Оливера Николова

Этюды об ибн Пайко: Тройной роман

В Скопье я часто прохожу мимо одного здания, которое горожане называют дом ибн Пайко. На первом этаже этого здания есть магазин «Оптика», витрина которого смотрит на красивые арки знаменитого Каменного моста через Вардар.

Сегодня это просто старый дом в старом квартале, который называется Пайко, в самом сердце современного города. С давних пор это пространство на левом берегу реки было известным и вожделенным. На некоторых старых картах и в старинных рукописях его название — Байко. Я думаю: может быть, где-то оно упоминается и как Тайко?

Раньше.

Еще раньше, гораздо раньше, жил один человек по имени сын Пайко или ибн Пайко, ибн Байко, и, возможно, ибн Тайко. Кто из них настоящий? Я ничего о нем не знаю, а хочу знать.

Кем он был? Каким был? Что делал? Была ли у него семья? Были ли у него друзья? Друзья могли бы больше рассказать о нем, чем враги, которым обычно застит глаза их ненависть.

Нет, я ничего не знаю о том, что он думал, этот сын Пайко, Байко или Тайко, кого он любил, кого не выносил, был ли образованным, щедрым, любознательным, сострадательным или был хитрым, злым и жестоким. Читал ли он книги, скрывал ли свой нрав за мудростью, вычитанной из них? Была ли ему вообще доступна книга? Какая-нибудь такая, которая помогла бы ему открыть тайники своей души?

Известно, что он был христианином, это да. Сначала был христианином, а потом перешел в ислам. Но почему? Был вынужден? Поверил в магометанство? Сделал так из жадности или по другим низменным соображениям? Можно и дальше перечислять разные предположения по поводу этого его поступка. Я считаю, что именно он и помог сохранить память об ибн Пайко, Байко или Тайко, хотя его причины остались совершенно неясными, и они все глубже и глубже погружаются в вековой туман истории.

Существовала в Скопье и мечеть Пайко. Ее по-прежнему помнят. Но как она была связана с этим далеким и непонятным человеком? Истина или выдумка то, что он был в ней похоронен? Ведь еще существует версия его христианского погребения, которое устроили ему тогдашние жители Скопье. К чему склониться, чтобы нас очистило дыхание истины?

И, наконец, — когда на самом деле жил этот сын Пайко, Байко или Тайко? В какое время?

Может, в пятнадцатом веке, или в следующем, шестнадцатом веке, или на стыке веков, как предполагают некоторые?

Или он стал человеком на все времена, про которого можно сказать и предположить что угодно? Человеком, на котором училась история и учились люди.

Я много думала о нем. Ведь учусь и я, желая познать неизвестное. В процессе познания рождается знание, как одно из многих чад истины.

Этюд первый (Внешность, происхождение) 1.

Похоже, был этот ибн Пайко человек мягкий, как душа. Мягкий, как душа, но и сильный, как душа. Говорили — капнет слеза его на камень, борозду в нем прожжет. А вздохнет он, от беды ли, от страсти ли сердечной, и выдохнет на кого, над головой того человека будто корона из звезд появлялась и начинала сиять, как нимб над святым, защищая его клинком из света.

Этот ибн Пайко сначала был Марко. Носил имя пресвятого апостола. А поскольку он был первым и единственным сыном своего отца Павла, или по-простому Пайко, то его прозвали ибн Пайко, то есть, сын Пайко.

Все ему удавалось, что бы он ни делал. Как будто к нему сам Бог благоволил. Да и у жены его, Калии, как и у него, были золотые руки — на шелках, из Измира привезенных, серебряной нитью она чудеса творила, а для ибн Пайко была не только правой рукой и главной опорой, но и хранительницей их неизмеримой взаимной любви. И нельзя было сказать, кто кого любил больше.

Телом Марко был высок и строен. С длинной шеей, как у кувшинов, которые он делал. Взгляд его был чистым и открытым, а рукопожатие всегда доброжелательным. В работе ему Калия очень помогала, сама того не ведая. Была она светлая, как белый известняк, мягкая и нежная, как запах мускуса и амбры, с певучей и приятной речью. Слова ее будто бесшумно катались по сделанным им блюдам и гладили их, полировали — так казалось ее Марко, когда она начинала чистить блюда ли, кувшины, подсвечники, кадильницы, светильники, котлы, миски, сковородки или кастрюли.

Отец Марко много-много лет назад пришел из Кратово, а в том городе был целый квартал медников, так что медные сосуды, которые там делали, по красоте превосходили и те, что делали в Боснии, и даже те, которые привозили из Кастамонии, что в Малой Азии. Марко изучил ремесло и делал подсвечники из тонких и переплетенных проволок, а кувшины даже из чистого золота, украшенные разноцветными драгоценными камнями, красивые, с ума сойти. Такие, какие делали в Кратово, и даже еще лучше. В горах за городом было много не только чистой меди, но и серебра, и управитель города с радостью позволял мастерам делать такие красивые вещи. Ремесло, которым овладел Марко, приносило немалую прибыль как туркам — первым людям города, так и самому управителю, которому вместе с двумястами его людьми, город, хотя он и находился в санджаке Скопье, был сдан в аренду за 70 мер аспр[1]. Семьдесят мер! Огромные деньги! В одной только мере было 500 000 аспр! А если еще вспомнить про монетный двор, который находился здесь, монетный двор, на котором чеканились аспры из чистого серебра, то получается, что управителю не о чем было беспокоиться. На монетном дворе работали многочисленные христиане — райя, которых он освободил от всех других обязанностей. День и ночь эта райя чеканила монету из меди и серебра и другого больше ничего не делала. Очень нравилось правителю по вечерам сидеть на крыльце и разглядывать новую груду начеканенных аспр, которые ему только что принесли. Он набирал полные пригоршни монет, держал в руках, потом выпускал, чтобы серебро текло сквозь пальцы, как вода. Склонялся над плоскими кружочками денег, как будто в первый раз их видел, со сдержанной усмешкой и огнем в глазах переворачивал монету и читал в экстазе: «Да будет победа славной — отчеканено в Кратово».

Так и Марко, не подозревая, как сильно они похожи, сидел вечерами перед тем, как запереть свою лавку в Скопье, сидел один рядом со своими кувшинами и блюдами, которые только что сделал, и медленно и внимательно их разглядывал, наслаждаясь их неярким сиянием. Он не отдал бы их никому на свете, если бы мог. Лицо его начинало сиять изнутри, как будто подсвеченное волшебной лампой, он обнимал их, словно детей, желая задержать их еще хоть ненадолго, прежде чем они покинут дом.

И в душе у Марко была такая же серебряная проволока, которая не ржавеет. Он всех любил, вот какая это была проволока. Даже если кто виноват в чем или обманщик, грязный, уродливый, угрюмый человек или негодяй, который ни чести ни совести не знает, для ибн Пайко все они были просто как дети божьи, которых нужно простить. И всем им он подавал руку, как родным братьям. Ну, и конечно, не всегда это кончалось для него добром, получил он немало оплеух за такое свое отношение. К тому времени отец его, как говорится, крепко стоял на ногах и мог быть ему защитой — и милостью, и богатством, так что Марко уже не нужно было ходить в опинках[2], как его отцу, когда тот приехал в Скопье и поначалу диву давался, как он сам говорил, глядя на Крытый рынок и чаршию[3], так что одевался Марко потщательнее и покрасивее, чем когда-то отец.

Очень понравился ибн Пайко скопский желтый сафьян, слух о котором давно уже разлетелся далеко и широко, да и другие кожаные вещички он оценил. Если Кратово было знаменито медью и серебром, то в Скопье больше всего ремесленников занималось кожами, кожевников всего было числом около 700.

Когда молодые турецкие солдаты в красных, отделанных соболем или кожей шапках проходили мимо его лавки, задрав нос — как говорили в народе: если у такого нос отвалится, он не наклонится, чтобы подобрать — ибн Пайко улыбался, потому что знал про себя, что он совсем не ниже их, понимал, что их напыщенность происходит от неуверенности и суетливости. Их грубые узкие штаны вызывали у него жалость. С широкими кинжалами в ножнах на поясе, они выглядели как чучела героев, а не как крепкие парни, мечтающие стать не знающими поражений победителями. Стариков же он жалел, можно сказать, безмерно. Они, хотя и были намного суровее, чем молодежь, казалось, старались скрыть головы, склоняющиеся от забот, обвивая их красивыми магометанскими тюрбанами. «Ни к чему вам ваши чалмы, эфенди[4]! — хотелось ему крикнуть, глядя на них. — Все равно все на виду, все открыто! Я вас насквозь вижу, как будто смотрю в открытое окошко, эфенди! Напрасно вы пытаетесь что-то скрыть! Селям алейкум!»

А о себе, бедняга, не думал.

Серебряная проволока милосердия и доброты медленно обвивалась вокруг его шеи, и чем больше он находил оправдание для каждого недостатка людей, и чем легче он их прощал, тем туже затягивалась проволока и тем сильнее сжимала ему горло. Начал ли он уже хрипеть? Голос у него осип, как будто был не его. Ибн Пайко и дальше продолжал свое, пока совсем не потерял дыхание.

И на рынке рабов у Марко не возникло никакого недоброго предчувствия. Зачем он туда пошел? Уж во всяком случае, не затем, чтобы купить себе слугу по дешевке, и не затем, чтобы просто поглазеть. Новых рабов привезли из Сербии, где шла война, и уже несколько дней продавали здесь, закованных в цепи и совершенно изможденных. Душа ибн Пайко разорвалась бы на мелкие кусочки от одной мысли — нажиться на несчастье других.

Он, будто одеревенев, стоял посреди толпы и не чувствовал, как его толкали то слева, то справа. Разные бездельники, носильщики да цыгане, бродяги и всякое другое отребье хихикали вокруг него. Воздух был грязен и вязок, как тесто, от презрения к несчастным и превосходства над ними со стороны собравшихся поглазеть, их пошлых смешков и бесстыдных ухмылок, обращенных к связанным и совершенно нагим рабам. «Какое мелкое и отвратительное счастье — радоваться тому, что не они сейчас на месте этих рабов», — думал Марко в негодовании. На высоком помосте, построенном будто для театрального представления, теснились мужчины и юноши, женщины и девушки, а в сторонке — дети, ободранные и бледные, как новорожденные котята. Сердце Марко сжалось. По подпертой бревном деревянной лестнице на помост поднимались покупатели, чтобы пощупать у них мускулы и осмотреть зубы, или те, кто просто хотел плюнуть на них как на врагов падишаха. Ибн Пайко, опустив от стыда голову, видел только множество ног — мужских в башмаках и женских в белых носках и сандалиях, стучавших по перекладинам, да слышал звон цепей пленников.

Раздавалось «слава Аллаху» и «прекрасно», зурны и барабаны во всю мощь играли что-то вроде марша, а какой-то плешивый оборванец, стоявший с другой стороны лестницы, яростно тряс свой бубен. Солдаты, следившие за порядком, стояли поодаль, а в толпе сновали жандармы с пистолетами за поясом и ружьями в руках, полицейские и охранники.

Кто-то в толпе выкрикнул:

«Я хорошо плачу, чтоб вы знали!»

«Тише ты!» — прикрикнул на него с помоста звероподобный турок с тюрбаном на голове и раскрытой книгой в руках. Хорошенько откашлявшись и подождав, пока народ успокоится, он все же сказал:

«Добро пожаловать, братья!»

Некто, то ли сержант, то ли офицер, громко топнул сапогом. Или это бубен опять вздрогнул? Или у зурн и барабанов перехватило дыхание, и воцарилась тишина?

Какой-то человек, стоявший рядом с ибн Пайко, сказал ему тихонько:

«Не переживай, ибн Пайко!»

И приятельски ухватил его за локоть.

«Не переживай за них. Они хулили Аллаха, за это и наказаны».

А Марко подумал:

«Дьяволом они наказаны, а не Аллахом», — да так и сказал.

Это был турок с чалмой на феске, и ибн Пайко тотчас признал в нем банщика из хамама[5] Чифте, который вытирал его теплыми льняными полотенцами, когда он и Калия ходили по субботам в баню, она в женскую, он в мужскую.

«Не надо их сильно жалеть, — добавил еще тише банщик и хитро подмигнул. — Разве лучше было бы им превратиться в бою в копченое мясо? Аллах и так всем нам укажет конец, так говорит праведный».

На ибн Пайко будто повеяло теплым ветром. Этот благородный турок как будто хотел освободить ему душу. «Да, но зачем из них делают рабов? — спросил потемневший и ушедший в себя Марко. — Люди закованы в цепи, на их лицах читается мука, чистая боль, они — окровавленные, оборванные, израненные и черные от грязи, копоти и пороха, но эти цепи и грязь, разве они не вне их? Их враги властны над ними только снаружи, но разве хватит им силы дотянуться до того, что у них внутри? Кто может поработить их мысль, любовь или муку? Их чувства принадлежат только им, и потому они свободны. Они находятся внутри их тел, там они удерживаются, но удерживаются их собственными замками и задвижками, а не этими цепями снаружи. Мысль придает им силу, и в ней их спасение, а эти внешние оковы не значат ничего: любовь способна преодолеть преграду и улететь, куда ей захочется; тоска — вот самая тяжелая цепь, давящая, ранящая, но она принадлежит человеку, и никому до нее не добраться. Пресвятая Богородица, но ведь и с турками дело обстоит точно так же, — содрогнулся Марко. — Ну, и что, что они хозяева? Этот сержант, этот офицер, разве они не рабы? Рабы рабов. Этот потеющий жандарм, и он раб. Он должен махать тут пистолетом и кинжалом, пугая все живое. Вряд ли это доставляет ему удовольствие. Скорее всего, боль от того, что это ему удовольствия не доставляет, делает его еще более злым, зверем, который из ненависти и упрямства блюет перед котелком с кашей. Рабы слабы, как свечи, оплывающие на шандале, но турки? Какая сладкая жизнь, какая сытная еда, какой скакун сумеют стереть в их головах картину этого позорного торжища?»

И сказал вали[6] Мехмед-паша[7]:

«Благодарю за серебряный кувшин, ибн Пайко-эфенди. Аллах тысячекратно воздаст тебе за твои дары, идущие от сердца. И хрустальный поддон прекрасно к нему подходит. Я прикажу, чтобы именно этот кувшин подали султану для совершения омовения, когда он придет ко мне в гости. Но, погоди, уж не сделал ли ты его ради чего-то другого? Может быть, исполнения какого-то желания? Уж не гложет ли тебя какая печаль? Извини, что я спрашиваю так откровенно».

И поманил его полной рукой:

«Садись на диван, выкурим кальян».

Марко сел, скрестив ноги, подложил под спину подушку:

«О, мой паша! Клянусь! Нет у меня другой печали, если не считать той огромной, что меня снедает. Ты сам знаешь, что Господь до сих пор не дал мне ребенка. Это и есть моя печаль. Сейчас я пришел к тебе только с тем, чтобы повидаться и спросить о твоем здоровье и о ранах, если ты мне позволишь. Я слышал, что страшный бой был у вас там, на севере с паша-беем и Киричем Доганой, а еще видел я на рынке рабов в Скопье… ребенок четырех лет продается за двадцать аспр».

Мехмед-паша бей[8], вздохнув, сказал:

«Ты правильно слышал, ибн Пайко-эфенди. А нет ли у тебя охоты прикупить одного?»

Он внимательно посмотрел на побледневшего Марко, остался доволен эффектом, который произвел на того вопрос, и запыхтел чубуком дальше.

«Такой бойни и грабежа и я прежде не видел. Наши кони из-за мертвых тел шагу не могли ступить».

Марко разинул рот:

«Господи Иисусе».

«Нам следует поклоняться Аллаху и султану», — произнес бей нервно.

Марко, которого и бей называл ибн Пайко, помолчал и сказал:

«Я понял, что готовится что-то грандиозное, еще когда Армуджи-оглы Нуман привез приказ султана кадиям[9]. О сборе овец. Я тогда сказал себе: двадцать пять тысяч голов только от Скопье, а от других областей по столько же? Значит, что-то готовится, что будет больше большого! Приказ пастухам и сторожам гнать овец прямо на Белград еще до прихода войска. Чем это могло быть иным, кроме как большим султанским походом?»

И тогда Мехмед-паша спросил ибн Пайко, глядя на него исподлобья:

«Если ты задумал купить ребенка на рынке рабов, ребенка, чтобы служил тебе и работал в лавке, я даю разрешение. Ты из христиан известнейший. Просто скажи». Марко махнул рукой:

«Нет, светлый паша. Нет».

Паша засмеялся:

«Дурак ты! Я же знаю, что ты за этим и пришел! Да ладно, тебе не придется даже и покупать! Ты человек видный, мы тебе за многое благодарны. Один Армуджи-оглы захватил пять человек, а сколько порубил, уж не буду тебе про это рассказывать, приятель! Всех пятерых, мне сказали, он уже продал вчера за девятьсот аспр. Есть еще около сотни непроданных пленников, которые томятся в городской тюрьме. Ничто не мешает нам попросить одного из них для тебя бесплатно».

Но Марко отмахнулся:

«Нет, светлый паша, нет».

Но сразу же после этого, его как будто молния ударила, так он закричал:

«Спасибо, светлый паша, спасибо. Я согласен, да!» Мехмед-паша был крайне удивлен. То одно, то другое. Что случилось с ибн Пайко? Он давно и хорошо знал ибн Пайко, но ему и в голову не могло прийти, что Марко принял это новое решение из-за серебряной проволоки, стянувшей ему горло. Бедный паша, думал Марко. Смотри-ка, и он раб, к сожалению. Весь светится, как мой кувшин, потому что у него достало силы подарить мне раба! Бедняга. Доставить, что ли, ему радость? Да еще и человек будет спасен.

Ибн Пайко был одним из самых богатых и знатных людей города — христиан, да еще советником в шариатском суде, купцы и ремесленники его любили и уважали, Мехмед-паша же, у которого было уже семнадцать детей, если считать и последнего, от молодой жены, который должен был увидеть свет через день-два, чувствовал тоску ибн Пайко по наследнику, а в остальном его в полной мере понять не мог. Все казалось ему — ибн Пайко что-то скрывает, увиливает, отмалчивается, просто говорит хорошие слова, а мыслит о совсем другом. Мехмед-паша серьезно интересовался историей города: искал, читал и разворачивал старинные свитки, которые выписывал даже из Константинополя — он был одним из немногих турок, которые не были совершенно опьянены славой полумесяца, и понимал, что и до них люди не только жили, но и славу добывали. При этом Мехмед-паша постоянно носил с собой старинный фирман со свинцовой султанской печатью, присланный его деду, славному Исхак-бею, когда тот стал правителем Скопье: фирман был написан зелеными чернилами от руки, а прислан был в кожаном футляре с серебряными замками, залитом воском: он часто перечитывал фирман, так что выучил его на память. Будь осторожен, чтобы тебя не обуяло тщеславие, писал в одном месте султан. Не думай, что ты держишь землю и подданных только своей саблей, но имей в виду, что земля в первую очередь — собственность Бога, потом пророка, который даровал ее тебе по заповеди Аллаха. Быть хозяином своей страны и народа — это то же самое, что сидеть на чашечных весах. Одна чашка — рай, а другая — ад. Не геройствуй без надобности, но саблю всегда держи острой. А своих наместников учи не бесчинствовать, не творить людям бед и не отягощать их излишне. И стараться не испытывать ни к кому ненависти. Но запомни и такой мой совет: если захочешь на кого-то опереться или кому-нибудь довериться, не держи в уме только то, что ты знал о нем раньше — человек может измениться: ибо тело сына человеческого изменчиво и меняется постоянно, как будто переходит из одного состояния в другое. И стало быть, открой глаза и уши, чтобы увидеть и услышать человека, которому ты хочешь поручить какое-нибудь дело. Может быть, он уже изменился. Поэтому принимай его слова на веру, лишь взвесив его поступки — прошлые и настоящие.

Это касалось и ибн Пайко. Открой глаза и уши. Глупо бы было ему, внуку одного из трех сыновей Исхак-бея, величайшего строителя Скопье, не открыть глаза и уши. Его отец, Мустафа-паша бей, не всегда следовал этому завету, и поэтому слава его избегала, в отличие от братьев Иса-бея и Паша-бея. Он получил известность только тогда, когда рассорился с ними и в гневе передал в шариат свои фирманы[10] о разделе наследства. И тем не менее, прекрасный Чифте-амам принадлежал его дяде Исе, самому надменному из всех, который не верил никому на слово и у кого было десять глаз и ушей. Иса никогда бы не поверил этому ибн Пайко, даже если бы он принес ему прекрасный серебряный кувшин на хрустальном подносе, такой, как сейчас. Он бы смотрел ему в глаза, был бы с ним мягок и обходителен, но думал бы лишь о том, как вытопить из ибн Пайко его вонючий гяурский[11] жир.

А Марко, именно потому, что прекрасно понимал муки Мехмед-паши, как если бы читал его мысли, сказал:

«Я слышал, светлейший паша, что ты решил, после того, как отдохнешь от битв, перестроить мечеть Исхак-бея? Могу я тебе чем-нибудь помочь? И кстати, ты давно хотел построить башню с часами, не пришло ли, наконец, и ее время? Правильно ли я понял твои планы?»

Мехмед-бей только рот открыл. «Вот это да, — сказал он себе, — попробуй, поймай его, черта этакого».

И громко рассмеялся:

«Правильно, ибн Пайко-эфенди, правильно».

И задумчиво устремил взгляд из окна дворца куда-то вдаль. Замолчал.

Крепость Кале, внутри которой находился его дворец, хорошо защищенная со всех сторон, с охранниками и железными воротами, располагалась на горе, и это позволяло ему сверху смотреть на всех, кто жил внизу под крепостным холмом, включая и ибн Пайко, но он не был удовлетворен этим. Он переводил взгляд то на Туз-базар, то на Каменный мост и чувствовал жар в груди. Желание что-то сделать было неодолимым. Перестроить, поправить, воздвигнуть новые мечети, постоялые дворы и бани, навести мосты, сделать то, чего не сделал никто из предков… Он желал, если не подняться выше их, то, по крайней мере, стать им равным.

Накрахмаленные шторы трепетали на весеннем ветру, на собеседников веяло божественной свежестью, под холмом лепетала река, глаза паши, смотревшие сквозь решетки окна, подернулись влагой.

Вдруг Мехмед-паша резко повернулся к ибн Пайко, что-то как будто обожгло его.

«Что ж, пусть будет так, — вздохнул он и добавил: — Турок задним умом крепок!»

Неужели ибн Пайко и есть тот, кому суждено возвеличить его?

А снег все шел и шел, чтоб ему пусто было…

Шшш, без особого шума шшш, снег поглощал все шумы, впитывал их, как царьградский бархат: каждый крик становился мягким, как творог; каждый смех — нежным, как запах розовой воды. Боже, Боженька, шшш, тихо и с мольбами, и с молебствиями, и с жалобами, и сетованиями, во веки веков, шшш, аминь.

Шустрый Петре, отца которого звали Благоя, или Байко, а еще называли олухом Блаже, гулял себе, хромая, по скопской ярмарке. Ярмарка монастыря Святого Георгия проходила в городе раз в год, в конце ноября, и продолжалась восемь дней. Туда привозили монастырские вина, хлебы, но в основном керамику. Петре, то есть ибн Байко, хотя монастырь был от города не то что близко, а совсем близко, как говорится, не дальше, чем ресница от глаза, прямо напротив Скопье над рекой Серава, на холме, называемом Вергин, не мог дождаться, когда его пошлют на ярмарку с монастырскими служками, чтобы, наконец-то, спуститься в город. Уж так ему хотелось осмотреть и изучить город, в котором было сто двадцать источников и сто двадцать мечетей, больше сорока трактиров в сорока кварталах, множество караван-сараев и бань, про которые он столько слышал.

Этот ибн Байко, крепкий и полный, туго набитый, как колбаса в подвале у игумена, при этом низкого роста, будто его еще в детстве приплюснули тяжелой бронзовой гирей, ходил, прихрамывая из-за этой чертовой бронзы, держа голову правее, а тело левее, потому что одна нога у него была короче другой. Так вот, хромой, не хромой, а дошел он не только до ярмарки, но и до двух тысяч знаменитых лавок скопского базара. Если у меня голова пойдет кругом, сказал он сам себе, то есть, если у него, мол, от всего этого голова пойдет кругом, так ведь — он же слышал про это — есть здесь бесплатные харчевни и постоялые дворы для бедных. А он, разве он не был бедным?. Как церковная мышь, да еще и хромой. Вообще-то, если он и был мышью, то мышью всегда сытой, но кто это знает? Кто это знает — ведь так всегда говорил ему отец?

Отец Петре, Благоя, Байко, блаженный Блаже, был кузнецом: в монастырь он пришел из-под Струмицы, из села Градец, а Петре был его вылитой копией. Кто это знает? Это были слова Байко и слова Петре. Они оба были одинаковыми, как семечки в тыкве. Кто это знает? Неверным теперь и на спине глаза нужны, сказал бы Благоя, будь он жив. Так-то так, да что из этого! Разве раньше, при прежних царях-королях было по-другому? Налогов и тогда было сколько хочешь! А уж землю только что не в блошиных прыжках мерили. При сербах область Струмица хрисовулом[12] была передана в собственность Хиландарского монастыря[13], так что дважды в год, в середине сентября и в середине марта все, что собирали с народа, везли в Хиландар, а на хрисовуле была свинцовая печать, чтобы никто не рыпался. Кузнец Байко, который был внесен в монастырскую книгу вместе с братом Йованом, женой Марией, единственным сыном Петре, без снохи и внуков, но с одним быком, двумя волами, с пятнадцатью овцами, четырьмя свиньями, виноградником и небольшим клочком земли — платил три перпера[14] налогов. Мыслимое ли дело? А спросили его, остается ли ему хоть что-то в рот положить? Тогда подушный налог назывался офелия или ур, а при турках — джизья. Если раньше были налоги на пастбища, на сенокосы, десятина на свиней, десятина на пчел, и даже был налог, который брали, когда скот водили в лес попастись на желудях, то теперь, как сказал бы Байко, если бы был жив, то теперь есть харадж, налог на землю для немусульман, который превосходил все старые.

Байко был большим хитрецом, и со временем придумал уловку, хотя и заплатил за нее двенадцать перперов штрафа: он перестал обрабатывать виноградник, землю отдал своему брату, зарезал свиней, пустил под нож и съел коров и овец, взял с собой навяленного мяса и — раз, два, в один прекрасный день вместе с Марией и маленьким Петре, который казался еще младше, чем был на самом деле, ушел в монастырь Святого Георгия, что на холме Вергин над рекой Серавой.

Игумену Байко сказал:

«Мы — меропхи[15], крепостные царского имения из села Градец под Струмицей. Ты же знаешь, преподобный, что по закону крепостные, кроме уплаты царского перпера должны еще два дня в неделю работать на имение — день косить, другой обрабатывать виноградник, молотить или жать, а на себя работать можно только в оставшиеся дни. И мы, пресветлый, не то что какие-нибудь нерадивые или непослушные, но, тем не менее, просим у тебя защиты. Если хозяин нас найдет, то он имеет право убежавшего крепостного клеймить железом и нос ему разорвать на две части. А мы знаем, что ты как настоятель можешь принять в монастырь любого — хоть откуда, будь то из Греции или Сербии, и свободного можешь взять, и крепостного, если хозяин его умер, и после этого прошло три года. Примешь нас? Мы все, что у нас есть, оставим монастырю».

«А что у тебя есть?» — спросил настоятель.

«Одни вши», — сказал Байко без всякого стыда.

«Так я что, пахать на них, что ли, буду?»

«Все живые твари от Бога, — перекрестился кузнец. — Но я — кузнец, мне они не шибко нужны, так что я их монастырю отдам».

И даже не хихикнул Благоя, Байко, как у него было в привычке. Очень был серьезен.

«Послушай, — сказал настоятель, — хорошо, пусть овец и свиней вы съели, но виноградник, полоска земли?»

«Нет их, — коротко ответил Байко. — Вот, гляди, сынок мой Петре подрастет, придет время, он женится, детей заведет. Они будут слугами Святого Георгия, слово даю».

Его слово, и слово ибн Байко.

Монастырь владел полем, где была одна глина, и Петре с малолетства занялся гончарным делом. Но и грамоте научился, так что его отпускали из монастыря вместе с сокальником, сборщиком сока — поземельного налога, как будто он был попов сын, значит, не мог быть меропхом. Так и хромал он везде, да и хромота его ему не сильно мешала, его недостаток не стал для него несчастьем: хитрый, как и его отец, и себе на уме, он сумел и свой изъян обратить себе в пользу: что бы он ни делал, люди ему помогали, жалея его.

Когда он достаточно вырос и с гордостью отпустил усы, а к тому времени и мать, и отец его уже переселились в лучший мир, его послали на ярмарку в Скопье.

Перед тем, как ему покинуть монастырь, новый настоятель сказал ему:

«Помни, Петре, несколько вещей. Что бы ни случилось, никто не смеет поднять на тебя руку или судить тебя, потому что ты — человек монастыря Святого Георгия. Наш монастырь хоть и немного меньше, чем Охридская архиепископия, но под нами целых 22 села, а про число клириков и монастырских людей я уж и не говорю. И даже турки были вынуждены это признать, и, слава богу, что им хватило ума не вмешиваться в наши церковные дела. Когда люди славного мученика во славу Христову Георгия попадают в Скопье, то ими никто распоряжаться не волен, и нет над ними власти ни у кого, ни у судского, ни у податного или главного в крепости, или надзирающего за складами, ни у сборщика соколов, лошадей, собак или любого другого чиновника. Запомни это. Монастырские люди не платят налога ни зерном, ни вином, ни мясом, ни сыром, ни тюрьмы не сторожат, ни глашатаями не бывают, и забрать у них ничего нельзя — будь то лошадь, осел или вол. Они государственные налоги не платят, чиновник не смеет на них штраф наложить или самовольно арестовать за клевету, непослушание или еще за что, никто судить их не смеет, потому что такие люди подсудны только монастырю и игумену».

«Понял, преславный отче», — гордо заморгал Петре.

А игумен продолжил, заходясь в старческом кашле: «Запомни еще и вот что: любой, кто приходит на ярмарку, будь то грек, или болгарин, или серб, латинец, албанец, влах[16], должен заплатить определенную законом пошлину. Кефалия, городская управа, никакого отношения к ярмарке не имеет и не может получать от нее дохода, как и никакой чиновник. Там все наше, там хозяин — игумен, а не кефалия, понимаешь?»

«Чего тут не понять», — ухмыльнулся Петре, уже порядком уставший от поучений.

«Чего, чего, вот того», — сказал игумен, которого нелегко было разозлить, потому что это был редкий человек, понимавший, что шутки дают человеку опору в одиночестве. Сам ли он был одинок, или его Божье провидение этому научило?

«Если кто-то оспорит права игумена, — тихо сказал настоятель, с подозрением глядя на дерзкого юношу, — он будет иметь дело со святым Георгием, понял? Он ему отомстит и на этом, и на том свете, и в борьбе будет ему противником, а не помощником. Вот так-то».

«Аминь», — сказал Петр и вздохнул с облегчением.

«Подожди, есть еще одна вещь, — остановил его игумен. — Ты не женат».

«Нет, отче».

«В городе и по постоялым дворам всякого полно. Знаешь ты, как вести себя с женщинами, если тебе какая-нибудь попадется?»

«Мне про это отец все рассказал», — уверенно сказал, как отрезал, Петре, но заковылял вокруг игумена, весь красный от волнения.

«И что же он тебе рассказал?»

«Женщины — не душистые цветы и не полный амбар. Но если надо, понюхай цветок и выбрось его, а из амбара бери больше, чем туда кладешь — вот какой совет он мне дал».

Игумен помрачнел:

«Что ж, тогда надо поскорее найти тебе невесту, — сказал он. — И чтобы Господь дал вам дочку, это тебе мое благословение».

Так и сделали. Женой ибн Байко стала Тодора, дочь богатого сапожника Иосифа, а первой дочери, которая у них родилась, при крещении дали имя Костадинка, Коца.

Снег все падал, падал, а Петре думал:

«Вот потрафил мне старик! Вот это да! Гроша ломаного не стоит то, чего человек не видел своими глазами и не слышал своими ушами».

И захромал — шаг за шагом — по снегу и льду, огибая большой ярмарочный сарай с монастырскими горшками, вином, мясом и хлебом. Петре обдумывал свой план. «Интересно, Баязид приедет в Скопье? — думал он. Он зимы проводит то в Эдирне, то здесь, климат здешний ему очень нравится. Вот бы его тут встретить, а? Вдруг я столкнусь с ним лицом к лицу и поклонюсь ему, а? — раздумывал Петре, видя себя гордо стоящим перед несущейся мимо него закрытой султанской каретой, запряженной шестеркой лошадей, или представляя себя — вот он впереди толпы несет царские знаки. От таких картин у Петре прямо слюнки текли, будто перед копченой бастурмой. Святой Георгий Победоносец, вот бы это и вправду случилось, а?»

Чего только на ярмарке не было — ярмарка она ярмарка и есть, глаза на лоб полезут. Мешки с зерном, головы сахара, кунжут, турецкий горох, рис для плова и для каши, амфоры с оливковым маслом и с маслинами, сушеные фрукты в корзинах, чернослив, финики, инжир, а дальше горшки с медом, жиром и курдючным салом. Через некоторое время пришли посостязаться турецкие борцы — пеливаны, полуголые и намазавшиеся маслом, в кожаных штанах, отделанных серебряным шнуром. Натянули проволоку, по ней канатоходцы ходить стали, ох ты, боже мой! У Петре перед глазами все поплыло от пестроты на прилавках, но он старался держаться — ведь у него в голове собственная задумка была. Народ из наших, крестьяне, еще турки и албанцы, а больше всего влахов, а еще — то там, то сям — кто-нибудь из Дубровника в этой их разукрашенной одежде, так и мелькали перед взором Петре. У них широкие бакенбарды торчали, как сабли, волосы были всклокоченные — ну, прямо овины на головах, они приценивались и прижимисто торговались, глядя на него, а не на горшки и вина, от всего этого у любого голова легко могла пойти кругом — но не у Петре. У него был план, так ведь, поэтому он был готов выдержать что угодно.

На второй день ярмарки, уже расстроенный, что время проходит быстро, а он ничего не предпринимает, Петре сумел как-то уговорить одного из монастырских слуг остаться вместо него у прилавка, пока он немного погуляет и поглазеет вокруг. Город был полон янычар, он знал это, и молодым людям, а тем более таким, как он, выглядевшим моложе своих лет, гулять без цели было очень опасно. Но ему бы стало еще страшнее, если бы он знал вот что: тысяча пятьсот янычаров были отправлены в Румелию[17] для того, чтобы они захватили и привезли в Турцию два раза по столько молодых рабов возрастом около пятнадцати лет, с тем чтобы там держать их под пристальным наблюдением еще лет шесть, пока они не станут сильными, смирными и послушными. Им даже сапоги носить не разрешали, раз в год выдавали им одежду из ситца, по две верхние рубахи, одну легкую накидку, два лука, саблю, щит и несколько шлемов.

И их, укрощенных таким образом, потом отправляли отбирать детей у христиан: каждый год султанская Порта подпитывалась новыми янычарами. Некоторые из них оставались во дворце стражниками, некоторых султан отсылал как солдат в крепости, платя им по три-четыре аспры в день. Были среди них, правду сказать, и трубачи, даже пушечных дел мастера, которым платили и по пятьдесят аспр в день — хорошая плата, но и они были рабами своего хозяина.

Петре же, вместо того, чтобы радоваться, что он не попал в руки этих злодеев, все вертел в уме: как бы ему увидеть Баязида, Господи! Как бы узнать, приедет ли султан в Скопье?

Сначала он прохромал через Одун-базар, потом через Туз-базар, и хотя ему на этих базарах очень понравилось, он в то же время недоумевал, зачем разному товару свой рынок: коровы и быки на Айван-базаре казались такими одинокими, отделенными от молодняка на Койин-базаре, вяленая рыба на Балук-базаре выглядела уныло, лишенная возможности украсить собой прилавки с пахтой, творогом, кругами сыра и колобками масла на Чомлек-базаре. Петре добрался, хром-хром, шаг за шагом, до Тереке-базара, где задержался дольше всего, там ему понравилась прекрасная солома для сенников, а на Налин-базаре он даже потрогал одну или две пары пестрых деревянных башмаков. «Ох, святой Георгий, о, господи! Как устроен мир! Вот глупость! Кто это здесь так все придумал?» — бормотал про себя Петре, застигнутый врасплох странной тоской по справедливости. Ему вдруг пришло в голову: разве не лучше, когда все смешано друг с другом? Как люди. Что бы было с городом, если бы всех хромых, как он, собрали в одном месте, и сверх того, они не имели бы права смешиваться с другими? Что бы стало, если бы хромые брали в жены только хромых женщин, а хромые женщины рожали бы только хромых детей!?

У него уже болело бедро, озябли ноги, но с Туз-базара он направился не к мосту через Вардар, тому мосту с четырнадцатью арками, который стоял на вакуфе[18] Иса-бея, а пошел посмотреть окрестности. Уже стемнело, а Петре успел обойти только несколько районов из сорока: он начал с Тахта-Кале, прошел по Капан-джаде и Гази-Лала, потом направился вниз к Карадаку и Кебир Челеби, при этом он все время смотрел вверх, ожидая увидеть за поворотом то одной, то другой улицы мавзолей Гази-баба, а снег все шел и шел, падал на его опинки и их кожаные ремешки, падал на ресницы, уши, закутанные платком, а еще на черепицу домов, которые ему очень понравились — красивые дома, низкие и двухэтажные, выстроенные из твердого саманного кирпича. С балконов домов на него глядели краснощекие дети, которые грызли орехи, кстати, скорлупу там не принято было выбрасывать в окно, ее собирали и выметали, чтобы были чистота и порядок, как их в монастыре учил игумен.

Полностью обессиленный, Петре завершил день под заспанным взглядом монастырского слуги, который не пустил его на постоялый двор, чтобы он мог лечь спать, как это давно сделали другие. Хочешь — обижайся, хочешь — нет. Они разожгли небольшой костер из сосновых веток, чтобы согреться, съели по кусочку копченого мяса, приготовленного для продажи, хлебнули по глотку холодного вина. И хотя они оба все еще немного злились друг на друга, обоим пришлось лечь спать, скрючившись под прилавком на коврике, от которого несло козлом, мочой, и, едва уловимо, пахло женским телом. Сверху они натянули на себя тяжелые шерстяные одеяла. Немного мыслей было той ночью в голове у Петре: он не мог думать даже о впечатлениях дня — мозг у него будто так же окоченел, как и ноги. «Может быть, Баязид приехал в Скопье, может, Баязид уже в крепости, наставь меня, святой Георгий», — только эта мысль еще теплилась у него в голове и искала путь к сознанию, но ее ритм все сильнее убаюкивал его. Впрочем, у таких людей, как Петре, и не бывает в мозгу больше одной мысли одновременно. Какими бы хитрыми, находчивыми и шустрыми они ни были, мысль у них движется медленно и возвращается назад, встретив другую, перекрывающую ей дорогу. В отличие от Петре, для монастырского слуги, который имел совсем другой склад ума, вся ночь прошла в фантазиях, где ему не было препятствий, а мысли его цеплялись одна за другую и перемешивались, и пока во сне он был самым умным и хитрым, душа его таяла в чистом блаженстве. «В Скопье ли Баязид, скажи, святой Георгий, в крепости ли Баязид?» — Эти слова несколько раз прошептал Петре под одеялом, но монастырскому слуге важность этого вопроса не была очевидной.

Шел третий день ярмарки, и Петре казалось, что именно этот день станет судьбоносным. Он решил подняться на крепость, а там будь что будет.

К счастью, самый старый монах заметил, что в крынке замерзла вода, и тогда сын Байко вызвался, вместо монастырского слуги, сбегать к колодцу на краю ярмарки и принести свежей воды для питья и умывания. Но ни слуге, ни кому-то другому не было суждено в этот день умыть лицо. Одна нога здесь, другая там — захромал Петре, шаг за шагом, хром-хром, сразу же и думать забыв, за чем его отправили, помня только о своем плане.

На крепость он сначала смотрел снизу, потому что ее башни и стены высоко вздымались прямо в центре города. Боже ты мой, наверно, аршинов пятьдесят высотой, — говорил себе потрясенный Петре, согретый непонятным теплом. Дождь прекратился, стало гораздо холоднее, а сын Байко, вот чудо, весь кипел и дымился. Крепость казалась ему еще выше, чем она была на самом деле, когда он представлял себе, что там, наверху, далеко от простого народа, находится все начальство, городская управа, наместник, городской голова, а еще — за этими стенами живут и все лучшие люди города, тут их дома и дворцы, их сокровища, гаремы и слуги, а кроме того, в крепости находятся солдаты, склады с зерном, хранилища боеприпасов, пушек, бомб, янычары и их янычарский начальник ходжа-ага[19], а еще и командующий войском, начальник полиции, и управляющий имуществом здесь, да и великий мулла не может быть вне этого места, потому что ему платят двадцать кошельков в год.

Но султан Баязид? И султан Баязид! Конечно, он здесь, наверняка!

Господи, святой Георгий, правда, он там? А не в гостях у губернатора, санджак-бея[20]? Или санджак-бей у него в гостях? У санджак-бея пятьсот солдат, он идет воевать туда, куда его посылает султан, не говоря ни слова, не колеблясь в своей верности, Баязид наверняка милостив к нему. Скопье принадлежит к румелийскому вилайету, и его много раз, как рассказывал игумен, отдавали под управление пашам, которые по своему рангу могли быть наместниками.

А может быть, прямо сейчас начальник гарнизона рапортует о состоянии стен? Или ворот? Кстати, через какие ворота он въехал в крепость, ведь в нее можно войти через трое ворот? Трое железных ворот! А какие ворота! Пещеры! Все глядят на юго-восток, и перед каждыми воротами тучи охранников. Стражники страшные, зубами загрызут, взглядом зарежут! Визжат цепи, мост опускается. Войти, что ли? Лучше всего войти вместе с ожидающей толпой. Под руку с какой-нибудь старушкой, которая боится поскользнуться на льду в своих деревянных башмаках. Кале, крепость, вся окружена глубоким рвом со стенками из тесаного камня, а деревянный мост, когда нужно, поднимается с помощью подъемного механизма и становится защитой ворот. Умно придумано. Интересно, а есть ли надпись над воротами? Что-то написано, только непонятно, если присмотреться, то сначала понятно, а потом опять непонятно, но задерживаться не стоит, сразу будет видно, что тебе тут все в новинку, что ты чужак, сразу схватят за шкирку, и все, конец тебе! Господи, боже мой, святой Георгий, как блестит этот камень! Ворота и колонны гладкие, как литой воск, мрамор сияет, как белый гипс. Ворота и стены украшены разным оружием и военными приспособлениями, вот только пушек не так много, как кажется людям, смотрящим снизу, с рынка. Да и к чему они? С крепости по полю стрелять не станут, поля и сады, когда не зима, все покрыты пышной зеленью, там послушно работают христиане, а христиане фески турецкой боятся, не то что пушки. Да и сам город не где-нибудь на окраине империи, он прямо в ее центре и защищен самим собой, большими пространствами и расстояниями, отделяющими его от мест опасных сражений и ненадежных, всегда колеблющихся пограничных государств. Отсюда видны все окрестности, многочисленные городские кварталы, красивые дома и улицы, мощеные белым камнем, и река, она течет по ущелью, страшная и буйная, лижет западные стены крепости, лижет, как собака раны, вьется перед хозяином, подвывает и мигом убегает, слушаясь команды. С другой стороны Вардара только сады и огороды, луга и рощи, которые лезут вверх, стремясь покорить холмы на юге. Боже, какие чудеса! Вон и дворец Мехмед-паши, дальше дворец Эмир-паши, дворец Коджи Сердара, и Сичан-заде… А Баязид, покажется ли Баязид в своем паланкине, украшенном перьями, шелковыми подушками и драгоценными камнями? Или он проскачет верхом со своими янычарами на вороном коне, как ветер, который проносится над мостовой, высекая из нее искры, выбивая из нее душу?

Четвертый день для Петре прошел впустую, и пятый тоже, потому что монастырские не соглашались отпустить его с ярмарки, как будто не могли обойтись без Петре. Вино покупали бочками, вяленую бастурму — целыми четвертями, глиняные горшки и миски разбирали так, будто они были полные халвы. Никак Петре не удавалось отлучиться: он делал шаг влево — и его напарник делал шаг влево, Петре вправо — и он за ним. Частично от злости, частично из зависти, но еще и от страха, что он останется один, а вдруг кто-нибудь затеет драку, и горшки, словно тыквы, покатятся в разные стороны. На шестой день погода помягчела, со стрех стало капать, и Петре охватила такая тоска, жестокая и невыносимая, что он, не сказав ни слова — мол, пойду куда-нибудь, по делу или просто поглазею, или — схожу до ветру, взял да и просто зашел за прилавок, пригнулся, чтобы его не было видно, и захромал себе, хром-хром, а разогнулся только в самом конце торговых рядов. Пойду-ка я на базар, сказал он сам себе. Чтобы, наконец, поговорить с каким-нибудь значительным человеком, с кем-нибудь достойным.

Сначала он купил плюшку в лавке у Софре-пекаря. Мимо этой лавки никто не мог пройти и не купить ничего, такие запахи текли оттуда и разливались по всему кварталу. Плюшки там готовили на чистом овечьем масле, но и булочки и бублики с кунжутом тоже выглядели очень аппетитно. Петре некоторое время стоял и глазел на выпечку, с наслаждением вгрызаясь в самое вкусное — промасленное нутро плюшки, размышляя: неплохо было бы и еще что-нибудь попробовать, так ведь? В пекарню со всей округи доставляли всякую всячину, которую нужно было запечь. Одни приносили, другие уносили противни с булочками, пирогами и пахлавой, караваи хлеба, выложенные рядком на длинной доске и завернутые в полотно, сковородки с фасолью, тушеное мясо в глиняных горшках, запечатанных крышками из теста. Глядеть — не наглядеться. Петре купил себе еще бублик и отправился дальше, с трудом оторвавшись от захватывающего зрелища.

К этому времени христиане уже заплатили поземельный налог и другие подати, люди расслабились, и Петре, проходя по базару, это ясно почувствовал. Если бы еще не янычары с их дикими нравами… Но в такое время и они казались просто порождениями какого-то сна, думал сын Байко. Хотя потеплело совсем недавно, и сосульки на крышах только начали таять, по всему было видно, что наступила весна — буйная, настоящая. Турок побогаче на улицах не было видно — они еще не выползли из своих теплых дворцов, гайдуков[21] и разных возмутителей спокойствия тоже — они, скорее всего, сидели за какой-нибудь мамалыгой у своих очагов. Вот и славно, размышлял Петре. Ставни с витрин были сняты и стояли, опираясь на стены домов под стрехами. Мотыги и лопаты, пока еще незаржавевшие, лежали снаружи под открытым небом. Упряжь, ремни, деревянные башмаки, тазы, свечи, золотые украшения, кувшины, трубы, сабли, ножи… Молотобойцы и кузнецы стучали, сапожники, работая, пели, кожевники дубили кожи в каменных корытах, ювелиры гнули разноцветные браслеты и мониста, всматриваясь в них своими двойными глазами. От лавок кожевников и скорняков, от постоялого двора Капан до Туз-базара, оружейного рынка у мечети Мустафа-паши со множеством лавок и мастерских с ножами, мечами и другим оружием до суконщиков, швецов, красильщиков, медников, седельников, стегальщиков, жестянщиков, портных и кафтанщиков, все было в движении и гремело, ковало, колотило, кричало, орало и зазывало, а лавочники расхаживали перед своими маленькими царствами, не желая думать о великой силе, которая сковала их и пила и их пот, и их душу.

Ошарашенный и почти ослепший, Петре перестал думать о Баязиде. О чем мечтал он сейчас? К чему стремился? Он уже не мог бы сказать. Внезапно он оказался посреди безистена[22], крытого рынка, и позабыл обо всем на свете, потому что ничего подобного он никогда прежде не видел.

Безистен был похож на маленькую крепость. У него было два входа с железными воротами, а купола были покрыты свинцом. Петре сначала вошел через одни ворота и вышел через другие, а потом вошел через вторые и вышел через первые. Святой Георгий, что это за чудо? Изнутри безистен был как маленький город с прекрасно вымощенными и чистыми улицами, отделенный от всякой нечистоты и человеческих страданий, с большим количеством магазинов, в которых продавались хлопчатобумажные ткани, кружево и вышивки, обувь и пуговицы, зонтики. И сами лавочники понимали исключительность этого места, так казалось Петре. Все вокруг было пропитано опьяняющим запахом мускуса и амбры. Что же это такое, господи, боже мой? Лавочники говорили ему, что летом здесь еще красивее, перед входом в каждую лавку цветы, все это надо видеть. Они были любезны, приглашали Петре зайти внутрь, то в одну лавку, то в другую, как будто он был богато одетым молодым человеком, беседовали с ним, внимательно и серьезно интересовались ярмаркой, и это было как во сне, такое уважительное отношение и такая мягкость в поведении и движениях. Правда, будто весь мир поместился в одном из тех невероятных и удивительных снов, которые снились монастырскому слуге. В конце концов, Петре решился зайти в пару лавок — лавочники, когда он входил, зажигали курильницы с ладаном, а когда выходил, опрыскивали его розовой водой, от всего этого он шел, шатаясь, на негнущихся деревянных ногах, с трудом находя дверь, чтобы выйти.

Вечером, не слушая рассказы напарника про всякие несуразицы и разоры, случившиеся в течение дня, Петре обдумывал одну-единственную мысль: почему он должен быть тем, кто он есть, а не одним из тех счастливчиков на крытом рынке? Самая страшная беда случилась на следующий день, но из нее, к счастью, Петре вышел победителем.

Вдруг на ярмарку прибежала, все переворачивая на своем пути, кусая и валя в грязь, невесть откуда взявшаяся стая бродячих собак. Один бог знает, откуда они взялись, но вскоре люди увидели, что за ними следует другая орава, на этот раз — военные, солдаты и янычары. В шуме и крике, слышавшемся издалека, но будто из-за тяжелого занавеса, который колыхался и поэтому пропускал только отдельные звуки, сначала были различимы только слова «эй, хватай его», и стало понятно, что за кем-то гонятся и что какого-то бедолагу, по той или иной причине, хотят поймать и схватить. Кого они ловят? Может, кого-то знакомого? Того, кто рядом? Кто далеко? Испуганные покупатели сначала переглядывались между собой в недоумении, с огромным немым вопросом в широко открытых глазах. Кого, кого?

«Лови, хватай!»

Чуть позже:

«Заптии идут, жандармы!»

Собак сразу и след простыл, но шум не прекратился, наоборот стал усиливаться и накатываться все ближе.

Человек, приценивавшийся к горшку, с удивлением спросил у сына Байко:

«Из-за чего такой бедлам?»

Петре быстро залез под прилавок и затащил за собой туда и своего товарища, монастырского слугу, который был моложе его, — его ум, который чаще всего работал медленно, теперь отправил ему срочное сообщение: янычары! И так, укрывшись под этим прилавком из расшатанных досок, посреди раскатившихся горшков и перевернутых глиняных мисок, превратившихся в крышки для цветочных горшков, Петре, сам похожий на цветок, сраженный морозом, с ужасом наблюдал всплеск янычарской ярости и злости. В щель между досками ему были видны то ятаганы, то лошадиные копыта, то развевающиеся гривы и поводья, перед ним мелькали перевернутые горбатые седла, сапоги, винтовки, ружья, кнут, обвивший змеей чью-то шею… А когда воздух до невозможности напитался запахом потных тел людей и лошадей так, что стало трудно дышать, Петре сказал сам себе: будь я даже последним убогим нищим, мне все равно не спастись. Заберут меня вместе со всеми, не вымолить никому пощады, хоть тысячу раз кланяйся. И вот именно тогда изъян сына Байко, который вообще-то был скорее не недостатком, а знаком некоей чудесной удачи, начал пробуждать его, доселе будто дремавшего. Он привстал с колен. Вот это да! Петре увидел, что по ярмарке словно прошла какая-то гигантская метла и смела все на своем пути, а прилавки и ряды палаток превратились в длинные диваны необыкновенно ярких раскрасок. Будто огромный дворец, не иначе как султанский, открылся перед его взором и призвал его вытянуть шею еще больше. И в то время, когда монастырский слуга и какие-то монахи, теснящиеся за мешками с хлебом и глиняными сосудами с вином, кричали ему, чтобы он лег и спрятался, он все больше и больше выпрямлялся — вот Петре увидел толпу детей, которых янычары приковали к одной общей цепи, а за ними крупы коней, гладкие и лоснящиеся, как ковры. «Святой Георгий, и что же теперь мне делать?» — спросил сын Байко и двинулся вперед, как во сне. Он решительно направился к выходу с ярмарки, не слыша выкриков, обращенных к нему.

А сон его сбылся вот таким образом:

Сын Байко добрался до рынка, хром-хром, шаг за шагом, и попал в лавку сапожника Иосифа в безистене. Сапожник побрызгал на него розовой водой и, расспросив его, что да как, приказал, чтобы позвали его дочку Тодору.

Сказал:

«Я тебя много раз видел, когда приезжал в монастырь, Петре. Я сразу тебя приметил и запомнил. И теперь, раз ты тут, хочу сказать, что был бы очень рад видеть тебя своим зятем, Петре. Было бы неплохо, если бы тебя, как моего зятя, звали отныне ибн Байко. Жена у меня умерла, дочерей я выдал замуж, из всех у меня осталась только одна дочка. Может, тебе странно, что я так тороплюсь, но ты потом поймешь, что я был прав. Я свою Тодору знаю, а то, что она тебя не знает, так это к лучшему. Я даже рад этому. Вот будет ей занятие — тебя узнавать. Она богата, у нее все есть, но я не хочу, чтобы она лентяйничала. Я хочу, чтобы она засучила рукава и стала достойной мужа. Договорились?»

«Договорились», — ответил ибн Байко коротко.

Даже не поблагодарил.

«А что, если меня поймают? Игумен и монастырь будут меня судить, от них нет спасения, — сказал Петре. — Не миновать мне тогда адского котла».

«Они подумают, что тебя забрали янычары, — сказал сапожник, поразмыслив. — Сначала будешь лавку чистить, в летние дни мостовую перед лавкой водой брызгать и подметать, воду таскать из ближайшего источника, относить домой, что нужно будет, обед брать из дома. Поначалу поработаешь младшим подмастерьем, потом главным подмастерьем, а к следующей ярмарке станешь мастером, а раз ты грамоте обучен, я позабочусь, чтобы тебя сделали писцом в нашей гильдии, сапожной. Никто тебе ничего сделать не сможет, зять».

Сандри, сын Трайко или Тайко из города Струга, в первый раз встретил Марина Крусича через час или два после окончания икинди, третьей послеобеденной мусульманской молитвы.

У Марина Крусича были большие голубые глаза, синее, чем воды озера, мягкие сапоги, украшенные кисточками, штаны, стянутые ниже колен, и теплая пелерина, ненужная в это время года и в этой стране. По его наряду с первого взгляда можно было определить, что сам он из Дубровника и занимается тем, что отправляет караваны с воском и шерстью в Леш и другие города Албании.

Марин не удивлялся, глядя на рыбацкие лодки, чьи разрешения на рыбную ловлю сейчас, перед выходом на озеро, проверяли люди эмира, которые и при возвращении с таким же рвением осматривали и взвешивали их улов. Да, его взгляд не выражал удивления, как это обычно бывает у людей, много повидавших и переставших чему-либо изумляться, или у тех, кто, хоть и не видел ничего, но считает все происходящее само собой понятным и естественным. Взгляд его выражал печаль и безразличие, переходящие в тупость, как будто он не видел того, на что смотрел.

Марин Крусич знал здешние порядки. Охридский санджак-бей, хотя Струга и принадлежала к охридскому санджаку, не вмешивался в местные дела, потому что царским фирманом управление Охридским озером было отдано эмиру в качестве царского пожалования, а он за это платил в казну империи ежегодно сорок кошельков аспр. Эмир заботился об озере и его берегах, объезжая его днями и ночами со своими двумястами вооруженными людьми. По фирману ему принадлежало все вокруг озера — то, что летает в небе, ходит по земле и плавает в озере, более того, его закону подчинялись беглые рабы и соколиные гнезда, одним словом, все живое. К тому же ему поступали все доходы — от рыночных сборов, налогов на выпас скота, на виноградники, на дым и от разных других — от поземельного и подушного налога до самого ненавистного из всех, налога под названием «спенча», который в то время все еще платили детьми, хотя уже давно предпринимались попытки его отменить разными путями, включая подачу прошений в шариатский суд.

У сына Тайко, ибн Тайко, было разрешение эмира на рыбную ловлю. Без такого разрешения никто не смел выйти рыбачить на озеро. Но всякий раз, когда он подплывал на лодке, полной рыбы, к контролерам, которые должны были взять десятину для эмира, перед глазами у него возникали странные картины незнакомых мест, какие-то другие места ловли рыбы, где он один забрасывал свой невод, какие-то другие берега, весла, рассекающие серебро воды с легкостью крыльев. Вместе с этими прекрасными образами ему на ум приходили необычные мысли, которых он сам пугался — например, мысли о том, что он никому не принадлежит, что он не раб и ни от кого не зависит, и что все, что его — только его, настолько его, что он имеет право по своему желанию и разумению давать это тому, кого он любит или жалеет, а никак не эмиру, который силой отбирает им заработанное. Что означали все эти образы и неясные мысли? Значили ли они то, что ибн Тайко, глубоко внутри, хотел только одного: убежать отсюда, исчезнуть в другом, лучшем мире?

Но как убежишь? При всех этих стражниках на мостах и дорогах? Люди эмира и птицы летящей не пропустят. Они зорки, как ястребы. Глядят в оба, чтобы не пропустить гайдуков или разбойников, рыбаков-браконьеров или, не дай бог, беглых рабов. Они везде, и на главной дороге в Стругу, которая вела мимо сотен разграниченных участков для ловли рыбы и проходила через мост, на котором всякий входящий в город или выходящий из него платил рыночный сбор или десятину на рыбу. Куда Сандри пойти, чтобы ему жилось легче? Есть ли в мире такое место?

У сына Тайко было свойство, которое он, пока не встретился с Марином Крусичем, и не воспринимал особенно серьезно. Если нужно было, например, идти в отцовский сад около охридской дороги, то, еще не отправившись туда, он видел себя в саду, собирающим яблоки, а, вернувшись назад, он еще долго переживал все то, что его взор накопил, когда он был в саду. Если нужно было снарядить лодку и отправиться ловить рыбу после завершения акшама, четвертой мусульманской молитвы, он наперед знал, в каком месте в сеть попадется самая большая стая белвицы, а где будет ловиться карп и окунь. И когда он доплывал до этого места, то все происходило так, как ему представлялось, и он уже знал, как будет выглядеть его приближение к берегу, какую рыбу и сколько у него заберут, и что его мать, влашка из Белицы, скажет, помогая ему снять с себя мокрую накидку и при этом бранясь. «Неужто эмир сильнее Бога?» — скажет она. Если бог создал рыбу для людей, то уж наверняка не имел в виду только одного человека?

Что можно было сделать? Приходилось мириться с таким положением вещей, ведь эмир-бею подчинялась не только Струга и все ее население, но еще христиане из семи сел вокруг Струги. Все они должны были ловить рыбу для эмир-бея, это являлось их единственной обязанностью. Если кого-нибудь уличали в тайной ловле рыбы для себя, без разрешения эмира, его строго наказывали и штрафовали. Эмир-бей продавал рыбу торговцам, съезжавшимся со всей Румелии, а те развозили ее по вилайетам в маленьких бочонках, сперва выдержав в соли, а потом залив рассолом. И все говорили одно и то же: такой форели, угря, летницы, окуня и карпа, такой вкусной рыбы нет нигде в мире. Про угрей даже и говорить нечего — тают на языке как рахат-лукум.

Что мог Сандри ответить своей старой матери на ее слова, которые он предвидел прежде, чем ступал на порог дома?

Вот так он и жил, существуя одновременно в разных мирах: целыми днями он носил в голове какие-то картинки, глядя на реальные события и предвидя новые с удивительной точностью.

А однажды с Сандри вот что приключилось: неожиданно он мысленно увидел огромный дворец, построенный на берегу озера, причем дворец этот стоял сразу на двух берегах реки, которая вытекала из озера, поверх деревянного моста. И правда, по Струге ходили слухи, что эмир на доходы от рыбы собирается построить себе еще один дворец, больше прежнего, причем на самом краю озера, прямо посреди Струги.

Но что означало это его видение, четкое, как абсолютная явь? А когда видение и в самом деле стало реальностью, сон целых двенадцать ночей не приходил к сыну Тайко, его веки стали тяжелыми, как весла, а все его тело будто болело — так жаждало сна. Он стал бояться самого себя и своих видений. Потому что дворец построили точно на том месте, где он ему привиделся, поднятым на огромных кольях, забитых в землю, и именно посередине деревянного моста, у которого было двенадцать арок и который был длиной в пятьдесят человек. Посередине были большие деревянные ворота. Каждую ночь сорок охранников и привратников закрывали эти ворота и сторожили их до рассвета, чтобы никто не мог перейти на другой берег ни с одной, ни с другой стороны. Чтоб ему пусто было! Так сказала его мать, влашка из Белицы. Чтоб ему пусто было, будь он неладен, господи!

А как было дело с Марином Крусичем?

И Марина Крусича увидел рыбак сначала в мыслях: как с берега, через час или два после того, как закончилась третья послеобеденная мусульманская молитва, тоскующим взглядом он глядит на него, а Сандри тогда сидел в лодке, среди пятнадцати лодок, готовившихся поплыть с сетями по озеру. И сказал он себе устало: вот, опять случится чудо. Только то чудо, которое случится, не станет чудом, которое меня обрадует.

Марин Крусич заговорил с молодым рыбаком, когда тот, вернувшись, выгрузил рыбу, вылез из лодки и, поняв, что незнакомец ждет именно его, направился к нему, будто навстречу чему-то неизбежному, как судьба:

«Ты влах?» — спросил незнакомец Сандри.

Ибн Тайко удивился:

«Ты, случаем, не из влашской деревни в Верхней Белице?»

«А почему ты спрашиваешь?» — опять не ответил прямо сын Тайко, хотя на самом-то деле ответил. Его отец, старый Тайко, действительно был овчаром во влашской деревушке на Верхней Белице, а то, что его сын ловил рыбу, а не пастушествовал, для незнакомца не было удивительным. Каждую осень овцы спускались на зимовку в Нижнюю Белицу, а летом, с апреля по сентябрь, поднимались на гору Ябланица, на высоту тысяча двести метров, на пастбища около села Верхняя Белица. «Casa noastra i muntile»[23], — засмеялся про себя сын Тайко.

«Casa noastra i muntile?» — тут же, улыбаясь, сказал и человек из Дубровника, угадав его мысли.

Рыбак вздрогнул:

«Откуда ты знаешь?»

«Бывал там, потому и знаю. Я за шерстью езжу туда, где есть стада. Ты, может быть, слышал — мы торгуем воском и шерстью. Возим по Виа Эгнация[24]. А сюда меня позвал наиб[25], мой приятель, который исполняет здесь должность кади. Он пригласил меня, чтобы я посмотрел, как тут хорошо и красиво. Действительно, прекрасное место. И климат приятный. Зеленые долины, дома под черепицей, фруктовые сады, виноградники, лавки. Жаль только, что нет крытого рынка. Попробовал я здешние фрукты, это просто чудо какое-то. Яблоки — как казаны, груши — как колокола. Сливы же — как шары из черного меда, другого сравнения не подобрать. Я и в Охрид ходил по широкой мостовой из белого камня, дорога все время идет по берегу озера. Восемь тысяч шагов. Весь путь одолел за три часа».

Сандри не хотел рассказывать чужаку о странной картине, которую он часто видел в своих видениях. Какие-то башни, крытые базары, лавки, улыбающиеся лица — как в сказке… «А где есть такой базар?» — только спросил он.

«В Скопье есть, и в Битоле есть».

«А ты его видел?»

«Я много что видел. И дворцы пашей есть повсюду, один другого лучше. Вот здесь, в Охриде, дворец паши на берегу озера, красивый, в нем больше трехсот комнат, с банями, внутренними двориками, огромными залами и маленькими комнатками. А дворец эмира-аги на мосту — красота, схожая с красотой Флоренции и Венеции. Это редкое творение, скажу я тебе».

Дубровчанин помолчал. В его глазах затрепетала тонкая улыбка. Он сказал:

«Хорошо, так значит — ты влах. А я уж подумал, что, может быть, я ошибся. Ты влах и рыба. Человек, а по гороскопу Рыба. Знаю, ты сейчас недоумеваешь».

Сын Тайко нервно одернул полы рубашки и взмахнул руками, как будто собираясь взлететь. Магия происходящего неотвратимо притягивала его к себе. Незнакомый человек, и в то же время такой знакомый. Все наперед знает. Неизвестный, которого он уже раньше видел в своих зыбких видениях. Сказать ему об этом или подождать? Какой он на самом деле, этот Марин Крусич? Злой ли он, хитрый ли, маг, предсказатель или просто выдумщик? Рыбак знал, хотя опыт его общения с чужаками был очень небольшим, что человек, попавший из одной среды в другую, воспринимается на новом месте совершенно по-другому: если в прежней среде он считался злым, то в новой среде он интересен, если там он слыл добрым и наивным, то здесь он вызывает подозрение, если прежде подвергался насмешкам, то теперь в нем видят прорицателя. И, наконец, — то, что воспринималось как нечто необыкновенное, в новой среде может считаться обычным. Такие размышления подсознательно давали ибн Тайко смутную надежду, что его мечта избавиться от власти эмира может осуществиться: если он убежит отсюда, если сменит среду, возможно, в другой он будет выглядеть по-другому, — думал он.

«Послушай, — сказал Марин, — похоже, ты не имеешь понятия, что такое гороскоп. Все мы, приятель, на самом деле животные или предметы, и нами управляют звезды. Ты — Рыба, я — Скорпион, а кто-то другой — Овен или Весы, а кто-то — Дом или Ящерица, и так далее. Существуют различные гороскопы. Но мой гороскоп говорит, что ты Рыба. Ты же в марте родился, так ведь? Какого числа, девятого, десятого?»

«В феврале, в книге записано — двадцать восьмого».

«Все равно, значит, ты — Рыба. Я по глазам угадал. У Рыб такой особый свет в глазах. У них глаза, как зерна жемчуга, светятся и пронзают, как сабли. А у тебя этот свет в глазах еще сильнее, он — как свет, приходящий с высот. Это значит, что ты не отсюда, нет, а с гор, а раз с гор, значит, ты влах. Это свет горных вершин, он другой. Как будто глаза смотрят на горы, а не на озеро. Одно дело, когда ты смотришь на озеро сверху, а другое, когда блеск воды туманит тебе взор. Я видел влашские деревни на Галичице, туда приходят чабаны даже из сел под Ларисой. Я их много раз встречал, так что я знаю».

«Мое имя Сандри, но называют меня ибн Тайко, в честь моего отца, — сказал Сандри покорно, словно околдованный. — Ты прав, моя мать влашка, мой отец влах, значит, я тоже», — продолжал он отсутствующе, как будто быстро собирая и составляя в одно осколки видения из своего сна.

«Я — Марин Крусич, завтра иду с караваном в Албанию. Подожди…» И человек из Дубровника вдруг вскочил и вперил взор в небо: «Сейчас у нас август? Да, четвертое. А ты Рыба… Рыба… Ага, значит, так: сегодня для тебя замечательный день. Тебя ждет сюрприз. Если ты получишь подарок, это будет считаться сюрпризом?» Он посмотрел на Сандри искоса, как будто ему действительно важно было его мнение. «Не знаю, не знаю, но так или иначе я хотел подарить тебе одну книгу, очень важную. Что поделаешь, я же сказал: звезды управляют нашими судьбами».

Ибн Тайко только рот раскрыл, когда дубровчанин открыл кожаную сумку, висевшую у него на бедре, покопался в ней и вытащил оттуда толстую книгу в роскошном переплете, украшенном серебряными цветами и листьями.

«Двадцать аспр», — скромно сказал он.

«Двадцать аспр?»

«Это Библия, дорогой мой ибн Тайко. Таких книг всего только две сотни в мире, и представь, одна из них теперь твоя! Ты знаешь хоть одного человека, у которого есть Библия? В наши дни Библии нет даже у твоего попа. Ты слышал когда-нибудь о Гутенберге, немецком ювелире? Наверняка не слышал. Он изобрел величайшее чудо нашего века — печатание с помощью подвижных букв, которые отливают из смеси свинца, олова и еще чего-то, а чего, я забыл. Знаешь, сколько времени нужно работнику, чтобы набрать буквы всего лишь для одной страницы этой книги? Целый день! Целый день, приятель», — с воодушевлением воскликнул Марин, глядя на ошарашенного Сандри, который в это время с трепетом открывал книгу, будто боясь, что из нее что-нибудь вывалится.

«Подожди, — Марин опять подскочил, — ты наверняка ничего не поймешь, сколько ни листай книгу. Она не на твоем и не на моем языке. Но все же признай, держать Библию в руках, даже не понимая слов, это большое дело. Я же тебе говорю, этот Гутенберг был великим человеком. Он изобрел и чернила для письма, первым отпечатал отчет Колумба после его возвращения из Нового Света, но тем не менее умер, бедняга, лет десять назад в своем родном городе в величайшей бедности. Очень поучительно, не так ли? Двадцать аспр, которые ты мне дашь, будут милостыней, они пойдут на то, чтобы помочь его несчастным потомкам, а еще десять аспр будут за вот эту книгу, которую ты имеешь честь получить от меня».

Говоря это, дубровчанин уже вынимал из своей кожаной сумки книжечку поменьше, поскромнее украшенную, но все равно очень привлекательно выглядевшую благодаря металлическим уголкам. При этом он не смотрел на рыбака, как будто его совершенно не заинтересовали его впечатление и мнение.

«Это молитвенник, не буду говорить, насколько он тебе необходим и жизненно важен, приятель. Он отпечатан в Зете, в Ободе, в печатнице Црноевичей[26], эта книга на нашем языке, на кириллице. Я имел честь лично знать мастера Джурача, он привез печатный пресс из самой Венеции, чтобы этими книгами помочь славянскому миру. Но ему не повезло. Печатня через некоторое время закрылась, всего после нескольких лет работы. Понятно, остались книги, несколько книг написаны кириллическими буквами. Поэтому этот молитвенник — такой редкий и драгоценный, а при цене в десять аспр вообще стыдно даже колебаться. С тебя: двадцать и десять — тридцать аспр, дорогой мой ибн Тайко». И Марин Крусич протянул руку.

Сын Тайко стоял, открыв рот, не двигаясь. Дубровчанин как будто срывал какие-то завесы перед его умом, но эти завесы то исчезали, то возникали опять, то вновь падали с грохотом и поднимали при падении клубы пыли, заставляя ошеломленного Сандри щурить глаза, чтобы как-то защититься.

«Я смотрю, ты немного растерялся», — добродушно улыбнулся Марин Крусич.

Сандри пожал плечами и сглотнул.

«От чего — от Гутенберга, от Колумба или от печатни в Ободе?»

«Кто это Колумб?»

«Сначала, приятель, давай рассчитаемся. Тридцать аспр». Человек из Дубровника в ожидании вытащил из кармана горсть монет и начал нетерпеливо звенеть ими. «Спасибо, — сказал он быстро Сандри, — только извини, сдачи нет, это деньги из Дубровника». И кротко улыбнулся. «Ты наши деньги раньше видел, фолар, например? Или брадан?»

Легкая тень сочувствия к рыбаку сразу изменила и смягчила поведение Марина Крусича.

«Колумб, говоришь. Да про него я могу говорить день и ночь, потому что он чистый генуэзец, то есть наш, средиземноморский, он нашего моря, нашей крови. Но про него в другой раз. Он открыл новые земли, ибн Тайко, вот что важно. Новый Свет. Далеко от этих твоих мест жизнь коренным образом меняется. Ты здесь вкалываешь как раб на какого-то эмира-агу. Возьми молитвенник, который я тебе дал, и читай молитвы с глубокой верой, но имей в виду — Бог помогает тем, кто сам себе помогает».

Тяжелая завеса снова упала, подняв густую пыль. Свет померк, озеро истекало из своего горла, будто его рвало. Марин Крусич стоял, опустив голову, его живот вылезал из штанов, но он все равно выглядел сильным и улыбался уверенно. Его всезнание давило, но оно дразнило и звало в далекий и долгий путь.

Тогда у ибн Тайко не хватило духу признаться, что он не умел ни читать, ни писать.

Марин Крусич приехал еще раз ближе к осени — уже похолодало, и частые бури на озере заставляли сына Тайко сидеть дома. Он нервно ходил по небольшой террасе, когда появился человек из Дубровника.

«Салют, — сказал он просто. — Нам ведь есть о чем поговорить?»

Как только он вошел в дом, стало ясно, что у него было что-то на уме, и что он пришел не просто так, а с какой-то целью.

«Неправильно я рассчитал, — сказал Марин, — я выехал из Дубровника вовремя и в добром здравии, но в одном месте задержался из-за сбора воска. А теперь разболелся, так что попроси свою мать дать мне горячего молока с крепким пивом или вином, да со специями. Можно и просто с перцем. Вино я принес с собой».

Пока влашка бегала по соседям в поисках молока и перца для странного гостя, Марин Крусич, в своей торговой манере, не желая казаться неблагодарным, сразу же начал рассказывать средиземноморские новости, одной из которых был грипп, бушевавший теперь в портах, которые в настоящее время все были на карантине. «Ах, — он шумно высморкался, — от портов идут все счастья и несчастья мира. Мой Дубровник, например, для меня — это настоящее сердце мира. Куда я ни поеду, мне кажется, что все дороги с него начинаются и все в него возвращаются. Если бы не было портов, моря, и, положа руку на сердце, компаса, мы бы до сих пор думали, что земля плоская как тарелка, и что не существует никаких неизвестных стран и народов на нашей планете».

Марин Крусич еще раз высморкался, невнятно извинившись за возможность заразить гриппом рыбака и его мать. Сейчас, затихший и съежившийся, с набухшим носом и красными глазами, он выглядел по-другому: все его существо, униженное и слезливое, смиренно просило о помощи, несмотря на то, что на словах пыталось сохранить прежнюю величавость. Ибн Тайко незаметно начал освобождаться от бремени первой встречи. Знания Марина Крусича стали теперь осязаемыми, знаниями друга, который хочет передать их вам, а не подчинить и сломать вас с их помощью. Он уже без трепета вслушивался в сумбурный рассказ Марина о его родном Дубровнике, и по ходу рассказа рыбаку становилось все интереснее, как если бы он сам собирался вскорости поехать туда с караваном Марина Крусича. За этим городом сразу же открывалась морская ширь, усеянная белыми пятнами похожих на аистов кораблей — иностранных, все время приплывавших и отплывавших обратно, и местных, сходивших с верфи красивыми, как молодые невесты. Почти три сотни таких судов из Дубровника плавали по Средиземному морю и океану, перевозя товары и торговцев от берегов Малой Азии и Африки до берегов Фландрии и Британии. «Существуют сотни соглашений о торговле со средиземноморскими городами и балканскими правителями, — воскликнул Марин Крусич, — а торговые колонии Дубровника, как ты, ибн Тайко, уже, наверное, знаешь, на всех Балканах находятся под особой защитой».

Сандри слушал о стенах, защищающих город Марина Крусича со всех сторон, стенах и башнях, о врагах, особенно венецианцах, которые жадно заглядывались на богатства республики; слушал про князя и свободу[27], которую каждый житель Дубровника хранит как нечто самое дорогое, про поэтов и писателей, которые прославляют ее и посвящают ей свои творения, написанные на чистой славянской речи, высмеивая тех, кто легко продает свою независимость… про водопровод, построенный сто лет назад, про больницы-лазареты, про первую аптеку, открытую почти двести лет назад…

Марин Крусич тяжело дышал, потел и вытирал пот шелковым платком, который вынимал из кармана. «Что я еще забыл сказать? — тревожно спрашивали его слезящиеся глаза навыкате, вертевшиеся как колеса. — Ох, столько есть всего, о чем я должен был сказать, да. Не обижайся, ибн Тайко, — осторожно добавил наконец Марин Крусич, — ты, конечно, совершенно не виноват в этом, но мы никогда не позволили бы никому поработить нас, как вы. Никогда. Ну, да, мы платим туркам налог, харадж, раз в три года, но чтобы они вмешивались в нашу внутреннюю свободу и независимость — никогда!»

Марин Крусич еще раз высморкался. Улыбнулся, чихнул и посмотрел на Сандри, но не таким победным взором, каким посмотрел бы, если бы глаза у него не слезились. Глаза у него горели, но нельзя было понять, отчего этот блеск, от болезни или от его намерения, которое, вероятно, имел еще до приезда, а теперь хотел осуществить, сделав из него настоящее представление.

Когда влашка печально сообщила, что так и не сумела найти ни молока, ни перца, хотя обегала всех богатых соседей, Марин Крусич достал из сумки какой-то мешочек с темно-коричневыми зернами и царственным жестом человека, который может себе позволить эксцентричную выходку, сообщил, что привез им кофе. Он привез его и эмиру-аге, но ему за аспры, а им, вот, смотрите, бесплатно. «Что это такое, вы скоро увидите. Зерна предварительно надо обжарить, потом истолочь и, конечно же, сварить в воде, это ясно». Все это он привез из своих путешествий. И сразу подумал о своем друге ибн Тайко, потому что эта жидкость заставляет людей бодрствовать, а Сандри это будет как раз кстати во время ночной рыбалки. «Турки, которые не употребляют спиртное, с радостью используют эти зерна и готовят из них кофе во время самых торжественных приемов, но я уверен, — кашляя, заметил дубровчанин, — что этот напиток скоро будут подавать в постоялых дворах и харчевнях, а особенно популярен он будет среди тех, кого называют поэтами, потому что в Дубровнике они пишут свои стихи в основном ночью и бродят под луной как лунатики, пьяные от любви и безумия».

В комнате не было слышно ни шума, ни вздоха. И влашка, и ее сын сидели, совершенно изумленные.

Но потом старуха раздула огонь в очаге и стала пытаться сварить подаренный кофе, предварительно раздавив обжаренные зерна в ступке, в которой она обычно толкла горох. Поскольку это продолжалось достаточно долго, Марин Крусич открыл принесенное вино, и они вдвоем с Сандри незаметно выпили его, безуспешно продолжая надеяться, что женщина вот-вот принесет им какую-нибудь достойную закуску.

Слоеный пирог и жареное мясо были готовы только через два часа. Хорошо, что кофе помог им немного отрезветь и понять, что они едят, пока они не начали зазря ругать хозяйку.

«Ты читаешь молитвенник, который я тебе привез?» — вдруг спросил рыбака Марин.

Рыбак покраснел, но теперь у него хватило духу признать, что он не умеет читать.

«Вот это да! Ты, потомок вашего просветителя Климента, не знаешь букв? Ну, ладно, только к следующему моему приезду тебе придется это исправить, чтобы ты мог прочитать вот это своей матери», — быстро проговорил дубровчанин.

«А что это?»

«Рецепт. Мазь от ожогов. Делается на основе воска. Бутылку белого вина вы найдете, сусло есть, а оливковое масло я принесу в следующий раз. На этот раз пусть тебе прочитает священник, но ты лучше поймешь, когда прочтешь сам».

Так вот получилось, что Марин Крусич отблагодарил их за гостеприимство и оставил больше, чем можно было от него ожидать.

И вправду, он оставил больше, чем можно было ожидать. Он одарил их гриппом, но оставил также молодому человеку непонятное беспокойство, которое тот и не пытался объяснить, потому что лихорадка захватила его с такой силой, что он тут же свалился в постель. Три дня он сильно бредил и все время вспоминал какую-то Атидже, поражавшую его воображение своими обнаженными бедрами, которые были видны сквозь полупрозрачное покрывало. Потом он плыл в какой-то бесконечности, но это было не озеро, потому что он звал Марина Крусича, как будто тот был капитаном и вел его в неведомые страны. Просил дать ему напиться кофе. Требовал подать ему вина с дорогими пряностями, которых было нигде не сыскать, а потом опять трясся в ознобе, как будто его оставили на улице в снегу, голого, с сосульками, наросшими на теле.

Когда лихорадка отступила, он помнил только одно — Атидже. Кто была эта Атидже? Богатая турчанка? Он не мог объяснить этого матери. Нет, он никогда ее не видел. Никогда не видел, но в то же время мог явственно представить себе ее лицо и знал, что она будет его судьбой, и что бы он ни сделал, куда бы ни убежал, ему суждено с нею встретиться, потому что так написано у него на роду.

Хотя Сандри и раньше знал, что его видения когда-нибудь осуществятся, и ждал этого момента достаточно спокойно, теперь его тревога не отступала и все бушевала в его плоти, как лихорадка, спрятавшаяся глубоко внутри с намерением в любую подходящую минуту неожиданно напасть на него. Он был странно возбужден. Это было не оттого, что при встрече с Марином Крусичем он показал себя настоящим тупицей, которому следовало бы стыдиться своего незнания. Его незнание бунтовало, хотело разрушить неведомые преграды, но не стыдилось. Он как будто спешил куда-то, как будто знал, что время истекает. Не для того, чтобы превзойти в знании дубровчанина, а для того, чтобы измениться самому. И это изменение казалось неминуемым. Также обстояло дело и с образом женщины. Как будто все должно было случиться помимо его воли, даже если ничего не делать.

Но он делал.

Было похоже, что последняя встреча с Марином Крусичем была действительно последней, потому что прошел целый год, а тот так и не появился. Все это время ибн Тайко постоянно ходил к священнику в Стругу, каждый раз принося ему молодую форель, и просил прочитать что-нибудь из молитвенника, и каждый раз выучивал одну новую букву. Через семь месяцев он сумел прочитать рецепт лекарства от ожогов, который оставил ему Марин Крусич, и его мать научилась готовить лекарство. Теперь она готовила его постоянно, потому что оказалось, что оно действительно хорошо помогает от ожогов, так что о старухе прослышали все в округе, и она начала с его помощью хорошо зарабатывать. Когда про чудодейственное средство узнал эмир-бей, он призвал женщину к себе, и она помогла ему, а взамен попросила у бея дать позволение ее сыну, ибн Тайко, уехать, потому что парень в последнее время выглядит так, как будто у него не все дома. Хочет увидеть мир, хочет узнать больше. На что эмиру такой пропащий человек, дурачок и лунатик. Что бы ему не отпустить парня навстречу судьбе?

Про Атидже из его снов она не сказала ни слова. Испугалась.

Этюд второй (Калия, Тодора, Атидже) 1.

Раба, которого Мехмед-паша дал ибн Пайко, звали Бошко. На вид этому бедняге с горбом, выпирающим из-под рубашки, было лет тридцать. Когда его вымыли в бане, Марко, увидев его хилое, в болячках тело, да к тому же не услышав от него и трех связных слов, подумал, уж не придурковат ли этот Бошко, но поспешил отогнать от себя мысль о том, что Мехмед-паша мог нарочно дать ему раба, слабого здоровьем или умом, имея втайне намерение ему за что-то отомстить. Зачем бы он стал так поступать? — добродушно размышлял Марко, ведь они сами, Мехмед-паша и вали, три года назад призвали его к себе и сделали его азой, членом городской управы, лестными словами представив его собравшимся агам и эфенди как успешного торговца, крепкого хозяина, человека богатого, умного и образованного, к которому в вилайете с уважением и почтением относятся гяуры и турки, и, что, пожалуй, самое важное, покорного властям и султану. С чего бы они теперь дали ему такого человека? Скорее всего, он был выбран случайно, на скорую руку, а, может, все же выбран со злыми намерениями среди многих других, и вали, считая его слабаком, снова играет им, ликуя от того, что может показать ему, что он на самом деле совсем не такой, каким себя представляет, и желая в очередной раз унизить его и принудить к покорности и готовности быть благодарным за все?

Жена ибн Пайко, красавица Калия, согласилась с Марко, что, скорее всего, вали поступил так не по злому умыслу. Она была бездетной, из-за этого сильно страдала в душе, и несчастный Бошко пробудил в ней желание защитить слабого, чувство, подобное тому, какое вызывает беззащитный ребенок, и которое ей до этого не довелось испытать. Оба старика пока не жаловались на здоровье — ее отец, Димо, седельник, был еще в силе, да и свекор Пайко, хотя мало-помалу перекладывал дела в лавке и хозяйство на сына Марко, помогал ей больше, чем она ему. Так что раб Бошко, плененный где-то под Куманово, в ее глазах вдруг утратил все свои изъяны и превратился в ребенка, которого надо лелеять и растить в любви.

Бошко же был словно губка, которая впитывает все. Он вел себя тихо — ходил по дому на цыпочках, и прошло немало времени, прежде чем стало понятно, каков он есть на самом деле. Он появлялся около лавки Марко, но все же гораздо больше времени проводил рядом с Калией, наблюдая с непонятной грустью за ее красотой. Какой она была? Красавицей без броской красоты на лице. Ее нижняя губа, немного завернутая внутрь, всегда была влажной от выступающих зубов. Нос у нее был с горбинкой, кожа — просто шелковая, с оттенком шафрана, а глаза — совсем светлые, подернутые тонкой синевой, с темным цветным обрамлением вокруг, они взирали откуда-то из глубины и звали и тебя окунуться в эту глубину. Говорила Калия певуче, размеренно и не повышая приятного голоса. А как хорошо от нее пахло мускусом и другими благовониями, что и говорить! А когда бралась Калия, например, гладить — раздувала угли в железном утюге, или печь пироги с капустой — поднимала горячую крышку над противнем, или толочь турецкий горох, стараясь изо всех сил, или принималась, грациозно склонившись над сундуком, с трепетом разглядывать свадебный наряд да то, что осталось от приданого, тогда — Бошко не раз наблюдал это — ее лицо преображалось — из шафранового становилось розовым, а глаза начинали светиться, как угли. Когда, случалось, застучит кто-нибудь в ворота, она уже не спешила, как раньше, по двору, чтобы поднять крюк и открыть ворота — это делал раб. Когда Калия мазала свои волосы желтой глиной, он лил ей на голову теплую воду из котла. Бошко зажигал свечи и лампу, разводил огонь в железной печке. Никто не справлялся со снежными сугробами перед лавкой и домом так ловко, как Бошко. Зимой он делал щелок, который Калия использовала для стирки, а летом, когда к ним приезжал седельник Димо и устраивал соревнования со сватом Пайко — кто съест больше арбузов, Бошко был тем, кто, тихонько ворча и при этом одобрительно глядя на состязавшихся, спешил собрать разбросанные по террасе куски арбуза, корки и семечки.

Все подмечал Бошко, все. Но в нем все еще не созрело желание открыть людям, кто он, рассказать о себе.

Калия не ругала Бошко, когда тот вдруг пропадал на час-два — походить по рынку, поглазеть. Ему нравилось смотреть, как ремесленники делают одеяла. Перед их лавками он стоял с раскрытым ртом, наблюдая, как они стегают вату. С интересом оглядывал Бошко обувные ряды, там, ради шутки, продавцы разрешали ему померить левый шлепанец на правую ногу. В ювелирных лавках с высокими крышами и большими ставнями, где золото и серебро своим блеском ослепляло его, он глуповато смеялся. Больше всего Бошко любил безистен, где было чисто, царил порядок, пахло цветами и ладаном, там на мощеном камнями пространстве перед лавками не валялись рваные опинки, куски жести или гвозди, и туда нельзя было войти в одну дверь, а выйти в другую, а только, вернувшись, через ту, в какую вошел. Глаза Бошко разбегались в разные стороны, он копил, впитывал в себя увиденное.

Вместе с Калией Бошко ходил на Чомлек-базар за творогом и на Балук-базар за сушеной рыбой, толкался перед печью, куда люди со всей округи приносили на выпечку на противнях и сковородах разные блюда, от хлеба до курабье и пахлавы. Вместе с работником из лавки Бошко носил еду и Марко, и седельнику Димо, потому что мать Калии и ее свекровь уже давно умерли. Он всякий раз забирал у работника миску с едой, прикрытую домотканым полотном, и сам, весь в напряжении, нес на вытянутых руках, будто что-то тяжелое — хлеб и брынзу, фасоль или овощи с подливкой из говядины — осторожно, боясь расплескать или, не дай, боже, уронить. Бошко очень любил помогать в седельной лавке Димо, хотя больше портил, чем помогал. У Димо не было работника, и Бошко важно надувал щеки, пока покупатели, пришедшие, чтобы приобрести новое седло или починить старое, шутили на его счет. В лавке Димо и Бошко сидели до вечера, когда должны были отправляться обратно в село. Бошко давали различные прозвища из тех, что бытовали на улице, чаще всего называли дураком, но он не сердился, а вот Калия однажды даже расплакалась от обиды за Бошко. Пожалуй, больше, чем сам дед Димо, раб был доволен, когда покупатели из Скопской Черной Горы и из Блатие хвалили седла Димо за то, что они хорошо сделаны и не наносят вреда животным. Бошко видел, что седельник с огромным доверием относился к своим покупателям. Иногда Димо давал им товар в кредит, как и Марко. Раб видел и это. Оба они только что-то записывали себе в тетрадку и не требовали с должников лихвы. Когда покупатель говорил: спасибо тебе, мастер Димо, что подождал с деньгами, или: благодарю тебя, ибн Пайко, что не берешь с меня лихвы, Бошко сиял от счастья, будто сам сказал им это. «Счастливее тот, кто дает, чем тот, кто берет, — сказал ему как-то Марко, приобняв его. — Только заработанные трудом, честные деньги — деньги благословенные, а не проклятые, мой Бошко. Никому не было удачи и счастья от грабежа!»

Бошко впитывал все, что видел и слышал, вел себя смирно, и никто не догадывался, что он, минуя торговые ряды, тайком ходит на рынок рабов. И когда там кто-то был, и когда никого не было, и в день, когда продавали новых пленников, и в день, когда новых не было. Сходит, вернется и молчит, таит в себе что-то, хотя в нем все сильнее становилась потребность рассказать, кто он и что он, она жгла его, не давая покоя.

Калия была мастерица вышивать.

Под вечер, закончив дела по дому, она удобно располагалась на балконе и склонялась над пяльцами, вышивая до тех пор, пока еще было светло. Она ждала, когда вернется из лавки Марко. Он каждый раз приносил ей измирской халвы в бумаге. Бошко обычно сидел у ее ног и буквально сиял от радости, когда на пяльцах появлялось нечто ему знакомое.

Калия, скорая в вышивке, спрашивала Бошко:

«Несчастное дитя, хочешь, я вышью тебе кувшин, как тот, что у дяди Марко? Хочешь, я вышью для тебя луну, звездочки, солнце или птичек? Или, может, ты хочешь, чтобы я вышила ребятишек?»

Она удивлялась, отчего в такие минуты у Бошко на глаза наворачивались слезы, да она и сама при этом роняла слезу, потому что дети, которых она вышивала, сильнее прочего разрывали ей душу.

Ибн Пайко часто приходил домой не один, приводил с собой гостя. Это был отец Калии — седельник Димо, или поп Ставре, или сгорбленный чужестранец, венгр Миклош, по воле судьбы, так же как и Бошко, оказавшийся в Скопье, и которого Калия считала единственным невинным существом в это смутное время войн, захватов и порабощений. Миклош был часовых дел мастером. Когда османы завоевали его родной город Сегед, военачальник Иса-бей, один из трех сыновей прославленного Исхак-бея, который потом погиб на Хлебном поле в битве между турецкими и венгерскими войсками, привез в Скопье трофей — часы, снятые им с городской башни в Сегеде. Он распорядился в своем завещании построить и в Скопье подобную башню с часами и привезти, опять же из Сегеда, знающего часовщика — пусть ему даже придется хорошо заплатить, главное, чтобы он установил на башне часы, как надо, и чтобы они отбивали время по-современному, не только по-турецки, но и по-европейски. Так Миклош оказался в Скопье, оказался да и остался, ожидая, когда придет время выполнить эту задачу. Ему действительно неплохо платили, но, как бы то ни было, он оставался невольником.

Миклош не знал истории Бошко, но жил в постоянном страхе, и от этого страха он весь поседел: сейчас-то он передвигался по городу свободно, заводил беспрепятственно приятелей, старался выучить новый язык, но, как в сказках о тысяче и одной ночи, знал — жизнь его находится в безопасности до тех пор, пока он не поставит на башне часы и не заставит их ходить, до этого момента его охраняют и о нем заботятся, а потом он будет тем, кто есть — невольником на продажу. Турки, возможно, уже сейчас отказались бы от его услуг, если бы не завещание, писанное по закону.

И вот однажды, придя в дом Пайко, этот Миклош сразу направился к Калии — узнать, что та сумела вышить за день, и, еще толком не поглядев, начал ее хвалить на венгерском.

Калия, догадавшись, что Миклош ее хвалит, спросила его:

«Нравится тебе, Миклош-эфенди?»

Миклош же, напуская на себя серьезный и строгий вид, цокал языком:

«Иген». Да.

А иногда отрицательно качал головой:

«Нем, нем». Нет, нет.

Калия, стараясь ему угодить, огорченно начинала объяснять:

«Не говори так, мастер Миклош. То, какая получится вышивка, хорошая или плохая, во многом зависит от предсказательниц. Что скажут они в третью ночь, так и будет. Что до меня, я сделала все, как надо. Начала вышивать в полнолуние — на трех кусках канвы: один кусок бросила в Сераву, чтобы река его унесла, другой в огонь, чтобы сгорел, а третий кусок — вот, мастер Миклош, тебе сейчас дарю, таков обычай. Положила я и горбушку в корыто, в котором хлеб месят, прежде, чем зашло солнце, съела ее ранним утром, на рассвете, потерла руки о серебряные крышки на горшках… Так что же, мастер Миклош, опять нехорошо?»

«Нем, нем», — снова твердил упрямо, но все же немного смягчившись, Миклош, которому нечего было возразить Калии.

Однажды, когда произошел случай с Бошко, а все они тогда были вместе, Миклош, готовый к любым неожиданностям судьбы и тяготам, быстрее других собрался с духом, будто был создан не только для того, чтобы терпеливо переносить свое несчастье, но и облегчать положение другим. А произошло вот что.

Как-то они отправились показать Миклошу окрестности Скопье, а на это Марко получил разрешение от властей, при условии, что еще один охранник на коне поедет рядом с ними и будет их оберегать — не дай, боже, что случится. Марко запряг арбу, Бошко хлестнул лошадь и — в путь, сначала до Матки, одного края поля, а потом до монастыря Святого Димитрия в Сушице. Одним словом, поехали, чтобы показать венгру, что и до турок здесь было чем похвалиться. Но, не успели они еще добраться до ущелья Трески, а Миклош уже от страха обкусал себе все губы.

«Какая красота, а, мастер?» — спросила его, улыбаясь, Калия.

«Нем», нет, — из упрямства ответил Миклош, затаив дыхание и в испуге тараща глаза то на высокие, отвесные скалы, то на охранника, браво скакавшего рысью рядом с ними.

Про монастырь Святого Андрея Миклошу рассказали, что его основал сын короля Волкашина почти двести лет тому назад. «Этот сын был у нас одним из первых ученых людей, — хвастались они ему, — так как его отец, король, отправил его на чужбину учиться на врача. Он — наш первый ученый доктор, — говорили Миклошу, — не как теперешние знахари и гадалки, которые дурят народ. Есть ли и у вас такие, мастер Миклош?»

«Нем», — отмахнулся рукой горделиво мастер.

«Ну, а фрески такие есть? Погляди, как нарисован королевич Андрей. Как будто по заказу самого короля Волкашина — чтобы глядел он на сына и на картине. Есть ли и у вас, в Сегеде, такое?» — спрашивали его, укалывая.

«Э, действительно иген», — признал, наконец, Миклош раздраженно.

Они тогда не могли знать, что случится с повозкой на другой стороне котловины, у горы Караджича. В селе Сушица они спустились в долину и вместе с другими людьми направились к монастырю Святого Димитрия, рядом с которым шумела быстрая река, неся траву и сучья деревьев и кустарников — шиповника и бузины, обломившиеся под тяжестью обильного в ту зиму снега. Охранник остался у церкви и, из уважения ли, или от того, что устал, слез с коня и только хотел присесть, как перед ним и пришедшими появился монах. Монах заметил турка, но сделал вид, что не видит его, и, повернувшись к нему спиной, начал рассказывать, что строилась церковь еще при жизни короля Волкашина[28], а закончил строительство его сын король Марко[29]. «Наш герой и предводитель христиан, — продолжал монах, — который погиб, упокой Господь его душу, сто лет назад там, на севере». Осмотрели каменный иконостас, поставили свечи, Миклош крестился и клал поклоны, сын Пайко завороженно глядел на стену, где были изображены Волкашин и двое его сыновей, по обе стороны от отца, как два крыла, две опоры для его изможденного тела. Королевичи — Марко с одной стороны, Андрей с другой. «Два сына, два голубя, — прошептал ибн Пайко, — две стрехи над головой отца, два душистых цветка на груди, как поется в одной народной песне».

«Две стрехи над головой отца?» — переспросил мастер, явно не понимая.

У ибн Пайко перехватило дыхание. «Два голубя», — тихо повторил он.

«И два цветка на груди», — сказала Калия растроганно, прильнув к груди Марко. «О, мой Марко, — вздохнула она, — не дано нам счастья детей нянчить и на них радоваться. В чем же мы согрешили перед Богом, что он так наказал нас?»

И она преклонила колени перед иконой Пресвятой Богородицы.

«Святая, милостивая Матерь Божья, — произнесла она, едва сдерживая слезы, — прошу тебя, ради своего святого сына, которого ты держишь на коленях, брось лучик на меня, подари мне счастье — пошли мне младенца, чтобы глаза мои перестали плакать. Милостивая, Пресвятая Богородица, ты ведаешь о боли каждой матери, будь великодушна и по отношению ко мне».

Марко внезапно побледнел. Калия закачалась и схватилась за подсвечник, который от этого чуть не упал. У него не было сил поднять жену. Зато Миклош, неизвестно как понявший все из того, что сказала Калия, вовремя подхватил ее под мышки и начал поднимать с холодных плит. Этот порыв сочувствия и нежности еще больше растравил душу бездетной женщины, и она, опираясь на Миклоша и скользя по полу, начала плакать и причитать еще сильнее. Монах в недоумении перекрестился, но, похоже, его первой мыслью стало не желание успокоить рыдающую женщину, он поспешил поглядеть, где охранник, который мог, упаси боже, услышав шум и подумав дурное, войти в церковь с саблей наголо. Тень охранника действительно уже маячила у двери в храм, а солнечный свет со двора пробивался желтой дорожкой в холодной темноте церкви.

И тут произошло то, что еще больше усилило тревогу монаха.

Бошко, который до этого, как и Марко, не имел сил пошевелиться, землисто бледный, с дрожащим подбородком, вдруг упал на колени перед своим господином и припал к его руке.

«О, милостивый ибн Пайко, о, господин мой и брат, — воскликнул он в волнении и начал целовать руку Марко. — Обращаюсь ко всем святым вокруг! Будьте свидетелями того, как я сейчас, в этом святом месте, открою тайну, которую носил глубоко в себе».

Калия вмиг перестала плакать. Она и Марко переглянулись. Что происходит? Разве Бошко не был немым?

«Я — не безумный и не придурковатый, — сказал Бошко. — Не немой, как вы думали до сих пор, о, мои хозяева, Калия и Марко. Вот только душа моя раздавлена и тело изуродовано, потому что далеко я от моих троих деток, которых оставил я в руках турок-османов. Вы молите дать вам потомство, а я своих детей бросил. Жену свою предал, не берег ее, как муж должен беречь свою жену, а принялся драться с турком, я гордый, а ее с тремя нашими сыновьями, моими белыми голубями, оставил в амбаре, без мужской защиты. Господь наказал меня, видите, какой я сейчас! Пусть пуще наказывает, чтоб света белого мне не видать, сна не видать, радости не видать, мне, проклятому рабу божьему!»

Все стояли, окаменев от удивления. Калия встала с плит на ноги, и теперь она вместе с Марко принялась поднимать Бошко со студеного каменного пола. Миклош снял с себя пиджак и неловко попытался набросить его Бошко на плечи, хотя в церкви было не так уж и холодно. Он не совсем понимал, что происходит, но уже то, что монах выскочил из церкви на двор, а тень охранника отдалилась и дала дорогу желтоватым лучам солнца, говорило о возбуждении, которое завладело всеми. За стенами церкви клокотала река, кричали птицы, с шумом катались по двору сцепившиеся в шар сломленные ветки бузины. Звуки становились все громче, будто приподнялся небесный свод, давая им простор и широту, чтобы их было слышно далеко вокруг, как и боль людей, которую они таили в себе и вдруг разом выплеснули.

Сколько это длилось? Мгновение или вечность?

Люди, четыре человека, стояли одни в церкви. Божьи дети, изгнанные из рая, с общим счастьем и общим несчастьем, какие Господь уготовил для всех чад своих на земле, они не думали, что, если один из них несчастен, то счастлив другой, а считали, что Божья рука с трудом отличает добро от зла, потому что длань его широка, вот и бросает он сразу всего понемногу — и хорошего, и плохого — в разные стороны.

Вали сидел, скрестив ноги, на постланном на полу ковре, а остальные собравшиеся, по рангу, стояли поодаль перед диваном с матрацем и подушками, на котором восседал Мехмед-паша. Что же это было за собрание в местной управе, куда позвали и его? Ибн Пайко стало как-то не по себе от такого множества важных гостей — беи, аги, муфтии[30], муллы, ученые богословы. Были здесь и управляющий округом, и местные начальники, даже сам шейх дервишей[31] Рушид-баба пожаловал.

«Проходи, ибн Пайко-эфенди!» — сказал Мехмед-паша, как только ибн Пайко вошел, тем самым прекратив разговор с другими.

Ибн Пайко отвесил почтительный поклон:

«Да продлятся годы твои, о, великий паша!»

«Слава Аллаху! Хвала султану!»

«Мне сказали, что ты звал меня, великий паша».

Мехмед-паша откашлялся и произнес:

«Тебе как достойному человеку не впервой приходить на наше собрание. Но готов ли ты к тому, чтобы услышать, какое последнее решение принял меджлис[32] и что постановил. Да оставь ты в покое свои бумаги! Опять ты, что ли, ко мне с жалобами?»

Ибн Пайко, тяжело вздохнув, ответил:

«О, пресветлый великий паша! Как взяли меня в управу, покоя мне нет. Ни в лавке своей я больше дела не делаю, ни дома — по хозяйству. Сам знаешь, каждый день прихожу к тебе с разными прошениями и жалобами. Наш несчастный народ думает, что, раз я в местной управе, то это хорошо, каждому помогу. Я сна лишился. Случается, люди и взятку мне пытаются дать, только было бы принято решение в их пользу!»

Вздохнул и Мехмед-паша:

«Мы с тобой ладим, ибн Пайко-эфенди. Понимаем друг друга. Ты — хороший человек. Любят тебя христиане, да и наши, турки, относятся к тебе с почтением».

Ибн Пайко, хотя и не знал точно, зачем его позвали в управу, все же открыл свою тетрадку, решив воспользоваться присутствием на собрании влиятельных людей.

«Есть одна просьба, великий паша, от Шусто Адем Абдулафета. Он хочет открыть лавку и торговать мороженым и разными сладостями: шербетом, лукумом, кадаифом[33], пахлавой да напитками: горячим салепом[34] и бузой[35]. Думал он открыть ее в Сучутларе, на берегу Вардара. Ему разрешили, но при условии, что он насадит вербы и тополя вдоль реки на каждом третьем аршине и все это — за два года. Вот он теперь жалуется!»

«Поглядите-ка на него!» — хлопнул себя по правому колену рассерженный мутесариф[36].

«Тише там!» — прервал его вали.

Ибн Пайко продолжил:

«Вот решение — отремонтировать дорогу до Бояджилара, до площади, а потраченные на это средства взыскать с владельцев лавок, находящихся на той улице. Поэтому они и жалуются, великий паша. Или вот — муфетиш[37] Мехмед Эмин послал отчет мутесарифу о прокладке канала от источника на площади Папучилар, у Серавы, а сделать это должен мутавалли[38] Нуриш-ага. Есть записка и о нечистотах, которые накапливаются в русле Серавы… Прошение от жителей округа Йигит-паши замостить им улицу… Лавочникам-кафтанщикам Анто, Аджи-Томо и Димо необходимо разрешение на обустройство магазинов…»

С разных сторон послышалось негодование.

«Хватит! — грозно произнес вали. — Тебя выбрали, чтобы ты защищал интересы государства и султана, а не каких-то там мелких людишек!»

«А что важнее всего, о, великий паша, что всякие воры и насильники омрачают славу падишаха. Вот вчера, один такой бездельник ворвался в лавку седельника ходжи Трифуна и побил его. Зачем? Требовал от него денег. Чуть было не заколол. Потом похитил жену его, болезненную старушку, и срамил при народе. Будь она молодой, может, и в башню бы ее унес, и никто ничего бы ему не сделал».

Паша рассерженно спросил:

«Кто это был?»

«Это ходжа Трифун — приятель седельника Димо, а он свою дочь отдал в жены ибн Пайко-эфенди!» — вмешался в разговор кто-то из землевладельцев, перебив вали.

«Так ли? — сказал Мехмед-паша, немного успокоившись. — Эх, да что говорить, дурной народ. Много чего понаписано в твоих тетрадках, ибн Пайко-эфенди! Где сейчас этот ходжа Трифун, седельник?»

«Дома он, великий паша, но…»

«И жена его готовит ему шербет с орехами и другие лакомства? Хватит, давайте займемся делом. Дело не ждет. Так вот. Пригласили мы тебя в управу, чтобы собрание приняло решение в отношении тебя, ибн Пайко-эфенди — нужно, чтобы ты потурчился, и дело с концом!»

Ибн Пайко оцепенел. Такого он не ожидал.

«Что скажешь?» — повысил голос паша. И даже хлопнул в ладоши, потому что ему показалось, что он ждет ответа слишком долго.

Ибн Пайко собрался с духом и едва слышно промолвил:

«Так не годится, великий паша».

«Не годится? Но не враг же ты государству? Ты ведь — наш человек, Ибн Пайко, таким мы тебя считаем. А правильно ли считаем? С нами шутки плохи!»

Стоит в нерешительности Ибн Пайко, с ноги на ногу переминается. Враз увял, желтым стал, как недоделанные им медные кувшины.

«Ох, великий паша! Не из тех я, которые легко кожу меняют…»

Нахмурился Мехмед-паша и поднял руку, жестом успокаивая расшумевшихся присутствующих.

«Выйдите из зала!»

Когда опустел зал для собраний и охранник притворил дверь, Мехмед-паша, вроде как смягчившись, обратился к Ибн Пайко:

«Послушай, ибн Пайко-эфенди! Я дам тебе срок, не беспокойся. Но возвращаться к этой теме мы больше не будем. Примешь ислам и точка! Я тебе сказал: тут не до шуток. И так один бездельник из мест твоего отца выставил меня на посмешище перед султаном. Из Кратово, ты слышал про это? Один буйный неверный, чтоб его, решил показать свою удаль. Передо мною и властью. А кто есть вали, известно ли ему? Вали — султанов наместник, и он имеет те же права, будучи вторым султаном, когда речь идет о защите страны и султана. А этот что удумал! Козни мне строить! Наверняка, ты про него слышал. Георгий Кратовец — так его зовут. Народ шепчется про него, молва ширится, будто ваш Иисус снова спустился на землю».

«Не слышал ничего, великий паша. Клянусь! А что он такого сделал?»

«Он не признает Магомета пророком, вот что он сделал. Парень восемнадцати лет, а упрямства — как у столетнего! Учился по книге, да вера гяурская ему глаза ослепила. Будто дьявол, с самого детства такой. Раз ему сказали — прими ислам, потурчись, нет, не хочет, второй раз сказали, нет, третий — снова нет. Народ взволновался, загорелся. И что — можно ли было позволить, чтобы он вот так народ поднимал, смуту сеял? Конечно, нет. Вот поэтому разъяренные турки, молодежь — я их действий не одобряю, да уж случилось — эти взбешенные турки сначала его вздернули на виселице, а потом бросили тело в костер. Весть об этом разнеслась широко, дошла И до ушей султана. Скорее всего, и ты слышал, да, как всегда, простаком прикидываешься, ибн Пайко-эфенди! Если не воспрепятствовать сразу, со временем кому-то в голову может придти сделать его святым, этого Георгия Кратовца!»

«Не знаю я ничего про это. Клянусь, великий паша».

Паша вздохнул устало:

«Эх, да ладно, сейчас лучше о себе подумай. Хочу, чтобы народ урок извлек! Кто такой этот Георгий Кратовец, черт бы его побрал! А вот если ты потурчишься, под это все спишем. Да и одно дело — примет ислам не пойми кто, совсем другое — ты, человек умный, мудрый, всеми почитаемый. Аллах одарил тебя талантами. Ты должен потурчиться, должен — и все! Не подобает тебе гяуром быть и не иметь тех прав, которые турки имеют. Ты представь себе — не придется платить подушную подать! Представь только — не надо платить поземельный налог! Салам алейкум, ибн Пайко-эфенди! Если же не поступишь по-моему, конец тебе — зиндан[39] полон неверных, их там три сотни будет — кто не заплатил налог, кто продан в рабство, кто против Магомета, кто ругал турок, так вот — если меня не послушаешь и скажешь „нет“, всех их отправлю гребцами на галеры, а еще столько же невинных гяуров пошлю на принудительные работы в Малую Азию, а в их дома поселю турок из Анатолии! Такова воля меджлиса, дело решенное! Так что подумай! А время подумать, я уже сказал тебе, я тебе даю — с сегодняшнего дня до послезавтра, два дня и три ночи! Когда придешь, запишем чернилами твое решение, а глашатай объявит об этом народу. Праздник устроим! Рынок закроем, гяуров из темницы выпустим, пусть имя твое восхвалят! Помоги, Аллах!»

В первую ночь, после того, как Марко осыпал поцелуями Калию, и она уснула, жаркая, вспотевшая от его прикосновений, он целую ночь не сомкнул глаз, сидел один. Не зажег ни лучину, ни свечу, ни лампу. Словно не человек, а тень, вышедшая Из свежей могилы.

С улицы доносилось множество звуков, но ни один из них не дошел до его слуха. Проследовал ночной патруль в сторону Серавы, поприветствовав запоздалых прохожих словами «доброй ночи». Горячая летняя мостовая шипела, словно угли на кострище с костями того несчастного из Кратово. Трактиры и постоялые дворы пустели, освобождаясь от веселых молодых беев, вернувшихся с войны: там они курили кальян, хвастались своими подвигами, дрались и били посуду. Умолкали звучащие по улочкам турецкие песни. На зарешеченных балконах отдыхали уставшие от дневного зноя замужние мусульманки. Муэдзины уже дважды прокричали с мечетей, глядя сверху в ночь, как совы. Но имели ли все те звуки хоть какое-то значение для несчастного ибн Пайко?

Серебряная удавка все сильнее затягивалась вокруг шеи Марко, а он, хоть и охваченный страхом, все еще размышлял так:

«А было ли легко вали предложить мне такое? И он — человек. Понимает, как бунтует душа, как кипит человеческий разум в подобной ситуации. Он должен был, поэтому и поступил так. Меджлис заставил его, что оставалось делать Мехмед-паше? Он знает меня, мой характер. Возможно, и он сейчас не спит, мучается от бессонницы, думает, как спасти меня и себя от страшной беды. Этот Георгий из Кратово, он заварил все дело. Как бы и меня не постигла его участь. Что делать-то?»

Ибн Пайко утешал себя:

«Завтра — новый день. Утро вечера мудренее. Вали, наверняка, через посыльного пришлет известие, что все это было просто шуткой, проверкой. Уж не скажет больше „тут не до шуток“, а посмеется над тем, как сильно я испугался. Я ему нужен в управе как представитель местных, ну, какой смысл заставлять меня принимать ислам?»

Потом ибн Пайко приводил себе всякие доводы, чтобы успокоить свое колотившееся в страхе сердце. Он думал о Мехмед-паше. Вспомнил с сочувствием, какой стыд пережил его отец, Мустафа-паша бей, один из трех сыновей славного Исхак-бея, когда братья вызвали его на разбирательство по шариатским законам, требуя, чтобы он отказался от права на наследство и на вакуф, недвижимое имущество, принадлежащее мусульманскому духовенству. А Исхак-бей был не только богатым человеком, построившим в Скопье много разных зданий, но и прославленным военачальником. Он погиб в битве недалеко от Варны. Сын Игит-паши бея, который стал первым правителем Скопье, с того времени как Тимурташ-паша и Мехмед-баба заняли Скопье во славу царствования победителя Баязит-хана, Исхак-бей, будучи человеком умным, не просто стал богатым, он построил во славу свою много сооружений — как религиозных, так и других. Воздвиг прекрасную разноцветную мечеть, а рядом с ней одно из известнейших медресе в Румелии, где преподавали науки выдающиеся ученые исламского мира; он проложил улицы, разбил скверы, возвел и другие строения: крытый рынок, Сули-ан, бани Чифте-хамам. Этот бей со своими тремя сыновьями, когда они еще не перессорились между собой, держал под контролем всех торговцев из Дубровника, которые проезжали через Скопье, и они платили ему дань. За его сокровища и доходы отвечали два казначея. Народ их знал — оба были правой рукой бея, и оба из мусульманского духовенства в Тетово: старший, ходжа Кемаль, сын Абдулы, а другой, помоложе, Мехмед Юсуф. Но когда Исхак-бей погиб, черная туча нависла над этим семейством. И Мехмед-паша, его внук, хотя тогда был еще маленький, теперь знал, как это случилось и, конечно же, страдал из-за своего отца. Тот, «щедрый и милосердный Мустафа-бей», как было написано в документе, «на суд шариатский, светлый и праведный, вызвал своего брата Иса-бея, лучшего среди начальников, обладающего большими познаниями, человека доброго и широкого, которым гордилась держава и вера, и выступил против него, заявив, что все, завещанное отцом — имарет[40] и медресе[41], две бани, крестьяне, книги, постройки, поля и сады, лавки и прочее — досталось в наследство ему и его братьям — Иса-бею и Паша-бею». Между тем свидетели, выступившие в суде согласно правилам шариата, сказали другое: дело обстояло так, что Исхак-бей один владел и сам распоряжался имуществом, а после себя, еще при жизни, определил распорядителем уважаемого Иса-бея, а после него его лучшего сына, за которым последуют самые достойные сыновья их сыновей. И все. Это было ясно записано в месяце Зуль-када 148 года Хиджры. Нельзя ни продать имущество, ни сдать в наем, ни унаследовать — до тех пор, пока существует земля и то, что на ней есть. Для поддержания всего этого в должном состоянии использовать доходы, полученные от упомянутого имущества.

Сейчас Мехмед-паша переделывал мечеть Аладжа Исхак-бея, но разве это могло принести ему особую славу? Марко чувствовал, что это грызло вали, его, готового, как говорится, к великим свершениям — но каким? Его имя написано на воротах с северной стороны мечети, которую в народе теперь называют «цветной». Мечеть, и даже гробницу по его приказанию разукрасили разноцветными плитками, а с восточной стороны сделали массивную деревянную дверь, целиком расписанную восточными узорами. Ну, и что? И мечеть Иса-бея, воздвигнутая его сыном после смерти отца на Хлебном поле согласно завещанию, и та мечеть была красивой, построенная из обработанного туфа и кирпича, выложенных рядами: два ее купола были покрыты свинцом, имелся и портик на столбах, на которых стояли купола меньшего размера. Но разве не вправе была тягаться с ними и мечеть Яхья-паши? Яхья-паша был зятем султана Баязида, и в таком качестве он обязан был соорудить нечто необыкновенное: минарет его мечети поднялся выше всех минаретов в Скопье. Была она построена на фундаменте христианской церкви, и долгое время, будто издеваясь над турками, над сооружением появлялся крест — блюстители порядка с утра пораньше его снимали, а ночью он появлялся снова… «Так каково Мехмед-паше? — размышлял ибн Пайко. — Нелегко человеку осознавать, что кто-то оказался более успешным, чем он. Да что поделаешь, жить надо, пусть не дано тебе обойти кого-то…»

Ибн Пайко очнулся от задумчивости, только когда Калия приблизилась к нему, она встала с кровати, заметив, что его нет рядом — он сидел в темноте, погруженный в свои мысли. Калия имела привычку класть в рукава рубашки, которую Марко должен был одеть в лавку, сухие лепестки розы и цветки бессмертника. Чтобы уберечь его от сглаза и от бед всяких, чтобы было у него легко и весело на душе.

Марко обнял жену и повел обратно к кровати. Она была еще красивее, чем днем. Под льняной рубашкой колыхались буйные груди, влажные губы блестели во мраке.

«Давай ложиться, милая моя жена, — сказал ей Марко. — День был тяжелым. Хватит дум на сегодня».

«Что с тобой, Марко? — отстранилась от него прекрасная Калия, предчувствуя недоброе. — О каких думах ты говоришь? Что так заботит тебя?» Она вмиг поникла, будто ее обдул холодный ветер.

«Может, все и обойдется! — ибн Пайко попробовал обратить дело в шутку. — Завтра проснемся, услышим хорошие вести и улыбнемся».

«Расскажи мне!» — легко повисла она на его руке.

«Смешное дело, — сказал Марко. — Мехмед-паша созвал меджлис, они хотят, чтобы я потурчился, Калия».

Калия какое-то время стояла, потеряв дар речи. Потом закачалась, быстро отодвинулась от него и прислонилась к стене: а стена за ней будто начала таять, как желе, осыпаться, как цветки бессмертника, которые она сжимала в руке.

Тодора была буйным ребенком. Как самая младшая в семье, среди девяти сестер и одного брата, она резвилась и веселилась в доме, как хотела, и все домашние снисходительно терпели ее шалости. Огромный балкон их богатого дома был мал для нее; колодец со ржавеющим ведром во дворе мелок, она запросто ступала в него грязными ногами; пахту она пила не иначе, как прямо из горшка, а уж сладости уминала — только за ушами трещало. Боже, боженька, и что за несчастье такое выпало на долю ибн Байко, что он должен был все время, не переставая, воевать с такой особой, чувствуя себя, как на поле сражения! Видно, провинился он в чем-то перед святым Георгием, и тот замахнулся мечом над его головой, вместо того, чтобы занести его над драконом, и теперь только и думает, когда бы ему ее отрубить.

Тодора не была хромой, но была некрасивой — это явилось одной из причин, по которой ее отец, старый сапожник Иосиф, так быстро решился надеть на нее узду. Ибн Байко, как только ему показали Тодору, сразу сказал себе, что эта уродина как раз для него. Хоть не будет у него проблем с женской красотой, которая обычно для других радость, а для мужа обуза — он должен стеречь ее, глаз не смыкая, держать за семью замками, чтобы не манила она своими чарами всяких мерзавцев. Но просчитался ибн Байко. Тодора была некрасивой, это правда, но зато была богатой и грамотной, что делало ее высокомерной и дерзкой. Она была избалованной среди девяти сестер и единственного брата, который, к несчастью, взял себе в жены и привел в дом женщину смирную, как божья коровка. Паунка, из села Булачани, настолько боялась Тодору, что всегда и во всем уступала ей, благодаря чему та становилась еще суровей.

Петре не сразу раскусил ее характер, склонность делать пакости тем, кто слабее ее. Когда Тодора в первый раз увидела его, она пронзила его взглядом, спрашивая: «Что надо здесь этому плешивому?», на что Петре, не отдавая себе отчета в том, что делает, ответил ей достойно. Хотя он был несколько озадачен такой встречей, он решил ей не попустительствовать и стать не сегодня, так завтра тем, чем был для нее ее отец, поэтому Петре накинулся на нее как кот на осу. «Ну, погоди у меня, гордячка! — подумал он про себя. — Так зажму тебя со всех сторон, что и мать Яна тебе не поможет!»

Мать Тодоры на самом деле звали Яна. А ибн Байко, штурмуя Тодору будто крепость, завоевал ее только тогда, когда повалил ее наземь и выпустил в нее дальнобойный снаряд. В то время как Костадинка, Коста, росла в животе Тодоры, которую распирала злоба, будто она ведрами глотала ее вместе с воздухом, ибн Байко гордо усмехался: вот, мол, нашел для нее лекарство. Но он снова ошибся.

Однажды вечером Тодора ему сказала:

«Чему ты так радуешься? Не понял еще, с кем имеешь дело?»

«С тобой, женой своей», — ответил Петре, опершись на больную ногу.

«Странный ты человек, — ощерилась Тодора, — и у коровы есть телята, да что из того? Известно ли, кто бык? Я не говорю, что ты не бык, но кто ты?»

«О, прекрасный святой Георгий! — взмолился Петре. — Что за чудо родится от такой женщины? Страшила да змея. Ударь, драгоценный святой Георгий, ударь по ней, а не по мне».

Так вот, решил как-то Петре во всем ей потакать, сладких слов — меда да молока — не жалеть. Может, она станет помягче, подобрее. Он заметил, что Тодора любит иконы, зажигает лампаду, как полагается, ходит в церковь, про нее можно подумать, что она теплый хлеб, а на самом деле дома она — едкая соль. Прежде чем взяться за какое-то дело, просит благословения попа, ревностно соблюдает посты, напоминает домашним и соседям о предстоящих праздниках. Вот и решил ибн Байко сыграть на этом, глядишь, и Господь ему будет в помощь. Плохо было только то, что Тодора, верившая в Бога, не верила, что это он послал ей Петре.

«Ты, как хочешь, — сказал он Тодоре, — а я уже с рождения вечный раб огня, и только Господь знает, что всем нам трава — первое одеяние, а черви — вечные гости».

Петре выглядел безмятежным, спокойным, хотя внутри все его существо ликовало — он знал, что таким высказыванием попадет прямо в цель, так как оно было взято им из церковной книги, хранящейся в церкви Святого Георгия, которую он когда-то читал. Там было много священных книг, но не мог же он все в них запомнить?! Петре источал саму покорность, ну, прямо сейчас начнет целовать Тодоре ее большие, задранные кверху ноги с грубыми пятками.

Она, помолчав всего минуту, сказала:

«Я — Тодора, ты это понимаешь?»

«Понимаю», — ответил Петре, склонив голову, будто ожидал затрещину с ее стороны. На самом деле он совершенно не понимал, куда она клонит.

«Ну, увидишь, когда придем в Нерези. А пока — прикуси язык».

И борьба продолжилась.

Ибн Байко уже стал писарем-грамматиком обувного цеха, а Тодора ему на все — нет да нет, потому что если она и была привязана к мужу, то уж очень тонкой ниткой. В Скопье тогда имелось восемьдесят гильдий разных ремесленников, каждая гильдия находилась в своем особом здании с комнатами и коридорами, где размещались ремесленники, их помощники, подмастерья, и в Каждой был один писарь, называвшийся грамматиком. Всеми гильдиями управлял один начальник, и быть в то время писарем-грамматиком в гильдии было большим делом и большой честью. Но для Тодоры это было пустым звуком.

Прошло время — отпраздновали Рождество, разломив хлеб с монеткой, Богоявление с бросанием креста в Вардар, масленицу с обычаем — на счастье ловить ртом яйцо, и наступила Пасха. Костадинка, Коста вот-вот должна была появиться на свет. Ибн Байко надеялся, что страх перед тем, как это произойдет, и одновременно радость изменят нрав Тодоры. Петре взял одно из пасхальных яиц, приготовленных для крашения, и, как научил его отец, старик Благоя, проткнул его, пометил насечкой и налил в яйцо жидкий гипс. Он принес с рынка Тодоре, Паунке и Яне, матери Тодоры, краску, сам набрал и луковой шелухи, нарвал цветков лютика и улыбался, представляя, как сдружатся женщины, когда вместе будут красить яйца к празднику, а Тодора отпустит вожжи. Хотел пошутить, когда своим гипсовым яйцом будет разбивать яйца Тодоры. И с битыми яйцами ты не в убытке: тот, кто проигрывает, разбитое яйцо берет себе. Такова игра, таков обычай. Ибн Байко наперед радовался улыбкам, луковой шелухе горкой, сладким лакомствам к празднику, а больше всего лицу Тодоры, которое на миг вспыхнет светом — от злости ли, от счастья ли — все-таки Христово Воскресение, большой праздник для верующих, когда сама атмосфера в доме меняется, не то что люди. Между тем Тодора ударила острым концом яйца, ударила тупым — и догадалась о подвохе. Ее лицо вмиг потемнело, туча нависла над ее сросшимися на переносице густыми бровями, нос вытянулся еще сильнее. «Сейчас как схватит корзинку с яйцами и со всего размаху даст ею мне по голове», — подумал Петре и весь сжался в комок. Но Тодора вместо этого начала плакать. Сбежался весь дом, начали ее гладить, утешать, не дай, боже, что случится с ребеночком в ее животе! И так ибн Байко снова остался внизу, у высокой башни, понятия не имея, что предпринять, чтобы добраться до верха.

Как-то раз Петре подумал, что ему поможет рынок. На такую мысль его натолкнул разговор о женщинах, какие они, и кому и как удалось задобрить свою избранницу. Да и сам по себе рынок — весы, на которых находятся человеческие слабости, место безобидных насмешек и злых шуток, а также и логово настоящих разбойников, в домашних условиях ласково мурлычущих, словно коты. Рынок способен, как ничто другое, спасти мужчину от беды: он — щеколда, которая запирает дверь в мужской мир, пространство, куда не войдешь, как ни стучи и ни проси, и рогатина тебе не поможет. Жди у порога и, глядишь, дождешься, когда горб вырастет у тебя на спине величиною с пень. Поэтому женщина у очага пыхтит, раздувает тлеющие угли, придавая им силу, а огонь сам путь себе проложит: пока он все не превратит в пепел, у женщины есть надежда. Она — царица силы, пленяющая тихо, ударяя в беззвучные барабаны. И никто ничего не может изменить без ее согласия — от ее порога до ее крыши. Даже тот, кто покаялся за то, что вошел в ее мир.

Ходя по лавкам, услышал ибн Пайко, будто ходжа Герасим, когда рыл подвал в своей мастерской, где собирался топить воск, случайно наткнулся на старую, римских времен могилу, выдолбленную в скале. В могиле лежал скелет пожилой женщины, украшенный ожерельями, дорогими кольцами и браслетами. Весь рынок шептался об этой находке, при этом люди посмеивались над вдовцом ходжой Герасимом — величали откопанную второй женой — суженой, которая в приданое принесла ему богатые украшения.

Ибн Байко, будто тащили его на невидимой веревке, хром-хром и доковылял — разобраться, в чем тут дело: уж не принесла ли эта женщина, появившаяся через века, какое-то известие ныне живущим?

Могила так и осталась раскопанной, потому что по приказу меджлиса в таких случаях, как этот, даже инспектор не мог к ней прикоснуться. Ходжа Герасим ждал начальство. А украшений на руках и шее женщины становилось все меньше. И когда ибн Байко наклонился над ямой, чтобы посмотреть, что там, на его глазах оттуда вылетел браслет да прямо в руки восковых дел мастера и исчез, испарился, будто уксус.

Могила была повреждена из-за того, что с одной ее стороны находился крутой склон, по которому текла вода, а с трех других сторон ее огораживали гранитные плиты, припертые камнями. Женщина лежала на спине, ее голова была повернута направо, а руки сложены на животе. На голове, с правой стороны, еще болталась серебряная сережка, ее концы были разомкнуты, и казалось, будто женщина только что расстегнула ее, чтобы снять. На поясе была металлическая пряжка, с задней стороны которой виднелись три плоских петли, с помощью которых пряжка прикреплялась к поясу: пояс же был составлен из круглых и прямоугольных частей, украшенных узором из цветов и листьев. На ней было пять перстней с разноцветными камнями, они двигались по ее костистым пальцам как обручи по палке. Вокруг скелета были разбросаны монеты, валялся кусочек светло-зеленого стекла с какими-то буквами, переплетающимися в виде креста.

«Давай еще чего-нибудь себе возьмем, — предложил ходжа Герасим, — земля-то наша, а турки пришлые».

Он потянулся рукой, снял с женщины перстень и подал его ибн Байко, взял и другие три, сунул их себе в карман штанов, даже не посмотрев.

«Гляди, — он склонился над перстнем, который дал ибн Байко, — это драгоценный камень. Эта белая, прозрачная горка, я видел такие в Венеции, стоит как золото. Называется алмаз. Алмаз режет все, а его нельзя даже поцарапать. Поэтому его и положили здесь таким, горкой, не сравняли. Он содержит в себе магию, ибн Байко. В Венеции мне объяснили, что такой камень приносит красоту, верность, любовь и успех во всем. Возьми его, ибн Байко, пусть защитит тебя, не дай боже, от беды какой».

Петре едва дождался, когда спустится ночь, и они с Тодорой останутся наедине. Порядок в доме никогда не менялся. Все как когда-то было заведено — вставали, умывались у колодца, да и спать ложились в определенное время. Все знали, когда за стол садиться, у каждого за столом было свое место. Это был дом, где блюли порядок, не какой-нибудь проходной двор. Сначала садился старый Иосиф, рядом с ним справа — сын и зять, слева тоже по ранжиру — старшая Яна, невестка и Тодора, да еще ее сестра, пока замуж не вышла. Первым начинал есть глава дома, хозяин, за ним остальные. Во время трапезы мужчины пили вино, а женщины воду. Ложились спать тоже по порядку: сначала старшие, а потом молодые.

Петре сказал Тодоре, когда они остались одни:

«Посмотри, что у меня для тебя есть. Этот перстень приносит счастье, любовь и процветание. Возьми его, пусть даст тебе то, чего желает твоя душа».

И Петре рассказал ей, откуда он его взял.

«Дурак ты, — закричала Тодора, — как он может приносить счастье, если женщине, которая умерла, не помог!»

Ибн Байко смешался:

«Ну… знаешь, что… Пока не придет одному закат, другому рассвета не дождаться», — нашелся он наконец.

«Хм, — засмеялась Тодора, — тебе вот давно рассвело, да ты все спишь и сны видишь, милый!»

В день Святого великомученика Пантелеймона, когда обувная гильдия выезжала в монастырь в Нерези, Тодора схватила недавно родившуюся Костадинку, Косту, и первая вышла к воротам, чтобы поскорее сесть в двуколку на постланный коврик. У всех ремесленников в городе были свои праздники — скорняки справляли свой на Ильин день, медники — на Святого Спиридона, садоводы и виноградари — на Святого Атанаса, портные — на Петров день, и все приглашали к себе на торжество гостей, и турецкую верхушку, и других знатных горожан. Праздник обувщиков надень Святого Пантелеймона Тодора считала самым главным, а честь, которую им в тот день оказывали, полностью заслуженной, в том числе и ею. У сапожника Иосифа в Нерези был небольшой виноградник. Хотя словом «нерези» древние славяне называли неказистую, необрезанную лозу, а по этому слову весь край и получил такое название, нережский виноград Иосифа и еще одного-двух ремесленников был всем известен своим вкусом и сладостью. От густых каштановых лесов веяло прохладой, самшитовые деревья спускались вниз по склонам горы к реке Треска. Тодоре казалось, что балконы на зданиях с комнатками-кельями для паломников рядом с монастырем, построенных за счет гильдии сапожников из Скопье, висят между небом и землей, о таких говорилось в сказках, которые ей рассказывали мать и ее старшие сестры, потому что, когда она смотрела с них на долину Вардара, видневшуюся внизу, взгляд ее будто обретал крылья и взлетал ввысь, а не падал в глубину долины.

В тот день Тодора привела Петре в Храм святого великомученика Пантелеймона.

«Смотри, — сказала она ему, — смотри, и все поймешь».

«Что это?» — покорно спросил Петре, но, к несчастью, опять оперся на больную ногу, что просто взбесило Тодору.

«Император Алексей Комнин. Византиец. Который построил храм великомученика Пантелеймона. Имя его дочери было Феодора, то есть Тодора. Понял теперь?»

«Фу! Никаким императором он не был», — сказал Петре, но тут же замолк. С таким драконом рядом лучше вести себя поскромнее, безопаснее держаться за завязки ее передника.

Они рассматривали фрески, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, как зачарованные. Фрески сияли над ними, как усмиряющий Божий взгляд. Оплакивание Христа, Снятие с креста, Сретение, Успение Богородицы… Святой Архангел Михаил был изображен со свитком в левой руке и с мечом в правой, и этот несчастный меч как будто разбудил ибн Байко.

«Ну, хорошо, Тодора, — повернулся он к своей жене, — так каким тебе хотелось бы, чтобы я был?»

«Как король Марко», — без раздумий сказала она, как отрезала.

«Как король Марко?»

«Ну, а почему бы и нет? Если был один такой, значит, могут быть еще».

Тодора облизала свои толстые губы, как будто только что поцеловалась с вышеупомянутым героем.

«Но он только и умел, что палицей махать».

«Да, чтобы таких, как ты, по стенке размазывать».

«И хлеб ел целыми буханками, а вино пил бочками».

«Даже прислуживать ему было бы для тебя честью», — Тодора даже зарумянилась, стараясь побыстрее ответить.

«А женщин у него знаешь, сколько было?»

«Ну, и сколько? Он одну только Дуню Гюзели любил!»

«Послушай, ты, дура, — воскликнул Петре, внезапно расхрабрившись, — неужто ты и впрямь слепая? У него ведь тоже была жена Тодора, ты не знала?»

Тодора с недоверием посмотрела на него и так сильно стиснула Костадинку, которую она держала на руках, что девочка захныкала.

«Тодора, Тодора. Только была она не его женой, а женой Григора Хлапена, вельможи из Бера. Он ее украл у Хлапена, попользовался, потом вернул мужу, а себе взял свою первовенчанную жену Елену, дочку Хлапена. Вот, он какой был, твой ненаглядный король Марко! Женоненавистник и женолюб, ты что, хочешь, чтобы я тоже таким стал?»

Костадинка, Коца, тут заплакала еще громче, как будто плача вместо Тодоры. Глаза Тодоры же оставались сухими как порох, но пылали от ненависти и гнева, словно в них насыпали жгучего красного перца.

Ибн Байко вышел из храма с гладким и белым лицом, как будто он только что вышел от цирюльника, попрыскавшего его розовой водой и намазавшего всякими брадобрейскими притираниями. Сердце у него колотилось. Он чувствовал себя смелым и сильным, и ему было странно, почему до сих пор и так долго он позволял кому-то себя унижать и оскорблять… Теперь же Петре, не теряя ни минуты, хром-хром, решительно заковылял прямо к столу, за которым сидели мутесариф Абдулла-бей, кази[42] и мулла, диздар[43] и его помощник, а еще алайбей, начальник над конницей. Ибн Байко быстро поклонился и ко всеобщему удивлению без всякого приглашения сел на ковре рядом с ними. «Это, конечно, не султан Баязид, но если сложить всех этих высокопоставленных господ вместе, то получится что-то весьма похожее», — сказал он сам себе.

Священник Никола из квартала Ралин Панта спросил Тодору:

«Что тебя мучает, дочь моя, что ты приехала ко мне в такую даль?»

Священник Никола не был близко знаком ни с Тодорой, ни с ее отцом. Но как раз поэтому она и отправилась к нему, причем именно в пятницу, когда у мусульман праздник, и большая часть их лавок, мимо которых ей пришлось пройти, была закрыта. Вообще-то она пошла бы и к митрополиту, настолько сильно она была разгневана. Но дело было в том, что, хотя турки не обращали большого внимания на христианские церкви и священников, их число все равно продолжало уменьшаться. Не было уже и первого митрополита Матея, человека видного даже среди турецкой знати, который никогда не сдавался и поддерживал связи с самим султаном. Митрополию Скопье и все принадлежавшие ей приходы слили с Охридской архиепископией, и Скопский митрополит, которому просто негде стало жить, обретался в скромной церкви Святого Иоанна Предтечи где-то на краю города. Честно сказать, оставалось еще несколько священников из маленьких церквушек, по одному или по два в кварталах Генко, Рале и Станимир, но и их становилось день ото дня все меньше, их число таяло как снег.

Священник Никола из квартала Ралин Панта своим острым и ясным взором сразу увидел, что женщина пришла к нему не из-за особого к нему почтения, а для того, чтобы его использовать. Он понял, что женщина эта хитра, и что наверняка будет стараться показаться благостной, чтобы скрыть свою силу, которая все равно пробивалась из-под напускного смирения, как струя воды из лопнувшей трубы.

«Говори, дочь моя, не бойся ничего», — сказал ей священник, не показывая, что сразу раскусил Тодору.

«Благий отче, — умильно начала Тодора, — я пришла к тебе, потому что терзает меня мука мученическая, мука, о которой даже близкие мне люди не знают. Не торопись казнить меня, прежде выслушай все, потому что знаю я, что строго будешь судить меня, как судят жену, мужа предавшую».

«Если ты колеблешься из-за чего-то, дочь моя, — сказал поп, — здесь найдешь ты умиротворение душе твоей. Не бойся, рассказывай!»

Тодора тяжело переступила с ноги на ногу и намеренно вытерла руки о передник, приподняв его, будто готовясь к причастию, и священник увидел тогда ее живот, выпирающий далеко вперед.

«Да ты тяжела, что ли, дочь моя?»

«Да, тяжела, отче. Но лучше бы этот хромой негодяй меня проткнул кинжалом. Стыдно мне говорить такое, но я бы не просила защитить меня от этой вонючей деревенщины, если бы не самая страшная мука, которая меня мучает. Он не только мое несчастье, отче. Он всем приносит несчастье. В нашем квартале, может быть, ты уже слышал об этом, на днях чума появилась, и это еще недостаточное наказание всем нам за то, что мы терпим этого грешника среди нас».

Тодора тяжело вздохнула:

«Ты, наверное, удивляешься, отче, думаешь, что же это за женщина такая перед тобой. Но если я тебе скажу, что он сбежал из монастыря Святого Георгия, тогда тебе все станет ясно. Я сплю с ним, делю с ним хлеб, и он делает мне детей, но с тех пор, как вчера у нас по соседству появилась чума, у меня с ума нейдет мысль, что все причины наших бед в нем, потому что он грешен перед святыми и должен понести заслуженное наказание. Не избежать ему кипящего котла, не так ли, отче?»

Короткий всполох в глазах Тодоры сказал священнику Николе больше, чем та хотела бы открыть. Дело было вовсе не в чуме, этой злой черной гостье, которую постоянно приносили с востока, из Стамбула, и она вспыхивала то в одном, то в другом районе Скопье — ее всегда считали неизбежным и вместе с тем оборимым злом, если только она не охватывала вдруг весь город. Скорость, с какой Тодора придумала свое обвинение, открыла отцу Николе нечто гораздо большее, чем просто страх. «Ненависть в ней тлела уже давно, а теперь она просто вырвалась наружу», — подумал священник Никола.

«Истину теперь уже не ищут с помощью котла, они запрещены, дочь моя. Да и можно ли открыть истину, заставив кого-то сунуть руку в кипящую воду? Так значит, когда, ты говоришь, он сбежал?.. Я слышал, турки хотят закрыть монастырь».

Но Тодора впопыхах не услышала последние слова священника:

«Может быть, назначить ему какое-нибудь другое наказание? Скажем, ссылку за клевету… или штраф — за неповиновение?»

Священник Никола видел, что эта женщина пошла бы и к мусульманскому муфтию, да к кому угодно, только бы наказать своего мужа и выставить его на посмешище. Ее ненависть была очевидной, она была как грязь, которая так въелась в кожу, что отчистить ее было невозможно.

«Правду ты говоришь, дочь моя, чума упряма и сильна, — вздохнул священник. — Помню, несколько лет назад она забрала с собой даже консула Дубровника Марко Вукосалича. Правильно, правильно, Господь сохранит и защитит нас от нее. А… хотел тебя спросить, твой муж, ты сказала, хромой, не так ли?»

«Хромой, но это не самое главное, — сказала Тодора. — Главное то, что он предал нашего святого, вот это важнее всего!»

«А как же случилось, что ты вышла за него, дочь моя?»

«Отец меня выдал, я не хотела. Но так у нас повелось в доме. Ни слова, ни полслова против сказать нельзя, если отец уже что-нибудь решил. Все мои девять сестер так вышли замуж. А теперь моя судьба, отче, в твоих руках. Делай, что считаешь нужным, а я так жить больше не могу».

Тодора не сказала священнику прямо, что хочет, чтобы он стал наушником и выдал Петре святым отцам из монастыря Святого Георгия, только бы глаза ее больше не видели этого олуха, который только и умел, что детей ей делать. Не сказала, но священник Никола и сам догадался и немало удивился такому редкому чуду — женщине, которая хочет остаться без мужа и растить детей в одиночестве. «Боже, помоги», — сказал он себе и решил повернуть дело по-другому.

Священник Никола немного подумал и потом сказал:

«Вот что мы сделаем, дитя мое. Хорошо, что ты пришла со мной посоветоваться. Это и для него хорошо, и для твоих соседей, и для тебя, и больше всего для святого Георгия. Ты из богатой семьи, у вас есть и поля, и виноградники, есть и большой луг. Ты научишь своего мужа подарить луг монастырю, тогда его грехи ему простятся».

Тодора выпучила глаза:

«Подарить?»

«Да, виноградник, поле или что-нибудь подобное. Монастыри с этого живут. От подарков царей и королей, сербских, болгарских, византийских, которые сменяли тут друг друга; от богатых и простых людей, которые дают деньги на помин души, на панихиды, на могилы. Как ты наверняка слышала, монастырь Святого Георгия долгое время находился в запустении и был почти полностью разрушен, но сербский король Милутин[44] восстановил его для своего спасения, и как повелось при всякой перемене власти, подтвердил монастырю все его права и привилегии. Теперь, по правде, монастырь Святого Георгия сам является метохией[45] Хиландарского монастыря, отдает тому половину хлеба, вина и брынзы, и, вероятно, горшков тоже. Так что будет лучше всего, дочь моя, если и вы так поступите. Тогда у тебя смирится душа, с него снимутся грехи, и дети не останутся без отца. И пусть Господь спасет от чумы и твой квартал, и весь город, ибо кладбище стало уже больше, чем Скопье».

Тодора застонала от разочарования, а ребенок в животе пнул ее ногой. Она спросила:

«Это действительно лучшее, что мы можем сделать, отче?»

«Конечно, конечно. Ведь ты видишь, дочка, что нам становится все хуже? Я тебе уже сказал, что у турок зуб на монастырь Святого Георгия. Они хотят его закрыть. Положили глаз на его богатства. Разграбят все имущество и поделят, как они и раньше делали, среди своих видных военачальников. Если люди будут поддерживать нас, как я тебе советую, туркам будет труднее справиться с нами. Посмотри, сколько нас осталось в городе… И еще, вот ты говоришь, чума. Но разве нас не стирают с лица земли и по-другому? Базар процветает, но за чей счет процветает? За счет турок, которые там обретаются. Несколько лет назад среди нас было всего трое потурченных, принявших ислам, кто по одной причине, кто по другой. А теперь — сколько нас осталось, дочка? Сначала наши земли заселили турки из Малой Азии, а теперь половина мусульманских хозяйств — бывшие наши люди, потурченные. Если бы не крестьяне, которые стали переселяться в город, когда законы были не так суровы, если бы не они, эти простые крестьяне, сохранившие веру и язык, наша судьба была бы совсем ужасной. Поэтому не следует нам ссориться друг с другом. Ведь, посмотри, и евреи стали выдавливать нас из наших кварталов. Они, бедняги, бегут из Испании и Португалии на кораблях и с караванами, пробираются в Салоники, но дорога туда идет через Скопье, так что многие оседают здесь. Что мы с ними будем делать? Ну, иди теперь с Богом. Пусть Господь даст тебе здоровье и легкие роды».

Тодора отправилась домой, плача от бессильной ненависти, что у нее ничего не вышло. Этот ее павлин — хоть он и понятия не имел, что она собиралась сделать — теперь распустит хвост еще сильнее, злилась Тодора. После того, как он сел за стол с мутесарифом, он так о себе возомнил, что, когда залез на нее, чтобы сделать ей еще одного ребенка, выпустил свое семя в ее колодец так обильно, будто поил молоком чьи-то страдающие души. Теперь он вообще ничего вокруг не замечает. Не видит, что если и раньше, когда он был унижен, она его ненавидела, то теперь, когда он ходит таким гоголем, она ненавидит его в сто раз больше.

«Я хочу, чтобы у меня был сын, — нахально сказал он ей. — Смотри у меня, если опять родишь мне дочь».

А она, закованная в его кандалы, молилась, с одной стороны, чтобы победить страх, а с другой, назло ему, взывала:

«Милый Боже, пусть будет дочка, молю тебя! Если будет дочка, то мы втроем сумеем выклевать глаза этой твари».

Неодолимое желание уехать из Блатие в Скопье не давало покоя сыну Тайко, в один момент оно стало настолько сильным, что заставило его отправиться туда немедля, в то же утро. Хотя в Скопье у него не было никакого определенного дела.

Сандри привык верить своим предчувствиям и поэтому не сомкнул глаз всю ночь: ему казалось, что какой-то человек, из тех, что стегают ватные одеяла, всю ночь чесал хлопок у его левого уха, в то время, как правое сражалось с реальными звуками жизни Блатие, криками цапель и плеском воды, шумом кипариса, стучавшего в окно. Его гороскоп они составили вместе с Марином Крусичем, когда тот в последний раз посещал Блатие, где ибн Тайко теперь был рыбаком санджак-бея. Марин Крусич, до этого не приезжавший в город несколько лет из-за того, что у него сильно болели кости, в последнее время все чаще задерживался в Скопье. Там он участвовал в работах по ремонту и расширению постоялого двора Куршумли-ан. Благодаря этому Марин Крусич имел возможность время от времени встречаться со своим старым другом, который когда-то на берегу озера купил у него одну из библий немецкого ювелира да еще молитвенник на кириллице. Марин Крусич продал уже довольно много таких книг по всему Средиземноморью и, очень довольный этим обстоятельством, теперь все больше времени посвящал, не имея от этого видимой корысти, духовным проблемам своего приятеля, которые чаще всего сам с большой ловкостью и придумывал, стараясь, узнать его сокровенные тайны.

Ремонт Куршумли-ана длился достаточно долго. Этого времени хватило для того, чтобы он сумел узнать про Атидже. Куршумли-ан когда-то был обычным постоялым двором, он существовал еще до прихода турок, принимая в те далекие времена только караваны с товарами, произведенными ремесленниками и предназначенными для торговли. Недалеко от него находились лавки тележников, колесников, седельников и изготовителей упряжи, поэтому это было очень удобное место для того, чтобы оказывать путешественникам и караванщикам различные услуги, менять уставших лошадей. В последнее время торговцы из Дубровника, более других заинтересованные в развитии торговли, постепенно приводили Куршумли-ан в порядок, приспосабливая его для своих нужд. Естественно, что работы длились довольно долго, а Марину Крусичу это было только на пользу. Время работало на него, хотя, если посмотреть с другой стороны, получалось, что и он работал на свое время. Пока постоялый двор приводили в порядок, он, по примеру нескольких других торговцев из Дубровника, которым город пришелся по вкусу, дешево купил землю, засадил участок виноградными лозами и теперь продавал вино, а еще и воск из поставленных по краям участка пчелиных ульев. Постоялый двор с его многочисленными квадратными каменными колоннами был хорош, а теперь его еще украсил внутренний двор с фонтаном, а рядом со складами и мастерскими на нижнем этаже были устроены и стойла для скота, а наверху — комнаты с очагами, в которых должны были размещаться люди. Для множества дымоходных труб пришлось пробивать отверстия в крыше, крытой плитками из свинца, или куршума, как его называли турки. Было проделано несколько дополнительных входов, помимо главного, и отдельные ворота с восточной стороны для прохода скота. Что касается Марина Крусича, то он, заинтересованный в том, чтобы работы продолжались как можно дольше, постоянно выдвигал разные новые, пусть и мелкие, идеи по благоустройству двора, с удовольствием занимаясь при этом своим виноградником и винами.

Так что у него хватало времени на все, даже на кипарис, стучавший своими ветками в окно хижины рыбака из Струги. Марин уже научил сына Тайко составлять гороскопы, и когда Сандри однажды сказал ему, что чувствует, что деревья и цветы, похоже, имеют свою собственную судьбу, определяемую звездами, он охотно с ним согласился, как учитель, довольный своим одаренным учеником. «Мне радостно, — сказал он, — что ибн Тайко так быстро движется вперед. Да, то, что он говорит, — это истина, а люди слепы, и не замечают эту истину и скрытые знаки природы. Вот, например, кипарис, который растет у твоего окна. Хочешь, мы составим его гороскоп? Это будет и твой гороскоп, дружище, потому что совсем не случайно, что этот кипарис растет рядом с тобой — ведь вы оба родились в одном и том же месяце».

Марин Крусич смешно зажмурился, будто в трансе.

«Итак: ты сильный, как он, мускулистый, единственная разница — что ты со временем позволишь себе раздаться, вот тут, в животе — надеюсь, не до того, как ты встретишь свою Атидже. Черты лица у тебя правильные, хотя и не слишком тонкие. Кипарис родился где-то в конце февраля — начале марта, а это твой месяц. Люди, родившиеся в это время, как ты и сам знаешь, влюбляются только один раз в жизни и до ее конца остаются верными своей любви. Ведь правда? Ты согласен? Их любовная жизнь всегда подвержена бурям. Кроме того, они любят природу, животных, обожают охотиться и рыбачить. Хотят самостоятельно пробиться в жизни, и в этом им почти всегда сопутствует удача. Что еще? Ах, да, они любят семейную жизнь, мечтают иметь много детей — я прав? Крайне ранимы, когда речь идет о любви. А это очень плохо!» — заключил самоуверенно Марин Крусич, забыв, что имел в виду кипарис.

Потом они говорили об Атидже, хотя Марину Крусичу больше хотелось рассказать приятелю о современных достижениях человечества, которые он — ну, конечно, он, кто же еще? — имел возможность лицезреть.

«Ты просто невыносим, — разочарованно сказал Марин Крусич Сандри. — Но ты не единственный влюбленный человек на свете. Даже если не считать тебя, у которого постоянно одна Атидже на уме, таких безумцев на свете найдется немало, но среди них один из величайших и, уж конечно, самый известный — это Данте Алигьери».

«Данте…» — подскочил ибн Тайко, как будто узнал, что у него есть брат-близнец.

«По его Беатриче, друг мой, еще почти два века назад скорбела вся Италия. Я уж и не говорю о моем родном Дубровнике, где ему все сейчас пытаются подражать. Надеюсь, ты не собираешься тоже лить слезы из-за неразделенной любви? Впрочем, твой гороскоп говорит, что тебя ждет удача, приятель. Тебе такая опасность не грозит. В твоем случае надо только немного подождать».

Как и каждому влюбленному, ибн Тайко больше всего хотелось постоянно говорить о предмете своей страсти, потому что ясно, что любовь, тем более неразделенная, жадно и ненасытно ищет хотя бы небольших подтверждений взаимности. Своими пусть простоватыми, но жизнеутверждающими замечаниями Марин Крусич показал себя перед Сандри настоящим другом — он всегда обелял образ Атидже от тени, которая падала на нее из-за того, что она, скорее всего, была другой веры.

«Что такое вера? — с чувством вопрошал Марин Крусич и шептал, как будто говорил то, что лучше не слышать даже Богу. — Вера есть обман, приятель. Все мы одинаковы перед Богом, потому что Бог един, как бы мы его ни называли, пусть даже Аллахом. Ты хочешь стать мусульманином? Давай, становись, я и тогда останусь твоим другом. Если эта Атидже, до сих пор нам неведомая, вообще тебя достойна, а я думаю, что это так, принимая во внимание все эти твои трогательные мечты о ней, тогда и она думает точно так же, и ей все равно кем быть, мусульманкой или христианкой».

В рассуждениях Марина Крусича все казалось простым и ясным.

«Вот, например, — продолжал он, — я никогда не одобрял эти дурацкие крестовые походы, хотя они получили благословение от самого Папы, который целых двести лет посылал свои войска на Иерусалим, чтобы освободить его от мусульманского ига. Видите ли, в Иерусалиме хранятся реликвии времен Иисуса! И сколько жертв было принесено во имя этого Иисуса! Грабежи и убийства неверных! Сколько болезней и бессмысленных несчастий! Тысячи евреев погибли, притом без какой-либо вины, понимаешь, дружище! И тем не менее, дорогой мой ибн Тайко, — с пафосом воскликнул дубровчанин, — и тем не менее, каждое зло скрывает в себе добро, в каждом несчастье есть свое счастье. Эти кровавые походы по-настоящему открыли новые пути для торговли с Востоком. Мой шелковый платок, которым, я знаю, ты так восхищаешься, сегодня пришлось бы делать из другого материала, а не из шелка, который с тех самых пор вместе с другими товарами ввозится с Востока».

Сандри вдруг вздрогнул, испуганный своим предчувствием.

«А ты сам, часом, не еврей?» — потрясенно спросил он.

«Кстати, ты заметил? — спросил Марин Крусич, изображая рассеянность, — у меня новое пальто. Видишь, как застегивается? На одной стороне — петли, на другой — пуговицы, Это новая мода. Пуговицы. На крытом базаре их уже продают, я, кстати, тоже хочу начать торговать пуговицами. Как ты думаешь, не отнести ли мне эмиру-аге несколько штук в подарок от тебя?»

«Ты еврей», — теперь уже уверенно сказал сын Тайко.

Марин Крусич сокрушенно кивнул.

«Ты это сказал».

И через некоторое время добавил:

«Ты влах, я еврей? Дорогой мой ибн Тайко, почему все надо называть?»

А потом опять, с глубоким вздохом:

«Такие, как я и ты, ибн Тайко, для которых не существует других различий, кроме различий между хорошими и плохими людьми, именно такие, как мы, спасут мир от безумия». Тем утром ибн Тайко приехал в Скопье, надеясь, что предчувствие не обманет его. Что же случится? Ожидание не сделало его нетерпеливым, нервным или дерзким; его только волновал вопрос, улыбнется ли ему удача, как часто, шутя, говорил ему дубровчанин.

Сначала Сандри пошел поглядеть на ремесленников, которые делали пуговицы, и на недавно появившихся на базаре торговцев, которые их продавали. Его сердце сильно забилось от возбуждения, когда он увидел горшок с цветами перед магазинчиком пуговичника. Перед входом в каждую лавку стоял такой горшок с цветами — это был старый обычай, и поэтому во всех уголках базара разливался приятный цветочный запах. Перед лавкой пуговичника стоял жасмин, и ибн Тайко счел это ясным знаком того, что с ним случится нечто важное. Жасмин, как он узнал от Марина Крусича, был символом любовного опьянения, страсти, но также и расставания. Но в данном случае он мог быть только знаком счастья — вот он, сон в руку, — подбадривал Сандри его внутренний голос. — Ну, какое может быть расставание, если ничего еще и не начиналось.

Пуговицы показались ему смешными из-за их круглой формы. Почему именно круглые? Они с тем же успехом могли быть похожи на рогатку, или быть в форме месяца, как курабье. Но так ли уж занимали его эти пуговицы? Конечно, нет. На самом деле ему не давало покоя предчувствие какого-то важного события, вестником которого являлся пьянящий запах жасмина.

Потом ибн Тайко направился к реке. По привычке, которая появилась у него еще с того времени, когда он жил у озера, он походил немного вперед-назад вдоль берега, с удовольствием ощущая пятками твердость прибрежных камней. Он почистил от пыли одежду, вытряс штаны, запачкавшиеся во время прогулки. У него было чувство, что он к чему-то готовится. Сандри бы не сумел ответить, зачем он проделывает все это с таким тщанием — он всегда отдавал себя на волю случая, потому что понял: именно случай определяет, в каком направлении будут развиваться события.

Он перешел реку по каменному мосту с его четырнадцатью арками. Рядом с мостом находились могилы двух его строителей. Вдруг внимание Сандри привлек гомон многолюдной толпы, собравшейся около хамама Даут-паши. Он было двинулся туда, как на его пути, и это неспроста, встал сторож, охранявший мост. Он грозно посмотрел на ибн Тайко, будто тот хотел каким-то образом навредить ему, отвечавшему за мост и его состояние.

«Ты кто такой, гяур? Стой, где стоишь!» — недружелюбно крикнул охранник, как будто ибн Тайко опоздал на какое-то мероприятие.

Когда Сандри тихим и смиренным голосом назвал сторожу свое имя, сказал, откуда он приехал и то, что он вообще-то рыбак губернатора, бея санджака Блатие, охранник с презрительным выражением лица сказал: «И теперь, значит, пришел помочь? Вон там собираются те, кто пришел из деревень! Черт побери, сколько неверных собралось, чтобы помочь церкви, а вот если бы речь шла о мечети, пришлось бы их кнутом сгонять!»

В конце концов, сторож отошел, дав молодому человеку возможность пройти, а в это время издалека послышались, постепенно становясь все громче, звуки волынки, барабанов и дудок.

Когда ибн Тайко подошел к толпе, из разговоров он понял, что здесь собираются заново возвести церковь Святого Димитрия: Даут-паша за свои деньги построил баню на том месте, где раньше стояла церковь, перед этим сровняв ее с землей. Пока что ему никак не удавалось привлечь в свое новое заведение достаточное число клиентов, не говоря уже о том, чтобы переплюнуть купальню Чифте, как он первоначально намеревался. А хамам был воистину прекрасен! С двумя входами: одним для мужчин с западной стороны, и одним для женщин с северной; с десятком куполов; с пятнадцатью отделениями, среди которых было даже особое помещение для стирки; с фонтанами, трубами с горячей и холодной водой и с другими ухищрениями и всевозможными удобствами. Даут-паша неожиданно объявил, что закроет бани — что пользы горевать о потраченных впустую деньгах. Закроет, почему? Народ дивился, но удивление быстро сменилось подозрением: может быть, в банях появились змеи, и это стало причиной их закрытия? Но и удивление, и подозрение скоро сменились ликованием и уверенностью: какие еще змеи! Это месть великомученика Святого Димитрия за то, что снесли старую церковь!

Как бы то ни было, по указанию меджлиса было разрешено построить новую церковь Святого Димитрия чуть ниже старого места — вблизи моста через Вардар. И именно поэтому теперь громко звонил колокол, временно висящий на балке между двумя тополями, призывая верующих.

«Они еще не знают, что их ждет завтра! — угрожающе проговорил один из стражей порядка, наблюдавший за происходящим. — Страшные вещи ночью происходят!»

«Чтоб вам до ночи-то и не дожить!» — пробормотал, тоже с угрозой, старик, который стоял рядом с ним и слышал эти слова.

Муфетиш и полицейский прогуливались с кислым видом недалеко от группы христиан, к которой присоединился Сандри. Люди занимались тем, что брали из кучи камни, которые прямо на дороге какой-то усач выгрузил из телеги, запряженной волами, и перетаскивали их на другое место, поближе к колоколу, откуда их брали каменщики.

Ибн Тайко увидел крестьянина, который, Сандри был в этом уверен, тоже пришел из Блатие, потому что он держал на веревке двух ослов, груженных тростником для циновок. Парень разгрузил ослов и отвел их в сторону. Он начал накладывать кирпичи в корзины и ведра, которые ему подавали. «Бог в помощь, христиане!» — радостно поприветствовал людей ибн Тайко.

Тут же появился и продавец бузы в накидке и хлопковой рубахе, с вышитой шапочкой на голове. Он принес напиток в деревянном ведре с сияющими желтыми обручами, в руке держал кувшин. На нем был оловянный пояс с гнездами для стаканов. Бузаа! Сладкая, сливочная буза! Кому бузааа…

«Слава Тебе, Господи!» — сказала подошедшая женщина, в платке, с узелком, и перекрестилась. Она положила свой узелок под куст сирени рядом с колоколом и присоединилась к работающим.

Двое дервишей бессмысленным взором глядели на происходящее; из ворот неподалеку вышел надменного вида мужчина с огромным тюрбаном на голове и в шубе, наброшенной на плечи. По мосту двигались люди — шли пешком и ехали верхом… К работающим присоединялись батраки, некоторых из них сын Тайко наверняка уже встречал по пути сюда. Какой-то дурачок, пуская слюни, издалека отдавал работникам команды, на левой руке у него сидел сокол. Вокруг прохаживались то ли стражники, то ли солдаты с ружьями и пороховницами с порохом. Хозяин кофейни — в белом, но не слишком чистом фартуке, с феской на голове — принес на подносе с длинными ручками несколько чашек кофе каким-то туркам, явно недовольным слаженной работой неверных, и они тут же исчезли в глубине лавки. Пришел носильщик Сотир, низкорослый и слабый человечек, и тут же встал в ряд людей, подносящих камни. Улыбающиеся молодые люди хлопали его по плечу, обнимали и не просили его с насмешкой, как бывало раньше, пустить дым из ушей…

Сын Тайко работал с воодушевлением, ожидая появления следующего знака. Что там говорил Марин Крусич о вере? Что объединяло и сплачивало здесь людей — вера или что-то еще, кроме веры, или веру в данном случае заменили упорство и противоборство, те самые стойкость и терпение, которые сделали святым великомученика Димитрия? «Слава Тебе, Иисусе», — сказал про себя Сандри и стал поднимать камень, который оказался таким тяжелым, что Сандри закряхтел от натуги. Он чувствовал себя листом на ветру, он невольно участвовал в общем деле, не отдаваясь ему полностью. Но у него было предчувствие, что эта работа как-то связана с тем, что обязательно должно было случиться. В ожидании этого он всем своим существом ощущал трепет — порыв свежего ветра трепал его, между тем наполняя его душу твердостью и уверенностью.

Когда кто-то прошептал, что много святых книг из старой церкви удалось спасти, а другой добавил, что наверняка строители придумают, как сделать для книг подходящее укрытие, возможно, прямо в алтаре, ибн Тайко с большой гордостью вспомнил о книгах, купленных у Марина Крусича. Вот, и у него есть связь с богослужебными книгами, да еще какая! На ум ему пришла еще одна святая книга, какой-то псалтырь, который он видел у священника в Струге, и из которой тот ему прочитал, смеясь, строчки, где описывалось, как некий грешный иеромонах Данаил купил эту книгу у грамматика Тодора из охридского села Равне, отдав за нее серьги своей попадьи, да еще два перпера впридачу. Кому мог рыбак рассказать об этом? Об этом знал только он. Внезапно он с радостью припомнил, как еще ребенком он видел фрески на стенах охридской церкви Святой Софии — всего за несколько лет до того, как турки переделали ее в мечеть! Его дядя тогда возил на своих волах каменные плиты для двора перед церковью и один раз взял его с собой. Он вошел в церковь и был просто ошеломлен. Больше шестидесяти нарисованных фигур виднейших патриархов, епископов и диаконов глядели на него со стен вокруг алтаря. Теперь все фрески были заштукатурены, но он их видел и запомнил! Было там и шесть римских Пап, разные знаменитые деятели времен Самуилова царства. Были и фрески со славянскими просветителями — святым Кириллом-философом и святым Мефодием, а еще и с их учеником святым Климентом, чьим потомком был и он, как однажды сказал ему Марин Крусич. Он все помнил, все, несмотря на то, что эти фрески сейчас были скрыты под толстым слоем штукатурки и побелки, купол церкви разрушен и сровнен с крышей, алтарь снесен, а над церковью возвышался минарет. Вот что такое вера. Одно на другом. Кто кого пересилил.

Терпеливо и настойчиво носил кирпичи сын Тайко, переполненный такими мыслями. Камни, известь, потом кирпичи. Как в «Святой Софии». Он не беспокоился о том, что здесь его может застать ночь и что он не взял с собой даже покрывала из козьей шерсти. Не беда, если даже ему придется ночевать с пьянчужками в караван-сарае! Но, может, все-таки произойдет еще что-то до наступления ночи, Иисусе?

Когда в какой-то момент его взгляд упал на сиреневый куст, весь покрытый распустившимися цветами, боровшимися с пылью, поднимавшейся от стройки, лицо Сандри осветилось: вот он, знак. Сирень говорила ему: твоя удача и твоя неслыханная сила помогут тебе во всем, ибн Тайко, во всем, чего ты ищешь и хочешь достигнуть. У тебя большое сердце, и ты готов помогать другим. Ты покоряешь сердца людей своей мягкостью! Потерпи!

В это мгновение церковный служка, подняв руку и жестикулируя, остановил музыку волынок, барабанов и дудок.

И воскликнул:

«Народ христианский! Рынок закрывается, лавочники уже затворили ставни! Все благословенные от Бога придут сюда, чтобы помочь вам. Спасибо вам, христиане! С Богом!»

И тут в короткой тишине, наступившей прежде, чем толпа взорвалась криками радости и воодушевления, послышался голос богато одетого турка, который бежал вдоль длинной вереницы работающих и кричал:

«Ибн Тайко… ибн Тайко… Есть здесь некий ибн Тайко, рыбак из Блатие? Его требует к себе санджак-бей!»

Санджак-бей, казалось, не сердился. Это удивило ибн Тайко. Пока он вместе с турком поднимался вверх по лестнице к дворцу, в его мозгу возникали самые разные предчувствия, но ни одно не взволновало его так сильно, как возможность наконец-то приблизиться к любимой женщине. На двор, полный цветов, он бросил только один быстрый взгляд, хотя цветы могли бы многое рассказать ему, — вокруг фонтана во дворе, одного из самых красивых, что он видел до сих пор, бегали маленькие турчата в постоянно сползающих штанах, которые они то и дело подтягивали на бегу, и эта картина полностью завладела его воображением и совершенно успокоила своей благостью. Так что к санджак-бею он вошел, улыбаясь, поклонился и поздоровался с ним почтительно, но без всякого раболепства.

«Опаздываешь, ибн Тайко!» — сказал бей, но не сердито, а скорее с мягким укором.

«Весь день наш, пресветлый бей, да еще и ночь!» — немедленно ответил молодой человек, в то же время с любопытством оглядывая комнату. У него самого хижина была выстроена из грубого камня и покрыта камышом, а здесь он, подходя босиком к бею, шел по дорогим персидским коврам, которыми был застелен пол. Двери в комнату были украшены чудесной резьбой, так же как и шкафы, и комоды для белья, деревянные потолки с перекрещивающимися балками были вызолочены и раскрашены в яркие цвета. Бей сидел, скрестив ноги, на мягком ватном матрасике, лежащем на низком диване, покрытом красными коврами, на диване были разложены снежно-белые подушки в накрахмаленных наволочках, рядом с беем лежала открытая книга стихов, а немного поодаль, как будто отброшенные в гневе, лежали арабский уд[46] и тамбура[47].

Сандри сначала подумал, что душа бея пылает от злости из-за песен христиан, несущихся из центра города, но бей, как оказалось, был сильно озабочен чем-то другим. Он вовсе не спешил набрасываться на ибн Тайко. Угли в жаровне, стоявшей посреди комнаты, хотя и почти потухшие, тем не менее освещали лицо бея, отражаясь от блестящих металлических стенок мангала. У санджак-бея было красивое, приятное лицо. Толстая серебряная цепочка и висевшие на ней серебряные часы, казалось, не спеша рассказывали о своем владельце, размеренно и печально. А печаль становилась еще сильнее, когда взгляд перемещался на палку для ходьбы, стоявшую у дивана в ногах бея — эта палка была сделана, сын Тайко знал точно, из лучшей дикой розы.

«Проходи и садись», — сказал бей, указывая на диван напротив. Он принимал ибн Тайко как старого приятеля, не выказывая никакого к нему пренебрежения из-за бедной и пыльной одежды рыбака.

Ибн Тайко сел на самый краешек дивана. Что означало такое отношение к нему со стороны бея? Он говорил на языке Сандри почти без ошибок и не стал скрывать это свое умение, не стал устрашать Сандри турецким. Уж не был ли он одним из тех захваченных янычарами христианских детей, некоторые из которых становились потом большими шишками в Турции? — промелькнуло в голове рыбака. Раньше он не видел бея так близко, даже в своих видениях, тем более в такой обстановке, и не мог даже предположить, что произойдет дальше. «Возможно, бею не суждено сыграть важную роль в тех событиях, которые скоро должны произойти, поэтому у него нет на его счет никаких предчувствий?» — подумал молодой человек, утешая себя. Нелегко придется ему теперь прокладывать дорогу в реальности, не имея никаких предварительных догадок, что его на ней ждет. Но может быть, за это и награда его будет больше?

Вошел слуга, который принес сладости для бея и для ибн Тайко, что еще больше удивило и насторожило его. Его принимали, как равного.

«Столько раз я собирался съездить в Блатие, — сказал вдруг бей, — чтобы посмотреть на холмы, спускающиеся к широкому ровному полю. И, конечно, увидеть озеро, откуда привозят ту рыбу, что я ем. Но никак не получалось. Мой врач советует мне попринимать ванны в тамошних горячих источниках, чтобы подлечить ногу, но я еще не решил. Этот проклятый Ибрагим-ага меня ужасно злит, чтоб ему пусто было. Все жалуется, говорит, что Блатие стало гнездом разбойников, гайдуков. Это что, правда, ибн Тайко?»

Рыбак похолодел. Неужели бей его позвал для того, чтобы выспросить? В чем тут ловушка? Как он должен ответить?

Но санджак-бей тут же улыбнулся.

«Не бойся. Я каждый день посылаю конницу по дороге на Блатие, чтобы она патрулировала окрестности. Я позвал тебя не за этим. Некоторые наши беи привыкли сразу бить гяуров, как только им захочется на ком-нибудь сорвать злость, вызванную совершенно другими причинами. Неверных часто бьют ни за что, а ведь они нам совершенно необходимы, без них мы бы не справились, кто бы стал выполнять грязную и тяжелую работу, если бы не они. Но кому под силу решить эту проблему? Иди сюда, ибн Тайко, подойди к окну. Скажи, что ты там видишь? Видишь мечети, выстроенные по всему городу. Они торчат везде, как столбы, христиане их боятся. А видишь — вон там мечеть Султана Мурада? Самая чудесная из всех. Она стоит на холме, у нее такой красивый фасад с четырьмя мраморными колоннами! Ее воздвигли по завещанию Султана Мурада Второго, отца Мехмеда-завоевателя. На фасаде, ты, может быть, видел, а, может быть, и нет, есть таблички, на которых написаны имена всех султанов и год постройки мечети, почти сто лет назад. Вот скажи, зачем мы все это делаем? Ставим памятники, строим мечети и молельные дома для дервишей? Потому ли, что мы думаем, что останемся здесь навечно, или, наоборот, именно потому, что мы так не думаем, мы хотим оставить о себе след? В строительстве мечети, ты это наверняка знаешь, участвовал мастер Хусейн из Дебара. Говорит тебе что-нибудь это имя?»

Бей посмотрел на ибн Тайко, который, побледнев, прижался к окну.

«Погляди теперь в другую сторону. Тебе отсюда видна часть крепости, так ведь? А там, дальше, у Лепенца, за холмом, акведук в двести арок из камня и кирпича. Знаешь, когда я смотрю туда, мой ум говорит мне вот что: когда-то там был древний Скупи, римский. Его разрушило землетрясение. Юстиниан перенес город сюда. Построил крепость, разместил в ней даже архиепископию. Думал, что будет вечным… Потом городом правил ваш царь Самуил, позже он находился во владении болгар, норманнов, сербов — думали ли и они, что будут вечными? Думали. Царь Душан даже короновался здесь, около моста, чтобы оставить свой след. О чем он думал? Разве он не видел, что вслед за утром приходит день, а за ним ночь, а лето сменяет осень, а ее зима? Теперь здесь оказались мы. Кто может сказать, какое время года наступило для нас? Лето? Зима? Или весна?»

Молодой человек вернулся к дивану, не зная, что ответить.

«Ну, ладно, я спрошу тебя о другом, — сказал бей все так же печально. — Я приказал сделать мне тамбуру, такую, на какой играют у вас. Мне нравится уд, но я хочу, чтобы мне стала по нраву и тамбура, понимаешь?» Бей поднял брови и сделал значительную гримасу, его лицо было грустно. «Тамбура ваша, но я хочу полюбить ее и играть на ней. Но что-то не так, звук мне не нравится, не услаждает меня, такое впечатление, что он меня не любит. В чем тут загвоздка, как ты думаешь?»

Ибн Тайко пожал плечами, так он обычно делал после своих великих предчувствий. Сколько еще продлится эта игра? Санджак-бей — один из потомков Магомета, и неспроста он снизошел до грязных сапог рыбака. Что скрывается за его хитростью? Может, его что-то мучит? Но отчего эта мука? Неужели его печальный взгляд откроет Сандри путь, по которому ему нужно двигаться, чтобы приблизиться к своей мечте?

Рыбак вздохнул.

«Тамбура требует большого искусства, чтобы ее сделать, и еще большего, чтобы на ней играть, великий бей, — тихо сказал он. — Как я слышал, дерево для ее изготовления должно быть черешневое или кленовое, а кроме того…»

«Это мне известно…, — сказал бей, — выходит, каждому свое, а? Но скажи-ка мне теперь, кто стер с лица земли тех, кто был до нас? Аллах, Иисус… или человеческая ненависть? Кто убил и покрыл землею всех этих сильных и могущественных людей?»

Они приближались, приближались к чему-то важному. Но приближались очень уж медленно. Санджак-бей с великой печалью во взоре вел за собой ибн Тайко все дальше, будто таща его на веревочке.

Он сказал:

«Чего можно достичь силой, ответь мне. Чего можно достичь, если человеческая душа сама не откроет тебе двери и не позовет к себе?» Санджак-бей взял свою палку и пододвинул ею к себе книгу, лежавшую на диване. «Послушай-ка вот это, приятель», — сказал он и начал читать по-турецки какое-то стихотворение, которое тут же переводил для ибн Тайко.

Охваченный желанием я поехал в Румелию, чтобы посетить родные края моей любимой. С божьей помощью я сумел там ублажить свое сердце, не покраснев от стыда. А до этого слезы рекой текли у меня из глаз, как Вардар, что несет свои воды через Скопье.

Ибн Тайко увидел, что у бея дрожат руки. Они не слушались его, жили своим, другим умом, который в тот момент провидел гораздо дальше, чем его разум. Но, очевидно, руки сделали свое дело. Все существо рыбака почуяло знак судьбы и задрожало, как руки бея.

А строчки стихотворения — он как будто сам сказал эти слова. Вот оно — то, к чему стремилось его беспокойное сердце. Теперь надо было прийти в себя и успокоиться, вытереть слезы.

«Тебе кажется, что это твои слова?» — внимательно поглядел бей на Сандри. «Да, и мне так кажется. Но представь себе, их написал совсем другой человек, турецкий поэт Дилгер-заде Мехмед-эфенди. Он сначала учился в медресе в нашем городе, а потом сам преподавал в Тире, Бурсе, Одрине и Стамбуле. И разве имеет значение то, что он турок, а? Не подсказывает ли тебе трепет его сердца, что души у всех людей одинаковы, а, ибн Тайко?»

Они сидели в полутемной комнате, глядели друг на друга, и глаза их горели как уголья. Кто они — друзья или враги? Захотят ли они убрать последнюю преграду, мешающую им лучше рассмотреть один другого? Кто попытается сделать это первым? И не ошибется ли тот, кто это сделает?

Тьма снаружи вползла через окно. Пришел слуга, чтобы зажечь масляную лампу, висевшую в середине комнаты под большим белым абажуром. Да, они подошли к цели. Рыбак знал это. Его руки перестали дрожать. Еще немного терпения, и он узнает, докуда он добрался.

Помолчав, бей тяжело вздохнул:

«Теперь я хочу сказать тебе, зачем я тебя позвал, и еще, что наш длинный разговор был не напрасен, хоть вести его мне было нелегко, это чтобы ты знал».

Он хлопнул два раза в ладоши и что-то приказал слуге, моментально появившемуся перед ним.

«Моя младшая жена, самая моя любимая, ибн Тайко, два дня назад ошпарилась кипятком в банях Чифте. В моем дворце десять бань, но ей и ее свите нравится по вторникам ходить купаться в хамам Чифте. Посплетничать, похихикать — женские дела. Не спрашивай меня, почему я ей это позволил. Ты слышал недавно слова Дилгер-заде-эфенди. Другого объяснения не требуется. Моя ханум не хочет ходить ни в хамам Кизлар, что около мечети Яйя-паши, хамам, где моются только девушки и женщины, ни в хамам Шеки, укромно расположенный, как тебе хорошо известно, за базаром красильщиков. Хочет ходить в Чифте-хамам, и все тут. Вот я и подумал — построен он по завещанию нашего великого Исхак-бея, хамам большой, воздух там приятный, стены не потеют, сырости нет — ладно, пусть идет! Воздух-то приятный и стены не потеют, а вот какие-то тетки, вроде как в шутку, окатили ее горячей водой. А теперь ни ей нет покоя, ни мне, она мучается, смотреть жалко. Ей больно, да и мне тоже, вот здесь болит. Вот поэтому, приятель, я тебя и позвал. Все знают про твой бальзам от ожогов. Мой лекарь, этот проклятый Ибрагим-ага, мазал ей кожу маслом, потом глиной, Коран над ней читал, а все без толку, кожа слезает. Он-то не сдается, но я больше не хочу, чтобы он из меня дурака делал. Есть у тебя средство от ожогов, скажи мне, ты ей поможешь?» — закончил он говорить с отчаянием в голосе.

Дверь отворилась, и в комнату вошла женщина в чадре, в синих бархатных шальварах и шитом серебром жилете поверх шелковой блузы. Платок у нее на голове был украшен золотыми монистами, вокруг талии был повязан шарф, тоже увешанный звеневшими при ходьбе золотыми украшениями; при виде женщины мысли сына Тайко смешались.

«Я хочу, чтобы ты дал свое слово, — сказал бей, с неудовольствием прислушиваясь к глубоким вздохам ибн Тайко. — Хочу, чтобы ты поклялся, говорю тебе. Мою ханум ни один мужчина до сих пор не видел. Твою клятву мы запишем на бумаге, и если ты нарушишь данное тобой слово, будешь отвечать по закону, клянусь Аллахом».

«Вечная ему слава», — ответил сын Тайко торжественно и серьезно.

И тогда санджак-бей снял платок и вышитый жилет со своей младшей жены.

Белая как снег шея, молочное плечо и часть левой щеки собрались в болезненные, воспаленные складки.

Ибн Тайко перевел взгляд на лицо женщины и тут же узнал ее.

Атидже.

Она не была красавицей. Курносый нос, из-за которого нежное детское лицо казалось еще более детским, сглаживал впечатление, производимое ее густыми бровями и длинными ресницами, такими длинными, что они, казалось, мешали ей смотреть. Поднятые в гневе, ее брови внесли бы сумятицу и заставили бы затрепетать любого собеседника, если бы не рыбье выражение ее глаз, спокойных и влажных, которое ясно давало понять, что только сильный страх, боль или страсть могли вывести ее из этого полусонного состояния. Но несмотря на то, что она явно дичилась его, и это в первый миг заставило ибн Тайко держаться от нее на расстоянии, а может быть именно поэтому, он сразу ощутил необыкновенную привлекательность ее тела. Неожиданный спазм схватил его за сердце. Атидже. Неужели это она, его долгожданная Атидже?

Вокруг ожогов, окаймленных красным болезненным валиком воспаленной плоти, была нежная шелковистая кожа, гладкая и скользкая, как брюшко рыбы белвицы. Рыбак в восторге дотронулся до нее пальцами, сложенными вместе как для крестного знамения. В полумраке комнаты, освещенной теперь только кольцом света от лампы, он осторожно трогал ее, миллиметр за миллиметром, зная, что больше никогда в жизни ему не доведется сделать это опять. Бей, опираясь на свою палку, сумрачно следил за ним. Пальцы одной его руки касались складок ее рубашки, а пальцами другой он перебирал по ее спине, пройдя сверху вниз несколько раз, ощущая нежные выступы ее позвонков. Ее спина была как бархат, ушная раковина подрагивала, как будто ожидая его ласки. Он прикасался к ней рукой, спускаясь все ниже к талии, и в своем воспаленном воображении он ясно слышал ее сладостное кошачье мурлыканье и урчание. Ее тонкая и гибкая фигура напоминала ему тело молодой рыбы, но если бы он прижал это тело, гибкое как у угря, привлек бы его к своей груди, оно бы не сломалось, а только изогнулось, мокрое и скользкое. Внутри этого тела что-то странно пульсировало: как журчание ручья, как бормотание огня. Боялась ли она его? Или давно мечтала о нем и теперь узнала его? Скользя по ее плечу, как по чешуе, и по мягкости груди, он будто ощущал трепещущие, налитые густым медом гроздья рыбьей икры. Он поднялся к шее, к лицу: скулы, как две половинки граната, широкие и выдающиеся вперед, обрамляли мягкие губы, пылающие жаром и немного приоткрытые, не от страха перед надвигающейся болью, а от страсти, готовой исказить их. Как бы он целовал ее и наслаждался бы ею! Как бы он хотел трогать всю ее целиком, исследовать ее изнутри и снаружи, вкусить ее полностью, открыть ее полностью! Да, он знал ее издавна, и теперь его привлекало то, что он уже видел, как будто наконец он сумел поместить картину в достойную раму, чтобы иметь возможность пристально рассмотреть ее.

Когда он дотронулся до ее талии, она быстро схватила его за локоть, как будто хотела остановить его, потому что она слишком хорошо понимала его. В этот самый момент сильнейшая волна захлестнула все его тело, по коже побежали мурашки. Все поры на его коже открылись, посылая в ее сторону флюиды ожидания. Он стоял, ошеломленный, почувствовав вдруг свое учащенное дыхание. Его прикосновение замерло, застыло, но это было как будто их руки сплелись в объятии. Она стояла спокойно, но ему казалось, что она тянется к нему, что ее вовлекло в тот же водоворот, что и его. Он почувствовал, что тонет, исчезает и уже почти не в состоянии поддерживать ее ослабевшее тело.

Что делало эту минуту такой волшебной? Может быть, присутствие бея, его непредсказуемость? Или понимание того, что эти прикосновения никогда больше не смогут повториться? Санджак-бей вдруг поднял свою палку — но почему? «Он был в бешенстве?» — смутно подумал ибн Тайко. Хотел ли он замахнуться, хотел ли их остановить, хотел ли воскликнуть до небес от боли или желал испытать то же, что испытывал ибн Тайко? Щеки бея раскраснелись, губы беззвучно шептали что-то. Любил ли он теперь свою жену еще больше, глядя, как она ускользает от него? Или вообще не осознавал того, что происходит, считая ее только своей собственностью и распространяя свои права и на ее страсть к другому?

Этот, полный напряжения, момент больше не повторился. Ибн Тайко переселился на постоялый двор Капан-ан и дважды в день приходил во дворец, чтобы сменить обожженной Атидже повязки. Он густым слоем накладывал приготовленную мазь на чистые хлопчатобумажные тряпочки, но к плечу и шее Атидже их прикладывал только сам бей, всегда копируя движения и прикосновения ибн Тайко, словно пытаясь убедить Атидже в их невинности.

Сын Тайко понимал, что эти попытки бея были отчаянным поступком оскорбленного человека, нелюбимого мужа, но и его собственная боль и мука росла день ото дня. Вечерами, возвратившись из дворца, Сандри не мог заснуть, не мог даже просто спокойно лежать в постели, он нервно бродил по маленькой площади перед постоялым двором Капан-ан, которая днем была полна торговцами, заключавшими сделки или договаривавшимися о них. Он избегал встреч даже с Марином Крусичем, потому что ни с кем живым сейчас не хотел делить свою сердечную боль, единственное, что было у него от Атидже.

Ему казалось странным, что теперь ему ничего не снилось. Не было никаких новых видений, которые могли бы ободрить его. Как будто все было кончено, и колодец его предвидения иссяк навсегда.

Но однажды ночью, как раз перед тем, как проснуться, он увидел себя — как он, старый, седой и скрюченный, ковыляя, бродит вперед-назад перед банями Чифте-хамам, поджидая кого-то, кто должен выйти. «Глупости», — сказал он себе, проснувшись. Все, что он слышал про Атидже, смешалось в кучу.

Когда кожа Атидже начала заживать, когда спала краснота и место ожога стало зарастать новой и тонкой кожицей только что вылупившегося птенца, Атидже вернулась к своим старым привычкам ходить каждый вторник в хамам в сопровождении своих служанок. Тогда бей, щедро наградив Сандри, отослал его обратно в Блатие. Каждый вторник, зимой и летом, весной и осенью, ибн Тайко видел себя, как он, будто пьяный, идет в город и ходит туда-сюда перед хамамом, ожидая, пока выйдет она и чуть отодвинет вбок чадру, будто ее приподняло ветром.

Все же оказалось, что его колодец не иссяк. Предсказанное ему счастье просто отодвинулось по срокам, ведь по гороскопу, составленному Марином Крусичем, Сандри ожидали удача и успех во всем.

Этюд третий (Принятие ислама) 1.

Новости не приходили весь день, не помогли ни лепестки роз, ни сухие бессмертники Калии.

К вечеру Марко совершенно разболелся. Бошко же, увидев еще в лавке, что хозяин нездоров, побежал на базар, рассказать всем о мучениях своего господина, ожидая совета или помощи.

Ибн Пайко направился домой, с трудом волоча отяжелевшие ноги по горячей мостовой. Еще до наступления сумерек он был дома. Тем проклятым вечером ему казалось, что его медные кувшины раскалились сами и нагревают собою все вокруг, так было жарко.

«Ничего мне не надо, — сказал он Калии. — Мне только яд нужен, не смогу я жить, если меня постигнет такая судьба».

«Тогда я тоже умру вместе с тобой», — покорно сказала Калия.

Марко вздохнул.

«Умереть легко, душа моя, а что будет с теми схваченными людьми, которые томятся в тюрьме, что ждет их? Как мне оставить их, взять такой грех на душу? Да они меня и живого, и мертвого проклинать будут».

Он не успел договорить, как в дверь постучали. К ибн Пайко чередой потянулись друзья, которые пришли навестить его, как навещают больного, чтобы уменьшить его мучения добрым словом, но в то же время порадоваться тайком, что не они сейчас находятся на его месте.

Кожевник Пандо, низенький и круглый, как шарик, прикатился первым. Он хотел что-то сказать, но стоял и мялся, не зная, с чего начать.

«Что, брат, — спросил его Марко, — денег надо, чтобы туркам налоги заплатить?»

А кожевник, который всегда снабжал Марко знаменитым великолепным желтым сафьяном, в ответ только закивал головой.

«Правда, — сказал он, — если я не заплачу налоги, то меня со всем семейством продадут сборщику налогов Мурад-аге из Кожле, откупщику государственных налогов в Скопье. Но до этого еще целый месяц, ибн Пайко, до этого времени я могу дышать как христианин. А вот что будет с тобой, милый брат, что ты собираешься делать?» — наконец-то развязался язык у Пандо. «Если ты откажешься, они вонзят в тебя нож — тогда, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Или чей-то ятаган рассечет тебя пополам, или турки что-нибудь другое придумают и сделают так, что ты сгоришь, как Георгий из Кратово. Не могу я тебе дать никакого совета, но, как мне ни жаль тебя, в сто раз жальче мне твою хозяйку. Как ты с ней поступишь? Она что, тоже в ислам перейдет?»

Калия услышала это и расплакалась.

«Боже меня упаси! — воскликнула Калия. — Только не это, Пресвятая Богородица. Лучше мне живой не быть! Чтобы я у моего Марко стала одной из нескольких жен… или в гареме оказалась, если ему придет на ум гарем себе завести? Никогда, никогда!»

За кожевенником во двор вошел Керим Эсад, ходжа и чиновник из Люботена на Карадаге. Он был на базаре, когда услышал новость о том, что ибн Пайко велено перейти в ислам. Керим Эсад разводил в Люботене соколов для богатых турок и часто приезжал в город.

«Не будь дураком, ибн Пайко, — сказал он. — Уж не думаешь ли ты отказаться!? Эх, тоже мне, нашли себе заботу: принять ислам — это плевое дело. Знаешь, кто я? Меня зовут Кирилл, как нашего святого просветителя, давшего нам азбуку. А теперь я Керим, а знаешь почему? Сына моего единственного забрали в армию. Я их умолял оставить его дома, ведь и по шариату так положено. Что мне было делать — отпустить его с турецкими войсками воевать на севере, завоевывать то, что и завоевать-то невозможно? Неужели я совсем голову потерял, спросил я себя, что собственного ребенка спасти не хочу? Я теперь Керим, а жену мою зовут Разие, а звали Родна, ну, и что из того? Я намаз совершаю только в полдень или когда может кто-нибудь увидеть, турок, или шпион какой, а когда наступают наши христианские праздники, я притворяюсь, что заболел, чтобы не работать. И, как видишь, жив, и ребенок мой при мне — живой и здоровый».

Ибн Пайко печально покачал головой.

«Неужели ничего нельзя сделать, Кирилл?»

«Сделать? Иди, ляг на травку, положи ногу на ногу и гляди себе в небо. Господь все видит, он поймет тебя!»

Пришел и банщик Селим, сопровождаемый еще двумя турками, приятелями ибн Пайко по базару. Они принесли ему гостинцы, как больному, арбуз и финики на плоском блюде.

«Добро пожаловать, братья!» — приветствовал их хмурый Марко.

«Рады видеть тебя», — ответили они.

Гости сели, скрестив ноги, утешающе улыбнулись опухшей от слез Калии, съели по нескольку орешков и выпили по стакану салепа.

Банщик Селим, растиравший ибн Пайко горячими льняными полотенцами в бане Чифте, похоже, лучше других понял душу и мысли ибн Пайко.

«Мы — турки и придерживаемся Корана, но волшебства сотворить не можем, — сказал он. — Не мучайся, ибн Пайко, смирись, ничто тебе не поможет, невозможно сопротивляться Мехмед-паше. Он человек жесткий, те, кто близки к нему, знают это. Мы, твои друзья, можем сказать только: все образуется! Ты не разбойник какой-нибудь, не враг, и не человек без роду, без племени, чтобы принять перемену с легкостью. Но с этого дня Аллах будет учить тебя жизни, только и всего. И вот еще, хочу, чтоб ты знал — может, со временем ты станешь кем-то для турок, но для христиан с сегодняшнего дня ты будешь никем».

Банщик Селим закашлялся, как будто у него кусок в горле застрял. В расстройстве он махнул двум туркам, сидевшим до этого молча, чтобы они шли за ним, те на прощанье только сказали «Всего хорошего», и первым, как ветер, вылетел из дома, так что дверь хлопнула.

Когда совсем стемнело, заявились священник Ставре и седельник Димо.

«Добрый вечер, — сказал поп. — Благослови вас Господь».

«Уже благословил, — сказала Калия. — Спасибо ему за это».

«Не богохульствуй, дочка, — сказал поп Ставре. — Неисповедимы пути Господни. Я слышал, что Махмуд-бея сделали новым кази, так что можно попытать счастья там. Ты завтра должен дать ответ вали?»

«Завтра», — пробормотал Марко.

«Перед этим придешь ко мне в церковь, причастишься. Сейчас мы у них в руках, обезоружены и ничего не можем сделать, но Господь велик, так что посмотрим!»

«Никто не знает, каково мне сейчас и что у меня на душе, — сказал Марко. — Я смотрю на моего отца, старого Пайко, и сердце в груди плачет. Разве для того растил он сына, чтобы сейчас вдруг его не стало? Почему моя мать-покойница не выронила младенца из рук, да так, чтобы он расшиб голову об землю? Лучше бы у моих родителей не было детей, чем сейчас отцу пережить такую беду — отдать сына туркам. Гляжу я на своего тестя Димо и думаю: а ему что судьба уготовила? За кого он отдал свою единственную дочь? Лучше бы он дьяволу душу продал, только чтоб не случилось такое. А еще гляжу я на свою Калию, мой цветок, мою утеху, мое серебро ненаглядное, мою воду живую… она — все, что есть у меня. А что ждет ее? Зачем она ногу не сломала, когда переступала порог моего дома? Что же не шепнула ей Пресвятая Богородица, что суждена ей неволя, что лучше ей бежать отсюда без оглядки? Как я ее оставлю? На кого я ее оставлю, милую мою? Уж не видать мне белого света, только ночь, которая соберет в себе всю тьму мира. Кто позаботится о ней, кто позаботится обо мне? Лучше нам обоим распрощаться с жизнью и вдвоем уйти в небытие!»

«Ну, хватит причитать, зять мой, — вмешался седельник Димо. — Мы что-нибудь придумаем. Обещай паше что угодно, соври ему. Вот, пусть сват Пайко скажет, прав я или нет?!»

Марко печально улыбнулся.

«Что я ему пообещаю? Свои кувшины да тазы? Мне их и так каждому, кто познатнее, приходится бесплатно отдавать. Все это без толку. Если бы все дело было только во мне, я бы так не горевал. Но я не могу, чтобы столько народу погибло, а я уверен — паша сделает, что обещал. Христиан отправят грести на галерах, и они будут проклинать меня. Они будут гнить заживо в Диарбекире[48] с моим именем на устах».

«Господи, прости им их бесчинства», — перекрестился священник.

Бошко, слушавший этот разговор со сжатыми кулаками, внезапно сказал:

«Не думай о других, хозяин. Озаботься своей собственной судьбой и судьбой твоей хозяйки. Пусть с другими случится то, что им на роду написано».

Калия суетилась около очага, раздувая угли, чтобы разогреть ужин.

«Я уже сказала, — прошептала она. — И мне то же самое на роду написано. Меня теперь только монастырь спасет. А Марко, счастливчик, вместо меня одной заимеет столько женщин, сколько его душе будет угодно, одна другой краше. Может, и дети у него будут — голос ее задрожал. — Может, их будут звать Мурад, может, Муралай — не знаю, но если даже целый гарем у него теперь будет, глаза мои больше его не увидят!»

Ибн Пайко вскочил как ошпаренный и протянул к ней руки. Схватил ее за плечи, потряс. А потом обнял, прижал к себе сильно и нежно, как будто желал, чтобы она выдохнула воздух вместе со своими ужасными мыслями.

И тогда старый Пайко, его отец, сказал задумчиво:

«У турок на могилах имен нет, так ведь, поп? Как же мы найдем нашего Марко, чтобы поставить за него свечку?»

Ранним утром, когда священник Ставре еще только набросил на плечи епитрахиль и передал служке Святое Писание, в церковь вбежали, едва переводя дыхание, раб Бошко и венгр мастер Миклош.

Вбежав, Бошко сразу бросился на пол.

«Дорогой хозяин, и меня Господь карает. Я сказал тебе, чтобы ты не думал о судьбах других, а теперь вот и меня коснулось — обухом по голове… У тебя несчастье, но и у меня беда тоже, и не знаю, у кого хуже. Утром на рынке рабов я увидел троих моих детей и жену, в цепях, в ранах, в лохмотьях, я их увидел, но и они меня увидели, милый мой хозяин, и глаза у них засветились надеждой, что я их спасу. А как я, несчастный, могу их спасти, когда связан сам по рукам и ногам, и жизнь моя ничего теперь не стоит? Их наверняка отвезут на Крит или в Эдирне на рынок рабов, наверняка, черт меня побери! Потому что там рабы стоят дороже!»

Как будто небо треснуло и разверзлось, так вопль Бошко слился с криком ибн Пайко. Церковь застонала, иконы зарыдали, содрогнулся алтарь — так, по крайней мере, показалось священнику Ставре, которому ничего больше не оставалось, кроме как предаться воле всемогущего своего водителя, того, кто предлагал ему утешение, но в то же время подвергал его все новым и новым опасностям — его и всю его паству. Пути Господни неисповедимы, но в то же время ясны. Как же в таком случае ясное может быть неисповедимым, прости меня, Иисусе, сказал священник Ставре и дернул себя за бороду, чтобы привести себя в чувство.

А мастер Миклош тогда сказал:

«Встань, Бошко. Нам надо быть разумными». И стал размышлять вслух, мешая второпях слова своего языка со словами языка выученного. «Если ибн Пайко сумеет спастись сам, — сказал Миклош, — то спасет и тебя, приятель. Не теряй надежды. Не теряйте надежды, люди. И я уже был у вали и просил за ибн Пайко. Пусть священник благословит мои слова, если он считает, что я поступил правильно. Я готов, — сказал я вали, — и берусь сделать башню с часами самой красивой в Румелии и поставить на нее часы, привезенные из моего родного Сегеда. Бой у часов будет такой, что его будет слышно в двух часах езды от Скопье, — сказал я ему, — а еще я сделаю так, что часы будут бить и на турецкий манер, и на французский. Но взамен я прошу милости, и милость эта для моего друга ибн Пайко. Пусть мне руки отрубят и в огонь меня бросят, сказал я ему, если не исполню то, что обещал».

Священник Ставре перекрестился, возбужденный поступком мастера. Что это такое было? Неужели Господь послал им один из своих редких знаков? Может, Он таким образом укорял Ставре за недоверие и сомнение? Он поцеловал алтарь, воздел руки к небу и запел изменившимся голосом уверившегося. Боже, Господи, будь славен во веки веков.

А ибн Пайко сказал:

«Друзья мои, и у меня есть замысел, и пришла пора его открыть. Я решил, что я ублажу вали тем, что построю от себя мечеть — силами своих людей и на свои деньги, во славу Аллаха и падишаха, с тем только, чтобы он оставил меня в покое».

«И это неплохо, — спокойно сказал мастер Миклош. — Мы сумеем, люди, говорю вам, мы сумеем», — повторял он убежденно.

Больше мастер Миклош не говорил «нем». Он как будто забыл отрицание, так он воодушевился верой в то, что дело уладится.

«Тогда и я должен надеяться, — сказал Бошко. — Надеяться на то, что моя жена и дети, птенчики мои, будут спасены».

«Эх, милый Бошко, только бы Господь пришел нам на помощь, — Марко похлопал его по горбатой спине. — Ладно, вставай и беги домой, расскажи Калии про наши планы. Пусть вытрет слезы. И пусть верит», — приказал ибн Пайко почти весело.

Когда они остались одни, священник Ставре прочитал необходимые молитвы и подал ибн Пайко кусочек хлеба, смоченного вином, красным, как кровь Иисуса, потом дернул себя еще несколько раз за бороду и сказал:

«Вот что, не буду хвастаться, но и я с божьей помощью придумал одну хитрость, сын мой Марко. Похвальба мне не пристала, но вот что я хочу спросить, тебе сейчас сколько лет?»

«Двадцать восемь», — ответил Марко.

«Всего-то. Время у тебя еще есть. Знаешь, что говорят наши святые книги, сын мой? Говорят — можешь сейчас потурчиться, раз пришло такое тяжелое время, но потом ты можешь опять стать христианином и покреститься».

«Да ну, разве так бывает?» — удивился ибн Пайко, и лучик света заиграл у него вокруг губ.

«А почему не бывает, сынок? — ухмыльнулся священник Ставре. — Они хитрые, а мы еще хитрей. Бедняк, как говорится, это черт во плоти. А может, и новый кази поможет тебе как-нибудь».

«А вдруг меджлис мне прикажет обратно потурчиться? Они из одного упрямства не уступят».

«Если они так скажут, мы опять сделаем по-нашему. Тут не до шуток. Йок, как сказал бы наш вали».

Марко бросился ему на шею.

«Ох, отче, отче, ты вмиг мне камень с души снял. Дай бог тебе здоровья на многие годы! — воскликнул счастливый Марко. — Жаль, что Бошко нет, он бы и про это сказал Калии. И за него я счастлив. У меня детей нет, так хоть его детей спасу. А люди, что по тюрьмам сидят и не знают, какая мука меня мучает, пусть будут благословлены долгой жизнью и долгой памятью».

«Аминь. Дай, Господи», — сказал священник Ставре.

Они оба были так близко от придуманного ими счастья, которое должно было вот-вот осуществиться. Лица их засияли надеждой, а надежда — это опора каждого, и сильного, и слабого, сказал себе священник Ставре. Почему бы и им не поддаться ее чарам? «Она — как девушка, которой румянят лицо, чтобы она выглядела красивей. Или, может, все-таки она — старуха? — размышлял он. — Старуха, которая так устала от того, что все приходят к ней за поддержкой, что ей уже все равно?»

Мехмед-паша догадывался, какие мысли вертятся в уме гяура. Как перехитрить его, как не попасть под суд, да еще и заработать на этом. Нет, на этот раз он не переменит решение, думал Мехмед-паша, хотя он хорошо помнил, что было написано зелеными чернилами в старинном фирмане со свинцовой печатью в кожаном футляре, который прислал султан его деду, славному Исхак-бею, когда тот стал правителем Скопье. В том фирмане султан мудро наказывал своим наместникам соблюдать меру и не предаваться тщеславию, потому что быть хозяином страны и народа — это все равно, что сидеть на чашечных весах. И все-таки он не переменит решение, во-первых, потому, что переход ибн Пайко в ислам вызовет сильный отклик среди колеблющихся, а во-вторых, потому, что султан дал ему еще один совет, который Мехмед-паша счел более подходящим в настоящей ситуации: «Свою саблю всегда держи острой».

Бей выслушал мастера Миклоша, хотя его намерения были ему совершенно ясны.

«Весь город бурлит, великий паша, — сказал ему Миклош на своем смешанном языке, поведав предварительно, зачем он пришел. — Все гяуры в волнении. Ибн Пайко принимает ислам, меняет веру! Это брожение не к добру, о, великий паша».

Но Мехмед-паша только сдержанно улыбнулся:

«Черт побери, — сказал он. — Незачем тут передо мной строить из себя героя, Миклош-эфенди. Часы будут такие, о каких мы договорились, и все тут. Давай больше не будем говорить про это!»

Уверенный в том, что у ибн Пайко нет выбора, разве что он, боже упаси, решится расстаться с жизнью, повесившись на каком-нибудь крюке в своем доме, — нет у него детей, и некому будет по нему плакать — Мехмед-паша, в присутствии нового кази Махмуд-бея, позвал своих казначеев, Дилавер-агу и ходжу Ризвана, и приказал им приготовить побольше мелких монет, потому что он намеревался вечером, после дневного намаза, пойти вместе с ибн Пайко в мечеть, где тот примет ислам, а Мехмед-паша как вали будет потом разбрасывать монеты по мостовой там, где проедет его коляска, чтобы христиане, увидев такое, впечатлялись широтой празднования! Он намеренно сказал все это перед новым кази, чтобы тот не обманывался, как склонны обманываться все новички, что они переменят мир и будут праведнее других.

Когда ибн Пайко предстал перед вали, тот, не дав ему сказать ни слова, начал так:

«Молодец, ибн Пайко. Я знал, что ты поступишь, как подобает умному человеку. И ты действительно умен, ведь ты осчастливил и свою жену. С этого дня она станет почтенной ханум, и сопровождать ее будут многочисленные служанки. Всем твоим родственникам и друзьям будет большая честь иметь такого родственника и друга, как ты».

А ибн Пайко, видя, что пути назад нет, едва выдавил: «Есть у меня желание построить мечеть во славу Аллаха и падишаха, великий паша. Но только, если ты окажешь мне великую милость и спасешь меня от позора в глазах христиан. Мой отец не выдержит боли, и к тому же моя жена, моя хозяйка, которая никак не желает потурчиться, останется одна, безо всякой опоры в жизни, великий паша. А самое плохое, о, великий паша, это то, что без нее и я останусь безо всякой опоры в жизни… и не понимаю я, зачем вам такой турок, который будет ни на что не способен».

Мехмед-паша только улыбнулся.

«Что ты за дурак такой, а, ибн Пайко! Заладил — моя жена, моя жена! Если она не хочет потурчиться, тем лучше для тебя. Выберешь себе жену-турчанку и нарожаешь с ней турчат, сколько твоей душе угодно. Вон как я, скоро семнадцатого жду. Пойми, я тебе только добра желаю. Будут у тебя жены помоложе, будут о тебе заботиться, уважать будут! А про мечеть, что ты предложил, да, ты ее построишь, построишь и возрадуешься! Хорошая мысль пришла тебе в голову! Но только построишь ты ее, будучи мусульманином, а не христианином! Все, разговор окончен!»

Тогда ибн Пайко, с лицом, зеленым, как арбузные корки, разбросанные по блюду, стоящему перед Мехмед-пашой, переступил с ноги на ногу и сказал:

«Ну, если так, то давай не будем говорить попусту, о, великий паша. Я потурчусь, приму ислам, чтобы спасти людей от ссылки. А насчет жен и детей — не хочу я другой жены, и не хочу детей от кого-нибудь другого. Я выродок, великий паша, изменник. Таким меня и запомнят люди».

Паша рассмеялся, потер руки и подмигнул новому кази Махмуд-бею.

«Для одних — изменник, а для других — герой. Не так ли, кази-эфенди? Жизнь наша — это весы с чашками, так было сказано в фирмане, который султан послал моему деду Исхак-бею. Весы, ибн Пайко. Ты думаешь, что тебя постигло несчастье, а на самом деле — это миг твоей славы. Ты думаешь, что это — ад, а на самом деле — это рай. А зваться отныне ты будешь Мурад-ага, как ты считаешь, хорошее имя, кази-эфенди?»

И еще не наступил вечер, как после намаза, в мечети Мустафа-паша ибн Пайко действительно стал Мурад-агой. Весь рынок дрожал от выкриков глашатаев, сообщавших людям эту важную новость, на мостовой можно было поскользнуться от рассыпанных аспр, отчеканенных в Кратово, ворота тюрьмы отворились, и выпущенные оттуда сразу набросились на разбросанную мелочь и собирали ее, как цыплята, клюющие зерно, а Бошко на рынке красильщиков нашел свою жену и детей, спрятавшихся за красной пряжей, развешанной на крюках и истекающей кровавой краской.

Когда наступила ночь и ночные сторожа, стуча в свои колотушки, отправились к Сераве, ибн Пайко отправился домой, чтобы взять кой-какую одежду, но главное, сказать Калии, что все произошедшее было лишь временным обманом, и что они со священником Ставре придумали, как перехитрить вали.

Но Калии дома уже не было. Отец ибн Пайко почти беззвучно сказал ему, что еще днем, как только Калия узнала, что ибн Пайко отправился в мечеть, она приказала запрячь двуколку и уехала в монастырь Святого Николая в Кожле.

Что-то странное случилось с ибн Байко. После того как в Нерези, на глазах у всех святых, которые должны были позаботиться о его спасении, он пришел и сел вместе с турецкими начальниками, голова у него словно кипела от многочисленных мыслей и планов. Он чувствовал себя так, как будто перед ним открылись широкие ворота, и от него требовалось только въехать через них в какой-то новый мир, но не верхом на ледащей кляче, а гордо в султанской карете, запряженной шестеркой лошадей, и чтобы рядом бежали люди, несущие знаки власти, а за каретой следовала бы бессчетная прислуга из дворецких, банщиков и поваров и чтобы казначей вынимал из кожаной сумки монеты по пять грошей и раздавал бы их бедным. Но на этом ибн Байко резко одергивал себя: подожди мечтать, сначала убедись, что пришло твое время. В спешке можно и шею сломать. Такие дела делаются потихоньку, шаг за шагом. Не так ли учил его отец, Байко?

И ибн Байко окунался в раздумья.

Кем он был до сих пор? Писарем в гильдии сапожников. Грамотным и шустрым в работе, но для чего и кого все это было? Разве это помогло ему привязать к себе Тодору? Разве она перестала пилить его каждый вечер перед отходом ко сну? Наоборот, она злилась все больше, не в силах понять, кому надо мстить за все ее муки. Она родила ему сына, ну, и что? Когда она брала ребенка в руки, чтобы покормить его, то казалось, что она держит у груди полено. Он давал ей ребенка, он и забирал его потом. Бедняжка старая Яна только крестилась, наблюдая за этим безымянным бешенством, которое превратило ее последнего ребенка, девочку, в исчадие ада, ядовитого скорпиона.

«На тебе, — сказала Тодора Петре про сына, — ты хотел сына, вот он тебе, забирай! Он твое отродье, не мое! Ох, что за горькая судьбина выпала мне, несчастной!»

Одно время она сменила тактику, чем еще больше испугала Петре: стала вдруг мягкой, стала милой и обходительной. В чем была причина? Может, она придумала, как отомстить по-настоящему? «Есть такие люди, — размышлял Петре, — которые чем больше ненавидят, тем мягче становятся. Окружающие думают — вот, наконец, Господь наставил их на путь истинный, а они просто прикидываются смиренными, стараясь, словно коршуны в облаках, скрыться в поднятых ими клубах пыли, состоящих из их ярости и ненависти. Как укротить такую своенравную женщину? Побить ее, так что ли? Схватить за налитый кровью петушиный гребень, ведь он все равно женщине не подходит? Что надо сделать, чтобы одолеть эту злобную бабу, заставить ее остановиться и задуматься над тем, что она делает?»

К несчастью, Петре рассматривал свою жену как главное мерило положения, занимаемого им в обществе. Он воевал с ней на словах, но душа его горела и трещала, как волосок, поднесенный к огню. Не от любви к ней, а от желания укротить ее, усмирить, надеть на нее узду. Когда он приходил на базар и глава гильдии не отвечал на его приветствия, и тогда, когда он уходил из дома, он относил это на счет Тодоры и ее ненависти, следовавшей за ним по пятам, и разбрасывавшей у него на пути острые стеклянные осколки.

Однако сразу после того случая в монастыре Нерези, когда им руководил не его ум, а какая-то другая сила, упрямая и неукротимая, Петре, как говорится, перестал носить воду решетом. Если раньше его голос был тихим, как у сопелки, то теперь он зазвучал в полную силу. Если раньше он чувствовал себя воробьем, нахохлившимся в непогоду, то теперь, ей-богу, он мог позволить себе распушить хвост павлином. При всем при этом ему не надо было доказывать что-то людям, демонстрируя им свое умение, чтобы они освобождали ему дорогу: слух о том, как он переменился, быстро прошел по рынку, и он медленно и осторожно начал разжимать свои железные тиски.

Хром-хром, и этого хромого человечка стал принимать Неби-ага, важная персона в городе — Петре больше не был просто куском хлеба со стола сапожника Иосифа. А сапожника Иосифа уважали — к нему за сандалиями приходил сам кази Гази-баба — не к турку, а именно к нему, христианину. Не зря его семь раз подряд выбирали на должность кази всего города Скопье, мудрость Гази-бабы была велика и глубока — он понимал, что душа здешнего человека легче поддается милости, чем силе. И если Иосиф был известным сапожником благодаря самому себе, то теперь и ибн Байко вышел из его тени. Управитель Неби-ага уже не считал его бедняком, а, скорее, объевшимся гостем, который давно надоел хозяину, но которого не гонят, чтобы он, поспешно встав из-за стола, случайно не наблевал прямо на хозяйский стол. Сперва управитель начал отвечать ибн Байко на приветствия, потом при встрече с ним стал ненадолго останавливаться, взглянув на небо, говоря, какой нынче хороший день, потом — спрашивать о здоровье домашних и о его здоровье, интересоваться тем-сем, и, наконец, однажды пришел в писарскую спросить, правда ли ибн Байко так близок к правителю санджака мутесарифу Абдулла-бею, как о том говорят на базаре, и заметил при этом, что неплохо было бы ибн Байко узнать, что церибаши[49] Осман-ага приходится ему двоюродным братом, а дервиш Керим — ты, дружище, о нем наверняка слышал — тот, который живет в квартале дервишей его родной брат, от той же матери и от того же отца. Ну, а если ибн Байко вдруг что-нибудь будет нужно, то он всегда к его услугам — стоит только шепнуть, и считай, дело уже сделано. Немало христиан, разными путями, становились крепкими хозяевами и подданными падишаха и даже получали патенты от султана.

С управителем он мало-помалу сблизился настолько, что стал с ним пить салеп с корицей, а один раз они вместе посетили приют и обедали там с призреваемыми бедняками. Среди них было много цыган, калек, безработных, да и всяких лентяев. Увидели они и науськанных турецких детей, смеющихся над этими опустившимися людьми. Управитель и ибн Байко пошли туда не потому, что у них не было денег, чтобы сходить, например, в Капан-ан. Нет, для обоих это было чем-то вроде испытания. Для управителя — доказательством того, что он не высокомерен, не зазнался и готов оказывать милость; для ибн Байко — что он не забыл, из каких низов происходит он сам, и знает свое место. Вид голодных людей в обносках, с босыми ногами, с твердыми, как подметки, ступнями и кровоточащими пятками, гноящимися глазами и острыми, как сабли, локтями, торчащими из-под смердящих лохмотьев, людей, переживших чуму, сблизил их, хотя они только хотели показать, хлебая из медных тарелок: управляющий — что ему не грозят прикосновения несчастья, несмотря на то, что он слаб и беззащитен, как всякий человек, а ибн Байко — что он благодарен и польщен тем, что сопровождает управляющего.

Однажды церибаши Осман-ага пришел к управляющему по какому-то своему частному делу, и то, что ибн Байко немедленно не вышел из комнаты, сгибаясь в поклонах, чтобы оставить их наедине, не было воспринято как дерзость с его стороны, а как знак любезной готовности услужить.

В другой раз ибн Байко и Неби-ага пришли к Осман-аге в большое красивое здание, где располагались правительственные учреждения. Вот так просто — взяли да пришли, совсем без дела, и опять никому из окружающих не показалось, что ибн Байко и Неби-ага не уважают заместителя начальника полиции или, боже упаси, не ценят его драгоценное время, а наоборот, это было понято как знак того, что они считают его важным человеком — главнее, чем сам субаши — начальник полиции, поскольку именно с Осман-агой говорят о вещах, не предназначенных для ушей других чиновников. А ибн Байко-то как разговорился! Хотя — почему бы и нет, ведь ему было, что рассказать: он говорил даже о себе, а не только про разное, рассказал об Иосифе, о сандалиях Гази-бабы, рассказал, как человек знающий, о том, как долго Гази-баба искал подходящее место для надгробного памятника самому себе — где бы его впоследствии поставить. Он очень полюбил Скопье и хотел построить такой же надгробный памятник, как у Хинду-бабы, его предшественника, который свои самые знаменитые проповеди произносил именно в этом городе. А про Тодору, свою жену, он говорил, что душа у нее даже мягче, чем у Паунки, ее снохи, и что сама она умнее и красивее, чем самая ученая и прекрасная ханум. А что он должен был сказать про своего новорожденного сына, которого назвали в честь отца Петре Благоя — Байко. «Он станет настоящим турком, когда вырастет! — восклицал Петре. — Он станет настоящим ибн Байко, а человек, которого они видят перед собой, ха-ха-ха, он тогда станет просто абу Байко, отцом Байко». Они смеялись и ушли от церибаши только тогда, когда вошедший чиновник Рифат сообщил, что того зовет субаши Касим-бей, потому что они оба должны идти к каймакаму — вице-губернатору Ризван-бею.

Пришло время, и управляющий позволил Петре смотреть на него, когда он молился.

Как только с минарета слышался азан — призыв к молитве, и как только муэдзин произносил слова «Аллах велик», Неби-ага падал на колени на подстеленный коврик и начинал кланяться в сторону Каабы, то есть в сторону Мекки. Это обычно происходило в полдень, когда солнце стояло прямо над головой каждого турка, не давая тени. Эта полуденная молитва, как объяснил ему Неби-ага, называлась огле намаз. Ибн Байко было странно, что надо пять раз в день падать на колени и простираться ниц, где бы ты ни был, но пыл и рвение, с которыми молился управляющий, заставили Петре внимательнее присмотреться к вещам, которые он не понимал. Он размышлял: «Почему надо считать, что это смешно? Если ‘это смешно, то еще смешнее то, что мы зажигаем свечи в наших церквях, высокие подсвечники и шандалы сияют, что тебе золото, а свечки, воткнутые в песок на помин души, похожи на аистов, стоящих на одной ноге, прилетевших, чтобы послушать молитвы за умерших». А то, что Неби-аге приходится вставать с зарей, чтобы не пропустить утренний намаз, казалось ибн Байко заслуживающим самого высокого одобрения, потому что сам он был большой соня, которого пробудить ото сна могла лишь мощная труба — голос его Тодоры.

Однажды Петре, засидевшись на работе, увидел, как Неби-ага совершает дневной намаз, и, когда тот объяснил ему, что ближе к вечеру каждый день нужно молиться и в третий раз, ибн Байко подумал, что в таком случае его приятелю придется после этого намаза совершить еще два, прежде чем отойти ко сну. Теперь, когда ибн Байко дома слышал призыв муэдзина к молитве, он поворачивался к Тодоре и многозначительно провозглашал:

«К намазу зовут».

Вечером он ложился спать, но не засыпал, пока не услышит призыв к ночной молитве. Он теперь мог заснуть только после этого, и эта привычка стала, хоть он об этом совсем и не думал, определять новый распорядок его дня и распорядок в доме. Такое его знание словно возвышало его над разными несведущими, а больше всего над Тодорой, которая спала рядом с ним, развалившись на кровати, как корабль, севший на мель. Маленький Байко становился тогда его вечерней путеводной звездой, и Петре, слыша, как он тихонько дышит и возится в колыбели, успокоенно закрывал глаза, наконец-то оказавшись на правильном пути.

И так, мало-помалу, Петре набирал силу. «Настал мой час, — сказал он себе, — теперь главное не упустить шанс». Пришло его время отобрать силу у других и из нее сделать фундамент, на который он мог бы надежно опереться.

Так вот, вместо того, чтобы сделать вклад в монастырь Святого Георгия, как советовал Тодоре священник Никола из квартала Ралин Панта, Петре удумал другое. Он решил отделить большой луг от того участка земли в Булачанах, который мастер Иосиф дал в приданое за Тодорой. Что он собирался с ним сделать, он и сам еще точно не знал, но хотел поговорить об этом с управителем, попросить у него совета — ведь они, как ни крути, приятели.

Управитель сказал ему:

«Участок надо сначала перемерить, ибн Байко-эфенди, потому что за лугом начинается земля Мехмед-паши, а кроме того, на каждый участок надо иметь бумагу, а для этого подать прошение о регистрации».

Подали прошение, и Мехмед-паша, да продлятся его годы, испросил царского милостивого повеления издать священный указ о межевании села Булачани в области Скопье. Когда разрешение начать межевание был доставлено, то два кази пришли в Булачани вместе с представителем паши, уполномоченным шариатом, при этом кази определили свидетелей из числа старейшин и помещиков, живших недалеко от этого надела, чтобы они как честные и уважаемые жители вилайета подтвердили межевание.

Все прибыли на место. Вместе с приглашенными свидетелями пришел и мастер Иосиф, желтый, как лимон, но с красными пятнами гнева на шее. Он не говорил ни слова, но ни на шаг не отходил от своего хромого зятя, который носился по полю, словно курица, которой отрубили голову. Глаза у Петре бегали и вертелись, как оливки на смазанном маслом блюде, и в них не было видно ни сожаления, ни радости. Пока шло межевание, и по лугу расставляли вешки, сапожник Иосиф был похож на столетнего старца: он горбился и вытягивал вперед шею, как будто пытался захватить побольше воздуха, которого ему не хватало. При этом он не говорил, ни что происходящее доставляет ему большое удовольствие, ни что до такой беды мог довести только такой дурак, как его зять, — ничего такого. Отец Тодоры молчал, он до конца оставался немым, будто ему вырвали язык. К концу межевания он выглядел, как сушеное яблоко.

К нему подошел служащий шариата и спросил:

«Вы хотите продать этот участок, Иосиф-эфенди?»

А Иосиф только указал на Петре:

«Это теперь его дело».

Служащий тогда обратился к Петре:

«Ты продаешь участок, ибн Байко-эфенди?»

Петре глубоко вдохнул, напыжился и распределил тяжесть тела так, чтобы не опираться на больное бедро. «Да, собираюсь продать».

«Тебе деньги нужны, ибн Байко-эфенди? Или ты опасаешься, как бы участок не отдали кому-то в аренду в качестве награды за службу в турецкой армии? Доход с такого участка может составить до двадцати тысяч аспр».

«Я собираюсь построить мечеть», — вдруг сказал Петре, и у него тут же перехватило дыхание, потому что решение он принял именно в то мгновение.

Все окаменели, и он сам тоже. Какая сила заставила его произнести эти слова? Неужели это случилось потому, что он именно этого и хотел — увидеть в одном месте и христиан, и турок с пепельными лицами, понимая, что это не может понравиться никому, хотя никто не осмелится прямо высказать это? Или это было сделано им из-за страха когда-нибудь все-таки предстать перед игуменским судом монастыря Святого Георгия, из которого он убежал несколько лет тому назад? Петре ничего не знал ни о поездке его жены к священнику Николе, ни о поклепе, который та возводила на него, но страх именно такого развития событий никогда до конца не покидал его. Этот страх все время преследовал его, пригибал к земле, топил его так, что иногда он почти с головой уходил под воду, да снова выныривал, хватал ртом воздух и жил дальше, притворяясь, что ему все нипочем и все, что происходит, все идет ему только на пользу. Но теперь пришла пора покончить с таким положением вещей, потому что любая свеча, даже свеча, сделанная из страха, рано или поздно догорает. «Если войду в милость к туркам, — сказал себе Петре, — ни святой Георгий не встанет у меня на пути, ни ворона не сядет ко мне на крышу».

А может быть, он сделал это из-за Тодоры? — вздрогнул он. Чтобы раздавить ее, чтобы она поняла, наконец, в чьих руках вожжи. Или из-за ее отца Иосифа, который так нервировал его своим молчанием, хотя оно было и доказательством того, что Иосиф начал бояться Петре, потому что его лицо больше не было лицом подмастерья. Или он сделал это из-за управляющего Неби-аги, чтобы тот понял, с кем он имеет дело, или же из-за его брата дервиша Керима, или из-за церибаши Осман-аги, его двоюродного брата, чтобы ошарашить их всех так, чтобы они могли сказать только — «вот это да»? Как легко, вдруг подумал ибн Байко, как легко оказалось перейти вброд воду, отделяющую тебя от суши. Ты представлял себе, что перед тобой глубокая река — она тут же подхватит тебя и унесет, а на деле оказалось, что это просто мелкая лужа, не доходящая тебе даже до щиколоток.

Служащий шариата, наконец, придя в себя, обратился теперь к свидетелям.

«Вы слышали, что сказал ибн Байко-эфенди?»

И бессмысленно улыбнулся.

Но никто из старейшин-христиан не издал ни звука. Все оборотились к сапожнику Иосифу и вопросительно посмотрели на него с печалью и сочувствием в глазах.

«А ты, Иосиф-эфенди, уж не против ли? — еще раз спросил его чиновник, но теперь уже с неким вызовом в голосе и не заикаясь. — Ты ведь слышал, как ибн Байко сказал: „Я построю мечеть“. Так он сказал».

Мастер Иосиф дважды сглотнул, но твердым голосом произнес:

«Боже меня упаси! С чего бы мне быть против? Пусть будет мечеть во славу Аллаха и нашего падишаха, да будет свет его вечным, а милость долгой».

«Аминь», — сказали христиане.

«Благословен Аллах», — сказали турки.

Ибн Байко вызвал к себе вице-губернатор каймакам Ризван-бей и спросил:

«Я слышал, ибн Байко-эфенди, что ты хочешь построить мечеть?»

«Да продлятся твои годы, бей-эфенди. Ты слышал правильно».

«Доброе дело ты затеял, умный ты человек, хоть и гяур! Но скажи мне, как ты думаешь построить мечеть»?

«Мне нужно только место, бей-эфенди. Деньги у меня есть, а мастеров я приглашу из Верхнего Дебара».

«А, опять христиане! Нет, ты наймешь турок, таков наш обычай. Говори, ты согласен или нет? И не вздумай со мной шутки шутить, с малым умишком в Стамбуле не живут!»

«Я еще неопытен в таких делах, бей-эфенди. Так что ты прости, если что не так. Но, слава богу, меня есть кому научить».

Ризван-бей-эфенди призадумался.

«Значит, ты решил построить мечеть, а понимаешь ли ты, что теперь не будет тебе покоя за это от своих?»

«Упаси боже, бей-эфенди, но если дело дойдет до этого, то я смогу позвать на помощь полицию, не так ли?»

Каймакам вздохнул, но ничего не сказал, размышляя. К чему вдруг такая спешка? Не слишком ли осмелел этот ибн Байко? Ризван-бей помолчал еще немного, потом улыбнулся.

«Ты говоришь прямо и смело, но таков ли ты есть на самом деле, ибн Байко-эфенди?»

На что Петре с готовностью ответил:

«Пожалуйста, бей-эфенди, спрашивай, о чем хочешь, прошу!»

«Ибн Байко, — каймакам почесал за ухом, — все-таки мне кажется, что ты лукавишь — мягко стелешь… Никак не пойму, действительно ли Аллах научил тебя этим словам, или ты просто хочешь пустить мне пыль в глаза, заморочить мне голову. Ни с того, ни с сего, не говоря ни слова, ты решил построить мечеть! Не шути со мной! За такие шутки я могу тебя и в ссылку отправить! В Диарбекир! Чтобы ты сгнил там, как другие твои собратья-гяуры! Или не в ссылку, а в армию я тебя отправлю, в турецкую армию на Кавказе. Там за двадцать пять лет поймешь, что такое фунт лиха. Тебе сейчас сколько лет?»

«Двадцать восемь, благословенный бей».

«Вот и прекрасно! Когда вернешься оттуда, тебе будет пятьдесят с хвостиком. Ты этого хочешь?»

«Господь не допустит такого, Господь милостив».

«Господь? Какой господь? Это дело шайтана!»

«Но я не ему молюсь, а Богу, для кого же я собрался мечеть строить? У меня не семь пятниц на неделе, я не такой. Да продлятся твои годы, бей, но я уже принял решение!»

«Ну что ж, прекрасно, но пока не станешь турком, я тебе на грош не поверю. Или ты потурчишься, или Диарбекир за твои шайтанские шутки! Выбирай!»

«Турком?!»

«Турком. Что смотришь, шутки кончились!»

Петре стоял, ошарашенный, переминаясь с ноги на ногу. Больное бедро ныло все сильнее. Он раньше не думал об этом, а теперь вдруг понял, что это выход. Он увидит Тодору мягкой и послушной, ее отца Иосифа — покорным и сломленным. Базар будет молчать и завидовать. Вот как одним махом он сможет покончить со всеми своими бедами.

«Я умею молиться по-вашему», — смущенно улыбнулся он.

«Молиться? — Каймакам захохотал. — Это прекрасно, а креститься умеешь?»

«Как не уметь, благословенный бей!»

«А ну, давай, посмотрим».

Ризван-бей уже был готов пожалеть о своей шутке, но ибн Байко послушно сложил щепотью три первых пальца на правой руке, а мизинец и безымянный согнул и прижал к ладони. «Во имя Отца! — сказал он и дотронулся троеперстием до лба, — и Сына! — он опустил руку к животу над пупком, — и Святого духа! — он дотронулся до правого плеча, — аминь!» — закончил он крестное знамение. И тут же почти запел: «Во имя Отца и Сына, и Святого духа, аминь!»

В ту же минуту перед ибн Байко предстало видение игумена монастыря Святого Георгия, как будто он надевает на себя епитрахиль, берет уголек для кадила с ладаном и готовится прочитать молитву и окурить ладаном ребенка, которого к нему привели. Ибн Байко понял, что этот ребенок он сам и есть. Мальчик склонил голову и стал ждать. А когда поднял, то увидел, что игумен отказался от своего намерения и теперь сидел, задремав, над одной из толстых монастырских книг, держа ее на коленях. Он вдруг очнулся, закрыл книгу и поцеловал ее.

«Ты орешь, как какой-нибудь подпасок, который гонит стадо, ибн Байко», — сказал тогда Ризван-бей. Он выглядел так, как будто был чем-то опечален. «Ты принес мне большую радость, слушать тебя одно удовольствие, но должен тебе заметить, что турки, в отличие от христиан, должны знать Коран».

«И его возможно выучить, благословенный бей. А имамы на что? Не зря же в городе есть девять школ для изучения Корана».

«Что ж! Верно ты говоришь! А ты слышал о том, что если человек плохо знает Коран, то ему дают шелковый шнурок, чтобы он сам вынес себе приговор?»

«Боже упаси от такого, благословенный бей, но я же не собираюсь стать муллой. Господь убережет меня от шнурка».

«Опять ты — господь! Аллах, Аллах. Будешь так говорить, глазом не успеешь моргнуть — навлечешь на себя беду, парень!»

«Самое важное — это сколько человек живет на свете, бей. Я не шантрапа какая с улицы, и раз я собираюсь принять ислам, то на это есть воля свыше, так ведь?»

Ризван-бей молчал. Готовность ко всему, которую выказывал ибн Байко, была уж слишком рьяной. «Конечно, есть проходимцы, которым соврать и схитрить — как другим сказать „доброе утро“, — размышлял каймакам. — Такие негодяи не могут без вранья. Но что движет этим человеком? Что, ненависть или любовь? Очень уж странно, чтобы торговец с рынка так легко согласился потурчиться. Упрямцами, которые не хотят принимать ислам, вся тюрьма переполнена. Как бы этого ибн Байко поприжать? Наверняка у него в голове какой-то план, может, дурной замысел… но нелегко загнать его в ловушку — уж никак не похож он на пьяного или слепого».

Каймакам встал и начал ходить вокруг ибн Байко, пристально разглядывая его со всех сторон. Несколько раз он откашлялся, скорее для того, чтобы потянуть время.

«Но ведь вы, христиане, говорите про турок, что у них души смердят. Ты что, тоже хочешь стать таким?»

Петре побелел, потом покраснел. Сглотнул, почесал себе затылок. Но тут ему в голову пришел достойный ответ, и он сказал:

«Когда я шел сюда, благословенный бей, я видел в поле работающих турок-поденщиков и христиан-батраков. Работали и те, и другие, как муравьи, спины у них одинаковые, я уж не говорю про их дыхание и пот».

Ризван-бей улыбнулся, довольный ответом. Он подошел к ибн Байко и положил руку ему на плечо:

«Мне кажется, что все тебя будут уважать, но в то же время и упрекать. Скажи мне прямо, нам с тобой делить нечего и незачем врать друг другу — чего ты добиваешься, брат, кем хочешь стать после того, как потурчишься? Наверняка ты не останешься сапожником, ибо я хорошо знаю Иосифа-эфенди, он думает не так, как ты. А в тебе, я смотрю, есть сила и для других дел».

Ну, наконец-то! Ибн Байко скрестил ноги, у него на губах заиграла кривая улыбка, открывшая желтые зубы. Ему стало гораздо легче теперь, когда разговор принял такой оборот.

Он скромно сказал:

«Ну, пусть падишах, да вечен будет свет, исходящий от него, пошлет мне султанский указ, и я буду ему благодарен».

«Ты будешь благодарен. Ты что, думаешь, что у падишаха только и мыслей, что о тебе, что он из-за тебя уже сон потерял? Ты думаешь, что он управляет страной? Конечно, он управляет своими ханум, а заботы о державе лежат на наших плечах. Поэтому лучше скажи мне. Я распоряжусь о твоей награде! Хочешь, ха-ха, получить разрешение делать кислое молоко и твердый сыр? Или стать джебеджи, ха-ха, мастером, который из селитры, которую мы добываем в вашем краю, делает порох? Джебеджи должен быть нашим доверенным человеком. Это хорошее место. А если тебе это не по душе, как я вижу, ты мог бы стать сборщиком хараджа. Христианам не под силу его заплатить, но, несмотря на это, от тебя потребуют весь налог, до последнего гроша, а без денег лучше, чтобы ты и на глаза им не попадался. Хочешь стать им? Тут как раз один сборщик хараджа упал в яму, где известь обжигают, в переулке дервишей, так что есть свободное место. Будешь ходить по базару перед богатыми ремесленниками и торговцами, и все будут тебя приветствовать и тебе кланяться, ибн Байко».

В это время с минарета послышался призыв муэдзина к молитве. Пришло время намаза, так что каймакам прервал разговор с ибн Байко и с ничего не говорящим и отсутствующим взглядом распростерся на молитвенном коврике, Который он развернул и расстелил перед собой.

Ибн Байко постоял еще некоторое время, не зная, как поступить. Он сказал себе: каймакам принял меня в штыки, но я буду с ним обходителен, буду действовать потихоньку, мягко и осторожно. Вот бы нас люди услышали, подивились бы — до чего вежлив наш разговор.

И, больше не раздумывая, он распростерся рядом с Ризван-беем и начал кланяться, ударяясь головой об пол. Тут у него очень сильно заболело бедро — стало дергать, напоминая удары церковного колокола.

В то самое время, когда ибн Байко принимал ислам в мечети Яйя-паши, в лавку мастера Иосифа на крытом рынке зашел Гази-баба.

«Иосиф-эфенди, — сказал ему Гази-баба, задумчиво вертя в руках сандалии. — Я слышал об этом вашем царе Самуиле, правда ли это, что византиец выколол глаза солдатам его армии и в таком виде отослал их обратно к царю?»

«И я слышал такую историю, — мрачно ответил мастер Иосиф. — Вот поэтому и сейчас среди нас так много слепых, баба-эфенди».

«Ну, ладно — слепые, так слепые, но почему они еще и глухие?»

«Так вот обстоят дела у христиан, баба-эфенди. Если у них одного не хватает, скорее всего, не будет хватать и другого. Чтобы сохранить голову, они прощаются с умом».

«Это ясно, без ума легче из неверного превратиться в безумного. Но это твое предположение не очень-то верно, Иосиф-эфенди. Вот посмотрим, что будет с твоим зятем. Думаю, ты понял, к чему я клоню».

«Понял, баба-эфенди. Долгих тебе лет жизни».

«На все воля Аллаха, Иосиф-эфенди. А теперь заверни-ка мне вот эту пару шлепанцев».

Тут снаружи послышался какой-то шум.

«Эй, эй, что это там такое», — удивился кази и высунул голову из лавки мастера Иосифа.

«Тысячу раз да здравствует, он теперь мусульманин!» — кричал кто-то на улице.

«Тысячу раз да здравствует, значит все-таки он теперь мусульманин?» — сумрачно спросил сгорбившийся мастер Иосиф.

«Как видишь — они славят нового мусульманина! — печально улыбнулся Гази-баба. — Раз так, мастер Иосиф-эфенди, скажем теперь — Аллах ему в помощь!»

«Да, пусть ему будет в помощь».

«А жена с детьми будут переходить в ислам?» — спросил кази.

Иосиф тяжело вздохнул.

«Дети его, они его имя носят. Дочь моя пока такого желания не имеет, баба-эфенди. Еще не прилетела та ворона, которая ей мозги выклюет».

«Все равно когда-нибудь да прилетит».

«Я свою дочь знаю. Она ее прогонит, баба-эфенди».

«А она опять прилетит».

«Дочка опять ее прогонит, баба-эфенди».

«Разве она не такая, как твой зять, смышленая и разумная».

«Нет, баба-эфенди, не такая, позор ей!»

«Знаешь, таким людям, как ты, я говорю вот что, — медленно сказал кази. — У каждого своя ноша. И только неся ее, человек становится человеком, Иосиф-эфенди. Но при всем при этом гяуру, который молится по-мусульмански, я бы и дверь не открыл. Для такого человека и веревки мало».

«Так и есть, баба-эфенди».

«Все с чего-то начинается, всегда есть первый раз, но иногда он же бывает и последним».

«Прощай, баба-эфенди, здоровья тебе».

Гази-баба посмотрел на мастера Иосифа долгим и теплым, понимающим взглядом. Потом направился к двери — шум на улице не стихал — и, не сказав больше ни слова, печально улыбнулся, собрал во рту слюну и плюнул, приоткрыв дверь лавки.

Мастер Иосиф улыбнулся в первый раз за все время.

Он тоже собрал слюну и плюнул себе между ног.

Две недели подряд ибн Тайко не видел Атидже, выходящей из хамама Чифте.

Первый вторник он тешил себя мыслью, что, может быть, ей помешало что-то, произошедшее во дворце: ссора с другими ханум, которые, наверняка, ей завидуют, может, гости, неожиданно приехавшие из Стамбула — поэтому она была в бане утром и, торопясь вернуться, ушла раньше, чем обычно. В этот первый вторник Сандри был почти уверен, что и Атидже думает о нем и страдает от того, что пропустила встречу.

Во второй вторник он, чтобы подтвердить свою догадку, пришел к бане еще до ее открытия. Для этого ему пришлось отправиться из Блатие еще затемно, подвергаясь опасности нападения разбойников и грабителей, которые так часто встречаются по дорогам, а потом еще и ждать у городских ворот, пока не пройдут стражники. Но когда Атидже вновь не появилась, он, совсем растерявшись, сумел придумать только три причины этого: или она просто играет с ним и тихонько хихикает под своей чадрой, не приоткрывая ее ни чуточки, притворяясь, что это не она, а кто-то другой, просто чтобы посмотреть, как далеко простираются его к ней привязанность и верность, или бей запретил ей вообще ходить в баню, сказав при этом, что ему все известно и что он открыл ее намерения, или она не ходит в баню, потому что действительно больна.

Для его измученного сердца второе и третье предположения были более приемлемы. То, что Атидже играет с ним и смеется над ним, он не мог даже и представить. Связь, возникшая между ними, казалась ему такой сильной и такой искренней, что давно перешагнула время для кокетства и игры, да и не было у них такого времени, оно им не принадлежало. Они давно переросли все, что было обычным и обыденным, и, поскольку препятствия к их соединению были непреодолимыми, вся сила их чувств, в сущности, и выражалась большей частью в сопротивлении этой непреодолимости. Санджак-бей восседал между ними, как охотящийся сокол, внимательный и все замечающий издалека, видящий дальше, чем они оба, он показывал влюбленным путь и одновременно сбивал их с него. Сандри очень хотелось узнать, каковы мысли и дальнейшие планы бея. Он отправлялся на рыбную ловлю и возвращался с нее, считая часы до сна: он надеялся, что сон откроет ему будущее с помощью своих тайных знаков, и боль притупится: если Атидже действительно больна, то насколько больна, если же здорова, то когда он вновь ее увидит? Скучает ли она по нему и придумывает ли способы, как им встретиться? Боится ли она бея и, чтобы скрыть свою страсть, позволяет ему любить ее по-старчески целыми ночами и засыпать, прижимаясь своими влажными губами к ее сросшимся бровям?

Вечерами, когда Сандри укладывался спать, в окно стучали ветки кипариса, напоминая ему о словах Марина Крусича, что он в конце концов добьется счастья. Но когда? Он не мог ждать. Он начал делать насечки на хвостах рыб, которых отбирали для санджак-бея, как будто бы случайно, но для того, кто захочет их увидеть, эти надрезы будут ясными знаками приветствия и клятвами верности. Приходила ли Атидже на кухню санджак-бея, когда там готовили рыбу? Гладила ли шелковую чешую, зная, что ее гладил и он? Замечала ли она сделанные им надрезы? Трепетало ли у нее сердце, когда она их видела?

На третий вторник Атидже опять не появилась в хамаме Чифте, и Сандри едва не сошел с ума от горя. Действительно ли она была больна? Чем? Уж не заточил ли ее бей в темницу, избив перед этим до синяков? Может быть, он не выпускает ее в наказание? Ибн Тайко в отчаянии искал выходы из видевшихся ему ситуаций, он должен был найти способ проверить то, что он только предполагал.

К несчастью, ему ничего не снилось. Так вышло, что его мать, влашка, тоже была тут: она приехала, чтобы навестить сына, поскольку давно его не видела. Старый Тайко был в горах, и у нее стало щемить сердце. Она попросила у эмира разрешения уехать и отправилась в Блатие. Там она сразу поняла, как обстоят дела. И когда ибн Тайко пожаловался ей, что давно ничего не видит во сне, его мать сразу спросила, не является ли причиной его печали то, что он не знает ответа на какой-то вопрос.

Он улыбнулся и обнял ее, удивленный ее незамысловатой проницательностью. Тогда она спросила его еще быстрее: «Дело опять в Атидже?»

Откровенно говоря, Марин Крусич, когда приехал, чтобы пригласить их на сбор урожая в своем винограднике под Карадагом, не выказал такого открытого беспокойства, как мать Сандри, и не вглядывался с удивлением в побледневшее лицо ибн Тайко. Он весь светился: ремонт постоялого двора Куршумли-ан завершился — все торговцы из Дубровника были счастливы тем, что у них теперь есть свое прибежище, а он буквально сиял оттого, что большая часть заслуги в этом принадлежала ему.

Но он все-таки похлопал по плечу ибн Тайко.

«Сказал же я тебе, что твой гороскоп на этот год просто отличный», — ободрил он Сандри и таинственно улыбнулся.

«Я больше не вижу снов, нет видений, как раньше», — пожаловался ему Сандри.

«Это потому, что ты схватил судьбу за горло, ты и дальше будешь управлять ею. Понял, что я тебе сказал?»

Сын Тайко только выпучил глаза.

«Мне нужно что-нибудь предпринимать?»

И стал напряженно ждать ответа, а Марин Крусич, поглядев на него, хитро засмеялся:

«Все, что я знал, я тебе сказал, дальше уж ты сам. Засучи рукава и действуй, оторви задницу от лавки».

Влашку так обрадовало то, что этот короткий разговор заставил вновь светиться лицо ее сына, что она вместо него засучила рукава, вскочила и начала хвастаться, что во время сбора винограда она сама будет готовить еду для работников. «Я сделаю им мясо с черносливом, — сказала мать Сандри, — его всегда едят сборщики винограда, потушу баранину с разными приправами, а запивать его они будут прошлогодним вином, тем самым вином, которым обрызгивают виноградные лозы, когда просят благословения на хороший урожай в будущем году».

Но все же именно Марин стал первым человеком, который ухватил судьбу ибн Тайко за горло.

С полными корзинами винограда, собранного на винограднике под Карадагом, эти двое отправились во дворец санджак-бея, правда, один из них вел себя смелее, чем другой, у которого, как говорится, рыльце было в пушку. Сандри старался найти точку опоры, расщелину между страхом и храбростью, в которой он мог бы чувствовать себя в безопасности и которая, возможно, существует, но только в том случае, если бей не решил действовать в открытую. Если бей все еще играет с ним в кошки-мышки, то это ловушка для легковерных, если же это не так, значит конец всем страхам.

Охранники внимательно осмотрели корзины — нет ли чего под виноградом — и сказали, что они должны будут спросить санджак-бея, примет ли он их. И когда тот согласился, ибн Тайко на какой-то момент показалось, что он видит сон, предвещающий ему гибель: бей разрешает им войти ради, как он выразился, удовольствия, которое он предвкушал получить, разматывая сбившуюся в клубок душу ибн Тайко. Значит, бей обо всем догадался. Знает, что он страдает. И прекрасно знает, что страдание приводит к необдуманным поступкам. А раз бей обеспечил себе каким-то образом безопасность, теперь он наверняка захотел взглянуть ему, ибн Тайко, в глаза и посмотреть, чем это все обернется.

Они поклонились бею, а Марин Крусич, сразу же представившись, выхватил корзину из рук Сандри, и положил обе — свою и его — к ногам бея.

«Уважаемый бей, — сказал он, разведя руки в стороны широким жестом, — насколько я обязан своим благосостоянием моему всем известному городу Дубровнику, настолько же я обязан им и добронамеренности правителей этого края. Еще двести лет назад царь Иван Асен, который подписывался как царь болгар и греков, первым дал моим предкам грамоту на право свободно покупать и продавать во всех уголках царства, с тем, чтобы никто не смел им препятствовать, — ни на дорогах, ни на базарах. Именно так, как говорится в законе о торговле. Эти привилегии подтвердил и король Волкашин, отец нынешнего героя сказок короля Марко. И вы, турки, да благословит вас Аллах долгими годами жизни, сохранили нам эти привилегии. Что еще я могу сказать? Так кому мы, жители Дубровника, обязаны своим благосостоянием и богатством? Сиятельный бей, теперь я скажу и о себе. Я не только обогатился, торгуя в этой стране, но я еще, клянусь своими собственными глазами, и полюбил ее, как никакую другую».

Марин Крусич шумно поклонился, чуть не задохнувшись, когда произносил последние слова, что заставило бея улыбнуться.

«Благодарю, — сказал он, имея в виду и виноград, и речь. — Во мне вы видите друга. Ибн Тайко знает это очень хорошо».

Сандри вздрогнул, потому что подумал, что бей заметил, что все это время его взгляд обшаривал комнату, с особым вниманием останавливаясь на дверях, которые вот-вот должны были открыться для слуги, принесшего угощение. «Может ли так случиться, что через них войдет Атидже? — спрашивал он себя. — Придумает ли она какой-нибудь повод, чтобы появиться в комнате, пусть и скрытая под паранджой? Что ж такого, если бы она пришла, чтобы поблагодарить своего исцелителя еще раз — что в этом необычного? Если Атидже узнает, что он тут, будет ли она подслушивать под дверью?»

«Это правда», — спокойно сказал бей, пригласив их сесть и дав знак слуге унести виноград. И это его спокойствие, совершенно не походившее на его обычное поведение, когда они раньше встречались в присутствии Атидже, как раз и выдавало бея: он знал, знал, зачем они здесь, и поскольку он обезопасил себя, теперь он мог выказывать свое расположение. «Каким образом он себя обезопасил? — спрашивал себя Сандри, дрожа, как в лихорадке. — Наверняка каким-нибудь надежным способом. Неужели он отослал Атидже куда-нибудь? А вдруг он выдал ее замуж за другого бея, и она теперь заперта в чужом гареме? Или… Боже упаси, уж не умерла ли Атидже?»

«Это правда, — сказал санджак-бей, — многие властители этих краев выказывали не только жестокость, но и мудрость во время своего властвования. А были они очень разные, клянусь Аллахом. И доказательством их мудрости служат и их повеления относительно торговцев из Дубровника. Изучая древности, то, что было до нас, я нашел некоторые византийские документы в истории Никиты Акомината, в которых говорится о ваших независимых правителях крепости Просек. Добромир Хрис и Добромир Стрез, так, по-моему, их звали. Они были доброжелательно настроены к жителям Дубровника, и, если они и были небескорыстны в каком-то отношении и извлекли некую прибыль для себя, то прибыль, получаемая Дубровником, была неизмеримо больше. А этот Хрис, как мне кажется, был влах, как и ты, ибн Тайко, не правда ли? Как я прочитал, великий бунтовщик. Но, так сказать, легко поддавался на подкуп. И хоть был женат, согласился взять в жены византийскую принцессу Теодору, несмотря на то, что императору Алексию, чтобы его умилостивить, пришлось развести ее с одним из своих родственников и отправить к Хрису в Просек. Ха-ха-ха, хоть он и был христианином, но к женщинам, видимо, относился так же, как и мы. А что, ибн Тайко, все влахи такие?»

«Еще одно доказательство, — сказал себе Сандри. — Еще одно доказательство, что он все знает: когда двое друзей приходят в дом недоступной женщины, ясно, что один из них пришел для того, чтобы прикрыть влюбленность другого».

«И Просек я хотел бы увидеть, да и Блатие тоже, — мечтательно сказал санджак-бей, но в то же время исподлобья бросил на Сандри совершенно трезвый взгляд. — Но, к сожалению, моим постоянным спутником в последнее время стала вот эта палка, так что вместо того, чтобы мне приходить к моим ханум, они приходят ко мне сами». Он хлопнул ладонью по стоявшей рядом тросточке для ходьбы. «Слышал я, что ущелье на Вардаре — это просто чудо божье, а высокие отвесные скалы — прибежище орлов. Что и говорить, отличная оборонительная позиция. Вы там были когда-нибудь?»

Приятели ответили, что не были, не признавшись, что и понятия не имеют, о чем идет речь. Когда бей печально улыбнулся, очевидно, намекая на их здоровые ноги и плохое знание событий прошлого, Сандри почувствовал, насколько бей свободнее его, хоть и прикован к своему дивану, насколько свобода бея богаче и интереснее его свободы. А в чем заключалась его свобода? Что с ней делать, как использовать ее? Он использовал ее, чтобы стать рабом, рабом чувств. У него есть здоровье, но его сердце, которое могло быть свободным, теперь заковано в настоящие рабские кандалы.

«Как твои успехи с тамбурой, о, великий бей?» — нашелся Сандри, нащупав, наконец, слабое место бея. Да и о чем-то ведь все равно надо было его спросить, раз он не смел спросить о том, что его действительно больше всего интересовало.

«Тамбура меня так же не любит, как не любят женщины», — сказал бей после небольшой паузы с горькой улыбкой. И тут же вонзил испытующий взгляд в Сандри. Некоторое время он внимательно вглядывался в его бледное лицо. «Сбор хараджа — вот что меня по-настоящему беспокоит, что не дает мне заниматься ничем иным, — сказал он через некоторое время. — Поэтому я не только не люблю месяцы, когда его собирают, с июня по август, но просто ненавижу их. И не по какой другой причине, а именно из-за сбора этого налога. Представьте себе, под управлением румелийского властителя находятся пятьсот пятьдесят тысяч плательщиков хараджа, а это значит, что в пятистах пятидесяти тысячах христианских домов раздастся плач и прольются слезы, когда там услышат стук в дверь… за каждый очаг с них возьмут по полтора дуката, а то и больше. А что происходит в душах у этих двадцати уполномоченных сборщиков налогов, каждого из которых сопровождают еще по двадцать человек верхом на лошадях? Они разъезжают по округе, чтобы собрать харадж, зная, что уже в августе им будет пора возвращаться к своему хозяину с тем, чтобы отсчитать тому до гроша восемьсот пятьдесят тысяч дукатов. И то правда, что до тех семей, с кого они собирают налоги, им приходится добираться за свой счет, выходит, им нужно и для себя взять хоть по две аспры? К слову, Беглер-бей — глава всех начальников, полицейских и судей, под его властью семнадцать воевод, у каждого из которых есть своя дружина в тысячу пятьсот всадников, которым он сам платит и ведет в бой, беря на себя расходы. Меня в пот бросает, когда я думаю об этом. А я? Я провожу большую часть своего времени над книгами и не могу свыкнуться с мыслью, что веду такую жизнь только за счет неслыханных мучений неверных. А что уж говорить про султана? Султан от Румелии на свои нужды получает доход с налогов в сумме около миллиона пятисот тысяч дукатов! На него работают соляные шахты по всей Румелии, монетный двор, который чеканит серебряные аспры, монетный двор, чеканящий золотые дукаты, рудники по добыче серебра, рисовые поля, еще он собирает налоги с торговцев…»

Только теперь ибн Тайко увидел картину, которую так долго ждал как предсказание. Ему привиделось — он сам лежит в простом деревянном гробу, а над его головой вьется влашский погребальный плач его матери.

Да, бей все время говорил для него: он ставил его на место, которое определил для него в качестве наказания. Потому что такое доверие нельзя оказать даже самому верному и испытанному человеку, такое доверие можно оказать только человеку, безвозвратно осужденному на смерть.

Ибн Тайко вздохнул. Значит, они дошли до точки, где все в открытую, все начистоту. А раз они дошли до нее, все уже было все равно, ничего не изменить, даже если бы ибн Тайко прямо спросил про Атидже.

Он откашлялся и серьезно спросил:

«Как здоровье ханум Атидже, в порядке?»

«Благодарю, с ней наверняка все хорошо», — медленно ответил бей, разделяя слова паузами.

«Значит, она здорова?», — опять дерзко спросил ибн Тайко.

«Здоровье — вещь хрупкая, — ответил бей, — сегодня оно есть, а завтра нет. А она этого еще не поняла».

«А она здесь?», — почти воскликнул ибн Тайко, взволнованный двусмысленными ответами.

«Кто здесь? — усмехнулся бей. — Только Аллах знает, что наше настоящее место там, наверху, как и наших мыслей, а здесь мы только пребываем в суете, создавая причины для печали себе и другим».

Таким образом, он сказал ибн Тайко о себе и о ней. Он сказал ему так много и так мало потому, что он понимал его и знал, как пронзить его сердце неподвижным копьем соучастия.

С этого дня сын Тайко стал смотреть на себя, как на человека, которого уже принесли в жертву. Вопрос был только во времени, когда его настигнет наказание. Он спрашивал себя, какую ловушку ему приготовит бей. Пробьет ли его грудь какая-нибудь шальная пуля, прилетевшая откуда-то, ниоткуда? Дубровчанин убеждал его, что ничего такого не произойдет, но он продолжал искать знаки во всем: и в гороскопе, и в перевернутой чашке кофе, который его мать теперь постоянно ему варила, и в предметах, попадавшихся ему на пути. Дым от полусырых поленьев едва выходил через трубу и стелился под крышей его низенького домика — это был знак его полуживой души, которой едва хватало сил как-то шевелиться и жить дальше. Стропила и балки совершенно почернели от дыма — и это был знак его наполовину сгоревшей воли, которую не могли пробудить к жизни даже обнадеживающие предсказания Марина Крусича. Когда вечером он кочергой шуровал в очаге, подернувшиеся пеплом уголья вдруг вспыхивали, как будто некая невидимая сила возвращала их на некоторое время к жизни перед тем, как им погибнуть окончательно — это был совершенно ясный знак того, каким будет его конец. Впрочем, смерть его как будто привлекала. Если этого не сделает бей, сможет ли он сам сделать это? Он почувствовал себя гораздо лучше, когда представил себя спасенным и освобожденным от страдания. Но если он умрет, он никогда больше не увидит Атидже, и не узнает, задумывала ли она совершить то же, что и он, и если да, то совершила ли. От таких мыслей лоб у него горел, и он был как в лихорадке. Смерть была не просто концом жизни. Ее приближение освобождало человека от привычек, делая осторожность и мудрость ненужными и не имеющими Ценности.

Так что Сандри, если не брать в расчет его мыслей об Атидже, заметил, что теперь, когда отпала необходимость придерживаться строгих правил и бояться наделать ошибок, его жизнь стала более счастливой. Ему было смешно, когда он представлял себе бея, проводящего долгие часы за терпеливым обдумыванием его погибели. Ему уже было неважно, как и когда все это случится.

Но все же уголек, который перед тем, как угаснуть, ярко вспыхнул, заставил его однажды утром, умывшись в канаве у ограды, решительно пойти и познакомиться с соседями. Недалеко от его дома в Блатие, в хижине каких-то выселенных христиан жили турки, переселенцы из Малой Азии. Он чувствовал, что тем, что идет к ним, он как бы посылает сигнал Атидже — он зовет ее, приближается к ней. Перед тем как исчезнуть, он собрал волю в кулак и решил сделать что-нибудь для них обоих.

Его соседями были два брата с семействами, один из них был чабаном у бея, а другой плел корзины, верши для ловли рыбы и рогожи из камыша. Их жены уходили со двора, когда к их дому кто-нибудь приближался, но звуки бубна, которые по вечерам часто доносились с их стороны до слуха ибн Тайко, рассказывали ему печальную повесть всех бедняков, которые свое, порой напускное, веселье используют для того, чтобы перед всем миром показать свое счастье, счастье, которого так не хватает богатым. Третий же брат держал мясную лавку в городе, мясную лавку бея, и может быть поэтому на крыльце домика этих турок иногда гордо висела, часто по несколько дней, зарезанная яловая овца. Когда по вторникам Сандри ходил в город, то по привычке, проходя мимо многочисленных мясных лавок Скопье, выбирал лавку Илми — заходил туда, а Илми торопился подать ему табуретку и приказывал своему помощнику принести из кофейни на базаре две чашки крепкого густого кофе с сахаром. Если ибн Тайко чувствовал своего рода жалость по отношению к двум его братьям из Блатие, то Илми чувствовал жалость к Сандри, потому что, когда он предлагал ибн Тайко отрезать для него лучший кусок мяса от висевшего тут же барашка, то тот отказывался, хоть и хвалил Илми, говоря, что у него лучшее мясо на всем базаре — на это Илми только качал головой и говорил:

«Большое спасибо, ибн Тайко, но все же, почему ты ничего не покупаешь?»

А тот стоял среди бараньих туш, висевших на крюках, и чувствовал себя, как будто его самого повесили на металлический крючок бея. Просто он этого не знал. А его отношение к Илми и его братьям было неизменным: он жалел их, они, в свою очередь, его.

Влашка часто ходила в гости к турецким женам, которые, когда их мужья отсутствовали, плели циновки, сидя на пороге. Она всегда приносила им кофе, который привозил ей Марин из Дубровника. Она так долго с силой толкла его в ступке, что у нее потом болели плечи. Турчанки были приятные женщины: слушали ее внимательно, когда она жаловалась на свои болезни. Они даже начали учить ее турецкому языку, весело смеясь, когда она делала ошибки. Они разговаривали об участившихся в деревне грабежах и о ходивших слухах, что недалеко в камышах скрываются бандиты, и что стоит только поджечь фитиль, как они дадут о себе знать во весь голос. Дети играли в догонялки, пять камешков и классы, точно так же, как и дети христиан, бросая беловатую плитку на расчерченную землю. На задах по дороге крестьяне вели ослов, нагруженных плитняком, добытым в горах. Плитняк использовался для того, чтобы мостить городские дворы. Влашке нравилось тут, и она с удовольствием подставляла лицо мягко греющим лучам солнца. Она стала говорить Сандри то же, что говорил и Марин Крусич: что, похоже, люди отличаются друг от друга не по вере, а по силе и богатству, а меньше всего по своей бедности. Она, торопясь, произносила выученные ею турецкие слова, рассказывала Сандри о семи дочерях турок, про которых никто точно не знал, кто из них чья, потому что они были похожи, как зерна фасоли.

Ибн Тайко стад в базарные дни возвращаться из города вместе с крестьянами. По пути они здоровались и разговаривали с жителями из других деревень, которые гнали перед собой нагруженную скотину. Все со смехом вспоминали знаменитого дудочника Энвер-чауша, который в базарные дни на площади перед постоялым двором Капан-ан, совершенно забывая про все вокруг, играл на дудке свои мелодии перед покупателями и носильщиками. Они заходили в караван-сараи и там слушали истории путешественников-постояльцев, которые всегда рассказывали что-нибудь интересное про пережитое во время долгих странствий. Продолжив путь, крестьяне еще долго весело обсуждали эти происшествия, а блохастые деревенские собаки забегали вперед и валялись в дорожной пыли.

Однажды вечером к соседской лачуге подошли двое турок с ярко горящими факелами. Оба были в фесках, турецких штанах, с ружьями на плече и с перевязями на поясе. Один из них, одетый побогаче, был старшим. Они привязали коней к забору перед воротами, что-то спросили и потом вошли в дом точно в тот момент, когда начался вечерний намаз.

На следующее утро ибн Тайко, возвращаясь с охапкой собранного хвороста, встретил во дворе одну из дочерей соседей-турок. Девочка стояла и плакала за низким сараем, который находился позади их дома. Она была почти ребенком, неоперившимся и слабым птенцом и ходила еще без паранджи.

«Что случилось? — спросил Сандри, подбежав к ней. — Ты что, ушиблась?»

Та не ответила, только подняла на него полные слез глаза.

«Такая большая, красивая девочка, а плачешь, — засмеялся сын Тайко, желая развеселить ее. — Ну, хватит, не плачь».

«Достаточно того, что мне плохо, к чему ребенку печалиться?» — сказал он себе.

Девочка заплакала еще громче.

«Какая ты красивая, ты мне очень нравишься!» — выпалил Сандри по-турецки, смеясь, удивляясь сам себе, что он сумел сказать по-турецки целую фразу. Девочка и правда казалась очень миловидной с глазами, блестевшими от слез.

Она вздрогнула и внимательно посмотрела на него. Постояла еще некоторое время, думая о чем-то своем, потом подтянула шальвары и побежала к дому.

Тем же вечером отец девочки пришел в дом к ибн Тайко.

«Вчера вечером я согласился помолвить свою старшую дочь, сосед. А самая младшая теперь плачет, что ей в этом захолустье придется идти за какого-нибудь чужеземца, и то, только когда я выдам замуж всех ее старших сестер. Так меня разозлила, что пришлось ее выпороть… А теперь она пришла ко мне и говорит, будто ты ее любишь. Я бы ее и за последнего продавца бузы отдал, а уж за тебя отдать, сосед, было бы для меня честью, это чтоб ты знал. Я ничего не имею против, чтобы она сменила веру и стала твоей женой».

Сын Тайко почувствовал себя так, словно его выбросило в открытое штормящее море. Огромная волна быстро понесла его. Куда? Он не мог и не хотел ее останавливать. Пусть будет, что будет. Горькое удовлетворение горячей отравой разлилось по всему его телу. Могло показаться, что он отдаляется от Атидже, но на самом деле он к ней приближался, разве нет? Она была на берегу, а шторм нес его к ней.

Сосед вытащил часы, висевшие у него на поясе, и нетерпеливо посмотрел на них. Он не был уверен в том, какой ответ он получит.

«Не надо ей принимать христианство, я перейду в ислам», — с легкостью сказал, наконец, ибн Тайко.

Он был спокоен. Он не боялся того, что его ждет. Пусть бей боится. Он видел его сумрачное лицо, вся привлекательность с которого оплывала, как краска во время дождя. Он боялся, а ибн Тайко ликовал.

Этюд четвертый (Похороны) 1.

Жизнь нового Мурад-аги будто осыпало пеплом. Если надежда, которую ему подал поп Ставре, была надеждой больного, что он когда-нибудь, да выздоровеет, то печаль Марко, как колотушка сторожа, все время напоминала ему, что он попал в западню. Он сидел на веранде подаренного ему дворца в крепости, его взгляд, вместо того, чтобы устремиться к небу, упирался в стропила и балки крыши, как будто он был недостоин насладиться небесной синевой. Раб Бошко сновал по дому и только охал, глядя на своего любимого хозяина. Марко запретил ему принимать ислам вместе с собой, потому что в этом случае он потерял бы вновь обретенных жену и детей. То, что Бошко постоянно был рядом, его верность поддерживали в ибн Пайко надежду, что скоро, через день-два, все изменится, не будет так горько на душе, раскисшей от слез, как мокрое белье. Какой смысл в том, чтобы обратно перекреститься в христианство, когда Калии с ним не было? Как ему было вернуть Калию из монастыря в Кожле?

Иногда ибн Пайко думал, что все-таки не зря он принес себя в жертву. Рабов выпустили из тюрьмы, невинные христиане были избавлены от участи гребцов на галерах, их дома не остались пустыми и не были заселены турками из Анатолии. Бошко был счастлив, его трое детей и жена были выкуплены из рабства, спасены от продажи на рынках рабов на Крите и в Эдирне, куда их наверняка бы отвезли, потому что цены там были выше. Теперь они помогали мастеру Пайко и седельнику Димо, отцу Калии, который сильно сдал с тех пор, как Калия уехала и стала монахиней в монастыре Святого Николая в Кожле. Строительство мечети, которое по приказу вали было ускорено, помогало скрыть план, задуманный ибн Пайко и священником Ставре. Ожидалось, что в скором времени в Скопье приедет султан, так что Мехмед-паша хотел на деле выказать свою верность падишаху. Городская башня с часами, которая к тому времени была уже закончена и на верху которой красовались часы, привезенные из Сегеда, являлась венцом его гордости и главным поводом для хвастовства. Так что дела у ибн Пайко, как казалось со стороны, шли хорошо, но на самом деле — никакое предвкушение наград и почестей, которые ожидали его в дальнейшем, не могло служить утешением и примирить с действительностью нового Мурад-агу. Калия. Калия была провозвестником всех его несчастий. Хотя он и раньше души в ней не чаял, то теперь он любил ее втрое сильнее, и чем более опустошенным был его взгляд без ее красоты, тем сильнее его душа полнилась тоской по ней, как будто душа была медным кувшином, переполнявшимся под потоком страсти. Ему казалось, что ноги его закованы в кандалы, а сердце стянуто шелковым шнурком. Мысли метались у него в голове, он чувствовал себя пулей, которая не знает, куда летит.

Мехмед-паша поглядел ему в лицо.

«Что с тобой, Мурад-ага, разве ты не видишь, что я доволен тобой? Для большинства торговцев с рынка ты будто недостижимая вершина. Многие бы хотели добиться того, чего добился ты».

Мехмед-паша осыпал Марко милостями — он теперь стал баш-азой — главой городского совета и почетным гражданином, но и после этого Марко только продолжал бледнеть и истончаться лицом. Еда на тарелке, которую ставил перед ним Бошко, оставалась чаще всего нетронутой, хотя Бошко и удавалось иногда уговорить хозяина съесть кусочек или два. Нос его стал еще длиннее, глаза ввалились и сидели в глазницах, как в башнях без окон. Но надо отдать ему должное, после того, как он стал главой совета, работа совета улучшилась, так что только совсем уж недобросовестный человек мог быть им недоволен. Бесчинства всяких разбойников и башибузуков[50] почти сошли на нет, уж не говоря о том, что новый кази Махмуд-бей очень поддерживал баш-азу во всех его начинаниях, а христиан судил гораздо мягче, чем раньше, и более справедливо. Но ибн Пайко, сраженный своим горем, в целом саду, полном цветов, не находил ни одного цветка, чей запах мог бы отвлечь его от дум.

Мехмед-паша как-то спросил его:

«Послушай, Мурад-ага, что за печаль тебя томит? Все дело в женщине, так ведь? Сколько ханум привести тебе в твой дворец?»

Ибн Пайко вздохнул:

«Ни одной».

«Ты все еще скучаешь по своей?» — улыбнулся вали.

Ибн Пайко вздохнул еще раз:

«Да, по своей, великий паша».

«Ты умный человек, большой начальник, почему ты ведешь себя, как последний дурак?»

«Такой вот я дурак, великий паша».

«Подожди, пока не приехал султан, потом, когда он уедет, пошлю людей в Кожле, ее тебе в цепях приведут. Клянусь, я так и сделаю».

«Не надо, великий паша. Так не хочу. Монастырь — это святое место».

Вали остановился и подозрительно посмотрел на ибн Пайко:

«Но ведь один раз ты был у нее. Без моего позволения и без моего письменного согласия, так ведь?»

«Так, великий паша».

«И?»

«Монахини не пустили меня к ней, не дали даже взглянуть на нее. И она не хотела. Не знаю я, — сказала, — ни одного турка, пусть уходит!»

Мехмед-паша рассмеялся:

«Когда соберешься поехать в следующий раз, я пошлю с тобой стражников, и вот тогда увидишь — ты еще подъехать не успеешь, как перед тобой уже ворота распахнут. Не захочет твоя женщина по-хорошему, приведем по-плохому. Султан был бы против, но как султан узнает? Пусть занимается своими ханум в гареме».

Он выезжал из Скопье со стражником и с Бошко, когда еще слышались возгласы толпы, провожавшей султана.

«Да здравствует султан!»

«Долгих лет жизни султану!»

Но султану было невесело. Он размышлял о том, что сейчас, вроде бы, его время, он на вершине, но с вершины всегда когда-нибудь приходится спускаться. Он слабо помахивал рукой, приветствуя провожающих. Перед ним и за ним скакала его конная охрана, состоявшая из янычар, выворачивая копытами из земли белые камни мостовой Скопье, поднимая пыль, веками лежавшую между камней. Янычары были в мягких сапогах, красных штанах, зеленых рубахах и жилетах, с черными расшитыми куртками на плечах. На головах у них были низкие мягкие фески с длинными черными платками, а у самого старого платок был завязан в виде чалмы.

Когда султан приехал к вали, ему подали хрустальное корытце, чтобы он мог вымыть руки — воду лили из серебряного кувшина, украшенного драгоценными камнями, того самого, что сделал некий ибн Пайко, тогда еще христианин, а теперь мусульманин по имени Мурад-ага, так сказали султану.

Султан покачал головой:

«Прекрасно, — сказал он, — но видеть этого мерзавца я не желаю. Дайте ему все, чего он пожелает, но будьте с такими людьми поосторожнее. Они — будто бочки, чего в них только нет! Возиться с ними бесполезно, они должники всем и всему, а в первую очередь самим себе, и жизнь их идет шиворот-навыворот».

Когда султан уехал, похвалив вали и все начальство за красивую часовую башню и мечеть Мурад-аги, пусть и не очень большую, но которая, если Аллаху будет угодно, простоит долго, Мехмед-паша дал Марко, как и обещал, одного стражника, и, хотя Марко противился этому, убедил его, что с помощью стражника и Бошко ему будет легче справиться с монахинями монастыря Святого Николая в Кожле.

Так они и отправились: впереди стражник, потом Марко, а за ним Бошко, который никак не мог решить для себя, радоваться ему или печалиться этой поездке.

Когда они добрались до монастыря, ибн Пайко спешился и не разрешил остальным двоим войти в монастырский двор, а вошел один, не желая показывать монашкам навязанное ему подкрепление. Во дворе два столетних платана отбрасывали плотную тень на чисто выметенную брусчатку. Перед ним была церковь, высеченная в гранитной скале. Справа и слева от нее стояли два не очень больших здания, где размещались кельи и комнаты для приезжих, а перед одним из них — монастырский источник с двумя трубами, из которых текла вода. Недалеко находится амбар, всегда полный. За монастырем виднелась роща высоких кленов, переходящая в кожленский лес. Ибн Пайко знал, что монастырь был богатый, получал хороший доход от своих полей, виноградников, стад овец и леса. Выстроенный более ста лет назад над рекой Пчиня, под крепостью Кожле, монастырь был отдан в пожизненное пользование серскому[51] митрополиту Иакову, который уже давно не приезжал туда.

Как только Марко вошел во двор, открылась высокая боковая дверь, и перед ним появилась игуменья.

«Благослови тебя Господь», — приветствовал ее Марко.

Та только прошептала что-то в ответ и посмотрела на его феску и турецкую одежду. Быстро оглядевшись, она сразу заметила и стражника, и Бошко, стоявших поодаль и державших лошадей под уздцы.

«Я опять приехал, мать-настоятельница, чтобы повидаться со своей женой Калией, — сказал Марко. — В прошлый раз мне пришлось вернуться, не получив никаких известий от нее. Но мне нужно сказать ей кое-что очень важное, и я должен ее увидеть».

«Я тебе и тогда сказала, что она в молитве и не может никого видеть».

«Меня может. Я ее муж».

«Ее муж теперь Иисус Христос. Нет у нее никакого другого мужа».

«Я привел с собой стражника», — неохотно процедил Марко, стыдясь своей угрозы.

Игуменья подумала и потом сказала:

«Помогай тебе Господь». И перекрестилась. «Как теперь тебя зовут?»

«Мурад-ага, но это временно. Я и хочу сказать Калии, что это временно, и поэтому я должен ее увидеть».

«Ох! Мурад-ага, как откупщика налогов в Скопье? Много бед и несчастий принес нам этот разбойник», — сказала игуменья.

«Я не такой как он, и никогда таким не стану. Я руковожу городским советом и скоро опять стану Марко».

«Помогай тебе Господь», — еще раз с жалостью в голосе сказала игуменья, перекрестилась и вошла в здание с кельями.

Когда она вернулась, то сказала:

«Калия велела, чтобы ты передал то, что хотел ей сказать, через меня. Глаза этой женщины не видят от слез, и она ничего не ест».

Ибн Пайко дрожал, как будто сама Калия прикоснулась к нему.

«Скажи ей, мать игуменья, — сказал он сквозь слезы, — скажи ей, что я никогда не думал о том, чтобы забыть ее. Только она — моя жена, и никакая другая женщина не будет делить со мной постель. Пусть потерпит немного, я опять стану христианином, приеду за ней и ее заберу. Мы уедем и будем жить там, где никто нас не найдет».

Игуменья посмотрела на него с недоверием. Таких страстных слов и таких пустых обещаний она давно не слышала.

«Господь с тобой, ты что говоришь?» — сказала она ему.

«То, что ты слышала, мать игуменья. Мы вместе со священником Ставре придумали план только для того, чтобы спасти народ от ссылки. Теперь я готов стать тем, кем был раньше. Я хочу, чтобы Калия это знала и ждала меня».

Теперь игуменья смотрела на ибн Пайко как на человека, окончательно потерявшего рассудок. С этим ненормальным лучше не спорить, сказала она себе, главное выпроводить его из монастыря подобру-поздорову.

«Так ты передашь ей то, что я сказал?» — настаивал Марко.

«Теперь иди себе, Мурад-ага. Иди и ни о чем не беспокойся!»

Марко сел на коня, которого подвел ему стражник, — и они втроем стали спускаться по дороге, ведущей от монастыря вниз по склону. Их головы были еще видны из монастыря, когда из леса вышел монастырский работник с охотничьим ружьем и зайцем, переброшенным через плечо.

«Гости?» — спросил работник, глядя на озабоченное выражение лица игуменьи.

Она вздохнула, входя вовнутрь:

«Мурад-ага. Ох, сдается мне, хлебнем мы с ним горя».

«Он что, приехал с одним только стражником?» — спросил работник и призадумался.

«Да, с одним».

Работник стоял, будто одеревенев, глядя на головы людей, спускающихся вниз в долину. «Мурад-ага, тот негодяй? — сказал он сам себе. — И с одним только стражником? Возможно, сам Господь послал его сюда для того, чтобы мы избавили от него народ».

Трое всадников уже выехали из тени, которую отбрасывала крепость Кожле, когда со стороны леса послышался звук выстрела из охотничьего ружья.

«Что это такое было?» — спросил Бошко и повернул голову в ту сторону, откуда прозвучал выстрел и увидел, как на шею коня наваливается тело застреленного ибн Пайко.

Выстрел больше не повторился, да и необходимости в нем не было, потому что Марко уже испустил дух.

Уже опустилась ночь, когда Бошко и стражник с мертвым телом, переваленным через седло, вернулись в город. Вали приказал, чтобы покойника оставили на ночь в его доме, хотя по мусульманским обычаям он должен был быть погребен сразу же.

Слуги побежали разносить весть о случившемся, через некоторое время пришел мулла новой мечети ибн Пайко, тело положили на циновку головой к востоку. Несколько турок задержались около покойного, они подвязали ему челюсть, стянули вместе пальцы ног, а руки положили на живот, потом, прошептав несколько заупокойных молитв из Корана, ушли в другую комнату, чтобы закусить тем, что принесли соседские женщины, потому что в доме, где мертвец, готовить запрещено. Закрыли окна, чтобы в дом не пробралась кошка. Мулла еще раз напомнил присутствующим, что если они захотят некоторое время побыть рядом с покойным, ни в коем случае нельзя садиться у него в ногах.

Но меньше чем через час у изголовья ложа ибн Пайко остался один лишь только Бошко. Он всю ночь просидел около тела в одиночестве, не проронив ни слезинки. Его сердце окаменело, он не мог поверить в то, что случилось. Как мог самый честный и добрый хозяин на свете расстаться с жизнью просто так, пропасть зазря, и, может быть, оттого, что его приняли за турка? Было ли это наказание за то, что он сменил веру? Или это было наградой, спасением, ниспосланным свыше, чтобы не мучилась больше его голова под феской, которую он так ненавидел? Или такая судьба ждет каждого, кто хочет перескочить с коня на коня и думает, что уж он-то точно не упадет?

Ранним утром Бошко, все еще как во сне, смотрел, как забирают тело его любимого друга, чтобы отнести в только что построенную мечеть. Он, совершенно опустошенный, плелся за процессией на тяжелых, будто налитых свинцом, ногах, с глазами, иссушенными огнем, пылавшим в них, с сухим ртом, сухим дыханием, с сухими, как остывшие угли, мыслями. Ему сказали, добавив «селям алейкум», что он может войти в мечеть, несмотря на то, что он не турок, потому что благословенны не только те, кто молятся, но и те, кто смотрят на молящихся. Но он покинул процессию и, погруженный в свои мысли, направился на базар, сам не зная, зачем и чего он ищет там.

Тело ибн Пайко внесли в мечеть, в часть, предназначенную для омовения, и несколько мужчин быстро его раздели и омыли, в то время как мулла непрестанно читал погребальные молитвы. Потом развернули чалму, длинный кусок белой ткани, которую каждый мусульманин всю жизнь носит на голове, завязанной в виде тюрбана, и люди, совершавшие обряд, разрезали ее на части и сделали, не сшивая, три куска для головы и груди, которые связали друг с другом, приготовив таким образом покойника к уходу из этого временного мира.

«Все по воле Аллаха», — сказал мулла и стал читать из Корана, моля Аллаха простить умершему его грехи.

Потом принесли носилки и положили тело на них, накрыв его покрывалом, на котором были вышиты слова Корана. После этой подготовки ибн Пайко вынесли из мечети и положили на возвышение, на которое обычно кладут всех покойников после омовения тела. Мулла, руководивший церемонией, поставил людей в три ряда перед телом умершего, чтобы они молились за его спасение. Когда все было закончено, из мечети вынесли гроб, положили в него тело, а сверху, там, где голова, положили феску в знак того, что покойник — мужчина, а не женщина. Потом четверо турок подняли гроб себе на плечи и понесли на кладбище. А поскольку нести гроб, как объяснил мулла, это честь для каждого, несшие гроб менялись каждые десять шагов: шедшие впереди переходили назад, а их место занимали двое других.

Процессия не пошла по мосту к кладбищу Каршияк, а двинулась к рынку, пробивая себе дорогу сквозь толпу людей, наблюдавших за ее движением. Большинство лавок стало закрываться, лавки христиан и лавки турок, а те, что остались открытыми, проглатывали в своей глубокой тьме головы их молчаливых владельцев. Когда процессия проходила мимо квартала Балабан-баба, впереди послышались какие-то крики, приближавшиеся со стороны Йени-тепе.

Люди, несшие гроб, затоптались в нерешительности и остановились, потому что навстречу им катилась огромная толпа народа, что-то крича и распевая, «аллилуйя». Впереди шли священник Ставре и раб Бошко, а за ними седельник Димо и старый Пайко, все они так крепко держались за руки, как будто кто-то пытался их разделить.

Процессия остановилась, остановилась и толпа народа. А священник поднял руку, пытаясь прекратить шум.

«Христианский священник его крестил, христианский священник его и погребать будет», — сказал он спокойно, но так громко, что было слышно в соседнем квартале. Размахнувшись, он сбил феску с гроба. «Это наш покойник, — добавил он. — Отдайте нам его немедленно!»

«Что за шум? Кто это, цыгане?» — спросил мулла, не разобравший, что происходит.

«Не цыгане, а христиане, — ответил ему священник. — Отдайте нам тело и разойдемся».

Сзади, с конца процессии через толпу пробился капрал Экрем-ага с двумя полицейскими, следовавшими за ним.

«Оставайтесь на местах! — закричал он на турок и набросился на священника. — Черт бы вас побрал, гяуры! А ну, назад, не то вы поплатитесь. А ты, поп, в особенности, тебе первому достанется, десять палок по голой заднице!»

«Бей, не жди!» — закричал кто-то.

Кто-то засмеялся, кто-то выругался, а священник Ставре схватил за руку жандарма, приблизившегося к нему.

«Подождите! Не дадим себя на смех и поругание! — закричал он. — Жандармы, легко поднять руку на безоружный народ. Закон на вашей стороне, и у вас оружие. Но этот покойник принадлежит нам и нашему Господу, он наш и душой, и сердцем, это говорим вам мы все, собравшиеся здесь. Легко нам всем тут передраться. Отдайте его нам с миром, мы отпоем его и погребем по-христиански».

«Тут нет места для торговли, неверные! — сказал теперь мулла. — Я, как слуга Аллаха, скажу вам: неужели мы оскверним себя таким непотребством? Ибн Пайко был честным и храбрым христианином, но теперь он Мурад-ага, и он наш!»

Капрал схватился за эфес сабли:

«Если мы вынем сабли из ножен, то моментально наведем порядок, слышите вы, гяуры?»

Но священник опять поднял руку:

«Не делай глупости, онбаши-эфенди[52]! Прикажи своим людям не прибегать к насилию! Использовать силу легко. Но мы должны выказать мудрость. Бог один и для нас, и для вас. Ибн Пайко так же наш, как и ваш. Он служил нам, служил и вам, как указывал ему Всевышний. Такому человеку не стыдно служить двум верам. Он пожертвовал собой за свой народ, он был свидетелем наших мучений. Вы его отпели, дайте и нам отпеть его и успокоить его душу».

«Ну, хватит пустых разговоров! — закричал капрал, выхватил саблю и гневно замахал ей. — Мурад-ага был честным и храбрым гяуром, но теперь он турок. И это все!»

Народ взревел и стал напирать сзади. Священник попробовал сдержать людей, пытались и седельник, и отец ибн Пайко, но это не помогло, и Бошко, выскочившего вперед, чтобы защитить священника Ставре, первого проткнула турецкая сабля.

В то время как Бошко падал, а бойня продолжалась, крики разносились вокруг, крышка гроба соскользнула на землю, и открылось восковое лицо Марко. Завернутый в белое, он был похож на ангела, заснувшего на полдороге. Вокруг его головы вихрем кружились звезды, сверкающие лезвия, возгласы и проклятия собрались в нимб, как у святого. Но он не глядел на сражение. Он глядел в небо.

Пока каменщики, мастер Хусейн и мастер Абдулла, строили леса для минарета и при этом препирались по поводу его высоты, ибн Байко отлично устроился в селе Бразда, которое было ему пожаловано. Господский дом располагался не в башне, как обычно, поскольку башня еще не была построена, а в самом красивом здании с верандами, в котором раньше останавливались митрополит и игумены, когда они приезжали сюда отдохнуть или просто следовали через село дальше. Село Бразда вместе со всеми крестьянами еще совсем недавно принадлежало монастырю Святого Георгия, но после того, как монастырь был закрыт турками, его имущество было поделено между воинами, заслужившими награды в боях в Венгрии и Боснии, а крестьян вместе с полями, лесами и лугами, недолго думая, сделали крепостными падишаха и насильно заставили принять ислам, причем игумен сам дал на то благословение, чтобы избежать беспорядков и кровопролития. Потому что и до этого ходили упорные слухи, что в Блатие собирались гайдуки, и что турецкая конница патрулировала там окрестности каждый день. «Сила правду ломит, — обреченно сказал игумен, — и наш Иисус Христос то же самое проповедовал, но кто насильством живет, тот от насильства и сгорит как свечка».

Сказав это, игумен собрал все церковные книги, облачения и кадила и вместе с монахами отправился в Хиландар, а христиане остались одни, удивляясь и недоумевая, что их ждет. Удивлялись день, удивлялись второй, но продолжали креститься перед своими старыми иконами и жечь свечи, скрывая их пламя от шпионских глаз, а когда нужно было, ходили в мечеть и намаз совершали по пять раз в день. Имена свои им пришлось сменить, так что Параскева стала Гюльсиме, Калина — Атидже, а Косара — Катибе. Апостол стал Рамаданом, Костадин — Абдуллой, а Перун — Рустемом. Они уже не знали, как кого полагается называть, но продолжали звать друг друга своими христианскими именами. Только когда рядом был Петре, которого звали теперь Музафер-ага, они останавливались, спрашивая самих себя, как же их теперь зовут, и очень старались не ошибиться.

Тодора не потурчилась, но приезжала в Бразду, чтобы повидаться с детьми, яростно погоняя лошадь, еле тащившую повозку, прогибавшуюся, будто корыто, под ее тяжестью. За ней следили завистливые глаза, уставшие от ночных бдений, глаза крестьян, которые с удовольствием бы вываляли ее в грязи и переломали бы ей все кости. Она держалась прямо и вела себя крайне заносчиво, даже после того, как двое стражников основательно побили ее в канаве около Бразды, пытаясь запретить ей вмешиваться в жизнь Музафер-аги. Но она будто и не слышала их и продолжала все делать по-своему. Она не приезжала в Бразду только по пятницам, когда дворы были полны повозками турецких гостей из города, прибывших туда, чтобы подышать чистым воздухом и нанести визиты. Своих недоброжелателей она будто и не замечала, а перед теми, кто ее хоть как-то терпел, она рассыпалась, как халва на блюде. Пол трещал под ее ногами, и когда Амдие, Разие и Селвие, три новых жены ибн Байко слышали этот треск, то сразу прятались от нее по комнатам. Они, сами бывшие христианки, которых заставили перейти в ислам, считали, что им повезло, что они стали женами бывшего христианина, а не настоящего турка. По молчаливому согласию они решили считать ее старшей женой.

Тодора привезла в дом Петре несколько иконок и развесила их у постелей детей, она учила малышей молитвам и перед сном читала им Евангелие. Петре она вообще не замечала, будто он был невидим или прозрачен, как наджафское стекло. Она не боялась стражников, которым Петре мог пожаловаться и потребовать от них защиты. Когда Тодора выходила прогуляться мимо хижин батраков и поденщиков, которые работали в новом хозяйстве Петре, она шла с хлыстом в руках, как будто это сам губернатор мутесариф Мехмед Фаик-паша приехал осмотреть свои владения, и ко всем обращалась с приветствием «Господь наш Иисус Христос вам в помощь», словно и не подозревала, где находится. Вокруг господского дома пасся скот, дальше были гумно и сеновал, сады и поля, оросительные каналы — детский рай для летнего купания. Тодора никогда не останавливалась полюбоваться домом, колодцем, она будто не видела всей этой красоты, а когда услышала, что ибн Байко должен построить еще и теке, странноприимный дом для дервишей, присматривать за которым будет особый теке-эфенди, она засмеялась так громко, что зашумел и зашатался лес, а ручьи в округе начали подпрыгивать на камешках.

Мало-помалу Тодора стала настоящей хозяйкой поместья. Именно ее спрашивали, сквашивать ли все овечье молоко или оставить часть в кувшинах и отправить на базар, и если надо оставить, то сколько, и сколько воска отделить на свечи, хватит ли масла в горшках или надо докупить еще, оставить ли ей и сапожнику Иосифу, потому что мусульмане не едят свинину, один окорок или два от свиней, которых будут резать. Водоносы не приносили воду, пока она им не прикажет, работники, занимавшиеся обжигом извести, не хотели пошевелить и пальцем, пока она не поднимет над ними свой хлыст, а каменотесы, которых наняли подготовить камень для строительства мечети, а еще и башни странноприимного дома, не начинали работать, пока она не придет и не подстегнет их взглядом.

Петре вновь терялся в догадках: что делать с этой невыносимой женщиной? Когда он приказывал ей уйти, она возвращалась, тем более, что Амдие, Разие и Селвие бежали за ней вслед, чтобы спросить, что делать с горохом и правильно ли будет, если сохи, плуги, деревянные лопаты, вилы, грабли и серпы будут храниться там же, где и раньше. Когда он просил ее остаться, хотя бы для того, чтобы у детей была настоящая мать, она надувала щеки и задирала нос еще больше, не женщина, а настоящий солдат, и начинала валять его феску по всей веранде или бросала его чалму в колодец. Сказать правду, она действительно многое знала и делала гораздо лучше, чем Амдие, Разие и Селвие, например, всякие заготовки на зиму, и потому ибн Байко приходилось усмирять свой характер. Она квасила в большой бочке капусту, такую капусту, с которой ничто не могло сравниться, а в глиняных горшках заготавливала самые разнообразные соленья и варенья — из тыквы, сгущенного виноградного сока, айвы и мушмулы, а из свинины, которую она не могла продать в мясные лавки, потому что мясники в них были турками, Тодора приказывала наделать всяких колбас и копченостей, и когда все это ею вместе с другими тремя женами Петре было тайком приготовлено, она скрытно перевозила эти изделия на ослах в город. Тодора и сама с большим удовольствием делала колбасу, вопреки запрету свежеиспеченного Музафер-аги — добавляла туда говядину и всяческие приправы и завяливала, а не жарила ее, чтобы не выдать себя запахом. Тодора и детям давала грызть сухую колбасу. «Если об этом кто-нибудь узнает, позору не оберешься», — думал Петре. Но что делать с Тодорой? Как заставить ее убраться с глаз долой?

Когда каменщики, Хусейн и Абдулла, однажды пришли в поместье, чтобы спросить, какой высоты строить минарет и таким образом прекратить разгоревшиеся споры, то взоры всех присутствующих по привычке обратились к Тодоре. По правде говоря, новый Музафер-ага открыл было рот, чтобы что-то сказать, но она и тут его опередила.

Она сказала:

«Минарет должен быть ниже, чем минареты всех других мечетей в Скопье».

Мастер Хусейн удивился.

«Почему это?» — спросил он.

«И мечеть должна быть меньше, чем любая другая мечеть в Скопье!» — сказала Тодора, как отрезала.

«Но почему же?» — удивился теперь и каменщик Абдулла.

Тодора за словом в карман не полезла.

«Как почему, чтобы всем ясно было, что Музафер-ага отдает должное настоящим мусульманам. Чтобы были видны покорность и униженность Музафер-аги, вот почему, эфенди. Все, равно, что он пал на колени и в таком виде молит Аллаха».

Все просто онемели, а турки подумали: «Хвала женщине, которая, не будучи турчанкой, умеет себя поставить на надлежащее место».

Только ибн Байко знал настоящую причину ее поступка. Она хотела унизить его, растоптать еще и еще раз, хотела, чтобы это ее желание было заметно по маленькой и низкой мечети, которая в народной памяти будет носить его имя.

Через год, когда мечеть была уже готова, Амдие родила ибн Байко сына.

«Этот будет настоящим турком», — сказал сам себе Петре и начал думать, какое имя даст ребенку мулла в мечети.

Но как только он вошел в комнату поглядеть на ребенка и решить, на кого он похож больше — на него или на Амдие, так тут же, оторопев, понял, что и тут всем заправляет Тодора.

Посреди комнаты, полутемной из-за спущенных занавесок, стояла оловянная купель с теплой водой, а вокруг нее суетились священник Никола из квартала Ралин-Панта, которого наверняка привезла в своей повозке Тодора для того, чтобы он окрестил ребенка по христианскому обычаю. Три его жены, раскрасневшиеся и счастливые, и, главное, снявшие паранджи при чужом мужчине, носились туда-сюда и подавали священнику то полотенце, то кувшин с водой, как вдруг увидели Петре, стоящего на пороге с выпученными от негодования глазами.

«Вы что тут делаете?» — строго спросил ибн Байко, справившись с изумлением и восстановив дыхание.

«Тише ты!» — перебила его Тодора, и в комнате воцарилась тишина, а ибн Байко не оставалось ничего другого, как включиться в происходящее.

«Крестный отец, отрицаешься ли от сатаны и всех дел его?» — спросил священник Никола, поворачиваясь к человеку, стоявшему в стороне и в котором ибн Байко только теперь опознал сапожника Иосифа.

«Отрицаюся», — ответил тот трижды.

«Отрекся ли ты от сатаны?»

«Отрекся».

«Соединяешься ли ты с Христом?»

«Соединяюся», — опять трижды произнес отец Тодоры.

Старик Иосиф взял новорожденного из рук Амдие и три раза обошел с ребенком на руках вокруг купели, прежде чем окунуть его в воду.

«Дай, крестный отец, имя ребенку», — сказал отец Никола, повернувшись к Иосифу.

«Дабижив», — торжественно сказал тот.

Священник, крестясь, запел:

«Дай, Господи, рабу Божьему Дабиживу здоровья и долголетия, пусть народу своему он будет опорой и героем станет. Отче наш, иже еси на небесех…»

Ибн Байко вышел, не дослушав молитвы священника. Ноги у него тряслись. Бедро болело сильнее обычного. Неужели он опять погружался в болото, из которого, как он думал, он уже выкарабкался и вылез на сушу? Почему вода все прибывала и прибывала, как будто лилась из неистощимого источника, достигнув ему до колен, потом до бедер, до живота, до пупка, поднимаясь до подбородка, норовя утопить его? Что ему сделать, чтобы, наконец, найти мир и покой и ощутить блаженство в своем сердце?

Когда он бесцельно вышагивал туда и обратно по веранде, на ум ему вдруг пришли какие-то знакомые, но забытые им слова. «Избавьте очи свои от слез, а ум от помышлений».

Это были слова, которые он некогда прочитал в одной рукописи, хранившейся среди книг в монастыре Святого Георгия. Слова эти написал некий Добре, писец. Ум от помышлений. Очи от слез. «Может, это копье Святого Георгия, которое наконец-то настигло его, чтобы принести ему заслуженное наказание», — подумал он. Наказание не могло не настигнуть его, не могло. Господи, Боже мой, когда-то он молился — пусть копье поразит не дракона, а ее, эту бесноватую Тодору. А гляди-ка, что получилось. Оно проткнуло его. Попало прямо в сердце.

Ибн Байко ушел в свою комнату и, обессиленный, опустился на диван.

«Как там написал этот писец Добре, чтоб ему пусто было, какие слова он последними вырвал из своего сердца? — пытался вспомнить Петре. — Моя родина — могила, моя мать — земля. Переписчик Добре, недостойный раб Бога нашего Иисуса Христа, вечный раб огня. Его первой одеждой была трава, черви были вечными гостями. Потому, даже если я и согрешу словом или делом, братья мои, вы, когда это читать будете, пойте, а меня не кляните. От проклятых он проклят, а от благословенных благословен. Избавьте руки свои от работы, очи от слез, а ум от помышлений».

Новый Музафер-ага снял с головы чалму и положил ее на колени. Потом острым ножичком, который он вытащил из кармана штанов, он сделал два глубоких надреза на одной и на другой руке, чуть выше ладоней, там, где трепетали синие реки его жизни. Кровь потекла в чалму, отчего та быстро разбухла.

Когда Тодора нашла его там, он был белым, как будто его вытащили из гасильной ямы, куда он упал по неосторожности, она сразу даже не поняла, что окровавленное полотно еще недавно было его чалмой: ей оно показалось похожим на покров Христа, который много веков назад скрывал святые раны Сына Божия.

В первую же ночь после мусульманского погребения в новой мечети ибн Байко, Тодора позвала двух работников, и те выкопали тело Петре из свежей могилы. Они бросили ткань, в которую было завернуто тело, на циновку, лежавшую на дне могилы, забросали могилу землей и поставили на место надгробный камень. Обнаженное тело перенесли в повозку к Тодоре.

Священник отец Никола ждал около только что вырытой могилы на христианском кладбище. Тело сначала отмыли от земли принесенной в котелке водой, потом положили в приготовленный заранее гроб из грубо оструганных досок и заколотили его. Только потом священник отпел мертвеца, больше шепотом, чем обычным голосом, а когда все закончилось, гроб опустили в яму, забросали землей и поставили на могиле крест, на котором было написано имя — Петре, сын Байко.

Когда в предрассветной мгле они торопливо возвращались в город, уже погасив фонарь на повозке, священник Никола спросил Тодору:

«Я знаю, зачем ты это сделала, дочь моя. Но хочу от тебя услышать, чтобы и Господь услышал».

Тодора перекрестилась на восток и сказала:

«Не хотела, чтобы у моих детей отец был турок. Вот поэтому, отче».

Марин, будто прочитав мысли Сандри, сказал:

«Ты думаешь теперь, что ты равен бею? Что ты стал ближе в Атидже, потому что ты принял ислам и потому что она знает, почему ты это сделал? Напротив, у бея теперь появилась возможность очернить тебя перед ней: ведь ты женился, приятель! Он наверняка расскажет об этом Атидже, а это вряд ли будет тебе на руку».

Сандри рассуждал вслух, весь в своих мыслях:

«Как ты думаешь, пойти мне опять к нему? На этот раз без тебя. Как турок к турку. Может быть, тогда и Атидже выйдет, чтобы поприветствовать меня».

Дубровчанин пожал плечами:

«Пойди. Но ты все равно поймешь, что то, что я говорю тебе — правда. Тебя ждет удача, приятель, счастье и слава, так говорит гороскоп, но я не могу сказать, когда это случится. Хорошо, хорошо, пойди, испытай судьбу».

Ибн Байко, хотя это было запрещено, идя к санджак-бею, взял с собой и Библию, которую ему когда-то у озера продал Марин Крусич. Для чего он ее взял и что он хотел сделать с этой книгой, столь неуместной у бея, и ему в тот момент было неясно, может быть, он просто хотел показать ученому и начитанному бею свою осведомленность в вещах, далеких от сферы его интересов. Скорее всего, именно поэтому.

Санджак-бей встретил его сухо, несмотря на то, что Сандри приветствовал его по-турецки. Сандри счел это знаком ослабления крепости их довольно близких отношений, а причиной этого, по его мнению, стало то, что они уже довольно давно не виделись. Но Сандри, в отличие от бея, поспешил расчистить некогда протоптанную тропинку, тем более, что и цветы, стоявшие в вазе посреди стола, похоже, одобряли его действия. Это были несколько букетов красных пионов, чьи тяжелые головки, казалось, разговаривали с ним. «Ты решителен, — говорили они, — то, что ты замыслил, правильно и разумно. Ты легко приспосабливаешься к обстоятельствам и быстро завоевываешь сердца людей. Продолжай в том же духе. Ты очень счастлив в любви, но больше всего тебе повезло с той, что похожа на розу. А твой самый страшный враг — это зависть и ревность».

Роза? Дикая роза? Но разве палка санджак-бея сделана не из дикой розы? Ибн Тайко задрожал. Означало ли это, что дело оборачивается в его пользу?

«Я принес тебе чудесную книгу, великий бей, христианскую книгу, — сказал ибн Тайко. — Мне она больше не нужна, я достаточно долго смотрел на ее красоту, ничего в ней не понимая. Она не на моем и не на твоем языке, но поскольку это Библия и поскольку книга эта — редкая и красивая, я подумал, что ты будешь рад получить ее и держать вместе с многими другими книгами, которые хранишь у себя. Возможность подарить ее тебе — честь для меня. Вера не важна, важно то, что написано внутри».

«Ты теперь должен изучать Коран, — усмехнулся бей. — Я слышал, ты женился на турчанке, да и сам потурчился».

«Ты правильно слышал, пресветлый бей. Теперь меня зовут Сафет-эфенди».

«Прекрасно, Сафет-эфенди. Похоже, что для вас такой подход к вере — обычная вещь. Я читал про ваших богомилов. И они многое в вере отрицали и отринули, а Господа признавали только в своем сердце. В сущности, они были против власти государства и церкви».

Ибн Тайко ничего о них не знал, поэтому поспешил сказать:

«Вера это одно, а книги — другое. Они, даже когда говорят о вере, говорят не только о ней».

«Это правда, — сказал бей со вздохом. — Это правда. Книги — это разум всего глупого человечества. Я давно думаю о том, чтобы открыть в городе книжную лавку. У нас есть грамотные и ученые люди, но их нужно больше. Время от времени людей косит чума, люди уходят, а книги остаются. Мне говорили про некоего Кара-Трифуна. Он, вроде бы, готов этим заняться. Ты слышал о нем?»

«Нет, пресветлый бей».

«Мир идет вперед, а мы топчемся на месте. Нам кажется, что мы хватаем Господа за бороду, когда меняем религию». Бей долго изучал реакцию оторопевшего Сандри. «Да, вот что, расскажи мне про батраков, которые живут с тобой рядом, — неожиданно сменил он тему, будто пожалев рыбака. — Мне говорят, что среди крестьян растет недовольство, что они проявляют непослушание по отношению к собственникам и управляющим. Правда ли, что эти люди настолько разозлены?»

Что все это значило? Неужели бей хотел сделать из него шпиона только потому, что он добровольно принял ислам?

И тем не менее Сандри, которого будто уносила куда-то волна, которую он не мог и не хотел остановить, ответил:

«Может быть, эти люди и разъярены, но не без причины, они просто платят той же монетой, бей-эфенди. Эти люди живут в крайней нищете, но они не плохие. Очень у немногих из них есть свое, пусть маленькое, но свое поле. В основном они живут тем, что плетут циновки из камыша, который собирают на болоте».

«Но разве они не ведут себя неподобающим образом с собственниками и управляющими?» — спросил нетерпеливо бей.

«Случается, и нередко, великий бей, что управляющие после сбора урожая отбирают у работников и ту часть, которая принадлежит им, батракам. Поэтому и они сами, и их дети остаются голодными. А еще чаще батраков заставляют работать в садах и поместьях землевладельцев, а если после окончания работы они требуют за нее плату, то получают от управляющих лишь зуботычины. Я уж не говорю, великий бей, про жен батраков. Они — служанки, а не матери и хозяйки. С утра до вечера они вынуждены работать на турецких женщин в хозяйских домах. Вот поэтому я и говорю, что эти люди не плохие, просто они платят той же монетой, великий бей».

Санджак-бей молчал.

«Ты понимаешь, Сафет-эфенди, что ты теперь стал шпионом, осведомителем?»

«Я понимал это еще до того, как начал говорить», — ровным голосом сказал ибн Тайко.

«И зачем ты делаешь это?» — спросил бей.

«А ты сам разве не понимаешь, бей?»

«Понимаю, — сказал бей и вздохнул. — Понимаю также, что это не имеет ничего общего ни с верой, ни с осведомительством. Наши сердца больны, Сафет-эфенди, и поэтому мы грешим, совершаем неблаговидные поступки. Больно и твое, и мое сердце. Но миру это не интересно, и поэтому я хочу спросить тебя: ты построишь мечеть во славу Аллаха? Чтобы христиане дивились и желали быть такими, как ты».

«Если ты скажешь, пресветлый бей, то я готов. Но только где взять деньги? Я нищий».

«Ты будешь богатым. Я сделаю тебя управляющим. Но это настолько же награда, насколько и наказание, понимаешь ты это?»

«Понимаю, пресветлый бей».

«А теперь иди. И спасибо за книгу. А если ты хочешь видеть Атидже, приезжай через неделю в бани Каплана. Мой врач Ибрагим-ага сказал, что мне давно пора съездить туда. Там горячие и полезные для здоровья источники. У помещика Каплан-паши там поместье, и он очень богат. Все поля в Зелениково, Беране и Айдинче — его. Он прислал мне письмо и пишет, что он счастлив, что я поеду на воды к нему. Я возьму с собой трех жен, некоторые из них давно жалуются, что у них кости ноют».

Ибн Байко чуть не задохнулся от возбуждения:

«И Атидже приедет?»

«Я без нее никуда не езжу, ты знаешь, она мне мила больше всех других. Если ты возьмешь с собой свою жену, они смогут искупаться вместе, поболтать и посплетничать по женскому обычаю, так что твоя жена сможет тебе потом пересказать ответы на все, что ты хотел бы спросить у Атидже».

С Гюльсиме они жили хорошо. Как двое несчастных, которых сунули в одну бочку. Она, хотя и была гораздо моложе его, первой заметила, что перемена в их жизни произошла не только потому, что он потурчился и женился на ней или потому, что они сменили место жительства. Сафет-эфенди был назначен управляющим и жил с ней теперь в довольно большом доме в селе Айдинцы: он был хорошим управляющим, мягким и справедливым, но перемена была не в этом, даже если учесть то, что недоверчивые крестьяне, не привыкшие к такому к себе отношению, считали управляющего, который не выжимал из них все соки, тупым и глупым. Гюльсиме угадала правильно: изменения происходили глубоко в нем самом, невидимые для других. Наружно он оставался таким же добрым, но внутри он был зол и раздражен, наружно справедливым и терпеливым, а внутренне готовым к жестокости. Но опять же не потому, что так быстро сменил веру. И не потому, что мечеть, которую уже давно начали строить, скоро должна была быть готова, и поэтому ему каждую ночь снилось, что он слышит проклятия гяуров или укоры влашки и старого Тайко. Все это было вне его, догадывалась Гюльсиме со своей детской чистотой и женской проницательностью. Раньше его смирение было смирением человека, который с младых ногтей был приучен быть гордым, и смирение считал чем-то вроде хороших манер. И теперь он был не смирен, но унижен, как сломанный тростник, который никак не может выпрямиться. Он и раньше был немногословен, даже молчалив — она видела его таким и знала, что это была молчаливость человека, желающего обучиться чему-нибудь у других. Теперь его молчание стало замком, на который он запер себя, чтобы зловоние, которое отравляло его, не просочилось наружу.

Гюльсиме догадывалась, что его что-то точит. Как сказал бы ее отец — он сам не знает, какая мука его мучит. Если бы все дело было в другой женщине, он бы не женился на ней, думала Гюльсиме. Он имел право взять себе еще одну жену или столько, сколько бы захотел, но он об этом и не думал, единственные женщины, с которыми он общался, были ее сестры. Изменение в нем было настолько глубоким и основательным, что и ему требовалось время, чтобы осознать его, познать самого себя, а поскольку времени на это у него не было, он вел себя, как замерзший путник-чужестранец, стучащийся в дверь незнакомого одинокого дома с просьбой впустить погреться.

Он еще больше ушел в себя, особенно после того, как их год назад не пустили в бани Каплана. Гюльсиме прекрасно все это помнила. Они отправились в путь с полной повозкой подарков, которые собирались раздать гостям от управляющего села Айдинцы — и это было своего рода унижением, да, что поделаешь, так уж был Сандри воспитан. Гюльсиме тогда вся возбужденно трепетала от мысли, что она попадет в компанию таких известных ханум, она, которая всю жизнь в Блатие только и делала, что плела рогожи. При этом она была беременна, так что хотела спросить у опытных женщин, можно ли ей купаться в горячих водах источников. Ее муж не прислушивался к советам ее матери, родившей нескольких дочерей, Сандри быстро и решительно вел ее к чему-то, что влекло его сильнее смерти и погибели: такое впечатление, что он жертвовал и ею, а не только собой. Гюльсиме тогда не знала, что это такое, это безумное напряжение, несущееся вверх тормашками слепо, не разбирая дороги. Она была слишком юна и неопытна и не знала про темные стороны любви, беспощадно сжигающей сердце влюбленного.

Привезенные с собой подарки они выгрузили из повозки на площади около бань, которая, как и обычно по пятницам, вся была запружена экипажами, кипела от принаряженных мужчин и бегающих туда-сюда детей. Женщины в чадрах и паранджах шли не спеша, держа друг друга под руки. Все они, похоже, были постоянными гостями Каплан-паши, приезжавшими сюда каждую пятницу на прогулку, чтобы покрасить волосы хной, намазаться целебной грязью и погреть свои тела в горячих источниках. И все-таки, в этой пестрой толпе стражники заметили ибн Тайко с женой, подошли и сказали, что вход в бани им запрещен.

Сандри прямо-таки рот открыл от удивления, но потом он оправился и спросил:

«Здесь ли санджак-бей?»

«Здесь», — ответил стражник.

«С тремя женами?»

«С тремя женами».

«Вот видишь, мне про них известно. Пойди, спроси их, и Каплан-пашу, и санджак-бея, приглашен ли приехать сюда на воды и управляющий из села Айдинцы».

На что стражник ответил:

«Как раз санджак-бей приказал не пускать тебя! У тебя есть своя работа, и здесь тебе не место!»

Гюльсиме было страшно даже вспоминать о том, как Сафет-эфенди ругался потом со стражником. Он кричал, махал руками, а все повернулись к ним и глядели, а стражник спокойно стоял перед ним и даже не потянулся за своим ружьем, чтобы усмирить безумного. Сафет-эфенди никак не хотел забираться обратно в свою повозку, полную подарков. Он посадил туда Гюльсиме, ударил лошадь. Вышло, что конь оказался гораздо умнее своего хозяина, потому что, когда стражник стегнул его, он зашагал прочь, послушно, но с большим достоинством, чем ибн Тайко.

Когда у него родился сын, все осталось по-прежнему, изменения, по-прежнему больше внутренние, чем внешние, никуда не исчезли. Сафет-эфенди разучился смеяться. Появление сына могло бы подсказать ему, что любви часто находится замена и что, если любовь таить, она надуется, как пузырь, но может и переключиться на что-то другое и проявить себя полно и широко. Главное, чтобы она не была слишком болезненной и болезнетворной. А когда любовь начинает угасать, она распадается, как падающая звезда или как ожерелье, в котором порвалась нить, и его блестящие бусины рассыпались в разные стороны.

Сын Тайко стал снова ходить к зарослям камыша, часами наблюдая, как заходит солнце. Он все чаще оставался там надолго, по целым дням не возвращаясь в свой дом в селе Айдинцы. Гюльсиме перестала рассчитывать, что он поможет ей в домашних делах, и как настоящая жена управляющего, выбрала самый разумный и протоптанный путь, то есть начала звать деревенских женщин выполнять все работы по дому, возделывать ее сад, смотреть за ребенком. Она похорошела, стала наряжаться и следить за собой, груди у нее стали белыми как снег, она научилась носить на своем сливочном лице выражение довольства, которого на самом деле у нее не было. Она надеялась, что Сафет-эфенди увидит это, и если мужскую тоску можно излечить с помощью женской красоты, то может быть, он захочет принять ее помощь. Но тот ничего не замечал, и потихоньку ее страсть к нему стала исчезать. Тогда она поняла, что ее влечение — это просто искусственное влечение женщины, готовой выйти замуж, а не истинное отображение ее испуганных чувств.

Когда санджак-бея Скопье сделали визирем восточной Румелии, Сафет-эфенди совсем перебрался в хижину у камышовых зарослей. Турки приносили ему то миску фасоли, то котелок ухи. Но поскольку он перестал благодарить их за это, то они обратили свое сочувствие на Гюльсиме, которая и на самом деле больше заслуживала сожаления, чем он.

Через некоторое время к ним приехала погостить влашка, и именно она нашла его окоченевшее тело, лежащее на рогоже в хижине. Его рубаха была разорвана на груди, и он был весь черный от мух и других насекомых. Она подавила рвавшийся из груди крик и не пошла к туркам, чтобы передать им скорбную весть, а вместо этого тут же отправилась пешком в город, чтобы отыскать Марина Крусича, если тот не путешествовал где-нибудь с караваном по своим странным путям. Она хотела, чтобы тот помог ей похоронить сына по-христиански.

В городе церковь и притвор святого Димитрия были полны народа. Внутри митрополит, пришедший из церкви Святого Иоанна Предтечи, совершал литургию вместе с еще двумя священниками из Скопье.

Гроб с омытым и переодетым в чистое телом Сандри поставили посередине церкви, а вокруг гроба в руках присутствующих горели свечи. Митрополит читал из Евангелия и говорил о земном прахе каждого человека, который должен вернуться в землю, а еще о душе, которая теперь летит на небо, чтобы получить там заслуженную награду или наказание.

После отпевания гроб закрыли крышкой, и шестеро крестьян из Айдинцы подняли его на плечи. Они вышли с гробом на двор, едва протиснувшись через собравшуюся толпу, а потом пошли по главной улице. Впереди шел крестьянин из Блатие в праздничной одежде этой местности и нес деревянный крест, на котором было написано имя покойного — Сандри, сын Тайко. За ним шел парень, державший глиняную миску с пшеницей, а за ним — дети, прислужники в церкви, несшие хоругви с херувимами и серафимами. Позади всех шли священники в церковных облачениях.

За гробом с телом покойного шла влашка с черным платком на голове, старый Тайко и Марин Крусич. За ними текла многочисленная толпа. Никто не плакал.

Когда процессия двигалась по главной улице, вдруг послышался звук выстрела. Народ зашумел и остановился, оглядываясь, чтобы посмотреть, откуда стреляли, так что гроб и те, кто его нес, оказались впереди толпы.

«А ну, тише!» — послышался резкий голос начальника полиции, и ропот толпы тут же заглох.

«Выстрел, который вы слышали, — закричал он, — не направлен против вас или вашего покойника. Мы отдаем ему честь и говорим: Бей героя, но не отнимай у него чести! Поэтому вы сейчас передадите нам тело скончавшегося Сафет-эфенди, чтобы мы могли похоронить его в соответствии с обычаями, так, как положено погребать каждого турка».

Шестеро крестьян из села Айдинцы мирно опустили гроб на землю, а шестеро стражников тут же подхватили его и отнесли в мечеть ибн Тайко, где следовало еще раз, только по другим обычаям подготовить тело к неземной жизни.

Народ начал расходиться, боясь волнений. Даже и влашка, которой чтобы не упасть, пришлось держаться за руку своего мужа, а потом и Марин Крусич, даже и они, недолго поколебавшись, пошли обратно через мост к Каршияку, хотя путь их лежал совсем не туда. Как будто они хотели утешиться видом реки, мирно несущей свои воды, как веками раньше, как веками позже.

Никто не плакал, ни христиане, ни турки. Стало совершенно ясно, что человека, который сам любил так сильно, особо не любил никто.

Удивительно, что через некоторое время вокруг турецкой могилы Сафета-эфенди выросли васильки, и это очень обрадовало Марина Крусича. Он объяснил матери Сандри, что василек — это пахучий цветок царей, что в раю растет очень много васильков и что это любимый цветок Богородицы. «Говорят даже, — добавил Марин Крусич, — первый василек вырос на Голгофе, в том месте, где Христа прибивали гвоздями к кресту, а потом и на самой Христовой могиле».

Случилось и другое: слава и запоздавшее счастье, которые предсказывал Марин Крусич ибн Тайко, вскоре стали реальностью. Еще не сгнило земное тело Сандри, а уже о нем заговорили, сначала в городских кварталах и селах, а позже по всей Румелии.