Пётр — мурзам Кубанской и Ногайской Орды

...По учинении Буджацкой Орде от Хана Крымского и от турок многих обид начальники их Козыгир-султан с большею частию той орды к нам в подданство придтить желали...

Утоптали, уездили дороги к Преображенскому, стали они широкими да гладкими — до блеска, в лучах восходившей луны, в колеблющемся свете смоляных бочек, факелов, фонарей...

Весна всё ещё медлила, с вечера начинал хватать крепкий морозец. И слава Богу, слава зиме! Санный-то путь лёгок и быстр, не то что колёсный. А ежели наездить дорогу, то вовсе распрекрасно.

Наездили, да ещё как! Все дороги окрест были запружены. И самому царю пришлось бы пробивать себе путь.

Он же всё ещё приуготовлялся. Домашние держали его за полы, мужи его совета, сенаторы и прочие, касавшиеся до управления, — за бумаги да резолюции. Словом, как перед всяким отъездом: на охоту ехать — собак кормить.

Стефан-митрополит с причтом из иерархов святили каждую карету, каждый возок да сани. Всем досталось по капле святой воды — обороны от нечистой силы.

Толпились вкруг царя сановники, отправлявшиеся с ним в неведомый путь, сенаторы, губернаторы, призванные для проводов царя: князь Матвей Петрович Гагарин, правитель всея Сибири, великий лихоимец; ближний боярин Пётр Матвеевич Апраксин — губернатор казанский, братец адмирала; Алексей Курбатов — правитель архангелогородский, из простых мужиков, возвышенный царём за смекалистость; управитель Московской губернии Василий Семёнович Ершов... Народ сиятельный и народ попроще — все толпились за оградою Преображенского — кто где.

Время утекало. Несильное мартовское солнце неспешно, но неотвратимо укатилось на запад. Ему наследовал месяц, выныривавший из облачных ухабов. А в Преображенском всё гомонили.

Пётр вывел Екатерину на крыльцо. Он цепко держал её за руку, словно боясь бегства.

— Почитайте Екатерину Алексеевну за царицу, — громогласно объявил он.

Новоявленная царица залилась краской, и это ей шло.

   — Вот уж поистине маков цвет, — вполголоса сказал подканцлер Пётр Павлович Шафиров канцлеру Гавриле Ивановичу Головкину. Они поклонились новой царице низким поклоном. Знали: старая царица пострижена под именем инокини Елены и надёжно упрятана в Покровском монастыре в Суздале.

По людям как волна прошла — поклонились все. Среди вельмож не было, однако, таких, кто не знал бы происхождения царицы. А что было ведомо вельможам, ведали и холопья их.

   — Царь Мидас прикосновением своим обращал всё в злато, — вполголоса заметил Головкин. — Наш царь Пётр Алексеевич и холопа прикосновением своим обращает в высокородного.

То был прозрачный намёк не только на явление новой царицы, но и на стоявшего рядом подканцлера. Пётр Павлович Шафиров был крещёный евреин и взят из лавочных сидельцев в Посольский приказ за знание языков разных. Гаврила Иваныч несколько ревновал царя к своему подначальнику, волею прихотливого случая попавшего из грязи если не в князи, то в бароны. Пётр нуждался в нём и часто призывал для совета — гораздо чаще, чем самого канцлера.

Ждали слова царя, глазели на новую царицу: мало кто лицезрел её прежде.

   — Пригожа, пригожа, — прошелестело в толпе, окружившей крыльцо.

И в самом деле пригожа. Статная, белокожая, чернобровая, она казалась боярского либо дворянского роду-племени, во всяком случае под стать царю. И выбор его был молчаливо одобрен.

   — Езжайте, — наконец произнёс Пётр.

Сказал негромко, но был всеми услышан, ибо то было слово царя, и относилось оно ко всем и ни к кому в частности.

   — Езжайте с Богом, — повторил он и оборотился в дом.

Открылась суета, задвигались кареты и возки, заскрипели, зашуршали полозья, причудливо заплясали огни факелов. Место перед главными воротами, дотоле заставленное сплошь, быстро очищалось, давая дорогу царскому поезду.

Царь прощался с любимой и единственной кровной сестрицей своей царевной Натальей. Комнатные девушки, окружавшие её в светлице, завидев его, в испуге прыснули за дверь.

   — Прощай, Натальюшка, — он трижды поцеловал её и перекрестил.

   — Прощай, государь мой батюшка. Храни тебя Господь, — она трижды перекрестила Петра. — Наклонись-ка, дай поцелую тебя.

Пётр покорно наклонился. Наталья обвила его шею руками и заплакала.

   — Храни тебя Бог, — повторяла она сквозь слёзы. — В Катеринины руки отдаю тебя. Они у неё сильные... Она тебя соблюдёт...

Пётр вздохнул. Он не любил чьих бы то ни было слёз.

   — Душа мается, — признался он и рукой отёр слёзы Натальи. — Перестала бы реветь, и так тошно. Далёкий, неведомый путь...

   — От Полтавы недалече, — перебила его Наталья. Глаза её высохли, она глядела ясно. «Мудро молвила, — подумал Пётр. — И в самом деле, недалеко, и путь вроде свычен». Наталья же, словно угадав его мысли, продолжала: — Бывал ты тем путём. А потому освободи душу, братец. Господь будет над тобой. И все мои мысли с тобою.

   — Спасибо, Наташа. Береги себя — ты мне надобна и любезна. — И он снова поцеловал её в лоб. — Девочек моих призри, Аннушку и Лизаньку.

   — Не беспокойся, государь-батюшка, глаз с них не спущу.

   — Пошёл я.

   — Ступай, братец, с Богом.

Царица Прасковья с племянницами, царевны Милославские поджидали его на крыльце. Милославских было много. Все они не любили царя, но глубоко прятали эту свою нелюбовь: царь был грозен, страшен я непонятен. Непонятность и непредсказуемость страшили более всего. Полно, в самом ли деле зачала его Наталья Нарышкина от богобоязненного и милостивого царя Алексея? Не вмешался ли нечистый либо немчин окаянный? Эвон какой он, царь-то, огромный да рыкающий, с лютерским семенем якшается, одно оно ему по сердцу. В жёны-то от живой православной супруги боярского корня взял безродную лютерку. Все установления презрел. Ну не срам ли!

Пётр Прасковью облобызал и племянниц тож, остальным поклонился. После разговора с сестрой стало ему легче, душа и в самом деле мало-помалу облегчалась. Видно, от того, что ко времени вспомнила Натальюшка Полтаву. А и в самом деле: и тогда путь был далёк и безвестен, а неприятель куда как грозен, не чета турку...

Была Полтава, был Азов — тоже край земли, вотчина татар да турок. Сладили. И со шведом, и с басурманам.

   — Готова ль ты, государыня, в дорогу? — повернулся он к Екатерине.

Екатерина почти сбежала с крыльца. За нею следовали боярышни, назначенные в свиту, будущие фрейлины, и комнатные девушки. Присела перед ним в поклоне, торопливо произнесла:

   — Готова, ваше царское величество.

Пётр стоял, раздумывая. Хотелось бы ему в Катенькину карету, да привалиться к её тёплому плечу, вдохнуть запах её тела я задремать под укачивающий бег саней. Но этикет нельзя было нарушить: в царицыной карете место её боярышень...

Вздохнув, подозвал Макарова:

   — Со мною кроме тебя да денщика Головкин и Шафиров. Выдюжит карета нас?

   — Во многих дорогах проверена, — отвечал Макаров. — Сильная карета.

   — Ну и с Богом, — заключил Пётр. И зашагал, не оскользаясь, саженьими своими шагами. За ним засеменили остальные.

Морозец хватал чувствительно, темень была раздвинута многими огнями, плясавшими на ветру. Огромный царский обоз, скрипя полозьями, правил на юго-запад.

Снежные просторы были немы и мертвы. Не было, казалось, окрест ни жилья, ни человечьего духа. А то, что гляделось тусклыми огоньками деревень, были рискучие волчьи глаза.

Невольная тоска пред этими просторами, тоска по тёплому дому, с которым, Бог весть, придётся ли свидеться, охватила всех...

Молчал Пётр, молчал Головкин, молчал обычно говорливый Шафиров... Все они были немолоды, утеряли былую подвижность: да и былое любопытство путешествующего: успели на своём веку побывать в разных странах, наглядеться диковин. Покойной бы теперь жизни, в кругу детей да внуков...

И даже царь — самый неуёмный из них, самый беспокойный и любопытный — притих и оборотился взором внутрь себя.

Там была Катерина. Ни за что и никому, даже сестрице Наташе, которой он доверял всё, не признался бы в этом. То была его слабость. Слабость человека, а не повелителя огромной страны. Он же слыл, и совершенно справедливо, человеком, не ведающим слабостей. Можно ли было счесть слабостями корабельное строение, токарное ли дело и иное рукомесло, коему он был привержен? Нет, разумеется, то было увлечение, коему подвержены и цари и короли. Такое же увлечение и Катерина. И бражничанье и шутейство...

Господь всё простит, ибо несёт он, Пётр, сирень камень, на плечах своих огромную тягость — великое царство. Труждается ради блага его — единая то цель его жизни. Дабы могло оно, царство Российское, процвесть среди всех языков и племён.

Катерина его — малая слабость. Единственная женщина в его жизни, без малого сорокалетней, которой он пока так и не насытился. Единственная женщина, в которой он испытывал нужду. Что-то в нём она открыла, какую-то задвижку. И хлынула из сердца теплота и нежность, которых в нём почти не было прежде. И не иссякает этот благостный источник.

Её ли это любовь беззаветная? Видно, любовь может из, казалось бы, заурядной женщины свершить чудо преображения в как бы природную царицу.

Не было в том игры, нет. Всё было естественно. Любовь сотворила царицу. А в глазах глядящих со стороны? Осталась ли она безродной служанкой пастора Глюка, какой была до своего пленения?

Карета Катерины следовала за царской. Ох и хотелось Петру перебраться к ней! Но то была бы слабость, её грешно было обнаружить.

Да, вот она, его ахиллесова пята. На первых порах. Со временем — он знал это — чувство затупится. Мало-помалу его заменит привычка, а за нею проберётся равнодушие, быть может, даже отталкивание. К тому времени явится новая приманка. Может, и раньше... Ныне же всё свежо, всё остро, всё так прекрасно, как прекрасно ясное весеннее утро...

Спутники царя молчали. Видно, ждали, когда заговорит их повелитель. Шафиров подрёмывал, Головкин тоже клевал носом. Слышен был лишь скрип полозьев и глухие удары конских копыт о наледь.

Молчание копилось, сгущалось и наконец стало невыносимым. Пётр это почувствовал и первым разрядил его:

— Алексей, где ставать будем?

Спутники его мгновенно задвигались, а Макаров, которого тяготило молчание, обрадованно ответил:

   — В Вязьме, стало быть, ваше царское величество.

Макаров ведал расписанием поездки в недальних её пределах и сочинял «Походный юрнал».

   — Всю ночь будем ехать, на подставах кормить лошадей, знать, ещё полдня уйдёт, пока достигнем. Ежели, государь, приказать изволите, то и посреди пути можем стать.

   — Придётся небось, — пробурчал Пётр. — Нужда заставить может.

   — А вот в Туретчине, — обрадованно заговорил Шафиров, — батюшка мой сказывал, ездят токмо днём, до захода солнца. Ночью же Аллах, мол, ихний возбраняет правоверным всякое передвижение. Кто сей закон нарушит, платит в казну бакшиш, то бишь штраф.

   — Там будто за всякую мелочь откупаются, — поспешил вставить своё слово Головкин. — И налоги есть будто на зубы и на ноги...

   — Насчёт этого не знаю, — снова вступил Шафиров. Служа в Посольском приказе, он напитался рассказами бывалых людей, и все они осели в его вместительной памяти. Он мог рассказывать часами свои, а более всего слышанные от других истории, и всегда находил охотников их слушать. — За всё надобно платить, да. И чем чиновник именитей, тем плата дороже. Княжье место тоже выкупать надлежит. Кто боле заплатит, тому и место либо кресло.

Пётр подивился:

   — Неужто господари мултянский да валашский тож выкупали свои престолы?

   — Беспременно, государь. Вот когда вступим в ихние пределы да достигнем их, тогда из первых уст скажется...

   — Какие ж они князья? — фыркнул Головкин. — На откупленном-то месте?

   — Над ними турок властвует, — подтвердил Шафиров.

   — Всё едино — союзники они наши, — недовольно заметил Пётр. — Сказано: с волками жить, по-волчьи выть. В своей же земле они, полагаю, княжат без умаления.

   — Сумлеваюсь, государь, сколь надёжна их власть, — не унимался Головкин. — Там небось над ними турецкие соглядатаи поставлены и всё султану докладают.

   — Слыхал я о том, — удовлетворённо подтвердил Шафиров. — Всё в сих княжествах от великого визиря и иных султанских чиновников направляется. И дань они платят не токмо натурой, скотом, хлебом, но и детишками своими. Называется сия дань по-турецки девширме — дань кровью. Детишек у них отбирают, стало быть, и увозят в неволю. А там из них выращивают янычар. И всё-то они терпят, всё сносят, потому как истинной власти у них нету.

Пётр недоверчиво передёрнул плечами.

   — Страсти рассказываешь. Мало мы знаем, сколь угнетены единоверцы наши. Вот когда придём, всё там и откроется, — рассудительно заключил он.

Здравомыслием царь возвышался над своими приближёнными, отметая всяческие россказни. Оно было порою слишком жёстким и трезвым, но то было истинно царское здравомыслие, которое подчас не могли оценить современники.

Порою, слушая сентенции царя, ловя ход его мысли, ближние его министры да бояре переглядывались и перешёптывались: «Не наш, не российский это царь, не по-нашему рассуждает, верно говорят — согрешила царица Наталья с немчином, вот и занемечилось её дитя. Что в нём от батюшки, от блаженной памяти царя Алексея? Да ничего! Ни ликом, ни статью, ни мыслью не удался в отца. Звон какой орясиной вымахал — несуразный, саженный, строптивый. Демонское в нём нечто, нечистое. Эк корчит его родимчик...»

Пётр знал об этих пересудах, дак ведь не урежешь всем языки. Приказано было Ромодановскому сыскивать и хватать в кабаках за таковые зазорные речи. Но не в хоромах, нет. Довольно с них и того, что Против воли бороды обрили да в немецкое платье вырядили.

Боялись царя. Боялись гнева его громоносного да поносного, боялись глаз, метавших молнии, и голоса, гремевшего громом. Верили, что во гневе да и просто так может царь наслать порчу.

Докладывал обо всех таковых пересудах страховидный ликом да повадками, но простодушный князь Фёдор Юрьевич Ромодановский — князь-кесарь, превосходной верности подданный. Он занимался сыском и дознанием, вздёргивал на дыбу, жёг огнём, сёк плетьми уличённых в поношениях царского имени.

Ныне Пётр на него всю Московскую Русь вставил. Сенат Сенатом, губернатор губернатором, а Ромодановский гадами испытан я верней их всех.

Катились навстречу морозные вёрсты, разговор мало-помалу заглох, кони бежали ровно, усыпляюще покачивалась карета, сон накатывал волнами. И перед тем как сморило всех, Пётр приказал:

   — Господа министры, ступайте в свои кареты. Мне тесно, мне место надобно, кое вы заняли. Будет день, будет и беседа...

Сделали короткую остановку. Господа министры вывалились в ночь, подоспели молодцы с факелами и проводили их по каретам.

Пётр с наслаждением вытянул ноги — малость не хватало до полного роста.

   — Спим, Алексей, — пробормотал он, натягивая на себя шубу. И почти тотчас же истинно царский храп сотряс стёкла.

Мартовские ночи всё ещё долги. Вот и просыпались и снова засыпали, убаюканные мерным скрипом полозьев. Не просыпались и на подставах — лошадей перепрягали споро. Случались и непонятные остановки.

Всякое случалось: царский обоз растянулся на несколько вёрст.

Пётр спал без сновидений, и сон его был крепок и короток: хватало и пяти часов. В этот раз отоспав своё и пробудившись среди ночи, он увидел себя в каретном заточении безо всякого дела.

Это было непривычно. Он повернулся на другой бок и постарался заснуть. Странно — заснул. И увидел сон.

Они с Катериной взошли на корабль. Удивительно: их никто не встретил. Корабль был пуст — ни матросов, ни капитана... Почему-то он не удивился этому. Как не удивился тому, что корабль вдруг сам собой покрылся парусами и пустился в плавание. Он удалялся от берега всё дальше и дальше, пока не оказался в открытом море.

Было лёгкое волнение, когда они отплывали. Но вот море взволновалось не на шутку. Корабль полетел как птица. Паруса раздулись, выгнулись мачты, их скрип становился всё пронзительней — вот-вот сломятся.

   — Спускай паруса! — крикнул Пётр. Но палуба была пустынна, и некому было выполнить команду — команду самого царя, шаутбенахта, контр-адмирала.

И тут грот-мачта с грохотом обрушилась, едва не придавив его.

   — В трюм, Катенька, в трюм! — воскликнул он. Но в это время корабль лёг на воду и стал тонуть.

Он метался по палубе в поисках шлюпки, потом стал звать на помощь... И с бессвязным криком пробудился.

Макаров участливо глядел на него:

   — Аль приснилось худое, государь?

Пётр, ещё потрясённый, неотошедший, откинул шубу, наползшую чуть не до глаз, и, с трудом разлепив губы, пробурчал:

   — Задохнулся... Дыханье спёрло... И сон дурной, будто тону вместе с кораблём.

   — То ох шубы, — заметил Макаров. — А что корабль приснился — от качки: дорога дрянная, ухабистая. Уж забрезжило, государь.

   — Дурной сон, дурной, — повторял Пётр. — Кабы не в руку. И вспоминать неохота. Не лёг на душу — и без того стеснена.

Спал всегда без сновидений, а потому этот никак не хотел уходить из памяти. Он казался неким предзнаменованием, видением бедствия.

   — Господа, спаси и помилуй, — вздохнул он и трижды перекрестился. Нет, Бога он не забыл, что бы там ни говорили его хулители, какую бы напраслину ни возводили. Ныне царь в ответе и за церковь: патриарха нет и более не будет. Ибо один владыка должен быть у государства. И этот владыка — царь и великий князь, он, Пётр Алексеевич.

Перед отъездом местоблюститель патриаршего престола митрополит Стефан представил пункты на высочайшее имя, дабы определил государь, куда какого архиерея поставить. Не Бог весть какой труд: все были поставлены. Изрядно насмешил последний, восьмой пункт. «Чтоб мне, — жаловался Стефан, — в Новодевичьем монастыре порятки духовные между духовным чином не возбранял князь Фёдор Юрьевич Ромодановский».

   — Так, ваше кесарское величество, — выговаривал Пётр, — не утесняй митрополита, да ещё в Девичьем монастыре. Ишь, куда забрался, блядун старый. Небось, всех монашек успел перепортить.

   — И без того шалят монашки, мин херц Питер, — невозмутимо отвечал Ромодановский своим рыкающим басом. — Порядок меж их навожу, вот что.

   — Глядишь, принесут тебе в подолах малых кесарёнков, — засмеялся Пётр. И уже серьёзно добавил: — Без крайней нужды в дела духовные не мешайся, хоть ты и кесарь.

   — Соблюду, мин херц Питер, — пообещал Ромодановский.

...Занялся рассвет, и снова открылись заснеженные просторы, леса и перелески, утонувшие в сугробах избы. Обоз вытянулся необозримой дугою, противоположный её конец терялся в утренней мглистой дымке. Солнце восходило за облаками, их неплотная завеса пропускала кое-где его лучи, и оттого всё окрест было залито мягким жемчужным светом.

   — Пора привалу быть, — промолвил Пётр, потягиваясь. — Есть хочу, много ещё чего хочу.

   — Скоро Вязьме быть, государь, — отвечал Макаров. — Там всё приготовлено для привалу.

   — Курьеров не было ли?

   — Не поспели, государь.

   — Может, в канцелярии пристали?

   — Канцелярским велено тотчас представлять доношения.

   — Нерасторопны они, канцелярские, — пробурчал Пётр. — Ох и застоялся я, залежался, размяться бы на воле, — пожаловался он.

   — А вот я сейчас гляну, по времени пора бы и подъехать. — Макаров приоткрыл дверцу кареты и обрадованно воскликнул; — Край деревни, первые избы, государь! Знать, она Вязьма и есть.

Путевой дворец? Нет, на дворцы царь согласия не давал. А вот пристойную избу подобрать и изрядно почистить — иное дело. Для кратковременного ли отдыху, для долгого ли пребывания, но чтоб было всё устроено наилучшим образом. И чтоб — избави Боже! — не ползало б ни единого таракана: его царское величество весьма брезгует.

Соблюли: изба была натоплена, украшена, начищена, клопы да тараканы загодя выморены. У государя была своя половина, у государыни своя. Походная поварня прибыла наперёд со всеми яствами и питиями. Равно и лейб-артц, то бишь придворный доктор со всей своей амуницией и помощниками. Им отвели соседнюю избу. Хозяев переселили покудова. Зато эдакая честь: сам царь-государь изволил пребывать с министрами его. Вдобавок освятил сии избы иерей высокого сана, чего в Вязьме сроду не бывало и быть не могло.

Завтракали чинно и в молчании — царь, царица и первые мужи государства. Царицу пожирали глазами — была ещё в диковину. Пётр усмехался: мужики и есть мужики, хоть глазами, а готовы слопать первую даму государства.

От долгого лежания в карете в стеснённом состоянии, от неподвижности он чувствовал задержание и дыхания и кровотока. Ходил по избе, разминался, но стеснённость не проходила.

   — Идите, господа министры, по местам, — без обиняков объявил Пётр. — Мы тут с государыней помешкаем после долгого пути.

Выдворил всех — и своих денщиков, и царицыных девиц. Постель была положена просторно. Он стянул камзол.

   — Иди-ка, Катинька, ко мне.

   — Иду, ваше царское величество, мой господин желанный.

Так она мягко, возбуждающе приговаривала, то шёпотом, то вполголоса, то вовсе вскрикам, что Пётр тотчас разгорелся. То был взрыв — огненный, огнедышащий, дышащий часто, ровно кузнечный мех.

«И как это она умеет, сколько в ней женского, ворожейного, экое зелье приворотное, непостижимое», — (Думал он, приходя в себя и постепенно остывая.

Её рука, как подушка, лежала у него под головой.

   — Матушка мне сулила тебя, — медленно выговорил он. — Говорила: будет-де у тебя супруга лицом пригожа, сердцем обильна, телом щедра, и будешь ты любить её по гроб жизни. Сама же взяла да и оженила на Авдотье.

— Стало быть, вы, господин мод великий и вечный, согласились, — осторожно произнесла Катерина.

   — Она, покойница, царствие ей небесное, со мною совета не держала. Да и я мало что понимал в те года несмышлёные. Осьмнадцати ещё не было.

   — Вы мой государь, мой господин, мой царь-батюшка, великий и преславный, — и она губами провела по его шее. Губы были мягкие, тёплые и нежные.

   — Да, — охотно подтвердил Пётр, — и да будет так. — Но на лице его была печать какой-то иной мысли. Он начал с некой торжественностью: — Одиннадцатого августа, только меня понесла матушка, призван был к ней воспитатель детей царских, муж великой учёности и сочинитель преизрядный Симеон Полоцкий. И велено было ему составить гороскоп на моё рождение. Сказывала матушка: всё вышло точно, как он предрёк. Что спустя-де восемь месяцев родит она сына, который всех бывших в России славою и деяниями превзойдёт. И имя его будет Пётр, то бишь камень, ибо твёрд пребудет в делах своих, яко камень... Сбылось всё, и батюшка много тому дивился и велел наречь меня Петром. Не дождался только славы моей.

   — Душенька его на небесах ликует, — Катерина снова провела пухлыми губами по его шее.

То были ласки, им не испытанные, как бы утаённые от него женщинами. Они были робки, пассивны, отдавались ему без чувства, словно бы по долгу верноподданных. Катерина же с самого начала была полна той женской смелости, жадной наступательности, которая приковывает мужчину крепчайшими узами. И он, как бы вняв её неслышимому призыву, повернулся к ней и сжал её в объятиях.

Но некто беспокойный, нетерпеливый гонитель, поселившийся в нём с малолетства, вдруг ослабил его руки.

Он боялся его — того, кто в нём издавна поселился. Не бес ли это — опасался он, когда накатывало.

Этот некто, нечистый и зловредный, живший в нём сам по себе и своевольничавший, гримасничал помимо его воли, корчил рожи, гнал и гнал куда-то, вызывая припадки беспричинного гнева.

Временами нечистый становился и вовсе всевластен, настойчив и несносен, гудел, зудел и всяко терзал его. Тогда Пётр вскидывался, ярился, становился страшен — этих припадков ярости панически боялись все.

Порой они заканчивались судорогами, беспамятством и одеревенением. То были припадки падучей. Никто не мог с ними сладить — ни придворные доктора, ни знахари-травники, ни заезжие медицинские светила.

Вот и сейчас бес, сидящий в нём, вдруг вскочил и стал терзать его.

Пётр заскрипел зубами и отшатнулся от Катерины. Закрыл лицо руками, чтобы она не видела перекосившей его гримасы.

Единственный, кто не боялся царёвых припадков во всем государстве, была она — Катерина. У неё хватало сил спеленать его своими руками. То были целительные объятия. И он постепенно затихал. И затих.

   — Петруша, Петенька мой, владыка, царь великий, — приговаривала она, отирая пену, выступившую у него на губах, и гладя его голову. Царь засыпал у неё на руках. Он спал долго — иной раз часа три. И всё это время она терпеливо поддерживала его.

...Наконец Пётр очнулся. Глаза были мутны, рот полуоткрыт.

   — Опять накатило, — выдавил он.

   — Погодите, господин мой, сейчас принесу кваску...

   — Принеси, принеси, Катеринушка.

Пётр пил жадно, и бледность, заливавшая его лицо, постепенно отступала.

   — Не напугалась? — спросил он, лишь бы о чём-нибудь заговорить.

   — Разве ж впервой. Жалела я вас, батюшка царь. Чего ж пугаться.

   — Бес-то, он, окаянный, за грехи мои терзает, — сокрушённо вымолвил царь. Он суеверно боялся этого своего беса, поселившегося в нём с отроческих лет, — боялся припадков падучей. Они посещали его нечасто, и когда при нём была Катерина, она по-матерински смиряла их остроту.

Отчего накатывает? Пётр пытался дознаться у медикусов. Они же напускали туману учёных слов, сквозь который не продиралась истина; состояние-де атмосферических сгущений и избыток жёлтых тел. что происходит от неумеренности...

Сгущения и жёлтые тела — это всё учёная хреновина, а вот неумеренность, даже непомерность — это, пожалуй, верно. Был непомерен во всём; в еде и в питии, в свальном грехе... Медикусы об этом знали.

Смирял себя елико возможно. Да как-то не смирялось. Господь наградил его непомерностью — во всем Вот он и взыскивает. Не по-божески, а по-диавольски...

Поди знай, что сейчас пробудило беса и он почал трясти? Ведь вина не пил, разве с Катинькой согрешил маленько. Так ведь грешил с него куда как шибче, а ничего, кроме истомы, не бывало.

   — Ослаб я. Беспокойства много.

   — Может, погодить с ездою-то, батюшка царь? — обеспокоилась Катерина.

   — Нет уж. И так промедлили. Отойду я, оклемаюсь. Накатило! Скажи дежурному денщику, пускай Макарова призовёт и господ министров.

Явились одновременно — Макаров, Головкин, Шафиров и лейб-артц Яган Донель.

   — Хворь на меня напала, — сообщил им Пётр. — Трясло. Кабы не государыня моя, совсем бы оплошал. Более часу не помедлим в Вязьме — примем путь. Вот только доктор Яган Устиныч даст мне некую оживительную микстуру либо пилюлю.

Доктор с важным видом стал извлекать из своего походного саквояжа коробочки и склянки. Отыскал нужную, положил перед царём, примолвя:

   — Ваше царское величество знайт, как принимает сии успокоительный пилюлькен против э-эпилепсия.

Доктор Иоганн Юстин Донель был штадт-физикусом в Нарве, когда её захватили русские. Тогда же он изъявил желание служить победителям. Вышло так, что он оказался способней, нежели придворные врачи. Нраву был покладистого, советы давал дельные, лекарства подбирал действенные. Русский язык медленно ему поддавался, но царь и по-немецки с ним объяснялся.

   — А скажи, Яган Устикыч, не лучше ли нам с господами министрами опрокинуть для ободрения и лечения по стакану водки? — решил подзудить его Пётр.

Доктор Донель обиженно поджал губы:

   — Ви знайт, ваше величество, что я враг водка. Много водка — мало здоровья.

   — Стакан — раже много?

   — Не пейте, ваше царское величество, — умоляла Катерина. — Доктор добра хочет. Мы все хотим добра. После всего...

Министры включились в дуэт, и Пётр нехотя согласился:

   — Ладно, не стану. А вы примите — за моё здравие. И ты, государыня, прими, за-ради доброго пути.

Принесли, поднесли — выпили. Царица господам министрам не уступила — вровень с ними осушила стакан. Закусили сёмужкой деликатного соления, присланной Меншиковым. И повеселели. Царь как бы и не недужил — шутил, над министрами подтрунивал, подзуживал: испейте-де по второму стакану — Бог любит пару, а пуще всего троицу.

Отказались.

   — Вольному воля, — водочный дух раздразнил Петра, его тянуло выпить, благо доктор Донель с достоинством удалился, видя, что в его услугах больше нет нужды. Хотелось всё пуще, да Екатерина глядела настороженно и с укоризною. Компания не складывалась.

   — Знаю, пошто отказываетесь — доктора боитесь. Доктора бояться — водки не видать, — пошутил он. — Тогда едем, что ли.

И все вывалились из избы. Кучера топтались возле карет. Ярко, по-весеннему светило солнце, и снег под его лучами плавился. Лужицы и лужи обратились в купальни для воробьёв. Март решительно повернул на тепло.

   — Пока на полозьях покатим, — заметил Пётр. — Ишь как высветлило, к вечеру дорога потает.

   — В Смоленске переставим на колёса, — убеждённо произнёс Головкин.

   — Видно, к тому пошло, — подтвердил царь.

Обоз тронулся в путь, к Смоленску. А над ним в небе распушились чистые, как свежевыпеченный снег, облачка. И грачиная стая — беспечная вестница весны — летела в ту сторону, откуда прикатил обоз, к Москве.

Сельцо называлось Варница.

Название странное, варварское. Король полюбопытствовал — у него было сейчас вдосталь времени на всё, и на праздное любопытство тоже, — каково его происхождение и смысл.

Граф Понятовский, истинный кладезь учёности, объяснил Карлу, что здесь, как видно, прежде варили соль. Ибо Варница означает солеварня. Слово это славянское, скорей всего русское...

Король не понимал.

   — Что это значит — варить соль? Как это можно понять, любезный граф? Соль веда, сколько я знаю, минерал. А как можно варить минерал?

   — Соль бывает в природных растворах, ваше величество, — терпеливо стал объяснять Понятовский. — Для того чтобы она годилась в пищу, следует её из раствора извлечь. Растворы эти бывают на поверхности, в соляных озёрах, бывают и под землёю. Складывают большую печь с вмазанным в неё котлом, разводят огонь, вода выпаривается, соль остаётся. И у нас, в Польше, такое сооружение называют варницей.

— Благодарю вас, граф. Вы, как, впрочем, и всегда, выводите меня из затруднений. Просветить можно и короля, — добавил он снисходительным тоном, однако безо всякой иронии. Но Понятовский отчего-то надулся и, торопливо откланявшись, ушёл к себе.

Вот уже скоро два года, как он, шведский король Карл XII, великий полководец, наводивший страх на всю Европу, томится в турецком захолустье, под стенами Бендерской крепости. Он, сокрушивший Данию, разбивший в пух и прах польско-саксонские войска во главе с королём-фигляром Августом II, который словно бы в насмешку был прозван Сильным. Он, Карл, и его генералы многажды бивали русских, в том числе и царя Петра.

И вот — Полтава.

Постыдное поражение. И бегство.

Бегство!!!

Он, Карл, снискавший имя непобедимого, принуждён был бежать. Впервые за девять лет победоносных войн. И, по дьявольскому попущению, в день своего двадцатисемилетия!

Стоит ему возвратиться мыслью в те дни, как горло ему перехватывает ярость. Бессильная ярость. Ибо у него не было ни армии, ни денег — ничего. Он принуждён жить на подачки и ждать своего часа.

Наступит ли этот час — час отмщения русскому царю? Он делал всё, чтобы приблизить его. Он никогда ни перед кем не заискивал и мысли такой не допускал. И вот теперь он заискивает — заискивает перед турецким султаном, давнишним врагом России. На него — единственная надежда. Он снабдит его деньгами, он даст ему войско...

Король отправил к нему, к этому повелителю азиатов, своего надёжного, испытанного человека. Им был Нейгебауэр — некогда он служил в Московии и был даже воспитателем царевича Алексея, а потому служил источником ценнейших сведений о московитах и нравах русского царя.

Нейгебауэр, этот искушённый в дипломатии и подкупах слуга короля, повёз его послание султану. В нём были такие строки:

«Если дать царю время воспользоваться выгодами, полученными от нашего несчастья, то он вдруг бросится на одну из ваших провинций... Крепости, построенные им на Дону и на Азовском море, его флот обличают ясно вредные замыслы против вашей империи. При таком состоянии дел, чтобы отвратить опасность, грозящую Порте, самое спасительное средство — это союз между Турцией и Швецией; в сопровождении вашей храброй конницы я возвращусь в Польшу, подкреплю там моё войско и снова внесу оружие в сердце Московии, чтобы положить предел честолюбию и властолюбию царя».

То были сильные слова, слова истинного короля, уверенного в своём полководческом гении. Да, он подвергся тяжкому испытанию из-за рокового схождения планет. Но это преходяще, и его счастливая звезда снова засияет над ним.

Ныне он в самой поре — ему исполнится двадцать девять лет. Его ненавистник ровно на десять лет старше, стало быть, он уже старик. Его будет нетрудно обратить в бегство — Карл ныне опытен и предпримет всё для победы. Русские говорят — Нейгебауэр просветил его: за битого двух небитых дают. Он, Карл, был бит, и этот урок пошёл ему впрок.

Неспроста его враг, царь Московии, столь рьяно домогается у турок его выдачи и выдачи гетмана Мазепы. Мазепу Господь призвал к себе, а о нём, Карле, было отвечено, что шведский король и его свита — почётные гости Оттоманской Порты. Московия не имеет права мешаться в дела империи, такое вмешательство будет рассматриваться как нарушение русско-турецкого договора о нерушимом мире.

И всё. Никаких обещаний о заключении союза, о помощи войском. Граф Понятовский старался утешить его, говоря, что турецкое войско никуда не годится, что оно может одолеть неприятеля лишь при одном условии — при подавляющем превосходстве, да и то не всегда.

— Они не любят воевать, ваше величество, — Понятовский наблюдал их в сражении, — они любят пограбить. Если же нет такой возможности, они просто ретируются с поля битвы. Вы ни за что не обучите их регулярному строю и согласованным действиям.

Да, эти увёртливые азиаты водят его за нос вот уже два года. Единственное, чего он смог наконец добиться, затратив всё сколько-нибудь возможное красноречие, приведя неотразимые аргументы, суля победы и всяческие приобретения, — это объявления войны Московии.

Рок продолжал тяготеть над ним, планеты ему не благоприятствовали. Он послал отряд из верных шведов и завербованных казаков, дабы пробился он в Померанию, где стоял корпус генерала Крассау, и побудил его выступить в освободительный поход на соединение с турецкой армией. Увы, русские каким-то образом проведали об этом, и под Черновцами бригадир Кропотов разбил отряд отборных воинов...

Господь отвернулся от него вместе с воинским счастьем. Но несомненно, что это временная немилость и планеты станут ему благоприятствовать. Он, Карл, любимец славы. И слава к нему непременно возвратится.

Зато султан объявил России войну. И началось сближение войск. Ему доносят: царь вышел из Москвы и его армия движется на юг. Великий визирь собирает войско в Эдирне.

Его час должен настать? А пока он вынужден прозябать в этой Варнице, под стенами Бендерской крепости. Правда, он окружён верными людьми. Полторы сотни шведов, более четырёхсот драгун и драбантов да две тысячи запорожских казаков — вот покамест та сила, на которую он может положиться.

Ему здесь воздают королевские почести. При нём воевода Потоцкий со своим отрядом — бывший киевский воевода, прогнанный русскими. При нём — граф Понятовский, тоже изгнанник, правая рука польского короля Лещинского, которого утвердил на троне он, Карл, но согнали те же проклятые русские; граф теперь его советник и прекрасный собеседник. Наконец, при нём шведы — верные подданные даже в несчастье, такие же изгнанники, как и он. Они верят в его звезду и Терпеливо ждут её восхождения.

Король Карл может теперь не опасаться диверсии московитов: он под защитой крепостных стен и сераскеру приказано оборонять его всеми силами. А гарнизон насчитывает двенадцать тысяч бойцов.

Потекла и денежная река, не столь обильно, как ему хотелось бы, но всё-таки. От покойного Мазепы ему досталось восемьдесят тысяч дукатов. Прекрасный добытчик его казначей Гротгаузен выколотил из Голштинии сотню тысяч талеров. Кое-что перепало и от султана. Вдобавок турки кормят его, его людей и лошадей.

Война оживила его надежды: он стал энергичней, возжаждал движения, действий. Его люди заканчивают строить дома на шведский манер. Они возвели ему пристойное жилище. Увы, это далеко не его замок в Стокгольме, но и не мазанка здешних аборигенов, где живут его офицеры. Малый Карлополис со своими службами порядка и чистоты, со своими приёмами иностранных посланцев, с псовой охотой и безумной скачкой по холмистым окрестностям.

Втайне же король страдал. Страдало его честолюбие; удовлетворить его он был не в силах. Страдала его гордость — она была уязвлена, как бы ни сластили её приближённые. Король Швеции, коего называли вторым Александром Македонским, прозябал в жалкой деревушке, забытой Богом и людьми. Льстецы перестали льстить, Европа, которую он держал в трепете, казалось, вовсе забыла о нём.

Королю хотелось славы. Он жил в ожидании славы. Воинской славы. Он ждал, что его призовут под знамёна многотысячного войска.

А пока что он фехтовал со своим адъютантом. Когда в залу вошёл граф Понятовский, Карл отсалютовал ему-шпагой, он был необычайно оживлён.

   — Поглядите-ка на эту шпагу, граф.

Это был драгоценный клинок с эфесом слоновой кости, инкрустированным золотой сканью. Понятовский с любопытством разглядывал его. Разумеется, ему приходилось видеть шпагу и раньше, но она покоилась в ножнах, столь же драгоценных и столь же искусной работы.

По стальному жалу вились затейливые письмена.

   — Похоже, это греческое слово, — сказал граф. И прочитал: — Промахос.

   — Совершенно верно, граф. Это язык Александра Македонского. Такая же надпись была выгравирована на его акинаке — коротком мече. «Промахос» — ведущий в бой, вождь, предводитель. Это шпага моего отца, короля Карла Одиннадцатого. Вы знаете: он был доблестный воин, истинный вождь, прирастивший владения короны. Это наследственный клинок шведских королей.

   — Прекрасный клинок. И старинный. Вы прославили его, государь, — сказал Понятовский, передавая шпагу королю.

   — Промахос! — произнёс Карл торжественно. — Наступает мой час. — Он взмахнул шпагой — блеснула молния. — И я снова поведу полки.

   — Да будет так, — заключил Понятовский. Он верил в счастливую звезду шведского короля, он обязан был в неё верить — иначе зачем он здесь. Граф связывал с ним своё восхождение к власти, возвращение наследственных владений, богатства. Кроме того, его не могла не пленять непоказная мужественность короля, его презрение к невзгодам, его стойкость и даже — даже! — его истинно королевское высокомерие.

Впрочем, с ним, с Понятовским, Карл был всегда сердечен. Он был нужен королю — был нужен его гибкий ум, его дипломатические способности, его знание языков, наконец, его светскость и лощёность, тоже сближавшие с ним короля. Шведские придворные и генералы были куда топорней, в них не было той гибкости и изысканности, которые так нужны дипломату, добивающемуся своей цели. Сказывалось то, что род Понятовских вёл своё начало от знатного итальянца Саненгуэрры; итальянская струя, смешавшаяся с польской, дала благородный голубой цвет.

   — Попрошу вас, граф, снова отправиться в Константинополь, — прервал молчание Карл. — Никто, кроме вас, не в состоянии убедить султана и его министров действовать более энергично и решительно и огласить наконец договор о союзе Швеции и Порты. Этот союз может подействовать на царя московитов как холодный душ.

   — Султан Ахмед нерешителен и осторожен, — заметил Понятовский. — Он типичный восточный деспот и хочет лишь одного — покоя и нег в своём гареме. И в данном случае предпочтёт оставить себе путь к отступлению, если фортуна окажется на стороне московитов...

   — Война уже идёт, — прервал его Карл, — и осторожничать — значит проиграть её. Вы повезёте султану моё послание и план кампании.

   — План кампании? — удивился граф. — Вы успели составить его в подробностях?

   — Как видите, я не сижу сложа руки, — самодовольно произнёс король. — Для вас он, разумеется, не составляет тайны. Извольте, я посвящу вас в него.

Карл вышел в соседнюю комнату, служившую ему кабинетом, и возвратился с листами бумаги.

   — Глядите, граф. Тут я начертил схему сближения армий и нанесения главных ударов.

Разумеется, король планировал сосредоточить турецкую армию в Бендерах. Он, по-видимому, отводил себе при этом весьма значительную, быть может, даже главную роль, о чём предпочёл пока не распространяться. Но наверняка рассчитывал по крайности стать вровень с великим визирем.

   — Отсюда, от Бендер, мы двинемся на Каменец-Подольск, — увлечённо показывал король, — и через Польшу соединимся с моим корпусом в Померании. Соединённые шведско-турецкие силы очистят Польшу от войск московитов и Августа — этого жалкого фанфарона, трусливого как заяц...

   — Говорят, что саксонец отличается недюжинной физической силой, — осторожно заметил Понятовский. — Посему к его имени и прибавляют «Сильный».

   — Я доподлинно знаю одно: он — величайший трус. Когда я наголову разбил его войско, он дрожащей рукой подписал Альтранштадтский договор, согласившись на все мои условия. Но слушайте дальше, я продолжаю. В это время крымский хан, поддержанный своими вассалами из Буджака и Черкасс, вторгается в Правобережную и Левобережную Украину. Таким образом, мы принудим войска царя предпринять контрнаступление против татар. А в это время часть их сил атакует Харьков, другая же — Азов и Таганрог.

   — Позвольте, ваше величество, неужели вы верите в то, что татары способны противостоять регулярным частям царя Петра? А тем более наступать на них. Вы же знаете их тактику: налететь, пограбить и умчаться...

   — Да-да, знаю, — поморщился король. — Но что делать, это всё-таки какой-то резерв. Против ружейного огня, а пушечного тем более они, конечно, не устоят. Их преимущество — в количестве. Пожалуй, вы правы: бессмысленно поручать им атаку крепостей. Они могут зато опустошать тылы.

   — И это тоже немаловажно, — качнул головой граф. — Будут перерезаны пути снабжения русских войск, отбиты обозы.

   — Едва ли не главная моя цель в этой кампании — освобождение Польши, — торжественно возгласил Карл, — низвержение фигляра Августа и утверждение на престоле Станислава Лещинского, при дворе которого вам уготовано почётное место.

Граф вздохнул. Вздох был невольный, и он поспешил заверить короля, что план его в своей основе превосходен и что лучшего в нынешних сложных условиях невозможно придумать.

   — Итак, дорогой граф, требуется лишь ваше согласие отвезти этот план с моим посланием султану Ахмеду. И ваше красноречие, способное убедить его и его министров в осуществимости. Вера в победу есть сама победа. Главное, чтобы эти восточные сатрапы преисполнились этой веры.

   — Я приложу все старания, ваше величество, — с кислой улыбкой отвечал Понятовский. — Увы, эти турки упрямы и своевольны, вам это известно ещё лучше, нежели мне. Они внимательно выслушивают вас, но поступают по-своему, подчас наперекор вашим советам. На них совершенно нельзя положиться, ибо для них мы неверные.

   — Что поделаешь, граф: таков восточный характер. Переменчивость и вероломство у них в крови, однако я полагаюсь на ваше красноречие, равно и на ваши связи среди турецких вельмож. Русские, как мне докладывают, изолированы: их посол Толстой заточен в Семибашенном замке. Вы же можете действовать в союзе с послами европейских держав, особенно с послом Франции — это совершенно наш человек, действующий в русле наших интересов. Когда вы думаете выехать?

Понятовский пожал плечами.

   — Это зависит от вашей воли, — наконец произнёс он.

   — Промедление неуместно. Надо отправляться немедленно. Вам известно: войско царя движется к здешним пределам.

Понятовский согласно кивнул:

   — На месте вашего величества я бы послал небольшой отряд лазутчиков для наблюдения за продвижением царя.

   — Мне говорил сераскер Али-паша, что он отрядил конных разведчиков с этой целью. Они двинулись вверх по течению Днестра.

   — Неужто вы полагаетесь на них? — Понятовский развёл руками. — Они же ленивы и лживы. Уверяю вас: эти так называемые разведчики доберутся до ближайшей деревушки и приневолят тамошних крестьян. Заставят их кормить и поить, устроят себе гарем из молдаванок, а сераскеру станут слать донесения, что царь-де далеко и они за ним следят...

   — Будь по-вашему, граф. Я пошлю своих разведчиков. — С этими словами король подошёл к нему и порывисто обнял.

Это было так неожиданно и так непохоже на сдержанного в проявлении чувств Карла, что Понятовский растрогался. Его величество явил ему знак своего высокого доверия и расположения. И он готов верой и правдой служить этому, несомненно, великому монарху, по несчастной случайности оказавшемуся в тяжких обстоятельствах.

   — Я готов выехать хоть завтра, — произнёс граф дрогнувшим голосом. — Ваше величество, прикажите перебелить ваш план и послание султану.

Во взгляде короля светилась благодарность. Но вот взор его неожиданно омрачился.

   — Вы всегда должны помнить, дорогой граф, что сокровенное желание турок — поскорей избавиться от меня. Даже при том, что эта война развязана ими в значительной степени по моим наущениям. Поэтому вам в разговорах с ними надлежит постоянно подчёркивать, что Россия продолжает бояться меня и моего влияния на Порту, равно как и на всю европейскую политику. Швеция остаётся ведущей державой континента. И никто не вправе об этом забывать.

То были полные достоинства слова. И Понятовский в который раз поразился неукротимости духа короля. Короля, оказавшегося без страны и армии, в полной зависимости от своих невольных хозяев. Но, несмотря ни на что, остающегося королём.

На следующее утро Варницу покидал конный отряд. Его возглавляли Понятовский и воевода Потоцкий. Король провожал своих послов в сопровождении свиты.

Они миновали последние глинобитные мазанки сельца и вскоре вплотную приблизились к стенам крепости.

Бендерская крепость была грозным сооружением. Турецкие фортификаторы постарались как можно основательней укрепить её. Она занимала ключевое положение, сторожа турецкие владения на границе с Польшей. Её занимал сильный гарнизон.

   — Глядите, граф, они настолько беспечны, что не выставили даже дозорных, — сказал король с усмешкой. — На башнях нет ни одного часового. И это при том, что идёт война!

   — Они свершают свой утренний намаз, — Понятовский махнул рукой, как бы говоря — что с них возьмёшь. — Священный ритуал для правоверных. Полагают, что надёжно ограждены от нападения рвами и рекой.

   — Московиты скорей всего и изберут реку для того, чтобы приблизиться к крепости. Впрочем, сераскер уверил меня, что они ещё далеко.

   — Ах, ваше величество, и вы им доверяете!

   — Отчасти. Но я последую вашему совету — отправлю своих.

Днестр огибал крепость подобно луку, тетива которого была направлена на северо-восток. Осталось лишь заложить стрелу и спустить тетиву...

Река была пустынна. У стен крепости она, казалось, замедляла своё течение, становясь шире. Русло её простёрлось по широкой луговине, чтобы потеряться за очередной излучиной.

Природа пробуждалась, как всегда, стремительно. Молодая трава поднялась по откосам, залила весь высокий крепостной берег. Деревья успели одеться кудрявой листвой, и эта нежная зелень в свете милостивого весеннего солнца радовала взор. Наступят немилосердные летние жары, и все краски поблекнут, выцветут и загрубеют.

Кавалькада выехала на Аккерманский тракт. Здесь была сторожевая застава. Заслыша приближение множества всадников, из мазанки вылезли три заспанных чауша.

   — Прощайте, граф, — Карл протянул Понятовскому свою узкую ладонь не воина, но скорей музыканта. — Вы знаете, что я всегда мысленно с вами. Вы помните, что я возлагаю на вашу миссию большие надежды.

   — Вы, ваше величество, можете положиться на меня, как на самого верного из слуг, — проникновенно произнёс Понятовский.

Он и в самом деле был воодушевлён. Вера короля в то, что план его будет принят султаном и главные турецкие сипы под предводительством великого визиря двинутся под Бендеры, передалась и ему. Отсюда их поведёт король шведов, и этот поход призван вернуть ему военное счастье. Полтава будет искуплена, войско царя Петра разбито.

Пока что отряду Понятовского предстоял долгий путь. Предстояло достичь крепости Аккерман, Белой крепости по-турецки, стоявшей в устье Днестра. Там он надеялся погрузиться на один из кораблей, который бы доставил его в Константинополь.

У него на груди покоился хатт-и-шериф — султанская грамота, открывавшая все двери, все запоры и гарантировавшая полное благоприятствование во всё время пути и во всех делах. С нею можно было беспрепятственно разъезжать по всем султанским владениям. Все подданные султана под страхом смерти обязаны были повиноваться владельцу грамоты, как существу высшего порядка.

Вначале Понятовский намеревался завернуть по пути в Эдирне, бывший Адрианополь, где великий визирь ещё только собирал армию. Он полагал держать с ним совет о своих дальнейших действиях. Но по мере того как отряд продвигался к югу, мысли его приобретали другое направление.

Визирь — невольник султана, его власть временная и призрачная, каждый свой шаг он обязан соразмерять с повелениями Величайшего из великих, Солнца Вселенной, Повелителя правоверных. Он не поведёт армию под Бендеры без соизволения султана.

Стало быть, нет смысла терять время понапрасну, а надо плыть прямиком в Константинополь, который московиты по старой памяти называют Царьград, и добиться аудиенции у султана. Однако аудиенция эта должна быть прежде тщательно подготовлена, а результат её предопределён. Для такого предопределения нужны деньги, очень много денег для подкупа высших чиновников Порты, вхожих к султану. Деньгами располагают шведские дипломаты, аккредитованные при «кабинете Султанского стремени».

Старый знакомец Мехмед Челеби стал каймакамом — тем лучше. Начать с того, что каймакам — заместитель великого визиря. Он вхож пред очи повелителя правоверных, он докладчик по текущим делам в Эски-сарае — Старом дворце, обиталище султана. Он может устроить аудиенцию — никто больше не в силах, даже реис-эфенди — министр иностранных дел.

Шведские дипломаты Функ и Нейгебауэр, несомненно, посвящены в политические хитросплетения султанского двора, оба в приязненных отношениях с чиновниками Порты. Едва ли не более их всё-таки Дезальер — посол Франции, хитрая бестия, более других проникший в эти хитросплетения, державший сторону Карла, как и королевский двор.

Итак, решено: он направляется прямиком в султанскую столицу. Рассудив так, он почувствовал нечто вроде облегчения. И пришпорил коня.

Можно было бы, конечно, достичь Аккермана на одной из барок либо фелюг, доставлявших грузы в крепость Бендерскую и спускавшихся вниз по реке порожняком. Но Днестр немыслимо петлял, удлиняя путь едва ли не втрое, и мысль эта, мимолётно посетившая его ещё в Варнице, тотчас изгладилась.

Аккерманский тракт поначалу держался реки, а потом стал забирать вправо, удаляясь от неё. Лиственные леса перемежались луговинами, всё было в только что брызнувшей зелени, а потому радовало глаз.

А потом открылась бескрайняя степь. Она была прекрасна в эту пору — пору своей юности, она полнилась цветами и запахами.

Спугнутый отрядом, стремительно умчался прочь табун диких лошадей, и кони под всадниками напутствовали их призывным ржанием. Степь была полна разнообразной жизнью — зверьем и птицей, — наверное, потому, что места эти почти не были заселены.

Им предстояла трапеза в степи, и Понятовский приказал добыть несколько дроф. Стая тяжело поднялась лишь тогда, когда под выстрелами всадников пали три птицы.

   — Благодатные места, — заметил Понятовский, обращаясь к Потоцкому. — Какая здесь охота!

   — О да, — отозвался Потоцкий. — Превосходная дичь, особенно дрофа, элефантус среди птиц. Не меньше тридцати фунтов весу. А как вкусна. Нам с его величеством королём Карлом случалось охотиться на них.

...Им повезло в Аккермане. Большая турецкая фелюга отплывала прямиком в Константинополь. Здешний мирмиран — двухбунчужный паша, нечто вроде губернатора — с поклоном сопроводил Понятовского и его эскорт на судно, приказав капитану угождать гяурам, ибо они находятся под покровительством самого султана, да пребудет над ним вечно милость Аллаха и да сгинут враги его как туман. Хатт-и-шериф Понятовского производил повсеместно одинаковое впечатление: на пространствах Турецкой империи, объявшей часть Европы, Малую Азию, Северную Африку, повеление султана было равносильно воле самого Аллаха.

Фелюга была нагружена всякой снедью: бочонками мёда, солонины, кипами шерсти и многим другим — очередной партией дани, взимавшейся с Молдавского княжества натурой и деньгами. Путники с трудом поместились на корме, там было устроено нечто Броде кубрика.

...Другой свет, другой мир этот Константинополь! После трёхсуточного корабельного заточения с его немилосердной качкой кипящий, торгующийся, бранящийся на всех языках город всякий раз ошеломлял по-новому.

Столпотворение встретило их ещё на воде — столпотворение судов и судёнышек, фелюг, каиков, кораблей под разными флагами и штандартами. Они еле сумели пробраться к пристани, с трудом нашли свободную причальную стоянку.

   — Ах, этот Константинополь, — бормотал оглушённый Потоцкий. — Наверное, другого такого в подлунной нет.

   — А Лондон? — возразил Понятовский. — Лондонский порт обширней. И Амстердамский. И Венецианский...

   — Я не бывал ни в одном из них, — с лёгким оттенком зависти проговорил Потоцкий. — Это вы объездили весь свет.

   — О, далеко не весь. Большею частью я пропадал в Варшаве, доколе король Станислав не увлёк меня за собой. Потом настал черёд другого короля — Карла. С тех пор я кочую по полудиким землям Подолья и Волыни, по турецким владениям, словно тень короля шведов.

   — Почему вы говорите только о себе. Я тоже прикован к шведскому королю как галерный раб, — обиженно произнёс Потоцкий. — Я воевода без воеводства — Киевским правит московский комиссар дьяк Оловянников, а губернаторствует там князь Дмитрий Голицын. Так что мне некуда возвратиться.

   — И я точно в таком же положении. Супругу мою, как вы знаете, держат в заточении в нашем имении, словно преступницу, эти варвары московиты. Хотя единственная её вина, если это можно назвать виной, то, что она Понятовская, а её муж предан Станиславу Лещинскому...

   — И слуга шведского короля, — добавил Потоцкий.

Их, Понятовского и Потоцкого, повязала одна и та же верёвка, которую сплели два короля, оставшиеся без своих владений, — Карл и его ставленник Станислав Лещинский.

И вот они сошли на берег, подвязанные этой верёвкой. На них накинулись здешние извозчики — одвуконь. По узким улочкам турецкой столицы можно было ездить только верхом: впереди извозчик, владелец лошадей, а за ним седок, он же всадник.

Они держали путь в Перу — район, где расположилось большинство посольств западных держав. То был новый район, разлёгшийся на живописных холмах над Босфором.

Панорама, открывавшаяся сверху, завораживала взор: город уступами спускался к проливу, стройные башни минаретов, возникавшие то здесь, то там, словно копья нацелились, в небо, рядом с ними притулились купола и куполки мечетей, а в самом низу блестящее зеркало Босфора отражало множество летящих по нему парусов.

Налюбовавшись вдоволь, Понятовский, Потоцкий и их отряд вломились в резиденцию шведских министров. Людей с трудом разместили во флигеле, служившем одновременно гостиницей и лакейской.

Функ и Нейгебауэр непритворно обрадовались Понятовскому и не очень Потоцкому.

   — Как своевременно вы прибыли! — воскликнул Функ. — Наступил решительный момент, когда его величество король Карл сможет взять реванш за поражение под Полтавой.

   — Да, сейчас никак нельзя терял, время, — подхватил Нейгебауэр. — Надо ковать железо, пока оно горячо. А оно уж не то что горячо — оно просто раскалено.

   — Мы все обязаны объединиться ради нашего общего дела. Нас поддержат послы Франции, Англии, Голландии, — возбуждённо проговорил Функ.

   — Я согласен с вами, — поддакнул Понятовский. — Кстати, как поживает мой друг маркиз Дезальер? Я очень бы хотел прежде всего встретиться с ним. Вам, разумеется, известно, что по пути сюда он посетил короля в Варнице и его величество оказал ему самый радушный приём.

   — Да, маркиз много и подробно рассказывал об этом, как он считает, важном событии его жизни.

   — А каймакам Мехмед Челеби ещё не смещён? — продолжил Понятовский. Ему были хорошо известны турецкие нравы, подчинённые всецело капризам султана и духовного лидера турок шейх-уль-ислама. Вчерашний вельможа мог сегодня лишиться положения, а то и головы.

   — Каймакам в силе, и он наш сторонник, ибо знает расположение своего повелителя к Швеции и королю. Турки полагаются на наше вмешательство в этой войне, на то, что корпус в Померании нападёт на московитов с тыла. — Он вопросительно взглянул на Функа: верно ли он сформулировал.

   — Пусть надеются, — буркнул Функ. — Вам, граф, наверняка известно, что наши дела плохи. Финансы в расстройстве, армия деморализована, от канцлера Мюллерна приходят плохие вести...

   — Король в плену — и этим всё сказано, — отрезал Понятовский. — В плену великий полководец, который только и может возглавить и повести шведскую армию. Вот почему туркам не следует надеяться на корпус в Померании. Генерал Крассау, который его возглавляет, неспособен самостоятельно действовать. Я скажу об этом каймакаму.

«Король, увы, в роли просителя, он в унижении, — устало думал Понятовский. — Стало быть, у него в руках нет ни одной козырной карты. Он — король без страны, без армии, и ореол былой славы, осенявший его, померк. И быть может, навсегда».

Ну а он-то, граф Станислав Понятовский, отпрыск прославленного рода польских магнатов, он-то отчего приковал себя к этой разбитой колеснице? Шведский король, по существу, потерял своё королевство. Так может ли он возвратить королевство Станиславу Лещинскому, которого он, тоже Станислав, представляет при особе шведского короля?

Он, Понятовский, разлучён с семьёй, он ведёт кочевую жизнь, супруга его в заточении, она — заложница в руках русских. Всё, всё распалось. И подчас, когда он трезво оценивает действительность, то понимает эфемерность своего положения и самого существования.

Так в чём же дело? Что руководит им? Отчего он не может вернуть себе былую трезвость суждений и обрести наконец надёжную пристань?

Король Карл обладает магнетической властью. Не только над ним, но и над всеми, кто его окружает, кто безропотно терпит все лишения ради того только, чтобы причислять себя к сподвижникам короля, кто сносит его самодурство...

«Будь я сейчас в Варнице, мне и в голову не могли бы прийти подобные мысли, — внутренне усмехнулся граф. — На расстоянии трезвеешь, дороги и мили ослабляют узы, начинаешь критически оценивать положение, в котором оказался, и роль тех, которые ввергли тебя в него».

Первым делом он отправился к маркизу Дезальеру — вот кто не ведал сомнений и мог укрепить его. В нём была та безапелляционность суждений, которая так необходима людям колеблющимся.

Экспансивный, как все французы, маркиз встретил его бурными восклицаниями.

   — Какой сюрприз! Какая радостная неожиданность! Граф, вы просто осчастливили меня своим появлением. У меня к вам так много вопросов. И первый, разумеется: как поживает его королевское величество? Этот шведский Александр Македонский?

   — Его королевское величество прозябает в своей глуши, — отвечал Понятовский в унисон своим недавним мыслям. — Равно как и все мы в его окружении. У него отобрали решительно всё, оставив только былую славу. А это слишком мало для короля.

   — Эта славя приносит всё-таки немалые дивиденды, — отозвался маркиз. — Мой повелитель, король Солнце, считает, что настоящая слава Карла шведского ещё впереди. Он ещё так молод!

   — Полтава всё разрушила. И дворец его величия придётся отстраивать заново, как это ни прискорбно, — отозвался Понятовский, подумав, что выразился слишком витиевато. — Скажите мне, дорогой маркиз, только откровенно: что думает ваш повелитель о поединке русского царя и турецкого султана?

   — Можете не сомневаться в моей совершенной откровенности, граф, ведь вы же мой единомышленник. Так вот, после Полтавы и столь великого усиления царя Петра, равно и умаления короля шведов, мой повелитель желает победы туркам. Русский царь должен умерить свой аппетит. Он чересчур распростёрся, расшагался и, похоже, не желает остановиться. Но вместе с тем мой король не желает, — и маркиз назидательно поднял палец, — отнюдь не желает, чтобы его суждения на сей счёт были бы преданы гласности. Его личные суждения тем не менее принадлежат большой политике. Вы меня поняли, граф?

   — Я не злоупотреблю вашим доверием, — успокоил его Понятовский.

   — Равновесие в Европе не может быть разрушено. Однако царь Пётр покусился на него. Он захватил у шведов слишком много. Он умалил и Польщу, что совершенно нельзя терпеть. Так что султану отводится роль некой плётки, с помощью которой Европа должна его проучить. Франция в известной мере направляет движения этой плётки. — И Дезальер улыбнулся. — Но наш разговор, как вы понимаете, строго конфиденциален, и то, что я вам сейчас сказал, должно остаться между нами, — повторил Дезальер. — Как видите, моя доверительность совершенно полна.

   — Равно как и моя, дорогой маркиз. Я благодарен вам за всё, за ваше расположение и за откровенность.

Понятовский возвращался в свою резиденцию, продолжая размышлять о том, что доверил ему маркиз. Такой ли это секрет, если об этом говорят чуть ли не на всех перекрёстках?..

Он ехал шагом вдоль сравнительно широкой улицы, застроенной домами европейского облика. Функ дал ему покладистого коня, который, казалось, понимал все желания своего всадника: ни поводья, ни шпоры ему не требовались.

«Франция полагает, что ей суждено спрятать концы в воду, — думал он, покачиваясь в седле. — Но это величайшее заблуждение. Большая политика всегда наружу, утаены лишь малые её движения. Король Карл прямодушен, как все полководцы, привыкшие силой достигать своих целей. И всё-таки он тоже дитя большой политики, как все владыки мира сего...»

Ослепительно сверкала водная гладь. Свечами горели минареты — мириады солнечных бликов отражались в изразцах. Был час молитвы, и гортанный призыв муэдзинов — азан — доносился со всех сторон:

   — Ла иллаха илл Аллах! — Нет бога кроме Аллаха!

Сказочный город! Он оставался сказочным, несмотря на зловонные кучи мусора, на стаи голодных собак, рыскавшие повсюду, на узкие улочки, где с трудом могли разъехаться два всадника. Поистине сказочный город...

Куда он ехал? Заворожённый открывшейся панорамой, жемчужным сиянием Босфора, в плену своих мыслей, он на какое-то время забыл о цели своей поездки. Между тем от неё зависел успех или неудача его миссии.

Да, он направлялся к Мехмеду Челеби, каймакаму, то есть заместителю великого визиря, садразама, находившегося при армии. Каймакам оставался сейчас главным правителем в империи, сносившимся непосредственно с султаном. Султан призывал его для доклада о состоянии дел в империи и важных распоряжений.

Понятовский и Мехмед испытывали, взаимную симпатию с тех пор, как им вместе довелось совершить путешествие ко двору крымского хана Девлет-Гирея, а затем в Бендеры и Варницу — ко двору Карла, впрочем, двору, надо признаться, призрачному: мало кто из европейских монархов был окружён столь непрезентабельным двором.

Каймакам, как сказал ему всезнающий маркиз, пребывал в своей сахильхане — вилле на берегу моря. Отчего это? Разве не призывают его ежедневно государственные дела? Призывают. Ежедневно он должен бывать в министерской резиденции, а через день — в Эски-сарае, султанском дворце. У него своя свита и свои каики с гребцами.

Сахильхане каймакама находилась на противоположном берегу Босфора. Следуя наставлениям маркиза, Понятовский спустился в Галату, где можно было нанять лодочника и оставить коня.

Галата была знакома по прошлым поездкам. Здесь приставали корабли, здесь были верфи, мастерские, Арсенал и Литейный двор — словом, смесь портового, торгового и воинского районов.

Граф уже сносно знал турецкий, знаний его было более чем достаточно для того, чтобы объясниться с лодочником — одним из двух десятков, облепивших его с предложением услуг.

Он выбрал пожилого, степенного каикчи, показавшегося ему основательней других.

   — О, Усюодар! — воскликнул каикчи. — Кто тебе нужен, эфенди?

Понятовский назвал каймакама.

   — О! — ещё раз воскликнул каикчи. — Мехмед Челеби! Важный человек, почтенный человек!

Коня отвели в стойло, наносили торбу сена — здесь всё было предусмотрено и ничего никогда не пропадало.

Усюодар был устроен для отдохновения турецких вельмож. Здесь для них воздвигли конаки и виллы. И здесь же приставали караваны из Персии и Армении: в отдалении высились караван-сараи и ханы, служившие гостиницами и одновременно складами.

Каикчи грёб не торопясь. Встречная волна с шумом билась о борта, стараясь отбросить назад лёгкий каик.

   — Ты бы поторопился, почтеннейший.

   — Аллах не любит торопливых, — отозвался лодочник. — Под торопливым издох верблюд. К тому же течение нам не благоприятствует.

С этими словами он налёг на вёсла и поднял парус. Каик тотчас ускорил бег. И всё-таки на поездку ушло больше часа.

   — Идём, я провожу тебя, кяфир. Поклонись ему от меня, Зухраба, — он знает нас всех. Мудрый человек, справедливый человек, большой человек, однако же не гнушается простыми людьми.

Вилла каймакама утопала в зелени. Ровные дорожки были присыпаны жёлтым песком. Хозяин, судя по всему, был большим любителем цветов: куртины роз опоясали дом, огромная цветочная клумба благоухала всеми запахами эдема.

Он едва Не наткнулся на просто одетого человека, скорчившегося в три погибели, — он щёлкал садовыми ножницами, обрезая низкорослое деревце.

Решив, что это садовник, он окликнул его:

   — У себя ли почтеннейший ходжа Челеби? — Ходжа — учитель, так почтительно обращались к каймакаму его же собственные чиновники.

Человек поднял голову и выпрямился. Лицо его выразило неподдельное удивление.

   — Ты ли это, друг мой? Какой джинн перенёс тебя сюда?

Понятовский рассмеялся:

   — Это был, несомненно, добрый джинн под парусами. Вообще-то, дорогой мой ходжа, я бы хотел иметь в услужении хоть ифрита.

   — Ифрит страховиден и к тому же неверен. У него громовый голос, и он слуга нечистого, Иблиса. Я рад тебя видеть в добром здравии. Идём в дом и насладимся беседой за кофе и шербетом.

Каймакам свободно говорил по-французски. Правда, произношение его основательно хромало, но Понятовский легко с этим мирился.

   — Итак, ты здесь, и привело тебя сюда поручение короля шведов, не так ли?

   — Для такого предположения не надо быть чересчур прозорливым, дорогой ходжа.

   — И ты конечно же надеешься предстать пред очи амир аль-муслимима — повелителя мусульман, да пребудет над ним благословение Аллаха.

   — Да, мой высокий друг, чьим благоволением я горжусь.

   — Тысячу раз прости меня за то, что вынужден причинить тебе огорчение, а не радость, которой ты достоин, но наш повелитель отбыл к армии, дабы вдохнуть в неё высокий дух воинов ислама.

«О, чёрт! — мысленно выругался граф. — Ну почему никто — ни Функ с Нейгебауэром, ни маркиз Дезальер ни словом не обмолвились об этом! Увы, теперь ход событий уже нельзя будет изменить: визирь станет действовать по плану, доложенному султану и одобренному им. И план короля Карла, на который он возлагал столь много надежд, так и останется на бумаге».

   — Вижу, ты очень огорчён, — голос хозяина звучал примиряюще. Он хлопнул в ладоши — тотчас явился слуга, словно бы ждал этого хлопка. — Скажу тебе одно: твоё огорчение напрасно, ибо мой повелитель ничем бы тебе не помог. Сейчас я объясню. — И он сказал слуге по-турецки: — Принеси нам кофе и шербет. — И после того как слуга безмолвно удалился, продолжил: — Я знаю, о чём ты хотел просить повелителя правоверных...

   — Как ты можешь знать об этом? — несказанно удивился граф.

   — Я ходжа, ты знаешь, а учителю положено знать, что думают и собираются сказать его ученики.

   — И всё-таки откуда тебе известно желание короля шведов?

   — О, его нетрудно разгадать, зная, в каком положении находится твой король. Хочешь, я скажу тебе?

   — Я просто сгораю от нетерпения!

   — Король Карл желает стать во главе войска или, в крайнем случае, стать главным советником садразама и направлять войну по своему разумению. Разве не так?

Понятовский молча наклонил голову. В самом деле: не нужно было быть семи пядей во лбу для того, чтобы разгадать заветное желание короля шведов, мечтавшего взять реванш за Полтаву.

   — Как ни велико благоволение амир аль-муслимима к королю, он ни за что не согласится на это, — продолжал Челеби. — Такое унизительно для Высокой Порты, унизительно и для садразама, однако Карл этого не может понять. Он для такого понимания слишком высокомерен. Твой король мог бы представить свой план кампании на бумаге, и, сколько мне известно, он в своё время пытался это сделать. Но тогда ещё не было войны, и эти его фантазии были оставлены без внимания.

Граф вздохнул. Вздох этот был тяжёл и выражал всю глубину его разочарования. Да и что он мог сказать? Что и великого полководца, случаемся, постигает поражение. Что тем не менее король шведов находится в самой высокой поре своего полководческого таланта и нужен случай, чтобы он явил себя в прежнем блеске.

Слова, слова... Мудрому каймакаму, проницающему движения человеческой души, они ни к чему. Быть может, он, Понятовский, стал бы произносить их перед министрами султана, даже перед самим султаном. Но здесь они стали бы пустой шелухой.

   — И ещё скажу тебе, — неторопливо продолжал Мехмед Челеби, пропуская меж пальцев серебристую бороду и отхлёбывая маленькими глотками дымящийся кофе, — что мой повелитель не хочет этой войны. Он поддался уговорам хана Девлет-Гирея и твоего короля, но эта война претит ему. Он ничего не приобретёт и ничего не достигнет, а потерять может многое. Он хотел бы жить спокойно, как все владыки, наслаждаться своей властью и своим гаремом. Он не хочет рисковать. И если бы вдруг появился посредник между ним и царём, предложивший мир на приемлемой основе, он охотно согласился бы его принять.

   — Что же мне делать, друг? По-твоему, мне не надо добиваться аудиенции у твоего повелителя?

   — К чему напрасно сотрясать воздух? Нуждаешься ли ты в любезных словах и призрачных обещаниях?

Понятовский молчал. Кофе был густ и ароматен — настоящий турецкий кофе, напиток, освежающий мысли и чувства. Мысли его трезвели с жестокой ясностью. Да, все его усилия напрасны, все они уже растаяли в константинопольском воздухе. Напрасно он проделал весь этот дальний путь, подвергался опасностям и издержкам. Напрасна его вера в счастливый жребий короля Карла, всё напрасно...

   — Но могу тебя утешить, — прервал молчание хозяин, от которого не могло ускользнуть состояние графа. — Ты не зря проделал столь дальний путь.

«Он читает мои мысли, — суеверно подумал граф. — Это ведун, он наделён сверхъестественной силой проницания, этот седобородый турок...»

   — Мудрость твоя непостижима для меня, о ходжа. Стоит мне о чём-то подумать, как ты тотчас откликаешься на мои мысли.

   — Тут нет ничего сверхъестественного, — спокойно отвечал Челеби. — Я понял, что ты счёл миссию напрасной, и прочитал на твоём лице огорчение: мысли и чувства отражаются на лице даже самого невозмутимого человека. Их всегда можно прочитать.

   — Что же я должен делать, скажи?

   — Ты явишься к великому визирю с моим письмом и станешь его советником, который никогда не позволит себе перешагнуть черту. Ту черту, которая отличает советующего от повелевающего. Твой король непременно стал бы повелевающим, не правда ли? И это привело бы к раздорам, неуместным в военном лагере. А королю Карлу ты скажешь, что султан не принял его плана. Однако у тебя будет возможность постепенно подвести садразама к мысли, что советы короля могут быть ему полезны, даже очень полезны. И что он может воспользоваться ими в своих интересах. А для того должен пригласить шведа в свою ставку в качестве главного советника. Не могу ручаться, что садразам примет твоё предложение. А если примет, ты обязан безотлучно находиться при короле, предостерегая его от слишком неумеренного желания повелевать в чужом стане.

   — Как видно, ничего другого не остаётся, — со вздохом отозвался Понятовский. — Благодарю тебя, мудрый ходжа. Я слишком часто вздыхал потому, что правда твоих слов опровергала правду моих намерений.

Воистину: без многия скорби нет многая радости.

Были, были многие скорби! Господь на время отвернулся от православного царя. Верилось: на время. Царь-то — истинный столп России.

В Слуцке, малом городке, который, впрочем, был отдельным княжеством до того, как им завладели князья Радзивиллы, зачем-то застряли на пять дней.

Верно: прибыли к его царскому величеству фельдмаршал Шереметев и генерал Репнин. И держали совет: как далее быть, коли дороги худые, непроезжие, провианту кот наплакал, солдат лихоманка трясёт.

Как быть? Подаваться на юг, в тёплые края, в сытные края. Там и дороги станут и трава подымется. Под крыло господаря Кантемира — вот куда надобно податься.

Боже милостивый, что устроил ты российскому воинству! Ни сани, ни телега не вывозят его из вязкого месива снега с грязью, которое ровно болото: не держит и не проваливается. Ночью, правда, хватал мороз. И тогда... О, тогда катили они как по вывороченной булыжной мостовой.

Муки мученические! Задумывался порой царь-государь: не за грех ли женитьбы при живой жене терпит... Вёз бы с собой метреску — ладно бы. А то ведь в церкви с лютеранкой венчался пред ликом Господним.

Тяжкие думы томили Петра. Не вовремя война с турком, хоть и не он её затеял. Ведомо, кто за салтаном стоит в сей войне. Ещё год назад посланник Пётр Толстой писал в доношении: «Турки размышляют, каким бы образом шведского короля отпустить так, чтоб он мог продолжать войну с царским величеством, и они были бы безопасны, ибо уверены, что, кончив шведскую войну, царское величество начнёт войну с ними».

Что ж, ежели по справедливости, то так бы оно и было. России к Чёрному морю выход надобен, и она должна пробиться к нему всею своею мощью. Но прежде — сладить со шведом, укрепиться на Балтике.

Из доношений Толстого выходило, что салтан Ахмед III опасается России. Стало быть, Карл да крымский хай Девлет-Гирей его науськали. Крымчак — давний ненавистник, в любую драку с русскими лезет. Уговорили небось салтана: сладят-де с царём.

Карл пообещал своё войско выставить. Да ведь заперт его корпус в Померании. Разве что сам король тайным манером пробрался бы туда и возглавил его, вот тогда да, тогда было бы худо. Он отчаянный, этот швед — полез бы на рожон.

Шведы уже привычны жить без короля. И конфиденты доносят: народ-де шведский доволен, что король ихний почти что в плену, хоть и почётном. Стало быть, война отодвинулась до времени. Потому что король Карл — это война. Ничего иного ему не надобно.

Царь все замыслы своих недругов проницал — не больно-то они хитроумны. Знает, как воевать, куда двинуть армию, где держать оборону и где делать вылазки. Знает, откуда ждать удара, как его отвратить. Но это всё — общее знание, из обозу да при гладкой дороге.

Но вот дорога испортилась, и план постигла порча. Вышло сильное замедление с движением полков. Хотели прежде турков поспеть в земли мултянские да волосские, упредить великого визиря, собрать единоверных под российские знамёна.

А что вышло? Худа и опасна оказалась дорога от разлития вешних вод. Господь помог — едва успели переехать по льду чрез реку Припять. А как переехали, лёд взломало, и река пошла.

В местечке именем Высоцк снова приключилась болезнь его царскому величеству. Выхаживала его царица Екатерина Алексеевна с доктором Яганом Донелем.

Обошлось. Тронулись дальше, в Луцк, где загодя устроен был походный дворец. Въехали туда во вторник Страстной недели.

Всю дорогу царь Пётр томился, не чаял, когда прибудут. Было ему очень не по себе: оттого ли, что претерпели в пути многие тягости, оттого ли, что утрясло, уболтало в карете. Хотелось покою. Хотелось вытянуться во весь рост в мягкой, хорошо устроенной постели с подушками, взбитыми пухлыми Катериниными руками, чтобы угреться наконец возле матушки-голубушки и никуда не ехать. Отлежаться, отсидеться, одним словом. Знать, занедужил царь, коли охватило его такое желание: прежде нетерпение гнало и гнало его вперёд.

Резиденцию, поименованную отчего-то походным дворцом, отвели царю в замке князей Радзивиллов. Покои были просторны и устроены совершенно по-европейски. Говорили, что прадед владельцев замка выписал архитектора и строителей из Италии, дабы строено было по итальянскому образцу.

   — Добрался, слава тебе Господи, — Пётр развалился в кресле и вытянул ноги. Сказал Макарову: — Прикажи подать водки для сугреву и из еды нечто. Министрам скажи: пущай меня не беспокоят, покуда не позову. И ты свободен. Государыню ко мне покличь.

Отвалился, закрыл глаза. Кресло было покойное, княжеское, но хотелось поскорей лечь: манила пышная кровать в алькове. Но прежде следовало потрапезовать.

Вошла Екатерина. Глаза были беспокойны: видела — занедужил её повелитель.

   — Что прикажет мой господин?

   — Потрапезуешь со мною, Катеринушка, полно тебе со своими бабами якшаться.

   — Там, государь-батюшка, депутация от шляхты желает поклониться.

   — Скажи: царь-де устал с дороги да и прихворнул. Пусть завтра приходят. Повару скажи: пусть зажарит каплуна.

   — Не грех ли, мой господин: в Страстную-то неделю Великого поста. Наш батюшка осудит.

   — Грех свалим на поляков: мы с тобою не в России, а в Польше. А в чужой монастырь со своим уставом не ходят. — Благорасположение мало-помалу возвращалось к Петру. И голос, и весь вид Екатерины подействовали на него благостно. — Бог простит, есть охота, спать охота. Притомился я, Катинька.

   — Полячки-то небось тоже пост соблюдают, — не унималась Екатерина: переходя в православие, она с ревностью неофита блюла все заповеди. — Бог у нас один...

   — Бог один, а уставы разные, — улыбнулся Пётр. И признался: — По тебе голоден более, нежели по еде. Охота разговеться. Боязно одному в холодную постель лечь, — он порывисто привлёк её к себе. Она мягко отвела его руки.

   — Погодим, господин мой, всему своё время. Сейчас слуги войдут, накрывать на стол станут.

   — Умница моя, — Пётр подсел к столу, Екатерина обвязала ворот салфеткой, прикосновение её мягких пальцев было приятно ему.

Слуги внесли дымящиеся блюда. Главное украшение стола — подрумяненный каплун ещё скворчал и источал запахи до того дразнящие, что Пётр машинально сглотнул слюну.

Царь много пил и много ел, с жадностью разрывая руками сочное птичье мясо. Жир капал на стол, на камзол, не защищённый салфеткой. Катерина укоризненно глянула на царя, но промолчала: вспылил бы. В конце концов она не выдержала:

   — Господин мой, не вытирайте руки о скатерть, — она заботливо придвинула ему салфетку. — Что подумают о вас хозяева замка.

Пётр махнул рукой — ему было решительно всё равно, что о нём подумают. Он отличался простотой манер мастерового, притом простотой неисправимой, которая шокировала обитателей дворцов и замков, но была по душе простолюдинам, с которыми царь общался на равных. Изысканность никак не давалась ему, этикет был чужд. Иной раз он конфузился, нарушив его, но потом понял: царю дозволено всё. И перестал следить за собой, а тем паче обуздывать себя. Необузданность была его натурой.

Екатерина в отличие от него получила почти что светское воспитание, когда звалась Мартой и служила у пастора Глюка. Господа наказали ей следить за чистотой и порядком, и она ревностно исполняла свои обязанности. Ведь неряшливость, нерасторопность грозили ей изгнанием. Дом пастора — образцовый дом, прихожане должны были брать с него пример: в таковых правилах была воспитана Марта.

И теперь служанка Марта, ставшая по прихоти судьбы русской царицей, стала исподволь, с необычайной осторожностью, подсказанной ей сказочной переменой положения, исправлять простонародные манеры своего повелителя.

То было трудное учительство. Пётр был слишком непосредственной и импульсивной натурой, ни рамки, ни шоры ему не пристали.

Екатерина была терпелива, словно нянька, а лучше сказать, словно мать с капризным и своевольным дитятею. И хоть была она невольницей, пугливо, всё ещё пугливо оценивавшей своё необычайное возвышение, но успехи явились.

Так и в этот раз. Пётр добродушно проворчал:

   — Исправляй меня, Катеринушка. Кто, как не ты, выучит меня манерам.

   — Царь и в манерах должен пребывать царём, — наставительно отвечала она, уловив добродушное расположение своего господина. — Царские манеры у мира на виду.

Вот волшебство превращения! Екатерина держала экзамен на государыню царицу и, похоже, выдержала его. Она старалась стать вровень со своим повелителем, но и его чем-то поднимала до себя.

Пётр это видел и испытывал довольство. Он ни минуты не раскаивался в своём выборе. Его избранница была во всём хороша: и статью, и силой — да, силой она была ему ровней, — и выносливостью. Она была создана для него, для его походной жизни: его Катеринушка, его жёнка, его друг сердешной.

А она строго блюла дистанцию: называла его не иначе как царь-государь, мой господин либо мой повелитель. Она останется покорной рабой, хотя и родит ему четырнадцать детей (в живых останутся только Анна и Елизавета).

Ныне, по существу, всё только начиналось. Прежняя их близость была прерывистой и в некотором роде случайностью. Катерина до поры до времени была всего лить метрескою, одной из многих, с кем мимолётно сожительствовал Царь и кто наградил его «французской болезнью», худо леченной...

То ли водка на него подействовала, то ли в самом деле занедужил, но Пётр был горячечно оживлён. И от взора Катерины это не ускользнуло. Она научилась видеть своего господина не только снаружи, но как бы изнутри. Хоть и аппетит у него был отменный, и водки он выкушал графинчик, но она забеспокоилась.

   — Государь-батюшка, дорога была тяжкою, все после неё полегли. Не изволите ли вы пойти почивать?

   — С тобою, Катинька, завсегда рад.

Она коснулась рукою его лба и воскликнула:

   — Да у вас жар, государь!

   — Нету у меня никакого жару. Жар — он от водки, — с трудом ворочая языком, промолвил Пётр.

   — Жар! — упрямо повторила Катерина. — Отправляйтесь в постель, ваше царское величество.

   — С тобою, матушка, инако не согласен.

   — Со мною, со мною, — повторила она.

Бог дал силы, и Екатерина вытянула своего повелителя из-за стола. Он был странно тяжёл, заплетались и ноги и язык. Завела в альков, уложила, стала снимать башмаки. Пётр что-то бормотал невнятно, слова были не человечьи, а какие-то звериные. Не царь он был, не повелитель, не богатырь, не любовник, а смятый некой невидимой силой нескладный мужик-великан.

С трудом раздела его, привалилась жарким своим телом. А он и без того пылал болезненным жаром, и жар этот всё разгорался, словно бы желая вовсе испепелить это огромное тело...

Екатерина испугалась. Она призвала дежурного денщика и послала его за доктором Донелем.

Доктор покойно спал и, быть может, успел увидеть не один сон. Насилу добудились. Чемоданчик с принадлежностями, с порошками и пузырьками был всегда наготове. Привыкший к неурочным вызовам своих сиятельных пациентов, он засеменил вслед за денщиком.

Встревоженная Екатерина встретила его укоризною:

   — Вы столь долго, Яган Устиныч. Его величеству очень худо.

Богатырский храп, доносившийся из алькова, сменился стоном.

   — Ох, горе мне, горе, — причитала Екатерина.

   — Сейчас, сейчас посмотрим, — бубнил доктор. — Поверните его на спину, ваше величество. Сейчас...

Доктор с некоторой опаской приник к груди царя.

   — Не злоупотребил ли его величество водкою?

   — Нет, доктор, выпил сколько обычно.

Доктор в раздумье пожевал губами.

   — Дорога с её превратностями, несомненно, сказалась... Лихорадка, в тяжёлой форме... Надо бы отворить жилу, — произнёс он нерешительно. — Но, пожалуй, лучше подождать до утра, когда его царское величество придёт в себя. Не могли бы вы, государыня, дать ему вот эту микстуру. А потом растереть его вот этим растиранием. Оно приготовлено по рецепту великого Парацельса.

Она всё могла. Она провела ночь без сна у постели Петра, пребывавшего то ли во сне, то ли в беспамятстве. Будить? Нет, страшно. Не будить? Также страшно: быть может, эта бесчувственность на самом краю смерти.

Столь дивно поднялась Екатерина, бывшая Марта, из своего униженного положения к самой вершине российской пирамиды. И вот тот, кто возвысил её, кто дал ей безмерное счастье, лежит в беспамятстве. Господь единый ведает его судьбу...

Она молилась горячо, истово. Знала не так уж много молитв, обратила их небу не раз и не два. Молилась и молила. Велела внести образа из походной церкви. Затеплила свечи пред ними.

То и дело приникала губами к губам своего господина, словно бы стараясь вобрать в себя его болезнь. И поцелуй, и благословение, и вера, и верность...

Дыхание царя прерывисто, учащённо. Жар сжигает его сильное тело. И как умерить его пагубу? Доктор дал микстуру, но влить её сквозь плотно сжатые губы нет сил. Да и опасно: может попасть не в то горло.

Растирая его беспомощное тело, она причитала:

   — Батюшка мой! Великий мой! Проснись, обними меня, рабу твою! Эвон какие сильные руки у тебя! Как крепко ты меня обнимал, как жарко любил, хочу всегда, всегда! Будь же со мной, входи в меня...

Причитала по-русски, по-немецки, по-шведски, выговаривала полузабытые литовские слова. Порой ей казалось, что Пётр прислушивается, что он слышит её. Она с надеждой вглядывалась в обострившиеся черты, пытаясь уловить хоть малую примету сознания.

Тщетно. Её повелитель бил жив, но жизнь из него уходила.

Она снова принялась растирать его. И вот — запёкшиеся губы наконец шевельнулись, исторгли некий звук. Слово? Стон?

   — Батюшка мой! Петруша! Очнись! Очнись же! Я с тобой!

Снова послышался стон. Или слово?

Что с нею будет, если повелитель умрёт? Она снова низвергнется туда, где пребывала прежде, снова пойдёт по рукам жадно глядевших на неё вельмож. Они не признают в ней царицу, тотчас отрекутся от неё. Истинная царица, мать наследника престола Царевича Алексея, — инокиня Елена, в миру Евдокия Лопухина. Её тотчас вернут из монастырского заточения, а на её место могут отправить её, Екатерину. Может случиться, что новый царь, Алексей Второй, прикажет умертвить её...

— Не хочу быть царицей! — в отчаянии воскликнула она. — Отрекусь от всего, лишь бы ты был жив, мой господин, мой Петруша.

Она впервой говорила ему «ты», называла его по имени — того, пред кем благоговела, ибо он для неё был Бог и Царь. Царь всех, всея России и её Царь. Она не смела говорить ему «ты», только в мыслях, осыпая его самыми нежными, самыми ласкательными именами... Он был царь царей, он был велик всяческим величием. И хоть в постели в долгие минуты близости, казавшиеся часами блаженства, она словно бы становилась ему ровнею, всё равно даже и тогда ощущала она своё неравенство.

Проходили часы. За окнами слабо брезжил рассвет. Мёртвая тишина царила в замке. Хриплое прерывистое дыхание Петра отдавалось громом в барабанных перепонках.

Но вот в нём обозначилась какая-то перемена. Екатерина прижалась ухом к его груди. Да, дыхание становилось ровней. Верно, помогло растирание.

Она принялась растирать его с удвоенной энергией, сильно, но нежно. У неё были руки прачки, сильные рабочие руки. Растирала грудь и особенно икры и ступни ног — так наказывал доктор.

Извела всю мазь. Но зато теперь уже, несомненно, можно было утверждать: Пётр дышал ровней, грудь вздымалась не так учащённо, как прежде.

В неверном свете занимавшегося утра лицо её господина казалось неживым. Она обтёрла ему губы платком, смоченным Докторовой микстурой. И это тоже возымело действие: Пётр пожевал губами, словно бы прося повторить.

Вдруг она с необычайной ясностью поняла: вся ответственность за жизнь царя лежала на ней! И если Пётр, не дай Господь, отойдёт, на неё, самозванку, обрушится гнев министров, сенаторов, бояр... Более всего страшил её князь-кесарь Ромодановский, монстра. Сам по себе страховидный, он повелевал застенком и страшными пытками пытал женщин и мужчин. Пётр со странной усмешкой, вздёргивавшей его колючие, словно бы приклеенные усы, рассказывал ей о том, как монстра рвёт раскалёнными клещами человеческую плоть, свирепея от воплей истязуемого...

Они отдадут её на муки князю-кесарю. О, с каким наслаждением они это сделают!

Екатерина представила себе страхолюдную физиономию князя-кесаря, его хриплый свирепый рык, свирепый даже в обыденности, и содрогнулась — так живо и страшно было это видение.

   — Господи, помилуй мя, грешную! — взмолилась она. — Господи, спаси и сохрани моего господина, моего великого царя!

И Господь услышал её молитву: Пётр шевельнулся. В то же мгновение в дверь просунулся дежурный денщик.

   — Доктор Донель просится.

   — Зови! — обрадовалась она. И к вошедшему доктору: — Яган Устиныч, он пошевелился.

Доктор поставил свой чемоданчик возле постели царя и принялся щупать ему лоб и щёки. Лицо его прояснилось.

   — Ди Кризе ист фергангг, — выразился он по-немецки, но тотчас спохватился: — Прошу простить, ваше величество...

   — Я поняла вас, доктор. Так он опоминается? Ему лучше?

   — О, госпожа царица, у нашего государя богатырский организм. Если бы он не злоупотреблял питием, то прожил бы век.

«О если бы... — покачала она головой. — Если бы он походил на своего венчанного батюшку, богобоязненного и любившего умеренность во всём».

Пётр рассказывал ей об отце, как бы желая поглубже окунуть её в атмосферу царского дома, дабы она пропиталась ею. Впрочем, он и сам признавался, что мало помнил — был четырёх лет от роду, когда царь Алексей Михайлович, истинный праведник на троне, прозванный народом Тишайшим, помер, будучи всего сорока семи лет. Рассказывали ему матушка Наталья Кирилловна, дядя Лев Нарышкин, учитель Никита Зотов и другие, а более всего старые бояре, сохранившие бороды во уважение к их почтенным летам. Они вспоминали о Тишайшем с умилением и дерзостно пеняли его сыну-нечестивцу, порушившему обычаи отчич и дедич. Однако ж век Тишайшего был недолог, и сын Пётр нередко выражал своё недоумение: «Батюшка был зело умерен, а его Бог прибрал в цветущие лета. Стало быть, на всё Божия воля: блюди не блюди, блуди не блуди».

Сын царя Алексея, отличавшийся неумеренностью решительно во всём, этот сын, царь Пётр, лежал без сознания, и судьба огромной страны, судьба армий и войн, мира и труда, наконец, некоронованной, а стало быть, и непризнанной царицы Екатерины судьба зависела от того, выживет ли царь либо умрёт.

И ещё: были дочери, Аннушка и Лизанька. Они титуловались царевнами. Но если их отец умер, то они обратятся в простых девок без прав состояния. Хорошо будет, коли их не изведут и над ними возьмёт призор царевна Наталья, по своему чадолюбию и сердоболию и в память обожаемого своего братца...

Екатерина была вся отчаяние. Мысли разрывали душу. Она с любовью и надеждой, вглядывалась в черты разметавшегося на подушках Петра.

Доктор правду сказал: недуг отступал. Он дышал ровней, почти без хрипов. И когда он в очередной раз почмокал губами, словно бы прося пить, ей удалось, улуча мгновенье, влить ему в рот полчашки докторского питья.

Доктор Донель при этом присутствовал. Он сидел в ногах постели и одобрил её действия:

   — Очень хорошо, госпожа царица, очень хорошо.

Она стеснялась целовать своего господина при докторе, однако при этих словах не удержалась и прильнула губами к обмётанным, сухим губам царя.

И вдруг Пётр открыл глаза. Страдание и недоумение — всё перемешалось в его взоре.

   — Что это я? — спросил он, с трудом ворочая языком.

   — Вы захворали, ваше царское величество, — выпалила обрадованная Екатерина. И вдруг слёзы градом брызнули у неё из глаз. Она улыбалась, а рыданья сотрясали её.

   — А это кто?

   — Доктор это, царь-государь, Яган Устиныч.

   — Это я, ваше царское величество, — с достоинством подтвердил доктор Донель, с состраданием глядя на Екатерину. — Госпожа царица и плачет и смеётся. Это слёзы радости: она слышит ваш голос.

   — Катеринушка, дай питья, — хрипло вымолвил Пётр.

   — Даю, даю, — заторопилась она. — Вот брусничного кваску испейте.

   — Ваше величество должны принять вот эти укрепительные порошки, — и доктор протянул облатку Екатерине. — Запейте квасом.

   — И запьём, и запьём, — радостно бормотала она, руками утирая слёзы, продолжавшие катиться из глаз.

Пётр покорно проглотил порошок, запил его квасом и откинулся на подушках.

   — Спать хочу, — выдавил он и повернулся на другой бок.

   — Вот и хорошо, батюшка царь, вот и славно — спите себе.

Доктор кивком подтвердил слова Екатерины.

   — Его царское величество пошёл на поправку. Сон есть здоровье. Продолжайте давать порошки, а я приготовлю декокт, А сейчас позвольте уйти, госпожа царица.

   — Идите, батюшка доктор. Дай вам Бог здоровья, — горячо произнесла Екатерина. — А я буду молиться.

В дверь снова заглянул дежурный денщик.

   — Господин кабинет-секретарь Макаров и господа министры просятся. Впустить?

   — Я сама к ним выйду, — устало сказала Екатерина. Самое страшное осталось позади. Она снова царица и может повелевать. Даже министрами, перед которыми она робела ещё недавно.

Она вышла, и денщик притворил за ней дверь. Канцлер Головкин, вице-канцлер Шафиров и кабинет-секретарь Макаров вопросительно глядели на неё. Вид у них был озабоченный. Завидев Екатерину, они поклонились с некоторой небрежностью: в их глазах она ещё не укрепилась как царица. Временщица — да. Один Макаров так не думал: знал меру погружённости царя.

Екатерина упредила их расспросы:

   — Господа министры, его величество тяжко болен, всю ночь провёл в беспамятстве. Доктор Донель...

   — Доктор Донель сказывал нам, — довольно бесцеремонно перебил её тощий Головкин, — его величество пришёл-де в себя. Мы полагаем созвать медицинскую консилию. Граф и графиня Олизар изволили прислать своих медикусов. Доктор полагает болезнь опасною.

   — Хорошо, я согласна, — торопливо сказала Екатерина. Мгновенный холодок деранул по коже при слове «опасною». Доктор при ней его не произнёс. Она хотела было сказать, что выходит государя, не будет спать, не будет есть, покамест он не станет на ноги, но поняла, что они не расположены слушать её...

Была врачебная консилия, действия доктора вполне одобрены, однако переполоху наделали — и среди свиты, и меж польских магнатов, хозяев здешних маетностей.

Пётр болел злокозненною горячкою — по выражению доктора Донеля. Кроме порошков, пилюль, микстур и декоктов, имевшихся в его распоряжении, коллеги снабдили его своими снадобьями.

На третий день Петру было разрешено встать с постели и ходить, но не далее залы, равно и не долее часу.

Царь, естественно, предписанный режим изрядно нарушал. Могучий его организм, хоть и подорванный излишествами всякого рода, быстро справлялся с болезнью. И хоть доктор горячо протестовал, царь принялся лечиться по-своему — водкою.

Протестовала и Екатерина, да только слабо и нерешительно. Она знала характер своего господина и его царское своевольство — протесты были бесполезны.

А тут ещё прибыл посол при дворе польском князь Григорий Фёдорович Долгоруков — фаворит царя и не дурак выпить. И снова, несмотря на докторские протесты и запреты, началось застолье с непременным распитием разных водок и бальзамов.

Екатерина и радовалась и негодовала — про себя, разумеется. Вслух не осмеливалась — была ещё не в том градусе. Радовалась же тому, что господин её был по-прежнему шумен и гуллив.

Долгоруков без стеснения поносил короля Августа, Пётр его урезонивал. Он Августу, само собой, не шибко доверял, но сей бражник, гуляка и дамский любезник был ему по нутру.

   — Словам его и клятвам никакой веры быть не можно, — настаивал Долгоруков. — И шляхта польская такова же, Лещинский ей надобен, а не Август.

   — Всё ведаю, князь Григорий. Однако же дама по прозванию Политика понуждает скрывать ведомое, а взамен говорить кумплименты.

В четверток Светлой недели — пятого апреля доктора сняли запреты: всё едино царь их не соблюдал по нравности своего характера. И даже принял приглашение графини Олизар посетить её загородный замок. На День святых Родиона-ледолома и Руфа, который землю рушит, то бишь восьмого апреля, царский кортеж отправился к Олизарам.

Графиня устроила царю царскую же встречу. Оркестр встречал Петра и его свиту музыкою у самого въезда в имение и сопровождал до дверей замка, так что пришлось кучерам умерить бег коней.

Графиня стояла у парадной лестницы. Ему были поднесены ключи от замка, а Екатерине — цветы из графской оранжереи.

Царской чете отвели царские апартаменты, а господ министров устроили по-министерски, ибо замок был просторен и дивно украшен. Картинная галерея с полотнами знаменитых итальянских живописцев соседствовала с зимним садом, рядом располагалась танцевальная зала и зала для приёмов, где гостям подавали обед.

На обед был внесён немалый кабан, целиком зажаренный на вертеле, что пришлось царю весьма по вкусу. Перемены блюд следовали одна за другой. А на десерт были поданы оранжи, то бишь апельсины, и ананасы из оранжереи замка.

Пётр был обольщён. И тотчас сдался на уговоры хозяйки провести у неё несколько дней.

— Ваши величества окажут мне необычайную честь, — графиня была хороша собою и вполне владела светским искусством пленять. Притом не только мужчин, но и женщин. После долгого и тяжкого пути по размытым дорогам оказаться в этом поистине райском уголке было даром судьбы. Нет-нет, отказаться было решительно невозможно.

Царь размяк после съеденного и выпитого и, будучи человеком, лишённым условностей, истинно по-царски облобызал прекрасную хозяйку, к немалому смущению Екатерины. Но сама графиня почла это за честь и отличие — она оказалась не из тех ясновельможных дам, которые чинились и манерничали. Потом она с гордостью станет рассказывать об этом соседям по имению: «То было великое приключение, в котором участвовали царь московитов и я...»

Весёлая жизнь пошла в замке: за пирами следовали охоты, за охотами — музыкальные вечера. Пётр их, прямо сказать, не терпел, однако же вынужден был смириться. И всё из-за угождения хозяйке — она привлекала его всё более. Екатерина же делала вид, что ничего не замечает. Понимала: от неё не убудет, а её господин должен иметь всё то, что ему хочется.

Царь получил то, что хотел, — тем паче что граф отсутствовал. Натиск был молниеносен, крепость тотчас пала, не оказав никакого сопротивления. Победитель был великодушен — довольствовался одним приступом. Любопытство было удовлетворено.

   — Лучше тебя всё равно никого нету, Катинька, — бросил он в оправдание. — А испытать надобно.

   — А вдруг... Кови найдётся, царь-батюшка, получше, что тогда?

   — Не может такого быть, — отрезал Пётр.

После всех его приключений, после сладкой жизни в замке Олизаров царь спохватился. Велел вызвать на консилию своих подначальных: фельдмаршала Шереметева и генерала Алларта.

Консилия была преважная. Пётр угрызался совестью за беспечную жизнь, долгое безделие, оправдывался болезнью. Говорил обо всём без обиняков, ругательски ругал Шереметева, этого медлителя. Фельдмаршал, по обыкновению, оправдывался: дороги-де плохи, провианта нету, полки увязают в грязи, солдаты не кормлены, приказы не выполняются. Коли дороги станут, вот тогда начнётся энергичное движение.

   — Сколь помню, граф, ты о себе более думаешь, из-под моей палки норовишь ускользнуть. Однако она над тобою пребудет, доколе нерасторопность свою не преодолеешь.

Царь пришёл в полную форму и жаждал действия, движения. Болезнь была отодвинута, хоть слабость ещё давала себя знать.

Накопились бумаги, ждавшие высочайшей резолюции. Но прежде — армия.

— Пиши, Алексей, указ войскам; ныне же открыть марш на Волынь, а оттоль к границе волосской. Идти сколь можно быстро, дабы достичь реки Днестра у местечка Сороки. Тамо переправу навесть, загодя доставить туда понтоны. Графу Шереметеву быть при главном корпусе, барону Людвигу Николаю Алларту с кавалериею поспеть к переправе скорейше.

Скосил глаза на Алларта, он был рядом. Генерал поклонился. Он был исправный служака, и Петру нравилась его ревностность истого военачальника. У большинства иноземцев, служивших в российском войске, ревностности как раз и недоставало. Одно слово — наёмники.

Своих надлежало готовить, своих. Посылал на выучку дворянских недорослей — кого куда. В Голландию либо в Венецию, во Францию либо в Англию. Да толку чуть: учились без охоты, а то и вовсе сбегали под родительский кров — сладко есть и мягко спать.

Были и другие — самоуки. Из тех, что толковы да к делу прилипчивы. Таких отличал, приказывал производить сверх выслуги да срока в очередные чины. На таких — надежда.

Борис Петрович Шереметев был из таких, из самоуков. Воинскому делу учил его отец — боярин Пётр Шереметев, испытал сына на поле брани против крымских татар. Более всего оказал себя в Северной войне, дважды бивал хвалёного Шлиппенбаха, последний его дар царю — взятие Риги.

Пётр ему благоволил, отличал, обходился уважительно даже до почитания: приказано было впускать его без доклада. Да ведь устарел — без году шесть десятков. Отсель обрюзглость, медлительность, неповоротливость. А кем заменишь? Другой, фельдмаршал Ментиков, нужен был для Парадизу — Питербурх обстраивать да отпор шведу давать, того же Крассау держать, дабы из Померании не вылез...

   — Ступайте к армии, я вас долее не держу, — сказал обоим генералам. — У нас приспели дела по дипломатической части.

Потом отослал князя Долгорукова. Должен он понужать короля Августа на встречу. Обязан король исполнить союзные обязательства — объявить войну Турку.

   — Да ведь он того николи не сделает! — воскликнул князь. — Он войны боится!

   — Война сия людей и денег требует, — угрюмо сказал Пётр. — Конфиденты из Царяграда доносят: султан собрал более ста тысяч войска да ещё татар туча немереная. Езжай, князь, потряси короля. Пусть по крайности со мною съедется — ужо с ним потрактую.

   — Куриер от господаря волосского дожидается, — напомнил канцлер Головкин. — Сей наш союзник просит, дабы в великой тайности послан был бы ему диплом и пункты, коими мы обязательства свои пред ним и княжеством его утвердили. Он до времени себя сказать не желает, полагаю сие разумным.

   — И то правда, — согласился Пётр. — Заготовлен ли прожект?

   — Заготовлен, ваше царское величество.

   — Вот и ладно. Чти.

Бумага была протяжённою. Пётр был внимателен, вставлял свои замечания и дополнения, поправки делались тотчас же.

Чёртов король! Заставил-таки ехать к нему на поклон!

Обязанный ему много, многими благодеяниями. Обязанный польским троном! И вот изволь ехать к нему! Он, видишь ли, отягощён. Знамо чем — блядством.

Всё забыл, всё. Забыл, что Карл шведский заставил его дать деру, бросив своё королевство. Заставил подписать унизительный Альтранштадтский мирный договор, в коем Август был принуждаем отказаться от всех прав на корону Польши. Ею Карл увенчал своего покорного ставленника Станислава Лещинского. Август тогда отрёкся от него, Петра, и, дрожа заячьей дрожью, засел в своей курфюршеской столице Дрездене.

Август Сильный? Он и в самом деле сильный — завивал трубкою серебряную тарелку. И в детородстве сильный — наделал три с половиной сотни детишек. Никем не брезговал — обсеменял всех подряд: крестьянок и графинь. Его канцлер только успевал выдавать пособия на содержание королевских чад. Незаконных, вестимо.

Тут-то он сильный — ни смелости, ни ума не надо: знай себе суй. Кабы не он, Пётр, не Полтава, не видать бы Августу снова Варшавы: царь высвободил его из оков Альтранштадтского договора, и он снова принялся обсеменять польских панночек.

Чёрт с ним! Хоть и худой союзник, но по нынешним обстоятельствам нельзя терять и такого. Правда, ненадёжен: ежели что, предаст и глазом не моргнёт — оказал себя пять лет назад перед Карлом. Но может быть, урок сей пошёл ему впрок?

Нет, на благодарность Августа ему, Петру, рассчитывать нечего, коли, несмотря на все просьбы и резоны, король так и не явился в Яворов, а предложил царю явиться в Ярослав.

Катерину оставил в Яворове — для собственного спокойствия. Август мог и на неё накинуться. Зачем его искушать. К тому ж меж них дела государственные, опять же возвернуться придётся через Яворов...

Что-то в нём было, в этом Августе, какой-то магнетизм, равно притягивавший к нему не только женщин, но и мужчин. Лихач, бражник, гуляка. Пётр испытывал к нему слабость со времени их первой встречи. Славно они тогда грешили: пир за пиром, дворец за дворцом, дама за дамой. Переменялись, а после хвастали как мальчишки: кто сколько поставил...

Жили ровно братья. Вот отчего и именовал его в письмах «любезнейший брат, друг и сосед». После того что меж них было всё обще, как иначе!

Остались воспоминания — сумбурные и сладчайшие. Столь много всего, всяких и всех было перепробовано, такая крутилась карусель, молодая да знатнейшая, что голова шла кругом. И досель стоило вспомнить, как всё оживало, да.

Не для того ль Август зазвал его в Ярослав? Неужели не угомонился? Меж них два года разницы всего-то, ему, стало быть, пятый десяток.

Нет, такой не угомонится. Он создан для сладкой жизни, для утех любовных и потех застольных. Таково его поле битвы. Лишь на эдаком поле он — Август Сильный. С иного поля, настоящего, он мгновенно ретируется.

Что ж, каждому своё. Может, тем и притягателен Август для Петра, что другого такого более нет.

До Ярослава — два дня пути. По счастью, дороги исправились, можно стало ехать, не опасаясь завязнуть. Жаль было покидать Яворов, расставаться с ботом — он провёл там более месяца, да так и не насытился. И Катеринушкой не насытился. И озером. И обществом гетманши Сенявской — с трудом продрался сквозь Катеринину ревность, впервой её почувствовал. Утвердилась, видно, в звании царицы. Подарил гетманше бот в знак любви мимолётной, но благоуханной.

Конечно, с Августом ему не равняться, но любовный пыл не угас. И зовы женщины были покуда ему внятны и желанны. А тут был именно зов. Можно ли было пренебречь?! Брат Август, тот не разбирал — есть зов или нет: точно ястреб кидался и когтил.

Он стал не таков: Катеринушка отдавалась ему щедро и всяко — как никакая другая. После неё все казались пресны. И всё-таки иной раз позывало. Более всего ради сравненья — может ли быть слаще.

Пока что не было. Вот и с гетманшей тоже, хоть и весьма притягательная дама, обворожительная, истинно женщина с барственной шляхетской тонкостью. Так что было познание, а не похоть. Более всего познание. И что же? Очарование осталось позади. А жаль...

Что же сам гетман Сенявский? Сказывала: он стар и не ревнив. Меж них соглашение: каждый свободен в своих поступках, привязанностях и желаниях. Но только без огласки, равная свобода меж мужем и женой — что может быть разумней! Супружество ненарушимо, а вот верность — предрассудок.

Гетман в Ярославе, встречает своего государя. Он занят своими мужскими делами и не ревнив. «Ревность есть чувство низменное» — утверждала гетманша Сенявская.

Вот он, Пётр, как будто бы не ревнив. В нём более всего говорит собственник, хозяин. Ежели женщина, с которой он связал свою судьбу, изменит, он не возревнует, но оскорбится. Царь есть владыка животов и персонального живота, и без указу никто не вправе покуситься на принадлежащий ему живот...

Ах, нет, не о том, не о том. И не туда сворачивают мысли. Должен быть озабочен делом. Недоволен он собою, конечно, недоволен! Писал он Меншикову, что в конце мая будет к Днестру, но теперь ясней ясного: сего не исполнит.

Пётр оборотился к Макарову:

   — При тебе письмо Шмигельского?

   — При мне, государь.

   — Чаю, господа министры его не читывали?

   — Нет, государь, — разом отозвались Головкин с Шафировым.

   — Чти им вслух. Да пусть на ус мотают.

   — Кто сей Шмигельский? — осведомился Головкин.

   — Креатура Лещинского. Письмо сие перехвачено и к нам прислано.

Письмо было довольно длинное, и Макаров где читал, а где пересказывал.

   — Получил Шмигельский объявление от приятелей из Польши, что саксонцев только семь тысяч, а Москвы четыре тысячи. «Постановлено есть у нас и с тем войском итти отчаянно на саксонцов и на москву, которых свободно разгоним». Комаццировано-де к ним две тысячи шведов. Пишет, что столь великой силы турской и нашей Москва не выдержит. «А король Август чаю, что прежней договор воспримет и спрячетца в Саксонии».

   — Вот сии строки мы и приготовили для Августа, — усмехнулся Пётр. — Покушение на власть его затеяно, и без нас ему не отбиться.

   — А нам — удар в спину?

   — Князю Меншикову копия с сией цидулы послана, дабы принял свои меры. За ним не пропадёт. — Пётр снова усмехнулся. — Августу же — шпага в задницу.

   — Напужается, — предположил Шафиров.

   — Пусть его. Зело пуглив, — улыбка не сходила с уст царя. — Альтранштадтский мир помнит и вовек не забудет.

   — Да уж, изрядно побит был Карлом.

   — Сильный-то он сильный, да вся сила в портки ушла, — Пётр позволил себе непочтение к королевской особе. Себе — иных же непременно осадил бы. Досада не проходила: настоял-таки Август на своём, не приехал в Яворов, как сулился, и вот его, Петра, благодетеля своего, выманил.

   — С ним надо бы пожёстче, — сказал Головкин.

   — Знаю. Боюсь, однако, отпугнуть. Он нам ныне зело надобен в алианций против турка. Султан с Карлом зарятся на Польшу да на Украйну. Мазепа помер — Орлик объявился.

   — Ну, Орлик — не орёл, — хихикнул Шафиров. И все засмеялись, оценив шутку.

   — Невелика птица, — согласился Пётр, — а нагадить может.

   — Завозились мы с вами тут, — неожиданно расхрабрился Головкин, как видно вспомнив, что он, канцлер, есть тоже власть, и власть немалая. Но Пётр неожиданно согласился и даже поддержал его:

   — Верно говоришь, Гаврила Иваныч. И я тому причинен. Более месяца в Яворове катался, и никто меня остановить не взялся.

   — Как остановишь, ваше величество. Не могли поперёк слово молвить. Опять же Августа ожидали.

   — А надо бы, надо бы молвить. Когда по делу, я не обидчив.

   — Всё едино опасаемся. Можно ли высочайшей особе слово в противность?

   — Мы единый интерес имеем. А вы есть ближайшие помощники и сотоварищи в деле государственном. Я строптивцев не жалую, а коли по справедливости, никто не должен опасаться.

   — Так-то оно так, — и Головкин опасливо покосился на царя, — но ваше царское величество яко бомба без фитиля взрываетесь.

   — Доведут — взорвусь. Без фитиля, говоришь? Нет, фитиль-то непременно есть, токмо невидимо он тлеет. Верным да справным никогда обиды не чинил. Который из вас жалобиться хочет, говори! Смело говори!

Все смущённо молчали. То ли память прохудилась, то ли не было обид, то ли боялись, но никто рта не раскрыл.

   — То-то! — удовлетворённо хмыкнул Пётр. — Ибо верных да справных берегу. А что грех порою случится, так конь о четырёх ногах, да и тот спотыкается. А ещё говорят: у царя да у Бога всего много.

В Ярослав приехали, а Августа нет. Неужто опять надул? Великий коронный гетман и кастелян краковский Сенявский поспешил успокоить их: король-де задержался в пути. Он был ретивым сторонником Петра, гетман, и выказал царю своё уважение, выехав ему навстречу.

Пётр выбрался из кареты, потянулся так, что хрустнули кости, и пошёл навстречу гетману.

   — Рад приветствовать ваше величество на земле Ярослава, владетелем коей я являюсь.

   — Весьма благодарен вашей ясновельможности, — торопливо произнёс Пётр и, наклонив голову, отдалился на несколько шагов от гетмана, как видно приготовившего приветственную речь. Царь испытал некоторую неловкость: гетман оказался не столь уж стар, как обрисовала его супруга.

Впрочем, коронный гетман, оставшийся с открытым ртом, так и не успел его закрыть, потому что вдали показался королевский кортеж и ретирада Петра могла сойти за встречу.

Конные жолнеры, сопровождавшие королевскую карету, по данному им знаку отстали. Августу дали знать, что царь идёт навстречу.

Карета остановилась в нескольких саженях от Петра. Дверца распахнулась, и Август тяжело сошёл на землю, поддерживаемый с двух сторон подоспевшими придворными.

Он шёл навстречу Петру, картинно распахнув руки — большой, грузный, краснолицый, сильно обрюзгший со времени их последней встречи. Сошлись и заключили друг друга в объятия: пусть подданные видят, сколь сердечна их связь. Демонстрации такого рода меж союзных монархов благотворны — оба они прекрасно знали это.

Политес был соблюдён. Теперь они шли рядом, оживлённо разговаривая. Свита следовала в некотором отдалении, охватывая их полукругом.

Всё неприятное — на потом. А пока им было что вспомнить. Их связывал общий грех — такая связь сильней иных других. Пётр осведомился о здравии королевы Христины — то был знак вежливости. Август в свою очередь полюбопытствовал, как поживает новая супруга царя. Он уже прознал об Екатерине — такого рода новости распространяются с непостижимой быстротой, несмотря на то что иностранные потентаты не были официально уведомлены об этом.

   — Хороша она? — спросил Август. И глаза его загорелись любопытством старого волокиты.

   — Пригожа, коли взял за себя.

   — Отчего не привёз?

   — Оберегаю от лишнего трясу и от лихого сглазу.

   — Не от меня ли? — хохотнул Август.

   — Чать, друг, брат и сосед. Можно ли?

   — Мы славно с тобою резвились, — перевёл разговор Август, воссев на своего любимого конька. — А потому повязаны тесно-телесно. Я и в этот раз приготовил тебе угощение, дорогой брат. Не всё же войны и политика.

   — Согласен, брат Август, — нехотя согласился Пётр. Он было настроился на деловой лад, но решил на этот раз уступить, а лучше сказать — отступить, дабы потом неожиданно перейти в наступление. Он понимал, что король расставляет те же сети, в коих они бывали вместе, чтобы потом ловчей ускользнуть от запутавшегося царя. Расчёт был слишком прост.

Август был мот. Денег у него вечно не бывало: двор и утехи поглощали их с ненасытной жадностью. Этим он разительно отличался от Петра, слывшего скопидомом и щеголявшего в штопанных Екатериной чулках и старых сношенных башмаках. То было, разумеется, не скопидомство, а бережливость радетеля государства.

Август, похоже, почувствовал душевную настороженность Петра, а потому принял тон, приличествовавший монарху:

   — Когда собираетесь отбыть, ваше царское величество?

   — Что ж так сразу — отбыть? Я ещё как следует и прибыть-то не успел. У нас общего интересу много.

Король состроил кислую мину и некоторое время шёл молча. Наконец он сделал некий знак, и к нему приблизился шедший в нескольких шагах позади юноша в жёлтом парчовом камзоле. Он был непомерно завит и надушен.

   — Позвольте, ваше величество, представить вам моего сына и наследника престола, будущего Фридриха Августа Третьего.

Юноша поклонился и отчего-то зарделся. Пётр подал ему руку.

   — Точь-в-точь мой Алексей, — произнёс он добродушно. — Только Алексею-то быть Вторым: первым был его дед.

Пётр с нахлынувшей теплотой подумал о сыне: в эту минуту он был для него наследником. Пётр всё ещё хотел этого, хотел, несмотря на то, что пока ещё узкая полоса отчуждения прошла меж них. Суждено ли ей разрастись? Один Бог ведает.

Сын от нелюбимой жены. При том, что есть жена любимая, плодоносная. Пётр не сомневался: родит ему и сына. Как быть тогда? Завещать ли престол по старшинству? Так велел обычай, пока никем не нарушавшийся. По кончине батюшки престол унаследовал его старший сын — пятнадцатилетний Феодор Алексеевич. В двадцать с небольшим отдал Богу душу — хилый был. Следующим по возрасту шёл Иван, он и наследовал Феодору. Ивану было тоже чуть более пятнадцати, когда занял престол. Слабый здоровьем Иван и умер тридцати лет. Соправителем при Иване был десятилетний Пётр. С Иваном кончились и Милославские на троне, и воцарился Пётр — Нарышкин, крепкого корня. Кто же наследует ему?

Нет пока ответа. Не наступило ещё для него время. И по всему видно: когда время для ответа наступит, будет он тяжек, но справедлив... А пока он, Пётр, отодвигает этот ответ как можно далее во времени.

   — А я, брат Август, женю нынче своего наследника, — сообщил он королю с некоторой долей гордости и даже вызова.

   — Как же, слышал, — отвечал Август так, словно для него не существовало никаких тайн. — На принцессе Вольфенбюттельской. Ничего, приличная партия. Царевич будет в родстве с римским цесарем: сестрица его невесты сосватана за него. Однако же традиционная немецкая бедность, — и король то ли сострадательно, то ли пренебрежительно поцокал языком. — Да и откуда взяться богатству в этом крохотном герцогстве. У них там и реки-то приличной нет. Вашему царскому величеству придётся содержать молодых, а то и её родителей. — И Август с сожалением поглядел на Петра.

   — Молодые будут жить в моей новой столице, — угрюмо произнёс Пётр. — В Санкт-Питербурхе, в Парадизе:

Этот чёртов Август, как видно, вознамерился испортить ему настроение. И своим всеведением, и довольно-таки прозрачным намёком на неудачный выбор невесты для сына: всё-таки наследник столь великого и могущественного царства был достоин невесты из королевского дома.

   — Ничего, и такая сойдёт, — буркнул Пётр. — Моей славы довольно и для оного герцогства, и для молодых. Я-то не погнушался вот — взял за себя даже неродовитую, — с вызовом закончил он. Этому проныре всё небось и так было известно.

За разговором они приблизились к дворцу. Четыре пушчонки бабахнули салют. Камер-оркестр, устроившийся в портике, заиграл нечто вроде марша. Коронный гетман Адам Николай Сенявский встречал их на лестнице в окружении пышной королевской свиты. О, он был отлично посвящён во вкусы своего короля и знал, как потрафить ему.

Чело Петра постепенно разгладилось. Август фамильярно подхватил его под руку: пусть все видят их единение.

   — Мы можем прекрасно провести здесь время, ваше царское величество, — вполголоса оповестил он. — Как некогда у меня в Дрездене. Полячки не чета немкам, да. О, они пламя, разбрасывающее снопы искр.

   — Кабы не сгореть. На войну ведь еду, — со всей серьёзностью проговорил Пётр.

   — Я и предлагаю войну, — тучное тело Августа заколыхалось. — Только война эта будет сладчайшей.

   — Прежде надобно дело сладить, — уклончиво отвечал Пётр. Он ещё в дороге настроился на деловой лад и решил не давать Августу спуску. Экий, однако, искуситель, экий ветрогон. Заронил искру соблазна, она и начала разгораться. Воображение услужливо подсовывало ему картины их дрезденского блудодейства, действительно сладчайшего.

Да, король Август был великий магистр орденов Венус и Бахуса со всеми их кавалериями и приложениями, со всем оргиастическим действом. И здесь, в замке гетмана, всё наверняка приуготовлено к радостным препровождениям великих особ.

«Бедный гетман, — сострадательно подумал Пётр. — Ему, видно, приходится волей-неволей участвовать в королевских увеселениях, ибо повелитель любил соучастие, видя в нём и некое смягчение своего собственного греха, и возможность замкнуть языки. Не потому ли гетманша почитала его стариком, что он часто грешит вместе с королём? И на неё его не хватает?»

Однако воображение делало своё искусительное дело, раздувая ноздри, пыша жаром. И Пётр сказал то, что должно было прозвучать как согласие:

   — Мы, конешно, поладим с твоим королевским величеством. Сговоримся и трактат подпишем. Для сего я сюда и прибыл, — заключил он.

«Поладим, поладим, — эхом отзывалось в нём, когда они шагали по протяжённым анфиладам замка. — По-ла-дим!»

Поладили, вестимо. Многое их связывало. И ни порвать, ни ослабить, ни расторгнуть связи эти было не можно. Прежде были связи политические, а уж потом иные, сластолюбские. Политику никак нельзя было принести в жертву. Европа сходилась и расходилась в унии, союзы и прочие скоротечные образования. Следовало определиться и определить.

   — Прошу ваше королевское величество завтра пожаловать ко мне на обед, — официальным тоном отнёсся Пётр, когда пришло время расходиться по апартаментам.

Предложение это, казалось, застало Августа врасплох. Он остановился, помялся, верхняя губа недовольно оттопырилась, но наконец вяло согласился:

   — Только с одним условием, мод высокий брат: с глазу на глаз. Самые близкие за столом, никаких министров. С ними потом, они подождут.

Пётр пожал плечами. Ладно, коли так. Но отчего бы это? Не хотел ли он перехватить инициативу и предложить нечто своё, да не успел? Тот, кто первый устраивает званый обед, тот и заказывает музыку, иначе говоря, задаёт тон. Август хотел, видно, задать тон на правах хозяина, да не успел. Хотел повернуть по-своему. Хитрая бестия, он догадывался, чего потребует от него царь. За столом будет закинут пробный шар, не более того. Август же терпеть не мог принимать на себя какие-либо обязательства. Особенно если дело касалось расходов и участия в войне.

Этот блудодей знал: Пётр непременно ввергнет его в расходы. И поведёт об этом речь за столом. Предварительно они крепко выпьют, это уж положено. И Август, разгорячённый и размягчённый застольем, непременно наобещает сорок бочек арестантов, как бывало уже не раз. А потом придётся отвечать и подписывать обязательства...

Обед был сервирован в малой зале замка. Август был с наследником, его же представлял хозяин замка. Со стороны царя были канцлер Головкин и посол Долгоруков. Август морщился: уговор был нарушен.

Возлияние было обильно, стол ломился от яств и вин. Были и фазаны в соусе, и кабанчики, нафаршированные каштанами, и пулярки с яблоками, всё это скворчило, пахло и возбуждало аппетит.

   — Здоровье друга и брата моего, пресветлейшего короля и верного союзника, подымаю сей бокал, — провозгласил Пётр и потянулся к Августу.

Последовал ответный тост, по обыкновению цветистый. Они и их приближённые старались перещеголять друг друга. Начали с лёгкой настороженности, размягчались всё более, обратились к сердечности. А когда допились до высокого градуса, сколь ни официален был обед, начались и взаимные уверения, и объятия.

Пётр был куда как крепче Августа. И ему ничего не стоило вытянуть из короля обещание полного военного альянса. Благодушество короля дошло до крайней степени: он пообещал и денег. Пётр ему поверил — размяк.

Не забыть бы только, не забыть. Благо предупредил посла Долгорукова всё запоминать, а уж потом в консилии выложить и припереть. А Головкину подготовить договор.

   — Эх, ваше царское величество, — сокрушался на следующий день князь Григорий Фёдорович Долгоруков. — Король что тверёз, что пьян, тороват на посулы. Ничего не даст, ничего не исполнит. Мне ли его не знать.

   — Знаю, — качнул головой Пётр. — Все королевские повадки и мне давно ведомы. Но тут общий враг. Мало ему Карла было, так теперь салтан турской походом пойдёт, и не токмо Польши, но и Саксонии ему не видать. Клешми вытяну из него полки, на Евангелии заставлю поклясться.

   — И поклянётся, и слезу пустит... Знаю я сего короля, сколь годов при дворе его обретаюсь. Хоть и королевская особа, а возьму грех: пустой человек...

Пётр сердито взглянул на Долгорукова, но смолчал. Оно и лучше, когда посол зол: сотрёт позолоту с пилюль, приготовленных для русского двора.

Ладно, теперь черёд за Августом отдавать обед. Поглядим, каковы будут в этот раз королевские песни да королевские пени. Всё едино — не отвертеться Августу, нет!

Меж тем в Ярослав съезжалась шляхта. Будто на поклон королю. Учинилось знатное многолюдство. Август притворно — видел Пётр притворство — удивлялся: зачем да почему? Места свободного не стало: ясновельможные за ясновельможными, такого и в Яворове не было.

Пошли охоты конные, с егерями, выжлятниками, загонщиками, доезжачими. Стравили великое множество кабанов, ланей, оленей, свалили и двух зубров — всё более от ухарства да от жадности: можно ль переесть столь великую гору мяса.

Где охоты, там и пиры. Пиры закатывали ежеденно. Объедались и опивались. Шляхта кадила королю, король — шляхте. Великая то была лицемерность: саксонца недолюбливали, у Лещинского приверженцев было поболе.

   — Опасается Август своих панов, — приметил Макров. — А с иной стороны и полагается на них: надавят-де на ваше величество, глядишь, и выторгуют нечто. Посему и многолюдство их.

Верно рассуждает Макаров, глаз у него приметлив, ухо навострено. Но Петра уж захватила польско-саксонская карусель, втянула в себя, завертела-закружила.

Ах этот Август! Как ему ни противься, как ни отталкивай — всё едино вцепится железною хваткой, ровно капкан, и не выпустит. Соблазнов напустит рой!

Разве не изумительно хороша пани Ядвига из Ржевусских? Глаз не отвесть! Экая наживка, можно ли устоять? Явно приготовленная для царя.

   — И кто вас, прелестная пани, выучил по-русски? — Пётр недоумевал и восхищался. — И где это было? И отчего кожа ваша ровно шёлк, прикосновенья тешат негою. Вот это охота так охота! Истинно царская дичь мне попала под выстрел.

   — Вы хороший охотник, ваше царское величество. У вас меткий глаз и сильная рука, я тотчас это заметила и восхитилась, — пани Ядвига потупляла взор. — Спастись от вас невозможно.

Они переговаривались средь застолья. И пани Ядвига смущалась, ловя на себе неотступный пронзительный взгляд царя. Пётр не прятал своего желания — он шёл к цели прямиком, никуда не сворачивая, и знал, что не встретит отпора. Так было всегда: пригожие девки Преображенского норовили не попадаться ему на глаза. Увидит — ухватит и в первую попавшуюся камору, где есть полати. Сопротивляться бесполезно — царь своё возьмёт. Да и можно ли противиться царю из-за таковой безделицы?!

Был разгорячён и раззадорен. Поманил пани Ядвигу. Зашагал по дворцовым покоям саженными своими шагами, не глядя перед собой и не оборачиваясь. Все перед ним расступались. А когда наконец оглянулся, вожделенной дамы своей не увидел.

Любовный огнь продолжал пылать, и Пётр поворотил назад, ища ту, которая его разожгла.

Наконец он наткнулся на неё.

   — Ваше царское величество так стремительны и так нетерпеливы, — с улыбкой выговаривала она. — Дама требует внимания и обхождения. А вы, кажется, дебошан, — и она кокетливо погрозила ему пальчиком. — Не могу же я, в самом деле, бежать за вами. Мой повелитель, король Август, просил меня угождать вам. Я готова. Но взамен прошу быть рыцарем.

Пётр не отвечал. От её речей, от звука её голоса — приманчивого и обещающего — он разгорелся ещё пуще. Хотелось схватить её в охапку, тонкую и невесомую, и понести, понести. Прямиком в альков.

А она продолжала дразнить его. Оперлась на его руку, капризно произнесла:

   — Вы такой большой и такой сильный. Я боюсь не выдержать, да. Обещайте мне, что будете осторожны...

Из груди Петра вырвался звук, похожий на рычание.

   — Ну ведите же меня, ведите, — испуганно, как ему показалось, произнесла она, как видно поняв, что долее опасно испытывать царское терпение. — Только не так быстро. Я не привыкла к такой спешке.

Было не мало глаз: стража, королевские гвардейцы, денщики, лакеи. Мимо, мимо, к себе, сквозь почтительно расступавшийся строй, умеряя шаг, вынужденный соразмерять его с миниатюрными шажками своей дамы.

Затворил дверь, откинул полог.

   — Нету мочи, пани Ядвига! Быстрей, быстрей! — он почти кричал.

Она принялась расстёгивать многочисленные крючки и пряжки своего пышного платья, приговаривая:

   — Ваше величество получит много больше того, что желает. Но только не торопитесь, мой царь. В любви нет ничего хуже торопливости. Я дам вам столько, сколько вы не можете вообразить, мой могучий государь. Я ждала этих минут. Я их хотела.

Пётр рвал с себя одежду, швырял её прямо под ноги. Она его опередила. Ядвига стояла перед ним совершенно нагая, стройная, как богиня Венус, с оттопыренными грудками. Розовое тело светилось и звало. Она была ему по грудь, не доставая и до сосков.

Наконец Пётр освободился. Он бросился на неё как зверь, желая мучить, неистовствовать. Рядом с ним, огромным, длинноногим, она казалась куклой.

Он схватил её в охапку и бросил в постель.

   — Тише, тише, мой великий царь, — бормотала она. Но Пётр не слышал, он оглох и ослеп.

   — Ох, больно, больно, больно же, — стонала она. — Такой огромный, пощадите же. О-о-о!

Голос её затихал, гибкое тело было податливо и уже стремилось навстречу. И вот совсем еле слышно:

   — Сладко, сладко, ела...

Изогнулась под ним, ещё и ещё, застонала и изнеможённо затихла... Потом вывернулась, очутилась рядом и, тяжело дыша, сказала:

   — Так не пойдёт, мой царь. Я должна быть сверху. Так будет слаще и вам и мне.

Петру казалось, что он опустошён и более ни на что не способен. Но то, что она проделывала с ним, превосходило его разумение. Он воскресал снова и снова, и это было непривычно, мучительно и сладостно одновременно. Её руки, губы, рот, груди — всё было в движении и всё дарило необыкновенное наслаждение.

Она была неутомима. А он, такой сильный и огромный, совершенно изнемог и иссяк. И уже все её старания пробудить его, несмотря на изощрённость, были тщетны.

   — Я, кажется, перестаралась, мой царь, — сказала она и легла с ним рядом. Её тонкие пальчики, однако, не унимались, смелея всё больше и больше.

   — Какой вы всё-таки огромный. Царь! Истинный царь! — бормотала она. — Я дам вам отдохнуть, а потом с вашего позволения совершу путешествие по вашей царской необъятности.

Руки её продолжали неутомимо и умело возбуждать его, это путешествие казалось бесконечным. Потом пришёл черёд губ и упругих грудей...

Пётр мимолётно подумал о своей Катерине и почувствовал лёгкий укол совести. И невольно стал сравнивать: пани Ядвига была несравнимо субтильней, но столь же, если не более, умела. Хрупкость её была кажущейся: она противостояла ему на равных, но превосходила его выносливостью и неутомимостью.

   — Изнемог я, нету более сил, — с трудом выдавил Пётр.

   — Вижу, мой царь, вижу. И бросаю свои усилия.

Он расслабленно лежал, а затем незаметно погрузился в короткий истомный сон.

Пётр неожиданно проснулся от вкрадчивого мужского голоса. Он с трудом узнал в нём голос Августа. И тотчас встрепенулся: кто пустил! Но тут же обмяк, сообразив, что перед королём открываются все двери.

Пётр открыл глаза. На Августе был красный халат, отороченный горностаями. Рядом с ним стояла женщина, тоже в халате, огромном, явно с королевского плеча.

   — Теперь у меня два повелителя! — Ядвига выпростала руки из-под одеяла и картинно воздела их.

Пётр продолжал лежать. Он не удивлялся: у них с Августом бывали совместные любовные увеселения с переменою. Как видно, король вспомнил об этом и решил устроить своему высокому гостю сюрприз.

   — Мы без одежды, — продолжала щебетать Ядвига. — Мой король простит меня?

   — О, с радостью, плутовка, — добродушно отозвался Август. — Ты же знаешь: я люблю тебя именно нагой. Ибо женщина прекрасна в своей первозданности. Одежда лишь скрывает то, чем должен любоваться мужчина. Это прекрасно понимали великие художники с незапамятных времён, оставившие нам вдохновенные изображения нагого женского тела на холсте ли, в мраморе либо бронзе. Вы согласны, ваше царское величество?

   — Можно ли не согласиться, — отвечал Пётр, уже пришедший в себя и готовый к новым сражениям на поле любви.

   — Эту прекрасную даму зовут Казимира, — представил свою спутницу Август. — Она жаждет свести близкое знакомство с повелителем России. И я, естественно, не мог отказать ей в этом, — с усмешкой добавил он. — Так же, впрочем, как она не могла ни в чём отказать мне, своему королю.

Пётр пристально глянул на ту, которая жаждала близости. Рослая брюнетка с пышными формами, она была полной противоположностью субтильной Ядвиге, напомнив чем-то его Катерину.

   — Мы с прекрасной Ядвигой отправимся ко мне, — продолжал Август. — Казимире же я не могу отказать в желании остаться здесь для интимного знакомства с особою царя. Надеюсь, мой друг и брат, ты не возражаешь?

И прежде чем Пётр успел открыть рот, Август и выпорхнувшая к нему Ядвига исчезли.

   — Ваше величество не разгневается на меня, если я...

И, не дожидаясь ответа, она сбросила халат и скользнула под одеяло.

Её не надо было ни о чём просить и ни к чему побуждать. Горячее тело само диктовало свою волю. Эта воля была смелой и решительной, она повелевала, уже не встречая сопротивления. И Пётр, успевший уже остыть от предыдущих объятий, был воспламенён заново.

Часа полтора назад он думал, что был на вершине блаженства. Что Ядвига дала ему всё, что может дать женщина, и что большего потребовать от неё нельзя. Его новая возлюбленная была так же свежа и упруга, но, пожалуй, более искусна. Может, потому, что и ростом и формами ближе соответствовала Петру. А может, оттого, что ей пришлось возделывать уже истощившееся поле, а для этого требовались новые отличные усилия.

Она возбуждала его своими стонами, вздохами, вибрирующими движениями бёдер и всего тела, поцелуями, поглаживаниями. Их схватка продолжалась долго, гораздо дольше, нежели с Ядвигой. Казимира то расслаблялась с криком, который казался последним, но через минуту, не давая ни себе, ни ему передышки, снова опрокидывала его на себя. А затем, откинув покрывало, одним движением оказывалась наверху, словно амазонка на норовистом коне, и продолжала свою скачку.

Тут уж Пётр окончательно выдохся и изнемог. Он ни о чём не мог ни думать, ни вспоминать. И когда наконец она заставила отдать ей то, что у него ещё оставалось, самую малость, он замер в полном изнеможении.

Они ещё лежали в полной темноте, когда в спальне забрезжил свет и вошёл Август с шандалом в руке. За ним семенила Ядвига. Похоже, и они были выжаты.

   — Ну-с, мой царственный друг, брат и сосед, как ты себя чувствуешь? По-моему, мы все должны быть довольны: друг другом и собою.

   — Весьма доволен, — через силу вымолвил Пётр.

   — Его царское величество — предел мечтаний для любой женщины! — воскликнула Казимира. — Я горда и счастлива. Я готова служить ему и душою и телом.

   — Ну вот и прекрасно, — Август потянулся. — Наступило время отдохновения: я лично в ближайший день-два ни на что не способен. Вы, прекрасные мои дамы, отдали нам всё, что могли, да и взяли всё, что у нас было. Стало быть, нам остаётся поужинать вместе и разойтись. Приводите себя в порядок. Мы будем ожидать вас в нижней зале.

...Оба государя продолжали отводить душу истинно по-королевски. За Августом всюду следовала карета великосветских обольстительниц. Он, впрочем, щедро делился ими с высокими особами, удостоенными его интимного доверия. «Я своё всегда возьму», — говаривал он. Так оно и было.

Пётр понимал: уловлен в западню и Август на самом деле «своё возьмёт» только в ином роде. Но чары были столь велики, что Он никак не мог сбросить их.

По счастью, обед в честь их величеств дал коронный гетман Сенявский. И Пётр обрадовался возможности покончить наконец с интимом.

Он был совестлив, русский царь. Совестлив в главном. Он самолично, своими руками строил новые пределы своего царства. И что же: предавался утехам в то время, когда сближались армии, когда следовало укреплять политический и военный альянс. Много было забот, неотложных дел, следовало поспешать к армии, к гвардейским полкам. А он-то, он...

Во всё время обеда Пётр был молчалив и односложно отвечал на тосты в его честь, более кивком головы, что, конечно, воспринималось как неучтивость. Август же был в духе, острил, перемигивался с дамами, в общем — благодушествовал. И Пётр раздражённо думал: «Всё. Конец. Заставлю его раскошелиться!»

Назавтра король звал к себе. Пётр отказался, сославшись на головную боль. Голова и в самом деле трещала с похмелья: много было пито и столь же много едено за обедом у коронного гетмана. Просил передать его величеству, что назавтра созывает консилию, в коей надобно обсудить общую политику.

Собрались в верхней зале. Партия Августа была впятеро многочисленней. Так вот для чего съехалась шляхта — обложить царя. Обложить превосходящими силами после хитроумной королевской подготовки. Выторговать уступки. Повязаны-де одним вервием, почти родственники, ну хотя бы кумовья... Крестили под одними сводами...

Консилия была долгой и по временам шумной. Господа полномочные Речи Посполитой представили свои пункты. Их было девять.

Пётр слушал и постепенно накалялся. Поляки требовали отдачи польской Украйны и Белой Церкви со всеми к ней принадлежащими фортециями и с целым краем, отдачи Риги и прилежащих городов и крепостей, Эльбинга, возвращения всех пушек, захваченных в своё время в польских и литовских крепостях, выплаты нескольких миллионов...

Были, впрочем, требования справедливые. Вот хотя бы насчёт пушек — пушки отдать следовало: Только надлежало их сыскать, ибо развезли их по российским крепостям.

Надлежало согласиться и с требованием не разорять население тех городов и сел, чрез которые проходила армия царя. Пётр, правда, в своё время повелел, чтобы действовали по справедливости. С другой же стороны, можно ли войскам, назначенным для обороны польских владений от шведа и иного возможного неприятеля, отказать в продовольствовании и фураже?

— Ваше величество король, господа полномочные, сенаторы и старосты, — Пётр говорил ровным тоном, сдерживая себя, но не срываясь. — Прошу изложить представленные пункты на бумаге и вручить её канцлеру нашему графу Головкину. Мы же берёмся рассудить и ответствовать по справедливости, как нам присуще.

Только по справедливости! А справедливость вопиет. Российское войско вернуло Августу польский престол, а самой Речи Посполитой свободу от шведа. Ныне они зарятся на Ригу! На Белую Церковь! На многое и многое, чего николи не имели!

Не имели и иметь не будут! По справедливости. Вот так-то, друг, брат и сосед Август. Славно ты меня потешил, но и провёл зато славно. Помощи ждать от тебя нечего. Поеду-ка восвояси.

   — Скажи-ка, Феофане, как там на латынском про Юпитера и быка?

Прокопович, встречавший царя в Яворове, лукаво улыбнулся и отвечал без запинки.

   — Квод лицет бови, нон лицет йови, то бишь что быку дозволено, то Юпитеру не можно.

   — Я поступил как Юпитер, но грешил как бык — истинное слово. А ты, яко духовник мой, отпусти-ка мне мои прегрешения — вольные и невольные. Однако исповедоваться не стану.

   — Ныне отпущаеши раба твоего по глаголу твоему с миром, — провозгласил Феофан. Он изо всех сил старался соблюсти серьёзность, ибо слух о царских проказах приехал вместе с ним из Ярослава в Яворов.

«Императору надлежит умереть стоя», — пришла Феофану на память другая пословица. «Императорем стан тем мори опортет». Жить стоя тоже.

Он сказал об этом царю.

   — Я и живу стоя, — согласился Пётр. — И буду жить так, доколе хватит сил.

Пётр — Меншикову

...Здесь нового к ведению не имею что писать, только что турки к Дунаю ускорили пред нами (которых, сказывают, 60 или 70000 со всем)... И ежели совсем турки на сю сторону перейдут (а ныне несколько пехоты перешло и делают шанец у мосту), то в будущем месяцу чаю быть конечно баталии. Дай, Боже, милость свою.

Г. Ф. Долгоруков — Головкину

Государь мой Таврило Иванович... доношу, что когда я получил указ его царского величества о магазинах... то тогож маменту к господину генерал-лейтенанту князю Голицыну советом до указу чрез писмо предлагал, дабы оной... те магазины в пристойных местах учреждать приказал, на что оной ко мне разными темами ответствовал, дабы тем магазинам быть для безопасности от неприятеля где на Волыне... И я, мой государь, отставя другие дела, сам в Злочев ездил... где об учреждении магазинов ближе к Днестру оному (Голицыну) говорил... На что он мне не токмо разговором, но и злобою объявил, что будто для опасности от неприятеля и пустоты того краю... быти магазинам невозможно.

— Попадись мне это нечистое животное, этот гяур и сын гяура, я бы сначала отрубил ему правую руку, которой он подписывал все свои подлые бумаги, потом левую — её он прикладывал к сердцу изменника, потом ноги — одну за другой, — которые привели его к царю, и голову, голову, где замышлялась и гнездилась измена...

Крымский хан Девлет-Гирей, произнёсший эту тираду, метался из угла в угол как разгневанный барс. Смуглое лицо его потемнело от гнева. Глаза были расширены и метали искры.

Его собеседники — великий визирь Балтаджи Мехмед-паша, главный советник Осман-кяхья, доверенный секретарь Омер-эфенди и два Юсуфа — янычарский ага Юсуф-паша и новоиспечённый паша граф Понятовский, окрещённый для простоты тоже Юсуф-пашой, — восседали, поджав ноги, в просторном шатре визиря и молча внимали гневной тираде хана.

Его ставленник, обязанный ему господарским престолом, до недавнего времени вызывавший в нём неподдельное восхищение своей удалью, сочетавшейся с мудростью и великими познаниями, Димитрий Кантемир передался на сторону русского царя. Это он, Девлет-Гирей, испросил ему княжество у султана, убедив владыку владык, что его кандидат — достойнейший из достойных и вернейший из верных. Теперь султан гневен, и хану придётся держать ответ...

Как назло, неприятности сыпались на него одна за другой. Вышли из повиновения ногаи и подняли мятеж, грозя отложиться от ханства. Братья Каплан-Гирей и Гази-Гирей зарились на престол и плели интриги. Партия их умножалась, и он подумывал о том, чтобы отрубить головы — пока не братьям, нет, а их главным сторонникам. Братья своё получат. Со временем.

Теперь эта война и измена Кантемира. Змея меняет кожу, а не душу. Не разглядел естества, пригрел змею... И она ужалила. Не смертельно, неожиданно подумалось ему. Укус болезнен, долго не заживёт. Выкричался в гневе и теперь думал о мести. Мысли были, впрочем, вялые.

Кантемир умён, очень умён. И хитёр — его теперь вряд ли достанешь. И как ещё обернётся эта война с русским царём. Аллах велик и милостив к верным, но захочет ли он наказать русских. Они разбили короля шведов, а его почитали непобедимым...

Более всего опасался хан немилости султана. Немилость же его непредсказуема и страшна. Селим-Гирей, отец хана, кладезь мудрости и опыта, говаривал: страшен гнев Аллаха, но ещё страшней гнев султана.

Истинно так гнев султана означал верную смерть. Жертве либо отрубали голову, либо подвергали мучительнейшему концу — сажали на кол. В лучшем случае присылали шнурок — впавший в немилость сам избирал себе способ казни. Хану мерещился шнурок и он невольно поёжился.

Заметив это, визирь успокоительно молвил:

   — Доблестный хан и сын всемогущего, любимец владыки Вселенной, умерь свой гнев, ибо гнев омрачает разум и движет неразумными поступками. Сказано в Коране: Аллах не ведёт прямым путём того, кто лжив, неверен. Отмщение настигнет его, ибо изменник не остаётся без кары. Так сказал пророк. А теперь сообщи нам то, что донесли твои разведчики.

   — Русский царь в Яссах вместе с изменником, чьё имя я не хотел бы произносить, да покарает его Аллах. Возле Ясс и войско царя. Сколько у него воинов, не могли счесть, но они хорошо вооружены. Конных меньше, чем у нас, часть их отправилась куда-то, мои люди не успели проследить. Скорей всего, наперерез нашим передовым отрядам.

   — Это всё, что ты мог нам сообщить? — с едва уловимой усмешкой произнёс визирь. — Должен тебя огорчить: я знаю о русских больше. Воинов у царя, по крайней мере, вдвое меньше, чем у нас, а пушек — втрое меньше. Но воины его хорошо вооружены и умеют воевать. Они лучше обучены. — И визирь невольно вздохнул. — Победа над королём шведов исполнила их уверенности. А уверенность, как всем известно, открывает дверь к недоступному.

   — Уверенность — это почти победа, — заметил Понятовский. Он не мог промолчать, услышав про Полтаву. — Начальники должны твердить воинам пророка, что они сильней русских, много сильней. Но больше всего должны стараться муллы. Именем Аллаха и Мухаммеда твердить это пять раз в день во время молитвы. Твердить не уставая. Войско-де султана непобедимо, стоит ему показаться, и русские в страхе побегут...

Как видно, Балтаджи Мехмед-паша так не думал, потому что он невольно хмыкнул. И Понятовский понял, что сказанного достаточно. Если хан был настроен воинственно и выражал готовность напрямую сразиться с царём, то визирь, похоже, к этому не очень-то стремился. Боевой дух собственной армии представлялся ему сомнительным.

Он был достаточно трезвомыслен и помнил о многом. Помнил, к примеру, о вторжениях крымских орд в российские пределы, о чём запамятовал хан, заканчивавшихся бегством: их легко отражали малочисленные русские полки. Помнил он и о брожении в его войске в местечке Давуд, едва не перешедшем в открытый мятеж. Туда прибыл сам султан, вознамерившийся воодушевить воинов Аллаха на священную войну с неверными. Но, почуяв неладное, поторопился отбыть восвояси, приказав следовать в Эдирне. Там пришлось топтаться едва ли не месяц, дожидаясь пополнений из Анатолии. А они притекали капля по капле. От долгого топтания и ленивого движения к Дунаю дисциплина в разношёрстной армии и вовсе расшаталась. И не было ни вожжей, ни плетей, способных её укрепить.

Армия двигалась подобно саранче, пожирая всё, что находила в попутных селениях, сжигая их дотла, но по-прежнему оставаясь голодной. Визирь чувствовал эту несытость и имел все основания опасаться её. Особенно тревожили его янычары — главные своевольники во всём войске. Их было двадцать тысяч. Они то и дело выражали своё недовольство и свободно могли повернуть назад. А за ними и остальные...

Балтаджи Мехмед-паша, великий визирь или садразам, что одно и то же, неожиданно почувствовал наступление старости. Она неслышно подкралась к нему и вдруг, в этом пышном шатре, среди подобострастного окружения, стала шептать ему прямо в уши: «Я пришла, я пришла...» Ещё прежде она оказала себя, посеребрив голову и бороду, а вот нынче, после страстного монолога хана, старость обернулась слабостью, сковавшей все его члены.

Он думал, что это пройдёт, как проходило прежде. Но нет — затягивалось. И более всего хотелось ему оказаться в своём тёплом деревянном конаке, среди своих жён и детей. И не нужно славы, почестей, заискиваний, приветственных кликов, музыки. Он почувствовал, что устал от власти и налагавшегося ею бремени — обязанностей и ответственности. Через год ему пятьдесят, а он уже старик, и ему ничего не нужно. Ничего, кроме покоя. Покой представлялся ему желанным.

Ещё в Эдирне с ним были служанки-наложницы, и он время от времени позволял себе забавляться с ними: поочерёдно с каждой. Но вот он отослал их домой, в свой маленький гарем, где было всего-то семеро женщин, двое из которых — законные жёны. Отослал, потому что почувствовал: женщины требуют — и отнимают — слишком много сил и уводят предводителя войска в неподобающую сторону. Вслед за этим он приказал Изгнать всех женщин, дабы никто из воинов не был размягчён. Наиболее жаждавшим он разрешил пользоваться женщинами христианской райи в попутных селениях.

А сам он усилием воли старался сосредоточиться на миссии, возложенной на него повелителем правоверных. Он взыскивал с начальников, а они с подчинённых. И видел тщету своих усилий.

Стало быть, старость коснулась его своим первым, пока ещё мягким касанием, как бы предупреждая: пора береженья наступила. Наступила пора отказа от излишеств всякого рода: в еде и питье, радостей, даруемых женщинами...

Обидно. Хочется чувствовать себя сильным, способным провести ночь в наслаждениях. Увы...

Кто затеял эту злосчастную войну? Разве она нужна правоверным?

Шведский король — вот огниво и трут. Он писал льстивые послания султану, убеждая его в слабости царя. И в душе султана затлела искра, воспламенившая костёр войны.

Кто знает, каков будет исход. Султан повелел пригласить шведа в армию, дабы подавал советы и попытался устроить боевые порядки на европейский манер, как некогда обязался.

Бессмысленная затея. Войско не устраивают на ходу. На переустройство нужно положить годы. Его, визиря, устраивает второй Юсуф-паша, граф Понятовский. Он симпатичен, старается ни во что не вмешиваться, время от времени выступает в диване с дельными советами. В нём нет высокомерия, присущего всем европейцам, во всяком случае он его тщательно прячет.

   — Повелитель правоверных, да продлит Аллах его дни, хотел бы присутствия высокого гостя и союзника султана короля шведов в нашей армии, — торжественно провозгласил визирь. — Мне прислан хатт-и-хумаюн, — он достал из ларца свиток с красной султанской печатью и благоговейно поднёс его к губам, — с таковым пожеланием. Я прошу тебя, наш друг и советник, Юсуф-паша, отправиться к своему повелителю королю Карлу и изложить ему пожелание могущественного султана, дабы он мог прибыть к нашей армии до начала активных военных действий.

Понятовский усмехнулся:

   — Ты знаешь, друг мой и высокий покровитель, что отныне мой повелитель одновременно и твой повелитель. Но я готов отправиться к королю, притом завтра же. Но сказать по правде, сомневаюсь, что король согласится.

   — У тебя будет сильная и многочисленная свита, — поторопился ободрить его садразам. — Мы отправляем в Бендеры Джин-пашу с большим отрядом. — И, заметив, что Понятовский вопросительно вскинул брови, добавил: — Наши люди доносят, что русские собираются напасть на Бендеры и захватить крепость.

   — Сомневаюсь, превосходительный садразам, что у них есть такое намерение. С военной точки зрения это было бы бессмысленно, и царь Пётр наверняка это понимает. Вряд ли твои люди смогли с достоверностью проникнуть в замыслы русских.

   — Другие агенты доносят, что конный корпус генерала с нерусской фамилией отправлен, чтобы разрушить нашу переправу у Исакчи. Я приказал отправить и туда десятитысячный отряд. Переправа у Исакчи очень важна для снабжения армии.

   — Вот эту предосторожность я бы одобрил, — согласился Понятовский. — В любом случае эта переправа нуждается в надёжной охране.

Ох уж эти турецкие агенты! Разведочная служба в войске садразама была поставлена довольно-таки слабо. В основном визирь пользовался случайно притекавшими сведениями, нередко из третьих рук. И сейчас армия двигалась вслепую, не зная толком, где неприятель и какова его численность.

Он, Понятовский, не раз предлагал предводителю создать разведочную службу на европейский манер. Визирь благосклонно выслушивал его, соглашался, но всё оставалось по-старому. Уроки минувших войн ничему не научили турок. Они вообще не желали ничему учиться у гяуров, всецело полагаясь на свою многочисленность, а всего больше на милость и покровительство Аллаха и его пророка Мухаммеда. Разве с их помощью и заступничеством не покорили они множество народов и в Европе, и в Африке, и в Азии; разве ислам не распростёрся вплоть до Китая?! Учение пророка — победительное учение! Кто мог устоять перед ним, перед святыми истинами и вселенской мудростью Корана? Так стоит ли чему-нибудь учиться у тех, кто не верит в могущество Аллаха, у христиан, у неверных?! Помог ли неверным их Бог, которого они считают истинным?

Понятовского раздражало такое самодовольство. Победы турецкого оружия оставались в прошлом. Они были достигнуты благодаря завоевательному порыву фанатичных полчищ. Мирные земледельческие народы ничего не могли им противопоставить. Европа была разобщена, её раздирали религиозные войны и королевские междоусобицы.

Понятовский чувствовал себя меж двух огней. Меж двух огней высокомерного упрямства — короля и визиря. Порою он приходил в отчаяние. Хорошо бы махнуть на них рукой и возвратиться к родным пенатам. Но, увы, там хозяйничали русские, и он отрезан от них. Он объявлен вне закона, как сторонник Карла и Лещинского. Утешал себя: что бы стал делать в имении? Заниматься хозяйством? На то есть управляющие. Ездить по соседям, выслушивая одни и те же разговоры и жалобы — на безденежье, на скудные доходы, на нерадивость крестьян и воровство управляющих, на умаление Польши? Были бы ещё псовые охоты и однообразное пьянство...

Нет уж: лучше Карл, турки, кочевая жизнь!

Джин Али-паша был известен своей отвагой, а его серденгечти все сплошь храбрецы. Серденгечти по-турецки — сорвиголова. Их бросали в самое пекло, где круто заваривалась сеча и надо было вырвать победу. И они её вырывали.

Их было около трёх тысяч — достаточно для Бендер с их немалым гарнизоном. Только вряд ли царь Пётр нападёт на Бендеры, разве что для того, чтобы захватить короля Карла.

Понятовский рассуждал вслух. Рядом с ним покачивался в седле Джин Али-паша — сущий джинн со спутанной чёрной бородой и глазами как две плошки. Он, похоже, был согласен с Понятовским: Бендеры русскому царю ни к чему. Осада крепости будет долгой и потребует немалых сил. Нет, московиты туда не сунутся...

Джин Али-паша то ли кивал головой, то ли голова моталась в такт скачке. Признался: доволен поручением садразама. В армии его отряду жилось как всем, а он заслуживал лучшей доли. Его молодцы застоялись, они давно не были в деле, а конь в стойле жиреет, только и всего. Теперь они смогут себя показать во славу Аллаха.

— Ты думаешь, что придётся сражаться?

   — По крайней мере, кони растрясут жирок у моих серденгечти.

Отряд свернул круто вправо, к владениям Буджакского ханства. Места были все степные, нехоженые и неезженые. Малые селения укрывались в складках холмов. Серденгечти врывались в них пограбить и понасиловать. Джин им в том не препятствовал.

Понятовский успел привыкнуть к бесчинствам турецкого войска. Но тут он не выдержал.

   — Эти несчастные настрадались от татарских грабежей, теперь дождались турецких, — сказал он со злостью. Джин Али-паша отвечал снисходительно:

   — Они воины и должны есть, пить и иметь женщин. Что ты хочешь, эфенди, такова война. В этих селениях наша райя — наше стадо. Стадо следует стричь либо резать на мясо — так велит пророк. Мы поступаем по его заветам.

   — Стадо надо беречь, иначе оно перестанет существовать, и вы, пастухи, останетесь без шерсти, сыра и мяса.

   — Это не наше стадо, ты знаешь. Пусть об его умножении заботятся хозяева — татары.

   — Они же единоверцы. А ты знаешь: собака собаку не ест.

   — У нас говорят и так: что мне с того, что в Багдаде хурмы много. Что ты пристал, эфенди! У войны нет жалости.

Понятовский замолк. В самом деле: война есть война, ей дозволено всё. И хоть она прямо не досягнёт в эти мирные селения, но нрав её неукротим. У турок свой устав и его не изменить.

Степь простиралась на сотни вёрст. Травы стояли в рост человека. Они таинственно шуршали при малейшем дуновении ветра. Шуршали — перекликались. Там, в этих зарослях, шла своя жизнь, не желавшая явить себя людям. Лить птицы свободно и бесстрашно проносились над их головами.

Всё дышало жаром: земля, дорога, которой держался отряд, как видно, недавно проложенная среди зарослей, сами травы, успевшие наполовину выгореть. В этом море растений господствовал жёлтый цвет — цвет солнца, цвет созревших хлебов, цвет увядания. Но оно не дождётся своих косцов.

   — Не дай Бог в степи полыхнёт пожар, — поёжился Понятовский.

   — Зато будет много жареного мяса, — откликнулся паша. У него были свои представления о благе и несчастье. Что ж, каждому своё и у каждого своё.

   — Где расположимся на ночлег? — спросил Понятовский, желая переменить тему.

   — Под Каушанами. Там можно кое-чем разжиться.

Каушаны были столицей Буджакского ханства. Управляет им мурза, провозгласивший себя ханом, вассал Девлет-Гирея. Кавуш по-татарски — перекрёсток, место встречи: там-де встретили ногаи старца-вещуна, который накормил их лепёшками и велел поселиться в этом месте, предсказав, что станет оно славно и многолюдно.

Понятовский знал, что Девлет-Гирей повелел мурзе, коль скоро русские выйдут на Днестр, отогнать подальше татарские стада, дабы не покусились они на скот, зная, сколь он обилен. Он сказал об этом Али-паше. Тот свирепо выругался.

   — Выходит, не видать нам мяса. А мои молодцы иной еды не признают.

   — Устроим охоту — степь богата дичью. Тут тебе и туры, и джейраны, и птица...

   — Ты смеёшься надо мной, эфенди, — ухмыльнулся паша. — Мои молодцы охотятся только на людей и на их стада. За дичью же надо долго гоняться, да ещё удастся ли догнать. Нам ни одного табуна дорогой не попалось. Нет, это не для серденгечти, да и накормишь ли такую ораву охотой.

Затемно отряд разбил бивак под Каушанами. До их ушей доносилась вечерняя перекличка муэдзинов, сзывавших правоверных к молитве, кое-где теплились огни.

Джин Али-паша послал котловых в селение за скотом. Костры уж были разожжены, в котлах начинала закипать вода, а посланные всё не возвращались.

   — Они ведут малую войну, — пояснил паша. — Могла бы быть и большая, да только, слава Аллаху, татары ушли в набег.

   — Откуда ты знаешь, почтеннейший?

   — Разве непонятно — никто не стреляет.

Наконец послышалось мычание и блеяние, а потом — предсмертные хрипы. Скот резали умельцы, привыкшие к разнообразной резне. Они же свежевали его с необычайной сноровкой прирождённых мясников, разделывали и тотчас бросали в котлы.

Понятовский, невольный кочевник, был приучен и к этим звукам, и к этой бивачной суете. От его аристократизма мало что осталось. Это только первое время проходило в страданиях тела и души, шокированных всем походным бытом, его грязью и вонью. А потом он притерпелся и свыкся — правда, не без труда.

Джин Али-паша между тем чувствовал себя совершенно непринуждённо и в этой обстановке, и среди этих людей: он был совершенно таким, как они. Вид крови и всякое убийство были ему привычны — резали ль барана иль человека.

Он позвал Понятовского в свой шатёр на трапезу — его молодцы довольствовались ужином и ночлегом под открытым небом. Им принесли по большому бараньему боку. Мясо пахло дымом и было дурно сварено. Понятовский глодал его с такой же жадностью, как паша и его оруженосцы, так же, как они, обсасывая жирные пальцы.

Проснувшись, граф решил бегло осмотреть Каушаны — любознательность не покидала его ни в каких обстоятельствах. Описывать было почти нечего: в походном дневнике осталась лишь краткая запись. Три мечети вознесли свои минареты перстами, указующими правоверным в небо — обитель Аллаха. Возвращаясь, он набрёл на православную церквушку, забившуюся в щель и словно бы пригнувшуюся, чтобы быть как можно незаметней. Такой униженности ему ещё не приходилось видеть: мечети со своими минаретами могли торжествовать...

Днём они достигли Бендер. Понятовский представился сераскеру Кара Мехмед-паше и после обмена традиционными любезностями, после кофе и шербета отправился в Варницу.

Он был тронут: король, этот сухарь, которому было чуждо проявление чувств, обрадовался ему, обрадовался непритворно, шумно.

   — Дорогой граф, могу признаться — я вас заждался. Мне вас не хватало. Долгонько же вы обретались у этих варваров. Рассказывайте, рассказывайте!

Что могло обрадовать либо утешить короля? Только то, что армия визиря почти втрое превышает войско московитов. Всё же остальное было почти неутешительно.

Понятовский некоторое время колебался: говорить — не говорить? Но король обязан знать правду, как бы ни горька она была, ибо все короли предпочитали знать правду, а распространять неправду.

   — Ваше величество извещены, что господарь Кантемир передался русским?

Карл кивком головы подтвердил.

   — Дальше, граф, дальше.

   — Войны не хотят ни в Константинополе, ни в самой армии визиря. Султан поручил ему прощупать склонность царя Петра к мирным переговорам...

   — Ну и что же? — нервно подхлестнул его король.

   — Визирь послал в русский лагерь письменное предложение приступить к мирным переговорам, но царь оставил его без ответа.

   — Единственный раз я одобряю царя! -— воскликнул Карл, потирая руки. — Чёрт возьми, при троекратном превосходстве в людях и пятикратном в артиллерии можно разбить царя наголову. Я берусь это сделать. Я готов сразиться с ним! И победить! Да здравствует ненавистный, но мужественный царь Пётр!

Карл вскочил и возбуждённо стал расхаживать по кабинету. Понятовский ещё ни разу не видел его в таком состоянии.

   — Надеюсь, султан доверит мне своё войско, и я покажу миру, на что способен король Швеции, — почти -выкрикнул Карл. — Нет, граф, я не сломлен Полтавой, как полагают многие. То был в известном смысле урок, и я его усвоил сполна. Теперь я готов сразиться хоть с самим Александром Македонским... Но надо основательно подготовить войско визиря. Ведь это сброд, вы наверняка можете подтвердить.

   — Вы совершенно правы, государь, — сброд. Иного названия турецкая армия не заслуживает.

   — Я приставлю к этим варварам моих шведов в качестве инструкторов. У Потоцкого среди ваших соплеменников тоже найдутся бывалые воины, обученные европейской системе строя и боя — возьмём и их в учителя...

Понятовский молчал всё то время, пока Карл развивал перед ним свои стратегические и тактические планы. Ему предстояло вылить на короля ушат холодной воды. Начать с того, что султан вовсе не собирался доверить ему свою армию. Он отвёл, уже отвёл королю всего лишь роль советника при визире. К тому ж времени на обучение турецкого войска уже не оставалось, да и Балтаджи на то не согласился бы.

Акции короля шведов пали у турок ниже низкого. Он был для них всего лишь нежелательный иждивенец — об этом сказал ему каймакам в доверительной беседе. На это намекал и садразам. Об этом, не стесняясь, говорил хан Девлет-Гирей. Султан не принял плана короля — он опасался сообщить об этом Карлу, боясь, что эта весть повергнет короля в неописуемое бешенство...

   — Султан внял моим доводам, — упоённо продолжал Карл. — Конечно, визирю следовало бы повести армию к Бендерам — это более соответствовало бы моей главной цели. Она, как вы знаете, заключается в том, чтобы придвинуть театр военных действий как можно ближе к владениям царя Петра. Наконец, крепости на Днестре — Анкерманская, Бендерская, Сорокская и Хотинская — стали бы опорными пунктами и центрами снабжения турецкой армии. Мои войска смогли бы окружить и запереть армию царя...

«Боже мой, — думал тем временем граф, — он уже говорит «мои войска». И мне придётся отрезвить его, иначе бесплодные мечтания завладеют всем его существом».

Но король был так воодушевлён и так красноречив, что у Понятовского язык не поворачивался остановить его вдохновенный монолог. Он всё ждал, что Карл наконец иссякнет и тогда можно будет говорить.

Король, однако, и не думал умолкать. Его можно было понять: он изнемог от бездельного и бесцельного сидения под стенами Бендерской крепости. Его деятельная натура жаждала бури и натиска. Он жаждал высоты, с которой его низвергла злая судьба. Наконец-то, казалось ему, султан откроет ему его главное поприще, и он вынет меч из ножен. Война могла не только возвратить Турции Азов и Таганрог, открывшие России дорогу в Чёрное море — турецкое море, но и подчинить ей весь юг, лежавший во владениях царя...

Наконец король выговорился и замолк. Понятовский поспешил воспользоваться этим.

   — Ваше величество, — осторожно начал он, — великий визирь Балтаджи Мехмед-паша получил грамоту султана, в которой тот предлагает ему...

   — Ну что, что?! — нетерпеливо перебил его Карл, жаждавший услышать то, что нарисовало ему воображение. — Говорите же, чёрт возьми! А то вы тянете и тянете, словно язык ваш одеревенел.

   — Предлагает ему призвать вас в армию... — Язык и в самом деде плохо повиновался Понятовскому; он предвидел взрыв и боялся его, понимая, что сейчас нанесёт самолюбию короля нестерпимый удар.

   — Граф, вы стали несносны! Что с вами? Я жду. Ну же!

   — ...в качестве главного советника при визире, — наконец закончил Понятовский.

Он ждал вспышки гнева, ругани — король был великий ругатель, топанья ногами. Но Карл неожиданно миролюбиво произнёс:

   — И с этим вы явились ко мне, граф? Неужели этот турецкий индюк мог осмелиться предложить такое мне? Мне! Королю шведов?!

Он замолк и тяжело плюхнулся в кресло. Морщины на его лице сошлись, он весь побагровел, казалось, вот-вот с ним случится удар. Чуть подавшись вперёд, он в упор спросил Понятовского:

   — Как вы могли, граф, не то что высказать мне оскорбительное предложение визиря, но даже согласиться передать его?! Как вы могли промолчать, не отвергнуть, не возмутиться?!

   — Я всего лишь слуга вашего величества, — голосом, дрожавшим и от возмущения и от гнева, вымолвил Понятовский. — В турецком стане, представляя вашу особу, я тоже своего рода невольник. Я пробовал сказать садразаму, что такое предложение не для вашего королевского величества. Но он сослался на то, что оно исходит от самого султана. Таким образом, и я был поставлен в унизительное положение, в котором, увы, нахожусь и поныне.

   — Ну ладно, оставим это, я приношу вам свои извинения, — устало произнёс Карл. — Разумеется, вы тут ни при чём. Я напишу султану. Но, к сожалению, будет уже слишком поздно.

Он замолчал, сгорбившись в своём кресле. В эту минуту он был похож на старца. Графу стало его жаль: высокий дух претерпел унижение тем более тяжкое, что положение короля оставалось зависимым. И Понятовский решился высказать наконец то, что давно хотел, но не решался:

   — Государь, вам надо вернуться в Швецию. Любым способом, любой ценой. Там ваш трон, там ваше место. Шведы ждут своего короля.

   — А риксдаг, а мои министры? — желчно отозвался Карл. — Они не хотят моего возвращения — я причиняю им слишком много беспокойства. И потом: как я могу возвратиться? Как беглец? Как преследуемая дичь? Нет, я не дичь, дорогой граф, — я, как вы знаете, всегда был охотником, притом удачливым. Но вы правы: я должен возвратиться в Швецию. Но это возвращение должно быть гласным. Я и рассчитывал на то, что султан даст мне войско и я смогу возвратиться не как беглец, а как триумфатор. Теперь я понял: турки будут держать меня в унижении и на привязи...

В самом деле, положение представлялось безвыходным, ломал голову Понятовский, возвращаясь от короля. Карл, несомненно, оказался в западне. Король не может быть прислужником — ему должны прислуживать. И он не может пробраться в Стокгольм как вор.

«Но я-то, я-то! — с горечью думал он. — Оказался меж молота и наковальни, меж турок и короля. И я тоже унижен. И я — невольник чести. А выхода нет. Я привезу визирю решительный отказ короля. Как он примет его? С пониманием? Нет, скорей с презрением. Неверный, каков бы он ни был, — слуга мусульманина. Таковы понятия в стане садразама. И сам визирь не поступится своей властью ни на пядь».

...Возвратившись, Понятовский застал армию визиря продвинувшейся едва на две мили против течения Прута. Визирь приказал найти удобные места для наведения переправ. О планах русских и предавшегося им Кантемира доподлинно не было ничего известно. Визирю представлялось, что следовало прежде всего разорить изменническое гнездо — Яссы. В этой мысли его укрепляли Девлет-Гирей и Осман-кяхья.

Понятовского встретили радушно. Он был свой — паша. Полагали, что он ренегат — то бишь христианин, принявший ислам. Таких было много. К тому же всех подкупал его турецкий — он был почти безукоризнен. Ренегатов было не мало и среди высокопоставленных беев, и среди пашей, и среди бейлербеев — губернаторов провинций. На их происхождение не обращали внимания, главным почиталась верность исламу и султану.

   — Когда нас посетит король шведов? — первым делом осведомился визирь. — Я прикажу устроить ему достойный приём, оказать королевские почести. Можешь мне поверить: ему у нас будет не хуже, чем под боком у сераскера Бендер.

   — Ты забыл про крепостные стены, высокий садразам, — со смехом произнёс Девлет-Гирей. — У тебя нет такой защиты, о любимец султана.

   — Стены не нужны храброму, — визирь решил защитить короля. — Он сам стена и щит против врагов и меч, карающий их.

   — Если он такой храбрец, как ты говоришь, то отчего так долго отсиживается в Бендерах? — занял сторону хана Осман-кяхья.

Понятовский понял, что ему пора вступиться за короля. Тем более что представилась возможность избежать неприятных объяснений.

   — Король не может поступиться своим королевским достоинством и бежать из убежища, великодушно предоставленного ему султаном, да продлятся его дни. Ему должны быть созданы достойные условия для возвращения в Швецию. Условия, приличествующие государю, повелителю славного и доблестного народа. Такие условия, я уверен, создаст ему султан.

   — Да, я тоже так полагаю, — желчно заметил визирь. — Мы должны выпроводить короля шведов самым достойным образом. Вот закончится эта война, и мы предоставим ему часть нашего войска для сопровождения. И пусть отправляется в свою Швецию и правит там сколько угодно. Мы даже готовы заключить с ним союз против наших общих врагов — но только тогда, когда он объявится в своей столице.

Все они уже забыли о главном — о прибытии короля в ставку. Они принялись язвить его: Полтава была сравнительно свежим и несмываемым клеймом. Кроме того, каждому из них пришлось столкнуться с надменностью шведского короля. Карл, оказавшись в чужом стане, вёл себя так, словно и турки были в его подданстве. Он требовал почестей, подчинения, денег, охранения, войска. Он был лишён какой-либо гибкости — сын короля и сам король. Он был воин, только воин, король-воин и воин-король. Всё остальное предоставлялось его приближённым, его генералитету, министрам его двора.

Лишённый многого из того, чем он владел и чем повелевал, Карл чувствовал себя как рыба, выловленная из воды. «Разве турки могли понять это, — с сожалением думал Понятовский. — Чтобы понять, каково королю в неволе, надо самому быть королём».

   — Однако ты не сказал, почтеннейший Юсуф-паша, когда твой король прибудет к нам в армию, — спохватился визирь.

   — Да-да, — подхватил Девлет-Гирей. — Когда же мы будем иметь счастье узреть его лик, подобный луне или самому солнцу?

   — Король шведов, — как можно более строго и официально начал Понятовский, ибо следовало преподнести весть, которую он собирался сообщить, с подобающей серьёзностью, исключающей какие-либо насмешки, — шлёт лучшие пожелания любимцу султана Балтаджи Мехмед-паше, доблестному воину и победительному предводителю войска, равно всем его приближённым и сподвижникам. Он желает всем победы над русским царём и изменником Кантемиром, ибо войско султана, несомненно, одержит столь важную победу. Его величество король уполномочил меня сообщить, что он не прибудет к войску, ибо ему, по его высокому званию, не подобает быть в подчинённой роли...

   — Ха-ха-ха! — раскатился Девлет-Гирей. — Вы всё слышали! Я это предвидел. Надменный король желает сам возглавить войско султана. Небывалое дело! Неслыханное дело! Гяур ведёт в бой орду-и-хумаюн — султанскую армию, армию пророка. Готов ли ты уступить ему своё место, о превосходительный садразам? Ведь на меньшее он не согласен.

   — Ещё чего, — угрюмо произнёс визирь. — Это невозможно. Ещё чего!

Все праздновали и торжествовали. И это было похоже на движение.

Но движения не было. И не было в душе царя ни покоя, ни благости. Душа металась. Всё ей казалось не таким, каким должно быть, но и избыть это неудовольствие не удавалось. Его принимали, как должно принимать царя и повелителя великой державы, ему оказывали высокие почести. Но всё это было не то, не то...

Слава Богу, было кому излиться. Его Катинька была для этого создана. И всегда — всегда! — находила нужные слова утешения.

Она прежде других напомнила о преславной полтавской виктории, и 27 июня годовщина была торжественно отмечена, а он был чествуем яко главный победитель.

Проходя перед строем войска, Пётр вдруг с отчётливостью вспомнил доношение посла Петра Андреевича Толстого. Он предупреждал, что турки размышляют-де, каким бы образом шведского короля отпустить, дабы он мог продолжить войну с его царским величеством.

Ах, как хотелось бы этого и султану и королю! Султану изрядно надоел высокий иждивенец, королю — бессильное заточение в турецком захолустье.

Стало известно: король велел украсить могилу гетмана Мазепы, отдавшего Богу душу в сельце Варнице после многих великих огорчений и разочарований. Сказывали ещё, что король время от времени навещал могилу. Но посещения эта становились всё более редкими по мере того, как таяло оставленное гетманом золото.

Мазепа покоился вдали от родных мест, Пётр Андреевич Толстой томился в Едикале — Семибашенном замке Царьграда, откуда он всё-таки ухитрялся время от времени подавать знаки; Карл бесновался в Варнице, а он, царь Пётр, пребывал в господарской столице со смятенным сердцем.

Верно ли он поступил, не ухватясь за нитку мирных переговоров? Вот и из Царьграда конфиденты доносят, что благомысленные турецкие вельможи стоят за мир с Россией, что народ турецкий против войны. А единоверцы? Судя по письмам и прошениям, притекающим от сербов, греков, мунтян и других народов, они сами хотят помощи и заступления от православного царя.

Димитрий Кантемир уже слабеющими руками держал своё княжество. Порой Пётр испытывал что-то вроде неловкости: господарь подвергался смертельной опасности, связавшись с ним. И не только он — всё боярство, все привилегированные классы, духовенство: турки были мстительны и жестоки, рубили головы, не разбирая правых и виновных. Ведь это была их райя — их стадо. А со стадом не больно-то церемонятся.

Оказалось, турки отдали Кантемиру престол с условием, что он захватит и доставит им господаря Брынковяну, подозревавшегося, и не без оснований, в тайных сношениях с Москвой: на этом особенно настаивал крымский хан. Тогда-де ему будут отданы оба княжества — Молдова и Валахия.

Он поведал об этом Петру в доверительной беседе. Кантемир долго водил турок за нос. Он уверял великого визиря, что притворно предался русским, а на самом деле выпытывает их намерения. Его кредит у турок был высок. Им он был обязан более всего крымскому хану, давно им пленённому. Верили ему, верили и его драгоману в Константинополе Жано. Жано был вхож в диван, министры от него ничего не таили. Всё, что ему удавалось узнать, он переправлял в Яссы. Господарь уведомлял царя.

Теперь игра Кантемира открылась — царь вошёл в Яссы. И визирь наверняка извещён.

Князь сожалел об этом. Он откровенно признался Петру.

   — Вам не следовало входить в Яссы, ваше царское величество: мы оба допустили оплошность. Мне следовало продолжать игру и таким образом уберечь княжество от разорения. Пострадал и ваш интерес: я не могу сноситься с визирем и ведать его планы. Вашей армии следовало держаться левого берега Прута и скорым маршем выходить к Дунаю...

Пётр начинал прозревать замысел князя: он полагал отсидеться в Яссах и ждать, чья возьмёт. И потом примкнуть к победителю...

   — Полно, княже: игра окончена, — добродушно высказался Пётр. — Всё едино: турку наши сношения открылись. И кто бы ни одолел — тебе не сносить головы. И семейству твоему тоже. Эвон княгинюшка твоя сколь дивно хороша.

Княгиня Руксанда и в самом деле была красавица. Красота её была особой, царственной: тонкие точёные черты лица при слегка смуглой коже, большие выразительные глаза, как два агата, стройный стан. Екатерина рядом с нею выглядела простецкой, особенно её манеры. Правда, она была способной ученицей и много преуспела, но княгиня являла собой образец врождённой породы. Это уж потом Пётр узнал, что была она и в самом деле греческого царского роду.

Всё уплотнялось: время, напряжение, отношения. Всё шло не так, как хотелось бы Петру. И ему, самодержцу, не удавалось повернуть течение событий в благоприятное русло. Он был недоволен всем: генералами, министрами, конфидентами. И собой. Да, прежде всего собой. Он то и дело допускал послабления себе.

А коли себе, так и всему окружению.

Единственная его отрада и утешение — Катинька — его женщина, его жена, сударушка, царица. Она мягко ограждала его, и не её вина, что не всегда удавалось. Сильные её руки заключили царя в кольцо. Они были точно крепостные стены, о которые разбивались почти все ненастья: некие обстоятельства, недуги, люди. Тяжкий ратный труд становился всё тяжче, сомнения подступали всё чаще. Царица Екатерина Алексеевна умела облегчить ношу, всё сильней давившую на плечи царя, норовившую согнуть и сломить его.

Отслужили молебны о даровании виктории христолюбивому воинству над вековечные супостаты, нечестивые агаряне. Враги Христова имени умножались на сей земле. Господь всемилостивый, простри всемогущественную длань свою над нами, твоими покорными рабами...

Многажды повторялось имя Господне. Обращали к нему смиренные молитвы и в Трёхсвятительской церкви, и в церкви Святого Николая Чудотворца, и в монастыре Голия, и в церкви Святого Саввы, и в монастыре Четацуя. Молились в просипи заступления я одоления. Вера была та же и святые те же, лишь церкви обликом своим рознились от российских. Была тут своя лепота, свой манер, я они нравились царю.

Худо спалось Петру в господарских палатах. Просыпался ни свет ни заря. И ложе было покойно и мягко, и тишина благостна, а всё ж неотступные думы о близящемся поединке с визирем не давали покоя.

Утешение — Катеринушка. Мягкие её губы, нежные руки просыпались вместе с ним и творили утреннюю молитву.

Истинно царица? Благословен день, когда пришла к нему покорной, кроткой, любящей. Он не умел склоняться пред богом Любви. Она его научила, растопила суровость сердца.

— Государь мой, господни великий, батюшка царь, — пришёптывала она. И губы её проделывали долгий путь от глаз и лба к шее, ушам, груди, соскам, животу... Всё ниже и ниже — умиротворяя, утишая, вежа, убаюкивая. И он ненадолго задрёмывал.

А потом было второе пробуждение. Разговор о делах, напоминания, благословения. Она его крестила, уходя к себе, на свою, царицыну, половину в господарском дворце.

Давно им не было столь привольно: дворец, просторные покои, истинно царское ложе в алькове, ковры, ковры, ковры. Картины, французские гобелены. Резная дубовая мебель, еда на серебре и фарфоре...

Царя расслабляла дворцовая обстановка: уже приноровился к походному быту, он был солдат, матрос и непритязателен, как они. Однако царицыным негам дворец соответствовал как нельзя более. И в дворцовых стенах её женское могущество осуществлялось во всём его великолепии.

Короткие слова, слова-вздохи, вскрики, стоны... Слова были в промежутках, потом наступало изнеможение, когда не было ни слов, ни междометий, одна только наполненная их дыханием тишина.

Торжественные смотры, обеды, молебны оковали царя по рукам и по ногам. А между тем приходили неутешительные вести как бы в наказание за расслабленность, медлительность, за то, что нежился с Катеринушкой в пышном алькове и забывал про войну. Всё в этом мире отмщается, за всё приходится платить.

Так и на этот раз. Кантемир, оковавший царя гостеприимством, а сам ушедший вперёд с двумя своими Полками, прислал штаб-офицера с доношением: визирь со своей огромной армией перешёл Дунай и теперь движется по левому берегу Прута. Его понтонёры нашли место для переправы и начали навощать мост. А татары уже успели добывать на правом берегу, налетели было на драгун Ренне, но были разбиты и бежали за Прут.

Началось! Пора!

Гвардейские полки были подняты по тревоге. К ним присоединилась дивизия инфантерии Адама Вейде, переправившаяся с левого берега. Пётр сел в седло, вытащил пшату и взмахнул ею. Поход начался.

Царица в мужском платье скакала за своим господином. Она была готова постоять за себя: шпага и два седельных пистолета составляли её вооружение. Скакала, не отставая, сидела в седле как влитая. Пётр не оглядывался, знал — поспеет. Его царица была приспособлена и к тяжким перипетиям. Она была походная царица. Ещё более, чем дворцовая.

Дорога вилась по берегу, стиснутая лиственным лесом. Река была путеводительницей. Дыхание её было слабым, оно едва чувствовалось — жара его сушила. Запалённые кони перешли на шаг. Там, где берег полого спускался к реке, вставали на водопой.

Армии сближались, сторожко пробуя путь, как пробует его путник в незнакомой местности. Ощущение близящейся развязки переполняло Петра. Ему хотелось выйти наконец из неопределённости, такой долгой и так томившей. Пусть бы сражение, пусть!

Остановились на растах — недолгую передышку. Вейде с инфантерией ушёл вперёд. Вперёд ускакала конница под командою генерала Януса фон Эберштедта. Пётр его напутствовал: разведать, сколь много турок им противостоит, верно ли, что вся визирская армия, наладили ль переправу.

Волонтёры Кантемира донесли, что визирь уже почал строить мост. Верно ли это. Ежели, однако, Господь попустил и неприятель переправился, атаковать его и сбросить в реку.

Жара не спадала. Полки шли тяжело. Леса и травы были оголены саранчой. Пётр с любопытством её разглядывал, доселе не виданную осьмую казнь египетскую...

   — У саранчи нету царя, говорит Премудрый, но выступает она стройными рядами, — изрёк всезнающий Феофан. — В Священном Писании саранча — прошу заметить — поминается, яко особое орудие Божественного гнева. Однако же отцы пустынники именовали её акридою и употребляли в пищу. На Востоке сушёная и жареная саранча почитается лакомством, вот что. Ибо не бывает худа без добра. Сколь много её погибшей и высохшей. Попытаем — станут ли подбирать её кони.

   — Станут, станут, — подтвердил Макаров, дотоле молча следовавший за ними. — Добра ручеёк, а худа море. Сожрала все посевы в княжестве, оставила крестьян без хлеба, нас без провианту, скот без подножного корму. Одно слово — казнь египетская, а ныне казнь валахская.

Прошли ещё три мили, разбили лагерь. Стреножили коней, пустили пастись. Глядели: подбирают саранчу охотно. Хрустит она, ровно пересушенное сено.

   — Не отведать ли нам сих акрид, — невесело произнёс Пётр. — Коли будет столь жарко и столь скудно — не побрезгую.

   — Государь даст пример, подданные последуют, — подзадорил Феофан.

Ближе к ночи прискакал адъютант от Вейде. Макаров принял пакет.

   — Чти-ка, Алексей. Тут нечто важное.

Слог был деловой. Вейде сообщал: «Понеже мы сей ночи ночевали против татарского лагера, а визирь уж недалеко от нас; и чаем завтра видеть их, толко оныя по той стороне реки, того для мы ныне другую ночь ночюем, дабы вас дождаться и всем вкупе завтра маршировать рано... На что скорой отповеди ожидаю, дабы мы по тому могли свой марш управлять».

   — Близится дело, — озабоченно произнёс Пётр. — Либо мы спешно идём вперёд и, коли турок навёл переправу, отбросим и переправу ту нарушим...

   — Либо?

   — Ежели визирь успел переправиться, откроем генеральную баталию. Нам её не избегнуть, и визирь к ней стремится. Вейде отпиши: мы к нему скорым маршем идём, пущай нас дождётся.

Приблизился тот решительный день, когда армии станут меряться силою. Пётр чувствовал нечто вроде удовлетворения. Наконец-то! Ибо всё движение солдатской массы и вместе с нею его движение, весь его смысл, все утраты и потери были, по существу, издержаны ради этого дня, ради генеральной баталии, неотвратимо приближавшейся.

Он чувствовал и вполне понятное волнение, и его холодок. Вот уж скоро решится, судьба армии и его судьба — судьба царя. Но войско — от генералов до солдат — так истомилось, издержалось, изголодалось, даже износилось, от сапог и камзолов до естества, ибо в столь тяжком и долгом походе снашивается и живое существо, что волей-неволей сомнение, вошло и угнездилось в его душе.

Нет, он не даст ему разрастись, он станет давить и давить его всяко — и заботами и раздумьями. Заботы отвлекали, их было сверх всякой меры перед решающими днями. И всё-таки сомнение найдёт уголок и станет там жить-поживать до конечного часу — при всей его сильной и закалённой воле, при всех его движениях, казавшихся всем не ведавшими сомнений.

Пётр не раз шёл в сражения — и сухопутные, и морские. Всякий раз в такие минуты он чувствовал прилив сил, необычайный духовный подъём, испытывал собранность и решимость. Да, но тогда не было столь изматывающего его предварения, столь долгого и утомительного похода.

Лагерь был разбит невдалеке от реки. Она успела отдать дневное тепло, его унесли быстробегущие струи, и теперь дышала прохладой. Вечер сгущался и вот уже пал ночью. Южное небо бархатной черноты было всё в звёздах, их были мириады, и глаз не мог задержаться. Беззвучно носились взад и вперёд летучие мыши, будто охраняя спящих. Таинственные звуки роились в ночи, завораживая и пугая. Вот вскрикнула какая-то птица, а может, зверь, вот какой-то странный стон, рождённый то ли на берегу, то ли в воде, заставил насторожиться...

Пётр молча стоял возле своего шатра, вслушиваясь, и так же молча стояли приближённые. Обычно его рано клонило в сон: слишком деятельна и напряжения его жизнь, начинавшаяся с первыми петухами. Но сейчас сна не было. Весть о близости визиря взбудоражила, мысли наплывали, роились...

Понятное возбуждение. Он знал доподлинно, что турки почти втрое многочисленней его армии, что у них вчетверо больше пушек. Были ещё татары Девлет-Гирея, несчитанные и немеренные, которые ощутительно кусались, виясь над войском как осы.

Надежды на единоверцев окончательно развеялись. Полки Кантемира не представляли сколько-нибудь основательной воинской помоги.

Он стоял перед великим риском и понимал это.

   — Отчего не вняли мы визирскому призыву к мирным негоциациям? — спрашивал ли царь себя либо обращался к свите.

   — Не было соизволения вашего царского величества, — ответил за всех Головкин, невидимый в темноте.

   — Не восхотели турку дать сердца, — вступил Феофан.

   — Почёл бы нас бессильными, — добавил Макаров.

Темнота скрывала лица, но Пётр догадывался: в нынешних обстоятельствах все жалели, что не отозвались на грамоту визиря.

   — Пошто не настояли, — сказал он. — Тогда уж было ясно, что помоги от единоверцев не будет, во всём убыток, болезных да скончавших дни в войске много. Пошто не настояли?! Нетто я осердился бы? Ум хорошо, а семь лучше. Сообща бы рассудили, каков прибыток, а каков убыток. Ноне видим — убытку да риску — куда более. И по здравом размышлении должно было нам с турком пойти на замиренье.

Все ждали: не скажет ли ещё чего царь. Но Пётр замолчал. Ночь всех укрывала и поощряла к молчанию. Ибо молчание — душа ночи, её призыв.

   — Всё гордыня, — наконец вымолвил царь. — Гордыня! Опасались, что турок согласие выманит да за слабость почтёт. А нам должно было о выгоде своей заботиться. Во всякой гордости чёрту много радости. Гордый покичился, да во прах свалился. Теперь локти кусать будем, да поздно, поздно. Я не вас — себя укоряю, — поспешно прибавил он. — Соизволения моего не на важное ожидайте, ибо важное есть наш общий государственный интерес. О важном совместно трактовать надобно. Я себе всё более в укоризну говорю.

Теперь, накануне решительного дня, Пётр ощутил, сколь велика его, царя, ответственность за всё то, что может случиться: за тысячи и тысячи смертей, за возможную гибель войска, за плен и неволю. Да, он был самодержец, единовластный повелитель миллионов. Но мог ли он почитать себя безрассудным? Был ли он безрассуден в годы своего царствования?

Нет, превыше всего почитал он здравый смысл и благоразумие. Никто не мог упрекнуть его в бессмысленном, злонамеренном либо вредном деянии. Он повсечасно, повседневно заботился о благе государства, интересе отечества.

Ныне Пётр испытывал нечто вроде смущения оттого, что упустил, недосмотрел и поставил на опасную грань — грань риска и себя, и своё войско, и своих приближённых. Теперь ничего иного не оставалось, как набраться мужества и воодушевить всех, кому предстоит победить или умереть.

В нём всегда доставало здравого смысла и трезвого расчёта. Он говорил себе: шесть тысяч гвардии стоят шестидесяти тысяч турок. Ну пусть тридцати тысяч! А ведь есть ещё более тридцати тысяч остального войска. Каждый стоит трёх турок и татар. Стало быть, выходит, сто двадцать тысяч российского войска против двухсот тысяч турок и татар. Ежели ещё учесть, что мы столь далече от своих пределов, а турок, можно сказать, у себя дома, то поневоле усумнишься.

Надёжна гвардия, надёжны дивизии Вейде, Репнина, Аллартовы драгуны, полки Чирикова... Однако же мало их, мало. Пятеро турков и татар на одного российского солдата. Полуголодного, истощённого, обросшего грязью. Кабы поближе к дому, управился бы, может, и с пятью. А в эдакой-то дали, где всё чужое, где трава вся посохла, хлеба да и деревья обглоданы саранчой.

Отвергли мировую, а теперь уж не воротишь. Задним умом-то крепки, а передний отказал. А он-то, царь-государь, тоже хорош. Это ему быть прозорливцем должно!

«Кампания сия может быть проиграна, — размышлял он уныло, — ибо всё к тому идёт». Негоже наперёд духом пасть, николи прежде у него такого не бывало, чтобы он помышлял не о виктории, а о сколь-нибудь достойной ретираде.

Но как можно о ретираде, коли весь крещёный мир на тебя с надеждою и верою взирает?! Коли ты столь тяжкий путь проделал с упованием на Господний промысел да на славу российского воинства, столь много побед одержавшего...

Пётр выругался — громко и смачно. За себя и за всех. Все кругом виноваты. Да теперь поздно локти кусать. Надобно воодушевиться да и идти напролом.

Он зевнул — протяжно и с подвыванием. Устал за день от всякого многого, прежде всего от беспокойных дум. Погрузиться с головою в сон, может, он всё скроет.

   — Вы свободны, господа, — сказал в темноту, ибо господ кругом, казавшихся тенями, было немало. — Ступайте спать. Утро вечера мудренее.

Уснул тотчас же — стоило положить голову на подушку. Но среди ночи вдруг пробудился, словно кто-то растолкал либо труба внутри протрубила. Час был неурочный — близ двух.

Пётр долго лежал, дожидаясь сна. Но сна не было — отлетел напрочь. Надоело ворочаться. Он поднялся и, перешагнув через храпевших у порога денщиков, отправился в свой «гарем» — на половину царицы.

   — Катинька, — вполголоса позвал он, не очень-то надеясь, что с первого раза пробудит Екатерину. Но сон её был по-женски чуток, как бывает он чуток у матери либо у любящего существа.

   — Ай, — откликнулась она ещё сонно. Но тут же встрепенулась. — Вы, государь-батюшка? Ступайте ко мне.

Она была вся тёплая, мягкая, вся какая-то успокоительная и уютная — и Пётр на мгновенье забыл, зачем он здесь. Руки её тотчас обвились вокруг его шеи.

   — Государь мой, батюшка, господин великий, иди ко мне, иди, — приговаривала она жарким шёпотом. — Позабудешь заботы — сниму их, сниму, как не снять, бесценный мой, царь вечный, повелитель, — частила она, уже вся готовая к ласкам, уже как бы и не спавшая. — Знаю, томит тебя, многие докуки томят. Иди же ко мне, иди, — она обвилась вокруг него, словно вдруг стала с ним вровень, в целую сажень, тело её обжигало, оно было гибкое и какое-то бесконечное, и не две руки, а по крайности четыре, казалось, обнимали и смело захватывали себе всё с любовной бесцеремонностью, всё сильней и сильней возбуждая его.

   — Войди в меня, войди, Богом создана для тебя, для твоего удовольствия, владыка мой, всё во мне для тебя...

Она ластилась и стонала, дыша всё учащённей. Наконец их дыхания слились в одном долгом и немыслимо сладостном выдохе, и тела сотряслись в конвульсии.

   — Ну! Ты! — выдавил Пётр и отвалился. Он долго не мог отдышаться. Женщина терпеливо ждала, покамест её повелитель не обретёт ровное дыхание. Ждать пришлось долго.

Екатерина догадывалась: не для любовной утехи пришёл к ней царь среди ночи. Искал утешения от тяжких дум и забот.

   — Томило меня, — наконец выговорил он. — Сна не стало. Боюсь, матушка, сбудутся мои худые предвестья.

   — Те предвестья нечистый наслал, — торопливо заговорила она. — Он, окаянный. Не пускайте его к себе, государь мой. Гоните и забудьте!

Она уговаривала его, как мать уговаривает дитя — не бояться страхов, темноты, быть разумником, давать отпор забиякам.

Пётр невольно улыбнулся — столько горячности и истовости было в её уговорах.

   — Отводишь от меня докуку. И впрямь полегчало. Искушает меня нечистый. Верно говорят: пусти чёрта в дом, не вышибешь и лбом. Он это, он напустил на меня гордыню: пошто не согласился на замирение с турком.

   — Батюшка царь, господин мой, — со страстью проговорила Екатерина. — Мнится мне, то искушение миром нечистый наслал. И не собирался на самом-то деле турок мириться, иначе не единожды гонцов своих бы заслал. От нечистого то искушение было, от него, окаянного! Осените себя крестом, повелитель мой.

И, подавая ему пример, она трижды осенила себя крестным знамением. Пётр покорно последовал ей. Эта литвинка приняла православие с той же истовостью, с какой отдавалась ему. В ней словно бы ничего не осталось от лютерки, словно бы всё научение пастора Глюка стёрлось как след на воде.

   — Точно знаю: одолеем мы нечестивца, с мыслию о Полтаве добудем викторию.

   — Что толку поминать то, что давно ушло и в реке забвения сплыло, — отозвался он. — Далече мы от наших пределов, и нету нам должной помощи.

   — И Полтава была далече от пределов, — резонно возразила Екатерина, в который раз удивив его своей находчивостью.

Да, он сделал единственно верный выбор! Его царица была под стать ему. Она была разумна, утешлива, скромна, легконога, храбра, вынослива, быстра и находчива.

Пётр отправился к себе совершенно успокоенный. Меж тем денщики и гвардейцы подняли переполох: государь исчез!

   — Вот-вот, проспите вы меня, дурни, — добродушно пробурчал он. — В другое-то время устроил бы вам нагоняй. Молитесь за здравие государыни царицы — она вас спасла.

И, оставив их в недоумении, отправился досыпать.

Заря была ещё где-то далече, когда вдруг невдалеке от лагеря затрещали выстрелы и послышались невнятные крики.

Лагерь всполошился. Гвардия выступила вперёд» драбанты взяли в кольцо палатки царя, царицы и министров.

— Экая незадача: только лёг — поспать не дали. — Пётр выглянул из палатки и приказал дежурному сержанту: — Скачи туда, где палили, да выясни причину переполоха. Возвернись не мешкая, доложишь.

Ждать долго не пришлось. Сержант возвратился и доложил, что ретируется кавалерия генерала Януса, у коей завязалась стычка с преследовавшими её конными турками. Генерал скоро явится пред очи его царского величества и обо всём доложит самолично.

Януса пришлось ждать долго. Перестрелка и крики продолжались, то приближаясь, то удаляясь. Лагерь пребывал в напряжении, все изготовились к отражению возможной атаки.

Тьма постепенно редела, утро наступало со своей обычной неумолимостью. И шум стычки затих. Деревья стали обретать привычный вид, утратив ночную таинственность. Вот уже первые птахи стали пробовать голос, пока ещё робко перекликаясь.

Наконец из-за дальней кромки леса выглянул багровый край солнца, и мир вокруг тотчас стал привычен. Ждали вестей от генерала Януса фон Эберштедта. Волнение мало-помалу улеглось, уступив место чуткой настороженности.

Янус — один из иноземных наёмников. Средь них — разный народ: занятые лишь выгодой и искатели приключений, храбрецы и полонённые личностью царя. Из каких был Янус? Пётр особо к нему не присматривался, как не мог присматриваться ко всем тем, кто вступил в русскую службу. Янус был родовит, выслужил генеральский чин — чего ж ещё?

Армия вставала на ноги. Своих природных офицеров недоставало. Боярские да дворянские недоросли бежали службы: им сладко елось да сладко спалось в родовых вотчинах. Никакая наука к ним не приставала: ни лаской, ни таской.

Янус же был истинный Янус — двулик. На военных советах говорил дельно. Однако в Лифляндии себя не показал и военачальнического пылу не обнаружил. С кем, однако, не бывало: вон и Шереметев не раз давал маху.

И всё-таки царь был уверен в Янусе. Дана ему в команду дивизия — восемь тысяч драгун. Это ли не сила! С нею, полагал Пётр, можно было сбросить переправившихся турок в реку и разорить самое переправу.

Но, похоже, неприятель снова начал теснить драгун. Шум боя то затихал, то снова возобновлялся. Наконец наступила передышка. Показались одиночные всадники. Их становилось всё больше. У отступавших был потрёпанный вид.

Где-то в отдалении бой всё ещё шёл. Исход его был неясен. Янус прислал адъютанта с докладом: в двух милях от лагеря — главные силы турок, успевшие переправиться на правый берег.

   — Генерал барон Денсберг, — Пётр нетерпеливо передёрнул плечами, что означало и неудовольствие и раздражение. — Поднимайте дивизию и отправляйтесь с нею подкрепить Януса.

Поздно! Явился сам Янус в сопровождении своих генералов: Волконского, Видмана, Вейсбаха, Ченцова и де Бразе. Они спешились, Янус подошёл к Петру. Он был ненатурально бледен — то ли от пережитого, то ли от ожидания царской выволочки.

   — Позвольте доложить, ваше царское величество...

   — И без докладу видно: просрали! — рявкнул Пётр. — Проспали да просрали! Турок на пятки наступает. Впрочем, докладывай.

   — Мы вышли на главную переправу турок. Нам противостояло не менее пятидесяти тысяч. Видя столь великое превосходство неприятеля и будучи обнаружены, я отдал команду отступать в порядке...

   — Вижу, каков порядок, вижу, — перебил его царь. — Ну и каково прикажешь далее быть?

   — Ваше царское величество, нам пришлось тяжело: там гористая местность, пришлось спешиться и отбиваться в пешем строю.

   — По сей причине и вышли из боя?

   — Велики потери, ваше величество...

   — Потери неизбежны: не гулянье — война.

   — Долгом своим поставляю предостеречь ваше царское величество, — нервно проговорил Янус. — Местоположение лагеря уязвимо. Едва ли не стотысячное войско турок движется сюда и может взять нас в окружение.

   — Прежде о том известен — от людей князя Кантемира, — желчно произнёс царь. — Надежды на вас оставил. Приказ даден сниматься.

От гвардии майор Захаров с командою послан был для рекогносцировки. Явился, доложил: в трёх милях есть подходящее место — урочище, называемое молдаванами Станилешты.

Пётр помнил: кабы не торопились вперёд, упредить переправу турок, стали бы там лагерем. Придётся возвернуться. Экая незадача! Ясное дело: близится генеральная баталия, её не избегнуть. И лагерь тот придётся сильно укрепить.

Быть может, правы были немцы на воинском совете под Сорокою, когда предлагали свой план кампании. Крепость Сорокская была уже в руках, крепость Бендерскую надлежало осадить и взять. Посадить-де армию на суда и захватить третью крепость — Аккерманскую. Провиант, амуницию, рекрутов — всё сплавляли бы по Днестру. В оных крепостях можно было бы и перезимовать. А весною, подкрепивши силы, нанести турку решительный удар...

Многие стали против: Шереметев, Алларт, Ренне, министры. Долог-де путь по реке, сильно петляет она, да и где взять столь много судов. Для одного обозу их сотни три потребно...

Отвергли план — негоже затягивать кампанию, стоившую непомерных сил и жертв. И поступили разумно? Разумно? Кто знал, что всё таково обернётся, что его генералы медлительны и нерасторопны, союзники отпадут, саранча всё съест, визирь возьмёт в жёсткие тиски.

С раздражением подумал об обозе. Зачем допустил! Великая обуза: жёны, дети, орущее, ревущее племя; кареты, тарантасы; берлины, возки, телеги — тысячи их. Сколь много бесполезных ртов, кои ещё надобно оберегать.

Выходит, не сумел предвидеть последствия, как должно государю. Выходит, так. Ищи теперь выход, царь Пётр. На тебе гнёт, ты войско возглавил.

Тяжко.

Кликнул Макарова. Попросил позвать Феофана. За шаховой игрой можно будет порассуждать, Феофан умом пространен и находчив.

   — Худо дело, Феофане, — сказал Пётр, двинув пешку. Противно дёргалась левая щека. Прижал её рукою — весь загримасничал. — Мнится: проигрываю игру. Да не шахову — воинскую. Был зевок за зевком.

   — Господь всеблагий выручит. Не может он оставить чад своих без защищения.

   — И ты туда же, — усмехнулся Пётр. — На Бога-то надейся, а сам не плошай. Ведомо тебе?

   — Твёрдости, государь, недостало. Не заслать ли визирю переговорщиков?

   — Переговорщиков, говоришь? Поздно. Почтёт, что слабы мы, пардону просим. Нет, един остался ход: генеральная баталия. Шах либо мат.

Щека снова задёргалась, выпуклины глаз налились кровью. Казалось, вот-вот выскочат из орбит. Царь обхватил лицо ладонями и замер.

За парусиною палатки шло беспрерывное движение, слышались невнятные разговоры, скрип телег, конское ржание. Лагерь снимался с места.

Наконец Пётр распрямился, лицо его стало постепенно разглаживаться, короткие усики, ставшие дыбом, улеглись.

   — Сколь было много советов разных, помнишь? Генеральные, долгие, короткие. Мно-го-гла-голанье, — по слогам отчеканил он. — Ныне вижу: в ловушку мы угодили. И надобно из оной выбираться без урону.

— Выберемся, — бодро провозгласил Феофан. — Государь наш силён и мудр. — Бодрость была напускная, и Феофан понимал, что она может раздражить царя, видящего дальше.

   — Шведов урок не пошёл впрок. Внять бы предостереженью: война в дальней дали зело опасна без крепких союзников; ан нет, не внял...

   — Эх, царь-государь, такова природа человеков — падать, ушибаться, бока потирать да вновь падать.

   — Предвижу: тяжко будет ныне паденье наше, — вздохнул Пётр. — Слава Богу, дело к ночи, а турок ночью не воюет, а спит. Стало быть, даст нам уйти без помехи. Всё, Феофане, кончена игра, — царь смешал на доске все фигуры. — Нам теперь более не до игр.

Пётр вышел из палатки. Генералы окружили его. То и дело на запалённых конях доспевали адъютанты с донесениями. Спешенные драгуны и гренадеры барона Денсберга медленно отступали, пока ещё сохраняя боевые порядки, а кое-где остановив продвижение янычар. Пётр прочитывал донесенья, и лицо его мрачнело всё более. Визирь продолжал переправлять войско уже по четырём понтонным мостам. Выше по течению Прута татары напали на батальон, стерёгший переправочные лодки, и перебили всех до одного...

Вести были одна другой безрадостней. Стало понятно: надо собирать силы в кулак, ибо со дня на день быть генеральной баталии. И для сего время было упущено. Дивизию Ренне не вернуть, она далече. В разные места были отправлены полки по всяким надобностям — они тоже не поспеют. Фельдмаршал Борис Петрович распорядился поздно и, теперь прозревая свои оплошности, был не в себе.

Люди Кантемира имели глаза и уши в турецком стане. Но и в русском лагере были соглядатаи визиря, притом из тех же молдаван, что почиталось как бы естественным. Валашские бояре прежде верно служили Порте, и обычай их, вплоть до одежды, был тоже турецкий. Они готовились передаться победителю, ибо были уверены, что победа пребудет на стороне визиря, и слали тайных гонцов в турецкий лагерь. Так что Балтаджи Мехмед-паша знал, каково нынче неприятелю.

Но и Пётр был осведомлён, причём от тех же гонцов. Всего войска у визиря было сочтено 189 665, в том числе татар Девлет-Гирея 70 тысяч. Да пушек больших и полевых 444.

Под началом у Петра было 38246 конных да пеших, пушек 122.

Несо-раз-мерно!

С провиантом швах, совсем швах. Принялись помаленьку за лошадей. А что делать: им же всё равно конец приходил от бескормицы. Как ни опасно было оказаться без тягла, а голод-то не тётка.

Главное было теперь не потерять сердца. Пётр стал каменно спокоен. В очередной раз созвал генеральный совет. Выскажутся ли дельно?

Янус горячился: кто ответит теперь за безвыходное положение, в котором оказалась армия? Вины своей не чувствовал. А может, её и не было вовсе. Камешек был брошен им в огород царя, хотя обращался он к Шереметеву, титулуя его по всем правилам: господин граф и кавалер генерал-фельдмаршал.

Пётр намёк понял.

— Генеральной баталии не избежать. Стало быть, надобно устроить лагерь как должно, окопаться да рогатками обнестись. Все мы несём груз вины, вот что. И обязаны ежели не победить, то отбиться.

   — А потом что? — наступал Янус, настроившийся воинственно, как видно, потому, что чувствовал и свою вину.

   — Пробьёмся. Непременно пробьёмся, иначе нельзя.

   — А далее?

   — Что далее? Выйдем на Днестр, соберёмся с силою. Начальникам держать дух солдат, — Пётр был спокоен и отвечал уверенно, как бывало всегда перед лицом опасности. — Солдаты — наша крепость.

Господи, в лицах одна унылость и никакого одушевления. Бодрый тон царя отнюдь не нарочит. Он совершенно уверен!

Уверен? В чём? Ну хорошо, отбиться наверняка удастся. Янус прав: а далее-то что? Визирь возьмёт в кольцо да голодом и жаждою заморит — вот что далее...

Обоз — обуза! Жечь, жечь без жалости. Всё лишнее — побросать в реку, утопить! Облегчить войско...

   — А далее, далее что?

Проклятый вопрос! И нет на него ответа.

Началось тягостное ожидание. Но виду велено было не показывать. Пётр приказал играть полковой музыке: у нас-де дух не упадал. В самом деле, все — от нижних чинов до самых верхних — приободрились. Музыке аккомпанировали турецкие пушки: топчу-артиллеристы подтянули все свои четыреста орудий и палили, не жалея ни ядер, ни картечи. Палили в белый свет, дабы учинить побольше шуму. Шум был большой, урон малый.

Генерал Видман предложил устроить вылазку: есть, мол, охотники, и он ручается за успех. Царь согласился: пусть визирь знает, что русские не только обороняться горазды, но и наступать. И ихнее окружение неспособно сломить боевой дух.

Генерал быстро построил ударный кулак: впереди гренадеры, за ними казаки и молдаване. Он произнёс горячую, но краткую речь, которую никто не понял: генерал был из австрияков, служил в цесарских войсках и воевал с турком.

Кое-как поняли задачу: сшибить турецкие батареи. Всё едино: ответа на письмо Шереметева всё не было, не возвратился и парламентёр.

— Марш-марш за мной! — кажется, это были те немногие русские слова, которые храбрый генерал успел освоить. Он вытащил шпагу из ножен и скорым шагом вышел из-за бруствера. Гренадеры почти бегом бросились за ним. Фитили уже дымились. Прогремел первый залп — передние поразили прислугу ближней батареи. Через головы своих товарищей палил следующий ряд. Но топчу успели опередить, и генерал Видман был сражён ядром.

Пётр следил за вылазкой со своего наблюдательного пункта. Он видел, как погиб генерал Видман.

   — Царствие ему небесное: экий был храбрец. Чаю, однако, приял смерть не занапрасно, — и царь перекрестился. Оборотившись к стоявшему рядом Шереметеву, сказал: — Семейство его должно обеспечить.

Над лагерем нависли не шибко плотные тучи, и стал накрапывать дождь. И славно и худо. Славно — освежил, ловили, как могли, дождевые капли. Худо — фитили да пальники могли подмокнуть. А как тогда воевать?!

   — Что станем делать, господин фельдмаршал? — озабоченно спросил Пётр. — Ответа от визиря нету, обложены мы до самой крайности; сей предводитель то знает. И хоть, конечно, ему нас не взять, но испробуем ещё раз донять его письмом.

Шереметев вздохнул. Второе письмо сочинялось под несмолкаемый грохот возобновившейся перестрелки. Отряд Видмана, команду над которым после его гибели принял капитан Беляховский, успел-таки обезвредить три батареи. Но остальные палили остервенело.

Странной казалась эта тишина после остервенелой пальбы. После воплей, криков и стонов, неубранных человечьих и лошадиных тел... Странной и неправдоподобной. Она и радовала и изматывала: что далее-то будет, что? Неужто опять страшное смертоубийство?

Изредка с левого берега долетали с птичьим посвистом татарские стрелы, ослабшие в полёте, не более как символ войны. Да подчас круглые шведские пули, столь же беспомощные: там, видно, ещё не знали о переговорах, о замирении либо — что скорей всего — не желали знать.

И всего-то полтора дня тишины, а какая благость! Вернулись и птицы — мелкие певчие птахи и вороны, почуявшие поживу. Притомившиеся нервные кони помаленьку отходили и щипали кое-где уцелевшую траву. Фурьеры принялись косить траву за ретраншементом, на ничьей полосе.

Люди занялись кто чем: кто сапог чинил, кто мундир латал, кто брился, кто, укрывшись в камышах, стирал в речной струе задубевшую от пота и грязи рубаху...

Пётр с министрами и генералами напутствовал переговорную делегацию. Давно не видывали его столь светящимся. Пётр Павлович Шафиров был в героях. Он утопал в ласкательствах и комплиментах. На прощание царь обнял и поцеловал его — великая милость и великое доверие.

— Всё делай по-своему, как совесть и разум тебе подскажут, как Господь наставит, — снова и снова повторял царь. — Знаю: худа не сотворишь, промашки не дашь, всё оставляю на твоё благорассуждение.

Проводы за укрепления были торжественными и радостными: все верили, что Шафиров выговорит мир. Ибо такой он льстивый да ловкий, такой речистый да хитрый.

Вместе с переговорщиками отправлялся сын фельдмаршала Михаила Борисович Шереметев — на этом настоял визирь. Турки содержали в заложниках детей сановитых христиан. Ежели отец покусится на измену, детям отрубят голову...

Михаила Шереметев состоял в чине подполковника. Но царь повелел отныне чествовать его как генерал-майора.

На турецкой стороне делегацию принял почётный эскорт — и это тоже был добрый знак. Процессию возглавляли янычарский ага, чорбаджи и другие начальники чином поменьше. Конные спахии и чаунш образовали коридор, по которому делегация двигалась к визирскому шатру. Они были при пиках, на концах которых трепетали зелёные и красные прапоры.

Да, к визиту Шафирова готовились — его наметливый глаз тотчас отметил это, — и готовились основательно. И это тоже был добрый знак.

   — Подпишут, отбою бить не станут, — шепнул Андрей Иванович Остерман, тоже человек востроглазый. — По всему видно: встречают как дорогих гостей.

   — Чаю, мир ноне подпишем, — отозвался Пётр Павлович. — Много добра да денег дадено.

Перед визирским шатром их уже ждали Осман-кяхья и начальник янычар Юсуф-паша. Они проводили Шафирова в шатёр вместе с Михайлой Шереметевым. Остальным велено было дожидаться зова.

Невиданное дело: для Шафирова и Шереметева были невесть откуда добыты два кресла. Визирь, по обыкновению, возлежал на ковре.

   — Мы оказали вам церемониальную встречу будучи в уверенности, что ваш главный генерал согласился на наши условия, — начал Балтаджи Мехмед-паша с лёгкой, словно бы одобрительной улыбкой, давая понять, что меж ним и Шафировым уже установилось единомыслие.

Пётр Павлович тотчас же уловил нужный тон и отвечал визирю в том же духе:

   — В главном мы сошлись: мир должен быть и будет заключён. Вот и подтвердитель сего — генерал Михаила Шереметев, сын главноначальствующего над армией. Меж нас нет сколь-нибудь важных разногласиев.

   — Вот и хорошо. Вижу, вы не отступаете от своих обязательств. Мы же постараемся скрасить ваше пребывание.

   — Хотя некоторые пункты, названные вашим сиятельством, и предосудительны для интересов его царского величества, но наш главнокомандующий всё же решил подписать мирный трактат, — сообщил Шафиров. — Ибо доброе согласие между нашими великими империями главней всего остального. Так что прошу приказать перебелить трактат. Так и мы поступим, дабы потом разменяться и войскам нашим сообщить о многожеланном мире.

Визирь отвечал, что всё будет сделано тотчас же, и, вызвав секретаря янычарского корпуса Хасана Кюрдю, поручил ему срочно перебелить трактат, внеся туда все согласованные исправления.

Довольный, что дело движется к концу, Балтаджи Мехмед-паша хлопнул в ладоши. В шатёр бесшумно скользнули слуги, залегли курильницу с благовониями, другие внесли на подносах шербет, розовую воду, неизменный кофе и другие яства. Гости не отказывались: в русском лагере во всём терпели нужду и ничего подобного не видели даже за царской трапезой.

Начало обещало несомненную доброжелательность и сулило конечный успех. Он, Шафиров, не подведёт своего государя, и клетка, в которую он почитал себя уже заключённым, распадётся, и царь с войском выйдет на свободу. Зато он, Шафиров, и молодой Шереметев угодят в клетку — в заложники — и будут увезены в Царьград.

Шёл неторопливый разговор, который можно было бы назвать светским. Визирь с лукавством осведомился о здоровье царя: ему-де доводилось слышать от сведущих людей, что русский царь страдает падучей («Чёртовы нехристи и об этом сведались!» — огорчился Шафиров).

— Наш государь подковы гнёт и пятаки пальцами сгибает, — без промедления отвечал он, ибо это было чистой правдой. — И здоровье у него богатырское. Сии якобы сведущие люди плетут небылицы, и вашему визирскому сиятельству негоже их слушать.

Так они некоторое время переговаривались, а потом Шафиров попросил разрешения откланяться, дабы не отягощать драгоценного внимания благородного хозяина и к тому же поскорей приступить к перебелению трактата.

Шатёр русской делегации стоял рядом с визирским, Пётр Павлович, не мешкая, вызвал ротмистра Артемия Волынского, дабы тот немедленно отправлялся в русский Лагерь с доброй вестью для его царского величества.

Торопились обе стороны, желая поскорей развязать, а лучше сказать, разрубить туго затянутый военный узел. Торопились ещё и потому, что предвидели интриги противников мира, прежде всего короля Карла, поспешно уведомленного графом Понятовским.

Понятовский был вне себя, глядя на те ласкательства, которые визирь и его окружение расточали Шафирову с его помощниками. Противодействовать он не смел, да у него и не было сторонников. С удивлением, смешанным с негодованием, наблюдал он за скороспешностью переговоров. Конечно, подумал он, визирь и его соратники подкуплены русскими, иначе зачем им так торопиться. Он опасался, что король, извещённый им, не поспеет в турецкий лагерь, не успеет вмешаться, отвратить подписание трактата, учинить разнос визирю и его команде за малодушие и трусость. Ещё бы: русские были в мешке, оставалось только потуже затянуть его, и можно было не торопить события.

Чем больше он размышлял над этим, тем более ярился. Это было чёрт знает что такое, прямое предательство! Если бы султан был извещён о подлинной ситуации, о нерасторопности и малодушии визиря, он немедля бы отстранил его от дел, а может, обошёлся с ним куда более сурово.

Понятовский был в ажитации. Он отправился на позиции янычар. Знакомый бедюк-баши с удивлением глянул на встрёпанного эфенди, обычно такого выдержанного, теперь же отчего-то возбуждённого до крайности.

   — Куда ты так спешишь, любимец садразама? Война ведь кончилась.

   — Пойдём со мной. Ты поведёшь меня к своим людям. Я больше не любимец садразама — он предал не только меня, он предал нас всех!

   — Ты, видно, потерял голову, эфенди, — белюк-баши с подозрением глянул на Понятовского. — Твоя речь — речь безумного.

   — Пойдём, пойдём, — граф почти силой тащил его за собой. Изумлённый белюк-банга машинально последовал за ним.

Турецкий ретраншемент, неряшливо отрытый, больше напоминал волчье логово огромных размеров. Янычары, сбившись в кучки, сидели на корточках возле своих котлов, в которых булькало какое-то варево. Судя по останкам лошади, варили конину. Другие лежали на земле, вперив глаза в небо, третьи чинили одежду.

   — Вставайте, воины. К вам пришёл эфенди. Он хочет держать речь, — воззвал белюк-баши.

Любопытство двигает людьми. Даже в передрягах. Янычары столпились возле Понятовского, оставив свои занятия. Может, эфенди скажет им нечто важное про войну и про русских. Может, он объявит им великую милость султана — возвратит их домой.

   — Храбрые воины! — возгласил Понятовский осиплым от волнения голосом. — Вас предали. Вы были на шаг от победы. Вам достались бы несметные богатства. Слава о вашем подвиге разнеслась бы по всему мусульманскому миру, я во всей подлунной возносили бы вам хвалы...

Он перевёл дыхание и обвёл глазами внимавших ему янычар. Осунувшиеся, обросшие лица, прокопчённые дымом костров, обожжённые немилосердным солнцем, тупой, равнодушный взгляд... Он ждал возгласов одобрения, но они были немы.

   — Ещё не поздно добыть победу, а вместе с ней — славу и богатство. Война не кончена. Шведский король и король Польши Станислав Лещинский готовы вознаградить вас, если вы выступите против русских и разобьёте их. А пока оба короля поручили мне раздать вам деньги...

С этими словами Понятовский запустил руку в объёмистый кошель и стал швырять в толпу серебряные куруши, Поднялась давка, кое-где завязались схватки. Свалка стала всеобщей. А он всё швырял и швырял серебряные монетки» посверкивавшие словно жучки, пока не опустошил весь кошель.

   — Вперёд на русских, доблестные воины! И да пребудет на вас милость и благословение Аллаха!

Янычары подобрали все монеты, возбуждение улеглось. И теперь они выжидательно смотрели на него мгновенно потускневшими глазами. В них было ожидание: не будет ли ещё курушей. Только ожидание. И никакого воодушевления.

Белюк-баши дёрнул его за рукав. Он был озадачен и, похоже, слегка напуган.

   — Деньги — это хорошо, мои люди заслужили награду. Но ты говорил не те слова, которых они ждали. Люда хотят домой.

   — Мы хотим домой! — подхватили сразу несколько голосов. — Глади, эфенди, на эти могилы: земля ещё не осела. Тысячи наших братьев лежат тут, на чужбине, их не оплакали отцы и братья, жёны и дети. Ступай себе, эфенди, к своим королям, их куруши — малая плата за наши жертвы, за наши страдания. Мы взяли эти деньги из сострадания к тебе...

Понятовский был взбешён. Ему мгновенно представилась смехотворность его порыва, его никчёмность и тщета. Что знают эти тёмные люда о короле Карле или другом — Станиславе Лещинском? Какое им. дело до них и до их желаний и притязаний?! Зачем он разбрасывал деньги, в которых нуждался сам? Экое ребячество! Какой он, оказывается, глупец!

Хватит! Трезвость, трезвость и ещё раз трезвость. Он теперь и сам дивился своему поступку. Что это такое с ним было? Наваждение? Потерял голову? Напекло?

Вконец расстроенный Понятовский побрёл к себе: он испытывал теперь жгучий стад. Не дай Бог, кто-нибудь узнает о его поступке. Непременно подымут на смех. Он решил никуда не показываться до приезда короля. Отчего-то он был уверен, что король, получив его сообщение, непременна прискачет. Что тогда будет! Экспансивный Карл набросится на визиря, обвиняя его в измене... Король может пустить в ход кулаки... Но ведь это ничего не изменит: мирный трактат будет уже подписан...

«Кажется, я сделал глупость, вызвав короля, — подумал Понятовский. — Глупость за глупостью, цепь глупостей...» Он сжал голову руками и замер.

Тем временем в шатре русской делегации кипела работа.

— Поспешайте, поспешайте! — покрикивал Шафиров на секретаря и дьяка. — Один их Аллах ведает, каково настроится визирь к завтрему. Не получат ли нового султанского повеления. Промедление опасно: куй железо, пока горячо!

Трактат был переписан. И перечитывая его в окончательной редакции, Пётр Павлович испытывал удовлетворение.

«Божией милостию, пресветлейшего и державнейшего великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича, всеросийского самодержца и прочая, и прочая, и прочая.

Мы, нижепоименование полномочные, объявляем чрез сие, что мы по указу нашего всемилостивейшего царя и государя и по данной полной мочи постановили пресветлейшего и державнейшего великого государя салтана Ахметя-хана с сиятельнейшим великим визирем Мегметь-пашею по учинившейся междо обоими государствы ссоре, последующей договор о вечном миру:

Барабаны, флейты, рога и рожки выпевали немудряще и нестройно. Полки шли с развёрнутыми знамёнами и штандартами. Колыхались двуглавые орлы, Георгий Победоносец, Николай Угодник, осеняя и печалясь...

Христолюбивое воинство шло в отвод. Лица обгоревшие, чёрные, ровно турки, осунувшиеся, измождённые, заросшие — пришлось претерпеть, да, много выпало лиха. И голодали, и холодали, и плавились от нестерпимого жару, и ходили на краю погибели...

Шли преображенцы, семёновцы, астраханцы, ингерманландцы, новгородцы и многие другие, шли гренадеры, фузилёры, драгуны, вели лошадей в поводу, жалеючи скотину, — кожа да кости. Конь — не человек, столь долгой бескормицы не вынесет.

Лица же были просветлены — шли домой. Домой! Нашлась и сила, взялась и бодрость. И хотя путь лежал тысячевёрстный, но Господь упас, а впереди не было крови, не было войны.

Царь Пётр как бы опоминался. Напряжённое ожидание, не отпускавшее его в те дни, когда Шафиров вёл переговоры в турецком стане, ожидание самого худшего и даже внутренняя готовность к нему, — всё это наконец кончилось.

За эти два дня царь спал с лица: округлое, оно как-то вытянулось, щёки втянулись, запали и глаза, казалось ставшие меньше, усы топорщились, словно худо приклеенные, и кое-где вызмеились седые волоски.

Претерпели все, и наравне со всеми претерпел царь Пётр. Наравне? Кто сказал? Он претерпел куда более всех. Потому что знал: ему держать ответ за всё перед Господом и Россией. Он недоглядел, недодумал, не соразмерил.

Приходил в себя. И только теперь мог сполна оценить свою царицу. В тяжкие дни она вела себя как воин. Не пряталась при канонаде, не искала защиты у царя. А в минуту крайней опасности приказала подать заряженные пистолеты и носила их при себе. Можно ли забыть, как собирала она драгоценности для выкупа из плена.

   — Знаешь, Катинька, что я решил?

   — Что, мой господин и повелитель?

   — Вот возвернёмся мы, и по миновании сих горестей осную я орден Свобождения в честь покровительницы твоей святой великомученицы Екатерины. И в твою честь, матушка. Как жертвовала драгоценности свои и других призвала для выкупу нашего из визирского пленения. И будет сим орденом награждаться дамская доблесть. Первые кавалерии тебе вручу. Заслужила. Прикажу девиз выбить: «За любовь и отечество».

Екатерина вспыхнула. Если иной раз ей казалось, что царь охладевает к ней, что вершина их любви уже миновала, то после этих слов она поняла: нет, всё ещё впереди. И главное — впереди.

Припала к рукам царя, жадно их целовала: огромные огрубелые ладони, длинные пальцы. Слов не было, да и нужны ли были слова.

Пётр глядел на неё с нежностью, благодарно. Потом сказал:

   — Зело устал я, матушка. И кажется, спал бы да спал — после долгих бессонных ночей.

   — Буду покой ваш оберегать, государь мой. Дабы опамятовались вы после сего испытания.

Армия шла как бы через турецкий строй: по приказу великого визиря устроено было провожанье. Предлог сказан был такой: оберечь от татарских бесчинств. Татарове и впрямь бесчинствовали — пытались отсечь сколько-нибудь от обоза, вихрем наскакивали и тотчас отлетали.

На самом же деле устроили догляд.

   — Высматривают Кантемира и Савву Владиславлева, визирь желает их изловить и представить в оковах султану, дабы преданы были мучительной казни — посажены на кол, — доложил боярский сын Тодорашко, из свиты Кантемира. Он был в тайных сношениях с одним из белюк-баши. Тот ему и выболтал: за оных господ назначена большая награда: кто укажет, получит пять тысяч червонных. А кто доставит их в турецкий лагерь, того озолотят.

Пётр сказал Макарову:

   — Прикажи всех людей Кантемира и Саввы надёжно попрятать в обозе.

Макаров подсказал:

   — Господаря Кантемира да Савву для надёжности сугубой хорошо бы укрыть средь фрейлин государыни царицы. Турок на гарем не посягнёт — он для него священ.

Пётр усмехнулся:

   — Стало быть, и у меня гарем, как у султана Ну что ж, для сего случая и гарем пользителен. Ведь я дал слово князю Кантемиру сберечь его и не изменю, лучше уступлю туркам землю до Курска: мне останется ещё надежда возвернуть её, а коли слово нарушишь — того не возвернуть. У нас ничего собственного нет, кроме чести, коли её потеряешь — перестанешь быть государем.

Шли скорым маршем: никого не надо было подгонять, бежали как от сраму. Кормились как могли. Варили диковинную кашу из сарацинского пшена, по-другому именуемого рис — прежде никто такой не едал, а был то визирский презент. Ели турецкие сухари. По-прежнему шла в котлы конина от палых и измождённых лошадей.

Кантемир, скрывавшийся среди семёновцев, водворился в одной из царицыных карет вместе с Феофаном, бывшим при нём за толмача. Решено было выдавать их за евнухов, стерегущих царёв гарем, чем Пётр немало потешался.

   — Монаху быть оным евнухом пристало, но каково князю, столь чадолюбивому.

Турки же, стоявшие строем на всём пути отвода армии, как бы ненароком заглядывали в кареты и повозки, острыми глазами ощупывали ряды. Царицыны же кареты сопровождал конный эскорт. И турецким соглядатаям ходу туда не было.

Кантемир был защищён, бояре его, из тех, кто пожелал следовать за ним, перенаряжены в российское воинское платье. Савва загодя отправлен в польские пределы. Оставалось несколько потерпеть, когда турок отстанет, в крайности до тех же Сорок. От татар, досаждавших во всё время пути, отбивались без потерь.

Меж тем пришла важная бумага от Шафирова, закреплявшая мир, — султанская грамота, собственноручно переведённая Петром Павловичем.

«Салтан Агметь, сын салтана Магметя, всегда победитель. Знак высочайший, пречестнейший, превысокий, императорский. Понеже славнейший первый министр, справитель, согласитель, обладатель народа, превысочайший везир, главный фёлтьмаршал и всесовершенную власть имеющий Мегметь-паша, которого всемогущий Бог да прославит вовеки и умножит его силу, со всеми моими победительными войсками при реке Пруте, на поле, именумом Хуш, с московским царём и его войском сошёлся, и был случай для бою, однакож вышеречённый царь с своей стороны прислал своих наместников полномочных для мирных переговоров, и помянутой мой наместник, всесовершенную власть имеющий, после многих мирных разговоров о пунктах, пактах и кондициях, помощию Вышнего междо мною и моею Высочайшею Портою... и междо царём московским... мир учинили... о том нашему императорскому величеству донесено. И нашему императорскому величеству оные пункты и пакты угодны суть...»

— А вот это и есть главное, — обрадовался Пётр, прочитав бумагу, — что салтану сии пункты угодны суть! Сквозь многие словеса к сути еле продрался. А подканцлер наш, вижу, с визиром спелся. Что ж, сие нам во благо.

Наконец смог царь полностью распрямиться во весь свой саженный рост. Наконец душа освободилась от гнёта. Сомнения, мучившие его во всё время похода, нараставшие с каждым днём, по мере приближения к турецким пределам, стали мало-помалу отсыхать, отпадать. Одно вывел изо всего случившегося: опасно быть легковерным. Опасно полагаться на других, объявляющих себя союзниками. Обман, всё обман, если не сказать вероломство. И он, царь и великий князь, хорош: поддался словесным обольщениям, укрылся в бумажных крепостях. Слова они к есть слова. Не более того. Одним словам веры нет.

Ощущение опасности отпало. Теперь Пётр чувствовал себя обманутым. Ежели обманут простолюдин — это одно, в этом особой беды нет. Но был обманут он, царь, владыка могущественного государства.

Эта мысль точила его неотступно и невозбранно. Обман был ему всегда ненавистен. Он имел право на легковерность: это право государей, которых не дерзали обманывать ни подданные, ни другие потентаты: обманщика неизбежно ждало суровое наказание.

И вот его легковерие, даже доверчивость были посрамлены. Равно и самоуверенность, явившаяся после Полтавы... Век живи, век учись — воистину так.

«Господь наказал меня за многие грехи, — думал Пётр. — Ноне я выучился, всякий раз стану вспоминать Прутскую баталию. Но отчего же турок столь легко отступился? Не единой же ловкостью Шафирова, его дипломатическим даром то учинилось?»

Над этим он изрядно поломал голову со дня размена трактатами. Допрашивал Феофана, Кантемира, Головкина, Шереметева. Все сходились в одном: визирь-де опасался бунта янычар, равно и стойкость русских не давала надежды.

Некое прояснение можно было усмотреть в письме Луки Барки Савве Рагузинскому. Лука, находившийся в самой гуще политических событий турецкой столицы, знал многие обстоятельства, ибо сносился со знатными чиновниками Порты и послами европейских держав. И даже, говорят, был вхож к самому каймакаму, второму лицу после визиря.

Лука сообщал: «Везир... самому салтану доносил, что... неоднократно турки наступали и никогда устоять не могли, но назад утекали, и когда был у них бой с пехотою при реке Пруте, то уже турки задние начали было утекать, и ежели бы московичи из лагеря выступили, то бы и пушки и амуницию турки покинули, и в том ссылается на вышних и нижних офицеров. Когда во второй день рано велел и паки наступать, то и янычары все отказали, что они выступать не хотят и против огня московского стоять не смогут».

«Стало быть, они более нас испугались и готовы были отбой бить, — удивился Пётр. — Поди знай! Воистину: у страха глаза велики. Но всё едино: из той ловушки без великого урону было не выбраться. А уж о виктории и помышлять не приходилось».

Продолжала теснить его обида и грызть совесть, сколь ни пытался он всяко развеяться и за шаховой игрой с Феофаном, и за утешными разговорами с Кантемиром и Макаровым, и за любовными играми с царицей.

Вдобавок стали вспоминаться разные досаждения. Некогда драгоценную шпагу с золотой насечкой и индийским лалом в рукояти преподнёс он как презент брату Августу. Знак то был особый, символ нерасторжимой дружбы. И что же? После Полтавы взяты были в трофеях некоторые вещи короля Карла. И среди них — та самая шпага!

Вот что удалось ужать от пленённых шведских генералов. Брат Август, припёртый Карлом, в угождение ему ту шпагу отдарил. Вот тебе и союзник! Вот тебе и фат!

Такой он — Август. Сильный — слабосильный. Всё на словах. Веры ему нет и более не будет. А отречься нельзя: политика. Отречёшься — союзником меньше станет в политических играх, кои стали не меньшее значение иметь, нежели игры военные. И потому в письмах к нему приходится блюсти политес, именовать его любовными словами.

А за всех союзников пришлось расплачиваться ему, Петру. Шереметев счёл итог кампании — сполна испил чашу горечи. Всего померших и без вести пропавших насчитано было 27 285 душ. А павших в бою — всего 4 800. Скорбный итог: сверх двадцати двух тысяч без толку пропало!

На Пруте русских было: кавалерии — 6692, инфантерии — 31 554, итого — 38246. Пушек было — 122. Молдаван — сверх пяти тысяч. С турецкой же стороны, как писал Шафиров, ссылаясь на доверительное сообщение визирского секретаря Омера-эфенди, было конницы и пехоты 119 665 да 70000 татар Девлет-Гирея, всего же войска 189 665 душ да пушек 469.

   — С таковою махиною даже при полной неискусности турок нас запросто задавить мог, — сказал Пётр себе в утешение.

   — Верно, государь, — согласился Феофан, двигая пешку на королевском фланге. — Злоумышление турецкое славою российскою побеждено есть. Дерзнул сложить я стих в подражание знаменитым одописцам, коего список повергаю я к стопам вашего царского величества.

   — К стопам, говоришь? А сам на стол кладёшь, — усмехнулся царь. — Ну да ладно — чти своими устами.

Феофан прочистил горло и, словно проповедь, нараспев стал читать, позабыв сделать очередной ход: