядку…

— Валяй, — сказал Мазур.

— Я здесь не от газеты, у меня частный заказ… Это все Патрик устроил.

— А он, собственно, кто?

— Фрилансер, — сказала Кейт. — Вольный фотограф. Очень хорошо зарабатывает, большие связи, — она потупилась. — Мы с ним иногда… Я не замужем… В общем, он пришел и сказал, что намечается отличная сделка. Мы с ним поехали в «Кириату маунт инкорпорейтед» — это одна из самых крупных горнорудных компаний, там нас принял довольно высокопоставленный сотрудник. Он сказал, что на землях вождя есть богатые залежи меди, ваши об этом еще не пронюхали, а они точно знают и хотят успеть первыми. Подробности мне знать вовсе не обязательно, мне просто нужно написать самый хвалебный репортаж о вожде. Так им нужно. Когда он сказал, сколько они готовы заплатить — не столько за репортаж, сколько за риск и молчание, когда показал заполненный чек на половину суммы, который оставалось только подписать, я согласилась без всяких вопросов. Благо, риск был небольшой…

— Дальше?

— Нас на самолетике компании отвезли в Лубонго. Это…

— Я знаю, — сказал Мазур.

Это был тот самый приграничный городишко, откуда они пытались извлечь Мукузели.

— Вот… А когда стемнело, нас привезли сюда на вертолете. Всего-то минут десять лету, тут нет ни пограничников, ни локаторов. Этот же вертолет нас и заберет. У Патрика при себе маленькая рация, он свяжется, когда все будет закончено… Короче, я записала на пленку небольшое интервью с вождем. Небольшое — потому что ты прав, он просто примитивная скотина, многое пришлось сначала подсказывать. Ничего, я сама расписала бы как следует, за такие-то деньги… Я думала, мы вернемся нынче же ночью, все же было чуточку не по себе — нелегальный переход границы и все такое, тут ты прав… Но вождь заявил, что попросту не отпустит почетных гостей без полагающегося пира. Лично меня не тянуло с ним пировать, мне хотелось поскорее домой, но Патрик загорелся и уговорил меня остаться. В конце концов, это у него была рация, я сама не могла ни с кем связаться… Пир и в самом деле был роскошный, — она поморщилась. — Только потом этот скот повел меня показать фамильную сокровищницу, и я пошла, как дура. Никакой, конечно, сокровищницы. Он меня изнасиловал и не хотел отпускать, сказал, что мы будем всю ночь… Патрик, скотина, даже не пытался меня разыскать…

— Не рыцарь твой Патрик, — хмыкнул Мазур. — И прекрасно понимал, что в два счета получит по башке, тело выкинут подальше в саванну, гиены все доделают… А потом?

Ее прямо-таки передернуло:

— Ночью началось такое… Мы не спали, он меня в очередной раз… И тут вдруг завязалась жуткая пальба, стреляли из автоматов, все ближе и ближе, и долго, потом здешние начали отвечать из винтовок. Жуткая была пальба, не знаю, сколько все это продолжалось, — она бледно улыбнулась. — Вождь перетрусил страшно, лежал так, будто стал плоским, как эти половики… Ну, потом все помаленьку затихло. Я перепугалась страшно. Одно хорошо: после всего этого вождь ко мне больше не лез, лечил расстроенные нервы виски и джином… А на рассвете пришел Патрик. Он уже все знал, проныра. Улыбался во весь рот. Он сказал, что у нас будет возможность неплохо заработать еще — на хорошем трескучем репортаже с фотографиями. Оказывается, здесь поблизости обосновалась русская разведгруппа, притворявшаяся, кажется, геологами. Они и пришли ночью, хотели, видимо, добраться до вождя, но не получилось.

— А зачем им вождь, как по-твоему?

— Откуда я знаю? — пожала плечами Кейт. — Зачем мне было ломать над этим голову? Если на таком репортаже, Патрик прав, и в самом деле можно было прилично заработать? Вождь послал своих людей отомстить, Патрик ушел с ними, а я осмотрелась в деревне. Восемнадцать убитых. Когда вернулся Патрик, много фотографировал. А потом вождь меня снова затащил сюда и начал… Тут ворвались вы… — она прямо-таки молитвенно сложила руки. — Честное слово, все так и было, я тебе все выложила… Как тебя убедить…

— Помолчи, — сказал Мазур хмуро. — Я подумаю.

А думал он в первую очередь о том, что следует сейчас же, не откладывая, свести самое тесное знакомство с этим Патриком. Поскольку персона сия вызывала нешуточные подозрения. Конечно, случаются самые невероятные совпадения, и все же, на теорию вероятности, кажется, стоит наплевать. Очень уж гладко все получилось: журналистка и фотограф оказались здесь буквально перед тем, как разыгрались ночные события. Трескучий репортаж о злодейском нападении советской разведгруппы на мирную деревню. Рояль в кустах. А Патрик — в центре событий. Именно он вел переговоры и привез ее сюда, именно он как-то очень уж быстро выяснил, кто были нападавшие. Каким образом, интересно? Что, нападавшие ему сами представились и рассказали, что они — советская замаскированная разведгруппа? Он наверняка еще здесь, а куда он денется, ему ведь необходимо доставить домой Кейт, автора трескучего репортажа. Нравы на границе патриархальные — наши вертолеты непринужденно летают через границу к соседям, а ихние, как выяснилось, к нам, но вряд ли они будут летать днем, мы летали ночью, они, точно, поступят так же, не настолько далеко зашла патриархальность, чтобы порхать через границу светлым днем. Он помнил кое-какие сводки, которые давал читать Мтанга. «Кириату маунт инкорпорейтед» — и в самом деле серьезная горнорудная компания. Парочка нюансов: во-первых, она занимается еще и алмазами, во-вторых, тесно повязана с «Гэмблер даймонд». Так что ребус получается несложный, собственно, нет тут никакого ребуса… Мазнуть дерьмом советских — весьма неплохо кое для кого. Если военные выжгут деревню и шлепнут вождя в отместку за своих — еще лучше, отличный повод для Мукузели лишний раз поорать о тирании… Полные карманы удовольствия…

Кейт напряженно следила за ним влажными глазами.

— Ладно, — сказал Мазур. — Ты везучая девочка. Будет тебе военная полиция и высылка.

И добавил про себя: не раньше, чем ты, паршивка, все это повторишь у людей Лавуты перед видеокамерой… Нам трескучий скандальчик тоже не помешает.

— Честно? — настороженно спросила Кейт.

— Слово офицера, — усмехнулся Мазур. — Белые люди здесь должны доверять друг другу, нет?

Кейт бледно улыбнулась:

— Постараюсь верить… — ее взгляд завилял. — Если ты хочешь…

И она недвусмысленно стала расстегивать блузку. Честно говоря, Мазур не отказался бы — при других обстоятельствах. Но сейчас, когда нужно срочно брать Патрика… Да еще вдобавок не отмытую после вождя…

— Застегнись, — сказал он решительно. — Сейчас мы пойдем в гости к Патрику. Покажешь, где он квартирует. Только после этого можешь рассчитывать на полное помилование. Ясно?

— Конечно, — торопливо сказала Кейт. — Я покажу. Мне на него плевать. Он меня во все это втравил…

— Пошли, — распорядился Мазур.

Кейт торопливо вскочила. Когда они вышли в другую комнату, Мазур узрел там форменную идиллию: вождь, сидевший у стены, что-то многословно повествовал без всякого принуждения — правда, сидевшие по бокам Лаврик с Бернадоттом время от времени то похлопывали себя ножом по ладони, то чистили ногти кончиком жуткого лезвия.

— Лаврик, ты мне нужен, — сказал Мазур по-русски.

Лаврик отмахнулся:

— Подожди, интересные вещи рассказывает, зараза…

— У меня есть кое-что даже интереснее, — нетерпеливо сказал Мазур. — Иду брать человечка из «Гэмблер даймонд», подстраховка не помешает…

Вот тут Лаврик моментально вскочил. Кивнул на Кейт, стоявшую с видом вышколенной горничной:

— Напарник этой стервочки? Вождь тут о нем поминал…

— Он самый, — сказал Мазур. — Идешь?

— Тоже вопрос! — Лаврик вскочил, что-то сказал по-французски Бернадотту и подхватил свой автомат. — Возьми трещотку на всякий случай. Конечно, этого гаденыша мы с тобой и так упакуем, но вдруг придется еще местных гонять…

Совет был дельный, Мазур ему последовал — забросил автомат на плечо, кивнул Кейт:

— Пошли, подруга великого вождя…

Когда они отошли от резиденции на несколько шагов, Кейт вдруг остановилась, уставилась на Мазура видом совершившего гениальное открытие ученого:

— Я все поняла…

— Что? — с интересом спросил Мазур.

— Вы оба из Кей-Джи-Би. У нас в столице давно говорят, что Папа с вами связался…

— А какая тебе, собственно, разница, солнце мое? — лениво спросил Мазур. — Если я вполне легально состою на службе в тайной полиции и в два счета могу тебя туда упрятать? Ты что, намерена взбрыкнуть?

— Нет-нет, — торопливо сказала Кейт. — Не в моем положении… — она помедлила, потом осторожно поинтересовалась: — Вы меня будете вербовать?

— А ты завербуешься? — фыркнул Мазур.

— О господи… — устало сказала Кейт. — Я не то что вам, черту готова отдаться, лишь бы вырваться домой…

— Хочешь, открою тебе страшную тайну Кей-Джи-Би? — фыркнул Мазур. — Ты мне как объект вербовки на хрен не нужна.

— Вот это хорошо, что ты говоришь только за себя, — сказал по-русски Лаврик, ангельски улыбаясь. — Тебе и в самом деле не нужна, а я ее непременно вербану перед тем, как отпустить домой. Столичная журналистка в хозяйстве всегда сгодится. Нам она, конечно, ни к чему, а вот какому-нибудь из братских заведений, смотришь, и пригодится… Пошли?

Они втроем двинулись по пыльной пустой улице — точнее, широкому пространству меж хаотически разбросанными хижинами. Где-то в отдалении все еще раздавались похоронные причитания.

Уныло повесившая голову Кейт отрешенно спросила:

— Вы хоть платите?

— Платим, не беспокойся, — хохотнул Лаврик. — Но только за хорошую работу… Далеко еще?

— Нет. Вон та хижина… — она показала рукой.

Оба мгновенно напряглись. Мазур сказал сквозь зубы:

— Присмотри за девкой, я его и один упакую…

Тихонечко подошел к указанной хижине, прислушался — тишина внутри, только слышно что-то вроде легонького похрапывания. Бесшумно просочившись внутрь, Мазур огляделся. Два разложенных спальных мешка, синий и ярко-красный, рюкзак, объемистая сумка… На синем похрапывал мужчина — лежа ничком, положив голову на руки. Подойдя вплотную, Мазур рявкнул:

— Гостей принимаем?

Спящий встрепенулся, поднял голову, уставился на Мазура затуманенными со сна глазами — блондин лет тридцати с аккуратной бородкой — потом его лицо исказилось, он сунул руку под спальник. Ага, конечно… Темп движений бородатого никак не давал оснований зачислять его в опасные противники, а потому Мазур какое-то время чуть ли не со скукой смотрел, как поворачивается в его сторону классический армейский «Кольт» (сам он за это время успел бы три раза прострелить бородатому башку).

Он привычно выбил ногой пистолет еще до того, как дуло уставилось на него, той же ногой заехал Патрику в грудь так, что тот скатился со спальника и приложился об стену. Быстренько присел на корточки, охлопал спальник, потом его хозяина — нет, больше никакого оружия. Откинул полог, высунулся наружу, свистнул и махнул рукой. Лаврик с Кейт быстренько оказались внутри. Патрик и не пробовал трепыхаться, лежал в той же позе, настороженно их разглядывая.

Кейт плюхнулась на красный спальник, легла на спину, заложила руки за голову, прикрыла глаза и произнесла бесконечно усталым голосом:

— Вот он, Патрик. Делайте что хотите, мне плевать, лишь бы меня не обманули…

— Ну что же вы молчите, друг мой? — почти ласково спросил Мазур Патрика. — По всем канонам вам полагается изумленно возопить: «Что происходит?» Или что-нибудь вроде того. Ну?

Патрик не возопил изумленно, но все же спросил:

— Что творится, Кейт?

— Мы влипли, — сказала она отрешенно, не открывая глаз. — Это тайная полиция. Я свою долю траха получила, теперь ты ноги раздвигай, или как там тебе удобнее. Втравил черт знает во что…

— Мисс Молтиз исчерпывающе изложила ситуацию, старина. Тайная полиция, вот мои документы… Один немаловажный нюанс: девушка уже выложила, как на исповеди, все, что знала, а потому заработала себе всего-то высылку из страны. С тобой, скотина, пока что — совершеннейшая неизвестность… Я не думаю, что ты дурак. Наоборот, я уверен, что ты умный и оборотистый парень. И уже должен сообразить, что оказался в совершеннейшей заднице. Спасать тебя некому, здесь ты нелегально… черт, да я могу, не утруждаясь доставкой тебя в столицу, прямо здесь отрезать яйца и шкуру содрать, что мне стоит…

Он умышленно говорил с хамским превосходством, глядя на бородатого, как солдат на вошь. А до того, сразу видно, уже дошло ясное понимание полной хреновости ситуации…

— Ну, ты ведь все понял, гиппопотамный выкидыш? — цедил Мазур сквозь зубы. — К чему нам тут устраивать долгие психологические поединки? Ситуация проста: или-или. И ты прекрасно понимаешь, что скрывается за обоими «или». Разжевывать ведь не надо, а? Что скажешь?

Патрик, глядя исподлобья, бросил:

— Если распущу язык и они узнают, меня прикончат в два счета, у них это просто…

— А если ты не распустишь язык, с тебя сдерем шкуру мы, — сказал Мазур. — Хреновая ситуация, верно… Только ты сам в нее залез, никто не заставлял…

— Кейт, — сказал Патрик, глядя мимо Мазура на девушку. — Ты им и в самом деле все выложила?

Она приподнялась на локте и яростно блеснула глазами:

— Нет, я гордо молчала! Я же мазохистка, я просто мечтаю, чтобы меня увезли в тайную полицию и подвесили за ноги! Конечно, я им все выложила. Все, что знала.

— И не подумала, что в Кириату тебя могут…

— Они умные парни, — кивнула Кейт на Мазура с Лавриком. — И обязательно придумают что-нибудь, чтобы я была вне подозрений.

— Девушка снова говорит чистую правду, — одобрительно кивнул Мазур. — Уже через пару часов здесь не протолкнуться будет от солдат и вертолетов — как-никак местные так увлеклись, что ухайдокали сразу четырех солдат. Армия такого не любит… Начались облавы и обыски, деревню принялись перетряхивать вверх дном в поисках оружия. При этом задержали иностранную журналистку, которая виновна только в том, что проникла сюда нелегально. На нанятом ею частном самолетике, как она объяснила на допросе.

Прослышала, что подданные вождя нашли алмазы, ей стало интересно, хотела забабахать лихой репортаж. Чтобы не добавлять напряженности в мирные пока что отношения меж двумя странами, плюнули и выслали на родину… У нее хватит мозгов, чтобы убедить ребятишек из «Кириату маунт», что она ничего не выложила. Пытать ее не рискнут: «Маунт» — всего-навсего один из крупных концернов, и не более того, а она — известная столичная журналистка, тут нужна деликатность. Ей будет тем более легко отбрехаться, поскольку ты-то, сукин сын, будешь при облаве застрелен чересчур азартным солдатиком. Труп предъявим запросто. Ты здесь нелегально, так что твое правительство шума не поднимет, наоборот, оно само будет в пролете, когда получит официальную ноту с жалобой на своих граждан, которые незаконно проникают в страну…

— И вы ее, конечно, уже вербанули? — усмехнулся Патрик.

Мазур развел руками:

— Ну как в такой ситуации не вербануть? Если не вербовать, получается как-то даже и неприлично, не по правилам… Мы ей и в самом деле состряпаем чертовски убедительную легенду, если будет ее в точности держаться, выкрутится. А она девушка, я убедился, неглупая, так что выкрутится. С тобой все будет обстоять гораздо печальнее… Или ты тоже согласен в поте лица отрабатывать обратный билет? Ну, давай думай побыстрее, некогда мне с тобой возиться, ты мне не так уж и нужен — разве что вставить в головоломку недостающие детальки… которых осталось очень и очень мало. Вождь рассказал немало, мисс Кейт рассказала немало… Общая картина ясна. Все, кончился диспут. Или-или. Ну?

Патрик усмехнулся почти спокойно:

— Только предупреждаю: жалованье потребую приличное. В том числе и за риск. Вы же меня обязательно завербуете и сделаете «двойником», я не вчера родился…

Мазур пожал плечами:

— Порядки старые и не нами придуманные: хорошая работа — хорошая плата, плохая работа или измена — пуля в спину… Ты докажи сначала, что достоин хорошего жалованья. По крайней мере, шкура цела останется…

Патрик сузил глаза:

— Вы и в самом деле сможете состряпать убедительную легенду? Чтобы они там, в Кириату, мне голову не открутили?

Мазур усмехнулся:

— Даже если ты не разбираешься в наших знаках различия, в моем удостоверении черным по белому написано, что я полковник. Как по-твоему, дураки в тайной полиции дослуживаются до таких званий? Легенд состряпаем хоть десяток, одна убедительнее другой. Ну, хватит ломаться. Излагай кратенько основное, пока я тебе не вставил шомпол в задницу и не подогрел свободный конец на огне…

— Ладно, — с кривой улыбочкой сказал Патрик. — Будет вам основное. Влип, так влип… Этот…

— Погоди, — сказал Мазур с некоторым любопытством. — А что же ты не торгуешься, гарантий не требуешь?

— Глупо было бы, — цинично ухмыльнулся Патрик. — Гарантии вы можете пообещать любые, а потом обмануть. А вот свой человек в «Маунте» вам явно нужен. Приходится рисковать…

— Ты меня умиляешь столь рациональным подходом к жизни, — хмыкнул Мазур. — Ну, излагай пока что кратенько, а в столице поговорим более обстоятельно.

Ничего особенно уж сенсационного они с Лавриком не услышали — но, как Мазур и говорил, в головоломку добавились недостающие частички. Этот тип, в самом деле фрилансер, то бишь в переводе с английского — вольный стрелок, кроме своей обычной работы с фотоаппаратами подрабатывал еще и на службу безопасности «Маунт». Платили неплохо, а задания, в общем, были не особенно и обременительные: используя обширнейшие связи в журналистской среде, организовывать нужные статейки и передачи — либо якобы от лица совершенно независимого источника представляющие «Маунт» в самом выгодном свете, либо компрометирующие его противников. Однажды ему поручили в лепешку разбиться, но заснять с юной любовницей некоего парламентария, самым активным образом пытавшегося ущемить интересы «Маунт» там и сям (не из благородства души, а оттого, что получал нехилую денежку от конкурентов концерна). Патрик убил две недели, но справился. В другой раз, наоборот, было велено в лепешку разбиться, но уложить в постель молодую жену некоего крупного чиновника — в комнате, оборудованной скрытыми камерами. Патрик и тут справился — и скомпрометированная бедолажка исправно рылась в кабинете мужа в его бумагах, выискивая то, что интересовало «Маунт». И тому подобное. Одним словом, звериный оскал крупного капитала и продажность буржуазной прессы…

А несколько дней назад перед ним поставили новое задание. Он должен был привезти к вождю Кейт ради того самого репортажа — и, кровь из носу, остаться в деревне на ночь. Ночью, его предупредили сразу, будет большой шум с пальбой. Когда все кончится, ему следовало на рассвете заявиться к вождю и рассказать ему все о советской разведгруппе, обосновавшейся под видом геологов — и теперь собравшейся было прикончить вождя, чтобы провести на его место своего агента. Ради пущей убедительности ему следовало «признаться», что он не просто журналист, но еще и сотрудник разведки, отслеживающий «красных шпионов». И даже снабдили соответствующим удостоверением, искусной подделкой — видимо, «Маунт», как и многие другие крупные концерны, позволял себе немалые вольности. А может, пожимал плечами Патрик, удостоверение ему слепили и настоящее — с их-то возможностями и связями, да учитывая африканскую коррупцию… Ну, а потом следовало оформить эффектными снимками тот самый трескучий репортаж о налете злобных коммунистов на мирную деревню.

Вот это задание пришлось ему весьма не по вкусу — из-за немалого риска, какого прежде практически небывало. Нелегально проникнуть в соседнюю страну и провести там практически шпионскую операцию — это уже посерьезнее… Однако кобениться и протестовать он не рискнул, крепко сидел на крючке и прекрасно понимал, что в случае отказа ему в два счета устроят автомобильную аварию или отравление несвежим лангустом. Такой уж бизнес. Нельзя довольно долго за приличные деньги выполнять грязную работу, а потом внезапно изобразить из себя непорочную монашенку и отказаться от очередного поручения…

Собственно, не имело смысла расспрашивать его о деталях, именах, датах и прочем, этим можно с успехом заняться и в столице в более комфортных условиях…

— Сволочь ты, Патрик, — вяло сказала Кейт, все это слышавшая (а какой смысл от нее таиться, если все равно вербанут потом?). — Так подставить… Дело даже не в том, что меня оттрахали — эти славные парни могли с меня и шкуру спустить…

— Такой уж бизнес, милая, — безмятежно прямо-таки пожал плечами Патрик. — У каждого свой. Наоборот, ты мне должна быть благодарна. Получишь дополнительный источник дохода. Эти славные парни нас наверняка завербуют, а значит, будут исправно платить. Нам придется, правда, проявить изрядную ловкость, чтобы «Маунт» не оторвал головы, но мы с тобой прыткие, справимся. А лишние деньги не помешают.

Законченная сволочь, подумал Мазур с некоторым даже восхищением. Но Лаврик прав: именно с законченной сволочью легче всего иметь дело: она и перекупится без малейших угрызений совести, и прежних нанимателей сдаст, и язык развяжет, как шнурок, заслышав звон монет или попросту спасая шкуру. Вот с идейными гораздо труднее: если упрутся — их хоть на куски режь, ничего не выдадут. Кто это говорил, что нет отбросов, а есть только кадры? Канарис, кажется…

Они с Лавриком вышли из хижины — не задергивая полога. Мазур краем глаза все время держал в поле зрения Патрика, коему было велено сидеть смирнехонько, да и за Кейт старался присматривать: черт его знает, иногда случаются самые невероятные выбрыки…

— Совпадает с тем, что рассказал вождь, — тихонечко произнес по-русски Лаврик. — После ночной канонады этот поганец к нему заявился и выложил все о «красных агентах», и удостоверение показал. И поддержал вождя в намерении устроить шиконго: то, что там еще и солдаты, сказал он, наплевать. Настали новые времена, в столице творится такое, что на сей раз никому и дела не будет до четырех сгинувших безвременно сиволапых пехотинцах. По-моему, вождя больше всего взбесил не сам по себе налет, а то, что его по «точной информации» Патрика, хотели убрать и заменить кем-то другим… Ну, ладно. Трескучий репортаж мы сорвали, что весьма и весьма неплохо, парочкой новых агентов обзавелись… Что будем делать дальше, старшой?

Мазур размышлял не особенно и долго:

— Если бы того требовала политическая ситуация, можно было заставить Патрика вызвать вертолет, поставить ночью засаду и захватить вертушку. А потом дипломаты подняли бы хай вселенский, благо удостоверение сотрудника разведки — вот оно. Но ситуация вроде бы не требует… Значит, что… Преступление налицо. Ну, можно распорядиться, чтобы Бернадотт немедленно вызвал из столицы побольше вертушек с зольдатиками. Деревню и в самом деле перетряхнуть в поисках оружия — а его тут заховано немало. В общем, пусть сами разбираются. Вождя и эту парочку увозим в столицу, сдаем Лавуте…

— Все правильно, — серьезно сказал Лаврик. — С одним дополнением: прежде чем сдавать эту парочку Лавуте, я с ними сам малость поработаю. Как это устроить — моя забота, хотя и тебе придется чуток подмогнуть. В столице все спокойно, мы по-прежнему на здешней службе, есть у меня и пара квартирок в городе, и немного людишек… — Он с веселой ухмылкой заглянул Мазуру в глаза. — Ты хоть ее трахнул? У тебя ж привычка заваливать блондинок. А она ничего.

— Неотмытую после вождя? — хмыкнул Мазур.

— Тоже верно, — согласился Лаврик. — Ничего, если хочешь, в столице я ее отмою, у меня одна из квартирок в хорошем районе, с ванной и душем… Ну что, пусть собирают вещички, и все топаем в местный Кремль?

Мазур стоял у выходившей на летное поле высокой стеклянной стены и смотрел вниз, на остановившийся метрах в двухстах от здания аэрофлотовский «ТУ», только что прилетевший из Конакри. Ага, вот и трап подкатил, распахнулась дверь, красотка-стюардесса встала на верхней площадке, наверняка улыбаясь в сорок четыре зуба, появились первые пассажиры, вереницей пошагали к аэровокзалу… Ага! Мазур моментально узнал по описанию человека, которого должен был встретить и привезти в посольство. С пустыми руками, ни портфеля, ни сумки, бежевый пиджак переброшен через левое плечо…

Так-так-так… Теперь стало ясно, что эти двое крепких ребятишек в белых костюмах — охрана, и хорошая охрана. Один держится впереди и левее, второй — сзади и правее, идут они так непринужденно, вроде бы даже и не глядя по сторонам, что человек непосвященный никак не догадается об их роли, о том, что эта троица словно связана невидимой веревочкой наподобие группы альпинистов. Когда они приблизились метров на пятнадцать, Мазур наметанным глазом определил, что у обоих — пушки под легкими пиджаками. Ну да, рейс-то аэрофлотовский, а значит, летуны получили соответствующие указания…

Инструкции ему Лаврик дал несложные. Из Конакри прилетит человек, который наконец прояснит обстановку, разложит все по полочкам и отдаст нужные приказы. Именовать его исключительно Михаилом Петровичем, держаться ровно, без всяких признаков внешнего чинопочитания, беречь, как зеницу ока. Все. Не особенно рассчитывая на ответ, Мазур все же спросил:

— А он кто?

Ухмыльнувшись, Лаврик показал указательным пальцем в потолок, потом тем же пальцем трижды похлопал себя по левому плечу, от шеи к руке. Сказал:

— В таком вот аксепте…

Итак, генерал-полковник. Откуда — бог весть. Но если уж нагрянул столь высокий гость, операция продолжается на всю катушку. Ничего другого такой визит означать не может.

Рассчитав все точно, Мазур спустился в зал и встретил гостя у самой двери. Судя по взгляду визитера, он наверняка видел фотографию Мазура — потому что срисовал моментально.

— Кирилл Степанович?

— Михаил Петрович?

Они пожали друг другу руки, и гость первым шагнул к выходу. Мазур шагал рядом, привычно ступая так, чтобы не шагать в ногу. Анализировал первые впечатления.

Да, это был волк… Бери выше — вожак немаленькой стаи, этакий Акела в расцвете сил. Слегка за пятьдесят, темные волосы с легонькой проседью на висках, лицо обыкновенное, без особых примет, взгляд открытый, улыбка искренняя, даже глаза, самое слабое место разведчика, обыкновенные. Вот только немало повидавший в жизни Мазур сразу определил скрытую внутреннюю силу, ощущавшуюся в каждом движении гостя. Человек из тех, к кому, будь он врагом, следует отнестись крайне серьезно, а если он свой — слушать в оба уха и выполнять приказы запятая в запятую…

— Дверцу передо мной не распахивайте, — негромко сказал гость по-русски. — Ни к чему.

— И не собираюсь, Михаил Петрович.

— Вот и лады. А то один в Конакри тянулся, как оловянный солдатик, хотя человек серьезный и толковый… Куда нам?

— Вон тот синий «ситроен», — показал Мазур.

И уселся за руль. Михаил Петрович устроился рядом, а двое парней в белом непринужденно разместились на заднем сиденье. Выруливая за ограду, Мазур бросил взгляд в зеркало заднего вида — разумеется, неброский «Рено» с Фантомасом и Скрипачом шел следом на некотором расстоянии — впрочем, не позволявшем вклиниться меж ними любой другой машине.

— Эта машина — чинопочитание или здешняя обыденность? — непринужденным, легким тоном осведомился гость.

— Обыденность, — сказал Мазур. — Их здесь не меньше, чем «волжанок» в Москве.

— Понятно, — гость огляделся внутри машины. — На чем только ни доводилось ездить, а вот в такой, вы не поверите, впервые, — он протянул едва ли не растроганно: — Дэ-эс двадцать один… Поневоле вызывает ностальгию по молодости. Походы с девушками в кино… «Фантомас», фильмы с де Фюнесом и Аленом Делоном — сколько там было «двадцать первых»…

Коли уж его высокопревосходительству угодно беззаботно болтать… Мазур сказал в тон:

— «Как преуспеть в любви»…

— Да, там была такая очаровательная блондиночка… — его глаза на миг приняли иное выражение. — Вот это — что такое?

Они как раз проехали мимо здания, где у стены трудились с ведром воды и мокрыми тряпками трое жандармов в камуфляже и оранжевых беретах. Дело близилось к концу — на стене осталось лишь едва заметное алое пятно.

— Это будни, — сказал Мазур. — Кто-то снова намалевал на стене «Бахура! Лабарта!» Вам нужны объяснения?

— Нет, я в курсе, — сказал Михаил Петрович. — Умилительная картинка, верно? Жандармы в полной форме наводят чистоту…

Он, как говорится, вполне в теме, отметил Мазур. С ходу определил — по беретам и эмблемам, ясен пень — что это именно жандармы, а не дорожная полиция, скажем…

— А в остальном — все спокойно?

— Да, — сказал Мазур.

— Только патрулей определенно многовато. Усиление, я так понимаю?

— Да, — сказал Мазур. — Ни чрезвычайного, ни военного положения не объявлялось, обычный режим мирного времени — но все знают, что у патрулей есть приказ гасить любые беспорядки в зародыше, хоть и огнем. Может, потому и тихо…

Очередной патруль им попался метров через двести — джип с пулеметом и трое жандармов. Один шагнул на проезжую часть и собрался было вскинуть руку, остановить, но вовремя сообразил, что к чему, торопливо отступил на тротуар.

— Почему он отпрыгнул как зайчик, хотя явно собирался нас притормозить? — спокойно осведомился гость. — Номера?

— Да, — сказал Мазур. — У меня номера тайной полиции, их любой, кто при погонах, считывает влет…

— Понятно, — кивнул гость. — Я вижу, вы здесь освоились, прижились, сущий «наш человек в Гаване»… Читали?

— Давненько, — сказал Мазур.

— Обжились… Сие похвально. А вот это — не из-за мадемуазель ли Натали?

Там, где от улицы вела к посольству прямая неширокая дорожка, стояли два броневика, и рядом с ними прохаживалось с полдюжины солдат-парашютистов того самого элитного батальона.

— Нам никто не давал объяснений, но подозреваю, что так оно и есть, — сказал Мазур, видя, что ворота уже распахнуты, и не снижая скорости.

— Местные пока что не требуют ее из посольства?

— Нет, — сказал Мазур. — Мы тут меж собой полагаем, что так им удобнее. Вся ответственность на нас.

— Пожалуй… Диспозиция следующая: вы мне покажете, где можно помыть руки, и немедленно отправляемся работать. У меня мало времени, через два часа нужно возвращаться тем же рейсом в Конакри.

Учитывая, что говорилось касательно дверцы машины, Мазур не стал распахивать перед гостем входную дверь посольства, просто пропустил вперед. Потратив на «помывку рук» не более минуты, гость направился следом за идущим на шаг впереди Мазуром — во исполнение тех же лавриковых инструкций Мазур вел его в отведенный Лаврику кабинетик, метражом не блиставший, но снабженный кондиционером. Парни в белом остались где-то на первом этаже, Мазур о них и не думал вовсе — ребята взрослые, у них свои инструкции и наставления, сами знают, как им быть…

При их появлении оба сидевших в кабинетике встали — Лаврик неторопливо и не навытяжку (несомненно, в силу заранее полученных инструкций, «никакого внешнего чинопочитания»), зато Панкратов, явно никаких инструкций не получивший, застыл в стойке «смирно», сделавшей бы честь часовым у Мавзолея. Вполне возможно, он знал о визитере поболее Мазура.

— Вольно, — сказал Михаил Петрович небрежно, повесил пиджак на спинку стула и сел. — Прошу садиться. Здешняя обстановка мне известна по состоянию на сегодняшнее утро… но, я так понимаю, ничего существенного не произошло? Вот и прекрасно. Существенное изменение обстановки — это всегда головная боль, верно? Ну, а у вас по-прежнему все нормально?

— Идеологическая работа в коллективе развалена совершенно! — воскликнул Панкратов.

Господи, тоскливо подумал Мазур, ну почему нельзя взять этого идиота за шкирку и вышвырнуть на хрен?

Михаил Петрович невозмутимо поднял бровь:

— Совершенно? Это печально… Это требует мер и санкций… Кстати, а кто здесь отвечает за идеологическую работу в коллективе? Ну, что же вы молчите?

Убитым голосом Панкратов вынужден был признаться:

— Я…

— Ну, тогда я решительно ничего не понимаю, — столь же невозмутимо произнес гость. — Вы что же, мне на самого себя жалуетесь? Несколько оригинально… Но ведь так и выходит?

На Панкратова больно было смотреть. Он протянул:

— При отсутствии должного содействия…

— Это печально, — сказал Михаил Петрович. — Ну, покажите хотя бы план идеологической работы… Принесли?

— Э-э… Я не составлял в письменном виде…

— А вот это уже крупное упущение, товарищ Панкратов, — серьезнейшим тоном сказал высокий гость. — Вы, как старый политработник, это должны понимать…

— Виноват…

— Ничего, все еще можно исправить, — сказал Михаил Петрович. — У меня два часа времени. Через час сорок пять минут принесите мне план идеологической работы, можно написанным от руки. Не спешите, но и не копошитесь. Впрочем, чему вас учить… Идите и работайте.

— Есть! — воскликнул просиявший лицом ввиду отсутствия втыка Панкратов и улетучился из кабинетика, как дух.

Молодца, подумал Мазур с уважением. Элегантно сплавил — и, как в том анекдоте, главное, все правильно…

— Ну вот, в ожидании плана идеологической работы поговорим о вещах гораздо более приземленных, — сказал Михаил Петрович. — Указания будут незамысловатые: и далее охранять мадемуазель Олонго, как собственное дите малое. Я знаю, Кирилл Степанович, у вас нет детей, но вы ведь прекрасно понимаете, что это метафора?

— Конечно, — сказал Мазур.

— Отлично. Там, совсем высоко, — он показал пальцем в потолок, — принято решение после смерти Папы делать ставку на нее. Мотивы прежние: нас крайне интересует возможность держать свои военные корабли в непосредственной близости от морской трассы Лондон-Кейптаун. Вполне возможно, у других учреждений есть и свои, другие мотивы, но нам они, в принципе, должны быть неинтересны. У нас своя задача — беречь девушку от любых неприятностей. Собственной грудью прикрыть, как говорится… Ну, вы люди взрослые, сами понимаете задачу, разжевывать не буду. Просто сориентирую вас по событиям, о которых вы еще не знаете. Я не о том, что в ближайшее время местные все же захотят, чтобы она вышла в большой мир… Я хочу поговорить о последствиях такового выхода. В самое ближайшее время здешняя политическая жизнь оживится крайне. Коронация, вы сами знаете, на носу. Однако возникло небольшое препятствие. ООН, если называть вещи своими именами, со всей дипломатичностью предъявила здешним ультиматум — разумеется, не называя вещи своими именами. Ради каких-то своих хитрушек они это провели через ЮНЕСКО, хотя задача совершенно не в русле обычных обязанностей ЮНЕСКО. Ну, не стоит ломать над этим голову, это несущественно… Суть в следующем: ООН признает легитимность королевы королевства при соблюдении двух условий. Первое. Как и в прошлый раз, когда покойный Отец Нации собрался стать из президентов монархом, в стране должен быть проведен референдум. Ну, вы должны знать: оставаться ли стране республикой или стать монархией. Ооновцы говорят: прошлый референдум касался исключительно Папы, а на сей раз неизвестно еще, захочет ли народ королеву. Возможно, с точки зрения юридической казуистики тут и есть своя сермяжная правда… Отчего вы потаенно ухмыляетесь, товарищ Самарин?

— Местные согласились? — спросил Лаврик.

— Моментально.

— Ну конечно… — Лаврик ухмыльнулся уже в открытую. — Прошлый референдум отнял всего неделю. Учитывая, что комитет по проведению референдума возглавляли три бравых полковника — Мтанга, Лавута и Очеренго, шеф жандармов, все прошло в кратчайшие сроки, за монархию было подано девяносто девять и два десятых процента голосов: ну понятно, полных сто — было бы чуточку неприлично, и бравые полковнички это прекрасно понимали… Сейчас Мтанга куда-то запропал, но остальные двое на прежних постах, и референдумом снова будут заниматься они. Значит, история повторится, и это не должно быть нашей головной болью… Я правильно понимаю?

— Правильно, — кивнул Михаил Петрович. — А вот пункт второй местные приняли скрепя сердце, скрипя зубами, после откровенного нажима… Поскольку он требовал, чтобы в страну было разрешено вернуться всем эмигрантам, в первую очередь политическим. Чтобы продемонстрировать новый курс на расширение демократии, а также ввиду предстоящих досрочных перевыборов в парламент, к которым следует допустить и пребывающую ныне в эмиграции оппозицию, в первую очередь Мукузели. — Он усмехнулся. — Честное слово, я не в состоянии понять этих, из ООН. Вроде бы взрослые, солидные люди, а рассуждают, как дети малые. Оппозиционеры должны вернуться в страну, получив полную амнистию — и точка. И только. И ничего больше ооновцам не нужно: главное, сие ознаменует расцвет демократии и расширение всяческих свобод. Они, полное впечатление, совершенно не понимают, что вернуть в страну оппозиционеров вернут, но через некоторое время — нужно же для приличия выждать некоторое время, даже люди типа Мтанги и Лавуты это прекрасно понимают — они с завидным постоянством начнут убиваться, неудачно упав с кровати, травиться несвежими котлетами или попадаться на попытках изнасилования учениц младших классов лицея Святой Женевьевы средь бела дня в Центральном парке… Судя по лицам, товарищи офицеры, мысленные комментарии у вас самые матерные?

— Конечно, — сказал Мазур. — Вряд ли следует ожидать крупной заварухи, но мелких, я подозреваю, будет предостаточно. Те, кто при Папе и пискнуть бы побоялся, могут решить, что теперь можно и побузить безнаказанно.

— Вот именно, — поддакнул Лаврик. — А Мукузели, к бабе не ходи, немедленно начнет устраивать митинги, народные шествия и прочие увеселения, впрочем, не он один. Работа осложнится…

— Но не до полного же трагизма? — усмехнулся Михаил Петрович. — Добавится нервотрепки, вот и все… Не думаете же вы, что оппозиция намеревается с ходу отменить монархию и взять власть? Есть среди них парочка неадекватных, но большинство, в том числе и Мукузели, способны мыслить здраво, трезво оценивать свои силы — жизнь пообтесала… У вас вопрос, Константин Кимович?

— Да, — сказал Лаврик. — Не появилось ли точных подтверждений, что Мукузели кто-то все же купил?

— Нет, к сожалению. Пока только те же сильные подозрения и косвенные предположения, без всякой конкретики. Больше вопросов нет? Тогда немного о вас, Кирилл Степанович. Позвольте уж напрямую, мы все тут взрослые люди, да и вопросы мои, вы прекрасно понимаете, продиктованы не обывательским любопытством, а профессиональными интересами… Итак, меж вами и мадемуазель Натали существуют определенные отношения. Они вам доставляют хоть малейший душевный дискомфорт? Вы себя чувствуете принужденным? Отвечайте прямо.

— Ни в малейшей степени, — сказал Мазур.

— Я так и думал, — одобрительно кивнул Михаил Петрович. — В конце концов, очаровательная девушка, а вы, насколько мне известно, в монашеских наклонностях не замечены, что молодому неженатому мужику вполне простительно. Это прекрасно, что нет ни малейшего дискомфорта — женщины такие вещи чувствуют тонко, а ваша девушка весьма неглупа… Теперь вопрос посложнее. Как вы сами считаете, что вы для нее — мимолетный каприз? Или она настроена на долгие отношения? — он усмехнулся. — Я прекрасно понимаю: не родился еще тот мужчина, который поймет женщину, но какие-то свои соображения и впечатления у вас ведь должны быть? Подумайте старательно.

Мазур подумал старательно. Пожал плечами:

— Ни о чем не берусь говорить с полной уверенностью… Однако… Пару раз она определенно намекала, что нуждается в сильном мужском плече… Чуть ли не открытым текстом…

— Это хорошо, — одобрительно кивнул Михаил Петрович. — Очень хорошо. Все же умная девушка… Подводя итоги, от вас требуется одно: ревностно выполнять все прежние обязанности, — он улыбнулся Мазуру. — Тем более что некоторые из них отнюдь не обременительны, наоборот… Собственно говоря, это все, о чем я хотел с вами поговорить. Вот что еще… У вас есть какие-нибудь вопросы, которые вы чертовски хотели бы задать кому-то из руководства, но считаете это неудобным? Если есть, предлагаю все высказать. Терпеть не могу, когда остаются хоть малейшие недоговоренности… Итак?

Мазур подумал и решился:

— Михаил Петрович, а нельзя ли убрать от нас товарища Панкратова?

— Нельзя, — развел руками Михаил Петрович. — Не в моих силах. Коли уж в другом месте решили, что его присутствие здесь необходимо, ничего не попишешь, придется терпеть. Он что, так сильно вас достает?

— Не то чтобы очень… — сказал Мазур. — Но все же…

— Терпите. Христос терпел и нам велел… — он улыбнулся, самую чуточку понизил голос. — Я о вас наслышан, товарищ Самарин… Неужели вы, с вашим-то опытом и хваткой, не придумали ничего, чтобы нейтрализовать некую досадную помеху? Ну, разумеется, с соблюдением всех приличий, мягко и деликатно, чисто дипломатическими методами… А?

— Есть кое-какие наметки… — сказал Лаврик с самым невинным видом. — Именно что мягко и деликатно…

— Вот и реализуйте, — сказал Михаил Петрович. — Но непременно мягко и деликатно, без малейшего скандала… У вас вопрос?

— Да, — сказал Лаврик. — По некоторой информации, Папа собирался нами просто воспользоваться на короткое время, чтобы легко надавить на французов — а потом выставить. Что, если и в новых условиях произойдет то же самое?

— А вам не кажется, что это бесполезный и бессмысленный вопрос? — мягко спросил Михаил Петрович. — Я понимаю, жаль будет, если все труды окажутся потраченными впустую, но повлиять на ситуацию мы не в состоянии… хотя следует попытаться это сделать. Именно что в новых условиях. Вам в первую очередь над этим и работать, Константин Кимович. Учитывая некую великолепную коллекцию, которую вы позаимствовали на память в резиденции Папы. Я читал ваши докладные. Вы совершенно правы касаемо иных методов ее использования, считайте, что получили санкцию… Что-нибудь еще?

— Об Акинфиевых ничего не слышно? — спросил Лаврик.

— Ни слуху, ни духу. Некоторые полагают, что они все же не покидали страну. И я им склонен верить, поскольку эти люди не раз оказывались правы в своих выкладках, а вот ошибались крайне редко, кое-кто не ошибался ни разу — на лице у него появилась нешуточная озабоченность. — Вот кстати, об Акинфиевых, я чуть не упустил один немаловажный момент… Уж если вы, Константин Кимович, смогли в свое время запечатлеть на пленку кое-какие предосудительные забавы Натали с Татьяной, то же самое могла сделать и Татьяна, у нее было гораздо больше времени и возможностей, чем у вас. Если такие пленки есть — а вероятность огромная — то их обнародование будет означать для будущей королевы и полную политическую смерть, и потерю трона. Ей простят многое, едва ли не все — кроме забав с лицами своего пола. Вы прекрасно знаете, как здесь к этому относятся. Поэтому крепко подумайте, возможно ли как-то нейтрализовать воздействие на умы этих пленок, если они существуют и вдруг появятся. Вы просто обязаны что-то придумать.

— Будем думать, — сказал Лаврик невозмутимо.

— Вот теперь, кажется, действительно все, — сказал Михаил Петрович. — Работайте со всем прилежанием — что тут еще скажешь? И вы не подведите, Кирилл Степанович, коли уж так вышло, что именно вам досталась главная роль в событиях…

Ох, как не понравились Мазуру эти взгляд и интонация. Он в который раз тоскливо подумал: ну неужели и впрямь оставят здесь военным атташе… и фаворитом будущей королевы? — Черт, и ведь не поссоришься с ней демонстративно, не порвешь — прямо сказано, что в этом случае семь шкур спустят…

…О визите высоких гостей ему сообщил сам посол, в последнее время откровенно взиравший на Мазура снизу вверх и чуть ли не по стойке «смирно» становившийся (явно кто-то калибра Михаила Петровича, если не он сам, с послом душевно побеседовал). Откровенно благоухая свежепринятым алкоголем, посол чуть ли не за локоть втащил его в свой кабинет, усадил за собственный стол, заверил, что горничная с напитками явится по первому звонку (показав, где кнопочка) и улетучился едва ли не на цыпочках.

Делегация явилась и в самом деле представительная: полковники Лавута и Очеренго, да вдобавок генерал Кимолу, командир гвардейского полка. Четвертым, единственным в делегации штатским, оказался доктор Катуми, один из местных олигархов, далеко не последний человек в руководстве Промышленно-Торговой Ассоциации. Серьезный подбор: гвардия, жандармерия, военная полиция плюс один из заправил ПТА. Все вместе — серьезная сила, способная если не крутить-вертеть всей страной, то влиять на очень и очень многое. К тому же — одна компания, как говорил Лаврик, спевшаяся, теплая, повязанная массой общих интересов, так что ссориться с ними никак не следует, даже фавориту будущей королевы.

Мазур со всем радушием встретил их на середине кабинета, предложил сесть, осведомился, не хотят ли гости выпить. Как и следовало ожидать, гости согласились моментально и без всякого жеманства. На ощупь Мазур нашел и надавил кнопочку — и в кабинет едва ли не моментально впорхнула с заставленным бутылками подносом очаровательная блондинка Верочка, объект лютой ненависти супруги посла (на что, шушукались посольские, были все основания). Мазур уже неплохо ознакомился со здешними сплетнями, благо их не держали при себе, а щедро делились со свежим человеком. Согласно тем же сплетням, как ни билась супружница посла, как ни пыталась убрать Верочку куда-нибудь на кухню, ничего не выходило, поскольку верх взяла большая политика: очень уж Верочка услаждала взор иных высокопоставленных визитеров. Ходили слухи, что она побывала даже в гостях у Папы и парочки генералов — а значит, как цинично прокомментировал эти слухи Лаврик, девочка, стопудово, не развратничает, а работает.

Вот и сейчас на нее откровенно пялились масляными взглядами господа военные, люди непосредственные — только доктор Катуми, как человек с положением, не какой-нибудь гвардейский вертопрах, старательно смотрел мимо красотки, как будто ее и не было (хотя, по данным Лаврика, в другой обстановке был к красивым блондинкам гораздо более внимательным).

Выпили по первой. Выждав дипломатически некоторое время, Мазур вежливо осведомился:

— Чем обязан, господа, столь неожиданному, но безусловно приятному визиту?

Скоро и в самом деле хоть в дипломаты пиши, подумал он с иронией. В кабинете посла коньяки гоняешь с местными хозяевами жизни, и все такое прочее…

Один только доктор Катуми склонен был к высокой дипломатии — а потому пока что промолчал, придав лицу некое многозначительное выражение. Остальные, Мазур отлично знал, были в общем, мужики простые и к китайским церемониям не склонные.

Как он и рассчитывал, Лавута охотно ответил:

— Господин полковник, я не дипломат, да и вы тоже, так что давайте уж прямо… Мы вам бесконечно благодарны за то, что вы приютили и охраняли мадемуазель Натали в эти трудные дни, но ей пора, так сказать, возвращаться домой. Ситуация стабильная, а главное — кампания начинается.

— Референдум?

— И он в том числе, — кивнул Кимолу. Поморщился, как от зубной боли. — Вы, может быть, еще не знаете, но на нас крепенько надавили эти чертовы либералы из ООН…

— Знаю, — сказал Мазур. — В страну с гордым видом возвращаются оппозиционеры с Мукузели во главе…

— Вот именно, — сказал Кимолу. — Эти господа, я имею в виду чиновников из ООН, как зашоренные лошади: механически подходят ко всем подряд с одной и той же меркой, совершенно пренебрегая местной спецификой и традициями. Да, в самом скором времени нагрянет эта орава, которую придется, увы, терпеть…

Зло перекосив рот, он уставился в пространство с нехорошей мечтательностью — без сомнения, представляя в цветах и красках, как бы лично с оппозицией пообщался бы, будь у него развязаны руки.

— Да, эти чиновники… — сочувственно сказал Мазур.

— И ведь они тоже сюда нагрянут немаленькой компанией, — сказал Кимолу. — Так что придется соблюдать приличия… — и улыбнулся еще мечтательнее: — Ну, какое-то время…

Доктор Катуми наконец-то начал свою партию:

— Да, придется продемонстрировать, что некоторые перегибы… гм, прежних времен ушли в прошлое, и отныне мы намерены всемерно развивать в стране демократию. Мадемуазель Натали непременно нужно выступить перед армией, народом, провести пресс-конференции и прочие мероприятия, то есть демократически провести свою кампанию…

— Но с референдумом, я надеюсь, все будет в порядке? — спросил Мазур.

— Несомненно, — усмехнулся Лавуту. — Комиссию по его проведению по решению парламента вновь возглавляем мы с Очеренго и полковник Мтанга…

— Нашелся? — вырвалось у Мазура.

Лавуту усмехнулся:

— Если можно так выразиться… Полковник несколько дней был болен, но сегодня приступил к своим обязанностям.

Мазур подумал: ну, в таком случае, дело в шляпе. И думать нечего, референдум они снова провернут за недельку, Натали получит, есть такие подозрения, девяносто девять с какими-то десятыми голосов.

— Господа, — сказал он спокойно. — Ну, разумеется, мадемуазель Натали может в любой момент покинуть посольство, она же не пленница. Вы хотите, чтобы она уехала прямо сейчас? Есть только одна загвоздка: ей совершенно нечего надеть, с этим нужно что-то придумать. Когда после известных печальных событий бедняжке пришлось бежать из резиденции, было не до одежды…

— Я об этом подумал, — кивнул доктор Кату ми. — Особенная спешка, собственно, и не нужна. Как вы смотрите на такой вариант: завтра с утра мои люди доставят в посольство платья, горничных, парикмахершу, косметолога? И когда мадемуазель Натали вновь обретет приличествующий ее положению облик, она покинет посольство не украдкой — к чему ей прятаться? Она выйдет отсюда торжественно, под телекамерами и объективами фотоаппаратов, при скопище репортеров, дружески поблагодарит господина посла за все, что он для нее сделал… Мои консультанты считают, что это будет очень трогательная и милая сцена, которая произведет большое впечатление на зрителей и читателей, особенно женщин. У меня есть толковый режиссер, он уже составил подробное описание этой сцены…

А что, идеальный вариант, подумал Мазур. Да и посол будет рад лишний раз покрасоваться перед камерами, нужно будет только присмотреть, чтобы не нажрался с утра и выглядел импозантнее некуда, для нас это тоже плюс…

— Прекрасная идея, — кивнул Мазур. — Как говорят американцы, хорошее шоу, — он усмехнулся. — А главное, вполне в рамках демократической кампании, не так ли?

— Безусловно, — скупо улыбнулся доктор Катуми.

Лавута сказал с ненаигранной озабоченностью:

— Разумеется, господин полковник, вам следует с завтрашнего дня приступить к своим обязанностям. Потерь среди ваших людей нет?

— Ни одного, — сказал Мазур. — Мы ушли совершенно без потерь.

— Я высоко ценю ваш профессионализм… Вы сами понимаете: мадемуазель Натали нуждается в самой надежной охране. Наши враги — к сожалению, так пока что и не найденные — могут попытаться нанести очередной удар. Если вашей группе что-то необходимо — машины, обмундирование, оружие — можно обсудить это прямо сейчас.

— Да, безусловно, — кивнул Мазур. — Нам многое пришлось бросить тогда в резиденции… — он наполнил бокалы. — Ну что же, за успех нашего предприятия, господа?

— За успех! — с искренним воодушевлением воскликнул Лавута.

Примерно в полдень во дворце объявился Флорисьен — здоровенный чернокожий красавчик, один из ближайших помощников Мтанги, несмотря на молодость, дослужившийся до майора. Уж у него-то, конечно, спецпропуск во дворец был…

Оказалось, с Мазуром хочет поговорить Мтанга — где-то на нейтральной территории, по крайне важному делу, и крайне желательно поехать туда в штатском.

Следовало, конечно, ехать — Мтанга с пустяками лезть не будет, особенно в такую пору — но как быть со служебными обязанностями?

Все прошло, как и было задумано: с утречка в посольство нагрянули два микроавтобуса, один с платьями и прочими причиндалами, другой с горничными-парикмахершами. Как и следовало ожидать, платье Натали выбирала не менее часа — и еще примерно столько же над ней трудились парикмахерша с косметологом. Однако, признал Мазур, дело стоило потраченного времени — она вновь была ослепительна в бордовом вечернем платье до пят, но с длинным разрезом, с затейливой прической, при драгоценностях и ленте Звезды Свободы через плечо, скрепленной на крутом бедре этой самой звездой. Сияя тысячеваттной улыбкой, она попозировала многочисленным операторам и фотографам, стоя на крыльце посольства под ручку с послом (трезвым, пыжившимся от гордости), потом поцеловала его в щеку и величаво направилась к поджидавшему за воротами лимузину — одному из трех черных бронированных «мерседесов» Папы, они все три там стояли. Плотно окруженная оравой в камуфляже, с обычной здешней картинностью державшей автоматы стволами вверх: Мазур со своей командой в полном составе и Леон со всеми до одного своими ореликами. Начинались рабочие будни…

Она обосновалась в Лунном Дворце в пригороде — пожалуй что, лучшей здешней резиденции Папы. Большой особняк, и в самом деле заслуживавший титулования дворца, возведенный в стиле века шестнадцатого на манер тогдашних французских, обширный ухоженный парк, несколько домиков поменьше для прислуги и охраны, тоже в том же стиле. Даже караульная будка у ворот — крохотная копия какого-нибудь замка Шамбор (из тех времен, когда Ришелье заставил-таки дворян, вплоть до самых знатных, срыть стены вокруг своих резиденций, и они перестали быть укреплениями, а «замки» отныне строились как красивые особняки). Парочка фонтанов, мощеные дорожки, небольшое искусственное озерцо…

Выслушав Флорисьена, Мазур кое-что прикинул в уме. Собственно говоря, он нес исключительно личную охрану Принцессы, а она сегодня не собиралась покидать замок, так что, пожалуй, можно у нее и отпроситься. Благо с обычной охраной обстоит наилучшим образом: замок обнесен стеной в полтора человеческих роста (кирпичей ушло столько, что в Союзе, пожалуй, можно было построить небольшой микрорайон, но тут на такое смотрели проще, с внутренней стороны утыканной острыми шипами стены, на полметра ниже гребня, тщательно натянута спираль Бруно, гребень утыкан всевозможными датчиками, поместье так и кишит военными часовыми и, как выражаются поляки, тайняками в цивильном, кое-где даже устроено несколько пулеметных гнезд, базуки в хозяйстве найдутся, да вдобавок в одном из мини-дворцов, учитывая сложную обстановку, размещена рота десантников. Одним словом, взять штурмом поместье трудновато — тут потребовалась бы пара батальонов пехоты и серьезная бронетехника, а перемещение подобных воинских соединений отслеживается тщательно, в случае чего моментально поднимут элитный парашютный батальон, боевые вертолеты и еще много чего: после смерти Папы все ответственные лица стали чуточку нервными и бдительными до крайности… Отпроситься удалось без малейших хлопот — наоборот, Принцесса этим рандеву крайне заинтересовалась и велела передать ей все до словечка (практически в тех же выражениях, что и Лаврик). Так что Мазур вскоре, переодевшись в штатское, шагал рядом с Флорисьеном к воротам, меж двух рядов аккуратно подстриженных местных пышных кустов, мимо торчавших там и сям многочисленных охранников. Косясь на них, в который уж раз подумал: во всем этом есть одно слабое место, прекрасно известное специалистам — достаточно одного-единственного перекупленного охранника, который выстрелит Принцессе в спину. Печальных примеров — предостаточно. И всякому понимающему человеку прекрасно известно: если не вычислить гада заранее агентурными методами, предотвратить ничего нельзя. Как это, к чему далеко ходить за примерами, случилось с Индирой Ганди (Радживу повезло больше, его некий декадент пытался просто-напросто огреть по голове прикладом)…

Вот он фонтан, с чашей из розового камня, украшенной бронзовыми с позолотой фигурами наиболее почитаемых персон из местной мифологии наподобие Лунного Бегемота. Вся эта благодать была возведена французами лет восемнадцать назад для тогдашнего Отца Нации — который, на свое несчастье, кое-кому нахальному и влиятельному показался, как в той песне поется, не отцом, а сукою, а потому как-то неудачно отравился мидиями в апельсиновом соусе. Правда, и преемник продержался не особенно долго — пришел Папа и сел прочно…

Ехали минут двадцать, пока не прибыли в смутно знакомый Мазуру квартал — не так уж и далеко от центра города, дома не роскошные, шикарных особняков нет, но нет и бедняцких лачуг — тут обитает народец средней и мелкой зажиточности, не олигархи, но и никак не пролетарии. Кафе «Шантеклер», куда Флорисьен его пригласил, в том же стиле — не люксовый ресторан, но и не рядовое бистро. Поначалу стал оглядываться, высматривая Мтангу среди посетителей за столиками — но Флорисьен показал ему на дверь возле стойки бармена и направился туда первым. Не повернул налево, откуда доносился кухонный шум и плыли вкусные запахи, а стал подниматься на второй этаж по неширокой лестнице (возле которой торчал мрачный хмырь в штатском, с рожей, не нуждавшейся во вдумчивой расшифровке) — впрочем, завидев их, он молча посторонился и дал дорогу без вопросов.

Второй этаж напоминал скорее коридор недорогого отеля или учреждения средней руки: недлинный, без малейших архитектурных излишеств, по обе стороны, правда, все до одной без номеров, табличек и прочих опознавательных знаков. Проходя мимо первой справа, Мазур явственно расслышал звуки, сопутствующие работе неслабой стационарной радиоаппаратуры. Теперь не оставалось никаких сомнении, что это заведение — одна из замаскированных «точек» Мтанги.

Флорисьен распахнул перед ним третью слева дверь:

— Прошу вас, мон колонель.

Сам он остался снаружи, очевидно, выполняя полученный заранее приказ. Дверь, снаружи казавшаяся легкомысленно-хлипкой, с обратной стороны оказалась покрыта толстенной обивкой, а в полуметре от нее — еще одна, обитая с обеих сторон. Простенько и со вкусом — уж здесь через замочную скважину ничего не подслушаешь…

Никаких изысков — невысокий круглый стол возле «уголка» с простой обивкой, несколько стульев, в другом углу прислонен к стене германский автомат без ремня.

Мтанга живо поднялся с диванчика:

— Как я рад, что вы живы, полковник! Да вдобавок спасли Принцессу!

Пожалуй, его искренняя радость была неподдельной — ну еще бы, Принцесса была его якорем, случись с ней что, и жизнь полковника на нашей грешной земле стократ осложнилась бы — да и сколько ему осталось бы этой жизни…

Он тоже нисколечко не лицедействовал — полковник был для них крайне полезен… Мтанга выглядел изрядно осунувшимся, но держался бодро. Мазур уселся. Полковник проворно налил джина в два высоких стакана, насыпал ледяных кубиков. Мазур усмехнулся про себя: какое-то время он, как и многие другие, в отличие от него, здешние, полагал Мтангу полным и законченным трезвенником. Потом только оказалось, что это сам Мтанга по каким-то своим соображениям распустил слух, что является совершеннейшим абстинентом — а на деле, в узком кругу доверенных лиц, выпить был очень даже не дурак (и, оценив по достоинству подаренную ему Мазуром «Столичную» из посольских запасов, недвусмысленно дал понять, что хотел бы получать такие подарочки регулярно. Мазур охотно пошел ему навстречу — в конце концов, не от себя отрывал, не из собственных запасов, коих у него и не было).

— Второй подземный ход? — поинтересовался Мазур.

— Ну конечно, — ухмыльнулся Мтанга. — Как говорят у нас в деревне, умный баконга никогда не делает в норе только один выход…

Баконга, насколько помнил Мазур — нечто вроде здешнего барсука. Он хотел задать следующий вопрос, но Мтанга опередил:

— Ваши люди так и не наткнулись на след Акинфиевых?

— Нет, — сказал Мазур. — Им в эти дни было трудновато работать…

— Как и мне, — понятливо кивнул Мтанга. На его лице обозначился хищный оскал: — Ах, как задушевно я поговорил бы с этой парочкой, особенно с девкой…

Мазур усмехнулся:

— Я тоже рад вас видеть, полковник, — сказал Мазур.

— А вам не кажется, что папаша гораздо более интересен в плане информации?

— Ну, разумеется, — сказал Мтанга. — Я имею в виду, что в первую очередь отдал бы девку своим мальчикам, чтобы развлеклись как следует. За то, что она сделала, с сучонки стоит кожу живьем содрать. Хотя резидент конечно же, папаша, тут вы правы. Чутье мне подсказывает, что — очень давний. Не боевик, конечно — его положение давало идеальные возможности для сбора информации, он столько лет вращался в высшем свете, член самых престижных клубов и все такое… Ну, а потом его все же подпрягли на акцию — и, глядя с профессиональной точки зрения, холодно и отстраненно, акция была проведена крайне искусно. Впервые в жизни я так пролетел…

— Честно говоря, я тоже, — сказал Мазур. — Мы все… Очаровательная юная особа, безобидная, как цветок на лугу, да вдобавок выдавшая банду злодеев с гранатометами… У нас считают, что она давненько в этом веселом ремесле, к которому, надо полагать, приохотил родной папенька — очень уж хладнокровно и ловко она все проделала…

— Вот и я того же мнения, — мрачно кивнул Мтанга. — Как вы думаете, они еще в стране?

— Совершенно не берусь судить, — пожал плечами Мазур.

— Морской порт и оба аэропорта открыты только сегодня, — вслух принялся рассуждать Мтанга. — И уже, конечно, набиты моими агентами — ну, мало ли, вдруг попытаются, изменив внешность и с поддельными документами… Железнодорожное сообщение с соседями тоже все эти дни было прервано. Так что этими путями они покинуть страну никак не могли.

— Мало ли путей нелегальных? — пожал плечами Мазур. — Быстроходный катер, причаливший к берегу где-нибудь подальше от города, в глухом месте. Легкий самолетик, на бреющем полете ушедший за границу… И в том, и в другом случае попросту не хватило бы людей и техники, чтобы тому помешать, верно?

— Верно, — поморщился Мтанга. — И все же… Вы верите в околонго… в чутье?

— Пожалуй, — кивнул Мазур. — Это есть. Иногда здорово выручало.

— Вот видите. А я не просто верю… Дедушка у меня был колдун, не из слабых. Я, к сожалению, оказался в свое время неподходящим для того, чтобы перенять умение — иначе наверняка бы сейчас здесь не сидел — но все же наследственность… Что-то такое иногда чуешь… Это Африка, полковник… Я чую, что они в городе — но вот отыскать их не смог бы и дедушка, не умел он таких вещей… а может, и умел, но помалкивал, хороший колдун никогда не бывает откровенен даже с ближайшей родней… Чую, и все тут! — он стукнул себя кулаком по колену. — Или вам это кажется смешным?

— Ничуть, — серьезно сказал Мазур. — Я в жизни повидал многое, не укладывающееся в материалистическую картину мира, в том числе и колдунов, самых настоящих, не шарлатанов… Правда, не в Африке, но это не меняет сути… Кроме того… Помимо вашего чутья, здесь присутствуют и чисто логические выкладки: на кого бы он ни работал, его хозяева вряд ли собираются сворачивать свою деятельность. Я бы на их месте не стал в нынешней ситуации выводить из страны агента, так давно здесь живущего, с такими связями. Оставил бы здесь, хотя это, конечно, довольно рискованно. Вы, как профессионал, с этим согласитесь?

— Пожалуй, — подумав, сказал Мтанга. — К тому же никто не знал все эти дни, жив я или убит… Меня только одно смущает. Как я уже говорил, Акинфиев безусловно не боевик и не тот шпион, что лезет в чужие сейфы или фотографирует секретные бумаги. Это элита, политическая разведка, сбор информации в высших кругах общества. Он должен был этим заниматься много, много лет — а значит, кое-какие навыки и умения у него попросту не поставлены. Подобный агент просто не умеет в случае опасности быстро и надежно найти укрытие, где его заведомо не станут искать — или станут, но в последнюю очередь. Вот вы, я так подозреваю, при нужде в два счета растворились бы в городских трущобах, в портовом притоне, дешевом борделе, всяких таких местах? Не правда ли?

Мазур усмехнулся:

— Не сочтите за похвальбу, но смог бы легко…

— Не сочту, — серьезно сказал Мтанга. — Я бы тоже смог… вот и сейчас, сами видите, отсиделся в не самом респектабельном, но приличном кабачке, куда охотники в случае чего полезли бы в последнюю очередь. Было еще некоторое количество мест… В общем, мы с вами умеем прятаться, вас учило государство, а меня — жизнь. Акинфиев наверняка не умеет так прятаться — и тем не менее, они будто в воздухе растаяли…

— Вы, кажется, забыли главное, — сказал Мазур. — Несомненно, он работает на крайне серьезных людей. Люди, которые разработали и успешно провели такую операцию, наверняка заранее позаботились о надежном укрытии для ценных агентов…

— Черт, действительно… — Мтанга улыбнулся чуть смущенно. — Знаете, я и не подумал — наверняка оттого, что до сих пор в силу инерции его воспринимаю как респектабельного антиквара, светского льва… Очень уж долго я его наблюдал в этой роли, трудно вот так сразу перестроиться. Я болван, а?

— Ну что вы, — сказал Мазур. — Мне до сих пор трудно сжиться с мыслью, что милая, хрупкая, очаровательная девушка оказалась вдруг способна так холодно, ловко, мастерски… Оба мы хороши.

— Я их, конечно, буду искать изо всех сил, — сказал Мтанга. — Это, в конце концов, дело чести… Жаль, что у меня куча других хлопот. Час назад приземлился «Боинг», из этих, громадных. Там штук двадцать прилизанных типов, комиссия ЮНЕСКО, вдобавок орава репортеров, а главное — одиннадцать эмигрантов, включая Мукузели, — он усмехнулся. — Есть еще шестеро, которые себя за границей объявили политическими эмигрантами, но они, конечно, благоразумно остались там — на каждого есть чисто уголовное дело, казнокрадство и прочие шалости с финансами, дела не «шитые», настолько чистые, что и европейская юстиция не придерется. — Он вздохнул. — Самое печальное: мне придется оторвать от серьезных дел кучу людей, чтобы охранять каждого из одиннадцати со всем прилежанием. Вы ведь понимаете, какую провокацию нам могут устроить, шлепнув кого-нибудь из них?

— Да уж, — кивнул Мазур. — Народец такой, которого не особенно и жалко, исключая, может быть, Мукузели, а шум можно поднять изрядный…

— Охрана Натали поставлена хорошо?

— Лучше некуда, — сказал Мазур. — Пока во дворце, она в полной безопасности. Но как только начнет выезжать, а ей нельзя не появляться на публике, мне уже втолковали… Тут-то и могут приключиться сюрпризы… Некоторые места, которые она посетит, известны заранее — взять хотя бы завтрашнюю пресс-конференцию… Ничего, из кожи вон вылезем…

— Уж постарайтесь, — сказал Мтанга. — Ну, а теперь о главном. Я не стал бы вас звать сюда, чтобы поговорить исключительно о том, о чем мы поговорили. Там, в соседней комнате, сидит интересным парень, вам следует с ним поговорить.

— А кто он?

— Шпион, — будничным точном сказал Мтанга. — Ну, или разведчик, какая разница… Иностранец. Кстати, контрразведка в курсе, но не намерена препятствовать. Потому что он здесь находится с одной-единственной целью, и это нас вполне устраивает. Его начальство терпеть не может «Гэмбрел даймонд» и готово нам оказать любое содействие, лишь бы «Даймонд» сюда не пролезла. Думаю, и вам полезно будет с ним поговорить… Он в соседней комнате, слева…

Мазур кивнул, не теряя времени, вышел в коридор и без стука, по-армейски, вошел в помянутую комнату (снабженную такой же двойной дверью с внушительной обивкой). Меблирована она оказалась примерно также. Разве что автомата в углу не стояло. Сидевший лицом к двери человек не стал ни удивленно вскакивать, ни вообще дергаться, остался сидеть, глядя на Мазура с явным интересом: спокойный такой, несуетливый, рослый, коротко стриженный блондин. Потом он все же поднялся:

— Господин полковник? Рад познакомиться, я самую чуточку о вас наслышан… Меня зовут Рональд. Выпьете?

— Не откажусь, — сказал Мазур, усаживаясь.

Ошибиться он не мог — от этой коломенской версты издали несло именно что армией. Свояк свояка узнает издалека. Рано строить догадки, но подобные заграничные миссии не поручают обычной пехоте. Коли уж послали офицера — а это, разумеется, офицер — то представляет он кого-то хитрого…

— Я думаю, полковник ввел вас в курс дела? — спросил Рональд уверенно. — У нас очень, очень не любят «Гэмблер даймонд», и я здесь с простой — ну, только по названию — миссией: оказать вам любое содействие, любую помощь, чтобы помешать им сюда заползти. Местных это вполне устраивает, думаю, и вас должно устраивать тоже?

— И почему это меня должно устраивать? — небрежно спросил Мазур.

— Потому что вы командуете личной охраной мадемуазель Натали, — спокойно сказал Рональд. — Мы прекрасно знаем, по чьему указанию и кто вы такой — но сейчас такие подробности меня совершенно не должны интересовать. Поскольку задача у меня, повторюсь, одна — «Даймонд». Вашему начальству позарез нужно не пустить их сюда… у нас хорошая разведка, простите. Но точно того же самого жаждет мое начальство — так что в этом вопросе наши цели совпадают полностью, и мы должны сотрудничать, не правда ли?

— Пожалуй, — сказал Мазур, уже определивший для себя национальную принадлежность незнакомца. — Почему бы и нет, если дело ограничится только этим…

— Только этим, — заверил Рональд. — Собственно, я сейчас разговариваю не с советским офицером, а с начальником личной охраны мадемуазель Олонго — именно эту позицию я и намерен занимать. Вы имеете что-нибудь против?

— Нисколечко, — сказал Мазур. — Простите за легкий профессиональный цинизм — лишь бы от вас была польза…

— Будет, — невозмутимо сказал Рональд. — У нас прекрасно понимают, что для противодействия «Даймонд» следует сохранить… ну, не будем говорить «нынешний режим», вдруг этот термин вас оскорбит… Скажем по-другому: нынешнюю власть. Отсюда автоматически вытекает, что мы не меньше вашего заинтересованы в том, чтобы будущая королева оставалась жива и здорова и по-прежнему возглавляла страну. Если с ней, не дай Бог, что-нибудь случится, последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми: либо к власти прорвется кто-то, кто может подружиться с «Даймонд», либо начнется хаос и неразбериха, что опять-таки на руку нашему противнику… Таковы наши мотивы. Вы мне верите?

Мазур усмехнулся:

— Если честно, я верю в первую очередь Мтанге. Старый лис не стал бы рекомендовать кого попало, уж если он советует мне с вами дружить, знает, что делает. Вас такая позиция не обижает?

— Ну что вы, — сказал Рональд. — Нормальная профессиональная позиция. С какой стати вам с ходу верить мне? Так вот… — он слегка нахмурился. — Завтра, на пресс-конференции, на нее готовится покушение, — он поднял ладонь. — Только не спрашивайте о деталях, я их не знаю, и никто у нас не знает. Но мы получили информацию из надежнейшего источника. Покушение будет. Я подозреваю, что местные, даже будучи об этом уведомлены, пресс-конференцию все равно не отменят…

— Я тоже, — проворчал Мазур. — Они ей придают чертовски важное значение… Значит, деталей у вас нет… Ну, а соображения?

— Мои люди уже изучили объект, благо он не относится к категории секретных, и туда может попасть любой. Правда, зал, где будет происходить пресс-конференция, уже блокирован вашими людьми и совершенно правильно… но все равно, место прекрасно известно: один из актовых залов Горного колледжа. Мои соображения… Будут либо стрелять, либо бросать гранаты. Вероятнее всего — первое. Стреляющий будет иметь преимущество в несколько секунд перед тем, кто вздумает бросать гранату: для броска гранаты нужно ведь размахнуться, а это и есть те лишние, проигрышные секунды, там ведь будет масса вашей охраны… А вот стрелка, если он мастер своего дела, даже вы можете не успеть остановить, верно?

— Да… — медленно сказал Мазур. — Увы, есть шанс для стрелка… Гораздо больший, чем для метателя гранаты… Вы уверены, что покушавшийся — или группа — будет внутри?

— Уверен, — сказал Рональд. — Я просто-напросто, как это в таких случаях делается — и вы наверняка со мной согласитесь — для начала поставил себя на место тех, кто намерен совершить покушение, просчитал, как бы я действовал, поручи это мне… Не сочтите за похвальбу, но меня хорошо учили и таким вещам. Других возможностей просто нет. Заложенную заранее в помещении мину непременно обнаружат саперы — здесь хорошие специалисты, я знаю. В зале целых четыре больших, высоких окна — но все они с одной стороны зала и выходят на внутренний дворик, где, конечно же, будет располагаться охрана, так что со двора никак не сможет действовать кто-нибудь с гранатометом. И с улицы тоже — дальше, за оградой — рощица. Деревья чересчур тонкие и хилые, чтобы кто-то гранатометом смог взобраться на верхушку… а впрочем, вы ведь и в рощице наверняка поставите людей. Так что внешняя угроза исключается полностью. Он — или они — будут притворяться журналистами, у них просто нет другой возможности. Вот вам мои соображения. Исходя из того, что покушение, повторяю, обязательно будет — что вы о них скажете?

Мазур раздумывал не особенно и долго. Сказал с расстановкой:

— Я не вижу в ваших соображениях ни изъянов, ни прорех, требующих дополнений… Пожалуй, все правильно. Они смогут действовать только изнутри, снаружи достаточно широкий пояс безопасности. Но это может оказаться не обязательно журналист…

— А кто-то из охранников, — кивнув, закончил за него Рональд. — Прецеденты известны, — он чуть улыбнулся: — Я знаком с вашими методиками. Охрана обучена держать в поле зрения не только публику, но и друг друга. Неглупо. Но и в этом случае у мерзавца будет какой-то шанс, согласитесь. Конечно, она может предстать перед журналистами в облике амазонки, или, как здесь говорят, амикоте, как-никак у нее звание полковника, она командует батальоном. Учитывая нынешнюю сложную и напряженную ситуацию, никто не удивится — это Африка… Камуфляж, а под ним, естественно, хороший бронежилет. Но ведь это не спасет от выстрела в голову, ничуть…

Мазур задумчиво сказал:

— Допускаю, что информация у вас точная… И не вижу в ваших соображениях никаких изъянов… Но ведь стрелок должен быть смертником? Ему будет неимоверно трудно уйти. Наши люди будут и снаружи, у всех дверей.

— Почему бы и не допустить вариант с фанатиком? Фанатик порой прекрасно умеет стрелять. Или, скажем, крутой профессионал, который за соответствующую плату рискнет, найдя для себя пусть зыбкую, но возможность отхода? У него могут оказаться сообщники, которые в нужный момент рванут в разных углах зала гранаты — шумовые, дымовые… Устроят переполох, и у стрелка будет небольшой, но шанс. Вы, конечно, обыщете предварительно всех… но, коли уж это будут профессионалы, они могут вмонтировать свои штучки в аппаратуру. Никто ведь не станет разбирать их камеры и магнитофоны, верно?

— Верно, — нехотя признал Мазур.

— Каждого просто-напросто попросят показать, работает ли его аппаратура, — сказал Рональд. — Но ведь гранаты можно вмонтировать так, что аппаратура и с ними внутри будет нормально работать. А пистолет… Вы не хуже меня знаете: серьезный профессионал может укрыть на теле оружие так, что найти его трудновато. Или, поскольку ваши ребята непременно будут стоять с металлоискателями… Нынешние камеры отнюдь не миниатюрны, можно устроить тайник в камере. Делом занимаются очень серьезные люди, вы понимаете, о ком я, их служба безопасности не уступит иной европейской разведке, и у них есть мастера, способные на всякие фокусы. Заранее стрелка ни за что не вычислить: журналистов будет человек шестьдесят, причем две трети из них прилетели только что, тем чартерным «Боингом», они здесь совершенно неизвестны, как и многие из их газет. Только самые мощные разведслужбы наподобие американских, ваших или английских смогли бы в столь сжатые сроки проверить каждого и определить, что такой-то или такой-то газеты не существует. Мы, например, не стыжусь признаться, не сумели бы.:, впрочем, еще не факт, что получилось бы у вас или американцев с англичанами… Времени слишком мало. Собственно, я вам все сказал… и сделал все, что мог. Главное, я вас предупредил, известно ведь: кто предупрежден, тот вооружен. Вам просто-напросто необходимо будет из кожи вон вывернуться…

— Просто-напросто… — с мрачной иронией произнес Мазур.

— Ну, а что делать? — развел руками Рональд. — Нам и эту-то информацию было крайне нелегко получить. Остается одно: включить профессионализм на всю катушку. А вы ведь профессионал. — Он улыбнулся открыто, весело. — Вы очень хороший профессионал. Вы ведь так и не спросили, откуда я, и уж конечно, не из деликатности — откуда она у людей вроде нас с вами в подобных ситуациях? Я уверен, вы меня уже прокачали и поняли по моему акценту, откуда я? Можете не отвечать, если не хотите, но взгляд у вас многозначительный… Вы уже поняли, откуда я. И в этой связи неизбежен вопрос: у вас нет внутреннего дискомфорта или подсознательного отторжения?

Мазур улыбнулся столь же открыто и весело:

— Вы же сами признаете, что профессионал. Какие у меня сейчас могут быть эмоции? Эмоции, чувства и прочая лирика в данный момент неуместны. Если бы я задал вам тот же самый вопрос, вы бы наверняка ответили точно так же?

— Безусловно, — кивнул Рональд. — Да, вот еще что… Я прибыл сюда не для разового поручения. С любезного разрешения хозяев останусь здесь еще на какое-то время — в качестве, так сказать, офицера связи меж моим начальством и полковником Мтангой… а теперь и вами. Даже если — постучим по дереву — завтра все пройдет успешно, и вы их нейтрализуете, вряд ли известная нам обоим фирма откажется от дальнейших… шалостей. У вас будут ко мне какие-то вопросы?

— Пожалуй, только один, — подумав, сказал Мазур. — Не знаю только, будете ли вы отвечать…

— Какой же?

— Тот, что заботит не советского офицера, а именно что начальника личной охраны мадемуазель Олонго, — сказал Мазур. — Ясно, что такую информацию можно получить только изнутри. У вас должен быть источник, и осведомленный — там, у наших… друзей, чтоб им провалиться. Он был или он остается?

— Вас интересует, можем ли мы и дальше получать информацию об очередных… акциях? — понятливо кивнул Рональд. — Да, я могу ответить. Источник не провалился, он действует. И если они задумают что-то еще, мимо него эта информация никак не пройдет, вы с Мтангой будете тут же поставлены в известность. — Он сказал тихо и серьезно, глядя Мазуру в глаза: — У меня приказ — не допустить сюда «Даймонд», а, следовательно, сохранить нынешнюю власть и в первую очередь — мадемуазель Олонго. А я привык выполнять приказы…

— Верю, — сказал Мазур, вставая. — Я тоже. Ну что же, до следующей встречи? Чутье мне подсказывает, что она непременно состоится…

— Непременно, — усмехнулся Рональд.

Когда Мазур вернулся в комнатку полковника, тот сидел в прежней позе, мрачно нахохлившись над своим стаканом, чем напоминал птицу макуиль, вечно сидящую на ветке именно с таким понурым видом. Здесь даже поговорка есть: «Унылый, как макуиль».

При виде Мазура он выпрямился, спросил:

— Интересный парень, правда?

Мазур покрутил головой:

— Да, знакомства у вас прелюбопытные… Как вышло, что вы связались с юаровцами?

— А, ну да, — ухмыльнулся Мтанга. — Вы поняли, что это юаровец. По акценту, я полагаю? Вас, видимо, хорошо учили…

— Хорошо, — сказал Мазур, доливая джина в свой стакан, где лед успел растаять.

Мтанга с самым невозмутимым видом пожал плечами:

— Се ля ви, как сказали бы наши бывшие хозяева, а сейчас друзья и покровители… Теоретически каждый черный должен ненавидеть этих чертовых расистов. Но это эмоции, а наша с вами профессия заставляет рассуждать иначе. Мы должны оставаться циничными прагматиками. Ради такой информации я стал бы сотрудничать с болотным чертом Самбатой, а не то что с юаровцами. Или вы не согласны? Я знаю, вы, русские, с ними в свое время даже воевали…

— Это эмоции, — усмехнулся Мазур. — Мне даже пришлось самому… Ну и что? Вы правы: ради такой информации можно подружиться и с Самбатой… — Он прищурился: — Главное, этот парень не только дает ценную информацию: он виден насквозь, его мотивы прекрасно понятны…

— Ага! — воскликнул Мтанга, целя в него указательным пальцем. — Догадались?

Мазур пожал плечами:

— При чем тут догадки? Я знаю. ЮАР — это «Де Бирс», один из крупнейших в мире алмазодобытчиков. У них нет врага заклятее «Гэмблер даймонд» — и наоборот… Так что этот ваш Рональд виден насквозь. Я верю, что у него приказ: расшибиться в лепешку, но не пустить сюда «Даймонд» — а, следовательно, ему можно верить во всем остальном. Редко, знаете ли, случается, что человеку можно верить… Речь никак не может идти о какой-то провокации с их стороны — к чему? Они и так знают, что мы сами на ножах с «Даймонд», нет нужды подливать масла в огонь провокациями.

— Вот и я так думаю, — сказал Мтанга. — А поскольку его информация наверняка точная и правдивая, нам с вами предстоит завтра нелегкий денек, а?

— Да уж… — сказал Мазур. — Нам с вами следует немедленно многое обсудить…

— Следует, — кивнул Мтанга. — Но не «немедленно», — он посмотрел на часы. — С вами хочет поговорить еще один человек, он будет ждать через полчаса в кафе «Режанс». Вы успеваете, Флорисьен отлично водит машину…

— Очень мило, — сказал Мазур. — А это еще кто на мою голову?

— На сей раз француз, — сказал Мтанга с улыбочкой. — Месье Жак — он предпочитает, чтобы его звали именно так. Говоря по секрету, это их здешний резидент. Имейте в виду, это отнюдь не сосланный в глушь за какие-то провинности чиновник, это хороший специалист по Африке, профессионал, он здесь давно… Что вы улыбаетесь под нос? Ага! Мне нет нужды все подробно растолковывать, у вас наверняка есть на него досье, быть может, вы даже видели его фото… Ну, я не буду требовать от вас ответа, дело житейское… Все составляют досье на всех, насколько удастся… Так вот, он крайне настойчив, он говорит, вам с ним просто необходимо встретиться — какое-то крайне важное для обоих, как он уверяет, дело, которое должно интересовать людей вашего с ним полета…

Чертов Лаврик, сердито подумал Мазур. Все силы приложил, чтобы «полковника Иванова» считали гораздо более значительной фигурой, чем он есть. А уж когда среди местной элиты разойдется еще и слушок, что вчерашнюю делегацию Мазур принимал в кабинете посла, сидя на его месте — тут молва и вовсе в генералы произведет. А Лаврик тем временем незаметной серой мышкой будет шмыгать там и сям. И ведь обижаться нельзя: все в интересах дела, все правильно…

— А с кем он хочет встретиться? — уточнил Мазур.

— То есть как? — поднял брови Мтанга. — Я же сказал, с вами.

Мазур усмехнулся:

— Полковник, вы не забыли, что я, так уж вышло, словно бы един в двух лицах? Он хочет встретиться с начальником личной охраны мадемуазель Олонго, или…

Мтанга развел руками:

— Он хочет встретиться с полковником Ивановым — все, что он сказал. А тут уж не берусь гадать. Просто не могу определить. В каком бы из двух лиц вы ни выступали, остаетесь полковником Ивановым, верно?

— Верно, — хмыкнул Мазур.

— Вот видите… Я бы на вашем месте не стал отказываться. Если уж с персоной вашего полета хочет встретиться не кто иной, как месье Жак, вряд ли речь пойдет о пустяках. Вы наверняка узнаете что-то для себя интересное…

— Я и не собираюсь отказываться, — проворчал Мазур.

Весело живем, подумал он, допивая. Несанкционированная встреча с сотрудником разведки ЮАР, теперь столь же несанкционированная встреча с французским резидентом. В другое время за такое семь шкур спустили бы и в личное дело подшили, а сейчас, никаких сомнений, примут с большим энтузиазмом и одобрением. Занесло же в дебри высокой политики, кто бы знал…

…Мтанга, битый волк, как в воду смотрел: досье Мазуру не показывали, но давали почитать краткие сводки по полудюжине резидентов самых серьезных разведок, в первую очередь, естественно, французской. Так что Мазур моментально опознал по фотографии месье Жака и уверенно направился к его столику: француз, конечно, все поймет, но какая разница, если игра идет в открытую? Он и сам, сразу видно, срисовал Мазура, едва тот появился на пороге.

— Рад с вами познакомиться, господин… полковник, — сказал француз, когда Мазур присел.

Пауза меж двумя последними словами была весьма многозначительной, француз улыбнулся тонко, можно сказать, исконно галльской улыбкой, явно означавшей нечто вроде: «Я прекрасно знаю, мон шер ами, что вы не полковник, а генерал, но, как воспитанные люди, будем соблюдать правила игры…» «Ну и пусть себе думает, легче будет работать Лаврику. В конце концов, это один из классических приемов спецназа: впереди шагает двухметровый детина с рожей неандертальца и полуметровым ножищем в зубах, до ушей увешанный пулеметами и патронташами, противник не особенно опытный на нем сосредоточит все внимание, не зная, что главная угроза — семенящий тут же щупленький, невидный солдатик, вооруженный лишь саперной лопаткой…»

— Я позволил себе заказать обед сам, — сказал месье Жак. — Вы, надеюсь, не против?

Мазур дипломатически улыбнулся:

— Ну что вы, в таких вещах следует полностью полагаться на француза, всецело ему доверяя…

Он не позвал куда-нибудь в заднюю комнатку, как намедни Мтанга, значит, кафе — просто кафе, а не его объект. Но вот ближайшие столики… Хотя там сидят самые обычные на вид посетители типа увлеченных друг другом молодых парочек и солидных пожилых рантье, никаких сомнений, многие из них — люди француза, эти штучки мы знаем…

И в ожидании официанта, и за обедом месье Жак гладко и непринужденно болтал о разных пустяках. Как быстро стало ясно, он лепил этакий образчик классического француза, прекрасно знакомого иностранцу по французским кинокомедиям — этакий партнер Луи де Фюнеса, второстепенный, но часто мелькающий на экране. Невысокий, лысоватый, с лихими усиками а-ля Эркюль Пуаро, жестикулирует вовсю, мимика богатейшая, красоток провожает взглядом истого парижанина… Ну что же, маска за семь лет, надо полагать, настолько приросла, что все это получается чисто автоматически, на автопилоте. Первое время Мазур ждал, что месье Жак будет восклицать «Вуаля!» и «О-ля-ля!», но не дождался, его собеседнику явно было свойственно здоровое чувство меры.

А вот когда покончили с десертом и глоточками стали прихлебывать белое вино, месье Жак чуточку изменился — и жестикуляция почти пропала, и лицо стало не столь подвижным. Хотя, конечно, и теперь у него был вид не заговорщика, скорее уж ведущего серьезные переговоры коммерсанта. Что тоже дается без труда: по легенде, все эти семь лет месье Жак представляет здесь «Ситроен» и «Берлье» — а значит, просто обязан часть времени посвящать натуральной коммерции, иначе просто нельзя…

Негромко — хотя и не шепотом заговорщика — месье Жак сказал:

— Мы можем говорить совершенно спокойно, — перехватил взгляд, открыто брошенный Мазуром на соседние столики. — Ну, разумеется, вы, как опытный разведчик, это понимаете…

Произведенный в опытные разведчики Мазур сделал соответствующее лицо. И подумал: ну конечно, как и во многих других странах, у французов смежники обмениваются информацией лениво. Французская военно-морская разведка гораздо лучше сориентировалась бы, кто такой Мазур — тогда, у Ахатинских островов, десять лет назад, мадемуазель Мадлен де Ронак, ведьма очаровательная, конечно же, сумела тайком сфотографировать большинство из них, если не всех. А месье Жак — внешняя разведка, которая во Франции подчиняется МВД.

— Поскольку мы с вами не дипломаты, а, так сказать, практикующие специалисты, быть может, сразу начнем строго по-деловому, не отвлекаясь на ненужное краснобайство?

— Ничего не имею против, — сказал Мазур.

Месье же улыбнулся столь же тонко-неподражаемо:

— Надеюсь, вы успели включить свой магнитофон? Я свой включил. Правила игры, мы оба понимаем…

Мазур вновь сделал многозначительное лицо, как и подобает опытному разведчику. Магнитофон он, правда, уже включил — снабдивший его миниатюрной техникой Лаврик научил неплохо.

— Итак… — сказал месье Жак с некоторой озабоченностью на лице. — Вас, конечно, интересует, с кем именно я сейчас говорю? Вы ведь, как и я, предстаете в двух лицах. Правда, одно из моих лиц — маска, вот у вас, если подумать, оба лица настоящие. Так вот, смело можете считать, что я обращаюсь к обоим, так и обстоит — улыбка мелькнула и погасла. — Вы прекрасно понимаете, что мы, как никто другой, заинтересованы в том, чтобы здесь сохранялась полная стабильность. Увы, в Африке стабильность порой нарушить гораздо проще, чем на других континентах… Поэтому сразу перейдем к конкретике. Внутренних заговоров мы пока что не засекли — идея покойного Отца Нации насчет королевства, герцогов и графов весьма неплоха и заслуживает скрупулезного претворениям жизнь в первую очередь оттого, что иные потенциальные мятежники успокоятся и ничего не станут предпринимать…

— Но человека можно и купить… — сказал Мазур.

Француз решительно поднял ладонь:

— Будьте уверены, мы наладили неплохую систему наблюдения за возможными златолюбцами. Пока что я не вижу причин для беспокойства с этой стороны. А вот внешние силы, о которых вы тоже наверняка неплохо осведомлены… Хотя… Быть может, я трачу время зря, и вам известно о той активности, что наблюдается за границей, у северного соседа?

Мазур подумал и рискнул сказать чистую правду: — Нет. По крайней мере, меня ни о чем подобном не информировали.

— А это означает, что ваши ничего не знают. Будь у них такая информация, до вас ее непременно довели бы… Так вот, с недавних пор мы фиксируем в сопредельной стране крайне неприятную для нас активность. Там появились люди, идентифицируемые как белые наемники — часть из них хорошо известна серьезным разведкам. Впрочем, среди них хватает и черных, но сути дела это не меняет. Доставка для них оружия, боеприпасов тоже уже зафиксирована. Вы спросите, отчего мы решили, что это имеет прямое отношение к здешним делам? Часть этих господ уже обосновалась у самой границы, в том городке, откуда вещал доктор Мукузели, пока не перебрался в столицу. В двух шагах от границы. Согласитесь, это позволяет сделать строго определенные выводы?

— Пожалуй, — кивнул Мазур.

— И вот тут-то возникает масса вопросов, — сказал месье Жак. — Я ни на миг не допускаю, что они намерены, как это случалось в других местах, устроить лихой налет на резиденцию мадемуазель Олонго, устроить переворот… Здесь как-никак не Сейшельские острова, штучки во вкусе Майка Хора не пройдут. Их слишком мало, чтобы устроить налет или пойти на столицу войной, серьезный человек не может этого не понимать — а за ними стоят серьезные люди, не склонные к авантюрам и глупым выходкам. Вы согласны с моей логикой?

Мазур молча кивнул.

— Значит, здесь что-то другое. И мы не знаем, что, а это меня чуточку нервирует. Практически все, что они могут предпринять, будет направлено на нарушение стабильности. Вот только что у них на уме… Там, в пограничном городишке, их всего-то человек тридцать… Говоря с профессиональным цинизмом, это открывает простор для особых операций, не так ли? Вы понимаете?

Мазур кивнул. Ничего тут не было непонятного: темной ноченькой перейти чисто символическую границу, как уже было недавно и пообщаться с собравшейся там компанией…

— Вот тут и возникают некоторые сложности, — чуть сокрушенно сказал месье Жак. — Если бы это зависело от меня или моего непосредственного начальства, я бы, не обращаясь к вам, решил проблему собственными силами. — Он печально покривил губы. — Но есть еще большие начальники и политики. И они прямо запретили мне подобные эскапады. Здесь какая-то высокая политика, я, откровенно говоря, не интересовался особо подробностями. Какие-то хитросплетения высокой политики и большого бизнеса. Вроде бы опасаются, что известная нам обоим фирма может в отместку ущемить наши интересы в другом уголке света — и имеет к тому все возможности. Что-то там еще… Мне это неинтересно, повторяю. Для меня имеет значение лишь то, что мне запрещено проводить какие бы то ни было активные операции. Но ведь другие, у которых такого запрета нет… — его глаза на миг стали колючими, как два буравчика. — Вы меня хорошо понимаете?

— Прекрасно понимаю, — кивнул Мазур.

А что тут было непонятно? Лягушатник хотел, чтобы грязную работу за него проделал кто-то другой. Быть может, у него и в самом деле был запрет, быть может, он просто хотел остаться в стороне. И он прав: здесь вам не Сейшельские острова и не какой-нибудь Маврикий, столь скромными силами не устроить ни налета, ни тем более войны. Тут что-то другое. Какая-нибудь диверсия? Провокация вроде той, что случилась буквально на днях?

Месье Жак вкрадчиво сказал:

— В Париже и мои большие начальники, политики должны прекрасно понимать: при всем влиянии, каким мы здесь пользуемся, мы не можем контролировать абсолютно все и распоряжаться, как в прежние времена. Если какой-нибудь здешний генерал или полковник решит устроить рейд через границу — а здесь это сплошь и рядом проделывают непринужденно — я не смогу помешать… да и могу не знать об этом заранее, я ведь не Господь Бог, чтобы уследить решительно за всем и за всеми. Вряд ли стоит особенно медлить, они скоро будут в полной готовности, и мы понятия не имеем, что они задумали… Вот это и есть главная тема нашего разговора, остальное не так значимо… Что вы скажете?

— Комплимент за комплимент, — без улыбки сказал Мазур. — Рад, что вы считаете меня опытным разведчиком — но и вы, мне хорошо известно, отнюдь не неуклюжий новичок… Я обязан буду доложить начальству, а уж решать будет оно…

— Ну, разумеется! Чего же еще ждать? — он хитро улыбнулся. — А вы можете доложить начальству по обеим линиям? Не только вашему основному, но и здешнему?

— Пожалуй, да, — сказал Мазур.

В самом деле, если француз хочет спихнуть на нас грязную работу, почему бы нам не поступить аналогично, переложив все на иные здешние, отнюдь не хрупкие плечи? Благо они охотно согласятся. Конечно, предварительно нужно посоветоваться с Лавриком и получить санкцию, а уж потом идти к Мтанге…

— Значит, мы прекрасно друг друга поняли? — спросил француз. — Я не могу пытаться отменить то, о чем не осведомлен…

— Действительно… — сказал Мазур. И кое-что вспомнил: — Мы покончили с главной темой? Отлично… Теперь я бы вас попросил считать, что вы разговариваете исключительно с начальником личной охраны мадемуазель Олонго. Вам что-нибудь известно о покушении на нее, которое запланировано провести во время завтрашней пресс-конференции?

Подвижное лицо месье Жака на миг стало застывшей маской.

— Абсолютно ничего, — медленно произнес он. — А у вас что, имеется такая информация?

— Да.

— Источник надежный?

— По-моему, да, — сказал Мазур. — Предупреждая вопросы: мой источник не знает ни подробностей, ни людей. Он просто настаивает, что покушение будет…

— Что же, если считать, что ваш источник не врет… Горный колледж… — месье Жак задумался на время, которого Мазуру хватило лишь, чтобы не спеша докурить до половины сигарету. — Это может быть только кто-то в зале, из журналистов или охраны внутри…

Профессионал, уважительно подумал Мазур. Зная, несомненно, Горный колледж, моментально все просчитал, пришел к тем же выводам, что и юаровец.

— И что же вы намерены делать? — совсем тихо спросил месье Жак.

Мазур легонько пожал плечами:

— Боюсь, я ничего не смогу сделать — только смотреть в оба и постараться взять его… или их до того, как они успеют пустить в ход оружие. Быть может, вы что-то подскажете?

— Увы, нет, — сказал месье Жак. — Как ни печально, но других возможностей и в самом деле нет. Журналистская аппаратура может послужить прекрасным тайником для пистолета или гранаты, тут не помогут ни магнитометр, ни рентген, а разобрать предварительно по винтикам всякую камеру или магнитофон — нереально… Возможно, я смогу вам чуточку помочь. Когда я три часа назад получил список прилетающих сюда журналистов, я его изучил на определенный манер. Я вовсе не думал об убийце, меня просто-напросто интересовали потенциальные разведчики, которые могут сюда заявиться — эта журналистская компания намерена здесь оставаться до коронации, они все аккредитовались для коронации. Ну, а мы-то с вами прекрасно знаем, как часто люди нашего скучного ремесла выступают под личиной журналистов, — он тонко улыбнулся. — Взять хотя бы некоего русского, подлинное лицо которого знают даже уличные мальчишки… Ладно, не будем отвлекаться. Я тщательно изучил список.

— И по какому принципу отбирали подозрительных?

Месье Жак охотно ответил:

— Я выбирал тех, кому вроде бы и абсолютно незачем здесь быть. Вот, скажем, американец… Не знаю, насколько хорошо вы ориентируетесь в американских нравах, но мне-то прекрасно известно: американцы — я имею в виду простых обывателей, а не тех, от кого служба или бизнес требуют интересоваться иностранными делами — большинстве своем не интересуются тем, что происходит за пределами Штатов. Совершенно. Даже старушка Европа им абсолютно неинтересна, а уж тем более Африка… И тем не менее среди журналистов присутствует некий Кристофер Эверт из «Баллоу ньюс». Я успел проверить. Баллоу — городишко в штате Канзас, с населением в четыре с небольшим тысячи человек. Несомненно, жуткая дыра, и я, хоть режьте, не поверю, что там могут заинтересоваться происходящим у нас, тем более когда речь идет об учреждении монархии, к которой янки относятся без всякого энтузиазма. Черт возьми, вряд ли в этом канзасском захолустье найдется человек, который может найти нашу страну на карте — ну разве что школьный учитель или какой-нибудь библиотекарь… И тем не менее газета — вернее, газетка, в захолустье есть только газетки — пошла на нешуточные расходы, чтобы отправить сюда мистера Эверта. Это никак не окупится, а янки чертовски практичны. Я не вижу ничего удивительного в том, что сюда прилетели четверо французских журналистов из столь же маленьких городков — это совершенно другое дело, во Франции очень многие до сих пор живо интересуются всем, что происходит в наших бывших колониях. Но что здесь делать репортеру из «Баллоу ньюс»? — он извлек из своей роскошной кожаной папки пухлый конверт и положил перед Мазуром. — Здесь данные на восьмерых таких провинциалов, включая мистера Эверта. Имя, страна, название газеты или телекомпании. Ирландское захолустье, шведское захолустье, бельгийское, итальянское, даже греческое… Повторяю, я не думал о покушении и покушающихся. Просто-напросто хотел передать это вам как начальнику личной охраны мадемуазель Олонго. По моим наблюдениям и данным, вы действительно хороший телохранитель, не говоря уж о том, как вы ее спасли из подвергшейся нападению резиденции. Я вижу, вас хорошо учили. А толковый начальник охраны, вы наверняка знаете это лучше меня, должен собирать информацию о всяких мутных типах, которые появляются вблизи охраняемого…

— Безусловно, — сказал Мазур. — Только вот что еще… Вы не могли бы дать мне такую же информацию по тем четырем французам?

Глаза собеседника снова на миг превратились в буравчики:

— Вы полагаете…

— Не знаю, — сказал Мазур. — Я их включаю в список исключительно потому, что они не вызывают подозрений у вас. Мало ли что. Может, на то и расчет? Это вам они не кажутся подозрительными, а вот я обязан подозревать всех… Или вы полагаете, что будущий убийца никак не может оказаться французом?

— Ну что вы, — усмехнулся месье Жак. — Я не из тех, кто доводит патриотизм до идиотизма. Мало ли французов замешаны в самых грязных делах… — он глянул на часы, явно что-то прикидывая. — Материалы я вам могу доставить не позднее чем через час. Мой человек привезет, конечно — скромному представителю парочки пусть и крупных автомобильных фирм как-то не по чину заявляться в Лунный дворец, не та персона. А вот простой курьер… В общем, не позднее чем через час. У меня все. Разве что у вас будут вопросы…

— Никаких, — сказал Мазур.

Месье Жак прищурился:

— Судя по тому, что вы не спросили ни о названии городишки, где окопалась эта компания, ни о доме, вы прекрасно понимаете, о каком городе и даже о каком здании идет речь… Там совсем недавно уже была какая-то заварушка…

Мазур ухмыльнулся:

— В Африке вечно случаются всякие заварушки…

— Я ничего у вас не пытаюсь выведать, это ваши дела, — француз тоже усмехнулся. — Мне даже нравится, что вы знакомы и с городом, и с домом — я о главной теме нашего разговора. Право же, я бы вам посоветовал форсировать события. Мне чертовски не нравится собравшаяся там компания…

— Мне тоже, — сказал Мазур. — Заранее и заочно. Что же, рад был с вами познакомиться…

Вообще-то это не они сами додумались устроить пресс-конференцию в храме науки, то есть Горном колледже. Идею подкинули нанятые Принцессой высокооплачиваемые специалисты, в глазах Мазура выглядевшие сущей экзотикой. Сама Африка после нескольких командировок сюда лишилась для Мазура всякой экзотичности, зато эти трое, лысоватый толстяк, молодой с битловскими патлами и симпатичная блондинка лет тридцати (тактично намекавшая, что не прочь ответить Мазуру взаимностью, если он будет предприимчив, но сейчас было не до нее) как раз и представали для советского человека доподлинной экзотикой.

В Советском Союзе такой профессии попросту не существовало, и знали о ней лишь любители статей и книг журналистов-международников: специалисты по пи-ар, по обработке общественного мнения. Проще, циничнее выражаясь, спецы, которые искусно пудрили мозги избирателям — еще одна гримаса капиталистического мира, как выразился бы Панкратов. Мазур, изрядно поболтавшийся по заграницам, о существовании таких людей, конечно же, знал, но вживую встретил впервые.

Папа с такими никогда в жизни не связывался, полагая, что лучший специалист у него по обработке общественного мнения — полковник Мтанга (в чем, быть может, таилась своя правда). Однако принцесса в Сорбонне, как убедился Мазур, далеко не все время посвящала вечеринкам, постельным забавам и прочим развлечениям. Вот и теперь она логично и убедительно растолковала Мазуру (с гораздо большим трудом — Мтанге с Лавутой), что специалисты таковые ей просто необходимы — во-первых, их присутствие убедит Европу, что после некоторых перегибов прошлого, гм… царствования и в самом деле повеяло ветерком перемен и демократии, во-вторых, они и впрямь способны подсказать толковые вещи, поскольку она постарается подобрать знатоков африканской специфики — в Европе, заверяла она, за хорошие деньги можно найти специалистов решительно по всему. Услышав, в какую копеечку это влетит, Мтанга малость покряхтел, но особенно не спорил — в конце концов, как он не без цинизма сказал Мазуру, иные министры за раз воровали из казны и поболее. И отправил во Францию самолет с Флорисьеном — который выглядел вполне интеллигентно, особенно когда надевал очки с простыми стеклами и не держал оружие на виду.

Мазур вынужден был признать, что подкинутая троицей идея насчет Горного колледжа и в самом деле была неплоха. И, пожалуй что, знаменовала новые веяния как нельзя лучше. Не один из казенно-безликих залов Министерства печати, а храм науки, самый лучший и самый престижный из трех здешних вузов, открытый французами еще в одиннадцатом году для собственных нужд и оставшийся в наследство новорожденной республике. Все до единого последующие правители, независимо от уровня интеллекта, колледж холили и лелеяли — дело было нужное, учитывая, сколь весомый доход давали казне (следовательно, и самим правителям) разработки полезных ископаемых. Весьма престижное учебное заведение, выпускники автоматически получают неплохую работу на рудниках или в Министерстве недр — а потому лапотники, говоря по-русски, сюда не попадали, разве что показав вовсе уж выдающиеся способности. Да и отпрыски владельцев бакалейных лавочек и прочих мелких бизнесов — вроде отца Жюльетт-Джульки — тоже. Главным образом сынки элиты — не только местной, но и пары-тройки других африканских стран: учили здесь всерьез и основательно.

Большое, величественное здание, построенное на века. Актовый зал — ряды жестких, но удобных кресел, сцена, где порой давались любительские спектакли, а для торжественных мероприятий вроде сегодняшнего устанавливали стол для здешнего аналога «почетного президиума» и трибуну для оратора, украшенную красивой эмблемой колледжа, окна с красивыми витражами. Ну, и общий вид — просторные чистые коридоры, украшенные портретами отцов-основателей европейской геологии и горных работ, коллекциями минералов в застекленных витринах, орудиями труда рудокопов парочки прошлых столетий, картины и пейзажи на соответствующие темы… В самом деле, троица французов свои денежки получала не зря — неплохой получился символ новых веяний и наметившегося поворота к демократии. По долгу службы Мазуру вместе с Мтангой пришлось обойти все здание — вот только не было времени полюбоваться массой здешних красивостей.

Разумеется, на время пресс-конференции господ студентов и преподавателей, весь персонал, вплоть до последнего ночного сторожа, отсюда выпроводили вежливо, но непреклонно. Веяния веяниями, а безопасность безопасностью. Французы, и в самом деле неплохо разбиравшиеся в африканской специфике, как убедился Мазур, ни словечком не возразили против многочисленной охраны — правда, категорически посоветовали, в рамках проекта, исключить любой намек на милитаризм. А потому ни в коридоре, по которому должны были пройти журналисты, ни в актовом зале не маячило ни единого камуфляжного комбинезона или мундира, все до единого охранники щеголяли в штатском и маленькие автоматы держали не на виду, а под пиджаками. «Если это и не атмосфера интеллигентности, науки и культуры, то уж и не знаю, какого рожна им еще надо», — подумал Мазур после осмотра здания. Примерно то же самое, но в более простых выражениях сказал ему Мтанга, благообразия ради нацепивший очки в золотой оправе — но, разумеется, с простыми стеклами — и, вовсе уж беззастенчиво, красивый большой значок выпускника означенного колледжа — приезжие все равно не догадаются ни о чем, а местные ни словечка не пискнут…

Ну, а там, куда журналисты все равно не попадут, можно было и не стесняться, вести себя по-свойски, как привыкли — а потому во всех без исключения помещениях стояли усиленные караулы, большей частью не из агентов в цивильном, а из жандармов в полной форме, с автоматическими винтовками наголо, гранатами и ножами на поясах. Следовало исключить любые случайности — и оттого часовых поставили действительно везде: от дамского туалета для немногочисленных преподавательниц женского пола до комнатушки привратника, не говоря уж об обширном чердаке…

Казалось, каждая жилочка позванивает от напряжения, словно натянутая струна или электрический провод под током. Это состояние Мазур испытывал много раз, но никак не мог к нему привыкнуть, подозревал, что привыкнуть невозможно…

Они с Мтангой стояли у распахнутой двустворчатой двери, ведущей в актовый зал; высокие створки, резные панели, старательно начищенные прислугой, которой здесь имелось побольше, чем студентов. По другую сторону коридора поместилось несколько агентов. Сейчас начнется, сейчас они все появятся… Саперы поработали на совесть и клянутся, что заложенных бомб нет, им следует верить — народ опытный, отвечает головой, о чем прекрасно знает. Значит, все же стрелок — в метателя гранат плохо верится… В данных конкретных условиях девяносто девять шансов из ста, что охрана опередит… Если сообщники взорвут шумовые дымовухи, «сверкалки» какие-нибудь, у стрелка есть ничтожный шанс уйти. А профессиональный убийца рискнет даже при ничтожных шансах, если плата будет соответствующей — ну, а наши друзья из «Даймонд» вряд ли станут скупиться…

Все. Из-за поворота показались первые визитеры, прошедшие строгую проверку. Как и следовало ожидать, это оказалось с полдюжины чиновников из ЮНЕСКО — мелкота, в сущности, но держались они вальяжно, авантажно, с легким оттенком обиды на лицах — ну конечно, не по вкусу пришлось, что их наравне со всеми пропустили через металлоискатели — ну что поделать, господа мои, среди вас нет по-настоящему крупных персон, а среди ооновской мелюзги и вполне может замешаться убийца, очень уж ее много, всю поголовно ни за что не проверить и лучшим разведкам мира…

Ух ты, ах ты, все мы космонавты… Нет, ну надо же! Мазур несмотря на всю серьезность момента, жизнерадостно заржал — разумеется, мысленно. Показался доктор Мукузели, шествовавший с таким видом, слово его уже избрали спикером парламента, состоящим полностью из оппозиционеров: рано пташечка запела… А юмор в том, что светоч демократии щеголял в катабубу — здешней национальной одежде, вроде узбекского халата, но заметно отличавшейся фасоном. Этакая «парадка» — шелковая, покрытая бело-зелено-черными орнаментами и расшитая золотой канителью.

Юмор еще и в том, что угодил пальцем в небо, попытавшись этаким вот образом приблизиться к народу. У горожан, особенно столичных, включая обитателей окраинных лачуг, катабубу давненько уже считается признаком самой что ни на есть сиволапой деревенщины. Горожане везде одинаковы, особенно столичные жители: даже если он беден, как церковная мышь, будет смотреть свысока на крестьянина в катабубу, пусть даже крестьянин этот сто раз зажиточнее. Мукузели не столь уж долго просидел в эмиграции, чтобы этого не знать: И тем не менее вырядился «под мужичка». Конечно, в день какого-нибудь национального праздника наподобие Дня независимости вся гражданская элита появляется не в европейских костюмах, именно что в богатых катабубу — но праздников таких то ли четыре, то ли пять в году, и до ближайшего пара месяцев. Так что либо сам доктор чуточку сглупил, либо его советники. Выступая в таком облике перед жителями столицы, особого успеха не добьется, наоборот, многие станут про себя посмеиваться, даже те, кому убеждения доктора близки…

Мукузели важно шествовал, опираясь на высокий посох из черного дерева с вычурным набалдашником из слоновой кости. Его сопровождали четверо в европейских костюмах, при галстуках, весьма примечательного вида: гордо-радостно-боязливого. Несомненно, не эмигранты, а местные, вылезшие из подполья, то бишь со своих кухонь диссиденты. И веяния новые, обозначившие поворот к демократии, их пьянят, и полковник Мтанга — вот он, никуда не делся, поглядывает хмурым охотничьим прищуром…

Мукузели приостановился и сказал с наигранным простодушием:

— О, вот как обстоят дела… За то время, что мы не виделись, вы успели получить высшее образование, полковник, судя по значку? Мои искренние поздравления…

Откровенно нарываешься, старая сволочь, подумал Мазур, о чем прекрасно знаешь. А ведь далеко не дурак. Что, настолько уверен в себе, настолько внушили эту уверенность те, кому ты запродался? А в том, что запродался, сомнений нет, собственных эмигрантских жалких доходов, главным образом от газетных статей, не хватило бы ни на новую мощную радиостанцию в Кириату, ни на расшитый золотом балахон, ни даже на такую трость…

Полковник оказался на высоте. Не моргнув глазом, ответил:

— За высшее образование немалая прибавка к жалованью идет…

— Рад за вас, — величественно кивнул Мукузели и прошествовал в зал (его свита, проходя мимо, все же боязливо косилась на полковника: им-то явно никто не давал веских гарантий, прекрасно понимали, интеллигенция долбаная, что Мтанга всех запомнил в наилучшем виде…)

Ага, вереницей потянулись журналисты разных цветов кожи — вон и японец показался, вот и наш трезвехонький международник, ну, его-то можно заранее исключить из списка подозреваемых. И этого тоже, хоть он и не наш, наоборот — чересчур уж крупная персона в американской журналистике, чтобы оказаться вульгарным наемным убийцей. И этих двух тоже — Мтанга говорил, тоже важные персоны, седые бобры журналистики, если не миллионеры, как американец, то близко к тому… И еще пару-тройку исключаем по тем же причинам. Но сколько их еще остается… Вместе с местными — около сотни. И все выглядят непринужденно, раскованно, как привыкли опытные журналисты, никто не зыркает исподлобья хмурым взглядом — впрочем, хороший профессионал себя такими глупостями не выдаст, наоборот, он будет выглядеть чуть ли не естественнее остальных… Для женщин исключений не делаем — довелось повидать женщин, умевших убивать ничуть не хуже мужчин…

Так. Последние вошли. Замыкавший шествие элегантный субъект, встретившись взглядом с полковником, прежде чем пройти в зал, отрицательно помотал головой. Понятно. Металлодетекторы оружия ни у кого не выявили. Что еще ни о чем не говорит. Версию о метателе гранат нельзя исключать полностью: всякое может случиться. В недоступной простым смертным литературе описан один примечательный случай — когда здесь же, в Африке, некий высокопрофессиональный убийца действовал как камикадзе, оказавшись в двух шагах от объекта, три раза выстрелил в упор, а потом подорвал себя гранатой. Боже упаси, там не было ни идеологии, ни фанатизма, просто-напросто субъект этот загибался от рака печени, прекрасно знал, что жить ему осталось всего ничего — семейству остались приличные денежки. История может повториться. Кстати, есть несколько типов гранат, не содержащих ни крупицы металла, ни один детектор не засечет, только рентген, но рентгена даже при Папе не применяли. С огнестрелом обстоит иначе — в любом пистолете, выполненном из прочного пластика, все же останутся металлические детали — ну, а патронов из синтетики производить пока что не научились, непременно «зазвенели» бы…

Многое можно передумать в считанные секунды. Мазур вспомнил тот голливудский боевик с Клинтом Иствудом: маньяк, задумавший убить президента США, пистолет на два заряда изготовил как раз из прочного пластика, а патроны запрятал в брелок. И прошел контроль, зараза такая, ни один детектор не пискнул. Не столь уж фантастическая идея, в общем. Теоретически можно ожидать чего-то подобного — понимающие люди, и те, кто зарабатывает на хлеб наемными убийствами, и те, кто им противостоит (да вот хотя бы Мтангу взять), сплошь и рядом регулярно читают детективы и шпионские романы, смотрят кинобоевики как раз для того, чтобы выудить что-то для себя полезное. И порой выуживают, так что подобными занятиями не пренебрегают и самые серьезные разведки, у американов, точно известно, есть соответствующий отдел, надо полагать, и у нас тоже…

Все! Не осталось права на какие бы то ни было посторонние мысли, пора работать…

Мазур следом за Мтангой вошел в зал, и за ними бесшумно захлопнулись роскошные двери. Чисто пишущая братия еще рассаживалась, а мастера объектива уже уселись в первых рядах, в проходе, с обеих сторон рядов кресел — конечно, их вежливо, но решительно разместили так, чтобы оставались проходы для охраны. Охранников не менее тридцати — орлы Мазура, отечественные и импортные, люди Мтанги. Да вдобавок среди журналистов расселось с дюжину парней полковника — правда, и за ними следует присматривать по той же системе перекрестного наблюдения: доверять в таких случаях следует только самому себе, Мтанге и своей группе, с чем Мтанга полностью согласен. А как-никак эти его «подсадки» — единственные, кто законным образом принес с собой оружие…

Ох уж эти мастера объектива… Иные их причиндалы настолько габаритны, что в тайник не то что пистолет — что-нибудь вроде «Мини-Узи» влезет. Вот здешние телевизионщики тревоги не вызывают — с ними-то не церемонились, их камеры давным-давно проверены и на всякий случай опечатаны в нужных местах, хрен они смогут туда что-то спрятать. Но чужих — десятка два…

Трибуна пока что пуста, и возле нее с деловым видом маячит Лаврик в белом костюме — якобы в его функции входит наливать Принцессе минеральную водичку (вон и запотевшие бутылочки) с высоким хрустальным «аршином»). На деле ему надлежит, если пойдет заварушка, молниеносно и бесцеремонно запихнуть Принцессу под трибуну — ее передняя стенка и боковины изнутри выложены надежно закрепленными бронежилетами, дающими полную защиту от пули.

Так гораздо надежнее, нежели, подобно американской охране в том самом фильме, в темпе уводить через сцену, закрыв собственными телами. Принцесса о таком варианте событий предупреждена, сделала недовольную гримаску, но не протестовала, весьма неглупая девочка, все понимает… И никоим образом не стремится попасть вслед за Папой в те края, где бродят лунные бегемоты, а ручьи струятся пальмовым вином или сладким молочным напитком, смотря на чей вкус…

В качестве почетного президиума — министр печати и еще двое сановников, четвертый стул свободен. Всех троих подозревать вроде бы и нет смысла, к тому же народец в годах, располневший и отяжелевший, вряд ли способный на лихие фокусы с оружием — и тем не менее невидимый публике малый в глубине сцены для того и поставлен, чтобы надзирать исключительно за ними. Незаметное большому миру необъявленное чрезвычайное положение в отдельно взятом здании, ага…

Ну вот, расселись, шакалы пера, блокноты на коленках примостили, микрофонами нацелились… Министр печати обернулся к задней двери, кивнул, подавая сигнал стоявшим там, что можно начинать.

Появилась виновница торжества. Грянули аплодисменты, пожалуй что, для мужской части присутствующих не протокольные, а вполне искренние — Натали была очаровательна в светло-сиреневом парижском платье (чуточку консервативном, открывавшем только колени и шею), с затейливой прической, ослепительной улыбкой, блиставшая немаленькими бриллиантами. Грациозной походкой манекенщицы прошла к свободном стулу, уселась. Действительно, уж она-то никак не ассоциировалась с тиранией, сатрапством и зверскими шалостями тайной полиции — наверняка никто из присутствующих не видел ее в камуфляже, с автоматом на плече и ножом на поясе и уж никак не мог лицезреть растрепанной, оскалившейся, яростной фурией во время занятий по рукопашному бою (Мазур-то видел, подготовочкой она, конечно, в десять раз уступала любому спецназовцу, но, в общем, рукопашкой владела неплохо, амикоте этакая. Что еще в ней Мазуру нравилось — очень серьезно относилась ко всему, чем занималась, начиная от тренировок и кончая любовью).

Ну, поехали… Министр печати вылез на трибуну и несколько минут разливался соловьем, живописно повествуя с честнейшей мордой о тех самых новых веяниях, имевших место, что скрывать, некоторых перегибах прежних времен, о поступи грядущей демократии и тому подобном. Правда, в отличие от лысого Никитки, он и капелькой грязи не брызнул на Папу, придерживаясь другой формы — царь, мол, был хорош и добр, вот только бояре ему попались поганые… Очень убедителен был, стервь пузатая. Вряд ли приезжие, несмотря на весь свой профессионализм, знали, что свою карьеру государственного служащего этот обаятельный брюхан начинал в тайной полиции, задолго до прихода Папы, у тогдашнего предшественника Мтанги, это уж потом его бросили на культурку — но бывших чекистов, как известно, не бывает, и в Африке тоже…

Получив свою долю аплодисментов, министр вернулся на место, на трибуне встала Натали, милой улыбкой и решительным жестом погасила аплодисменты. Пару минут, не переставая мило улыбаться, вешала присутствующим на уши лапшу, только своими словами, не столь казенными. На долю секунды Мазур позволил себе некоторое восхищение вкупе с приятным чувством собственника: все же лихая девочка, держится, как ни в чем не бывало, хотя прекрасно знает, что в нее, очень возможно, сейчас будут стрелять. Королевская кровь себя и в Африке оказывает…

Закончила она быстро. Улыбнулась вовсе уж лучезарно:

— Ваши вопросы, дамы и господа?

Ну вот, началось с провокации… Вскочил лысоватый тип, невнятно протараторил имечко, название газеты, потом громко и внятно осведомился, правда ли, что ее какое-то время насильно удерживали в советском посольстве. Дал бы ему Мазур по ушам, будь его воля… Натали, правда, не сплоховала — несколькими фразами разнесла в пух и прах «эту чушь». Тогда лысоватый спросил, как она там вообще оказалась. С голливудской улыбкой Натали ответила, что помогли друзья, которых у нее, слава Богу, все же немало — и, не убирая с лица улыбки, глянула так, словно спрашивала: «А не пошел бы ты?..» У лысоватого явно была наготове еще пара вопросиков (несомненно, о советском присутствии и тому подобном) — но Натали ухитрилась воспользоваться краткой паузой и осведомилась, будут ли еще вопросы, с таким видом, что лысоватый сразу понял: больше ему тут ловить нечего. И неохотно уселся на свое место, черкая в блокноте меланхолично, без всякого энтузиазма.

Новые вопросы никакой провокации уже не несли. Натали отвечала не задумываясь, с юморочком, где следовало. Мазур слушал все это вполуха, для него и вопросы, и ответы отодвинулись куда-то на задний план, став шумовым фоном, и только. Мягким кошачьим шагом он прохаживался вдоль заднего крайнего ряда кресел, пытаясь высмотреть. Сам не зная толком, что, полагаясь не на рассудок, на многолетний инстинкт охотника…

Вроде бы самое обычное зрелище, самое обычное выражение лиц, самые обычные движения…

— Вы уверены в успехе референдума?

— В распределении акций новых алмазных копей вы будете придерживаться позиции вашего дяди, или у вас есть своя?

— Если вы станете королевой, какой титул будет носить ваш будущий супруг?

До всего-то им есть дело, заразам… Так, бабуля с роскошным «Никоном» вроде бы вне подозрений, молодится, как это у западного народа принято, но шея выдает, что годочки подошли к пенсионным… американского мэтра-миллионера пропускаем… И вон тот весь ряд тоже… этот вьюнош с кинокамерой отпадает, снимая, откровенно слюнки пускает… Стоп! Откуда заноза? Где зацепочка? Не зря же инстинкт властно потребовал задержаться и присмотреться, не зря, не бывало ошибок…

И он понял, чем ему не нравится этот вроде бы ничуть не подозрительный тип, тот самый мистер Эверт из американской глубинки — позой. И взглядом тоже. Напрягшейся фигурой. Машинально, неосознанно принял позу не репортера, а скорее стрелка, свою немаленькую видеокамеру держит скорее, как винтовку, посадка головы, взгляд более похожи на охотничий прищур… Но ведь ничуть не похоже, что он пытается открыть в боковине камеры потайной лючок и извлечь оружие! И тем не менее… Вроде бы старательно запечатлевает девушку — но почему его палец уже пару раз перемещался с клавиши, служащей для видеокамеры этаким «спусковым крючком» (Аллах не ведает, как она по-настоящему зовется) к большой черной кнопке, но не нажимал, лишь мимолетно касался с таким видом, что, будь у него в руках оружие, все выглядело бы как…

Как выбор самого удобного момента для выстрела, чтобы заведомо не промахнуться.

А почему мы друг друга убедили, что это непременно будет пистолет в тайнике? Ведь Папу…

Нисколечко не суетясь, Мазур сделал два шага в сторону, правее, оказался там, откуда мог заглянуть в объектив видеокамеры…

Мать твою!!!

Мазур прыгнул вперед, не раздумывая, бесцеремонно отшвырнув локтем распустившего слюнки шакала камеры, молниеносным движением задрал объектив видеокамеры Эверта так, чтобы он смотрел в потолок, отточенным ударом левой ноги сбил на пол, навалился, насел, вырывая орудие производства. Эверт опомнился быстро, без малейшего удивления попытался взять Мазура на хитрый прием, сбросить — но Мазур, всегда в таких случаях ожидавший худшего, был наготове — ответил неслабым ударом левой по башке. И тут же, уловив краем глаза мельтешение рядом, вскочил, отступил в сторону, давая дорогу троице ближайших агентов, проворно, с большой сноровкой навалившихся на оглушенного супостата, выкрутивших ему руки, припечатавших мордой в пол.

Никто из окружающих не успел удивиться — поодаль, в двух местах, раздался оглушительный грохот, краем глаза Мазур отметил две ослепительных вспышки и поваливший дым. Тут и завертелось — Лаврик, не промедлив ни секунды, вмиг схватил Натали за плечи и затолкнул под трибуну, раздался отчаянный женский визг, на свет Божий из-под безукоризненных белых пиджаков выпорхнуло изрядное количество разнообразных стволов, взмыли со своих мест «подсадки», вертясь волчком, водя пушками из стороны в сторону, медленно расплывались тяжелые, густые клубы дыма, в двух местах началась возня сбившихся в тесный клубок людей — это белые костюмы валили кого-то на пол, заламывая руки. Держа свободной рукой пистолет наготове, Мазур хищно озирался — но так и не увидел новых мишеней. Что характерно, большинство присутствующих, закрыв головы руками, сгорбились, утыкаясь лицами в колени, а часть стоявших попадала на пол — с проворством видывавших виды людей, ожидавших пальбы либо посвиста разлетающихся осколков. Однако с десяток виртуозов объектива остались на ногах, азартно фотографируя и запечатлевая на пленку происходящее в зале — профессионалы, блин…

Все вроде бы в порядке: Эверта и тех двоих, согнув с вывернутыми руками буквой «зю», в темпе волокут из зала, Мтанга у противоположной стены — напряженный, но нисколько не суетясь — отдает какие-то приказы энергичными жестами, охрана ощетинилась стволами, но нигде не видно человека, решившего бы продолжать, в тех двух местах народец, порхая, на полусогнутых выбирается из клубов дыма, хваткие профи продолжают снимать, двери захлопнулись за плененной троицей, но никто к ним более не кинулся: все еще растеряны, плохо представляют, что делать, драпать куда подальше или сидеть на месте, ага, некоторые (видимо, и у них профессионализм взял свое) выпрямляются, а то и встают, озираясь так, словно вбирают впечатления для звонкого репортажа — а репортаж, несомненно, получится звонкий… Черт!

Он посмотрел вправо, краем глаза отметив некое движение на сцене. Выругался про себя: Лаврик стоял, чуть скрючившись, обеими руками держась за самое дорогое для мужчины место, героически пытаясь распрямиться, а Принцесса, азартно блестя глазами, уже стояла за микрофоном в полный рост. И звонко закричала:

— Дамы и господа, прошу внимания! Пресс-конференция продолжается! Вы тут говорили про демократию? То, что сейчас случилось — демократия, да? Ну, очень демократично с нами поступают!

Стоявшие мгновенно развернулись к ней, кто-то так и снимал ее на камеру, лежа, а кто-то, ведомый теми же профессиональными рефлексами, уже поднимался на ноги, навел объективы, иные из сидевших торопливо поднимали упавшие блокноты.

— Чертовски демократично — стрелять в политика и в женщину! — кричала в микрофон Натали. — Стоит ли после этого нас обвинять, если мы где-то перегнули палку? Ваши вопросы, дамы и господа, я готова, извольте!

Чертова девка, не без восхищения подумал Мазур. Возможно, она и не преувеличивала, именуя себя молодым перспективным политиком — отлично держится, все внимание приковано к ней, и уже ясно, что не будет ни переполоха, ни всеобщего драпа из зала, Натали, без сомнения, прикупит пару козырей. Видимой опасности нет, только дым еще не развеялся, так что вряд ли стоит все останавливать. Мтанга явно пришел к тем же выводам, он только велит, по жестам видно, увести из зала нескольких человек, зажимающих руками лица — ага, попали под вспышки, по глазам ударило.

Все еще кривившийся Лаврик нацелился было вновь запихнуть Натали под трибуну, но Мазур, коротким свистом привлекши его внимание, запретил решительным жестом, Лаврик недовольно отступил.

Оплошал наш Лаврик, таких волков добывал, а тут расслабился и получил от девчонки — ну, с каждым может случиться… И, он сунул пистолет в кобуру и присмотрелся как следует к своему трофею. Пощелкал пальцем по объективу — ну конечно, это не стекло, а какой-то легкий прозрачный пластик, наверняка очень хрупкий, чтобы не изменить траекторий пули, он, скорее всего, должен был разлететься в мельчайшие осколочки при первом же выстреле. Прекрасно можно рассмотреть не достигавший его на каких-то пару сантиметров стволик длиной в ладонь — натуральное дуло оружия. Не было никакого тайника. Кто-то искусно вмонтировал в видеокамеру стреляющее устройство — быть может, и автомат. Такие вещи не делают в убогих мастерских на коленке, тут должны были постараться хорошие мастера. В чем-то полная аналогия с покушением на Папу — стрелялка замаскирована в безобидном бытовом предмете — что, одна мастерская, одни и те же умельцы? Наверняка никто, осматривая аппаратуру, не снимал колпачки и не заглядывал в объектив — и не стоит их винить, Мазур сам впервые — точнее, второй раз в жизни, после случившегося в резиденции, с таким сталкивался. К тому же… Этот рычажок на кожухе объектива выглядит довольно безобидно, а пуля, если что, все равно уйдет в потолок…

Держа камеру так, чтобы в случае чего не угодить под пулю, большим пальцем левой руки Мазур передвинул рычажок по прорези до упора, ухитрившись при этом заглянуть в объектив. Моментально со всех сторон выдвинулись косые полоски шторки — в фотоаппаратах такие затворы — и полностью укрыли от нескромных взглядов ствол. Все продумано, положительно, серьезные умельцы постарались. Черт его знает, этого хмыря якобы из штатовского захолустья (хотя не факт еще, что это именно американ), неизвестно, удалось бы ему уйти — но вот метко попасть в цель у него были все шансы, должно быть, серьезная штука, и калибр не менее девяти миллиметров, не воробьев пугать, и дистанция невелика. Интересно, есть в местной вере аналог христианского ангела-хранителя? А впрочем, она, в отличие от Папы, католичка, хотя и нерадивая, сама со смехом признавалась…

Ага, опамятовались! И первым опамятовался заокеанский мэтр-миллионер:

— Как я понимаю, это оружие?

Натали посмотрела на Мазура, и он кинул. Тогда она преспокойно ответила:

— Судя по реакции начальника охраны, это — оружие.

Добрая половина объективов тут же нацелилась на Мазура, и он полуотвернулся, откровенно прикрывая лицо ладонью свободной руки, вытянув другую, чтобы на всеобщее обозрение попала стреляющая камера, а не его физиономия. Тут же подумал, что это, в общем, бесполезно — столько раз его снимали и фотографировали рядом с Папой, все равно засветился. Но руку от лица не убрал — вполне простительное для начальника охраны поведение, никто ничего и не заподозрит, всегда и везде люди схожих занятий стараются лишний раз не попадать под объективы…

Теперь он превосходно видел доктора Мукузели — тот восседал величественно, этаким языческим божком, держа посох меж колен. Хотя пару минут назад, Мазур успел углядеть, чуть ли не под кресло забился в натуральном страхе. Играл или в самом деле ничего не знал заранее? Вероятнее всего, второе — таким пешкам подобные секреты не выкладывают. А уж самому такое организовать — кишка тонка, господа мои…

Вот тут уж все свои, и можно не стесняться, старательно скрывая все внешние признаки милитаризма — как раз поступать следует и вовсе даже наоборот…

Направлявшаяся к безукоризненному строю десантников Принцесса четко отбивала шаг, в солдатских ботинках и камуфляже с черными полковничьими погонами женской бывшей роты, успевшей разрастись до батальона (за два дня до смерти Папа ей звание присвоил, как и собирался), в лихо заломленном черном берете, украшенном золотого цвета оскаленной леопардовой мордой. Волосы собраны в пучок, косметика неяркая — ну натуральная амикоте, спасу нет. Правда, камуфляжная куртка распахнута, и черная форменная майка туго обтягивает великолепную грудь. Ну что же, она собралась предстать перед бравыми ребятушками того самого элитного парашютного батальона как бы в двух лицах: и амикоте, и все же очаровательная девушка, вот и напялила майку на пару размеров меньше. Ну, ей виднее…

Десантники стояли в безукоризненном порядке: в шеренгу по четыре, поротно, с ротными а правом фланге и взводными на левом, держали обеими руками перед собой западно-германские штурмовые винтовки — и комбат в парадной форме, придерживая саблю, печатал шаг навстречу идущим.

Основные силы охраны остались у ворот базы, с Натали шли только Мазур с Фантомасом и Леон с одним из своих ребят, тем самым ляхом. Не было нужды здесь разворачивать чрезвычайную охрану: весь батальон не взбунтуется ни с того, ни с сего, информация по нему у Мтанги вполне оптимистическая, даже если среди крылатой пехоты и затесалась вражина, ей придется трудненько: здешние особисты, подозрительно настроенные ко всему окружающему миру, как все особисты на свете, заранее озаботились, чтобы ни у кого в магазинах и обоймах, и уж тем более в стволах не оказалось ни единого патрона, велели отомкнуть штык-ножи и снять с поясов кинжалы. Да вдобавок обыскали каждого, выходившего на плац.

Правда, когда Натали, выслушав рапорт комбата, медленно пошла вдоль шеренги, пытливо вглядываясь в лица, Мазур, шагавший сзади и слева, включил бдительность на полную. Хорошо помнил пленку, запечатлевшую, как Раджива Ганди при сходных обстоятельствах один из строя попытался двинуть прикладом по голове — причем охрана откровенно лопухнулась, и Раджив сам как-то исхитрился увернуться, получив лишь по плечу. Ничуть не секретная пленка, ее по всему миру показывали, в том числе и в СССР. Единственная возможность совершить покушение сейчас — именно что прикладом по голове.

Так, пройдена уже половина строя, но никаких пока что вражьих поползновений. Ребята, точно, бравые — один верзила, по роже видно, моментально раздел Натали взглядом и наверняка успел себе представить кое-какие завлекательные картинки. Мазур уперся в него тяжелым взглядом, и тот, вмиг сообразивший, сделал непроницаемо-тупую рожу старого солдата, уставясь в пространство. Никакой ревности, конечно — просто рядовым не положено по чину раздевать будущую королеву даже взглядом, для столь ответственного мероприятия, если что, гвардейские полковники есть…

Что ж, ребятки бравые, хорошо вышколенные французами. Боевого опыта, конечно, никакого, если не считать участия одной роты в том пограничном конфликте, опять-таки ничуть не напоминавшем серьезные бои: ну, постреляли друг в друга издали два дня и разошлись, убитых можно по пальцам пересчитать. Однако и у всей прочей армии боевого опыта ноль целых, ноль десятых, так что в случае чего победит тот, у кого выучка лучше…

Обойдя шеренги, Натали сделала поворот кругом, отошла и встала метрах в десяти от строя, примерно посередине, так, чтобы ее хорошо видели все. Вскинула руку и громко заговорила — на местном языке. Мазур не понимал ни словечка, но заранее знал кое-какие детали, она сама рассказала нынче ночью: говорить будет на простонародном диалекте фулу, отпуская казарменные шуточки, порой двусмысленные, поскольку с солдатами именно так и надлежит говорить.

Она звонко чеканила непонятные фразы. Порой по рядам прокатывался негромкий, дозволенный начальством в данном случае смех — ага, шуточки в хорошем солдатском стиле… Ввиду безопасной обстановки Мазур не то что расслабился — так и стоял, держа автомат дулом вверх, бдительно шаря взглядом по своему, заранее обговоренному, сектору шеренг — но можно позволить себе, в противоположность иным другим ситуациям, чуточку отвлечься на посторонние мысли. Впрочем, не такие уж они посторонние, чисто деловые…

Нынешней ночью он был щедро вознагражден за очередное геройство, со всем прилежанием и фантазией — но это дело десятое. Главное, на рассвете он поехал в хозяйство полковника Мтанги. Увы, хмурый, не выспавшийся Мтанга, попивавший кофе из огромной глиняной кружки, ничем особенным не порадовал. С любителем хитрых видеокамер всю ноченьку напролет беседовали крайне задушевно — но ничего полезного, в общем, не узнали. Как Мазур и подозревал, это оказался не американ, а канадский француз, давненько уж зарабатывавший на жизнь наемными убийствами, вроде бы неплохой мастер своего веселого ремесла. Вот только он, как ни увещевали, стоял на своем: о персоне заказчика он не имеет ни малейшего представления. Клялся и божился, что в Брюсселе с ним встречался не сам заказчик, а посредник, быть может, не единственный, а один из цепочки. Он и вручил оружие, поддельные документы, он назвал сумму, ради которой стоило рисковать, вручив неплохой аванс. А там уж он сам, пользуясь старыми связями в весьма специфическом мирке, отыскал двух пусть и опытных, но шестерок, в чью задачу входило лишь рвануть бомбы, отвлекая внимание. Уходить он должен был через сцену, так ближе. В магазине у него было тридцать патронов, оружие рассчитано на стрельбу скупыми очередями в три выстрела — так что кое-какие шансы все же имелись, тем более что тот же посредник, кроме фальшивого паспорта и журналистских корочек снабдил еще безупречным по исполнению удостоверением здешней тайной полиции. Твердил одно: по его разумению, неведомый заказчик, если сложить все детали и проанализировать, должен быть человеком весьма и весьма серьезным (о чем Мтанга с Мазуром и сами без труда догадывались).

Что еще? Стрелялку-видеокамеру уже успели разобрать по винтикам знающие дело спецы. Отличная работа, говорили они со здоровым профессиональным цинизмом — ручная, штучная, не на коленке в паршивенькой мастерской собранная… Каковая информация опять-таки не давала ни малейшего следа.

Мтанга признался Мазуру: он вполне верит, что клиент исповедался до донышка. Дело даже не в применявшихся к нему методах убеждения: весьма серьезные люди, тем более в данной ситуации, действуют именно так, не через единственного посредника, а через цепочку. Так что следов — ни малейших. Единственная польза, какую можно извлечь — это устроить звонкий, открытый судебный процесс (в расчете на него клиента убеждали так, чтобы, по крайней мере, на физиономии не осталось никаких следов, чтобы мог стоять на своих ногах и болтать со всем рвением). Мтанга признался Мазуру, как своему человеку: насчет суда нужно еще крепенько пораскинуть мозгами, подумать, имеет ли смысл пристегивать кого-то местного или обойтись чистой воды «иностранными происками». Клиент, если возникнет такая надобность, громогласно признает перед судьей, что его злодейскую руку направлял хоть Мукузели, хоть королева английская. Но обдумать все нужно тщательно.

Одним словом, Мазур вернулся в Лунный дворец откровенно разочарованным: след вновь оборвался…

Ага, Принцесса закончила — солдатня что-то браво взревела, троекратно одно и то же. Ну вот, кое-какие мосты навели. Этих ребят стоит расположить к себе, полезны будут…

…Менее чем через два часа неподалеку от центра столицы развернулись события совсем другого плана…

Метрах в ста впереди, во всю ширину респектабельной улицы, двигались четыре полицейских машины — без воя сирен, но в мельтешении вспышек — старательно отгонявшие к обочине, а то и заворачивавшие все встречные автомобили. Боковые улицы, выходившие на ту, по которой двигалась вся орава, блокировали жандармы. Так что дорога перед ними расчищалась заранее — да и вслед за шествием, на некотором отдалении, медленно ехали полицейские машины и «дорожные крейсера» с охраной. А по улице…

А по улице с превеликим шумом, с визгом и воплями, шагало дюжины три местных ведьм, как и в первый раз, свезенных из провинции трудами полковника Мтанги. Зрелище было, что и говорить, захватывающее. Голые по пояс старухи, жирные и худющие, беззубые, со сморщенными лицами и горевшими недобрым огоньком глазами, лица размалеваны желтым и зеленым, в ушах серьги в виде огромных колец, в седых раскосмаченных шевелюрах воткнуты длинные кости и какие-то щепки, шеи и талии увешаны ожерельями из черепушек мелких грызунов и птичьих костей (еще лет сорок назад кости были бы человеческими, как исстари принято, но нынче и старым ведьмам приходится сделать маленькие уступки времени, ввиду цивилизации и прогресса). У каждой в руке — высушенный коровий хвост, с помощью которого, всякий знает, маквела и наводят самую жуткую порчу.

Шуму, визгу, воплей… Иные просто шли, иные вертелись волчком, как те дервиши, которых Мазуру приходилось видеть далеко отсюда. Натали шла в первом ряду, бок о бок с некоей, если можно так выразиться, ведьминой генеральшей, высоченной старухой, в знак своего положения увешанной еще и змеиными шкурами — не сброшенными во время линьки, а содранными, вполне вероятно, самой «генеральшей». Натали снова сменила облик, теперь она красовалась в легком, но полностью закрытом и довольно длинном платье — совершенно по моде пятидесятых, которую Мазур еще смутно помнил по детским годам. Волосы гладко зачесаны назад, ни единого украшения, никакой косметики — видимо, так в данном случае и полагалось. Лицо у нее стало каким-то другим, незнакомым, и охарактеризовать его выражение Мазур мог бы одним-единственным словом: Африка. На улицы вполне современного города вдруг выплеснулось нечто древнее, жуткое…

Мазур и остальные, все двадцать человек «белой гвардии», шагали по сторонам процессии, по тротуарам, и обе цепочки в первую очередь держали не свой тротуар, а противоположную сторону улицы — прохожих, окна, крыши… Натали им настрого запретила идти рядом с ней, замешиваться в толпу вопящих ведьм — обидятся, мол, считают, что защитят лучше любых мордоворотов со стволами. Мтанга меланхолично ей поддакнул. А в общем, Мазур не особенно и опасался каких-то поганых неожиданностей — операция по сбору ведьм до последнего держалась в строжайшей тайне, он сам о ней узнал перед самым выходом в свет, заранее были в курсе только Натали, Мтанга и парочка его особо доверенных лиц. Еще, правда, те пилоты самолетов и вертолетов, что привезли в столицу этих фурий — но их всех до одного, едва приземлялись, Мтанга до конца церемонии засадил под замок, как и водителей двух автобусов, привезших ведьм в условленное место.

Оказавшись на очередном перекрестке, Мазур прекрасно видел, как блокировавшие их жандармы, за редкими исключениями, торопливо вытягиваются в струнку и отдают честь толпе завывающих старух — судя по этим редким исключениям (вольнодумцы, ага, атеисты местные, надо полагать), это был не приказ начальства, а собственная инициатива жандармов, почитавших необходимым выказать почет и уважение. И смеяться над ними безусловно не стоило: уж Мазур-то, за время своих странствий по глобусу повидавший кое что, безусловно не совместимое с материализмом, их прекрасно понимал. Он и сам порой, встречаясь взглядом с кем-то из маквела, испытывал смутное желание то ли взять под козырек, то ли оказаться подальше отсюда. Такие уж у них глаза, пронзительные, с таившимся в глубине непонятным…

Уши закладывало от визга и воплей — да и запашок от ближайших исходил не самый приятный. Мазур, естественно, стоически держался — видывали вещи и похуже… Натали ни словечком не обмолвилась касаемо конечной цели парада — если только была такая — так что Мазур привычно выполнял свои обязанности, и только, глядя в оба, краешком глаза отмечая, как встречные горожане, за редкими исключениями меняясь в лице, жмутся к стенам, а кое-кто (порой даже осанистые, благополучные на вид) торопливо кланяются, сложив ладони ковшиком…

Едва на очередном перекрестке «генеральша» свернула в тихую улочку, а за ней последовала вся орава, Мазур повернул свою цепочку туда. И остановил, когда остановилась «генеральша».

Старуха, потрясая коровьим хвостом, что-то завопила со злобной радостью на сморщенной, размалеванной харе. Большинство ведьм, и она сама, и Натали, так и остались стоять — только с полдюжины выскочили вперед, закружили по улочке от тротуара до тротуара, хаотично выписывая круги и зигзаги по ведомой им одним системе (Мазуру показалось, что система, безусловно, имела место), скрючившись в три погибели, с невероятным для столь почтенных лет проворством подпрыгивали, едва не тычась носами в асфальт, медленно продвигались вперед, словно вынюхивая что-то. Ага, вот именно, ключевое слово — вынюхивали. Мазуру вспомнились кое-какие приключенческие книжки, прочитанные в детстве…

«Следопытш» словно всех и одновременно тряхнуло электрическим разрядом: они прямо-таки синхронно подпрыгнули на корточках, выпрямились, словно по неслышимой команде — и, вопя, визжа, вереща кинулись к ничем не примечательному двухэтажному домику под сенью раскидистых деревьев, больше всего напоминавшему обиталище буржуа средней руки. Выстроились перед ним в шеренгу, заорали вовсе уж нечеловечески — и туда, опять-таки словно получив неслышный простым смертным сигнал, кинулись, обгоняя друг друга, все остальные, встали перед домиком толпой, завывая и потрясая коровьими хвостами. Принцесса на сей раз стояла позади всех, не сводя с домика глаз, едва заметно усмехаясь со злобным торжеством, раздувая ноздри.

Дом казался необитаемым. Один только раз на втором этаже отдернулась занавеска, замаячила мужская незнакомая физиономия — положительно, искаженная нешуточным страхом — и тут же пропала. Ведьмы вопили. Понемногу их вопли перешли в скандирование одного-единственного, ясно различимого, но совершенно незнакомого слова:

— Ку-ром-бо! Ку-ром-бо! Ку-ром-бо!

Повернувшись к стоявшему рядом Леону, Мазур тихонько спросил:

— Куромбо — это что? Наверняка знаете.

Бельгиец покривил губы:

— Никаких ребусов. Куромбо — это злой колдун.

— Ага, — сказал Мазур. — Это, значит, и есть знаменитое «вынюхивание»?

— Знаете?

— Читал в детстве, — сказал Мазур. — Классика приключенческого жанра.

— А, ну да… Я тоже читал. А потом еще и собственными глазами видел в Африке, два раза. Нет, не в этой стране, в других — но принцип один и тот же… «Вынюхивание», ай-а. Вынюхали они злого колдуна, они это умеют…

— Так-так-так, — сказал Мазур. — И кто же в домишке обитает?

— Доктор Мукузели, — с кривой усмешкой сообщил Леон.

— Ах, вот оно что… — протянул Мазур, не переставая бдить. — Что-то мне подсказывает, что злым колдуном посчитают именно его, а не какого-нибудь повара или слугу…

— Да уж наверняка…

— Недурно, надо признать, — сказал Мазур. — Я так понимаю, его репутация понесет некоторый ущерб у тех, кто во все это всерьез верит? Даже вполне респектабельные горожане, я видел, в лице менялись так, словно верят… Да, плюха по репутации будет неслабая…

— Если бы только… — сказал Леон со странным выражением в глазах. — Если бы ограничилось только этим…

Припомнив прочитанное гораздо более подробно, Мазур спросил в некоторой растерянности:

— Не хотите же вы сказать, что его прямо сейчас начнут?..

— Ну что вы, — оскалился бельгиец. — Не прямо здесь и не прямо сейчас, как-никак столица, конец двадцатого века… Оба раза, когда я наблюдал эту церемонию, выявленных куромбо, и правда, убивали тут же, как велит вековая традиция — но дело оба раза происходило в захолустье. Хотя… Еще лет восемьдесят назад, в начале столетия, и здесь моментально собралась бы толпа, кинулась в домик и пристукнула бы там для надежности всех поголовно — в обиталище куромбо можно не стесняться и не маяться гуманизмом. Даже французы не стали бы вмешиваться, если бы в игре были одни черные, к тому же невысокого полета — они неплохо изучили местные традиции и не хотели бы заполучить неизбежные при вмешательстве белой полиции серьезные уличные беспорядки. Сейчас, здесь ничего подобного, конечно, не будет — и тем не менее лично я на месте Мукузели быстренько собрал бы вещички, едва эти мегеры уберутся, и быстренько улетучился куда-нибудь подальше…

— Что, это так серьезно?

— Серьезнее некуда, — веско сказал бельгиец. — Понимаете, теперь он меченый. Теперь он — вынюханный куромбо. Какового следует пристукнуть, чем скорее, тем лучше. В столице, поверьте моему жизненному опыту, найдется немало народу, который старинные традиции соблюдает старательно. Из бедных, не отягощенных образованием, особенно из тех, кто не так давно сюда перебрался из захолустья… Когда этакие новости разлетятся по городу — а в Африке это происходит особенно быстро — найдутся десятки желающих исполнить свой долг… — он жестко усмехнулся. — Исключительно по собственному побуждению, без малейшего науськивания тайной полицией или кем бы то ни было еще. Уж ведьмам-то виднее. И никто не сможет обвинить власти или полицию: таковы уж старинные традиции. Кстати, и присяжных для процесса над убийцей придется отлавливать с собаками и жандармами — Африка, знаете ли…

— Изящно, ничего не скажешь, — скупо усмехнулся Мазур. — И как же, по-вашему, поступит наш милый доктор?

— Сто против одного, презрительно фыркнет, пожмет плечами и останется в городе, — уверенно сказал Леон. — А зря… Но он, я уверен, так и поступит. Так оно и бывает со здешними гуманитариями, получившими образование в Европе: и европейцами не стали, и африканцами, собственно, перестали быть. Так, нечто непонятное, болтающееся ни там, ни сям. Большинство из них становятся жуткими материалистами, презирают старинные традиции как пережиток и суеверие. А зря, — повторил он с серьезным лицом. — Совершенно не принимают в расчет, что масса людей попроще всему этому до сих пор верит всерьез и сплошь и рядом при необходимости поступает как раз в соответствии с традициями, вопреки всякому материализму и атеизму… Одним словом, на месте Мукузели я бы быстренько унес ноги — но он этого не сделает, и наверняка не окажется рядом умного человека, давшего бы дельный совет… Рано или поздно… — он многозначительно умолк.

Шумство продолжалось — ведьмы явно намеревались не останавливаться на достигнутом и оттянуться на всю катушку. Вопили, выли и скандировали то же убийственное словечко с прежним запалом. Особенного скопления зевак не наблюдалось — так, человек с полсотни, державшихся в отдалении боязливыми кучками. Ну, этого вполне хватит, чтобы ошеломительная новость прокатилась по столице лесным пожаром, еще до захода солнца облетевши весь город. Изящно, что тут скажешь…

Ведьмы усердно махали коровьими хвостами, словно старательный плотник молотком. Занавески на окнах пристанища главного оппозиционера оставались задернутыми.

Натали подошла к ним с застывшей на лице хищной улыбкой и затуманенными глазами, вид у нее был такой, словно она крайне медленно возвращалась в конец двадцатого столетия из каких-то гораздо более старинных времен, неведомых мест, для современного человека, тем более белого, как пришло в голову Мазуру, весьма неуютных.

Возле них возник Лаврик, негромко сказал:

— Мадемуазель Натали, пора уезжать. Сейчас здесь будет полиция и репортеры. Ну, от полиции никакого беспокойства, они вмешиваться не станут, а вот в объективы вам здесь попадать совершенно ни к чему. Доктор оборвал телефон, подавай ему полицию и репортеров. Идиот…

Он сделал знак, и машины кортежа подлетели вплотную. К некоторому удивлению Мазура, Натали нисколечко не протестовала, едва Лаврик распахнул перед ней заднюю дверцу черного «Мерседеса», одного из Папиных броневиков, порхнула на сиденье. Видимо, была совершенно согласна, что ее миссия закончена.

Громадная черная машина ловко развернулась на узенькой улочке. Мазур прыгнул на сиденье подкатившего джипа, и кортеж в обычном своем порядке понесся прочь. Глянув назад, Мазур увидел, что расходившиеся ведьмы и не заметили исчезновения Натали — всецело поглощенные своим занятием, они выли и визжали, ожесточенно размахивая коровьими хвостами. Абзац котенку, подумал Мазур без всякого сочувствия. Нарвался доктор, получил по мозгам с самой неожиданной стороны — и, пожалуй, Леон прав, Мукузели и с места не сдвинется, разве что пожалуется полиции и репортерам на хулиганскую выходку (каковую некоторые из слушателей, ручаться можно, воспримут совершенно иначе, но, скорее всего, промолчат)…

…Этого верзилу, капрала-коси из военной полиции, к Мазуру приставили ординарцем (хорош африканский полковник без ординарца) в первую очередь оттого, что он более-менее владел английским. Большинство из охраны и обслуги Лунного дворца этим похвастать не могли, отчего Мазур частенько чувствовал себя прескверно, не в силах с ними объясниться и поговорить о простейших вещах. Правда, его личная прислуга — те самые Жан и Жак из резиденции Папы, вот только красотки-горничной с ними не было, не исключено, волей Принцессы — по-английски болтала неплохо, но с ними-то как раз особенно и не о чем разговаривать. Так что при нужде приходилось брать с собой в качестве переводчика Лаврика или Леона.

Капрал лихо бросил два пальца к оранжевому берету:

— Господин полковник, звонил часовой от главных ворот. Вас срочно хочет видеть какой-то человек, он очень настойчив…

— Что за человек? — лениво спросил Мазур, вставая и застегивая белый форменный китель.

— Белый, в гражданском. Странноватый какой-то человек, говорит часовой, ни по-английски, ни по-французски не умеет, повторяет только «колонель Иванофф», тараторит что-то… Часовой его шуганул бы или вызвал подмогу, но у него на машине дипломатические номера…

— Ну, пойдем посмотрим, — сказал Мазур не без любопытства.

Надел фуражку с приличествующим полковнику золотым шитьем, и они вышли, спустились по парадной лестнице, энергичным шагом за полминуты добрались до высоких кованых ворот. Мазур поморщился, как от зубной боли и постарался это выражение побыстрее убрать с лица: створки были не сплошные, решетка из затейливо выгнутых железных прутьев, и он издали рассмотрел, что у ворот торчит невидный «Рено» с номерами советского посольства, а рядом нетерпеливо топчется адмирал Панкратов, конспирации ради, в светлых брюках и белой рубашечке с короткими рукавами. Принесла же нелегкая…

Выйдя через кованую калитку, Мазур сделал самое радостное выражение лица и спросил:

— Какими судьбами, Семен Иваныч?

— Ага, явился наконец, — сказал Панкратов со смесью радости и ворчливости. — А то я никак этому дураку растолковать не могу, по-человечески не понимает. Ты что, намерен меня тут и держать?

— Особо режимный объект, — развел руками Мазур, хорошо скрывая злорадство. — Особые спецпропуска и все такое прочее. Я здешней охраной не командую, а она тут въедливая… Ни за что без пропуска не впустит, мало того, у них тут приказ — в случае чего огонь на поражение открывать…

Опасливо покосившись на торчавшего в караульной будке жандарма с автоматом наперевес, Панкратов пробормотал недовольно:

— Порядочки завели, обормоты… Советского адмирала под дверью держать…

— Особо режимный объект… — сокрушенно повторил Мазур.

Он, конечно, врал безбожно: и его власти хватило бы на то, чтобы по временному пропуску провести к себе гостя, и часовой ни за что не стал бы палить по человеку, прибывшему на машине с дипломатическими номерами. Вот только никакой радости ему общение с этаким гостем не доставило бы, наоборот. А проверить, как по-настоящему обстоят дела, Панкратов вряд ли сможет…

— Развели объектов… — ворчал Панкратов.

Мазур нейтральным тоном сообщил:

— Семен Иваныч, сто раз извините, но у меня через пару минут совещание на самом высоком уровне… — и многозначительно глянул на часы.

— Ну, понятно, — сказал Панкратов уже спокойнее. — Вообще-то ты молодец, Кирюша, что влез на самые верхи, неплохо выполняешь поставленную задачу… Ну ладно. У меня и нет особой охоты на санкционирование шляться по здешним дворцам, глядишь, просигнализирует кто, и такая петрушка получится… Я, собственно, тебе вот привез, ты в посольстве забыл, а зря…

Он распахнул заднюю дверцу, с усилием выволок и поставил рядом с задним колесом уже знакомую тяжеленную картонную коробку, на сей раз, правда, не опечатанную, а попросту перемотанную крест накрест липкой лентой. Мазур, мысленно выругавшись про себя последними словами, спросил понятливо:

— Литература?

— Она самая, — и Панкратов добавил с некоторым укором: — Ты про нее запамятовал, а зря. Поручение тебе было дано четкое…

— Замотался невероятно, — сказал Мазур сокрушенно. — Тут такие дела творились…

— Кирюша! — воскликнул Панкратов с ласковой укоризной. — Все я понимаю насчет важности и серьезности таких дел, но ты же коммунист, Кирюша, должен прекрасно понимать: какими бы дела ни были важными и серьезными, а об идеологии забывать нельзя, она — всему голова. Так что уж будь любезен, постарайся выкроить время, не поверю, что не найдется времени…

— Есть, — кивнул Мазур, повернулся к ординарцу, все это время стоявшему в двух шагах за левым плечом и с непроницаемым лицом слушавшему непонятную речь. — Отнесите эту коробку ко мне.

— Слушаюсь, мон колонель! — прищелкнул каблуками верзила, одной рукой без малейших усилий подхватил тяжеленный короб, как котенка за шкирку, взял под мышку и направился во дворец. Глядя ему вслед с некоторой тревогой, Панкратов покрутил головой:

— Я смотрю, ты совсем обуржуазился…

— Ничего не попишешь, — легонько пожал плечами Мазур. — Порядки тут такие. Офицер, начиная с первого чина, просто не имеет права тяжести таскать, будучи в форме и на публике. Для этого ординарцы есть. Если я сам возьмусь, буду, честное слово, наподобие Штирлица, идущего по коридору рейхсканцелярии в буденовке. А у меня приказ: ничем решительно не выделяться, жить в образе, хоть тресни…

— Понятно, — сказал Панкратов. — Это я так, иронизирую. Человек-то хоть надежный, донесет, куда надо?

— Надежный, — сказал Мазур. — Проверенный кем надо.

— Ну ладно. Ты, главное, так ненавязчиво девушке книжки и подсовывай, попытайся заинтересовать…

— Постараюсь, — заверил Мазур.

— Я уж на тебя надеюсь, — сказал Панкратов и добавил с некоторой растроганностью: — Старые боевые товарищи, как-никак. Ты уж постарайся…

И недвусмысленно нацелился заключить Мазура на прощанье в крепкие дружеские объятия — этого еще не хватало, на глазах у часового, который тут же, едва сменившись, болтать примется… Привычным, плавно-неуловимым движением переместившись немного правее, Мазур торопливо сказал:

— Семен Иваныч, вот этого категорически не советую на людях. Мужчинам здесь обниматься не принято, не поймут, более того — моментально заподозрят в извращениях нехороших разных…

— Правда? Вот папуасы… — оглянувшись, Панкратов понизил голос до шепота. — Уж не хочешь ли ты сказать, что они товарища Брежнева могли принять…

— Нет, не настолько далеко зашло, — сказал Мазур. — Когда речь идет о высших государственных деятелях, дело другое — но именно что на таком уровне, и не ниже…

Он кривил душой. А что еще оставалось делать? Никогда и ни с кем здесь об этом не разговаривал, но всерьез подозревал: местные, узрев по телевизору, как товарищ Брежнев, земля ему пухом, не просто обнимался, а еще и лобызался с лидерами братских стран, всерьез заподозрили бы покойного генсека в тех самых предосудительных наклонностях. Ну, конечно, люди образованные и знающие чуточку советские реалии, так не подумали бы, но вот простой народ — запросто. Однако не стоит грузить Панкратова такой информацией, расстроится всерьез…

Не глядя вслед отъезжающей машине, он с положенной полковнику вальяжностью направился во дворец. Разумеется, он и не собирался распечатывать коробку, миллион против одного, что Натали запустит книгу в угол, даже не полистав, и Мазур в ее глазах будет выглядеть форменным идиотом. Впрочем, так она поступит с любой подобной книгой, какую бы идеологию та ни пропагандировала. Чихала она на всякую идеологию, ее отношение к жизни в точности напоминает нехитрую философию Леона, только во главе угла не деньги, а интересы дела. Что полезно для дела, то она и использует на всю катушку (включая самого Мазура, ага) — а идеология сюда пока что никак не вписывается…

Машина въехала в распахнутые ажурные ворота, проплыла по широкой асфальтированной дорожке, пролегавшей среди живописного, ухоженного сада, остановилась у широкой беломраморной лестницы. Водитель, очередной бравый капрал, опрометью пробежав со стороны капота, проворно распахнул дверцу перед господином полковником, и Мазур неторопливо вылез. Распорядившись ожидать его, зашагал вверх по лестнице, где перед ним с тем же проворством распахнул высокую резную дверь осанистый швейцар — местный, конечно, но щеголявший в наряде восемнадцатого столетия — расшитый золотом алый кафтан, черные панталоны до колен, чулки белоснежные с башмаками и даже седой парик с буклями и косичкой. Для Мазура подобное сочетание черной физиономии и наряда выглядело забавно, но местные, белые и черные, видимо, за полтора столетия притерпелись и ничего забавного не усматривали.

Красивое белое здание, построенное французами еще в двадцатых. Роскошный вестибюль приличных размеров с позолоченной лепниной, тяжелыми красными портьерами и прочими архитектурными излишествами. Портье за полированной стойкой одет, как и швейцар. Мазур небрежным тоном изложил ему суть дела. Снявши телефонную трубку, портье что-то произнес по-французски и, выслушав ответ, почтительно сообщил, что месье гость готов принять господина полковника. Столь же небрежно кивнув, Мазур направился не к старомодной кабине лифта, а к широкой лестнице: даже офицеру не зазорно подниматься пешком на второй этаж, хотя и на лифте довезли бы, конечно, со всем почтением…

Отель «Мажестик», из тройки самых престижных, роскошных и дорогих отелей столицы. Где останавливаются самые что ни на есть сливки общества — включающие с нынешнего утра и доктора Мукузели, хотя он никак не может быть к таковым причислен, что бы о себе ни думал и какого бы ни был о собственной персоне высокого мнения. Ну, сюда можно попасть и «с улицы», лишь бы гость выглядел респектабельно и, главное, располагал туго набитым бумажником… Или чужими денежками — о происхождении денег, коими гость оплачивает счета, обслуга, понятно, в жизни не поинтересуется…

Дело в том, что события не заставили себя ждать, нынешней ночью, как выяснилось, доктор Мукузели (он же — вынюханный куромбо) был покритикован общественностью, правда, пока что довольно мягко. О чем доложили агенты Мтанги, парень и девушка, всю ночь проторчавшие в припаркованном поодаль маленьком «ситроенчике» и при появлении посторонних старательно изображавшие влюбленную парочку. Примерно в два часа ночи, к особнячку доктора сошлось человек пятнадцать, с разных сторон, кучками по двое-трое, но так слаженно, что действовали, несомненно, по предварительному сговору. Окружив особнячок, они моментально выхлестали все стекла принесенными с собой камнями и, снова рассыпавшись кучками, разбежались.

Агенты в соответствии с инструкциями и не подумали вмешиваться, как не вмешались бы, подозревал Мазур, начни нападавшие дом поджигать, а доктора лишать живота — и правильно, в общем… В разбитых окнах какое-то время помаячили осторожно выглядывавшие на улицу фигуры, но полицейская машина так и не появилась, видимо доктор, будучи все же не законченным идиотом, сообразил, что полицию вызывать бесполезно, а самых пронырливых репортеров ночью не добудишься.

Словом, быстренько отыскался народец, свято чтивший старинные традиции — но ограничившийся малым. По мнению агентов, ночные гости — не обитатели трущоб, но все же из простонародья, судя по виду и незатейливой одежде. Глас народа, ага…

Утром произошло кое-что поинтереснее выбитых окон. Мтанга — следовало ожидать — поставил на прослушку телефоны особнячка, как только узнал, где именно намерен обосноваться Мукузели. Ранним утром последовал звонок, и спокойный мужской голос мягко, но непреклонно посоветовал доктору покинуть дом и поселиться в «Мажестике», где на его имя уже снят номер.

Звонок отследили быстро, и по нужному адресу помчалась пара машин с агентами. Увы, клетка оказалась пустой, птичка упорхнула. След привел в отельчик на полдороге меж центром города и окраинами, являвший собою классический «дом свиданий» (о чем в столице знала каждая собака, одни только неопытные провинциалы его принимали за настоящий отель). Правда, заведение было классом повыше своих вовсе уж дешевых собратий — нумера там сдавались не на час, а на сутки, а то и двое, присутствовал некоторый комфорт, в том числе и телефоны.

Портье (хоть и старый осведомитель), как с такой публикой сплошь и рядом бывает, сокрушенно разводил руками. Номер снял на сутки белый господин приличного вида в сопровождении молодой и красивой негритянки, вроде бы из фусу, одетой не без элегантности и державшейся с достоинством светской дамы. Без всякого багажа, номер сняли на сутки. Обремененный немалым жизненным опытом портье нисколько не сомневался, что это проститутка — но из дорогих. И не видел в этом ничего удивительного: не первая такая парочка, не десятая и даже не сотая…

Номер они покинули рано утром, на несколько часов пораньше, чем собирались — но какое это имело значение, если господин расплатился сполна? Уехали на поджидавшей их машине — обычном «Рено» с обычными номерами. По расчетам, уже через пару минут после сделанного белым звонка.

След тут и обрывался: портье не запомнил ни номера машины, ни внешности мимолетных постояльцев. Говорил вполне резонно, что заранее ему никто ничего не поручал и не предупреждал, а эта парочка видом и поведением ничуть не отличалась от превеликого множества предшествующих, бесконечной вереницей посещавших сей приют любви. Так что он особенно и не приглядывался — тем более что здешние гости и не любят, когда на них таращатся…

Имел ли незнакомец право самостоятельно принимать такие решения, или запустил этот вариант по указанию неведомого начальства, неважно. Главное, ход был верный, предусмотренный людьми неглупыми: в «Мажестике» доктора Мукузели достать ревнителям старинных традиций гораздо труднее — там неплохая внутренняя охрана, маскирующаяся под коридорных и лакеев, да вдобавок у главных ворот, оберегая покой сливок общества, круглосуточно в три смены, бдит полицейский патруль. Всякого, имеющего хоть малейшие признаки сиволапости, и близко не подпустят — а среди элегантных хозяев жизни и их спутниц наверняка не найдется столь уж стойких блюстителей традиций. Умно рассчитано, ничего не скажешь — и ничего тут не поделаешь…

Разумеется, ребятки Мтанги — на сей раз одетые под стать «Мажестику» и державшиеся гораздо вежливее, чем в том отельчике, все же поболтали с портье. О котором на сей раз не известно Мазуру, осведомитель он, или нет — Мтанга эту тему обошел. Хотя, конечно, у него и в «Мажестике» должна быть агентура.

И снова — никакой полезной информации. Ранним утром уверенно державшийся белый господин снял номер для доктора Мукузели — не самый лучший здесь, но и не самый дешевый — так, серединка на половинку, добротный средний уровень. Портье, как и его коллега в «приюте любви», не особенно приглядывался к визитеру — он вполне вписывался в окружающую обстановку, и в его желании не было ничего необычного — опять-таки не десятый и даже не сотый. Так что точного описания внешности портье дать не мог. Правда, судя по времени, действовали два разных человека — когда второй приехал в «Мажестик», первый как раз покидал тот отельчик — и никаким чудом не мог бы сюда успеть, даже на гоночной машине. Ну что же, еще одно доказательство, что Мукузели опекает кто-то серьезный, располагающий и агентурной сетью, и приличными деньгами: «Мажестик» — удовольствие дорогое…

Других следов не имелось — Мукузели со свитой из тех самых трех субъектов прибыл в «Мажестик» на машине одного из них, так что здесь не за что зацепиться…

Проинструктированный заранее, Мазур почти сразу же высмотрел рядом с дверью едва заметную кнопку звонка, нажал. Ничего не услышал — что ж, номер обширен, а звонок наверняка не верещит пронзительно, а заливается мягкой трелью…

Мукузели открыл почти сразу же — без пиджака и катабубу, в белоснежной сорочке с полураспущенным узлом галстука. Вежливо предложил пройти, провел в роскошную гостиную. Сняв фуражку, Мазур устроился в уютном кожаном кресле за низким столиком, вежливо, но твердо отказавшись от любого угощения. Воцарилось выжидательное молчание. Мазур его нарушил первым:

— Полагаю, мне следует представиться более подробно?

Действительно, с доктором поработали неплохие специалисты (и наверняка высокооплачиваемые), сделавшие все, чтобы тот без пластической операции получил наибольшее сходство с Патрисом Лумумбой: и волосы курчавятся, и бородка повторяет Патрисовскую, и очки в точности такие же. Сходство несомненное. Старая сволочь, подумал Мазур без всякого раздражения. Лумумба, конечно, немало провалил и напортачил, одно о нем можно сказать твердо: в жизни никому не продавался, иначе, вполне возможно, и посейчас был бы жив…

— В этом нет никакой необходимости, господин полковник, месье Иванов, — не без некоторой вкрадчивости произнес Мукузели. — Вы в последнее время стали в столице весьма заметной фигурой, о которой не могли не рассказать даже скромному изгнаннику вроде меня, столько лет проведшему вдали от Родины…

Мазур подумал: интересно, кто же тебе, скотина этакая, рассказал? Полное впечатление, что, кроме подробного рассказа, еще и фотографии показывали: когда он открыл дверь, в глазах мелькнуло такое выражение, словно он Мазура узнал.

Он сказал с легкой усмешкой:

— Вот уж никак не считал себя заметной фигурой…

— Что вы хотите, — примерно с такой же усмешкой чуть развел руками Мукузели. — Это Африка, дорогой товарищ Иванов… («товарища» он с некоторым напрягом произнес по-русски). Любые интересные новости разлетаются мгновенно. Вы столько раз появлялись на публике сначала возле покойного генералиссимуса, а теперь возле мадемуазель Олонго, что поневоле стали заметной фигурой… да и в советской форме вас видели несколько раз любители почесать языком. В конце концов, вы не особенно и скрывали, кто вы такой — а сплетничать у нас любят во всех слоях общества… И теперь я, хоть человек я и старый, много повидавший в этой жизни, все же сгораю от любопытства. Что вас ко мне привело? Полагаю, не простое любопытство? Вряд ли моя скромная персона могла заинтересовать серьезного человека настолько, чтобы вы явились просто поглазеть и поболтать. Подозреваю, у вас ко мне какое-то дело? Или поручение?

Мазур — собственно, не имевший инструкций разыгрывать дипломата и плести хитрые словесные кружева — сказал спокойно:

— Ваша проницательность делает вам честь, доктор… Действительно, я к вам пришел не по собственному почину. Я не дипломат, а военный, поэтому позвольте попросту…

— О, разумеемся! — воскликнул Мукузели. — Я тоже не дипломат, человек простой, можно сказать, из народной толщи, так что буду вам только благодарен, если вы станете говорить откровенно прямо…

Прохвост, не без некоторого восхищения подумал Мазур. Пролетарий от сохи, ага. Вряд ли в понятие «народная толща» вписывается папаша-лесоторговец — не миллионер, конечно, но и не мелкая сошка, в колониальные времена как сыр в масле катался…

— Вы, конечно, слышали, что сейчас новый курс? — спросил Мазур. — Некоторые прискорбные перегибы, имевшие место в недавнем прошлом, осуждены…

— Но не публично, — мягко сказал доктор Мукузели.

— Всему свое время, — сказал Мазур. — Я не политик, я военный, к тому же моряк. И знаю твердо: никогда не нужно крутить штурвал слишком резко, этак и корабль можно перевернуть… Реформы нужно проводить медленно и осторожно…

Он сейчас нимало не кривил душой и излагал собственные мысли: видел, да хотя бы в том же Эль-Бахлаке, как легко проводимые резко реформы могут обернуться кровавой неразберихой, где воюют все со всеми, а реформаторы сплошь и рядом гибнут, порой нелепо и глупо — собственно, и с Лумумбой произошло нечто подобное, горячая была головушка, торопился перевернуть жизнь с маху, а такое опасно и чревато…

— Возможно, вы и правы, — сказал Мукузели, глядя выжидательно (болтун, конечно, жуткий, но сейчас явно решил больше слушать, чем говорить).

— Корабль, я бы сказал, медленно разворачивается в сторону развития демократии, — сказал Мазур. — И ваше присутствие здесь, и некоторые другие события — явное тому свидетельство…

— О да, — сказал Мукузели с легкой улыбочкой. — Во изменение намерений покойного генералиссимуса решено и при монархии не распускать парламент, а просто провести новые выборы… Демократия продвинулась настолько, что состоится новый референдум, на котором будут решать, оставаться стране республикой или все же стать королевством…

— Но вас мысли о королевстве не прельщают? — небрежно спросил Мазур.

— Откровенно говоря, да. Я всегда был сторонником парламентской республики… но, разумеется, обязан буду уважать выбор народа, — хитрая улыбочка стала еще шире. — Правда, у меня отчего-то предчувствие, что референдум приведет к тому, что большинство проголосует за монархию. Этим занимаются крупные специалисты по референдумам и прочим демократическим процедурам…

— Предположим, — сказал Мазур. — И как вы видите свое будущее при монархии?

— Как политического деятеля, действующего в рамках законов и в интересах демократии, — немедленно откликнулся Мукузели, в эту минуту чем-то неуловимо напоминавший Панкратова. С одной разницей: Панкратов твердо верил в то, что говорил, а с этим нельзя быть уверенным…

— Будете выдвигать свою кандидатуру в парламент?

— Разумеется, — сказал Мукузели.

— Для политического деятеля, действующего в рамках закона и в интересах демократии, может отыскаться и более высокая должность, — сказал Мазур.

— Какая же?

— Я уполномочен… ну, разумеется, в том случае, если народ все же большинством одобрит монархию… предложить вам кресло члена Королевского Совета, и титул графа, — сказал Мазур. — Королевский Совет, по замыслам, будет чисто совещательным органом при королеве, но, мне кажется, что членство в нем — гораздо более высокий пост…

— Что может быть выше поста народного избранника? — произнес Мукузели, теперь еще больше напоминая Мазуру Панкратова.

— Значит, вы отказываетесь? Вот так, с ходу? Ничего не обдумывая?

— Вы, надо отдать вам должное, полковник, действуете, я бы признал, тонко, — сказал Мукузели. — Вернее, те… или та… кто вас послал. Никаких вульгарных чеков, выложенных на стол… Вы знаете, меня не впервые пытаются подкупать, но раньше все выглядело гораздо примитивнее.

«А вот тут ты совравши, старая сволочь, — подумал Мазур. — Врешь в глаза в расчете на то, что я маловато о тебе знаю. Совершенно точно известно: ни разу за все время, что ты здесь витийствовал в прежние времена, тебя не пытались купить власти — по причине невысокой ценности товара. Но теперь, очень похоже, тебя все же купили другие…»

— Знаете, какое у меня создается впечатление? — вдруг спросил Мукузели. — Что вы не просто механически исполняете поручение, а относитесь к нему с самым живым энтузиазмом. Мотивы, разумеется, лежат на поверхности: многие знают, что вы — большой друг мадемуазель Олонго. — Он решительно поднял ладонь. — О, не подумайте, что я собираюсь что-то осуждать, высмеивать, порицать… Вы молоды, а она очаровательна, я сам был молод и, признаться, отдавал должное прекрасной половине рода человеческого. В конце концов, такой энтузиазм сделал бы честь мужчине…

Если он всерьез рассчитывал чуточку смутить Мазура, ничегошеньки не добился. Мазур и не подумал смущаться: во-первых, не юнец, а во-вторых, все происходящее (уже поднесли сороки на хвосте, ага) прекрасно вписывается в местные традиции, согласно которым и незамужняя девушка, и холостой мужчина вправе вести себя, как им вздумается. Ничуть это Мазура не чернит и не компрометирует, наоборот, уважения прибавит у мужской части населения, да и откровенной зависти.

— Меня гораздо более удручает другое, — серьезно сказал Мукузели. — Что подобное предложение мне делает советский полковник. Вот уж не ожидал, что именно вы будете мне такое предлагать, действуя в интересах монархии. Я не сторонник коммунистических взглядов, но определенную симпатию к вашей стране испытываю, и теперь несколько удручен. Никак не ожидал увидеть советского человека защитником монархии. Мне искренне хочется верить, что вы сейчас действуете исключительно как начальник охраны мадемуазель Олонго, и не более того, — в его глазах не пропадала ироническая усмешка. — Знаете, чуть ли не тридцать лет назад мы крупно поспорили с Че Геварой. В Конго, да, мы там и познакомились… Че ездил к вам, в Советский Союз, и вернулся с твердым убеждением, что ваше руководство обуржуазилось и переродилось. Я в те годы придерживался гораздо более левых взглядов и категорически не принял его утверждения, спор был долгим и пылким, чуть-чуть не дошло до драки, и мы разошлись взвинченные, неостывшие, нимало не переубедив друг друга.

Я с тех пор стал гораздо менее левым, но в чем-то остался идеалистом… и до сих пор не согласен с беднягой Че. Я не хочу допускать и мысли, что вы выполняете еще и поручение вашего начальства. Должны же у вас остаться какие-то идеалы, и Че в горячности своей преувеличил…

Он уставился на Мазура сокрушенно-ласковым взором доброго дедушки, объясняющего внучку вред онанизма. Что ж, кое-чего он достиг: не смутил, тут другое… То ли легкий стыд, то ли легкие угрызения совести. Как ни крути, а происходящее еще и есть натуральнейшее выполнение прямых приказов начальства. Советский офицер, отстаивающий интересы африканской монархии — это и в самом деле чуть странновато…

Все эти эмоции схлынули, а на смену им пришла откровенная злость. Потому что перед ним сидел не юный вихрастый идеалист с революционным огнем в глазах, не искренний молодой реформатор вроде покойного генерала Касема, а никчемный старый болтун, всю свою сознательную жизнь без толку болтавший языком, а теперь попросту купленный кем-то, кому он нужен исключительно в виде дестабилизирующего фактора, лисицей в курятнике. Никак не хорьком — хорек в курятнике в сто раз жутче лисы, лиса наведет переполох и смоется, прихватив одну птицу, а хорек не успокоится, пока не передушит методично всех по одной. На хорька этот тип никак не тянет, в этой роли выступают те, кто его купил. Так какого черта испытывать перед ним пусть и легкий, но стыд?!

— Право же, у меня нет ни времени, ни желания, ни даже умения вести политические дискуссии, — сказал Мазур. — Совершенно не мое ремесло… Я офицер и привык исправно выполнять приказы. Вот и сейчас мне дали поручение, и я пытаюсь его выполнить. Такая вот жизненная позиция, не лучше и не хуже многих других… Вы собираетесь обдумывать мое предложение, или уже приняли какое-то решение?

— В моем возрасте нельзя позволить тратить лишнее время решительно ни на что, — сказал Мукузели твердо. — Решение принято быстро, окончательное и бесповоротное. Вынужден отклонить ваше любезное предложение. Простите великодушно, я все же предпочитаю тернистый путь избранного народом парламентария всевозможным титулам и почетным, но бесполезным креслам. Я надеюсь, у вас достаточно ума и жизненного опыта, чтобы не повторять навязчиво ваши предложения?

— Достаточно, — кратко ответил Мазур.

У него осталось впечатление, что собеседник храбрится. Что сам он, если бы все зависело исключительно от него, держался бы не столь несгибаемо и твердо, с показной гордостью и дурацким пафосом. Мотивы лежат на поверхности: если он куплен (а он, несомненно, куплен) то прекрасно понимает (болтун, но не дурак), что обратной дороги нет, что его хозяева — люди серьезные и лишенные всякого гуманизма, и, если вздумает вдруг переметнуться от них к кому-то другому, могут и головенку оторвать. Без всякой злобы, исключительно оттого, что в таких играх изменившему купленному просто полагается оторвать голову без наркоза, таковы уж старые правила игры. Как говорится, попала собака в колесо — пищи, да бежи… Бесполезно настаивать, да и пугать, Мтанга прав, бессмысленно — будет трястись от страха, как овечий хвост, вся эта публика — невеликой храбрости, но податься некуда. Не держать же его, в самом-то деле, до конца жизни в охраняемом бункере — здешним властям он нужен исключительно в качестве публичной фигуры, а с публичными фигурами не только в Африке случаются разные крупные неприятности вроде выстрела из толпы или упавшего на голову насквозь аполитичного кирпича…

Мазур встал, коротко поклонился, забрал фуражку со стола:

— Позвольте откланяться? Я вижу, что вы непреклонны…

— Следовательно, запугивать меня вы не намерены? — с искренним, быть может, любопытством поинтересовался Мукузели. Улыбочка у него при этом выглядела натянутой.

Мазур усмехнулся почти весело:

— У меня попросту нет такого приказа, а я никогда не выхожу за рамки приказов — давняя привычка, знаете ли… Честь имею!

Он надел фуражку, откозырял, неторопливо направился к двери, в общем, не чувствуя ни раздражения, ни злости — никакого поражения, в сущности, никто не придает этому делу столь уж важное значение. Не согласился — и черт с ним. Не столь уж и ценный товар, а когда начнет пакостить (а он непременно начнет, для чего ж его нанимали-то?), свою лепту может внести и народ, не ограничившись выбитыми стеклами…

Полковник Мтанга — как всегда, в штатском, Мазур в жизни не видел его в форме, хотя она тайной полиции и полагалась — сам сидел за рулем неприметного «Рено», снабженного самыми обычными городскими номерами, не заставившими бы жандармов или дорожную полицию держаться подальше. Мазур сидел рядом, тоже в штатском, согласно требованию полковника. Он представления не имел, куда они едут и зачем — Мтанга, лис старый, так ничего и не объяснил, только с загадочной миной произнес:

— Вам это будет интересно, полковник…

Мазур, доложившись Лаврику, разумеется, поехал, прихватив пистолет — Мтанга не стал бы по каким-то пустякам выдергивать его в загадочную поездку. Речь безусловно шла о чем-то важном. И уж не о том, чтобы коварно завлечь Мазура в укромное местечко, дать по голове и передать агентам ЦРУ — во-первых, уж никак не Мтанге в одиночку проделать такое с Мазуром, во-вторых, от полковника таких штучек ждать не приходится, доподлинно известно, что с чужаками он не связан. При необходимости сотрудничает в видах рационального прагматизма, как это имеет место быть с юаровцем — но не более того.

Мазур вновь глянул в зеркальце заднего вида — нет, за ними не было ни единой машины с ребятами Мтанги.

— Мы едем только вдвоем, — словно догадавшись, о чем он думает, усмехнулся Мтанга. — Поездка самая мирная. Я просто-напросто хочу вам показать один примечательный домик…

— И чем же он примечателен? — небрежно спросил Мазур.

— Минут через пять узнаете, — усмехнулся Мтанга. — Вы ведь слышали краем уха, что я люблю эффекты? Грешен, как многие. Главное, чтобы эта мелкая страстишка не шла в ущерб делу…

Зная за ним эту маленькую слабость, и в самом деле нисколько не вредившую работе, Мазур промолчал, так, в молчании, они ехали еще несколько минут, потом Мтанга неожиданно сказал:

— Я сейчас сброшу скорость, уделите все внимание дому справа…

И сбросил скорость до тридцати. Мазур прекрасно все рассмотрел — он был натренирован и на гораздо более высокой скорости рассмотреть и впечатать в память нужный объект, но, понятно, говорить об этому не стал — к чему, если разобраться?

Посреди небольшого ухоженного сада — красивый, не особенно и роскошный особняк, судя по облику, построенный французами до войны. Учитывая респектабельный район и вид дома, вряд ли он принадлежал кому-то мелкому. Кроме того, там, безусловно, был стиль. Особняк ничуть не походил на те дурацки помпезные дворцы, которые здесь частенько воздвигают ошалевшие от неожиданного богатства местные нувориши. Некая порода издали чувствуется.

Мазур молчал, потому что молчал собеседник. Они проехали еще пару кварталов, Мтанга свернул на обочину возле небольшого парка, выключил мотор, опустил стекло и сунул в рот очередную крепчайшую сигарету (Мазур по просьбе полковника раздобыть ему любопытства ради «русского табачку покрепче», через Лаврика заказал на Родине дюжину пачек махорки, но гостинец еще не пришел).

— Хорошо все рассмотрели?

— Да, — сказал Мазур. — У меня осталось впечатление, что те два типа, болтавшиеся у ворот — не садовники, а телохранители. Привык я распознавать этакую публику.

— Все правильно, — кивнул Мтанга. — Охраны у него человек десять — хотя не все они находятся там постоянно. Обычно и в доме, и в поездках его сопровождают трое-четверо.

— Кто там живет?

— Министр недр, — спокойно ответил Мтанга.

Ах, вот оно что, подумал Мазур. Вопреки официальной табели о рангах — самый влиятельный член правительства и самый богатый, поскольку сидит на всех без исключения полезных ископаемых, разумеется, исправно платил процент и Папе, и двум его предшественникам. Долгонько сидит, лет пятнадцать, какие бы реорганизации и кадровая чехарда ни сотрясали кабинет министров, главный над недрами остается на своем посту, в то время как стаж всех прочих нынешних министров — пять-шесть лет, не больше.

Частичное объяснение есть: он не одиночка, а, как здесь водится — член одной из семей — добрую половину таких семей составляют не родственники, а объединенная общим интересом группа влиятельных военных и штатских. Одиночки в министрах здесь как-то не попадаются, даже у министра культуры и просвещения, стоящего согласно тем же неписаным обычаям на самой нижней ступенечке (поскольку стоит на последнем месте в системе левых доходов), есть своя семья — ну, скорее, семейка. И все же… Должно быть что-то еще, пожалуй, чего Мазур пока не знает…

— И чем же этот домик примечателен? — спросил он.

Выдержав театральную паузу, Мтанга тихонько ответил:

— Тем, что там со дня покушения обретается Акинфиев. В качестве дорогого гостя.

Вот так сюрприз! Мазур с полминуты молчал от неожиданности. Потом спросил:

— Вы уверены?

— На сто процентов, — сказал Мтанга. — Никакой ошибки быть не может, слишком многие изучили его фотографии со всей скрупулезностью. Обосновался там, как ни в чем не бывало, дом, правда, практически не покидает, даже в сад не выходит, по распространенной среди обитателей особняка информации, месье занедужил и много времени проводит в отведенных ему покоях.

— Так, — сказал Мазур. — Отсюда автоматически вытекает, что у вас там есть свой информатор? Который может расхаживать по всему дому — в виде, скажем, лакея?

Мтанга не вилял и не крутил. Он сказал так непринужденно, словно речь шла о самых житейских вещах:

— Ну разумеется. Как же без информатора? Приглядывать нужно за всеми. Я вам скажу больше: таких информаторов разоблачить бывает труднее всего, и они могут продержаться очень долго. Потому что не стараются проникнуть тайком в кабинет хозяина, чтобы сфотографировать бумаги на столе и никому не задают лишних вопросов. Задача одна — смотреть и слушать в оба. Единственное, на чем его можно приловить — встречи со связным, но они законспирированы со всем тщанием.

— Подождите, — сказал Мазур. — Получается, что министр был замешан…

— Далеко не факт, — решительно мотнул головой Мтанга. — Есть, конечно, некая вероятность, что он и люди наподобие него как раз и стояли за убийством Папы. И отнюдь не потому, что работали на кого-то за границей. Видите ли, это весьма своеобразная публика. Они вполне могли решить, что Папа трясет с них слишком много, и с Натали во главе страны им будет легче управиться. При всем ее уме и твердом характере ей, все же, согласитесь, пока что во многом далеко до Папы. Я не стал бы безоговорочно отбрасывать эту версию: ни капли политики, чистейшей воды экономика, только и всего. Хватало прецедентов. Хотя… Ничего нельзя утверждать точно, мы с вами пока что в тупике, согласны?

— Согласен, — сказал Мазур. — Но, если строить версии… Сам он, допустим, не причастен, и то, что произошло — дело рук «Даймонд», которую стоит подозревать в первую очередь. Но ведь он не может не знать, как все было на самом деле.

Обязан знать. В силу своего положения. Подавляющее большинство населения скушало официальную версию — что Папа был убит как раз теми ворвавшимися в резиденцию заговорщиками. Благо три четверти из них угрохали парашютисты, и никто не явится с того света опровергать клевету. Даже многие из тех, кто видел, как из Папиного бунгало выходила в разорванном платье Татьяна, как туда кинулись Мтанга и Мазур с Лавриком, не успели ничего сообразить — тут же завертелись события. К тому же часть беззаботно выпивавших-танцевавших у бунгало попала под пули, а с уцелевшими Мтанга провел профилактические беседы, настрого велев держать рот на замке. И тем не менее… Труп исследовали врачи и эксперты по ядам, их, конечно, тоже настрого предупредили насчет молчания — но, во-первых, сам Мтанга несколько дней отсиживался в безопасном месте, а его ближайшие соратники, большей частью неизвестные публики, не пользовались столь жутковатым авторитетом. Во-вторых, кто-то из знавших правду мог оказаться шпионом, которых олигархи, в свою очередь, приставили к Папе — чтобы смотрели и слушали, не предпринимая никаких активных действий. Мтанга прав: таких разоблачить очень трудно, и продержаться они могут долго. Как бы там ни было, уже достоверно известно: верхушка знает подлинную правду, не выпуская ее за пределы своего узкого крута. Узок круг этих капиталистов, страшно далеки они от народа…

— Безусловно, знает, — кивнул Мтанга. — Но тут есть свои нюансы. Начнем не с главного. Акинфиев мог с честнейшим видом пожаловаться старому другу на злодейку-судьбу, сокрушаться, что доченька, в которой он души не чаял, за его спиной связалась то ли с чужой разведкой, то ли с заговорщиками — ах, эти современные дети, с ними столько хлопот, такое беспокойство порой доставляют родителям… Министр мог и поверить… или сделать вид, что верит. В конце концов, против самого Акинфиева и у нас до сих пор нет ни малейших улик, согласны? Ни малейших.

— Согласен, — зло вздохнул Мазур.

— А теперь — главное. И министр, и Акинфиев входят в здешнюю элиту. Я не о резко разбогатевших, не о скоробогачах, которых как раз стараются держать на дистанции. Это именно элита, наподобие старой британской аристократии. Практически все они являют собой династии. Корни состояний уходят еще в колониальные времена, и у черных, и у белых. Иногда даже — конец прошлого столетия. Видите ли, нужно отдать французам должное: они с черными обходились, в общем, с некоторым даже либерализмом. Полностью равными себе не считали, но определенную терпимость проявляли и воли давали не в пример больше, чем другие. Не было того дикого высокомерия и отчужденности, что проявляли в своих колониях англичане, и уж безусловно, они никогда не зверствовали так, как бельгийцы в Конго. Так что в колониальные времена были и черные офицеры, и предприниматели, и чиновники — не на верхних ступеньках лестницы, но и никак не на самых нижних. Те, кого англичане называют «парни в старых школьных галстуках». Их не так уж много, и это — совершенно замкнутый круг, наподобие английских самых престижных клубов. Можно сидеть на мешках с миллионами, но так и не проникнуть туда. У Акинфиева нет миллионов, но он-то как раз член клуба — не единственный такой, кстати. Он — свой. Далеко не во всех африканских странах есть такая элита, «старые школьные галстуки», но у нас она имеется. И у них свой образ мышления. Даже если министр прекрасно знает, что именно Акинфиев все это устроил, он его, тем не менее, спрячет. Так уж рассуждают эти господа: лидеры приходят и уходят, и на них, по большому счету, плевать: главное, элита остается в полной неприкосновенности, Им плевать, — проговорил Мтанга не без горечи. — Пока дело не касается их лично. Такие уж люди…

Он вздохнул и закурил очередную забористую сигаретку. Мазур сказал, тщательно подбирая слова:

— Судя по тому, что вы достоверно знаете, что Акинфиев там, но ничего не предпринимаете…

— Да давайте уж без дипломатии, — уныло махнул рукой Мтанга. — Меня это нисколечко не обидит и не унизит, я привык к сложившемуся положению дел… Да. Никто из них мне не по зубам. Разве что кто-то из них на официальном приеме вдруг достал пушку и при большом стечении народа стал палить в Папу… Но от них такого подарка судьбы не дождешься, своими руками они ничего не делают. Это дилетанты, не знающие наших условий, порой с умным видом трещат о всевластии диктаторов и всемогуществе тайной полиции. Ну, а на деле — у нас, по крайней мере, и еще можно назвать несколько стран — обстоит чуточку иначе. Неписаные, но железные традиции. Я попросту не могу послать туда группу захвата. Они меня сожрут, моментально сомкнувшись в волчью стаю. И Папа в случае чего не уберег бы. К ним всегда с осторожной уважительностью относились все наши правители, включая — хотя и был, между нами говоря, тиран, за что и шлепнули, но чувство самосохранения и у него было на должном уровне… Так что, признаюсь откровенно, руки у меня связаны. Особенно сейчас…

Мазур прекрасно понимал, что скрывается за последней фразой. Сейчас, собственно говоря, безвластие и безвременье. Натали остается не более чем главой Толунго, этого Верховного Женсовета — а это всего-навсего совещательный орган, с которым Папа согласно старинным традициям иногда держал совет (хотя выполнял лишь те наставления, которые его устраивали, а неугодные умел очень дипломатично отклонять). У Натали — ни единого официального поста, никаких властных полномочий. Председатель Толунго и командир женского батальона. Все. Трон пустует, место главнокомандующего вооруженными силами, как и полдюжины других ключевых должностей, которые предусмотрительно занимал Папа — вакантны.

Страна до сих пор не сорвалась в кровавую неразбериху исключительно оттого, что элита, о которой говорил Мтанга, да и большая часть истеблишмента вполне одобрительно относится к идее коронации. И никакой реальной власти у Натали нет…

— Если вернуться к Акинфиеву… — сказал Мазур. — У нас и в самом деле нет ни малейших доказательств, что он причастен. Поскольку хороший сыщик никогда не должен отбрасывать все версии, теоретически можно допустить, что он и в самом деле ни при чем, что девку вербовал, учил и направлял кто-то другой. Но почему же он в таком случае сбежал? Он мог преспокойно оставаться на месте, пить коньяк из горлышка и жаловаться всем и каждому — ну, учитывая обстоятельства — довольно узкому кругу — какую свинью ему подложило родимое чадушко… Коли уж он, как вы заверяете, «парень в старом школьном галстуке», вы бы вряд ли его арестовали бы, верно?

— Верно, — мрачно покивал Мтанга. — Я бы мог всего лишь его допросить со всей возможной деликатностью и вежливостью, Боже упаси, не вызывая к себе, пришлось бы самому приехать. Как же иначе, коли он из неприкасаемых… Пожалуй, вы правы: именно то, что он скрылся, и означает, что он замешан. Иные косвенные доказательства сильнее прямых улик. Вполне возможно, скрыться на всякий случай ему посоветовали его шефы — у него должны быть какие-то шефы, если он, в чем у меня все больше уверенности, все же чей-то здешний резидент… Но я ничего не могу сделать. Не сомневаюсь, что и французы тоже — они прекрасно знают местные условия, не зря чертов пройдоха, месье Жак с огромным удовольствием свалил всю грязную работу на вас…

А ведь я ему ни словечком не обмолвился о деталях разговора с французом, подумал Мазур. Значит, исхитрился как-то записать беседу — ну, Мтанга может…

— А Татьяны с ним нет? — спросил он.

— Совершенно точно знаю, что нет, — без промедления откликнулся Мтанга. — Я порой всерьез подозреваю, что она пошла по тому же пути: укрылась у кого-то из старых подруг по тому же лицею святой Женевьевы — если подруга из той семьи, что входит в элиту. Не везде удалось воткнуть информаторов. Если так, я и здесь ничего не смогу сделать.

Он удрученно замолчал, смоля «Капораль». Мазур задумался надолго. Что-то это ему напоминало, какие-то ассоциации крутились в голове…

Ага! Одно из приключений Шерлока Холмса! Правда, там была всего-навсего дымовая шашка, создавшая видимость взаправдашнего пожара, да и цель была попроще: выяснить, где укрыт некий документ. Но с патриархальных времен Холмса секретные службы приобрели гораздо больше беззастенчивости и цинизма…

— А если предположить, полковник, что он будет арестован на улице? — спросил Мазур. — Опознавшими его полицейскими? Какие будут последствия?

Мтанга явно оживился:

— Ну, это другое дело, тут уж преспокойно можно его взять…

— Даже если он будет ехать в машине министра недр?

— Пожалуй, и тогда, — кивнул Мтанга. — Неписаные правила, о которых я говорил, прописаны четко, как банковские договора… и имеют четкие границы. Министр вынужден был бы не дергаться. Одно дело — прятать в своем доме «своего парня», и совсем другое — с помощью своих телохранителей прилюдно сопротивляться представителям власти, арестовывающим объявленного в розыск особо опасного преступника. Это был бы публичный скандал, а министр непременно постарался бы этого избежать. Не в силу высокого морального облика и законопослушности, отнюдь… Просто-напросто у обладателя столь доходного местечка есть завистники и враги, готовые воспользоваться любой оплошностью, подключить своих наемных писак, поднять шум… — он пытливо глянул на Мазура. — Но мне что-то не верится, что он станет раскатывать по городу, пусть и в машине министра…

— Значит, надо поставить его в условия, когда он просто вынужден будет это сделать, — усмехнулся Мазур. — Это англичане — эстеты и охотятся на лису непременно верхом и с гончими. А я знаю места, где лису, не заморачиваясь, спортивно это или неспортивно, попросту выкуривают из норы дымом… Это у министра единственный дом?

— Конечно же, нет. Есть еще один, в пригороде, чуть поменьше и не такой роскошный. Здесь он устраивает приемы, а там собирается узкий круг своих обсуждать соответствующие вопросы… — он ухмыльнулся. — Или туда просто привозят девок, до которых министр, верный муж и заботливый отец, весьма охоч. Вкусы у него такие же, как и у покойного Папы…

— Как он выглядит?

— Примерно так же: аккуратный особнячок посреди небольшого сада. Пара-тройка охранников.

— Датчики, детекторы?

— Ничего подобного, — уверенно сказал Мтанга. — Это Папа отдавал должное техническим новинкам, — Мтанга горько покривил губы, — которые его в конце концов не уберегли. Наш министр, как многие другие, в этих делах человек патриархальный. Полагается исключительно на свору отлично выдрессированных сторожевых псов, которых выпускают ночью, да бдительных караульных… Вы что-то придумали, полковник? — жадно спросил он, подвинувшись к Мазуру всем телом.

— Есть кое-какие мысли… — уклончиво сказал Мазур. — Вы мне вот что расскажите… Я однажды видел пожар, правда, не в столь богатом квартале, но и не в трущобах. Пришлось постоять — толпа зевак моментально собралась такая, что машина, как ни сигналила, не могла протиснуться, а номера у меня были обычные, и я был в штатском… Так вот, у меня осталось впечатление, что ваши пожарные работают с явной прохладцей…

— Ну да, есть такое, — кивнул Мтанга. — Африканская леность себя, увы, проявляет там и сям… Не скажу, чтобы они ползали, как улитки, но все же, действуют не так проворно, как их европейские собраться по ремеслу… — он впился в Мазура проницательным взглядом. — Вы что, собираетесь поджечь дом?

— А почему бы и нет? — пожал плечами Мазур. — Если огонь до приезда пожарных сумеет достаточно распространиться, можно голову прозакладывать, что хозяин — если он будет дома — не станет там оставаться, а уедет в свой пригородный дом… конечно же, прихватив и гостя. А за квартал отсюда, в какую бы сторону он ни направился, объявится жандармский патруль, проверяющий все машины подряд — ничего странного, сейчас такое случается сплошь и рядом: повсюду усиленные патрули, повальные проверки документов. И внезапно они обнаруживают в машине человека, чьи фотографии розданы всем полицейским столицы… Как вам?

— Это было бы прекрасно, — медленно сказал Мтанга. — Вытащить его оттуда за шкирку, министр бы и не пискнул… Конечно, они и потом постараются его выцарапать — но уже не с помощью прямых приказов, а интригами, через связи и знакомства, подключив лучших адвокатов. Тут свои правила игры, — его лицо стало хищным. — Однако такие вещи не делаются быстро, и я успел бы с ним задушевно потолковать… разумеется, так, чтобы внешних следов не оставлять, речь как-никак идет о «парне в старом школьном галстуке». Есть масса способов…

— Я знаю, — криво усмехнулся Мазур. — А в том, загородном доме у вас есть схожий информатор?

— Есть, — сказал Мтанга.

— Ну, вот видите, дела складываются не так уж плохо, есть серьезные шансы…

— И одно существенное препятствие, — сказал Мтанга словно бы сожалеючи. — Если мы уж полностью откровенны, а без этого нельзя, мы плывем в одной лодке… У меня нет в распоряжении ребят, способных искусно, качественно поджечь этот вот особняк. Многое мне и моим парням приходилось делать, но не заниматься поджогами. Я просто не умею… Мне не приходит на ум ничего, кроме бутылок с «коктейлем Молотова» — но к особняку не так просто подойти близко, чтобы невозбранно швырять бутылки, нужно сначала справиться с охраной. Чему мои ребята опять-таки не обучены. Им случалось отлично проводить аресты с внезапным штурмом дома или квартиры, но здесь они могут не справиться. Нужны хорошо обученные диверсанты. В армии такие есть, но я не рискну довериться армейским… — Он помолчал и признался: — Да и недолюбливают они меня отчего-то…

— Все можно сделать гораздо проще, — сказал Мазур, всегда помнивший хранившийся на «Ворошилове» арсенальчик, на всякий случай прихваченный для его группы. — Ваш человек, в особняке, достаточно дисциплинированный, чтобы выполнить прямой приказ?

— Будьте уверены. Проверен.

— И он определенно может расхаживать по всему дому, не вызывая подозрений — иначе зачем он вам? Так вот… У вас есть возможность вне графика вызвать его на явку, а у него возможность отлучиться — дите заболело, теща при смерти, доброжелатели настучали, что жена принимает любовника…

— Да, такой вариант предусматривался. Мало ли что…

— Вот и прекрасно, — сказал Мазур. — Ваш человек получит с полдюжины небольших цилиндриков, длиной с авторучку, разве что раза в три потолще. Никто ведь не обыскивает возвращающихся в дом надежных слуг? Нет? Вот видите, все складывается неплохо. У него, я уверен, будет возможность рассовать эти штуки в укромных местечках по всему дому. Вскоре полыхнет так, что если даже и примчатся пожарные поразворотливее ваших, к их приезду гореть будет на совесть. Так, что никто не станет оставаться в доме. Остальное — ваше дело: мнимые жандармы, которые перекроют все пути отхода, и прочее… тут уж вам и карты в руки. И никаких убедительных улик против вас. Что скажете?

— Отличная идея, — медленно проговорил Мтанга. — Ничего не имею против. Но нужно просчитывать все… Предположим, пожар пройдет успешно — а вот дальше что-то пройдет наперекосяк? И они уйдут?

— Но мы же знаем, куда они уедут, — усмехнулся Мазур. — И туда темной ночью наведаются другие люди. Которые как раз и обучены в считанные минуты управляться и с собаками, и с караульными. В два счета выдернут интересующую нас персону и растворятся в темноте, как призраки. И опять-таки, при этаком раскладе вас никто не будет подозревать, всем прекрасно известно, что у вас нет таких умельцев. Подозревать будут кого-нибудь другого — и, пока станут отрабатывать все следы — а у министра, в конце концов, нет собственной разведки, у него народец попроще — вы вполне успеете задушевно потолковать с Акинфиевым… Что скажете?

— Что мне все это чертовски нравится, — медленно протянул Мтанга. — Самое главное — ни одна скотина не усмотрит тут моего почерка, особенно при налете на загородный дом, если его все же не избежать. Но и вас заподозрят в последнюю очередь: у армейской разведки есть хорошо подготовленный спецназ, и еще в парочке контор, так что прежде чего начнут думать на своих, перебирать и вынюхивать. А у министра, вы правы, нет того, что можно назвать службой безопасности — просто охрана, для человека, занимающего такой пост, просто необходимая. Они потеряют много времени… Вот только… Надо мной, сейчас нет никаких начальников, Папа мертв, а я всегда подчинялся непосредственно ему. Будь он жив, мне непременно пришлось бы доложить и попросить санкцию…

Из чистого любопытства — благо время не поджимало — Мазур поинтересовался:

— А как вы думаете, дал бы он санкцию?

— Уверен, что да, — сказал Мтанга. — Только настоятельно бы потребовал не оставлять ни малейших следов, способных привести ко мне. Папа к ним относился без всякого почтительного трепета, он просто-напросто был реалистом и знал, что обязан с ними считаться. За мной ведь тоже шпионят, вы не можете не знать…

Мазур прекрасно знал. Парочка серьезных контор, как это водится, бдительно присматривает за Мтангой, вплоть до засылки агентов в его контору (ну, и Мтанга тоже охулки на руку не кладет). Перекрестный надзор, все шпионят за всеми, и так обстоит не только в Африке, а, пожалуй, по всему миру — с разной степенью цивилизованности, конечно, а так — житейское дело…

— Так вот, — продолжал Мтанга, — у меня, так уж сложилось, сейчас нет настоящего начальства… а вот у вас, конечно же, есть. Вы просто обязаны будете доложить. Как вы думаете, вам дадут санкцию на пожар… и особенно на визит в тот загородный дом?

Чуть подумав и решив, что не выдает ни служебных, ни военных тайн, Мазур кивнул, тщательно подбирая слова:

— Я уверен, что санкцию получу. Правда, вряд ли раньше вечера. Так что, если что-то сорвется с вашими ряжеными жандармами, и визит все же окажется необходим, его придется перенести на следующую ночь. И как следует поработать предварительно — подобные акции, чтобы они прошли идеально, требуют серьезнейшей подготовки…

— Догадываюсь, — кивнул Мтанга. — вот что еще… Я не смогу поставить на это дело много людей. Никаких классических облав — вот тут уж меня засекут очень быстро. Один Флорисьен, он парнишка надежный, будет знать кусочек правды. А две тройки мнимых «жандармов» будут знать одно: необходимо остановить машины для проверки и, обнаружив в одной известного им по фотографии человека, тут же арестовать, как бы ни гневался господин министр. Улица, как я уже говорил, совсем другое.

— Ну да, — усмехнулся Мазур. — У нас в старые времена у некоторых племен был весьма своеобразный обычай. Незнакомого путника приглашали в дом, как гостя, принимали со всем радушием, укладывали спать… а вот назавтра, когда он покинет дом, бывший гостеприимный хозяин может его догнать и обобрать до нитки. Потому что он уже не гость, а прохожий…

— Вот и здесь нечто наподобие, — кивнул Мтанга без всякого удивления. — Улица — это уже не собственный особняк…

— Послушайте, полковник, — сказал Мазур. — После того, как вы обнаружили здесь Акинфиева, вам не приходило в голову…

— Что его доченька может выкинуть такой же фокус? — понятливо подхватил Мтанга, не дав Мазуру закончить. — Ну конечно же! Просто я раньше никогда не сталкивался со столь рафинированным, вот уж поистине светским методом прятаться. Раньше все было гораздо проще. Конечно, иные дурачки прятались у знакомых и любовниц, наивно полагая, что там их искать не будут — но это все был народец не столь высокого полета. Аристократия… — процедил он зло. — Это мы с вами, люди простые, думали бы в первую очередь о всяких портовых притонах, борделях, трущобных кварталах, где сам черт ногу сломит. А у них все вполне светски — один парень в «старом школьном галстуке» прячет другого, что бы тот ни натворил, — он усмехнулся. — Кажется, у вас, марксистов, это называется «классовая солидарность»? Я в свое время прочитал пару книжек о марксизме, когда они у нас завелись, марксисты ваши — нужно же знать противника. Хорошо еще, все кончилось пшиком…

— Да, — сказал Мазур. — Классовая солидарность…

— В общем, девку я ищу по тем же принципам, — сказал Мтанга. — Не всем из касты я сумел воткнуть информаторов, но их все же достаточно — и не только в этих кругах, около тех, кто пониже. И с утра отправил человека в лицей святой Женевьевы — он-то для меня не входит в число запретных объектов, разве что требуется держаться с тамошними по-джентльменски. Прошло не так уж много лет, преподавательский состав, если не считать буквально пары человек, остался прежним — место престижное, высокооплачиваемое, за него держатся… Думаю, удастся кое-что разузнать о ее ближайших подругах по лицею — и вряд ли они поголовно входят в состав касты. Бывшие лицеистки, как это частенько бывает с престижными учебными заведениями, не теряют друг друга из виду, часто общаются, у них целых два ежегодных праздника, день основания лицея и день их собственного торжественного выпуска… Короче говоря, кое-какие шансы есть… Поехали? Что нам тут торчать, вам нужно связаться с начальством, а мне — как следует подготовить завтрашнее представление. Вот только… — он бегло, цепко глянул на Мазура. — Если сорвется на улице, и будет визит… Получится так, что Акинфиев целиком окажется в вашем распоряжении…

— Подозреваете, мы его заграбастаем для себя? — усмехнулся Мазур. — И вам не отдадим?

Мтанга уклончиво ответил:

— Работа такая, собачья, нужно учитывать все возможные версии…

— Не переживайте, — сказал Мазур. — Никто не будет, я уверен, уволакивать его у вас из-под носа. Мы никак не можем провести открытый судебный процесс с кучей репортеров, а вот вам это будет нетрудно. Вы ведь этого хотите, верно?

— Безусловно, — сказал Мтанга. — На публику произведет большое впечатление, когда он — или она, или оба — будут перед камерами, присяжными и полным залом проникновенно клясться во всех грехах, называть имена и подробности… — Он улыбнулся мечтательно-хищно. — А они будут, заверяю вас… Вовсе не обязательно портить человеку внешний вид, чтобы его разговорить.

Мазур усмехнулся:

— И насколько я вас знаю, при варианте «Визит» вы примете все меры, чтобы мои люди и я не смылись с добычей?

Мтанга искоса глянул на него: — Ох, эти уж наши игры…

Все повторялась, словно во сне — иногда сны имеют свойство повторяться. Снова два «Алуэтта» ночной порой с принятой здесь непосредственностью, этакой деревенской простотой, пересекли северную границу и пошли на бреющем, где на джунглями, где над саванной. Разве что приземлились в другом месте, и не за километр от городишки, как в прошлый раз, а за пару. Но в остальном все то же самое: волчья цепочка вооруженных людей, умевших передвигаться бесшумно…

Двенадцать человек. Двоих Рональд пустил метров на двести впереди передовым дозором, а третий его человек перемещался справа, чтобы уделять все внимание темной стене джунглей. В цепочке шло девять. Мазур окончательно убедился, что Рональд — спецназовец с неплохим опытом.

…Его орелики прилетели средь бела дня, на небольшом, но чертовски быстром реактивном самолете без опознавательных знаков. Самолетик должен был пересечь с полдюжины границ, но наверняка внизу этого так и не узнали. Скорее всего, шел на большой высоте, а развитая система ПВО в Африке — большая редкость.

Самолет в отдаленном уголке аэропорта встречали только Мазур, Мтанга и Рональд — ну, и пара снайперов полковника, засевших на ближайшей вышке: на всякий случай, Мтанга не страдал излишней доверчивостью, в чем Мазур был с ним полностью солидарен.

По трапу сошли восемь здоровенных негров в цивильном — каждый без усилия нес одной рукой объемистую и наверняка тяжеленную сумку. Наметанным глазом Мазур определил, что это, ручаться можно, «Черные мамбы», элитные чернокожие коммандос юаровской армии. Облик, движения, пластика… Естественно, в первую очередь подумалось о том, что на личном кладбище Мазура (о котором не стоит вспоминать лишний раз) упокоилась пара-тройка их сослуживцев. Ну и наоборот, соответственно: вполне может оказаться, что у кого-то из этих парней (а то и у Рональда) на их личных кладбищах, если поискать, сыщутся советские десантники или кубинцы.

Однако он не чувствовал никакой враждебности, вообще никаких эмоций не испытывал — как, очень похоже, и Рональд. Если дорыться до самой сути, то истина проста: все делают свою работу, выполняя приказ. По большому счету, к этому и сводится, что бы там ни нудели замполиты по обе стороны фронта. Войн меж обеими странами не велось отроду — по причинам, пожалуй, больше всего географическим. Резались на чужой территории, а это чуточку другое. И если однажды жизнь повернулась так причудливо, что кое-какие цели оказались общими — нужно принимать это спокойно. И помнить, что на время рейда рядом с тобой не враги, а боевые товарищи, вот так…

Из аэропорта всю компанию увезли в автобусе без окон. Учитывая, что до сих пор так и не выяснили, кто же все-таки сдал прошлый рейд, меры безопасности Мтанга принял максимальные: местных военных не привлекали вообще, согласившись на прибытие группы юаровского спецназа, здесь, в стране, о броске через границу знали опять-таки только Мтанга, Мазур и Рональд, вертолетчиков, ничего им не объясняя, оторвали от родных очагов и привезли в аэропорт, когда десант уже разместился в винтокрылых — к тому же им запретили пользоваться радиосвязью. Так что шансы имелись неплохие…

Ну, разумеется, знал еще Лаврик и обосновавшийся в Конакри Михаил Петрович — но их подозревать никак не стоило. Тут другое… До сих пор, до самой последней минуты Мазур не мог избавиться от ощущения, которому и названия-то не подберешь. Поскольку всегда следует просчитывать все варианты, нельзя исключать и такой: юаровцы затеяли искуснейшую игру, чтобы выманить из страны и зацапать живьем советского полковника. Вряд ли они знают о морском лике Мазура, разведка у них крепкая, но похуже, чем у сверхдержав, однако советский полковник, занимающийся здесь отнюдь не интендантными делами — кусочек лакомый. Лаврик, правда, заверял: знающие люди кое-что проверили и убеждены — у юаровцев и в самом деле одна, но пламенная страсть — в лепешку расшибиться, но не допустить сюда конкурентов «Де Бирс». И все равно, самую чуточку неуютно как-то. Так что задача у него, у Пешего-Лешего с Фантомасом была двойная: не только драться бок о бок с юаровцами и убедиться, что они идут исключительно, чтобы сорвать провокацию, но и считаться с вероятностью, что их все же попытаются захватить. Технически это крайне легко сделать: усыпляющий газ, способный брызнуть из самого неожиданного предмета, вертолетчиков можно взять в ножи, да здесь же и бросить, юаровский самолетик (которому Мтанга велел не мешать в любых перемещениях) может приземлиться прямо в саванне, по которой они сейчас шли…

Один из боевого охранения, тот, что справа, поднял руку и сделал незнакомый Мазуру жест — ага, судя по времени, вышли к окраине городка…

Как и в прошлый раз, укрылись за крайними деревьями, Мазур с Рональдом и еще двое в ночные бинокли рассматривали городок, лежавший перед ними в низине, как на ладони. Редко-редко где наблюдались освещенные окна. Так, а вон то низкое продолговатое здание на противоположном конце города — наверняка и есть казарма, где власти после тех событий разместили роту солдат: по данным Рональда, обычной пехоты, даже не гвардейской, а значит, это воинство не представляло особой опасности для хватких мальчиков вроде них…

Вот он, бывший домик Мукузели, с обветшавшей крышей и кирпичными стенами, с которых давным-давно осыпалась штукатурка. Рядом так и стоит вышка — правда, антенна уже исчезла, а от вышки осталась только нижняя половина — остальное здешний хозяйственный народец успел растащить, и добротные деревянные плахи, и металлические прутья на дороге не валяются. Под корень вышку не разобрали, надо думать, исключительно оттого, что здесь расположились ряженые «марксистские партизаны» — и, присмотревшись к ним издали, ученые жизнью аборигены решили поблизости не маячить. Так. На втором этаже горят только два прикрытых занавесками окна из четырех, а на первом — одно из трех. Торцовые окна не горят вообще — лишь в двух, на первом и на втором, виден отсвет тусклой лампочки, освещающей лестницу.

Домик напротив, где в прошлый раз расположился грузовик с засадой в кузове (сейчас его нет) и хибара справа, где во дворе сушилась тогда на солнышке колыбель-обманка, выглядят необитаемыми, словно там ни одной живой души. Они с Рональдом обговорили и то, как вести себя с этими строениями — домик держать на мушке, а в хижину по ходу движения запустить на разведку пару «мамб» — очень уж удобное местечко, чтобы, укрывшись, подождать, когда группа выдвинется к домику, а потом щарахнуть в спины из чего-нибудь солидного…

Ага! Из-за угла показался неторопливо обходивший дом часовой с автоматом на плече: «партизаны» — люди опытные, нельзя исключать, что бдит еще один часовой, внутри…

Опустив бинокль, Рональд кивнул Мазуру на часового и поднял большой палец. Мазур понятливо кивнул: хотя рожа у часового и размалевана черными зигзагами, прекрасно видно, что это именно белый, то есть крайне необходимая Мтанге добыча. Ну, конечно же, он щеголяет не в «марксистской» униформе, а в обычном камуфляже — к чему светиться раньше времени? Ничего, реквизита в доме сыщется немало, его уже должны были доставить, не в последний же момент…

Скупой жест Рональда — и двое его людей бесшумно двинулись вдоль крайних деревьев, исчезли в высокой траве, поползли, при этом трава почти что и не колыхалась: да, выучка… (судя по тому, как он держался, не лениво бродивший, а зорко бдивший), как раз скрылся за домом, пропал из виду.

Секунд через пять на равнине показалось два человека, они уже не ползли, а проворно бежали, скрючившись в три погибели, и меж ними все время оставалась неизменной некая дистанция — аккурат длиной с человека, которого вырубили и волокут, держа над самой землей…

Ну да, вот они объявились в расположении диверсантов, таща бесчувственное тело. Все предусмотрели, ага — один из коммандосов извлек стальную толстую трубку длиной с локоть, проворно ее раздвинул, как телеантенну — получился прочный на вид шест, который тут же продели под связанные руки-ноги пленного, чье хайло уже надежно упаковано кляпом.

Ни одно лишнее окно в доме не зажглось, никакой суеты внутри — отряд не заметил потери бойца…

Все! Тот самый момент, когда подан сигнал, начался рывок, и ничего уже нельзя переиграть, изменить…

Все до одного вооружились стеклопластиковыми трубами, закинутыми на ремнях за спину — одноразовые, но не ставшие от того менее опасными, гранатометы. Сигнал — и дюжина людей в черных комбинезонах и шапочках-масках пришла в движение, в полном соответствии с намеченной диспозицией. Двое заскочили в хижину, откуда быстренько и выскочили, показав знаками, что никого внутри нет. Мазур постарался не думать о том, что произошло бы, наткнись там эти обломы пусть даже на мирных обывателей — и так ясно…

Двое пустились по темной улочке в сторону центра города — чтобы, отбежав метров на двести, заминировать ее на всю ширину — на случай, если регулярные войска, сориентировавшись в краткое время, решат вступить в баталию… и напорются на растяжки, колесами ли, ногами ли, а растяжки будут установлены в два ряда…

Четверо зашли с другой стороны дома. Видеть своих они уже не могли, и радиосвязи не было, но в ней и нужды нет — едва бабахнет первый взрыв, он станет сигналом для всех, что игра началась…

Мазур, как и остальные, присел на одно колено, положил трубу гранатомета на плечо и привел его в полную боевую готовность. Окна распределены заранее, так что двое в одно и то же окно ни за что не влепят, и ни одно не останется обделенным. У большинства осколочные заряды, способные вмиг обдать комнатушки тучей острейших осколков размером с бритвенное лезвие, у двоих на той стороне зажигательные, для массивной двери, скорее всего, запертой изнутри, припасен нехилый фугасик — чтоб войти с максимальным комфортом, а не высаживать ее собственными организмами: с годами привыкаешь обеспечивать себе максимально возможный комфорт, знаете ли…

Ага! Рональд первым нажал на спуск — и от него к домику с шелестящим свистом ширкнула огненная полоса, за которой тут же последовали другие. Окна вылетели мгновенно, но звона стекол не удалось расслышать из-за прогремевших внутри разрывов, по той же причине совершенно бесшумно, как в немом кино, разлетелась в щепки массивная дверь…

А в следующий миг они рванули к домику так, словно последнего отставшего должны были расстрелять перед строем — но опять-таки в строгом, заранее разработанном порядке, все расписано: кто врывается первым, кто вторым, кто третьим, кто в какую сторону уходит, кому какой этаж…

Половина ворвавшихся сразу кинулась на второй этаж. Мазур с двумя своими, как и предполагалось, ворвался на первый. С ходу всадил короткую очередь в прекрасно различимую на фоне занимавшегося пламени фигуру, собравшуюся было обидеть его из длинной трещотки — завалился, как миленький…

Вторая комнатка… ну, здесь, видно, все кончилось сразу, и три неподвижные фигуры воевать уже не в состоянии… но их все равно следует угостить контрольными, потому что всякое случалось, иные вроде бесповоротно дохлые вдруг оживали и пытались шарахнуть в спину, и иногда им это удавалось… бедняга Маркиз, не повезло, да, точнее, пренебрег контрольным выстрелом, и его на месте…

Его ребята кинулись дальше, а он остался в комнате. Бросился к высокому старинному комоду, рванул на себя верхний ящик — следовало обыскать здесь все и даже на чердак в темпе заглянуть — но это уже забота рональдовских…

Тьфу! В ящике со звоном перекатывалось дюжины две пустых бутылок — и ничего больше. Второй ящик вообще пуст. Третий, нижний, последний…

А вот это то, что нужно! Аккуратно сложенные стопкой черные майки — на верхней хорошо различим в свете сильного фонаря лик вождя мирового пролетариата, точнее, его половинка с усами и бородкой. Отдельно, столь же аккуратно, лежат налобные повязки… а это что? Мать твою, основательно подготовились, немаленьких размеров алое знамя с тем же ликом, только черным, аббревиатурами, золотыми серпами-молотами-пангами… его мы тоже обязательно прихватим, по телевизору будет смотреться эффектно…

Расстегнув на груди плотно перехваченный поясом с причиндалами комбез, Мазур проворно напихал за пазуху немалое число трофеев: майки-повязки, знамя… Отправил туда, скомкав, небольшую стопочку бумаг, обнаружившихся под знаменем: в таких случаях, если есть возможность, следует все до единой бумажки прихватить: собираясь в подобные рейды, лишних бумаг с собой не берут, только те, что крайне необходимы для дела, а эти предназначены отнюдь не для того, чтобы пользоваться ими в сортире: какой-то текст, печатный, дома разберутся…

В соседней комнате полыхало вовсю, грохотали высокие ботинки, на втором этаже хлопнули два выстрела, судя по звуку, из двух разных стволов — в общем, обычные рабочие будни, ничего нового…

Пронзительный резкий свисток, и тут же еще один, гораздо короче — ага, Рональд дает команду на отход, значит, второй этаж они зачистили и обыскали — ну, мы тоже практически кончили…

Когда он выскочил на улицу, где незваные гости строились опять-таки согласно диспозиции, в доме уже полыхало вовсю, вслед за дымом из окон стали выбиваться языки пламени. Неподалеку заливался тревожным лаем с десяток местных собак, судя по гавканью — из мелких тваришек: крупные, в теле собаки тут не водятся, с голоду помрут, хозяевам сплошь и рядом самим жрать нечего… Ну, это ничего. Здешние мещане, — а их в округе уже наверняка проснулось немало, никто еще не придумал бесшумных гранатометов, — все слышали, но их любопытство не простирается настолько, чтобы толпой сбегаться поглазеть туда, где только что грохотали разрывы и слышалась стрельба, черта с два, сидят по домам и стучат зубами. Главное, в небе не слышно вертолетов, а на земле — звука автомобильных моторов, и это чертовски радует…

Окинув всех быстрым взглядом — и явно сосчитав, чтобы убедиться, что все налицо, Рональд скомандовал: — Отходим!

Они кинулись обратной дорогой в том же боевом ордере — двое впереди в боевом охранении, один, двигавшийся теперь слева, держит джунгли, только теперь еще и двое замыкающих бегут не в затылок друг другу, а бок о бок, то и дело бдительно оглядываясь. Когда пробегали мимо того места, где под раскидистым экзотическим кустом помещался пленный, двое, несомненно, заранее получившие такой приказ, выскочили из строя, проворно забросили на плечи концы прочного, едва-едва прогнувшегося раскладного шеста, поволокли бегом, как их далекие предки, несомненно, столетиями таскали добычу. Пленный висел смирнехонько, легонько раскачиваясь в такт бегу носильщиков — то ли не пришел еще в сознание, то ли, как человек опытный, быстренько прокачал ситуацию и понял, что трепыхаться бессмысленно.

Мазур мельком глянул на светившиеся бледно-зеленым стрелки часов: всего-то четыре минуты прошло с тех пор, как громыхнул первый разрыв. Ну, что же, именно так выглядит фирменный удар спецназа — внезапный, молниеносный, жуткий. Никаких красивых перестрелок и эффектных маханий руками-ногами в рукопашке — это в кино… Чтение подробнейших отчетов об акции занимает раз в десять больше времени, чем сама акция. Не зря у Дюма столь скупо описаны поединки на шпагах — там тоже старались обойтись без глупых красивостей вроде долгого скрещивания клинков, которое только в кино заманчиво, а в жизни служило признаком непрофессионализма, хренового владения оружием. Поединки как раз протекали быстро…

Черт, до чего приятно отходить вот так, — когда и дело сделано, и трофеи имеются, и пленный взят, — но никто не стреляет вслед, не гонится, не пускает собак, не поднимает вертушки…

По достоинству оценит такой кайф только человек понимающий…

Был, правда, еще один напряжный момент, — когда они вышли к обширной прогалине, где ждали вертолеты. Теоретически допуская, нельзя исключать, что противник учел прошлую неудачу — и пилотов достали бесшумно, взяли в ножи, и теперь готовы, укрываясь в джунглях, взять группу в огневой мешок. Издали Рональд мигнул синим фонариком: точка-точка-точка. Из кабины переднего вертолета высунулась рука, вспыхнул синий же фонарик, отсемафоривший все правильно: точка-тире-точка.

Впрочем, расслабляться не стоило: они отсутствовали минут сорок, потратив это время главным образом на дорогу туда и обратно. За это время хороший профессионал успел бы вытряхнуть из пилотов все, что знали, в том числе и условные сигналы, тем более что они не спецназовцы, вообще не военные, просто-напросто порой выполняют деликатные задания, доверенные извозчики и не более того…

Хотя… Ни один толковый профессионал не ограничился бы захватом вертолетов — ни за что не позволил бы группе выдвинуться к объекту и разнести там все вдребезги и пополам, положить всех, кроме единственного пленного. Разве что тех, в доме, заранее использовали как мелкую разменную монету, чтобы захватить для своих надобностей то ли советских, то ли юаровских, то ли всех вместе. Что ж, иногда и такое случалось. Правда, «разменная монета» шла в ход гораздо в меньшем количестве. Но береженого Бог бережет…

Так что Мазур нисколечко не удивился, когда Рональд, подойдя поближе, бесцеремонно осветил пилотскую кабину мощным фонарем. Прежде чем они успели среагировать и прикрыть глаза ладонями от слепящего света, удалось рассмотреть: это не кто иной, как их персональные извозчики, морды целехонькие, все пальцы целы, одежда в порядке, так что не будем параноиками…

— По машинам! — скомандовал Рональд. — Запускай моторы — и что есть мочи отсюда!

Только теперь до них долетел раскат отдаленного взрыва, и буквально следом — еще один. Ну да, сработала часть растяжек. Может, их зацепили городские дворняги, а может, здешние армейцы наконец-то преисполнились боевого духа и поехали посмотреть, что там за катавасия… Привет, привет, и утром два привета…

Когда вертолеты взмыли над джунглями и понеслись к рубежам Отчизны, отпустило окончательно. Причем Мазура и его ребят — самую чуточку позже, чем юаровцев: только теперь можно считать со всей уверенностью, что Рональд был абсолютно искренен и ничего против них не замышлял. Все удобные для того моменты упущены безвозвратно, но это не означает, что они тревожились зря, всегда стоит просчитывать все варианты…

Они сидели на голых железных скамеечках, блаженно расслабившись, привалившись затылками к обивке борта. Меж ними смирнехонько лежал на полу — по-прежнему с шестом, пропущенным под связанные руки-ноги — пленный, вот только даже при тусклом свете лампочки под потолком можно рассмотреть, что ресницы у него чуть заметно подрагивают: очухался, гад, но притворяется шлангом… Лет сорока, сквозь черные зигзаги на роже просматривается весьма характерная физиономия: загорелая, обветренная, без капельки лишнего жира, меченая долгим пребыванием в Африке.

С хрустом распечатав-свинтив пробку с высокой прямоугольной бутылки хорошего виски, Рональд, как и положено отцу-командиру, не стал пить первым, передал бутылку чернокожему соседу, и тот, с повадками завзятого советского пьяницы мысленно сосчитав присутствующих и точно вычислив свою долю, присосался к горлышку. Потом бутылка пошла по кругу. Вон как у них запросто, с легкой завистью подумал Мазур — в открытую, сразу после успешного отхода. У нас такое редко случается, а жаль, откровенно говоря, добрый глоток хорошо напряг снимает…

Когда бутылка дошла до него, он, естественно, не стал жеманиться и вспоминать о высоком моральном облике, каковой советский человек обязан сохранять за рубежом — никто его не заложит тому же Панкратову, к тому же места, над которыми они сейчас летели, к счастью, не охвачены антиалкогольной кампанией, необозримым лесным пожаром полыхающей на просторах Отечества. Он попросту, как тот негр, прикинул свою законную долю и разделался с ней в четыре добрых глотка, благо виски был хорошим, ничуть не напоминавшим поганую бангальскую самогонку. Интересно, но ему показалось, что в глазах сидевшего напротив Рональда мелькнула, ну, совершенно та же мысль… Почему бы и нет?

— Наш гость, я вижу, изволил ожить, — усмехнулся Рональд, наклонился, выдернул кляп изо рта пленника и продолжал все так же по-английски: — Как себя чувствуете, милейший? Что молчите? По глазам видно, понимаете, английский здесь — международный язык общения у субъектов вроде вас… Ну?

— Нормально, — отозвался пленный, видя, что ботинок юаровца недвусмысленно целит ему в физиономию.

Рональд продолжал с нескрываемой издевкой:

— Значит, вы — марксист, дружище? Несгибаемый приверженец Ленина… Лозунги провозглашать будете? А умирать с гордо поднятой головой, выкрикивая проклятия империализму?

— Видел я ваш марксизм, — пробурчал пленный. — И империализм тоже…

И добавил, на каком именно предмете. Ничуть не обидевшись за этакое поношение марксизма, Мазур весело подумал: ну конечно же, клиент не идейный, а значит, с ним все пройдет легко. Полковник Мтанга будет доволен — да и Мазурово начальство тоже… Хорошо съездили.

Стоя рядом с жандармом в оранжевом берете, Мазур из окна второго этажа цепким профессиональным взглядом разглядывал площадь и окрестности — и пока что не находил оснований для беспокойства. Пожалуй что, все схвачено…

Через пару минут к нему подошел управляющий рудником, осанистый француз с красивой проседью и ленточкой Почетного Легиона на лацкане белоснежного пиджака (лягушатники орденские ленточки носят именно что на лацканах, даже на пальто). Чуть склонил голову — небезупречно вежливо, но без тени подобострастия, конечно. Сказал:

— Думаю, господин полковник, можно начинать, все собрались…

Мазур обернулся и кратко распорядился:

— Пошли!

Небольшая процессия вышла под открытое небо: впереди — Принцесса, слева — вежливо державшийся в шаге позади управляющий, справу вплотную к ней — Мазур, по сторонам — трое его ребят и Леон с парочкой своих, все в штатском и автоматами не щетинятся.

Пожалуй, что, порядок. За спиной и по бокам — с полдюжины канцелярских зданий добротной довоенной постройки, в центре площади — обширная, на совесть сработанная высокая эстрада из светлого дерева, за ней — немаленькая толпа.

Принцесса поднялась по ступенькам первой, танцующей походочкой манекенщицы направилась к круглому микрофону на высокой никелированной стойке. Не отстававший ни на шаг Мазур, глядя на толпу, допустил, как не впервые случалось, крамольную мысль: у нас дома и в будний день могли в похожем случае всех с работы сорвать, а здесь дождались выходного. Капитализм, ага, даже один рабочий день дает неплохую прибыль, в том числе и Принцессе: ей по наследству от Папы автоматически перешли все доли, процентики и акции, писаного завещания нет и быть не может, но все здесь взрослые люди и понимают, что к чему…

Принцесса встала у микрофона — в смелом парижском платьице, алом, воздушном, коротеньком, открывавшем загорелые ноги, с большим вырезом. Толпа, как и следовало ожидать, восторженно взревела. Собственно говоря, предложившие такой наряд французские консультанты в данном конкретном случае не открыли никаких Америк. Здешняя специфика давно известна. Турдьевилль — не город, а чисто рабочий поселок, жилье тут в дефиците, с семьями обитает не более трети счастливчиков. Есть, конечно, четыре борделя, как же без этого — но один предназначен исключительно для тех, кто щеголяет в костюмах с галстуками, три остальных, хотя и немаленькие, не справляются, так что здешний народец не вполне сексуально удовлетворен — ишь, разорались… Местную специфику в свое время учитывал еще Папа, пару раз привозивший сюда столичные вокально-инструментальные ансамбли: никакого фольклора, заунывных народных песен — симпатичные девахи, одетые крайне скупо, жарили по струнам электрогитар, распевая порой довольно легкомысленные шлягеры. Ну, а уж потом перед разогретой толпой выступал Папа. Кстати, здесь во время гастролей побывала и «Рябинушка», с большим энтузиазмом встреченная трудящимися.

Принцесса медленно крутнулась волчком, показав обнаженную загорелую спину и бросила в микрофон короткую фразу. В сценарии этого не было — отсебятина, сиречь экспромт, и удачный. Даже не владевший местными языками Мазур догадался: она сказала что-то вроде: «Вот такая вот я. Нравлюсь?» Судя по восхищенному реву толпы — в десяточку…

Она властно выбросила правую руку наполеоновским жестом, дождалась полной тишины и заговорила. Мазур все это время, почти не поворачивая головы, прочесывал взглядом свой сектор.

Да, пока что не о чем беспокоиться: меж эстрадой и толпой — густая цепочка жандармов, перемежавшаяся ребятками в штатском, Мазуровыми и людьми Мтанги (и в толпу, конечно же, Мтанга запустил своих). У каждого окна, выходящего на площадь, в том числе и чердачного, стоят жандармы и агенты тайной полиции, меж зданиями — они же, есть еще и внешнее кольцо охраны. Снайперу просто негде укрыться незамеченным. Единственный возможный вариант — кто-то из первых рядов толпы, с пистолетом, потому что более серьезное оружие незаметно сюда не протащить — но этакого супостата успеют быстренько срезать, а то и возмущенные трудящиеся на куски порвут, справедливо полагая, что стрелять в такую девушку — сущее извращение.

Ну, все точно рассчитано: судя по мордам лиц, успели вмиг раздеть Принцессу завидущими глазами и мысленно проделать с ней кучу интересного. На левом фланге — человек сорок в костюмах и галстуках, примерно поровну белых и черных, в том числе несколько женщин в той же пропорции: здешняя верхушка, инженеры, техники, канцелярские крысы. Эти, конечно, держатся с подобающим достоинством и не строят столь похотливых рож подобно передовому пролетариату — но у многих мысли наверняка те же самые, вон как глазоньки блестят. Чуточку смешно, но Мазур на миг ощутил прилив нешуточной мужской гордости: пяльтесь сколько угодно, обормоты, как выражались в его чуточку шпанистой юности, трахайте глазами и кончайте носом — но постель она делит кое с кем другим…

Возле цепочки охранников наперебой щелкали фотоаппаратами репортеры: стервецы, ведь откровенно стараются, чтобы в кадре на первом плане были великолепные обнаженные ноги, ну да что ожидать от буржуазной прессы… Парочка телекамер, конечно. Принцессу слушают внимательно, в совершеннейшей тишине, речь французы написали неплохую, Мазур ее читал. Ага, по толпе прокатился здоровый жеребячий гогот: судя по времени, Принцесса дошла до фразы «Обязательно нужно построить вам побольше жилья» — и добавила с лукавым прищуром: «… и не только…» Это уже не экспромт, это из речи, толпа прекрасно поняла и оценила дополнение.

Все выглядело настолько спокойно, что Мазур самую чуточку расслабился: ну, на пару делений… Помимо прямых служебных обязанностей, ему перед поездкой пришлось гасить свои собственные заморочки. Товарищ Панкратов, прослышав о «передовом отряде рабочего класса», рвался сюда со страшной силой, открытым текстом выражая желание тоже толкнуть речь, благо переводчица у него есть (та самая Ирина, обитавшая пока в посольстве, поскольку Мазуру и впрямь могла пригодиться), мало того — раздать передовому пролетариату соответствующую литературу (у него, оказалось, есть еще две громадных коробки с книгами на французском). Мазуру стоило немалых трудов отбиться, в конце концов заявив безапелляционным тоном, что список сопровождающих и выступающих заранее согласован в столь высоких здешних инстанциях, что сказать страшно. Магическое слово «высшие инстанции» на Панкратова все же подействовало…

Он покосился на часы: ага, Принцесса перевалила за половину речи… Все спокойно пока, ни первые ряды работяг, ни «белые воротнички» (а за ними тоже на всякий случай надзирают бдительно), пока что вне подозрений — а тылы прикрыты надежно. Вряд ли стоит ожидать, что пушку внезапно выхватит благообразный управляющий рудником: жирное жалованье, свой пакет акций, положение в обществе, легко не перекупишь, особенно для роли наемного убийцы… хотя и его держат краем глаза, недоверие следует не доводить до абсурда, но держать по максимуму — а вдруг пальнет не по заданию, а оттого, что шизанулся в одночасье? И такое случалось под разными широтами — а-ля Джон Хинкли и ему подобные, которых просто невозможно вычислить заранее и самой мощной спецслужбе… А ведь он, паразит, притворяясь невозмутимым, тоже с приятностью озирает обнаженную спину и ножки Принцессы: ну, француз, что возьмешь, да и Принцесса тот еще экземплярчик… Вот только в подсознании сидит все та же тоскливая заноза: а ну как загонят в законные мужья, тем более что она сама что-то такое явно комбинирует. Единственное спасение, как уже говорилось — происки французской разведки, каковые в данном случае надлежит принять с восторгом…

Все, речь подходит к концу. От здания, из которого они вышли, проверенный народ уже волокет аппаратуру — усилители, ударные установки, мотки кабелей. Опять-таки по примеру Папы, а не только по совету французов пару часов будет выкладываться на всю катушку один из девичьих ансамблей: пятеро красоток, три черных и две белых, одетых даже скупее Принцессы. Она сама это время проведет на небольшом банкете для местной «белой кости», переночует в отеле (есть стойкие подозрения, что Мазуру и на сей раз не отвертеться), а утречком все сядут в три самолета и вернутся в столицу. Самолеты все это время — в двойном кольце охраны, так что бомбу подложить нереально. Что же, на сей раз обойдется? А ведь похоже…

Ага, финал. Рев толпы и гром аплодисментов, Принцесса машет обеими руками, подняв их над головой так, что куцее дорогущее платьишко вовсе уж рискованно задралось, явив собравшимся краешек розовых кружевных трусиков. Ну, что ж, кашу маслом не испортишь, вон как орут, подпрыгивают, руками машут… Пожалуй что, на референдуме здесь совершенно добровольно проголосуют правильно. По точным данным Мтанги, Мукузели тоже собирается здесь выступить в скором времени — и хрен с ним, никто не намерен препятствовать: после Принцессы старый очкастый хрен будет смотреться бледно — будет, конечно, нудить всякую интеллигентскую ерунду и никаких музыкальных красоток с собой не привезет, так что его гастроль будет заведомо провальной…

Все. Под неумолчный рев толпы Принцесса спустилась с эстрады, к которой уже выдвигались красоточки из ансамбля, и Мазур поневоле ухмыльнулся: малость наслышан был об их моральном облике, как частенько случалось в иных местах, их этой ночью непременно разберут по постелям здешние бонзы, девочки раскованные и не гнушаются приработком на стороне, не имеющим никакого отношения к музыке.

Той же компанией — Принцесса, Мазур, управляющий и охрана — они направились мимо главной конторы поселка, из которой выходили к эстраде. Отель располагается близко к ней, так что нет необходимости подгонять машины. Хороший отель, респектабельный, не без роскоши, тоже довоенной постройки: сюда по делам частенько наведываются воротилы, в том числе и иностранные, об их комфорте давненько позаботились. Как сплошь и рядом в заведениях такого класса, здесь имеется «президентский» номер, занимающий добрую половину третьего этажа, иногда там останавливаются самые жирные акулы капитализма, а вот Папа, будучи в Турдьевилле, роскошными апартаментами пренебрег — как он это умел, быстренько обаял голубоглазую блондинку из канцелярских (быть может, ту, что Мазур видел среди «белой кости», весьма недурна девочка) и уединился с ней в номере попроще. Но сейчас «президентский» люкс отвели Принцессе — без особого с ее стороны желания, просто-напросто из соображений престижа: как-никак преемница и будущая королева. Вот Мукузели (сие уже обговорено с кем следует) «президентского номера» не получит, да и вместо роскошного банкета будет скудный фуршетик… Хватит с него и этого, медные воротилы, как и их собратья из других областей серьезного бизнеса, как-то несерьезно к доктору относятся, они и сами не расположены его пряниками кормить и смазливых горничных на ночь подкладывать. Неплохо, подумал Мазур — и референдум здесь явно выиграли, и все спокойно пока…

И все же он не расслаблялся особенно, шел, зорко поглядывая по сторонам, держа руку поближе к левой поле расстегнутого пиджака, под которой висела «Беретта» с удлиненным магазином. Роскошный вестибюль — лепнина, сусальное золото, черное дерево и тяжелый алый бархат… Коридорные и помянутые смазливые горничные стоят едва ли не навытяжку, и повсюду — молодчики в штатском, пиджаки у всех, как у Мазура, предусмотрительно расстегнуты… Широкая лестница со строго-изящными мраморными перилами, устланная во всю ширь темно-красным ковром… Второй этаж, третий, двинулись к «президентскому»…

И здесь торчат агенты — их и в номере в ожидании Принцессы полдюжины толчется. В конце широкого коридора показался осанистый пожилой негр в безукоризненном смокинге, катящий перед собой никелированную тележку со множеством покрытых серебряными колпаками блюд и множеством бутылок с солидными этикетками на втором, нижнем ярусе. Ну что же, будем демократичны, не станем заставлять его прижиматься к стене, малость посторонимся… Из-под иных колпаков пробивается парок и вкусные запахи — все с пылу, с жару, по высшему классу, даже в желудке чуток заурчало, пора бы пожрать как следует, Мазур, всецело поглощенный службой, так и не позавтракал толком, перехватил кое-что по мелочи, и было это несколько часов назад…

Тьфу ты! У блестящей тележки вдруг отвалилось правое заднее колесико, и она накренилась на правый борт так, что серебряные колпаки слетели, инстинктивно шарахнулись охранники, на которых полились водопадом горячие роскошные супы, повалились горячие яства, посыпались бутылки, и кто-то взвыл, ошпаренный, короткая неразбериха…

Но Мазур-то видел: колесико отвалилось не просто так — после того, как вылощенный официант нажал правой ногой на ось рядом!

Он действовал мгновенно: шагнул вправо, заслоняя собой Принцессу, выхватывая пистолет. В секунду снял с предохранителя указательным пальцем: чем удобна «Беретта», так это тем, что у многих моделей предохранитель с двух сторон… Черный кургузый револьвер в руке официанта, выстрел, Мазур ощутил тупой удар по ребрам справа — но и сам уже выстрелил трижды, негр завалился с алыми пятнами на белоснежном смокинге, в падающего пальнули еще несколько раз с двух сторон…

Дальнейшего хода событий Мазур не видел — он, держа пистолет наготове, потащил Принцессу, все так же закрывая собой, к высокой двустворчатой двери «президентского номера», свободной рукой нажал на вычурную блестящую ручку, втолкнул девушку внутрь и захлопнул дверь за собой. Двое агентов, уже державших под прицелом дверь, торопливо опустили пистолеты.

— Все в коридор! — рявкнул Мазур тому, что справа, знал, что он владеет английским и старший здесь.

Агент громко крикнул что-то по-французски, показались остальные, тоже с пистолетами наголо, и вся орава проворно убралась из номера. До Принцессы, похоже, только сейчас дошло. Расслабленной походкой она добрела до низкого столика, уставленного батареей бутылок, вазочек со льдом и сифонов, плюхнулась в роскошное кожаное кресло. Взяла первую попавшуюся бутылку, набулькала приличный бокал коньяка и медленно выцедила сквозь зубы. Руки у нее при этом почти что и не дрожали, край хрустального бокала о зубы не звякал — неплохо держится, ага…

В коридоре, слышно было, шумно перекликались и топотали. Убрав пистолет в кобуру, Мазур несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, всякий раз морщась от боли, прислушиваясь к ощущениям. Кажется, ни одно ребро не сломано, хотя следует в столице сделать рентген на предмет возможных трещин — но болит адски, и долго еще будет болеть, синячище останется знатный… Расстегнув украшенную аккуратной дырочкой с опаленными краями рубашку, он, кривя губы, рассмотрел застрявшую в бронежилете сплющенную пулю, моментально прикинул: он повыше Принцессы, и потому ему прилетело по нижним ребрам, но, учитывая ее рост, пуля шла ей прямехонько в сердце, похоже, калибр даже не девятый — штатовский классический, одиннадцать сорок три… Вот сволочь…

— У тебя все в порядке? — спросила Принцесса почти нормальным голосом.

— Цел и невредим, — проворчал Мазур, сел в кресло рядом с ней и, не колеблясь, налил себе из той же бутылки. Как частенько бывало, навалился отходняк, нервишки позванивали, некоторая слабость во всем теле. Что же, все хорошо, что хорошо кончается…

Принцесса набулькала себе еще, до краев, произнесла чуть сварливо:

— Вот смех: после всех этих сюрпризов я как-то уже и бояться перестала, честное слово…

— Это бывает, — кивнул Мазур, откинувшись на упруго-мягкую спинку кресла и сделав добрый глоток (ах, как приятно растеклось по жилочкам!) — Когда в тебя стреляют достаточно часто и долго, начинаешь как-то привыкать…

Выпустив длинную тираду на французском, несомненно, матерную, Принцесса повернула к нему очаровательное сердитое личико:

— Страха почти что и нет, но злость берет… Когда все это кончится, скажет мне кто-нибудь?

— Это не ребус, — серьезно сказал Мазур. — Даже мне, тупому солдафону ясно… Все моментально кончится, как только ты, уже в короне, подпишешь с французами договор о долях в тех алмазных копях. После этого стрелять в тебя или травить будет просто бессмысленно: главными акционерами будут французы, а уж с ля белль Франс за спиной они смогут поплевывать и на «Гэмблер даймонд»…

— Сама примерно догадываюсь, — все так же сварливо откликнулась Принцесса. — Черт, но это произойдет самое раннее дней через десять… И наверняка попытаются еще… Кстати, спасибо, ты меня в третий раз спасаешь, если считать и случай с резиденцией. И отблагодарить как следует тебя пока что не могу…

— Да ладно, — проворчал Мазур. — У меня уже как-то в привычку вошло — тебя спасать. Хочется верить, что так и будет до финала… Главное, вовремя подмахнуть договор с французами…

Принцесса — сразу видно, уже полностью овладевшая собой, прищурилась по-кошачьи:

— Ты это так говоришь, словно французы тебе приличные деньги сунули…

— А за такие слова можно и по шее получить, — мрачно сказал Мазур. — Пусть это и вопреки традициям…

Она звонко рассмеялась:

— Ладно, ладно, я же шучу. Сама прекрасно все понимаю…

В дверь деликатно поскреблись.

— Войдите! — крикнул Мазур, педантичности ради положив пистолет на колено дулом к двери и держа палец на спусковом крючке.

Вошли Мтанга и Лаврик, с порога окинули их внимательными взглядами, конечно же увидели и расстегнутую рубашку Мазура, и застрявшую в бронежилете пулю. Лаврик остался невозмутим, а вот Мтанга откровенно вздохнул с облегчением:

— Ну, я вижу, все обошлось… — Как там? — спросил Мазур.

— Да ничего особенного, — пожал плечами Лаврик. — Сообщников не объявилось, все на посту, управляющий вальяжность подрастерял, суетится, а на хозяине отеля вообще лица нет, твердит, что официант тут сто лет работал и подозрений не вызывал…

— Есть интересная деталь, — сказал Мтанга, — У него здесь, — он легонько коснулся кончиками пальцев правого виска, — исконная татуировка коси, синяя точка в синем круге. Под волосами было плохо заметно, но я не поленился проверить… Есть впечатление, господа мои, что тут было заверчено нечто посложнее простого покушения…

Уж это точно, подумал Мазур. Принцессу, фулу, злодейски застрелил злодей-коси… Неплохая катавасия могла бы начаться, уже здесь, в Турдьевилле, работяги-фулу, едва прослышав, принялись бы колошматить коси, которых тут хватает — а там и по всей стране, смотришь, полыхнуло бы. До сих пор не было весомого повода для серьезной межплеменной резни, а тут он появился бы, несомненно…

— Татуировка старая? — спросил Мазур.

— Старая, никаких сомнений, — кивнул Мтанга, — никак не свежеколотая.

— Его что, не обыскивали?

— Обыскивали, конечно, — поморщился Мтанга. — Как всех. Утром. Но физически невозможно было перетряхнуть отель так, чтобы обнаружить тайник с револьвером. Еще и банкет предстоит… Ну, там уж я все меры приму. Лучше бы, конечно, отменить…

— Ничего подобного, — упрямо задрала подбородок Принцесса. — Я просто обязана там блистать, как ни в чем не бывало. Ясно вам?

— Ладно, будешь блистать… — проворчал Мазур.